История, которую я собираюсь рассказать, — это история одной из пограничных войн. По европейским масштабам она незначительна ни по своим результатам, ни по числу тех, кто в ней сражался. Судьбы империй не зависели от ее исхода. Однако рассказ о ней может быть не лишен интереса и способен дать пищу для размышлений. При конфликтах между цивилизованными нациями сталкиваются огромные, многотысячные армии. Во всей этой суматохе, этой всеобщей бойне личность и ее чувства полностью теряются, и только армии есть о чем рассказать. За гарью и пылью мало что увидишь, кроме сплошных разрушений. Но на границе, в ясном утреннем свете, когда склон горы начинает покрываться клубами порохового дыма и каждый гребень сверкает сталью мечей, наблюдатель может увидеть и оценить все степени человеческой храбрости. Он увидит преданность и самопожертвование, холодный расчет и твердую решимость. Он сможет разделить моменты дикого энтузиазма или дикой ярости и смятения. Искусство его командира, качество его войск — вечные основы искусства войны — будут представлены не менее ясно, чем на полях исторических сражений прошлого. Иным будет только масштаб.

Я намереваюсь описать, военные операции Малакандской действующей армии, проследить их политические результаты и дать, насколько возможно, общую картину жизни на индийских нагорьях. Эти страницы помогут сохранить в памяти поступки храбрых и умелых людей. Они смогут пролить свет на великую драму пограничной войны. И я связываю с ними надежду, сколь бы мала она ни была, что они в какой-то мере будут стимулировать тот растущий интерес, который имперская демократия Англии стала проявлять к огромным заморским владениям, собственником которых или попечителем она является.

Городок Ноушера и его казармы были той базой, откуда проводились все операции Малакандской действующей армии. Он расположен на индийской стороне реки Кабул, в шести часах езды по железной дороге от Равалпинди. В мирное время гарнизон состоит из одного туземного кавалерийского полка, одного британского полка и одного туземного пехотного батальона. От Ноушеры до Малакандского прохода и его лагерей ведет дорога длиной сорок семь миль, которая делится на четыре участка. Обычно там действует превосходная служба тонга, и это расстояние можно преодолеть за шесть часов; однако, когда начинается мобилизация действующей армии, движение по этой дороге туда и обратно становится столь интенсивным, что пони тонги очень скоро доходят до полного истощения, покрываются язвами и едва могут пройти этот путь за девять, десять, а то и двенадцать часов. Выйдя из Ноушеры и переправившись через реку Кабул, путешественник попадает в Мардан, находящийся в пятнадцати милях от города. Это поселение — его здесь называют Мердан — является постоянной стоянкой корпуса проводников. Это тенистое и приятное место, хотя в летние месяцы здесь ужасно жарко.

За Марданом следуют горы, и по мере того, как тонга приближается к ним, их форма и цвет делаются все более отчетливыми. Несколько холмиков и гряд, возвышающихся над равниной, служат преддверием огромного ряда холмов. Переправившись через мелководную речку Джелалу, приток Кабула, попадаешь на следующую станцию. В мирное время она представляет собой только небольшой глинобитный форт, но с приближением войны разрастается, превращаясь в огромный лагерь, окруженный рвами. Остановившись только для того, чтобы сменить пони, продолжаешь путь. Древесная аллея, вдоль которой проходила дорога, исчезает. Вся местность вокруг красно-бурая, безжизненная, выжженная. Впереди поднимается стена холмов, темная и зловещая. Наконец достигаешь Даргая у подножия, там, где начинается проход. Это еще один глинобитный форт, который перед началом боевых действий разрастается в окруженный валами, траншеями и колючей проволокой лагерь. Отсюда можно видеть Малакандский проход — огромную расселину в ряду гор, — и далеко в глубине ущелья различимы становятся очертания форта, который его охраняет.

Охраняемая дорога кончается, и начинается долгий подъем со многими поворотами от Даргая к вершине перевала. Погонщик неустанно нахлестывает несчастных, покрытых язвами, пони. Наконец достигаешь вершины. Вид отсюда стоит того, чтобы остановиться и оглянуться назад. Позади и внизу в жаркой дымке простирается равнина — широкая, плоская, уходящая за размытый горизонт. Тонга сворачивает за угол и попадает в новый мир. Дует прохладный ветерок. Ландшафт со всех сторон дикий и неровный. Насколько хватает глаз, во всех направлениях видны лишь зазубренные пики и вершины.

Малаканд подобен огромной чаше, края которой проломаны многочисленными расселинами и превращены в зазубренные острия. На дне этой чаши находится кратер. Малакандский проход представляет собой самую глубокую из этих расселин, а самая высокая из зазубренных вершин — холм Проводников, у подножия которого стоит форт. Не требуется специальных знаний, чтобы понять, что для защиты этого места необходимо удержать ободок чаши. Но в Малаканде дно этой чаши недостаточно широкое, чтобы разместить там необходимый для обороны гарнизон. Поэтому с военной точки зрения это плохая позиция, которую трудно защищать. В то время, о котором идет речь, южный Малакандский лагерь был весьма неподходящим местом для размещения войск. Он был легко доступен, тесен, и над ним господствовали окружающие его высоты.

Нехватка места в лагере на Котале привела к необходимости создать еще один лагерь на равнине Хара. Он был разбит примерно в двух милях от перевала, и, хотя рядом с ним находилась деревушка Хар, из политических соображений ему было дано имя Северный Малаканд. Позиция этого лагеря была, очевидно, намного сильнее, чем позиция Котала. Хотя он и располагался на пересеченной местности — среди скал и оврагов, он был достаточно просторным, и никакие высоты над лагерем не господствовали. Не было опасности, что гарнизон окажется в нем заперт и не сможет развернуться для атаки, как в лагере на перевале. Стратегического значения он, конечно, не имел, и его просто использовали для размещения войск, которые должны были удерживать Малаканд, поскольку места для них в кратере и в форте на перевале не было.

Сперва думали, что бригада задержится на этом передовом рубеже не более чем на несколько недель. Но проходили месяцы, и лагерь стал приобретать вид постоянного. Офицеры построили себе жилища и столовые. Многие офицеры привезли жен и семьи, и лагерь стал превращаться в настоящий военный городок. Набеги гази не возмущали спокойствия. Револьверы, которые все лица, покидавшие лагерь, должны были иметь при себе в соответствии с предписанием, либо носились незаряженными, либо доверялись туземным конюхам.

После перехода через Малакандский перевал первый поворот направо ведет в долину Свата. Здесь путешественник оказывается между двух гор. Со всех сторон обзор ограничен, взгляд упирается в горы и скалы. Сама долина широкая ровная и плодородная. Посередине протекает быстрая река; По обеим ее берегам широкой полосой тянутся рисовые поля. Другие культуры выращиваются на более сухих участках. Вокруг разбросаны многочисленные деревушки, некоторые из них весьма густонаселенные.

В древности в этом месте была столица одного буддийского царства, которое называлось У-Чан или Удьяна, что значит «парк» — так ее прежние владельцы оценивали эту прелестную долину. Этот «парк», который включал все земли по обоим берегам реки Сват, славился своими лесами, цветами и фруктами. Но хотя долина по-прежнему оставалась прекрасной, леса ее пали жертвой расточительности, а цветы и фрукты выродились из-за невежества жестоких завоевателей, в чьи руки она попала.

Нынешние ее обитатели пользуются дурной славой. Среди патанов распространена поговорка: «Сват — это рай, но сваты — исчадия ада». Много лет на них лежало клеймо трусости, за что приграничные племена их презирали, им не доверяли. Однако их поведение в последних войнах смыло с них хотя бы это пятно.

Сейчас власть в долине Свата принадлежит нескольким мелким племенным вождям, но до 1870 г. она принадлежала одному правителю. Ахунд из Свата был по происхождению коровьим пастухом — должность в Индии весьма почетная. Это занятие и вдохновило будущего правителя. Много лет он сидел на берегу Инда и медитировал. Так он стал святым. Слава о его святости разнеслась по всей стране. Тогда сваты стали убеждать его переселиться к ним и жить в их долине. С исполненной достоинства и дипломатичности неохотой он наконец согласился сменить берега Инда на берега Свата. Несколько лет он жил в зеленой долине, почитаемый ее обитателями. Во время великого мятежа умер Сайд Акбар, король Свата, и святой унаследовал как светскую, так и духовную власть. В 1863 г. он объявил джихад против британцев и возглавил сватов и бунервалов во время кампании в Амбейле. Однако энергичные действия Сиркара, положившего конец этой войне, очевидно, произвели на старика впечатление, поскольку к концу войны он предпочел заключить мир с правительством и получил от него многочисленные знаки уважения.

Перед смертью, в 1870 г., он собрал своих людей и объявил им, что однажды их долина станет полем битвы между русскими и англичанами. Он убеждал их сражаться на нашей стороне, когда придет тот день.

Два его сына уже умерли, но два его внука, оба еще юноши, живут в долине. Они являются владельцами многочисленных поместий Ахунда, разбросанных по всему Свату. Они не имеют почти никакого политического влияния, однако сами они и их собственность пользуются уважением как у туземцев, так и у британцев, в память их деда, который покоится в ореоле святости в Сайду, около Мингаоры.

Из Малаканда видна сигнальная башня Чакдары, стоящая в восьми милях к востоку. Отсюда через долину струится, как лента, широкая, идущая по склону дорога. В семи милях от Котальского лагеря она проходит через перевал Амандара — проем в неровности микрорельефа, выступающей из гряды южных гор. После этого она сворачивает к северу и приводит к переброшенному через реку укрепленному мосту. Я советую читателю обратить внимание на эту дорогу, поскольку она имеет историческое значение. Это не просто дорога, по которой могла продвигаться Малакандская действующая армия, это то, что составляет весь смысл существования этой армии. Без этой дороги не было бы ни Малакандских лагерей, ни сражений, ни Малакандской действующей армии, ни всей этой истории. Это дорога на Читрал.

Здесь, таким образом, встает весь сложный и многогранный вопрос пограничной политики. Мы удерживаем Малакандский проход, чтобы дорога на Читрал была открытой. Мы держим открытой дорогу на Читрал, поскольку мы сохранили за собой Читрал. Мы удерживаем Читрал в соответствии с «политикой продвижения вперед». Таким образом, я в самом начале книги, которая задумывалась как рассказ в основном о военных событиях, сталкиваюсь с этим сложным политическим вопросом, по которому расходятся мнения самых уважаемых экспертов. Но если рассмотрение тех противоречий, которые связаны с удержанием Читрала, можно опустить, то описание средств, которыми оно достигается, здесь необходимо. Ноушера является железнодорожной базой этой дороги. Отсюда мы проследовали по ней до Мардана и через границу. Здесь начинается новый, спорный ее отрезок. Пройдя сперва через территорию нижних ранизаев, она взбирается на Малакандский перевал, спускается в долину за ним и идет оттуда через территорию верхних ранизаев и Нижний Сват к Чакдаре. Там она пересекает реку Сват по хорошему подвесному мосту, который охраняется фортом. Три пролета моста вместе составляют в длину около 1500 футов. Он был сооружен в 1895 г., во время военных операций, примерно за шесть недель и представляет собой весьма примечательный образец искусства военных инженеров. За Сватом дорога проходит через территории хана Дира на север и на восток к Саду — незначительной деревушке в тридцати пяти милях от Малаканда. Это конец первого отрезка дороги, и дальше этого пункта колесный транспорт двигаться не может. Дорога, которая превращается в верблюжью тропу, вьется вдоль левого берега реки Панджкоры до того места, в пяти милях от Дира, где она вновь пересекает реку и выходит на правый берег по еще одному подвесному мосту. Отсюда она идет до места впадения в Сват реки Дир, вдоль которой достигает самого Дира, примерно в пятидесяти милях от Саду. За Диром верблюды ходить не могут, и здесь начинается третий отрезок пути — тропа, пригодная только для мулов, длиной около шестидесяти миль. Дорога от Дира являет собой триумф инженерного искусства. Во многих местах она проходит по деревянным галереям, построенным вдоль склонов огромных крутых утесов. На других участках она невероятными зигзагами огибает горные пики, а кое-где дорога прорублена в толще скалы. В конце этой дороги находится форт Читрал, охраняемый гарнизоном, состоящим из двух батальонов, одной саперной роты и двух горных орудий.

Дорога поддерживалась и охранялась теми племенами, через территории которых она проходила; но в двух основных точках, где она могла быть перекрыта, за ней наблюдали имперские гарнизоны. Малакандский форт контролировал горный проход. Форт Чакдара защищал мост через реку. Все прочее было доверено воинам туземных племен. Племя ранизаев получает от индийского правительства ежегодную субсидию в 30 000 рупий, на которые содержатся двести солдат иррегулярной армии. Они отгоняют мародеров и предотвращают насилия и убийства. Хан Дира, на территорию которого приходятся семьдесят три мили дороги, также получает от правительства субсидию в 60 000 рупий. Он выставляет четыреста солдат иррегулярной армии для охраны дороги. До великого восстания вся эта система работала превосходно. Туземцы, заинтересованные в поддержании дороги, всячески избегали вступать в конфликты с правительством. Старейшины нижних ранизаев, живущих к югу от Малаканда, отобрали оружие у всех своих чересчур рьяных молодых воинов и запретили им нападать на британские войска. Верхних ранизаев заставили присоединиться к Безумному Мулле суеверие и страх, но они пошли на это крайне неохотно. Сваты были охвачены фанатизмом. Хан Дира все это время вел себя лояльно, поскольку целиком зависел от британской поддержки. Неопределенность и неустойчивость их власти всегда заставляла мелких вождей искать дружбы какого-нибудь могущественного государя. В 1876 г. мехтара Читрала, Аммана аль-Мулька, побудили искать поддержки у махараджи Кашмира, нашего вассала, и сделаться его вассалом. В соответствии с общей схемой наступления британское агентство было немедленно учреждено в Гильгите, на границе между Читралом и Кашмиром. Амману аль-Мульку было подарено некоторое количество оружия и боеприпасов, а также назначена ежегодная субсидия в 6000 рупий, которую затем увеличили до 12 000 рупий. Таким образом, британцы оказались заинтересованными в Читрале и в наблюдательном пункте на его границе. В 1881 г. агентство было упразднено, но влияние осталось, и в 1889 г. здесь была создана база с более многочисленным гарнизоном. Тем временем Амман аль-Мульк мирно правил в Читрале, получая свою субсидию. Однако в 1892 г. он умер, оставив многочисленных сыновей — всех одинаково жестоких, амбициозных и неразборчивых в средствах. Один из них, по имени Афзал, взял в свои руки бразды правления и, убив тех своих братьев, которых успел изловить, провозгласил себя мехтаром и потребовал признания его индийским правительством. Он был признан вождем, поскольку казался «человеком мужественным и решительным» и его власть давала надежду на стабильное правление. Его оставшиеся в живых братья бежали в соседние государства.

Низам, старший из них, прибыл в Гильгит и попросил помощи у британцев. Помощи он не получил. Благословение уже досталось другому. Но в ноябре 1892 г. Шере Афзул, брат покойного Аммана, тайно вернулся в Читрал и убил нового мехтара и другого своего племянника. Затем «злой дядюшка» взошел на трон, или на то, что его заменяло. Он, однако, встретил сопротивление. Индийское правительство отказалось признать его. В конце концов Низаму позволили пойти и попытаться вернуть себе законное наследство. «Моральная поддержка» в виде 250 кашмирских стрелков привлекла к нему много сторонников. 1200 человек, которых послал против него Шере Афзул, перешли на его сторону. Дядя-узурпатор бежал в Афганистан, был милостиво принят его правителем и оставлен про запас, как семя будущих беспорядков.

Низам, как он и хотел, сделался мехтаром. Сперва он был беден и не пользовался популярностью. При поддержке правительства он, однако, как-то сумел некоторое время продержаться у власти. Чтобы оказать ему моральную поддержку, к нему был направлен капитан Янгхазбанд с сотней солдат. Гарнизон в Гильгите увеличили на один батальон, а между этим местом и Мастуджем установили несколько постов.

Таким образом имперские войска вошли в Читрал. Положение их вскоре сделалось опасным. От Гильгита их отделяли много миль очень плохой дороги и воинственные туземные племена. Вывести их из Гильгита было трудно и потребовало бы много времени. Однако был возможен и другой путь — дорога к северу от Пешавара через Дир, более короткая и легкая, начинавшаяся от железнодорожной станции на британской территории. На эту-то дорогу и обратило теперь внимание индийское правительство. Если британские войска или агенты будут оставаться в Читрале — иными словами, если продолжать все ту же политику, — следовало открыть эту дорогу. Индийские власти посоветовались с правительством метрополии, которое отказалось поддержать этот проект. Одновременно оно санкционировало временное размещение войск и британского агента в Читрале, в надежде укрепить положение Низама[2].

В этот момент на сцене появился Умра Хан. В докладе гильгитского агентства от 28 апреля 1890 г. об этом вожде, который был ханом Джандола, говорится как о «наиболее важном человеке между Читралом и Пешаваром». К этому могущественному правителю бежал другой сын Аммана, по имени Амир, спасаясь от семейной резни, последовавшей за смертью его отца. Умра Хан взял его под защиту и решил использовать в своих личных целях. В мае 1894 г. этот юноша — ему было около 20 лет — вернулся в Читрал, сделав вид, что он вырвался из рук Умры Хана, и был милостиво принят Низамом, добродетель которого, похоже, постоянно создавала ему различные препятствия на пути. 1 января 1895 г. Амир воспользовался гостеприимством брата, чтобы убить его и главных его советников. Он провозгласил себя мехтаром и попросил признать его. Имперские офицеры, хотя и привыкшие к поворотам пограничной политики, отказались вступать в какие-либо переговоры с таким злодеем до тех пор, пока дело это не будет рассмотрено в Индии.

Но тут Умра Хан вступил в долину Читрала с большим войском, под предлогом поддержки своего дорогого друга и союзника Амира, на деле же — в надежде расширить свои собственные владения. Но Амир, хорошо зная Умру Хана и уже получив свое царство, не пожелал делиться с ним. Произошло сражение, в котором читральцы были разбиты. Поскольку Амир стал для него бесполезен, Умра Хан пригласил «злого дядюшку» вернуться. Шере Афзул согласился. Сделка состоялась. Шере Афзул претендовал на титул мехтара. Умра поддерживал его претензии. В случае противодействия оба угрожали применить силу.

Но имперское правительство отказалось иметь дело с новым претендентом и предупредило Умру Хана, что если он немедленно не покинет территорию Читрала, то будет отвечать за последствия. Ответом была война. Маленькие гарнизоны и рассеянные части британских войск подверглись нападению. Рота 14-го Сикхского полка была изрублена на куски. Форт Читрал, где укрылись остатки британской миссии и их сопровождающие, был осажден. Необходимо было спасти их. Армия в составе почти 16 000 человек пересекла границу, 1 апреля выйдя из Мардана, и двинулась на помощь по самой короткой дороге — через Сват и Дир, по линии современной Читральской стены. Командовать экспедицией было поручено сэру Роберту Лоу. Сэр Биндон Блад был начальником штаба.

И тут неожиданно правительство Индии, сделав удивленные глаза, воздвигло препятствие на том самом пути, которым оно столь долго следовало, ради которого оно сделало столько усилий и потребовало так много жертв от своих подданных. Вероятно для того, чтобы успокоить кабинет либералов, сделав вид, что оно пытается локализовать беспорядки и отказывается от приобретения новых территорий, оно выпустило прокламацию «всем жителям Свата и народу Баджана, которые не присоединились к Умре Хану», в которой было сказано, что индийское правительство «не имеет намерения навсегда занять ту территорию, через которую преступления Умры Хана могут вынудить его провести войска, а также не собирается попирать независимость туземных племен»[3].

Прокламация, однако, не произвела никакого впечатления на туземцев, которые пришли в ярость, увидев солдат, и не обращали внимания на протесты правительства. Они собрались, чтобы воспрепятствовать проходу войск. Двенадцать тысяч туземцев заняли Малакандский проход — это была сильная позиция. Отсюда их выбили 3 апреля, нанеся им большие потери, две передовые бригады армии сэра Роберта Лоу. Дорога на Читрал была открыта. Однако помощь осажденному форту уже подоспела из Гильгита. Умра Хан бежал в Афганистан, а перед правительством Индии встал вопрос о будущей политике.

Вопрос сводился к следующей альтернативе: либо отказаться от всяких попыток «эффективного контроля» над Читралом, либо поставить там достаточный для его защиты гарнизон. Следуя официальному политическому курсу, Совет единодушно решил, что поддержание британского влияния в Читрале является «делом чрезвычайной'важности». В депеше правительству метрополии[4] члены Совета изложили все свои соображения и в то же время заявили, что держать гарнизон в Читрале невозможно, не удерживая дороги из Пешевара, по которой армия двигалась на помощь осажденным.

13 июня кабинет лорда Роузбери дал решительный ответ, что «никаких вооруженных сил или европейских агентов оставлять в Читрале не следует, что Читрал не следует укреплять и что никакой дороги между Пешеваром и Читралом не надо строить». Тем самым британские власти окончательно и бесповоротно отвергли ту политику, которую правительство проводило с 1876 г. Они оставили Читрал вариться в собственном соку. Индийское правительство ответило: «Мы глубоко сожалеем, но покорно принимаем это решение» — и принялось собирать оборванные нити своей политики и плести новую паутину.

Но тут как раз либеральное правительство пало, и кабинет лорда Солсбери пересмотрел это решение. Новому совету министров «казалось, что от политики, столь успешно проводимой несколькими кабинетами подряд, не стоит столь поспешно отказываться, если только проведение ее не сделается очевидно невозможным»[5]. Таким образом, удержание Читрала было санкционировано, а дорога, которую это удержание делало необходимой, построена.

Историку, описывающему великие события, всегда бывает трудно проследить те тонкие скрытые процессы, которые во всех обществах предшествуют и готовят почву для яростных мятежей и восстаний. При попытке выявить причины великого мятежа племен в 1897 г. эти трудности усугубляются еще и тем, что ни один европеец не способен проникнуться мотивами или встать на точку зрения азиатов. Однако этот вопрос обойти невозможно, и потому, хотя я и не знаком со всеми деталями, я попытаюсь указать наиболее важные и очевидные причины.

В течение тех двух лет, когда британский флаг развевался над Чакдарой и Малакандом, торговый оборот долины Свата увеличился почти вдвое. Местное население в большинстве своем вполне довольствовалось существующим положением, греясь в лучах всеобщего процветания и наслаждаясь вновь обретенным богатством и комфортом. За эти два года воинские части, сменявшие друг друга в Читрале, не сделали ни единого выстрела, не было украдено ни единого мешка с почтой, ни один посыльный не был убит. Политические чиновники свободно путешествовали среди свирепых горцев, и их часто приглашали для решения таких споров, которые в прошлом разрешались только силой оружия.

Но одно сословие с большим вниманием и неприкрытой враждебностью следило за успехами британского правления. Духовенство, обитавшее на афганской границе, мгновенно оценило все значение дороги на Читрал. И причину его враждебности нетрудно понять. Контакт с цивилизацией подрывает суеверие и доверчивость, от которых зависят власть и влияние муллы. Началась широкая, хотя и тайная агитация. Посланцы ходили от племени к племени. Слухи о войне, священной войне, нашептывались народу исключительно страстному и фанатичному. Использовались могущественные и загадочные средства, сила которых непостижима для рационально мыслящего человека. Туземцам внушали, что грядут удивительные, великие события. Час торжества для их нации и веры близок. Он скоро пробьет. Его надо ждать и быть наготове. Горы становились взрывоопасными, как склад боеприпасов.

Странное стечение обстоятельств способствовало всему этому: победа турков над греками; выход книги Амира о джихаде и принятие им титула халифа; опрометчивая писанина в англо-индийской прессе, подогревавшая интерес к исламу — газетчики как будто сговорились создать шумиху вокруг этой темы.

Момент был благоприятный, нашелся и подходящий человек. Чем Петр Пустынник был для обычных епископов и кардиналов, тем Безумный Мулла стал для рядового духовенства на афганской границе. Безумный энтузиаст, убежденный как в своей божественной миссии, так и в своих чудодейственных силах, он проповедовал «крестовый поход», то есть джихад, против неверных. Фитиль подожгли. Пламя побежало. Взрывная волна разнеслась во все стороны.

Приготовления были обширными и основательными, но они не были замечены казалось бы наблюдательными дипломатическими агентами, которые осуществляли сношения между туземцами и правительством. Среди способных людей, усердно собиравших информацию и следивших за умонастроениями, не нашлось ни одного, кто заметил бы те скрытые силы, которые собирались со всех сторон. Только в начале июля стало ясно, что в Верхнем Свате набирает силу какое-то фанатическое движение. Но даже тогда этим событиям не придали особого значения и недооценили их важность. То, что прибыл Безумный Факир, было известно. Но его могущество оставалась тайной. Впрочем, это продолжалось недолго.

Слухи и сообщения о брожении в Верхнем Свате и среди окружающих его племен, дошедшие до Малаканда, были верно оценены патанскими сипаями, служившими в гарнизоне. В июле несколько офицеров получили от своих людей предупреждения, что надвигаются важные события. Майор Дин, политический агент, с большим беспокойством следил за стремительным ростом фанатического движения. Никто не хотел прослыть паникером, тем более на границе, где всегда существует опасность. Наконец, он решил, что должен сделать официальное сообщение о тревожных знаках. К 23 июля всем офицерам, отвечавшим за различные посты, было приказано принять все меры предосторожности. Но до самого конца каждый сомневался в том, что начнется восстание, а если и начнется, то, как думали многие, это приведет не более чем к стычкам. Туземцы казались дружелюбными и почтительными. Жители долины наслаждались жизнью. Никогда еще перемены не были столь внезапными и непредсказуемыми.

На базарах Индии всегда рассказываются чудесные истории. Любой второстепенный факт преувеличивается и искажается до неузнаваемости. Из него делаются тысячи безумных, нелогичных, фантастических выводов. Эти фантазии вновь пускаются в обращение, уже как достоверные факты. Игра продолжается. Но среди всех этих сплетен и фантазий часто встречается и важная информация. В июле на базаре в Малаканде все чаще стали ходить истории о Безумном Факире. Великий день Ислама был не за горами. Могучий герой восстал, чтобы повести своих приверженцев против неверных. Англичане будут сметены. К новолунию ни одного не останется.

Однажды утром, 16 июля, младшие офицеры и офицеры малакандского гарнизона отправились в Хар, чтобы поиграть в поло. Туда же направился лейтенант Раттрай, выехав из форта Чакдара. Игра была интересной, и туземцы из соседней деревни, собравшись, как обычно, небольшими группами, внимательно за ней следили. Ничто в их поведении не выдавало их мыслей и намерений. Игра закончилась, и офицеры собрались ехать обратно к месту службы.

И вот тогда произошло странное событие. В то время как сайсы собирали коврики и попоны, навьючивали поклажу на пони и бродили по полю после игры, туземцы, которые смотрели за игрой, подошли к ним и посоветовали побыстрее убираться домой, потому что будет драка. Они знали, эти патаны, что затевается. Война фанатизма захлестнула долину. Она могла смести и их. Как человек, который чувствует приближение припадка, они ждали. Но их не особенно волновало, когда именно прибудет Безумный Факир. Они будут сражаться и убьют неверных. Тем временем необходимо было увести подальше их пони. И вот поэтому, отчасти из злонамеренности, отчасти из солидарности, они предупредили местных конюхов, и те, поняв намек, благополучно достигли лагеря.

Позднее, в тот же самый день, майор Дин отрапортовал бригадному генералу Миклджону, который командовал малакандским гарнизоном, что огромная толпа собралась под знаменем Безумного Муллы и что англичан, вероятно, скоро атакуют. Он посоветовал вызвать проводников в подкрепление бригаде. В Мардан тут же была отправлена телеграмма, приказывающая войскам выступать немедленно. В 8:30 лейтенант П. Эллиот-Локхарт, старший офицер в этом полку, получил приказ. В 1:30 пополудни полк выступил.

Выслав проводников, бригадир около семи утра встретился с офицерами, командовавшими различными подразделениями, и проинструктировал их, чтобы они были готовы выступить в любой момент. В это время майор Дин сообщил, что толпа, возглавляемая Безумным Муллой, спускается вниз по долине, и посоветовал удержать Амандарский перевал в четырех милях оттуда. Тогда генерал Миклджон отправил на перевал передовой отряд под командованием лейтенант-полковника Макрая 45-го Сикхского полка, приказав ему выступить в полночь. Остальные силы под командованием бригадира должны были подойти к нему на помощь к трем часам ночи.

Все приготовления были быстро закончены. В 9:45, ровно перед тем, как были перерезаны провода, пришла телеграмма из Чакдары, в которой сообщалось, что большой отряд патанов быстро движется в сторону лагеря. Четверть часа спустя прискакал джемандар туземных войск с известием, что (цитируя депешу дословно), «Факир прошел Хар и движется на Малаканд, и ни туземные войска, ни местное население не оказывают ему сопротивления, а холмы к востоку от лагеря усеяны патанами».

Как только офицеры вернулись после игры в поло, для них нашлось много работы. Требовалось оформить документы на транспорт, рационы и амуницию. Наконец войска были готовы к утреннему выступлению. В 9:30 вечера офицеры сели обедать, все еще в костюмах для поло, которые не было времени сменить. В десять часов они обсуждали перспективу будущего похода и оценивали вероятность близкого столкновения с противником.

Неожиданно ночную тишину прорвал сигнал горна, раздавшийся на смотровой площадке в центре кратера. Все вскочили. Это был сигнал для сбора. На секунду наступила тишина. Офицеры хватали шпаги и спешно застегивали портупеи. Некоторые, думая, что это только предупреждение, сигнал построиться в маршевую колонну, замешкались, чтобы зажечь сигарету. Но тут со всех сторон раздались громкие ружейные выстрелы — звук, который не прекращался затем в течение шести дней и ночей.

Атака на Малаканд и великая пограничная война начались. Грохот выстрелов разносился среди холмов. Одна долина подхватывала эти звуковые волны и передавала их следующей, до тех пор пока весь этот обширный горный район не был охвачен смятением. Телеграфные провода донесли этот грохот до далеких европейских стран. Жители Европы различили в нем нестройные звуки, предвещавшие упадок и развал. Дипломаты казались мудрыми, деловые люди — озабоченными, а дураки — загадочными и всезнающими.

Давно уже признано солдатами всех наций, что отражение энергичной ночной атаки — едва ли не самая трудная задача, которая может быть поставлена перед войсками. Паника, против которой могут устоять лишь немногие храбрецы, в такой ситуации возникает мгновенно. Полки, не дрогнув идущие навстречу едва ли не верной смерти на поле боя, мгновенно пугаются и делаются бесполезными.

Атака на малакандский лагерь действительно привела всех в замешательство. Однако там оказались люди, способные взять контроль над ситуацией. Как только прозвучал сигнал тревоги, лейтенант-полковник Макрай 45-го Сикхского полка побежал к казарменной охране и, собрав семь или восемь человек, послал их под командованием майора Тейлора того же полка вниз по Буддийской дороге, чтобы они попытались задержать наступление противника. Собрав еще около дюжины человек и оставив адъютанта, лейтенанта Браффа, с приказом привести еще людей, Макрай устремился со своим небольшим отрядом вслед за Тейлором по направлению к ущелью, ведущему ко входу в лагерь Котал. С равнины Хара можно добраться до малакандского лагеря по двум дорогам. В одном месте Буддийская дорога, которая расположена выше, проходит через узкую теснину и резко поворачивает. Здесь, если вообще где-либо, противника можно остановить или, по крайней мере, задержать, пока солдаты не встанут под ружье. Нагнав майора Тейлора, полковник Макрай быстро повел отряд, что-то около двадцати человек, вниз по дороге. Это были гонки, от исхода которых зависели жизни сотен людей. Если бы противник успел свернуть за угол, ничто, не смогло бы сдержать его напора, и та горстка людей, которая встала бы у него на пути, была бы изрублена на куски. Сикхи пришли первыми, но они не намного опередили врага. Когда они свернули за угол, они увидели толпы врагов, не меньше тысячи. Вооруженные в основном мечами и кинжалами, туземцы крадучись продвигались вверх по долине, намереваясь внезапно прорваться в лагерь и перебить всех, кто там находился. Вся дорога была заполнена ими. Макрай немедленно открыл огонь. Залп следовал за залпом, пули врезались в густую массу врагов со смертельно близкого расстояния. Затем сикхи стали стрелять вразброс. Это задержало врагов, которые взревели от ярости, встретив такое препятствие. Затем, шаг за шагом, небольшой отряд стал отступать, не прекращая отстреливаться, и занял позицию в расселине примерно в пятидесяти ярдах от поворота. Фланги отряда были защищены слева высокой скалой, справа — камнями и пересеченной местностью, по которой невозможно было двигаться в темноте. Дорога была шириной около пяти ярдов. Как только туземцы выходили из-за угла, они попадали под пули. Это была сильная позиция.

Когда продвижение туземцев было таким образом остановлено, они стали карабкаться на холм слева и бросать сверху камни на тех, кто преградил им путь. Они стреляли также из-за угла, но, поскольку не могли высунуться, не подставив себя под выстрел, почти все их пули ложились правее.

Отряд сикхов был стиснут в расселине, первый ряд стрелял с колена. Почти все получили удары камнями. Майор Тейлор, храбро сражаясь, был смертельно ранен. Было убито несколько сипаев. Полковник Макрай получил удар штыком в шею и был залит кровью. Но он призывал людей поддержать доброе имя «Раттраевых Сикхов» и удерживать позицию до тех пор, пока не подойдет подкрепление или не наступит смерть. Солдаты ответили громким боевым кличем сикхов и бросили вызов врагу.

Отчаянная перестрелка продолжалась около двадцати минут. Наконец появилось подкрепление — лейтенант Брафф и с ним еще тридцать человек. Он успел как раз вовремя. Противник уже обошел полковника Макрая справа, и перебить нескольких оставшихся в живых солдат для него было бы уже дело недолгим. Свежий отряд, поднявшись на склон холма, отбил противника и прикрыл фланг. К тому же и весь полк уже спешил на помощь. Около двух часов ночи туземцы, поняв, что здесь они не добьются успеха, отошли, оставив множество убитых.

Пока все это происходило справа, вспышки осветительных ракет дали знать о том, что северный лагерь также атакован. На Буддийской дороге враг был остановлен, но другая толпа туземцев прорвалась вдоль идущей по склону дороги в центре позиций. При первых выстрелах внутренний караул 24-го Пенджабского пехотного полка выступил вперед, чтобы подкрепить пикеты на дорогах и в прорезанном рекой ущелье. Они подошли как раз в тот момент, когда те стали отступать под напором превосходящих сил противника. Сотни вооруженных мечами разъяренных туземцев ворвались на территорию базара и в караван-сарай — небольшое огороженное место рядом с ним. Окружающие холмы были усеяны снайперами, которые вели непрерывный огонь. Защита левого фланга и центра была вверена 24-му Пенджабскому пехотному полку.

Одна из рот этого полка под командованием лейтенанта Климо бросилась в штыковую атаку через футбольное поле и очистила от врагов базар. Базар был полон туземцев. Солдаты ринулись вперед под громкие крики, со штыками наперевес, врезаясь в разъяренную толпу. Звон мечей, вопли несчастных торговцев и боевой клич гази перекрывали нескончаемый грохот выстрелов. Противник вновь попытался прорваться на территорию базара, но все его атаки отбивались примерно до 10:45. Левый фланг роты оказался теперь неприкрытым, и напор со стороны врага стал таким яростным, что ей пришлось отступить и занять более удобную позицию в тылу. Другая рота удерживала подходы к северному лагерю. Оставшаяся часть полка и 5-я рота, саперы и минеры, оставались в качестве подкрепления, готовые поддержать любой участок линии обороны.

Противник с невероятной силой повел атаку вдоль двух дорог, которые открывали доступ в чашу Малаканда с востока. Справа их продвижение было остановлено блестящим маневром полковника Макрая и благодаря мужеству его людей. Бросившись огромной толпой по левой дороге, туземцы ворвались в самый лагерь, сметая все на своем пути. Защитники, которым не удалось удержать растянутую линию вдоль края чаши, вынуждены были отступить и занять позицию в центре, на ее дне. Эта центральная позиция включала расположение саперов и минеров, интендантскую часть и военно-инженерный парк. Она простреливалась со всех сторон.

В ночной темноте атаки противника стали столь энергичными, что бригадир принял решение вызвать подкрепление, еще сотню солдат, из гарнизона форта. Форт стоял на холме и был неприступен для противника, не имевшего полевых орудий. Лейтенант Роулинз вызвался добровольцем добраться до форта и передать приказ. Он двинулся в сопровождении трех ординарцев. Ему пришлось пробираться по сильно пересеченной местности, занятой врагами. Один человек бросился на него и ударил мечом по запястью, но его подчиненный прикончил нападавшего выстрелом из револьвера. Роулинз благополучно добрался до форта и привел подкрепление, в котором так нуждались.

Все думали, что перед рассветом противник предпримет еще одну, последнюю решительную атаку на огороженную часть лагеря, — афганские туземцы обычно выбирают для нападения именно это время. Но они понесли слишком большие потери и около 3:30 стали уносить своих мертвых и раненых. Огонь, однако, не прекращался до 4:15 утра, когда снайперы отошли на высоты и перестрелка перешла в прицельную стрельбу с дальней дистанции.

Как только в долине стало светать, две роты 24-го полка выступили вперед и очистили базар от грабивших лавки туземцев. Базар был полностью разграблен, все сколько-нибудь ценное уничтожено или унесено. С местным распорядителем произошел странный случай, которому мало кто позавидовал бы. Он оставался там в течение всей ночи, спрятавшись в задней части своей палатки, рискуя попасть под пулю или получить удар мечом. Услышав знакомые голоса, он выбрался из своего укрытия целый и невредимый.

Эвакуация северного лагеря, который не был по-настоящему вовлечен в сражение, шла очень медленно. Солдаты неспешно упаковали свое снаряжение, был затребован транспорт. Такового, впрочем, не оказалось. Все верблюды были в Даргае, по ту сторону гор. Из Котала пришел повторный приказ поторопиться. Никто не хотел оставлять своего имущества, мало надеясь на щедрость родного правительства. К полудню действия противника приобрели угрожающий характер. Огромные толпы туземцев стали приближаться к лагерю, пришлось сделать по ним несколько выстрелов из пушек. Наконец, к четырем часам, пришел еще один приказ немедленно оставить северный лагерь и перебросить войска в Котал. Весь багаж и припасы, которые невозможно было унести, следовало оставить на месте.

Нет сомнения, что концентрация войск была мудрым и оправданным шагом. Гарнизон Котала и южного лагеря был слишком мал, и, что бы ни случилось, войскам лучше всего было держаться вместе, чтобы вместе победить или умереть. Ситуацию осложнило также появление огромного количества туземцев из района Утман Хел, которые скопились на холмах к западу от лагеря и тем самым заставили защитников сильно растянуть линию обороны. Северный лагерь был оставлен как раз вовремя, поскольку противник стал наседать на отходящие колонны, и они добрались до южного лагеря под прикрытием огня 24-го Пенджабского пехотного полка и кавалерии проводников. Они дошли до лагеря в 8:30 утра после ночного марша.

По телеграфу новости о событиях той ночи распространились по всему миру. В Симле правительство Индии оказалось поставленным перед очередной нелегкой проблемой. Посыльные разносили приказы всем офицерам вернуться в свои полки, подкрепления двигались к месту происшествия по всем дорогам. 11-й Бенгальский уланский полк, 38-й Догрский и 35-й Сикхский полк выступили на рассвете. 1-я и 7-я британские горные батареи были направлены туда же. Кавалерия проводников уже прибыла на место. Их пехота под командованием лейтенанта Локхарта прибыла в Котал в 7:30 вечера 27 июля, преодолев, несмотря на страшную жару и пыль, тридцать две мили за семнадцать с половиной часов. Этот замечательный переход нисколько не снизил боеспособности солдат. Офицер, который командовал постом даргаев, рассказывал мне, что они прошли там мимо часовых чуть ли ни в парадном строю, руки по швам, показывая, что марш-бросок в двадцать шесть миль под самым жарким в мире солнцем не способен лишить корпус проводников его обычного лоска.

Подкрепления шли в избытке, так быстро, как только могут двигаться люди. Но до их прибытия гарнизон вынужден был противостоять врагу, полагаясь лишь на собственные силы. С наступлением вечера было замечено, что враги опять приближаются и что количество их постоянно растет. Можно было видеть огромные толпы, двигавшиеся по Чакдарской дороге, холмы были плотно усеяны белыми точками. Все эти туземцы носили белое. Носившие темную одежду воины Амбейлы еще не пришли. Но отблеск пламени из северного лагеря вскоре привлек и их внимание. Наступила ночь, весь этот спектакль казался странным, зловещим, но не лишенным живописности. Яркие знамена всех цветов и форм развевались на окрестных холмах. В лучах заката на горных хребтах вспыхивали клинки мечей. Многочисленные фигуры туземцев сновали туда и сюда, готовилась атака. Беглый огонь, открытый снайперами, добавил соответствующее звуковое сопровождение. В середине, на дне чаши кратера, располагался лагерь. Там готовился ужин, и дым от полевых кухонь поднимался вверх. Солдаты заняли свои позиции, и с наступлением вечера грохот выстрелов перерос в громкий непрекращающийся рев.

Диспозиция вечером 27 июля была следующая.

На правом фланге — полковник Макрай с 45-м Сикхским полком и двумя пушками, при поддержке 100 человек пехоты проводников занимал ту же позицию на Буддийской дороге, что и накануне.

В центре огороженная часть лагеря и идущая по склону дорога защищались 31-м Пенджабским пехотным полком, 5-й ротой королевских саперов и минеров, проводниками и двумя пушками.

Слева стоял 24-й Пенджабский пехотный полк с двумя оставшимися пушками под командованием лейтенанта Климо, удерживавший подходы из оставленного северного лагеря и форта.

Значительная часть этой растянутой линии, занимавшей в основном края кратера, была образована цепью пикетов, отделенных друг от друга и укрепленных каменными брустверами с подпорками сзади. В центре к ней примыкало огражденное стеной расположение саперов и минеров. Базар был оставлен врагу, но караван-сарай, расположенный в ста ярдах впереди основной линии укреплений, удерживался пикетом из двадцати четырех солдат 31-го Пенджабского пехотного полка под командованием субадара Сьеда Ахмед-Шаха. Именно здесь произошла трагедия той ночи.

В восемь часов вечера туземцы предприняли яростную атаку по всей линии фронта. Тут же началась частая непрерывная стрельба. Справа полковника Макрая и его сикхов несколько раз атаковали туземцы, вооруженные мечами, многим из них удалось прорваться в расположение пикета, где они погибли от штыков.

Все атаки, однако, были отбиты. Туземцы понесли огромные потери. Потери среди сикхов были также немалыми. Утром полковник Макрай вышел из-за бруствера и под прикрытием двух своих орудий очистил территорию перед своим участком от вражеских воинов.

Центр опять стал местом ожесточенной борьбы. Туземцы ворвались на территорию базара и со всех сторон атаковали караван-сарай. Этот пост представлял собой укрытие, обнесенное стенами из сырцового кирпича, площадью около пятидесяти квадратных ярдов. В стене имелись амбразуры для стрельбы, но с флангов эта позиция не была защищена. В течение нескольких часов противник не оставлял упорных попыток захватить это место. Тем временем войска в основном лагере вели такой интенсивный огонь, что атака на караван-сарай была едва замечена. В течение шести часов засевший там пикет отбивал все атаки, но отсутствие защиты с флангов позволило противнику подобраться близко к стенам. Туземцы стали пробивать в них дыры и подкапываться под них. Маленький гарнизон метался с места на место, отбивая эти атаки. Но с таким же успехом можно было бы заткнуть сито. Наконец враги бросились туда с нескольких сторон, а навесы в караван-сарае загорелись. Когда все защитники, кроме четырех, были убиты, субадар, сам получивший пулевое ранение, отдал приказ оставить позицию, и оставшиеся в живых бежали по лестнице через заднюю стену, унося с собой раненых. Тела убитых были найдены на следующее утро страшно изуродованными.

Защита этого поста, где солдаты дрались до последнего, должна быть признана настоящим воинским подвигом. Субадар Сьед Ахмед-Шах получил повышение за храбрость, и его героические действия в этой ситуации удостоились отдельного абзаца в официальных донесениях.

Слева 24-й Пенджабский пехотный полк вступил в жаркую схватку, и лейтенант Костелло получил свое первое тяжелое ранение: пуля пробила ему спину и руку. К утру враг опять перешел в наступление. Тогда лейтенант Климо, всегда склонный к смелым и энергичным действиям, вышел из-за бруствера с двумя ротами, чтобы встретить противника. Туземцы удерживали позиции и вели непрерывный огонь из ружей Мартини-Генри. Они также сбрасывали огромные камни на вышедших против них солдат. Люди 24-го полка продолжали наступать, последовательно выбивая противника со всех занимаемых их позиций, и преследовали его на протяжении двух миль. Холм «Дерева висельников», против которого была направлена первая контратака, удерживали примерно 1000 туземцев. По их плотной толпе был открыт прицельный огонь. Противник оставил сорок убитых на том участке, где провел контратаку лейтенант Климо, и было видно, как туземцы уносят множество раненых.

Таким образом, нападение туземцев было вновь отбито гарнизоном Малаканда. Многие из нападавших были убиты и ранены, но теперь все племена в радиусе ста миль спешили принять участие в нападении, и число атакующих постоянно росло. К ним присоединились многочисленные бунервалы. Гарнизон мог отличить их от сватов, людей из Утман Хела, мамундов, саларзаев и прочих по их черным или темно-синим одеяниям. Войска были заняты тем, что ремонтировали укрепления и улучшали укрытия. Туземцы продолжали делать вылазки и непрерывно обстреливали гарнизон с длинной дистанции. К вечеру они снова пошли в атаку, развернув сотни знамен.

Как только стемнело, непрерывная стрельба возобновилась по всему фронту. У противника, очевидно, было много боеприпасов, и туземцы энергично отвечали на огонь наших войск. Справа полковник Макрай по-прежнему продолжал отбивать все атаки. В центре враг вновь и вновь атаковал огороженную часть лагеря. Прорваться туда туземцы не смогли. Однако три офицера и несколько солдат были ранены во время этих атак.

Лейтенант Форд был опасно ранен в плечо. Пуля перебила артерию, и он истекал кровью, когда военный хирург, лейтенант В. Гуго, пришел к нему на помощь. Зажигать свет, находясь под обстрелом, было нельзя, никакого укрытия не было. Они были на дне чаши. Тем не менее хирург зажег спичку, рискуя получить пулю, и обследовал рану. Спичка погасла под визг пуль, взрывавших пыль вокруг, но он успел определить характер повреждения. Офицер уже был в глубоком обмороке из-за потери крови. Врач зажал артерию пальцами, и, поскольку перевязать ее было нечем, в течение трех часов оставался под пулями, удерживая между пальцами жизнь человека.

Утром 29 июля была на короткое время восстановлена сигнальная связь с Чакдарой. Гарнизон сообщил, что он в безопасности, что все атаки отбиты с большими потерями для нападавших, но что запасы пищи и боеприпасов у них подходят к концу. Днем противник опять отступил на равнину чтобы отдохнуть и приготовиться к новой ночной атаке. Наступил Джумарат, день, когда пророк особенно рьяно защищает интересы тех, кто готов умереть за веру. К тому же было полнолуние, а разве великий Факир не провозгласил, что именно в этот час их ждет победа? Мулла объявил, что на этот раз он сам возглавит атакующих. Этой ночью неверные будут уничтожены.

Тем временем солдаты, несмотря на страшную усталость, приводили в порядок укрепления. Базар и караван-сарай были снесены. Деревья перед огражденной частью лагеря были взорваны, чтобы местность перед ней лучше простреливалась. Перед линией укреплений сложили большие костры, чтобы солдатам было легче целиться в нападающих, когда их силуэты вырисовывались на фоне огня. В этих занятиях прошел весь день.

В четыре часа прибыл майор Стюарт Битсон, командир 11-го Бенгальского уланского полка, с передовым отрядом. Он привез некоторое количество боеприпасов, в которых гарнизон так нуждался, поскольку в ночь накануне израсходовал их огромное количество. 35-й Сикхский и 38-й Догрский полки прибыли в Даргай у подножия перевала в тот же вечер. Они шли целый день под палящим солнцем. О том, сколь ужасным был этот переход, можно судить по тому, что в 35-м Сикхском двадцать один человек умер по дороге от солнечного удара. Бригадный генерал Миклджон, уверенный в том, что он сможет продержаться с теми войсками, которые у него были, приказал им сделать привал в Даргае и отдыхать в течение следующего дня.

Ночью последовала атака, но укрепления в центре были значительно улучшены, и туземцы не смогли пересечь расчищенный гласис, который теперь простирался перед огороженным лагерем. Но они решительно атаковали фланги, и повсюду завязались тяжелые бои. В два часа ночи началась массовая атака. Огромные толпы рванулись на приступ по всему фронту и со всех сторон. Слева и справа завязались рукопашные схватки. Полковник Макрай вновь удержал позицию, но многие туземцы сумели подойти так близко, что были убиты выстрелами в упор. Особенно досталось 24-му Пенджабскому полку на левом фланге. Там противник сумел прорваться за бруствер, но в ближнем бою был уничтожен огнем наших войск. В 2:30 был ранен Безумный Мулла, еще один мулла убит, пали несколько сотен туземцев, и атака захлебнулась. Противник понял, что шанс взять Малаканд упущен.

Утром в лагерь вошли 38-й Догрский и 35-й Сикхский полки. Противник продолжал обстреливать укрепления с дальней дистанции, но без всякого толку. Туземцы, очевидно, поняли, что Малаканд слишком хорошо укреплен, и что взять его не удастся. Эта ночь прошла спокойно, и изнуренные солдаты смогли хоть немного поспать. Так завершилась долгая и упорная атака на британский пограничный пост Малаканд. Туземцы, утомленные бойней, произошедшей здесь, решили сконцентрировать все внимание на Чакдаре, которая, как они считали, должна попасть им в руки. Малакандский гарнизон должен был оказать помощь защитникам этого поста.

В то время как во всех концах света с интересом и вниманием следили за событиями, описанными в предыдущей главе, они стали предметом горячих дебатов в совете генерал-губернатора. Вице-король (лорд Элджин), принадлежал к той партии, которая страстно, честолюбиво и часто неразумно придерживалась политики мира и ограничения британского влияния. Его нежеланию ввязываться в военные предприятия благоприятствовала и сложившаяся в то время экономическая ситуация. Это были самый неподходящий момент для активных действий и самый нерасположенный к подобным действиям человек.

30 июля был официально опубликован следующий приказ: «Генерал-губернатор с согласия своего совета санкционирует посылку армии, отныне называемой Малакандской действующей армией, с целью удержания Малаканда и действий против соседних племен по мере необходимости».

Состав армии был следующий:

1-я бригада. Командир — полковник У. Г. Миклджон в должности бригадного генерала; 1-й Пограничный Королевский Западный Кентский полк; 24-й Пенджабский пехотный полк; 31-й Пенджабский пехотный полк; 45-й (Раттраев) Сикхский полк; секции А и В 1-го британского полевого госпиталя; 38-й туземный полевой госпиталь; секции А и В 50-го туземного полевого госпиталя.

2-я бригада. Командир — бригадный генерал П. Д. Джеффриз; 1-й Пограничный Восточный Кентский полк (Буйволы); 35-й Сикхский полк; 38-й Догрский полк; пехота проводников; секции С и D 1-го британского полевого госпиталя; 37-й туземный полевой госпиталь; секции С и D 50-го туземного полевого госпиталя.

Дивизионные войска: 4-й эскадрон 11-го Бенгальского уланского полка; 1-й эскадрон 10-го Бенгальского уланского полка; 2-й эскадрон кавалерии проводников; 22-й Пенджабский пехотный полк; две роты 21-го Пенджабского пехотного полка; 10-я полевая батарея; шесть орудий 1-й Британской горной батареи; шесть орудий 7-й Британской горной батареи; шесть орудий 8-й Бенгальской горной батареи; 5-я рота Мадрасских саперов и минеров; 3-я рота Бомбейских саперов и минеров; секции А и В 35-го туземного полевого госпиталя.

Линия связи. 34-й туземный полевой госпиталь; секции А и В 1-го туземного полевого госпиталя.

Общая численность этого подразделения составляла 6800 штыков, 700 пик или сабель и 24 орудия. Командование этими силами было поручено сэру Биндону Бладу, которому был присвоен временный чин генерал-майора.

Мне, младшему кавалерийскому офицеру, не пристало давать здесь какую-либо оценку, пусть даже хвалебную, командиру, под началом которого я имел честь служить. Поэтому ограничусь лишь поговоркой, что генерал — это тот тип солдата и администратора, которого порождают нужды империи и чувство ответственности за нее.

Сэр Биндон Блад находился в Агре, когда вечером 28 июля он получил телеграмму от адъютант-генерала Индии, назначившего его командиром Малакандской действующей армии и приказывавшего ему немедленно принять командование. Он тут же отправился в путь и 31 июля официально принял командование над войсками в Ноушере. В Мардане он сделал остановку, чтобы отдать распоряжения относительно дальнейшего продвижения войск. Здесь в три часа ночи он получил телеграмму из штаба армии, в которой сообщалось, что форт Чакдара осажден противником и что он должен поспешить в Малаканд и попытаться спасти его любой ценой. Сэр Биндон Блад выступил немедленно и, несмотря на охватившие эту часть страны беспорядки, прибыл в Малаканд около полудня 1 августа.

Сэр Биндон Блад застал генерала Миклджона за подготовкой соединения, включавшего все рода войск, которое должно было двинуться на помощь форту Чакадара на следующий день. Поскольку опасно было оставлять малакандские позиции без достаточного числа войск, эти силы включали не более 1000 ружей, всю имевшуюся кавалерию и четыре орудия. Сэр Биндон Блад освободил бригадного генерала Миклджона от командования малакандскими позициями и назначил его командиром колонны, идущей на помощь форту. Командующим силами Малаканда был назначен полковник Рейд, получивший инструкции усилить, насколько возможно, пикеты на Замковой скале и приготовиться, со взятыми из них людьми, к очистке высот справа от идущей по склону дороги.

Сэр Биндон Блад приказал генералу Миклджону собрать силы до наступления темноты около центра лагеря, у рощи, известной как «Гретна Грин», переночевать там и быть готовым к выступлению с первыми лучами солнца. В полдень противник, ободренный успехом в утренней стычке с кавалерией, смело приблизился к пикетам, и перестрелка возобновилась. Ночью, между одиннадцатью и двенадцатью часами, она стала такой интенсивной, что солдат в «Гретна Грин» привели в боевую готовность. Однако к утру туземцы отступили. Читатель, вероятно, помнит, что Малакандский лагерь представлял собой огромную чашу с выщербленными, изрезанными расселинами краями. Значительная часть этого края до сих пор находилась в руках противника. Любому войску, которое попыталось бы выйти из чаши, пришлось бы с боем прокладывать себе путь, двигаясь по узким дорогам вдоль расселин, по обеим сторонам которых находились удерживаемые противником высоты. На значительном отрезке этого пути не было возможности развернуться. В этом и заключалась трудность операции, которую предстояло провести генералу. Идущая на выручку форта колонна подвергалась опасности быть остановленной таким же образом, как полковник Макрай остановил первую атаку туземцев на Буддийской дороге.

Глядя на сложный, изрезанный ландшафт этой страны, трудно представить, что среди всех этих многочисленных пиков и вершин одна может иметь большее значение, чем другая. Однако это так. На возвышенности, перед той позицией, которую так хорошо удерживали полковник Макрай и солдаты 45-го Сикхского полка, имелась одна высокая точка. Это был тот ключ, которым можно было открыть ворота и выпустить скучившиеся внутри войска. Потом все поняли, сколь это было очевидно, и удивлялись, почему об этом не подумали раньше. Сэр Биндон Блад избрал эту возвышенность объектом своей первой атаки и направил против нее полковника Голдни и триста солдат, которые должны были двинуться туда по первому сигналу.

Утром 2 августа, в половине четвертого, сэр Биндон Блад проследовал к «Гретна Грин» и увидел, что колонна, сформированная для помощи форту, вся в сборе и готова выступить на рассвете. Все ожидали жаркой схватки. Среди усталых и невыспавшихся людей многие были не уверены в ее благополучном исходе. Но, несмотря на усталость, они были исполнены решимости и готовились к отчаянной борьбе. Командовавший колонной генерал был спокоен и уверен в себе. Он собрал нескольких офицеров, командовавших подразделениями, разъяснил им свой план и пожал им руки. На востоке медленно разгорался рассвет. Была дана команда выступать. Солдаты, в колонне по четыре, двинулись вдоль идущей по склону дороге. В тот же самый момент полковник Голдни, с 250 солдатами 35-го Сикхского и 50-ю — 38-го Догрского полков, начал наступление на вершину, которая с тех пор носит его имя. Они молча двинулись к каменным укрытиям, которые туземцы соорудили на гребне. Он подошел на расстояние ста ярдов, оставаясь незамеченным. Противник, застигнутый врасплох, открыл огонь, неорганизованный и малоэффективный. Сикхи издали боевой клич и рванулись вперед. Враг бежал в беспорядке, оставив семерых убитых. Одного туземца взяли в плен.

Эта высота господствовала над всей идущей по склону дорогой до того места, где она смыкалась с дорогой на северный лагерь. Двигавшаяся по дороге колонна смогла развернуться без потерь и проволочек. Проход был открыт. Враги, совершенно обескураженные и ошеломленные этим маневром, бегали туда и сюда в страшном смятении: как писал в своем рапорте сэр Биндон Блад, «как муравьи в развороченном муравейнике». Наконец они поняли, что произошло, спустились с высот, заняли позицию у Бэдфорд Хилл перед фронтом генерала Миклджона и открыли сильный огонь с близкой дистанции. Но войска уже развернулись и могли воспользоваться своей численностью. Не теряя времени они бросились в штыковую атаку. Передовая рота проводников штурмовала холм с фронта, потеряв двух человек убитыми и шестерых ранеными; другие подразделения атаковали с еще меньшими потерями. Противник в полной панике обратился в бегство, тысячные толпы туземцев пытались укрыться на вершинах справа.

Сэр Биндон Блад со своим штабом поднялся на Замковую скалу чтобы осуществлять общее руководство операцией. С этой позиции было видно все поле боя. Со всех сторон, на всех скалах видны были белые фигурки бегущих туземцев. Путь был открыт, проход форсирован, форт Чакдара спасен. Это был огромный, замечательный успех. Всех охватило ликование. В это время генерал, наблюдавший, как реализуются его замыслы, испытывал, вероятно, самые радостные переживания, которые доступны человеку.

Победа была одержана, осталось воспользоваться ее плодами. Враг теперь вынужден был отступать через равнину. Здесь, наконец, у кавалерии появился шанс. Четыре эскадрона устремились на врага. Уланы 11-го Бенгальского полка, выстроившись в линию поперек долины, стали безжалостно преследовать бегущего противника. Проводники вырвались вперед, чтобы захватить Амандарский проход и освободить Чакдару. Повсюду среди рисовых полей и скал всадники охотились за бегущим врагом. Пощады не просили и не давали. Каждого настигнутого туземца тут же пронзали копьем или рубили саблей. Их тела устилали поля, как темные или белые заплатки на фоне ярко-зеленых рисовых побегов. Это был страшный урок, который никогда не забудут жители Свата и Баджаура.

Пехота тем временем медленно продвигалась вперед. 45-й Сикхский полк штурмовал укрепленную деревушку Буткела около Амандарского прохода, которую противник отчаянно пытался удержать. Лейтенант-полковник Макрай, который был освобожден от должности командира полка с прибытием полковника Сойера, первым ворвался в деревню. В одной только Буткеле восемьдесят туземцев были заколоты штыками. Это была страшная расплата.

Мне не терпится покончить с описанием этой бойни. Зритель, способный равнодушно созерцать кровопролитие на поле боя, должен отвести свой взгляд от ужасов преследования, если только, присоединившись к нему сам, он не отбросит все угрызения совести и не погрязнет окончательно в тех глубоко запрятанных дикарских инстинктах, на которые набросила свой тонкий покров цивилизация.

Известия о спасении Чакдары вся Индия встретила с чувством глубокой благодарности. И в Англии, в палате общин, когда государственный секретарь зачитал телеграмму, мало кто из ее членов не присоединился к приветственным возгласам.

Форт Чакдара удерживает переправу через реку Сват — быстрый широкий поток, через который большую часть года нельзя переправиться вброд. Форт построен на скалистом холме, который резко выступает над поверхностью равнины примерно в ста ярдах от подножья гор. На набросках и фотографиях обычно изображен только один выступ с укреплениями на нем, и каждый смотрящий на них бывает поражен живописностью и неприступным видом этой маленькой крепости, не замечая, что пропорции ее искажены и что над ее укреплениями возвышаются мрачные утесы. При ее строительстве принципы использования естественного рельефа местности совершенно не учитывались. Стоя на гребне горы, где расположена сигнальная вышка, можно заглянуть или выстрелить прямо внутрь форта. Любое открытое место просматривается и простреливается, все брустверы видны сверху. Конечно, от противника, не имеющего артиллерии, ее можно защищать до бесконечности, однако то, что все ее внутреннее пространство простреливается, осложняет задачу гарнизона, который, постоянно теряя людей, постепенно ослабнет и будет вынужден капитулировать.

Узкий, шаткий проволочный мост через Сват достигает в длину почти пятисот ярдов. Южный его конец имеет массивную железную дверь с амбразурами, фланкированную двумя каменными башнями, на одной из которых установлен пулемет Максима. У противоположного конца стоит сам форт — холм, укрепленный мощной каменной кладкой, с конюшней, обнесенной стеной с амбразурами и окруженной спутанной колючей проволокой, с сигнальной вышкой и с вынесенным на двести ярдов постом на соседнем утесе.

Гарнизон этого места к началу восстания составляли двадцать соваров из 11-го Бенгальского уланского полка и две усиленные роты 45-го Сикхского полка, всего около двухсот человек, под командованием лейтенанта Г. Б. Раттрая. По мере того как распространялись слухи о грядущем восстании, этот офицер принимал те меры для защиты форта, которые считал необходимыми. 23 июля он получил официальное предупреждение от майора Герберта (восстание племен «возможно, но маловероятно»). С этого момента в крепости принимались все возможные меры предосторожности. 26 июля сипай, который делал зарисовки снаружи, вернулся в форт с известием, что вниз по долине движется большая толпа туземцев и что самого его ограбили, отобрав компас, бинокль и деньги.

Британские офицеры малакандского гарнизона хотя и принимали все меры для защиты своих позиций, не отказались от привычки разъезжать по долине, имея при себе только револьверы. Не отказывали они себе и в развлечениях. Как-то вечером 26 июля лейтенант Раттрай отправился в Хар, чтобы, как обычно, поиграть в поло. Как только игра закончилась, он получил письмо от лейтенанта Уитли, еще одного младшего, офицера чакдарского гарнизона, срочно доставленное двумя соварами, в котором сообщалось, что огромная толпа патанов со знаменами приближается к форту. Он немедленно поскакал обратно, проехав рядом с одним из мест, где скопились туземцы, которые по какой-то причине не обратили на него внимания, и благополучно добрался до форта. Он успел вовремя. Огромные массы людей обступили крепость. Раттрай успел послать телеграмму в Малаканд, сообщив о готовящейся атаке. Немедленно вслед за этим телеграфные провода были перерезаны, и маленький гарнизон встал под ружье.

Один хавильдар туземных войск хана Дира пообещал политическому агенту дать знак, если будут иметь место какие-либо враждебные действия, разведя костер на противоположном холме.

В 10:15 вечера там вспыхнуло пламя. Это был сигнал. Протрубили тревогу. Гарнизон занял свои посты. Какое-то время все было тихо, затем в темноте раздались выстрелы. Стрельба не прекращалась до 2 августа. Вслед за этим показались фигуры туземцев, которые шли на приступ на западную стену форта. Защитники открыли прицельный огонь. Враг продолжал напирать, неся огромные потери. Наконец туземцы были отбиты и отступили.

Следующая атака, направленная на северо-западный угол крепости, сразу последовала за первой и тоже была отбита. В четыре часа утра началась третья атака в районе конюшен. Туземцы наступали очень решительно, неся штурмовые лестницы. Их встретили смертоносным огнем. Они отошли, и первая ночь осады закончилась беспорядочной перестрелкой.

Тем временем, хотя Малаканд тоже был атакован, было решено послать небольшой отряд на помощь защитникам Чакдары. Капитан Райт и сорок соваров из 11-го Бенгальского уланского полка, капитан Бейкер 2-го Бомбейского гренадерского полка и транспортный офицер малакандского гарнизона выступили на рассвете 27 июля по дороге из северного лагеря. Вскоре они попали под обстрел противника, засевшего на окрестных холмах. Враги не решались выйти на равнину, но пользовались теми преимуществами, которые давала им пересеченная местность. Когда отряд дошел до дороги, которая вела к площадке для игры в поло, капитан Райт получил сообщение, что противник стягивает силы в долине. Солдаты ускорили шаг, надеясь внезапно атаковать его. Туземцы, завидев улан, бежали на холмы, ведя постоянный, но, к счастью, не прицельный огонь. Наконец показался Амандарский проход — расселина в длинном горном хребте, который протянулся от южной части долины до быстрого потока, текущего посередине. Поскольку вода в реке в это время поднялась и пересечь ее вброд было невозможно, единственная дорога на Чакдару проходила через хребет или сквозь него. Но проход удерживался врагом.

Капитан Райт к этому времени понял то, чего в Малаканде еще никто не знал: численность туземцев была огромной. Весь путь от Малаканда до Амандары — каждый горный хребет или холм — был увенчан их знаменами. Всюду, где рельеф местности защищал их от кавалерии, они собирались плотными толпами. Кладбища, нуллы и селения кишели вооруженными людьми. Они были всюду.

Далеко за Амандарским проходом можно было видеть отряды туземцев со знаменами, спешивших присоединиться к атаке.

Под огнем туземцев, засевших на кладбище справа от дороги, было проведено короткое совещание. Амандарское ущелье было с обеих сторон захвачено противником. Потеряв человек двенадцать, эскадрон на полном скаку, вероятно, мог бы прорваться через него. Но это означало, что каждый, кто упадет, погибнет страшной смертью, будет изуродован и подвергнут пыткам. Любая попытка подобрать раненых привела бы к полному уничтожению эскадрона. Любая альтернатива была бы предпочтительнее, хотя, если бы не оставалось другого выхода, пришлось бы пойти в прорыв и бросить раненых. Один совар сказал, что есть проход вокруг скалы вдоль берега реки. Капитан Райт выбрал этот путь.

Это был трудный путь. Пройдя примерно через половину отрога, тропа упиралась в крутую белую скалу. Это был проход к тому месту, где туземцы обычно переправлялись через реку на муссаках (надутых шкурах). Но возвращаться назад было уже поздно. Всадники решительно повернули направо и стали продвигаться среди скал к вершине холма, надеясь как-нибудь выбраться. Перебравшись через участок, который трудно было бы преодолеть пешком, они увидели слева расселину, которая, похоже, могла вывести их на равнину по другую сторону горного хребта. В эту расселину устремились сорок коней, всем скопом протискиваясь сквозь теснину, прыгая с камня на камень и словно не хуже всадников понимая, что их жизни зависят от их сообразительности. В этот момент неожиданно появился враг.

Как только туземцы, удерживавшие проход, увидели, что эскадрон поскакал направо к реке, они поняли, что уланы решили предпринять отчаянную попытку прорваться в Чакдару. Туземцы хорошо знали местность и, будучи уверены, что там они перебьют всех, если вовремя успеют, быстро побежали вдоль хребта. Это были гонки. Первые туземцы успели выстрелить во всадников, когда те находились в теснине. Они были так близко, что офицеры отстреливались из револьверов. Но патаны задыхались от бега и стреляли плохо. Были ранены несколько коней, включая коня капитана Райта, однако это благородное животное даже с раздробленной бедренной костью донесло своего всадника до Чакдары.

Благодаря невероятным усилиям и резвости коней, удалось преодолеть эти скалы прежде, чем противник успел сконцентрировать на них свои силы. Но, ко всеобщему смятению, оказалось, что ущелье ведет не в долину, а к еще одному протоку той же реки. Широкий быстрый поток неизвестной глубины предстал перед всадниками. Возвращаться назад, однако, было немыслимо. Они бросились в воду. 11-й Бенгальский полк оснащен, вероятно, лучшими скакунами, чем любое другое туземное кавалерийское подразделение. Его сильные кони ухитрялись держаться против течения. Нескольких из них чуть не снесло. Капитан Райт переправился последним. Все это время уланы находились под обстрелом противника, который подходил все ближе. Наконец они пересекли реку, и эскадрон собрался на островке, покрытом полузатопленными рисовыми полями, где кони увязали по колено. За островом следовало еще одно русло, шириной около пятидесяти ярдов, примерно такое же глубокое, как и первое. Переправившись через этот поток, эскадрон опять оказался на заболоченном участке, на том же берегу, где и противник. Капитан Райт приказал людям спешиться и открыть огонь. Затем он вернулся назад и, вновь въехав в стремнину, спас помощника фельдшера, чей пони, меньший ростом, чем прочие кони, был сбит с ног силой течения. После этого всадники продолжили путь. Эскадрон медленно пробирался через болото. Туземцы, бегущие по краю рисовых полей, вели постоянный огонь, опускаясь на колено, чтобы прицелиться. Медленно продвигаясь вперед, эскадрон добрался до Чакдары, где установленный на башне моста пулемет Максима отогнал туземцев.

Гарнизон форта получил столь необходимое подкрепление. Я дал, может быть, слишком подробное описание этого героического перехода, потому что он доказывает, что мало найдется препятствий, способных остановить храбрых людей и хороших коней. Капитан Райт принял командование над гарнизоном Чакдары, но руководить обороной он поручил лейтенанту Раттраю.

В 11:30, в самое жаркое время дня, туземцы вновь пошли в атаку. Они окружили форт с севера и востока и делали отчаянные попытки прорваться внутрь. Они понесли тяжелые потери от огня защитников, их тела густо усеивали подходы к крепости. Многочисленные гази, обезумевшие от фанатизма, рвались вперед, неся перед собой знамена, и падали, прошитые пулями, у самых стен.

Связаться с Малакандом было теперь почти невозможно. Чтобы послать сигнал гелиографом, оператору пришлось бы подставить себя под пули. Вечером сигнальная вышка была окружена людьми, которые прятались в каменных сунгарах. Они вели непрерывный огонь, так что высовываться наружу, даже на секунду, было опасно.

В середине дня, после отражения большой атаки, охрана сигнальной вышки была увеличена еще на шесть человек. Для них также прислали воду и продовольствие. Эта сложная операция шла под прикрытием огня обоих «максимов» и всех солдат гарнизона, которые не были заняты охраной других постов. До 1 августа вода регулярно посылалась защитникам вышки под таким прикрытием. Кажется удивительным, что туда вообще удавалось доставлять припасы.

Тем временем каждый свободный момент использовался для того, чтобы улучшить укрытия для гарнизона. Капитан Бейкер использовал для этого все подручные средства. Бревна, мешки с песком, камни, наполненные землей ящики наваливались поверх стен. Именно благодаря этим мерам удалось избежать больших потерь.

Весь день 28 июля прошел в непрерывной перестрелке, а в 5:30 вечера противник вновь пошел в атаку. Как и прежде, туземцы сперва двигались парами или тройками, делая короткие перебежки по открытой местности, используя естественные укрытия и каменные сунгары, которые они понастроили вокруг форта под покровом темноты. Некоторые из них находились в двухстах ярдах от стены. Огромным полукругом, охватившим ту сторону форта, которую защищали кавалеристы, подняв не менее двухсот знамен, чьи яркие цвета представляли едва ли не каждое приграничное племя, они бросились прямо на стены. Некоторые из них даже сумели перебраться через спутанную колючую проволоку и были уничтожены у самой стены. Но все их попытки были отбиты гарнизоном, и к полуночи атака прекратилась.

В четверг на рассвете повторилось примерно то же самое. В три часа дня противник вышел из деревни Чакдара, неся штурмовые лестницы и связки травы, чтобы бросать их на колючую проволоку. На этот раз атака была направлена главным образом против сигнальной станции. Это здание представляло собой мощную квадратную каменную башню. Вход в нее расположен в шести футах над землей. По всему ее верху идет галерея махикоалис, нечто вроде узкого балкона с амбразурами в полу, через которые можно вести огонь. Амбразур там достаточно. В четыре часа туземцы стали упорно штурмовать башню. Гарнизон форта поддержал огнем ее защитников. Противник действовал смело и решительно. Под огнем защитников башни туземцы подбежали к ней вплотную и подожгли огромную кучу травы в трех ярдах от дверного прохода. Взметнулось пламя. Раздались яростные вопли довольных туземцев. Но они смолкли, стало ясно, что никакого реального ущерба башне не нанесено. На закате вражеская пуля снесла мушку «максима», и защитники на некоторое время лишились этого мощного оружия. Правда, вскоре им удалось найти ей замену, отвечавшую всем техническим требованиям. К восьми вечера противник устал от борьбы, стрельба стихла, перейдя в вялую перестрелку.

Утром 30 июля огонь не прекращался, но противник, приведенный в уныние понесенными накануне потерями, не атаковал до семи вечера. В семь они подошли и сделали новую попытку. Даже читатель, наверное, уже устал от бесконечного повторения штурмов и отступлений; каково же было гарнизону, который испытал все это на себе? До этого дня, когда солдатам удалось поспать в течение нескольких часов, они девяносто шесть часов подряд непрерывно сражались или наблюдали за противником.

В течение всего времени, пока шла осада, было очень трудно обмениваться сигналами с Малакандом. Если бы не героизм сигнальщиков, эти трудности были бы непреодолимы. Особенно отличился один человек, сипай Прем Сингх, который каждый день, рискуя жизнью, высовывался из бойницы в башне, устанавливал гелиограф и под страшным огнем с близкого расстояния посылал срочные сообщения основным силам. Огромная опасность, сложность обращения с таким тонким прибором, как гелиограф, затраченное на это время, положение, в котором приходилось это делать, — все это вместе является не менее героическим поступком, чем любой другой подвиг, описанный на этих страницах[6]. Рано утром в воскресенье людям, охранявшим сигнальную вышку были посланы запасы воды. Это была последняя вода, которую они получили до 4:30 вечера в понедельник.

Когда началась атака на форт, у противника было примерно полторы тысячи человек. Каждый день число туземцев увеличивалось, и к 1-му и 2 августа достигло примерно двенадцати или четырнадцати тысяч человек. Ситуация стала гораздо более опасной. В пять вечера 3 августа началась новая атака всеми силами на восточную часть форта. Но она была отбита с большими потерями со стороны атакующих при помощи «максимов» и полевых орудий. Перестрелка продолжалась всю ночь, и утром в воскресенье враг появился еще в большем количестве, чем накануне. Теперь туземцы захватили гражданский госпиталь — стоящее в стороне здание, в стенах которого они проделали амбразуры и из них вели беглый огонь. Они также захватили гребень горы, ведущий к сигнальной вышке, перерезав связь с ее защитниками. В тот день эти несчастные люди не получили воды. Стояла сильная жара. Огонь с гребня делал все внутренние коммуникации опасными и затруднительными. Появился враг, вооруженный большим количеством ружей Мартини-Генри и Снайдерса, и открыл огонь. Отряд в башне продолжал посылать сигналы, требуя воды, которую невозможно было доставить. Ситуация становилась критической.

Наконец наступил последний день борьбы. На рассвете противник снова огромной толпой пошел на приступ, как будто решил взять форт любой ценой. Туземцы несли штурмовые лестницы и связки травы. Огонь был очень интенсивный. Несмотря на укрытия, несколько человек из гарнизона были убиты или ранены градом пуль, выпущенных по форту, которые ударяли в стены и отскакивали во всех направлениях.

Неожиданно, когда ситуация уже становилась критической, на Амандарском гребне появилась кавалерия, двигавшаяся на выручку форту. Сильные всадники безжалостно преследовали и рубили всех, кто оказывался у них на пути. Когда они достигли начала моста на противоположном от форта берегу реки, враг дрогнул и побежал. Гарнизон упорно и отчаянно держался на протяжении всей осады. Теперь, когда помощь была близка, лейтенант Раттрай распахнул ворота и с полудюжиной людей атаковал гражданский госпиталь. Капитан Бейкер и лейтенант Уитли последовали за ним с еще несколькими солдатами. Госпиталь был отбит. Занимавшие его туземцы, около тридцати человек, были заколоты штыками. Это было достойное завершение осады.

Малакандский проход открывает доступ в долину Свата — длинную и широкую впадину, расходящуюся среди гор к западу и востоку. В шести милях дальше на восток, у Чакдары, долина разветвляется. Одно ответвление тянется на север, к Учу, и, вновь сворачивая к западу, приводит наконец к реке Панджкора и за нее, к великой долине Навагай. По этому ответвлению проходит один из участков дороги на Читрал, и по ней Малакандская действующая армия должна была теперь выступить против мохмандов. Другое ответвление продолжает долину к востоку. В нескольких милях за Чакдарой длинный отрог, отходящий от южных гор, перекрывает долину. Вокруг его основания река прорезала русло. Дорога проходит вдоль длинной, узкой каменной насыпи между рекой и отрогом. Здесь находится Ландакай, или, как в течение многих веков называли его жители племен, «Ворота Свата». За этими воротами лежит Верхний Сват, древняя, прекрасная, загадочная Удьяна.

Жестокие бои при Малаканде и Чакдаре показали, какой мощный союз образовали против британцев горные племена. Самые далекие и уединенные долины, самые глухие деревни вооружили и прислали своих людей для участия в окончательном уничтожении неверных. В рядах противника были хорошо представлены все баджаурские племена. Бунервалы и утманхельцы восстали все до единого человека. Вместо двух или трех тысяч человек, которые, как полагали, способны последовать за Безумным Факиром, собралось, как теперь стало известно, более двенадцати тысяч человек. Учитывая столь серьезную военную и политическую ситуацию, решено было мобилизовать 3-ю резервную бригаду под командованием генерала Дж. Г. Уодхауза.

Сражения предшествующих двух недель оставили значительные и страшные следы на некогда привлекательном ландшафте. Рисовые посевы были истоптаны во всех направлениях. Развалины сожженных деревень смотрелись издали как чернильные пятна.

Во время атак на малакандские позиции погибло около 700 туземцев. Во время осады Чакдары, где открытая местность давала преимущество современному оружию и где имелись пулеметы Максима, было убито более двух тысяч человек. Еще многие пали при освобождении Чакдары и во время преследования бегущих кавалерией. Много дней их тела лежали повсюду. На полях, где созревал урожай, среди развалин деревень, среди скал, лежали разлагающиеся под жарким солнцем тела, наполнявшие долину ужасным запахом. Вокруг них немедленно собрались стаи стервятников, оспаривавших трупы у отвратительных ящериц.

Тем временем наказание, которое понесли жители долины Свата, и их тяжелые потери сломили дух многих, и несколько делегаций явились, чтобы выразить свою покорность. Нижние сваты сдались безоговорочно, и им позволили вернуться в их деревни. Они немедленно воспользовались этим разрешением, и можно было видеть, как они бродят среди разрушенных жилищ и пытаются как-то восполнить ущерб.

Не будет преувеличением сказать, что, вероятно, не менее половины туземцев, которые атаковали Малаканд, думали, что имевшиеся там солдаты — единственные войска, которые были у сиркара. «Убей этих, — говорили они, — и дело сделано». Они не очень понимали, что взбудоражили весь мир, что офицеры спешили за 7000 миль, двигаясь из Англии морем и сушей в индийские горные лагеря, что длинные поезда везли на фронт амуницию и припасы с далеких складов. Они видели только форты и лагеря у малакандского перевала и шаткий мост через реку.

В то время как население Нижнего Свата, брошенное Безумным Муллой и столкнувшееся с двумя бригадами, было полностью усмирено и покорено, жители Верхнего Свата, воодушевленные своим духовенством и чувствуя, как они думали, себя в безопасности за воротами, заняли гораздо более независимую позицию. Они прислали узнать, какие условия предложит правительство, и заявили, что рассмотрят этот вопрос. Их несговорчивость побудила политических чиновников дать рекомендацию ввести в их страну войска, чтобы решительность и могущество сиркара произвели на них впечатление.

Экспедиция в долину Верхнего Свата была, таким образом, санкционирована. Сэр Биндон Блад начал делать приготовления, необходимые для похода. Он сконцентрировал значительные силы в Амандаре ввиду возможного наступления и, как только экспедиция была санкционирована, организовал колонну, боевая мощь которой составляла 3500 ружей и сабель и 18 орудий. Припасов должно было хватить на двенадцать дней, солдаты шли с 80-фунтовой выкладкой, что означает, что они не взяли с собой палатки и еще некоторые предметы.

14 августа сэр Биндон Блад присоединился к этому особому формированию и 16 августа перешел в Тану, в нескольких милях вверх по долине. В то же время он приказал бригадному генералу Уодхаузу послать небольшой отряд по направлению к южным проходам Бунера. Горная легкая пехота, 3-я рота Бомбейских саперов и минеров и один эскадрон 10-го Бенгальского уланского полка выступили из Мардана, где тогда стояла 3-я бригада, по направлению к Рустуму. Этим маневром они создавали угрозу бунервалам и отвлекали их внимание от верхней долины Свата. Ослабив таким образом противника, сэр Биндон Блад отправился форсировать «Ворота Свата».

В 6:30 утра выступила кавалерия и вскоре обнаружила противника у руин какой-то буддийской постройки около деревни Джалала. Произошла стычка. Основные позиции противника были обнаружены. Вдоль хребта отрога Ландакай видна была бахрома знамен, черневших на фоне неба. Под ними сверкали вспышки солнечного света, отраженные сталью туземных мечей. Длинный ряд каменных сунгаров венчал хребет, за ними плотно столпились туземцы. Их было не меньше пяти тысяч.

Не трудно понять, сколь сильна была эта позиция. Слева от наших войск находилась река, которую нельзя было пересечь вброд. Справа поднимались крутые горы. Единственная дорога вверх по долине шла по насыпи между отрогом и рекой. Чтобы двигаться дальше, необходимо было выбить противника с хребта. Сэр Биндон Блад выехал вперед, осмотрел местность и определил диспозицию.

Захват этой позиции атакой с фронта привел бы к большим потерям. Враг хорошо ее укрепил, при наступлении солдаты подставили бы себя под сильный огонь. С другой стороны, стоило лишь захватить хребет — и победа была бы обеспечена. Позиция туземцев была удачной, но лишь до тех пор, пока они ее удерживали. Поражение означало бы для них полную катастрофу. Соображения были следующие: вся территория за отрогом была покрыта полузатопленными рисовыми полями, и при отступлении продвижение противника было бы сильно замедлено. Единственный безопасный путь к отступлению проходил по отрогу и вдоль гряды холмов за ним. Он был как бы продолжением вражеского фронта. С тактической точки зрения, это одна из худших ситуаций, в какую можно было попасть.

Сэр Биндон Блад, который знал, какого рода местность находится за хребтом, сразу понял, как обстоит дело, и разработал подходящий план. Он решил нанести удар слева, таким образом не только опрокинув фланг противника, но и отрезав ему пути к отступлению. Как только его войска захватят тот пункт, где длинный отрог соединяется с основной цепью холмов, все туземцы, которые останутся на хребте, попадут в ловушку. В соответствии с этим планом он отдал следующие приказы.

Королевский Западный Кентский полк должен был прикрывать фронт и отвлекать внимание противника. Остальная пехота, а именно 24-й и 31-й Пенджабские пехотные полки и 45-й Сикхский полк, должны были подняться на холмы справа и предпринять фланговую атаку, поднявшись по склону гребня. Кавалерии следовало быть наготове, чтобы прорваться вперед по насыпи, как только противник будет выбит с хребта, господствующего над ней, и преследовать его на рисовых полях и на равнине за отрогом. Вся наша мощная артиллерия вступала в действие одновременно.

Войска перешли в наступление. Королевский Западный Кентский полк начал сражение, выбив противника из руин буддийской постройки, стоявшей на небольшом отроге впереди основных позиций. 10-я полевая батарея была оставлена в тылу, около деревни Тана, — опасались, что пушки могут застрять на узкой дороге. Они, однако, добрались благополучно, развернулись и в 8:30 открыли огонь по вражеским позициям и по хорошо укрепленному каменному форту, где засело множество туземцев. Несколько минут спустя с того отрога, который был захвачен Королевским Западным Кентским полком, открыла огонь и 7-я горная батарея. Плотный артиллерийский огонь подготовил путь для атаки. Огромные снаряды полевой артиллерии поразили туземцев, которые до того ни разу не видели разрыва 20-фунтового снаряда. Две горные батареи также способствовали их замешательству. Многие обратились в бегство в первые четверть часа бомбардировки. Остальные спрятались на противоположном склоне или за сунгарами.

Тем временем развивалась атака на фланг. Генерал Миклджон и его пехота карабкались по крутому склону холма, постепенно продвигаясь к тому месту, где отрог соединялся с основной грядой. Наконец находившиеся на хребте туземцы поняли, какая опасность им угрожает. Они почувствовали, что им отрезают путь к бегству. Они рассчитывали, что белые солдаты будут пытаться форсировать путь вдоль насыпи, и сконцентрировали значительные резервы у нижней части отрога. Теперь все они поняли, что им грозит опасность оказаться отрезанными. Они оставались как бы на полуострове, а солдаты тем временем уже занимали перешеек. Тогда туземцы устремились вдоль хребта влево, очевидно сперва рассчитывая встретить и отразить атаку с фланга, но затем, когда огонь стал плотнее, — только в надежде отступить. Благодаря той скорости, с которой горцы передвигаются по холмам, многие из них успели бежать прежде, чем атака с фланга перекрыла им путь. Многие, однако, погибли от пуль во время бегства или были уничтожены артиллерийским огнем.

Увидев, что враг бежит, сэр Биндон Блад приказал Королевскому Западному Кентскому полку наступать с фронта на почти опустевший гребень. Британская пехота бросилась вперед, вскарабкалась по крутому склону и захватила несколько каменных сунгаров. С этой позиции пехотинцы установили связь с войсками, проводившими фланговую атаку, и продолжали обстреливать бегущего врага с дальней дистанции.

«Ворота Свата» были форсированы. Войска могли теперь продвигаться вперед вдоль насыпи. Насыпь, однако, была в нескольких местах разрушена противником. Саперы и минеры поспешили вперед, чтобы восстановить ее. Пока они занимались этим, кавалерия в страшном нетерпении ожидала завершения ремонтных работ. Ее шанс отличиться был там, на равнине. Как только дорогу восстановили, чтобы кони могли пройти, кавалеристы устремились вперед, к противоположному концу насыпи.

Здесь имел место случай, который хотя и представил возможность для героического поступка, но привел к неоправданным потерям, и его следовало бы назвать катастрофическим. Когда кавалерия преодолела участок неровной местности, передовые всадники увидели туземцев, быстро бегущих к холмам примерно в миле от них.

Лейтенант-полковник Адамс, выйдя на равнину, сразу понял, что, если бы он смог захватить небольшую рощу рядом с кладбищем, его люди, спешившись, получили бы возможность вести оттуда прицельный огонь по бегущим туземцам. Поэтому он собрал как можно больше людей и с лейтенантом Маклином и лордом Финкаслом, корреспондентом «Таймс», направился к этому месту. Тем временем капитан Пальмер, командовавший передовым эскадроном, и лейтенант Гривз Ланкаширского фузилерского полка, действовавший в качестве военного корреспондента «Таймс оф Индиа», поскакали через рисовые поля вслед за противником. Эскадрон, не поспевавший за ними, растянулся в линию, двигаясь по заболоченной местности.

У подножья холма земля была тверже, и, добравшись туда, два офицера безрассудно бросились в гущу врагов. Подобный боевой дух помог выиграть немало сражений, но стоил Империи слишком многих жизней. Туземцы, которых обошли искусным маневром, но еще не разбили, яростно бросились на преследователей. Всю эту сцену хорошо видели солдаты, стоявшие на гребне. Капитан Пальмер зарубил знаменосца. На него бросился другой человек. Когда капитан занес руку для следующего удара, пуля раздробила ему запястье. Другой пулей был убит его конь. В тот же момент на землю пал лейтенант Гривз, пронзенный пулей. Враги бросились на него и стали рубить его мечами. Пальмер попытался вытащить револьвер. В этот момент два совара выбрались из рисовых полей и с криком устремились к нему на помощь, рубя туземцев налево и направо. Они тоже едва не были изрублены или застрелены. Весь склон холма был усеян врагами. У его подножья лежал раненый офицер. Офицеры были окружены. Увидев это, лейтенант-полковник Адамс и лорд Финкасл с лейтенантом Маклином и двумя или тремя соварами бросились к ним на помощь. Туземцы отхлынули назад и открыли огонь. Конь под лордом Финкаслом был тут же убит, и Финкасл упал на землю. Встав на ноги, он сумел поднять раненого Гривза и положить его поперек седла полковника Адамса, но в этот момент еще одна пуля попала в несчастного офицера, убив его наповал. Полковник Адамс был легко ранен, а лейтенант Маклин получил смертельное ранение, когда они пытались оказать помощь.

Из всех коней уцелели только два. Несмотря на страшный огонь, тело лейтенанта Гривза и двух раненых офицеров удалось вынести и доставить к зарослям у кладбища.

С бегством противника завершились действия при Ландакае. Так за несколько часов и почти без потерь были форсированы «Ворота Свата», которые местные жители считали неприступными.

На следующее утро, 18 августа, армия продолжила путь вверх по долине Верхнего Свата. Туземцы, изрядно напуганные, больше не оказывали сопротивления и просили перемирия.

В то время как войска продвигались вверх по долине, все были поражены видом многочисленных руин древних буддийских зданий. В древности здесь были цветущие города, населенные цивилизованными людьми. Как сообщает Фа Сянь, тогда здесь было 500 сангхарм, то есть монастырей. Во всех этих монастырях соблюдался закон гостеприимства: «Когда странники бхикшу (нищенствующие монахи) прибывали в один из них, в течение трех дней им предоставлялось все, в чем они нуждались, после чего их просили поискать себе другого пристанища». Все это со временем изменилось. От городов остались одни руины. На смену цивилизованным обходительным монахам пришли дикари. Если странник попросит убежища, его быстро отправят в такое «место отдохновения», которое избавит хозяина от дальнейших забот о нем.

19 августа армия достигла Мингаоры. Здесь в течение пяти дней солдаты отдыхали в удобном лагере, пока майор Дин получал заверения покорности от местных племен. Те, казалось, были очень угнетены своими поражениями. Они пытались задобрить солдат, привозя им зерно и фураж. За это время ими было сдано около 800 единиц различного оружия. В ночь, когда войска прибыли в Мингаору, по лагерю было сделано несколько выстрелов, но сельские жители, испугавшись, что им придется отвечать за это, быстро прогнали «снайперов». 21 августа рекогносцировка долины вплоть до перевала Котке дала много ценной информации об этой местности.

Пока войска отдыхали у Барикота, сэр Биндон Блад лично осмотрел проход Карикар, ведущий из долины Свата в страну бунервалов. Бунервалы — воинственный и беспокойный народ. В их долину после подавления великого индийского восстания бежали в поисках убежища многие мятежные сипаи и туземные офицеры. Здесь, отчасти силой, отчасти убеждением, они обосновались: взяли в жены местных женщин и основали поселение. В 1863 г. произошел конфликт между бунервалами и британским правительством. Последовала жестокая война, вошедшая в историю под именем «кампания в Амбейле». Беглецы из Индии охотно возобновили войну с белыми солдатами. За необычайное мужество и свирепость их прозвали «фанатиками Хиндустана». Ценой жизней 30 офицеров и 1000 солдат Бунер был покорен. Репутация, которой пользовались бунервалы со времени их отчаянного и упорного сопротивления в 1863 г., обеспечила им главенство среди пограничных племен. Они пользовались этим, чтобы разжечь и спровоцировать несколько выступлений против британцев. Их черные или темно-синие одежды выделяли их среди прочих туземцев во время атак на Малаканд и Чакдару. Теперь они ушли в свою долину и отказывались идти на какие-либо соглашения с правительством.

Когда сэр Биндон Блад и его эскорт подошли к вершине перевала, стоявшие там часовые сделали несколько выстрелов, но сопротивления им никто не оказал. Все бунервалы устремились на защиту южных проходов в свою страну, откуда, как они считали, им угрожает нападение войск бригадного генерала Уодхауза, стоявших в Рустуме. Генерал достиг Котала и увидел внизу всю лежащую перед ним долину. По всей равнине были рассыпаны большие деревни, все говорило о плодородии и процветании.

Неохраняемый проход Карикар был вполне проходим для войск, и, если бы правительство дало свое согласие, Бунер мог быть без труда покорен недели за две, почти без борьбы.

По этому поводу в Индию были отправлены телеграммы, и после долгих проволочек и колебаний вице-король решил не принимать рекомендаций победоносного генерала. При том, что урегулирование отношений с бунервалами было признано желательным, правительство избегало риска. Малакандская действующая армия почти две недели стояла без дела. Известие о том, что сиркар опасается нападать на Бунер, мгновенно облетело границу и оживило боевой дух племен. Они увидели в этом признак слабости, и отчасти были правы. Только слабость эта была моральной, а не физической.

Начиная с этой главы должно точка зрения, с которой ведется рассказ, меняется. До сих пор весь ход событий излагался в манере беспристрастного исторического повествования. Но с этого момента я могу полагаться на свою собственную память, равно как и на свидетельства других очевидцев[7].

Трудно сказать, приобретает ли что-нибудь историческое повествование или теряет от того, что ведется от лица очевидца. Если оно становится более точным в деталях, то может потерять в соразмерности. Это слишком сложный вопрос, по которому я предпочел бы не высказываться.

В этой главе мы переходим также к новой фазе в действиях Малакандской армии. Теперь ее противником стали мохманды, и место действия переносится из Свата в Баджаур. Прежде чем направиться в эту страну, желательно было бы вкратце рассмотреть те причины и события, которые заставили правительство Индии отправить экспедицию против этого могущественного и воинственного племени.

Приливная волна фанатизма, которая захлестнула границу, повлияла и на мохмандов, равно как и на все прочие приграничные народы. Однако ситуация здесь в некоторых важных аспектах отличалась от той, что была в долине Свата. Мохмандов никто специально не раздражал, и никто не вмешивался в их дела. Никаких военных дорог через их территорию не проходило. Никакие укрепленные посты не провоцировали их на враждебные действия, никто не покушался на их независимость. Если бы и в отношении других народов они уважали ту изоляцию, которой они столь долго наслаждались, они еще неизвестно сколько времени могли бы пребывать в том состоянии вырождающегося варварства, которое почему-то так нравится некоторым англичанам.

В сердце дикого и унылого горного региона, где живут эти свирепые племена, находятся храм и селение Джароби. Храм представляет собой освященный сарай, а селение — укрепленные трущобы. Это мрачное, но никем не тревожимое убежище служило приютом священнослужителю преклонных лет и особой святости, известному как Хадда-Мулла. Звали его Наджим-уд-дин. Эта личность, однако, несколько раз заставляла правительство Индии обратить на себя внимание. Примерно тринадцать лет назад Наджим-уд-дин поссорился с эмиром Афганистана и поднял против него мохмандов. Эмир потребовал от своего мятежного подданного — ибо родиной муллы является Хадда, селение в Афганистане — чтобы он дал ответ за свое поведение, явившись в Кабул. Но лукавый мулла не принял приглашения и удалился на независимую территорию мохмандов, где и проживал с тех самых пор.

Эмир был готов забыть об оскорблении. В письме к своему главнокомандующему — «сипах салару», близкому другу муллы — он описывал последнего как «светоч Ислама». Правда, в пределах своих владений иметь столь яркий светоч он не хотел, хотя было вполне уместно выразить свое уважение к столь святому человеку, проживающему за границей. Поэтому он велел своим чиновникам заботиться о нем и уважать его. Таким образом он обрел мощное оружие, которым в подходящий момент мог воспользоваться. То ли кем-то подстрекаемый, то ли по личным мотивам, Хадда-Мулла издавна был ярым врагом британских властей. В 1895 г. он послал мохмандских воинов противостоять читральскому экспедиционному корпусу. С тех пор он активно занимался, проповедуя или переписываясь с другими муллами, созданием коалиций, противостоящих надвигающейся цивилизации.

В то время как Безумный Факир будоражил Сват и Бунер, этот могущественный священнослужитель подстрекал мохмандов. И хотя известно было, что в душе он трус, его святость и тот факт, что он был их собственным святым, возбуждали это дикое племя не меньше, чем его красноречие. Был провозглашен джихад. Как долго Ислам будет подвергаться оскорблениям? Как долго его последователи будут прятаться в пустынных северных землях? Мулла призывал их восстать и принять участие в уничтожении белых захватчиков. Тот, кто падет — станет святым, кто останется в живых — обретет богатство.

Грабеж вкупе с райским блаженством был слишком большим соблазном. 8 августа огромная толпа, около 8000 человек, пересекла границу, вторглась на британскую территорию, сожгла деревню Шункаргарх и атаковала форт Шабкадр. Это передовой пост в системе пограничных укреплений, расположенный примерно в девятнадцати милях к северо-западу от Пешавара. Обычный его гарнизон составляют около пятидесяти человек пограничной полиции. Он хорошо укреплен и предназначен для того, чтобы отвлекать внимание и задерживать продвижение разбойничьих банд до тех пор, пока не выступит пешаварский гарнизон. Обе эти задачи были в данном случае выполнены блестяще.

Как только в Пешаваре получили известие о вторжении мохмандов, был мобилизован летучий отряд, который проследовал, под командованием лейтенант-полковника Дж. Б. Уона 20-го Пенджабского пехотного полка, по направлению к форту. На рассвете 9 августа солдаты увидели многочисленных туземцев, которые заняли сильную позицию у Шабкадра. Подразделение, которое было в распоряжении полковника Уона, насчитывало всего 750 человек.

У противника было не менее шести тысяч. Тем не менее решено было немедленно атаковать.

Пехота при наступлении могла атаковать фронтом шириной только в шестьсот ярдов. Линия противника, будучи намного длиннее, быстро охватила оба фланга. Началась перестрелка, британский отряд нес потери. Был дан сигнал к отступлению. В этот момент на поле боя прибыл бригадный генерал Эллес, командующий Пешаварским округом. Он немедленно приказал эскадронам 13-го Бенгальского уланского полка переместиться на правый фланг, атаковать во фронт и задержать продвижение противника. Прозвучал сигнал «прекратить огонь», как на маневрах. Наступила пауза. Большинство солдат не видели маневра кавалерии, но неожиданно все заметили, что огонь противника ослаб. Затем туземцы начали в беспорядке отступать.

То, что эти дикари преднамеренно вторглись на британскую территорию, не могло остаться безнаказанным. Однако колебание и нерешительность, высказанные индийским правительством в случае с бунервалами и позорная эвакуация фортов на Киберском перевале были еще столь свежи у всех в памяти, что приказ о походе против мохмандов был встречен во всей армии с чувством глубокого облегчения. Общий план операции, разработанной главнокомандующим, был следующим.

1. Сэр Биндон Блад с двумя бригадами Малакандской действующей армии и соответствующим числом кавалерии и артиллерии должен двигаться через южный Баджаур к Навагаю и 15 сентября вторгнуться оттуда на территорию мохмандов.

2. В тот же самый день генерал-майор Эллес с равным количеством войск должен покинуть Шабкадр и двинуться через горы на северо-восток для соединения с ним.

3. Осуществив этот маневр, объединенные силы под верховным командованием сэра Биндона Блада должны будут пройти через мохмандские территории обратно в Шабкадр. По пути они должны зайти в Джароби, селение Хадда-Муллы, покарать туземцев по мере необходимости и обеспечить их покорность. Затем войска будут необходимы для экспедиции в Тирах, решение об организации которой принято к настоящему времени.

Тот факт, что о характере местности, следующей за Навагаем, ничего толком не было известно, поскольку карт ее не существовало, как не было известно, можно ли будет добыть там пищу, фураж и воду, несколько затруднял приготовления к этой операции. Рацион колебался в весьма широких пределах, а чтобы быть готовыми ко всем случайностям и препятствиям, которые могут возникнуть на незнакомой местности, сэр Биндон Блад обеспечил всю свою 2-ю бригаду мулами в качестве транспорта. 3-я бригада, чью поклажу везли верблюды, должна была следовать за ней, пока дорога была проходима для верблюдов.

Для большей ясности и краткости я сначала опишу все марши и маневры, посредством которых сэр Биндон Блад перебросил свои бригады через Панджкору. После того, как Малакандская действующая армия благополучно встанет лагерем в Госаме, читателю будет предложено вернуться и рассмотреть некоторые события, имевшие место в пути.

2 сентября из Симлы был получен приказ к выступлению. Следуя этим инструкциям, сэр Биндон Блад приказал бригадному генералу Уодхаузу с 3-й бригадой, которая предварительно была переведена из Уча за несколько дней до этого, принять охрану моста через Панджкору от туземных войск хана Дира и обеспечить безопасность перехода.

6 сентября 3-я бригада выступила из Сарая к Панджкоре и установила контроль над мостом. Они успели как раз вовремя, чтобы мост не попал в руки противника, который уже собирался занять его. 12-фунтовые пушки 10-й полевой батареи были расставлены на позициях, господствующих над проходом, а бригада расположилась лагерем на левом берегу. В тот же день бригадный генерал Джеффриз со штабом выступил из Хара в Чакдару. 7 сентября он проследовал в Сарай, 8 сентября переправился через Панджкору и встал лагерем на противоположном берегу у Коткая. 10 сентября обе бригады перешли в Госам, где сосредоточились. На линии коммуникаций с малакандским лагерем были устроены станции в Чакдаре и Сарае, с помещениями для больных и раненых. За Панджкорой был устроен передовой склад, для охраны которого, для удержания переправы, были переброшены дополнительные войска из долины Свата.

Эта концентрация войск в Госаме, выполненная с механической точностью, была вызвана настроениями туземцев в Баджауре и примыкающих к нему долинах. Там собирались огромные толпы, и до 7 сентября они выказывали явные намерения оказать сопротивление. Методичное, безжалостное продвижение мощной армии вызвало у туземцев беспокойство. Они сделали робкую попытку захватить мост через Панджкору, но, обнаружив, что их опередили, опять вернулись к переговорам. А затем неожиданно все это нагромождение, возведенное на нашем пути, опрокинулось, как опрокидывается айсберг, когда его основание подтаивает в южных водах.

Теперь, благополучно доведя бригады до Госама, я попрошу читателя вернуться в Малаканд и проехаться оттуда вдоль всего маршрута со штабом армии. 5 сентября сэр Биндон Блад и его штаб, которых я имел удовольствие сопровождать, выступили из лагеря в Котале и двинулись через равнину Хара в Чакдару. Здесь мы остановились на ночь, и, не задерживаясь, продолжили путь на следующее утро. От Чакдары до Сарая двенадцать миль. Дорога плавно поднимается вверх по долине, пока не доходит до вершины перевала Катгалла.

У Сарая ширина долины равна примерно двум милям, и горы круто поднимаются по ее сторонам. В пяти милях за Сараем дорога переходит в тропу, пригодную только для мулов и непроходимую для колесного транспорта. Несмотря на это, 10-я полевая батарея смогла протащить по ней свои пушки и благополучно доставила их к Панджкоре. Пейзаж по дороге к ущелью, где течет река, мрачный, но величественный. На противоположном берегу отвесно возвышаются огромные утесы, сама же дорога прорезана вдоль края скалы. Быстрая река впадает в узкую расселину в миле от моста и исчезает среди гор. Она изобилует рыбой, но очень стремительна и опасна, и пока войска стояли рядом с ней лагерем, погибли два артиллериста, упавшие в воду и унесенные течением.

Наконец показался мост — шаткая конструкция, висящая на проволочных тросах. С обеих сторон он имеет ворота, фланкированные башенками из сырцового кирпича. Батарея расположилась на холмике справа, и длинные дула орудий смотрели сквозь каменные амбразуры в сторону холмов на противоположном берегу. Как раз у основания этих холмов шли горячие бои во время читральской кампании.

Полевой телеграф тянулся до начала моста, и маленькая палатка с полудюжиной военных операторов отмечала конец той тонкой нити, которая соединяла нас через тысячи миль суши и моря с Лондоном. За этим местом единственным средством связи оставалась только линия сигнальных станций, мерцавшая вспышками гелиографов. Мы были на конце провода. Я часто бывал на противоположном конце и видел, как телеграфная машина отстукивает на ленте приходящие новости. Как по-разному они выглядят. Я никогда не сомневался в том, на каком конце быть. Лучше создавать новости, чем принимать их, лучше быть актером, чем критиком.

Чтобы пересечь мост, необходимо было спешиться и вести лошадей гуськом. Проход транспорта в таких условиях занимает целый день. Штаб, однако, переправился быстро и добрался до лагеря у Коткая около полудня. Отсюда мы на следующий день отправились в Госам.

У Госама 2-я бригада оставалась до тех пор, пока к ней не присоединилась 3-я и пока тянулись переговоры между политическими чиновниками и племенными джиргами. Я до сих пор старался избегать жаргонных выражений и сокращал, насколько возможно, употребление местных имен и названий. Но термин, только что приведенный, используют так свободно, что лучше будет пояснить здесь его значение. Джирга — это депутация туземцев. Она не обязательно представляет племя. Часто она может быть заявлением меньшинства. Иногда она выражает мнение только самих членов депутации. То, что, казалось бы, было решено в один день, часто пересматривается на следующий. Джирга может принять условия мира утром, а ночью лагерь подвергнется нападению. Эти джирги, однако, были подлинными депутациями, облеченными полномочиями, и говорили от имени племен. Они продолжали прибывать в течение дня и сидели на корточках перед палаткой майора Дина, чтобы ознакомится с условиями правительства. Основным условием была сдача ружей. Эта мера наказания особенно тяжела для людей, чья жизнь до такой степени наполнена войной. Но иного пути, кроме как покориться, не оставалось, и, обещав выполнить все условия, депутации удалились.

Чтобы стимулировать их усердие и рвение в сборе и сдаче оружия, совместные действия были отложены на три дня, и войска продолжали стоять лагерем в Госаме у Манды.

Я пользуюсь этой задержкой, чтобы затронуть, не без некоторого трепета, такой запутанный и темный вопрос, как племенная политика Дира и Баджаура. Все эти люди, которых подстрекает их духовенство, весьма враждебно настроены по отношению к британскому правительству, за исключением тех, кому выплачиваются субсидии. Теперь они были готовы сражаться, и их удерживал только страх, который в любой момент мог быть побежден яростью или фанатизмом. Всем этим регионом правят четыре верховных хана, влияние которых, в зависимости от места, колеблется от абсолютной власти до чисто номинального, призрачного суверенитета. Хан Дира, самый главный из них, является ставленником правительства. Он пользуется поддержкой британских властей, и, как я уже говорил, ему поручено набирать и содержать туземные войска для охраны и ремонта читральской дороги. За эти услуги он получает плату, а также некоторое количество оружия и амуниции. Его собственные подданные крайне недовольны его правлением по причине его пробританских симпатий, и он удерживает власть только благодаря той помощи, которую британское правительство предоставляет ему в виде денег и оружия.

Навагайского хана высказывать дружелюбие по отношению к сиркару заставляет страх. Его подданные возмущаются этим, и его положение шатко. Британские агенты оказывают ему некоторую поддержку, и поскольку его народ не уверен в том, какие меры готово принять правительство, чтобы его защитить, он пока что молча терпит его правление.

Положение и отношение к британцам хана Джара примерно такое же, но он является менее влиятельным вождем. Последний правитель, хан Хара, вероятно, самый честный и достойный доверия. О нем мы расскажем в следующей главе, и у читателя будет возможность составить представление о его характере по его поведению. Таким образом, в долинах, где все население настроено враждебно, правители считают целесообразным поддерживать дружеские отношения с британцами, и за это подданные ненавидят их.

Теперь следует обратить внимание на представителя народной партии. Как всегда, он сейчас не у дел. После читральской экспедиции 1895 г. Умра Хан был изгнан из своих земель и бежал в Кабул. Там он с тех пор и живет. Эмир Афганистана дал обещание британскому правительству не позволять ему сеять смуту в Баджауре. Если эмир захочет войны, он пришлет Умру Хана обратно. Это привело бы к созданию сильной группировки, особенно в Джандоле, Саларзае и Мамундской долине, враждебной британцам и союзным ханам. Но правитель Афганистана хорошо знает, что в настоящее время он мало чего добьется, зато много потеряет, если спровоцирует войну с великой державой, которая посадила его на трон и увеличила его доходы за счет субсидий. Тем временем, желая сохранить влияние среди приграничных племен и произвести впечатление на правительство Индии, он придерживает Умру Хана как козырную карту, которую можно разыграть при случае. А чтобы изгнанный хан мог поддерживать свой авторитет в Баджауре, эмир выделяет для него достаточно средств, чтобы тот мог платить своим баджаурским сторонникам и вооружать их.

Пока пехота обеих бригад оставалась в Госаме около Манды, кавалерия проводила ежедневные рекогносцировки во всех направлениях.

10 сентября майор Дин посетил нескольких вождей в долине Джандола. Я попросил и получил позволение сопровождать его. Образовалась компания, в которую вошли майор Битсон, майор Хобдей и лорд Финкасл. Эскадрон 11-го Бенгальского уланского полка выступал в качестве эскорта.

Долина Джандола достигает около восьми миль в длину, и около четырех — в ширину. Она отходит от основной долины, протянувшейся от Панджкоры до Навагая, и со всех сторон окружена высокими крутыми горами. Русло реки (хотя во время нашего визита она представляла собой не более чем небольшой ручей) в ширину достигает около полумили. Вдоль него тянутся рисовые поля. Сама равнина засушливая и песчаная, но в зимний сезон приносит небольшой урожай. О присутствии подземных вод свидетельствуют многочисленные рощи чинар.

Эта долина, с точки зрения ее природных и политических характеристик, может рассматриваться как типичная афганская долина. Семь стоящих в ней замков являются цитаделями семи различных ханов. Некоторые из этих властителей были замешаны в нападении на Малаканд, и наш визит в их твердыни носил не совсем дружественный характер. Все они четыре дня назад связали себя священным обетом сражаться до смерти. Но великий племенной союз распался, и в последний момент они решили начать мирные переговоры. Патаны ничего не делают наполовину. Не было ни мрачных взглядов, ни угрюмой сдержанности, ничто не омрачало их добродушного гостеприимства. Когда мы приблизились к первой укрепленной деревне, правитель и его армия вышли встретить нас и с великой почтительностью и заверениями в преданности выражали радость по поводу нашего благополучного прибытия. Правитель был красивый мужчина, ловко сидевший на великолепном чалом скакуне. Его одеяние впечатляло. Жилет ярко-малинового цвета, весь расшитый золоченой тесьмой, из-под которого струились пышные рукава из белой льняной ткани, застегнутые на запястье. Длинные, широкие, мешковатые льняные шаровары также застегивались на лодыжке, ноги были обуты в необычной формы остроносые туфли. Этот замечательный костюм дополняла маленькая тюбетейка, также богато расшитая, и покрытая узорами сабля.

Он соскочил с коня ловко и изящно, чтобы вручить свою саблю майору Дину, который предложил ему вновь сесть в седло и проехаться с ним. Армия, четверо или пятеро мужчин, имевшие вид мошенников, вооруженные ружьями самых разных систем, последовали за ними на некотором расстоянии на лохматых пони. Форт представлял собой огороженную стенами площадку примерно в сотню квадратных ярдов. Стены в высоту достигали футов двадцати, в верней их части шел ряд бойниц. Высокие фланкирующие башни по углам охраняли подступы к крепости. У ворот этой воинственной резиденции собралось двадцать или тридцать туземцев. Все поприветствовали нас с важным видом. После всех мелких формальностей начались переговоры. Разговор велся на пушту и, естественно, никому из нас понятен не был, кроме двух политических чиновников.

Туземцев спросили, где находятся ружья, которые им приказали сдать. Они были озадачены. Не было ружей, никогда не было никаких ружей. Пусть солдаты обыщут форт и сами убедятся в этом.

Уланы, привычные к подобным операциям, быстро осмотрели все подходящие места, но без всякого успеха. Одну вещь они, впрочем, заметили и немедленно доложили об этом. В форте не было ни женщин, ни детей. Это был дурной знак. Наш визит был неожиданным и застал их врасплох, но они подготовились к любому непредвиденному случаю. Они спрятали ружья и отослали из форта свои семьи.

Два вождя улыбались с невинным видом: конечно, не было ведь никаких ружей. Но события приобрели неожиданный для них оборот. У них нет ружей — сказал майор Дин — хорошо, тогда они сами должны поехать с нами. Он повернулся к уланскому офицеру; группа всадников выступила вперед и окружила обоих мужчин. Сопротивляться было бесполезно. Они вели себя с восточным хладнокровием, приказали подать пони, сели на них и поехали следом за нами под конвоем.

Когда вернулись в лагерь, политические чиновники были довольны, а солдаты разочарованы, узнав, что туземцы готовы принять условия правительства. Сотня ружей уже была сдана утманхельцами; теперь ружья лежали у палатки майора Дина, окруженные толпой офицеров, которые были заняты их осмотром.

Здесь уместно сделать небольшой экскурс и рассмотреть вопрос о снабжении оружием приграничных племен, в то время как сотня ружей, или, возможно, выборка из ста ружей, свалена на главной улице военного лагеря в Госаме.

Постоянные внутренние войны, которые ведут приграничные народы, естественным образом создают большой спрос на смертоносное оружие. За хорошее ружье Мартини-Генри всегда можно выручить в этих местах до 400 рупий, или 25 фунтов. Нормальная цена такого ружья не превышает 50 рупий, поэтому предприимчивый торговец может рассчитывать здесь на хорошую прибыль. По всей границе и дальше, в самой Индии, умелые и профессиональные воры крадут оружие. Одно из племен, уткельцы, которые обитают у Киберского перевала, специализируются на торговле оружием. Уткельские воры — самые дерзкие, их торговые агенты совершают далекие путешествия. Некоторые из их методов весьма остроумны.

Воровство не единственный источник, из которого приграничные племена получают оружие. Из сотни ружей, которые сдали утманхельцы, около трети оказались бракованными ружьями Мартини-Генри с правительственными клеймами. Такие ружья теоретически вообще не должны существовать. Как только их выбраковывают, служащие арсенала, ответственные за это, должны их уничтожить, и это всякий раз происходит под надзором европейцев. Тот факт, что эти ружья не уничтожаются и оказываются у живущих по ту сторону границы племен, указывает на существование незаконной торговли и на очень серьезные нарушения, совершаемые кем-то, связанным с арсеналом.

Другая проблема, связанная с этими ружьями, состоит в том, что даже после того, как их официально уничтожают, разрезав их на три части, эти куски все равно имеют рыночную цену. Мне показывали несколько ружей, собранных из кусков туземцами. Они, конечно, более опасны для того, кто ими пользуется, чем для противника.

На следующий день, 11 сентября, войска оставались в лагере в Госаме, а другому эскадрону было приказано сопровождать офицера разведки, Г. Э. Стэнтона, который должен был делать топографическую рекогносцировку проходов в страну Утман Хел. Возможность сделать новые карты или уточнить и дополнить старые возникает только тогда, когда через данную местность проходят войска, и ею не следует пренебрегать. Дорога шла вверх по основной долине, которая ведет в Навагай. Ландшафт здесь один из самых необычных, которые мне довелось видеть. На противоположном берегу реки, где обитают утманхельцы, на площади семь на три мили я насчитал сорок шесть отдельных замков со рвами и башнями. Казалось, что мы забрели в какую-то фантастическую страну, приют великанов и людоедов.

Наконец мы увидели крутой подъем к перевалу. Поскольку необходимо было разведать две дороги, отряд разделился, и после короткого завтрака мы стали подниматься вверх. Довольно долго можно было ехать верхом. Староста деревни, через которую мы проезжали, дал нам проводника, забавного веселого парня, который делал вид, что очень заботится о нашей безопасности. Лошадей и большую часть эскорта пришлось оставить. Я последовал за капитаном Стэнтоном, капитаном Коулом и парой солдат к вершине перевала. День был очень жаркий, и утомительный подъем возбудил страшную жажду, которую нечем было утолить. Наконец мы достигли вершины и остановились на Котале.

Далеко внизу расстилалась долина, на которую, вероятно, не смотрел ни один белый человек, с тех пор как Александр пересек эти горы на пути в Индию. Многочисленные деревни были пятнами разбросаны по долине, другие прилепились к холмам.

Можно было различить отдельные форты; большие деревья свидетельствовали о том, что вода там имеется в избытке. Этот вид компенсировал измученным жаждой зрителям все трудности подъема. Пока капитан Стэнтон делал зарисовки, наш проводник присел на корточки и стал перечислять названия деревень, местонахождение которых отмечалось на бумаге. Чтобы не вышло путаницы, его попросили повторить еще раз. Но на этот раз он с уверенным и гордым видом давал каждой деревне совершенно другое имя. Впрочем, одно непроизносимое имя ничем не хуже другого, а потому деревни в этой долине войдут в официальную историю под теми именами, которыми по необъяснимому капризу нарек их наш крестьянин. Многие факты, принимаемые сейчас без всяких сомнений, имеют такое же сомнительное происхождение. Набросок был закончен, мы стали спускаться и без происшествий добрались до наших лошадей. Эскадрон вернулся в лагерь в Госаме на закате дня.

Мой рассказ дошел до того момента, который я не могу рассматривать иначе как его кульминацию. Сражение в Мамундской долине связано для меня со столькими яркими эпизодами и воспоминаниями, что оно приобретает значение, по-видимому выходящее за рамки его действительного места в истории. Здесь читатель должен сделать скидку на то, что я называю личной перспективой. Он должен помнить, что сама эта операция была относительно небольшого масштаба. Панорама не заполнена массами войск. Не будет слышно грома сотен орудий, кавалерийские бригады не промчатся мимо, сверкая саблями, пехотные дивизии не вступят в бой в критический момент. Наблюдатель увидит только склон холма и, может быть, если присмотрится повнимательней, несколько коричневых фигурок, медленно бредущих по склону, которые почти теряются среди местного ландшафта. Я надеюсь подвести его достаточно близко, чтобы он смог увидеть, что делают эти люди, что они чувствуют, как себя ведут и каковы их судьбы.

Утром 16 сентября, в соответствии с приказом сэра Биндона Блада, бригадный генерал Джеффриз вышел из своего укрепленного лагеря у Инаят Кила и вступил в Мамундскую долину. Он намеревался покарать туземцев, предав огню и взорвав все укрепленные деревни в радиусе действия его войск. Он надеялся, что ему удастся завершить эту операцию в течение одного дня и что бригада, проведя демонстрацию силы, сможет 17 сентября выступить к Навагаю чтобы принять участие в штурме перевала Бедманай, назначенном на 18-е число.

До этого момента местное население не оказывало серьезного сопротивления колонне, и никаких известий о концентрации сил противника генералу не поступало. Долина казалась брошенной, деревни имели вид незначительных и беззащитных. Все говорило о том, что противник не собирается защищать их. Чтобы сразу разобраться со всей долиной, силы были разделены на три отряда, перед которыми были поставлены следующие задачи.

1. Правой колонне под командованием лейтенант-полковника Вивьена, состоящей из 38-го Догрского полка и нескольких саперов, было приказано атаковать деревню Домодолох.

2. Центральной колонне под командованием полковника Голдни, куда входили шесть рот «Буйволов», шесть рот 35-го Сикхского полка, полурота саперов, четыре орудия 8-й горной батареи и эскадрон 11-го Бенгальского уланского полка, было приказано двигаться ко входу в долину и уничтожить деревни Баделай и Шахи-Танги (произносится как Шитунги).

3. Левая колонна под командованием майора Кемпбелла, состоящая из пяти рот пехоты проводников и нескольких саперов, должна была направиться против нескольких деревень в западном конце долины. Две пушки и по две роты от каждого батальона были оставлены для охраны лагеря, а третья рота проводников была выделена для охраны разведотряда. Это уменьшило силы задействованной в поле пехоты до 23 рот, что составляет немногим более 1200 человек. Если вычесть 300 солдат 38-го Догрского полка, оставленных в резерве, то всего в этой операции участвовало около тысячи человек из различных родов войск.

Уместно будет прежде всего рассказать о судьбе правой колонны. Лейтенант-полковник Вивьен, пройдя шесть миль, вышел к деревне Домодолох около девяти утра. Он обнаружил, что она занята противником и так хорошо укреплена, что он не решился, не имея артиллерии и подкреплений, атаковать ее и благоразумно вернулся в лагерь, которого достиг около четырех часов вечера. Двое его людей были ранены выстрелами с дальней дистанции.

Центральная колонна продвигалась под прикрытием эскадрона улан капитана Коула, к которым я присоединился. Около семи часов мы обнаружили противника на коническом холме на северном склоне долины. Глядя в телескоп — инструмент часто гораздо более полезный, чем полевой бинокль — можно было различить фигуры: длинные ряды людей, одетых в белое или синее, сидящих на корточках на террасах; каждый держал прямо перед собой какое-нибудь оружие. Сообщение об этом было немедленно отослано полковнику Голдни. Некоторое время туземцы сидели и смотрели, как в долине под ними постепенно разворачивались наши войска. Затем, когда пехота и артиллерия подошли ближе, они повернулись и стали медленно взбираться по склону горы.

В надежде задержать их или заставить сражаться, кавалерия приблизилась на расстояние выстрела, спешилась и открыла огонь ровно в 7:30. Ей немедленно ответили. Со склона холма, с пшеничных полей у его подножия, из деревенских башен вырвались маленькие клубы белого дыма. Перестрелка продолжалась около часа без особого ущерба для обеих сторон, поскольку враг использовал для прикрытия неровную местность, а солдаты прятались за могильными камнями и деревьями на кладбище. Затем стала подходить пехота. «Буйволы» были отделены от колонны полковника Голдни и двигались к деревне Баделай. 35-й Сикхский полк двинулся к длинному гребню, за углом которого стояла деревня Шахи-Танги. Я направился вслед за сикхами. Мы почти не встретили сопротивления. Несколько дерзких снайперов из высокой пшеницы выстрелили в передовые отряды. Другие стреляли с гор, с дальней дистанции. Ни те ни другие не причинили нам вреда. Полковник Голдни выделил полторы роты под началом капитана Райдера и приказал им очистить конический холм, чтобы защитить правый фланг от обстрела с этой позиции. Эти люди, около семидесяти пяти человек, стали карабкаться по крутому склону. До второй половины дня я их больше не видел. Полроты оставили у перевязочного пункта рядом с кладбищем, две роты были поставлены в качестве подкрепления у подножия холмов. Оставшиеся две роты стали медленно подниматься на длинный отрог, который ведет к Шахи-Танги.

Трудно представить, пока сам не увидишь, как медленно продвигаются войска по склонам холмов. До деревни дошли только к одиннадцати. Враг отступил, отстреливаясь, но не причинил никакого вреда. Часть деревни и несколько стогов бхусы (нечто вроде рубленного сена) были подожжены, и роты собрались возвращаться в лагерь.

Но около восьми вечера кавалерийские патрули сообщили, что в северо-западной части долины замечены значительные силы противника. Тогда бригадный генерал Джеффриз приказал пехоте проводников соединится с основной колонной. Майор Кемпбелл немедленно собрал своих людей, которые занимались заготовкой фуража, и поспешил к колонне полковника Голдни. Пройдя пять миль, он столкнулся с большим отрядом туземцев, которые вышли на него слева. Завязалась перестрелка. Когда началась стрельба, «Буйволы» были отозваны из деревни Баделай и отправлены на помощь 35-му Сикхскому полку.

В то время как оба полка спешили к месту сражения, грохот выстрелов довел до нашего сведения, что наша позиция у конца отрога рядом с Шахи-Танги может быть очень опасной. Давление на левый фланг угрожало отрезать путь к отступлению, никаких подкреплений в радиусе мили не было. Немедленно был отдан приказ об отступлении. Казалось, что отступление двух полков стало для противника сигналом к атаке. Во всяком случае, ситуация мгновенно изменилась. Люди устремились вниз по склонам, перепрыгивая с уступа на уступ, со скалы на скалу. Огонь усилился со всех сторон. Половина роты была оставлена для прикрытия отступления. Сикхи попрактиковались в стрельбе по наступающим врагам, которые подходили парами или тройками, короткими перебежками от укрытия к укрытию. Наконец значительное число их скопилось за скалой в сотне ярдов от нас.

Огонь снова усилился, и полурота, почувствовав угрозу своему флангу, отошла назад на следующую позицию.

Здесь необходимо сделать отступление, чтобы описать своеобразный характер той местности. Отрог, на вершине которого стоит деревня, состоит из трех скалистых холмов, каждый следующий выше предыдущего, по мере приближения к основному холму. Они соединены открытыми перешейками, которые простреливаются с обоих флангов. В разрезе эта местность напоминает «американские горки».

Первый из этих холмов был эвакуирован без потерь, открытое пространство до следующего пересекли быстро. Кажется, двоих здесь ранило, но их благополучно вынесли из-под огня. Над вторым холмом господствовал первый, который теперь был занят противником, открывшим оттуда огонь. Роты вновь отступили. Лейтенант Касселлс остался позади с восемью солдатами, чтобы удерживать холм, пока остальные пересекают открытое пространство. Как только они перебрались, они крикнули ему, чтобы он отступал. Он отдал приказ.

Но тут неожиданно произошла трагедия. Когда лейтенант Касселлс поднялся, чтобы покинуть холм, он вдруг резко повернулся и упал на землю. Два сипая немедленно подхватили его. Один из них упал, раненый в ногу. Солдат, который продолжал стрелять, тоже неожиданно подскочил и упал. Изо рта и из груди его хлынула кровь. Другой опрокинулся на спину и забился в конвульсиях. Четвертый лежал неподвижно. Быстрее, чем нужно времени, чтобы все это описать, половина маленького отряда была перебита или ранена. Противник обошел их с обоих флангов и одновременно занимал господствующую высоту. Его огонь был точен.

Два офицера, субадар-майор по имени Мангол Сингх и три или четыре сипая бросились со второго холма, чтобы помочь вынести раненых. Пока они добежали туда, пули настигли еще двух человек. Субадар-майор схватил лейтенанта Касселлса, который был весь в крови и не мог стоять, но хотел остаться на передовой позиции. Другие тоже подхватили раненых и поволокли их по острым скалам, не обращая внимания на их крики и стоны. Прежде чем мы успели отойти от холма на тридцать ярдов, враги бросились на него, захватили и стали стрелять. Лейтенант Худжес, адъютант полка, один из самых популярных офицеров на границе, был убит. Пули пролетали в воздухе со странным свистящим звуком, какой издает проходящий между губ воздух. Пали еще несколько человек. Лейтенант-полковник Брэдшоу приказал двум сипаям унести тело офицера. Они подняли его. Неожиданно нестройной толпой туземцы выскочили из-за гребня холма и бросились в атаку, размахивая мечами и бросая камни. Было невозможно оставаться беспристрастным зрителем. Нескольких раненых бросили. Субадар-майор вцепился в лейтенанта Касселлса, и именно ему лейтенант обязан жизнью. Люди, которые несли другого офицера, бросили его и бежали. Его тело распростерлось на земле. Высокий мужчина в грязной белой одежде рубанул его кривым мечом. Это было ужасное зрелище.

Если бы меченосцы продолжили атаку, они изрубили бы всех. Но эти дикие горцы боялись сближаться с нами. Отступление продолжалось. Пять или шесть раз две роты, которые теперь объединились, пытались занять оборону. Но каждый раз туземцы начинали окружать их с флангов. Местность давала им все преимущества, они занимали господствующие высоты и обходили сикхов с фланга. Наконец мы спустились с гребня, и остатки двух рот заняли оборонительную позицию в пересохшем русле, примкнув штыки. Туземцы рванулись вслед, но остановились ярдах в тридцати, завывая, стреляя и размахивая мечами.

Других войск не было видно, кроме нашей кавалерии, которая отходила рассеянной колонной, вероятно, после атаки. Но кавалерия не могла нам помочь. «Буйволы» находились примерно в миле отсюда. Положение было серьезным. Полковник Голдни пытался сам перегруппировать людей. На сикхов, которых осталось человек шестьдесят, наседали со всех сторон, и они отстреливались без особого толку. Затем кто-то (кто — неизвестно) приказал трубить атаку. Пронзительный звук сигнала раздался не раз, а раз двенадцать. Все закричали. Офицеры яростно размахивали шпагами. Затем сикхи медленно двинулись вперед, на врага, подбадривая друг друга. Это было великое мгновение. Туземцы повернули и стали отступать. В тот же миг солдаты открыли прицельный огонь, яростно расстреливая своих недавних преследователей.

Во время отступления вниз по отрогу я не мог следить за общим ходом боевых действий, и теперь, описывая их, я сосредоточил все внимание на злоключениях одного небольшого отряда.

В то время как две передовые роты отступали вниз по склону холма, весь левый фронт бригады был атакован не менее чем двумя тысячами туземцев, вооруженных в основном ружьями. Чтобы отразить атаку, там была кавалерия, две резервные роты 35-го Сикхского полка и пять рот пехоты проводников, которые были на подходе. Все вступили в бой. Развернув знамена, враг наступал с большим мужеством, несмотря на плотный огонь. Многие были убиты и ранены, но туземцы продолжали наступать на наши войска небольшими отрядами, растянувшись в длинную линию. Одна из рот 35-го полка оказалась в серьезном положении. Увидев это, капитан Коул вывел свой эскадрон и, хотя местность была неровной, атаковал. Враг укрылся в пересохшем русле и открыл прицельный огонь по кавалерии с близкого расстояния, поразив нескольких людей и лошадей. Эскадрон отступил. Но моральный эффект этой атаки был огромным. Вся атака противника приостановилась. Туземцы стали отступать, и около двенадцати дня были окончательно отброшены назад.

Теперь появилась возможность выйти из боя. Бригада разделилась, выйдя из лагеря, в ожидании, что никакого серьезного сопротивления не последует. Она беспечно продвигалась вперед. Передовые части были сильно потрепаны. Эта атака была отражена со значительными потерями с обеих сторон, и теперь бригада сконцентрировалась. Учитывая то, каким нагрузкам подвергалась пехота, было бы, вероятно, разумнее всего вернуться в лагерь и начать все сначала на следующее утро. Но бригадный генерал Джеффриз был полон решимости завершить уничтожение Шахи-Танги и вернуть тело лейтенанта Худжеса, которое оставалось в руках противника.

Был отдан приказ ко второй атаке. Проводники должны были сдерживать противника слева. «Буйволы», при поддержке 35-го Сикхского полка, должны были занять деревню. В лагерь был дан сигнал выслать подкрепления войскам, находящимся в поле, и оттуда выступили шесть свежих рот. В час дня наступление возобновилось, были задействованы пушки, установленные на хребте справа от бригады, которые продолжительное время обстреливали деревню.

Противник опять отступил, отстреливаясь. Туземцев почти не было видно. Но подъем на холм занял целых два часа. Деревня была занята около трех часов и полностью уничтожена «Буйволами». В 3:30 они получили приказ вернуться в лагерь, и начался второй отход. Противник опять энергично наступал, но на этот раз на отроге были не две роты, а десять, и «Буйволы», которые образовали арьергард, держали противника на расстоянии, отстреливаясь из ружей Ли-Мефорда. В четверть пятого войска отошли с холмов, и мы огляделись вокруг.

Пока разворачивалось это второе наступление, прошел день. Около двух часов майор Кемпбелл и капитан Коул, оба опытные офицеры, давно служившие на границе, пришли к выводу, что в этот день им не удастся завершить выяснение отношений с туземцами. По их предложению офицеру штаба, который находился на гребне рядом с пушками, было отправлено гелиографом следующее сообщение: «Сейчас 2:30. Примите во внимание, что назад нам придется пробиваться с боями». Но бригадир уже предвидел такую возможность и отдал приказ возвращаться. Этот приказ не дошел до роты капитана Райдера, находившейся у самого края, на правом фланге, пока туземцы не стали теснить их, непрерывно атакуя. Раненые задерживали их отход. Они продвинулись в сторону гор, очевидно решив, что им следует захватить высоты, и теперь мы видели их, отбивающихся от туземцев, в двух милях от нас, на гребне, на фоне неба.

Мы смотрели на них в полевые бинокли. Маленькие фигурки беспорядочно метались туда и сюда, поднимались облачка дыма, на фоне неба вырисовывалась фигурка офицера, размахивавшего шпагой. Трудно было поверить, что они сражаются за свою жизнь и вообще находятся в опасности. Все казалось таким маленьким и ненастоящим. Враг, однако, наседал на них, и они дали сигнал, что у них кончаются патроны. Было уже пять часов, и приближение темноты было ускорено собравшимися над северными горами тяжелыми грозовыми тучами.

Около 3:30 бригадир приказал проводникам двинуться на помощь Райдеру и попытаться вызволить его роту. Он велел майору Кемпбеллу принимать решения исходя из ситуации. Это была трудная задача, но проводникам и их командиру она была по силам. Сперва они действовали на левом фланге. Затем они устремились в центр. Теперь им был дан приказ поддержать правый фланг. Они прошли уже шестнадцать миль, но еще были свежими. Мы с восхищением наблюдали, как они разворачивают фронт.

Тем временем отход бригады был приостановлен. Необходимо было, чтобы все подразделения поддерживали друг друга.

Вся бригада двигалась эшелоном через широкую равнину. Справа находились рота Райдера и пехота проводников, вступившие в отчаянную схватку с врагом. Левее, в полумиле, медленно отступали батарея, саперы и две роты 35-го Сикхского полка. Еще левее находились остальные роты 35-го полка, а в промежутке, также в полумиле, стояли «Буйволы». Кавалерия располагалась на левом фланге. Части, образовавшие эту длинную линию, видели друг друга, но были разделены широкими и глубокими руслами, которые пересекали всю равнину, и потому отходили медленно, часто останавливались, чтобы не терять контакт друг с другом. В семистах ярдах от них находился противник, наступавший огромным полумесяцем, почти в три мили длиной, ведя непрерывный огонь. Быстро стемнело. Клубы порохового дыма превратились во вспышки огня. Огромные черные тучи окутали долину, прогремел гром. Стало совершенно темно. Вся связь была прервана, общий контроль утерян, войска не могли больше поддерживать друг друга. Каждая часть сомкнула ряды и, как могла, пробиралась к лагерю, находившемуся в семи милях оттуда.

Последние две мили до лагеря были самыми тяжелыми. Когда огонь стих, дала себя знать усталость. «Буйволы» маршировали и сражались непрерывно в течение тринадцати часов. Они ничего не ели с прошлой ночи, кроме выданных им рано утром галет. Самые старые и закаленные из них смеялись над всеми этими трудностями. Молодые же просто падали с ног от усталости.

Офицеры несли свои ружья. Все имевшиеся пони и мулы были нагружены изнуренными солдатами. Но это было еще не все. Другие роты прошли к лагерю раньше нас, и около дюжины туземных солдат разных полков лежали вдоль дороги без сознания. Все они были затем подобраны арьергардом. «Буйволы» добрались до лагеря в девять вечера. Тем временем проводники осуществили блестящий маневр и отбили у врага отставшую роту. Форсированным маршем они дошли до подножия холма, по которому отступали люди Райдера. Сикхи, совершенно измотанные напряжением этого дня, были в полном беспорядке, и от крайней усталости многие не могли даже применить свое оружие. Туземцы толпами повисли на флангах и в тылу отступающей роты, непрерывно стреляли и даже иногда вырывались вперед, рубя отставших солдат.

У солдат, уставших, подавленных превосходящими силами противника, уже не осталось боеприпасов. Все офицеры были ранены. Казалось, что конец уже близок. Но помощь была близка. Проводники выстроились в линию, примкнули штыки и быстрым шагом двинулись к холму. У самого подножия они остановились и открыли страшный, убийственный огонь по ликовавшему врагу. Громкое эхо их залпов разнеслось по всему полю, поднялись клубы дыма. Стоя на левом фланге, мы не могли понять, что произошло. Туземцы резко остановились и дрогнули. Рота продолжала отступать. В тот вечер совершено было немало славных подвигов. Хавильдар Али Гуль из Афридской роты проводников схватил полотняный патронташ, нечто вроде просторной куртки с большими карманами, набил его патронами из сумок своих людей и, преодолев под огнем противника промежуток, отделявший его от сикхов, раздал драгоценные патроны отступавшим. На обратном пути он вынес раненого туземного офицера, взвалив его на спину. Увидев это, несколько проводников-афридов с криком бросились ему на помощь, их доблесть спасла еще нескольких раненых сикхов от страшной участи. Наконец рота Райдера достигла подножия холма и перегруппировалась под прикрытием проводников.

Те же, полагаясь лишь на собственные силы, отделенные от остальной бригады темнотой и расстоянием, с трех сторон окруженные врагом, стали невозмутимо пробиваться назад. Они благополучно и с честью добрались до лагеря в 9:30. Мастерство и опыт их офицеров, выдержка и боевой дух их солдат позволили им выполнить задачу, которая многим казалась невыполнимой.

Как только «Буйволы» вернулись в лагерь, хлынул собиравшийся все это время ливень. Тьма была непроглядная. Лагерь превратился в море грязи. Ожидая нападения на лагерь, генерал Джеффриз отдал приказ уменьшить его периметр. Площадь лагеря была сокращена вдвое. Большая часть палаток была снята, они были вместе с багажом беспорядочно свалены на землю. Многие вьючные животные отвязались и бродили среди всей этой тесноты. Не было ни ужина, ни укрытия. Солдаты, совершенно изнуренные, оставшиеся без ужина, лежали в грязи. Особенно тяжелым было положение раненых. Среди снятых палаток были и несколько палаток полевого госпиталя. В темноте, под дождем несчастным мало чем можно было помочь, оставалось только менять повязки и делать уколы морфия. Через час дождь прекратился, и, пока офицеры суетились, пытаясь обеспечить людей едой, прежде чем те лягут спать, было замечено, что еще не все войска вернулись в лагерь.

Генерал, батареи, саперы и четыре роты пехоты еще оставались в долине. Вскоре мы услышали залпы орудий. Их атаковали, возможно даже опрокинули. Посылать им помощь было рискованно, поскольку посланные подкрепления также могли быть отрезаны. «Буйволов», смертельно уставших, сикхов, которые понесли большие потери, или проводников, которые весь день были на марше, посылать было немыслимо. Но 38-й Догрский полк был еще относительно свеж, и полковник Голдни, который принял командование в отсутствие генерала, немедленно приказал четырем ротам построиться и двинуться на помощь. Но затем этот приказ был отменен, и войска не покидали лагерь той ночью.

Оправдано было такое решение или нет, пусть судит сам читатель. В темноте, на пересеченной местности подкрепление, возможно, и не смогло бы найти генерала. Велика была вероятность того, что отряд просто уничтожат. Защитников лагеря и так было немного, численность противника была неизвестна. С другой стороны, было как-то не по-товарищески спать в то время, когда грохот пушек говорил нам, что наши друзья сражаются за свою жизнь где-то в долине, всего в нескольких милях от нас.

За полчаса до рассвета 17 сентября наши люди оседлали коней, и, как только стало достаточно светло, чтобы ориентироваться на неровной местности, эскадрон выехал на поиски пропавших войск. С двух часов ночи мы не слышали больше выстрелов пушек. Мы сделали вывод, что они отбили врага. Могла быть, конечно, и другая, худшая причина этой тишины.

Когда мы добрались до Билота, стало возможным различить фигурки людей, ходивших вдоль стен и среди домов. Передние шеренги осторожно двинулись туда. Внезапно они пустились галопом к стенам, и мы поняли, что наши люди живы, во всяком случае хоть кто-то из них. Капитан Коул обернулся к эскадрону и поднял руку. Совары, как по команде, привстали в стременах и разразились приветственными криками. Но ответа не последовало. И нам стало ясно почему. В деревне была бойня. В углу у внешней стены, прикрытые с третьей стороны неглубокой траншеей, находились те, кто уцелел в бою. Повсюду вокруг лежали трупы людей и мулов. Тела шестерых туземных солдат были погребены в наскоро выкопанной могиле. Мы думали, что поскольку они были мусульманами, местные жители должны с уважением отнестись к месту их захоронения. (Их тела были впоследствии вырыты и изуродованы туземцами. Это варварство вызвало негодование всех солдат, независимо от их веры). Восемнадцать раненых лежали в ряд в хижине без крыши, их лица, искаженные болью и тревогой, казались мертвенно-бледными в утреннем свете. Два офицера, один с раздробленной левой рукой, другой с простреленными ногами, терпеливо ждали, когда с них снимут импровизированные жгуты и немного облегчат их страдания. Бригадир, в куртке цвета хаки, забрызганной кровью из раны в голове, разговаривал со своим единственным штабным офицером, в шлеме которого зияла дырка от пули.

Со временем мы узнали историю этой ночи. Батарея, около тридцати саперов и половина 35-го Сикхского полка возвращались в лагерь. Около семи вечера они получили приказ задержаться и оставаться вне лагеря в течение всей ночи, чтобы оказать помощь пехоте проводников, которая вела бой неподалеку и положением которой бригадир был обеспокоен. Приказ дошел до батареи, и она вместе с саперами и сопровождением повернула, пересекла высохшее русло и встретила генерала с двумя ротами сикхов около деревни Билот. Половина батальона 35-го полка по-видимому не получила этот приказ и продолжала двигаться к лагерю. Искать их послали лейтенанта Р. А. Винтера. Он не нашел их, но наткнулся на четыре свежие роты — две роты проводников и две 35-го полка, — которыми командовал майор Уорледж. Они были высланы из лагеря в ответ на требование генерала прислать подкрепление. Лейтенант Винтер привел их в качестве эскорта для артиллерии. Когда они дошли до деревни, бригадир немедленно послал их на помощь проводникам. Он рассчитывал на свои две роты сикхов. Но когда Уорледж выступил и уже скрылся в ночной темноте, оказалось, что эти две роты исчезли. Они потеряли контакт в темноте и, не предполагая, что генерал остановился, двинулись к лагерю. Поэтому единственным эскортом при батарее остались тридцать саперов.

Прибыла группа из двенадцати «Буйволов», и обстоятельства, которые привели их к пушкам, достойны особого внимания. Когда они отступали через деревни, они некоторое время обороняли мусульманское кладбище, задерживая наступление противника. Пока они там находились, подъехал лейтенант Байрон, ординарец генерала Джеффриза, и сказал майору Муди, командовавшему ротами арьергарда, что в сотне ярдов вверх по дороге лежит без присмотра раненый офицер на носилках. Он попросил нескольких людей. Муди отдал приказ, и дюжина солдат с капралом отправились на поиски офицера. Его они не нашли, но, пока искали, обнаружили у деревни генерала и батарею. Присутствие этих двенадцати храбрецов с магазинными ружьями — ибо они в полной мере поддержали честь полка — переменило ситуацию в нашу пользу.

Генерал приказал саперам и батарее переместиться в деревню, но там горело столько сена (бхусы), что находиться в ней было невозможно, и тогда они стали окапываться рядом. Деревню вскоре наполнили туземцы. Со стен и домов, с двух сторон возвышавшихся над тем местом, которое занимала батарея, они открыли стрельбу с дистанции в тридцать ярдов. Солдаты не имели прикрытия, они находились как бы на открытой площадке, стены вокруг которой были усеяны врагами. Солдаты не могли двигаться, потому что тогда им пришлось бы бросить либо пушки, либо раненых. К счастью, не так много туземцев в этом месте были вооружены ружьями. Прочие швыряли камни и горящее сено в расположение маленького гарнизона. Этот огонь давал им возможность прицелиться. Каждый укрылся как мог, хотя мест для укрытия было мало. Артиллерист Нихала, храбрый туземный солдат, постоянно тушил горящее сено своей курткой, рискуя жизнью. Лейтенанты Ватсон и Колвин с саперами и двенадцатью «Буйволами» прорвались в деревню и попытались разогнать туземцев штыками. Но деревня была слишком большой для того, чтобы такой маленький отряд мог ее очистить. Туземцы переходили с места на место, отстреливаясь. Они убили и ранили нескольких солдат, лейтенанту Ватсону пуля раздробила руку. Он, однако, продолжал сражаться, пока не был ранен еще раз, теперь уже тяжело, так что он не мог стоять. Его люди вынесли его из деревни, решив, что пытаться атаковать ее еще раз не имеет смысла.

В девять часов пошел дождь, и стрельба прекратилась — туземцы боялись замочить порох. Но в десять они опять открыли огонь. Они проделали в стене деревни большую дыру, из которой вели убийственный огонь около дюжины человек. Другие тоже стали проделывать в стенах амбразуры. Пушки дали залп картечью с расстояния двадцати ярдов по передним рядам туземцев, разнеся стену на куски и убив многих. Враг отвечал пулями, горящим сеном и градом камней.

Тянулись часы. Генерал и капитан Бёрч ночью были оба ранены. Лейтенанту Винтеру, который проявил большую храбрость в бою, прострелили обе ноги около 11:30. Его, таким образом, дважды тяжело ранили в течение сорока пяти дней. Он продолжал командовать орудиями, пока не лишился сознания от потери крови. Туземный артиллерист прикрыл его своим телом, но тоже был ранен.

Наконец, около 2:15, подошла помощь. Две роты Уорледжа отправились на поиски проводников, но не нашли их. Теперь, услышав стрельбу в Билоте, они вернулись и послали ординарца 11-го Бенгальского уланского полка спросить генерала, не нужна ли ему помощь. Этот отважный мальчик — всего лишь юный новобранец — хладнокровно поехал к деревне, хотя вокруг повсюду были враги, к тому же он рисковал случайно попасть под пули своих же людей. Он вскоре привел на помощь четыре роты, и противник, у которого вырвали его добычу, отступил в темноту. Как долго смогла бы еще продержаться батарея и ее защитники, неизвестно. Они постепенно теряли людей, и их было так мало, что враг мог броситься на них и смять в любую минуту.

17 сентября никаких действий не предпринималось. Солдаты отдыхали, подсчитывались потери, перевязывались раны. Уверенность в себе была восстановлена. В полдень похоронили убитых накануне офицеров и солдат. Присутствовали все, кто могли. Многие составляющие военного погребального церемониала были опущены: не было знамен, покрывающих тела; а когда тела опускали в землю, не стали, как обычно, салютовать из ружей, чтобы не потревожить раненых.

Потери, в пропорции к количеству участвовавших в сражении, были больше, чем во время всех прочих действий британской армии в Индии за много лет. Из соединения, численность которого не превышала тысячи человек, были убиты или ранены девять британских офицеров, четыре туземных офицера и сто тридцать шесть солдат.

Депрессия, вызванная потерей храбрых боевых товарищей, была развеяна перспективой немедленных действий. Сэр Биндон Блад, положение которого в Навагае стало теперь опасным, прислал бригадиру, вместо подкреплений, приказ энергично продолжить карательные операции против туземцев, и утром 18 сентября армия выступила, чтобы атаковать селение Домодолох, то самое, которое 38-й полк нашел хорошо укрепленным 16 сентября.

Селение располагалось на углу холма, от которого отходили два длинных отрога, напоминавшие пирсы в гавани. За ним горы резко поднимались на высоту 5000 футов. Земля, которую охватывали отроги, была засеяна маисом и ячменем. Вход охранялся фортом и смотровой башней. В 8:30 был отдан приказ о наступлении. Противник не пытался удержать форт, и он был быстро захвачен и взорван.

Теперь враг открыл огонь с отрогов, которые оба тут же покрылись кружками белого дыма. 35-й Сикхский полк пошел в наступление и очистил правый отрог; 38-й Догрский полк очистил левый. Проводники вошли в деревню, заняв угол холма. «Буйволы» оставались в резерве. Слева вступила в действие батарея и стала обстреливать гребни противоположных холмов. Определив расстояние по дальномеру, артиллеристы давали по два залпа через короткий промежуток, каждый раз немного меняя наводку. Маленькие пушки с сильным грохотом извергали огонь. Затем далеко на склоне горы появлялись два клуба дыма, один над другим, а через несколько секунд долетал звук разорвавшихся снарядов. Постепенно отрог был очищен от противника, и проводники, пройдя через деревню, закрепились на скалах в прорезанном водой в крутом склоне русле.

Саперы вошли в деревню и стали готовить хижины к уничтожению. Их плоские крыши были покрыты землей, и, чтобы они хорошо горели, необходимо было проделать в крышах отверстия. Это заняло время. Тем временем войска удерживали захваченные позиции и вели перестрелку с врагом. Около полудня деревню подожгли, и облако густого дыма столбом поднялось в неподвижном воздухе. Затем был отдан приказ к отходу. Противник немедленно предпринял контратаку, однако проводники действовали очень умело. Отступление каждой роты прикрывалось огнем остальных, предусмотрительно расставленных ниже по склону холма. Врагу не предоставлялось удобной возможности. К девяти часам все войска покинули неровную местность. «Буйволы» играли роль арьергарда и с удовольствием поучаствовали в небольшой стычке с туземцами, вновь занявшими горящую деревню (к счастью, обошедшейся без потерь). Это продолжалось в течение примерно получаса, а тем временем остальная бригада вернулась в лагерь.

Потери во время этой успешной операции были небольшие: двое убитых, шесть раненых. Потери противника были значительны, хотя точных данных собрать не было возможности.

19 сентября войска отдыхали, лагерь покидали только отряды фуражиров. 20 сентября боевые действия возобновились. С нашей позиции у входа в долину можно было видеть все деревни в промежутках между холмами и не только различать места прошлых сражений, но и намечать места будущих. Название очередной деревни, которую выбрали целью карательной операции, нам не было названо, и, только когда бригада отошла на несколько миль от лагеря, эта цель стала нам очевидна. Туземцы были явно не готовы и не смогли собраться в большом количестве. Бригада выступила в 5:30, впереди шла кавалерия. Она двигалась вверх по долине длинной коричневой линией. Дойдя примерно до середины, войска сомкнулись в более плотную формацию. Затем неожиданно голова колонны развернулась и двинулась на деревню Загай. Немедленно с вершины горы поднялся в небо столб дыма. Это был сигнал. На него ответили с других холмов. Теперь все дело было во времени. Если деревню удастся захватить и уничтожить прежде, чем придут на помощь другие кланы, сражаться придется немного. Но если войска замешкаются или будут вовлечены в сражение, трудно предсказать, какого масштаба оно достигнет.

Деревня Загай стоит примерно в такой же местности, как и Домодолох. С обеих сторон в долину врезаются два длинных отрога, дома стоят на террасах в образованной ими впадине. Огромные чинары во всей своей роскошной красе высятся на скалистой земле вдоль потока, усеивая склон пятнами зелени, контрастирующими с темным коричневым фоном. Когда войска приблизились, маршируя стройными рядами, стал слышен отдаленный грохот барабанов, в который время от времени врывались звуки рога. Кавалерия произвела разведку и отошла назад, чтобы прикрыть фланг, сообщив, что деревня хорошо защищена. Противник поднял знамена на гребнях отрогов. Наступление продолжалось: проводники слева, 38-й Догрский полк в центре, «Буйволы» справа, 35-й Сикхский полк в резерве. Стрельба началась на левом фланге около девяти утра, через четверть часа в действие вступили пушки в центре. Проводники и «Буйволы» вскарабкались на отроги справа и слева. Противник стал отходить, как обычно отстреливаясь. Затем 38-й полк прорвался вперед и занял деревню, которая была передана саперам на уничтожение. Они проделали это очень тщательно, и в одиннадцать часов густой дым поднимался от домов и от стогов сена. Затем войскам был отдан приказ отходить. Пока деревня уничтожалась, враг собирал силы. Фигуры туземцев можно было различить на вершине горы — длинная цепь темных точек на фоне неба. Другие подходили из соседних долин справа и слева.

Как только они увидели, что мы отступаем, они атаковали нас по всему фронту. Слева проводникам угрожал отряд человек в пятьсот — они наступали, развернув знамена и размахивая мечами. Проводники разогнали их и обратили в бегство, открыв по ним равномерный прицельный огонь с дальней дистанции, убив и ранив многих. Справа «Буйволов» беспокоили враги, засевшие на другом отроге. По ним вели точный огонь с вершины горы.

Мы попробовали пристреляться по этой вершине из ружей Ли-Мефорда и установить расстояние. Дистанция была не менее 1400 ярдов. Противник же был вооружен лишь ружьями Мартини-Генри. Стреляли они, тем не менее, очень хорошо. Тот, кто знаком с системой Мартини-Генри, может оценить искусство стрелков, способных наносить урон противнику даже с такого расстояния.

По мере того как мы отступали, противник подошел ближе. «Буйволы», однако, использовали свое замечательное оружие с большим эффектом. Я стал очевидцем одного из тех случаев, когда оно продемонстрировало свою силу. Лейтенант Ф. С. Ривиз остался позади с дюжиной солдат, чтобы прикрыть отступление своей роты и надеясь приостановить противника, храбро рвавшегося вперед. В трехстах ярдах оттуда было высохшее русло, и туземцы побежали вдоль него, намереваясь отрезать его небольшой отряд. В одном месте на пути своего продвижения они оказались в зоне нашего прицельного огня. Один человек выскочил на открытое пространство. Взвод немедленно выстрелил. Одним из преимуществ этого ружья является то, что с ним не нужно угадывать точного расстояния, можно использовать фиксированный прицел. Человек упал, превратившись в белое пятно. Четверо других бросились вперед. Последовал еще залп. Все четверо упали и остались лежать без движения. После этого мы продолжили отступление почти без помех.

Я прошу читателя извинить меня за то, что я так много места посвятил описанию эпизода, бывшего всего лишь незначительной стычкой. Картина войны на границе вся складывается из отдельных мелких деталей, и получить впечатление о ней можно лишь изучая эти детали.

22 и 23 сентября были одна за другой захвачены и уничтожены деревни Даг и Танги, но, поскольку сопротивления нам почти не оказывали и ничего необычного в ходе этих операций не произошло, я не буду утомлять читателя их описанием.

В результате этих операций жители Мамундской долины были сурово наказаны. Если у них и был повод ликовать после сражения 16 сентября, то теперь радоваться было нечему. Бригада показала, что в ее силах занять и сжечь любую деревню по собственному выбору и нанести тяжелые потери тем, кто пытался ей в этом препятствовать. Туземцы окончательно пали духом и 21 сентября стали просить о мире.

Ситуация, однако, осложнялась близостью афганской границы. Западная сторона Мамундской долины ограничивается хребтом Хинду Радж, по вершинам которого идет демаркационная линия с владениями эмира, установленная Дурандом. По ту сторону границы расположился с большими силами Голам Хайдер, афганский главнокомандующий. Его войско в тот момент, который я описываю, насчитывало девять батальонов, шесть эскадронов кавалерии и четырнадцать горных пушек. Во время атаки на Загай на склонах дальних холмов были замечены многочисленные фигуры в униформе цвета хаки. Было похоже, что одна из этих групп направляла действия туземцев.

У меня недостаточно свидетельств, чтобы судить о причастности эмира к восстанию на границе. Верно лишь то, что в течение многих лет афганцами проводилась политика поддержки патанских племен, для которых собиралось и производилось оружие, предназначенное для возможного восстания. Преимущества, которые эмир мог бы извлечь из ссоры с британцами, далеко не очевидны. Кажется более вероятным, что он только старался укрепить дружеские отношения, в которых так заинтересовано правительство Индии, в надежде на продолжение или увеличение выплачиваемой ему субсидии. Возможно также, что он пытался продемонстрировать нам, каким опасным врагом он мог бы стать в том случае, если бы не был столь полезным союзником. Это вопрос деликатный и трудный.

Я не думаю, что те факты, которые я привел, как-то уменьшают или увеличивают возможность причастности эмира к этим событиям. То, что люди готовы были отдать жизнь за дело, которому сочувствовали, лишь делает им честь. Именно благодаря таким людям возможно развитие человечества. Я говорю это для того, чтобы объяснить, с какими трудностями столкнулась в Мамундской долине 2-я бригада Малакандской действующей армии, почему незначительные деревушки защищались многими тысячами туземцев и почему на вооружении нищих крестьян оказались великолепные ружья Мартини-Генри.

Теперь сами мамунды горячо желали мира. Их долина находилась в наших руках, с их деревнями и урожаем мы могли поступить как нам угодно. Однако их союзники, ничего этого не испытавшие, были готовы продолжать борьбу. Они захватили значительную часть ружей, принадлежавших солдатам, убитым 16 сентября, и не желали их возвращать. С другой стороны, ясно было, что британские власти не могут допустить подобного отношения. Мы настаивали на том, чтобы ружья были возвращены, и престиж Империи, этот дорогостоящий фактор, требовал, чтобы мы продолжали операцию до тех пор, пока мы их не получим, чего бы это ни стоило. Сами ружья стоили немного. Офицеры и солдаты, которых мы потеряли, представляли большую ценность. Это была неразумная экономика, но империализм и экономика так же часто вступают в противоречие, как честность и своекорыстие. В этих неблагоприятных условиях начались переговоры. Их открытие, однако, никак не повлияло на военную ситуацию. Солдаты каждый день отправлялись за фуражом, туземцы по ночам продолжали обстреливать лагерь.

Теперь читатель должен отправиться со мной в лагерь 3-й бригады в Навагае, в двенадцати милях от нашего лагеря в Мамундской долине.

Читатель, наверное, поражен в рассказе о сражениях в Мамундской долине той энергией, с которой туземцы преследовали отступающего врага и наседали на отдельные отряды. В войне это разумная, практичная политика. Туземцы следуют ей скорее по врожденной склонности, нежели от знакомства с военной наукой. Их тактика вытекает из их природы, все их действия, мораль, политика и стратегия основаны на одних и тех же принципах. Могущественные племена, смотревшие на прохождение войск с угрюмым страхом, ожидали лишь проявления признаков слабости, чтобы восстать у них в тылу. Пока бригада контролирует территорию, выглядит уверенно и действует успешно, ее коммуникации в безопасности, а восстание локализовано, но задержка, неудача, отступление немедленно повлекут за собой резкие изменения.

Если читатель будет иметь это в виду, он сможет оценить ситуацию, описанную в этой главе.

Стратегическая и политическая ситуация, с которой сэр Биндон Блад столкнулся в Навагае 17 сентября, была трудной и опасной. Он вошел во вражескую страну. Перед ним собирались мохманды, откликнувшиеся на призыв Хадда-Муллы остановить дальнейшее продвижение неверных. Единственная бригада, которая имелась у генерала, не в силах была форсировать Бедманайский перевал, удерживаемый противником. 2-я бригада, на которую он рассчитывал, была целиком занята в двенадцати милях от него в Мамундской долине. У 1-й бригады, стоявшей почти в четырех дневных переходах у Панджкоры, не хватало транспорта для передвижения. Тем временем дивизия генерала Эллеса пробиралась через труднопроходимую местность к северо-востоку от Шабкадра, и ожидать ее можно было только через несколько дней. Таким образом, сэр Биндон Блад оказался в изоляции, а позади него была паутина ущелий и оврагов, отступление через которую было делом крайне сложным и опасным.

Помимо всего этого, его коммуникационным линиям, растянутым на шестьдесят миль по вражеской территории, или по территории, которая в любую минуту могла стать вражеской, угрожало неожиданное восстание в Мамундской долине. Хан Навагая, могущественный и влиятельный вождь, оставался лояльным только благодаря присутствию бригады сэра Биндона Блада. Если бы бригада выступила, как советовало правительство Индии, на соединение с бригадным генералом Джеффризом в Мамундской долине, этот могущественный вождь бросил бы против британцев все свои силы. Пламя Мамундской долины, соединившись с пламенем перевала Бедманай, вызвало бы сильный пожар. Баджаур поднялся бы весь как один. Сват, несмотря на только что понесенное наказание, был бы также взбудоражен. Дир сверг бы своего правителя и присоединился к коалиции. Весь горный район был бы охвачен пламенем.

Сэр Биндон Блад решил остаться в Навагае, чтобы отрезать силы Хадда-Муллы от туземцев Мамундской долины, чтобы протянуть руку генералу Эллесу, чтобы проход оставался открытым, а хан вел бы себя лояльно. Навагай был ключом ко всей ситуации. Но удерживать этот ключ было очень опасно. Поэтому сэр Биндон Блад послал приказ Джеффризу поспешить с операцией против туземцев Мамунда, уверил навагайского хана, что правительство ему доверяет и готово «защитить» его от всех врагов, передал гелиографом сообщение генералу Эллесу, что он будет ждать его в Навагае, укрепил свой лагерь и ждал.

Ждать пришлось недолго. Туземцы, чей тактический инстинкт развивался в условиях непрерывных войн, тянувшихся веками, очень быстро поняли, что присутствие 3-й бригады в Навагае ведет к крушению всех их надежд. Они, соответственно, решили напасть на нее. Суфии и Хадда-Мулла употребили все свое влияние, чтобы убедить доверчивых последователей. Первые взывали к надеждам на будущее райское блаженство. Всякий гази, кто падет сражаясь, будет сидеть над Каабой у самого подножия трона, и в этом возвышенном положении все его страдания будут компенсированы созерцанием небесных красот в двойном размере. Хадда-Мулла давал еще более определенные обещания. Для тех, кто бросится на врага, стволы вражеских ружей окажутся заткнутыми. Пули не нанесут им вреда, они будут неуязвимы. Это обещание оказалось более весомым, поскольку среди последователей Хадда-Муллы убитых и раненых было раза в три больше, чем кандидатов на райское блаженство.

Большая толпа врагов, около трех тысяч, собралась на равнине. В течение тридцати минут перед заходом солнца они плясали, кричали и стреляли из ружей. Горная батарея выпустила по ним несколько снарядов, но дистанция была слишком большой, и от этого было мало пользы, вернее сказать, вреда. Затем стемнело. Вся бригада в течение ночи была наготове, ожидая атаки, но было предпринято лишь несколько робких попыток.

20 сентября от мистера Дэвиса, политического чиновника, находившегося при армии, была получена определенная информация, что этой ночью на лагерь будет нападение. Над лагерем господствовали окружающие высоты. Враги вели оттуда прицельный ружейный огонь. Все палатки были свернуты. Всем офицерам и солдатам, которые не были заняты в траншеях, приказано было залечь. Пули, пролетая над бруствером траншеи с одной стороны, свистели над лагерем, не причиняя вреда лежащим, однако ходить по лагерю было очень опасно. Кроме того, этот обстрел с холмов всех раздражал.

Затем началась решительная и энергичная атака на лагерь со всех сторон. Враги, которых собралось уже около четырех тысяч, сражались с величайшим мужеством. Они бросались прямо в траншеи, размахивая мечами, и падали мертвые или умирающие, пронзенные штыками наших солдат.

Британцы вели убийственный огонь. Солдаты, уверенные в себе, оставались под контролем. Когда враг атаковал, по рядам был передан приказ: применить магазинный огонь. Пушки выпустили снаряды-звезды. Эти огромные ракеты, рассыпавшись в воздухе звездами, медленно падали на землю, распространяя бледный призрачный свет, падавший на толпы туземцев, быстро бегущих вперед. Затем хлопки выстрелов слились в сплошной рев, — так бывает, когда все десять патронов, помещающихся в ружейном магазине, используют почти одновременно. Перед таким огнем ничто не могло устоять. Наконец туземцы устали от этой бойни и в беспорядке отступили к своим холмам.

Теперь ситуация немного прояснилась. Хребет коалиции Хадда-Муллы был сломан, его орды быстро разбегались. Навагайский хан лихорадочно заверял правительство в своей непоколебимой верности его интересам. Мамунды пали духом. На следующий день в долине появилась передовая бригада генерала Эллеса. Сэр Биндон Блад выехал ему навстречу со своей кавалерией. Два генерала встретились в Лакарае. Решено было, что генерал Эллес получит подкрепление из 3-й бригады Малакандской действующей армии, очистит перевал Бедманай и довершит разгром Хадда-Муллы. Сэр Биндон Блад с кавалерией присоединится к силам Джеффриза в Мамундской долине и поможет ему завершить операцию. От первоначального плана переброски двух бригад из Малаканда в Пешавар, таким образом, отказались, те войска из армии сэра Биндона Блада, которые требовались для экспедиции в Тирах, должны были, за исключением 3-й бригады, добираться до места сбора через Ноушеру.

Лагерь 3-й бригады больше не атаковали. В предшествующую ночь туземцы получили жестокий урок. Тем не менее к ночи солдаты заняли свои места в траншеях, и можно было заметить небольшие группы туземцев, пробиравшиеся перед фронтом. Время от времени тишину ночи прорывали ружейные залпы, на которые из темноты отвечали отдельными выстрелами. Потерь не было. Большинство солдат спали, утомленные предшествующей бессонной ночью.

На следующее утро сэр Биндон Блад, его штаб и три эскадрона 11-го Бенгальского уланского полка проехали через перевал Навагай и присоединились к генералу Джеффризу в Инаят Кила. 3-я бригада отделилась от Малакандской действующей армии и перешла под командование генерала Эллеса. Ее дальнейшая история выходит за рамки этого повествования, но, если читателю хочется узнать о дальнейшей судьбе этой доблестной части, я вкратце расскажу об этом.

После того как генерал Уодхауз был ранен, командование 3-й бригадой перешло к полковнику Грейвзу. Она участвовала в форсировании перевала Бедманай 29 сентября и в уничтожении Джароби, деревни Хадда-Муллы. Потери во время этих операций были незначительные, бригада дошла до Шабкадра, потеряв только трех человек.

С неопределенным, смутным чувством удовлетворения я довел читателя обратно к укрепленному лагерю в Инаят Кила, у входа в Мамундскую долину, где так много всего произошло, с которой связано так много воспоминаний и переживаний.

Когда в полдень 15 сентября был разбит лагерь, его окружала только неглубокая, наскоро выкопанная траншея. Проходили недели, и бруствер поднимался, рвы углублялись, число окопов увеличивалось, пока все это место не превратилось в редут.

После сражения 16 сентября 2-я бригада не могла двигаться. Транспорт — жизненная сила и душа армии — в Индии имеет еще большее значение, чем в более развитых странах. Мобильность бригады целиком зависит от вьючных животных. 14 сентября многие мулы были убиты. 16 сентября полевые госпитали наполнились ранеными. Их нельзя было оставить, поскольку, если бы для них выделили соответствующую охрану, оставшаяся часть бригады была бы слишком мала для ведения активных действий. 2-я бригада была, таким образом, прикована к одному месту. Ее ударная сила была ограничена короткими вылазками. Первым делом, которым занялся сэр Биндон Блад, было восстановление ее мобильности, для чего требовалось отправить раненых на базу. Были сделаны также некоторые изменения в ее составе. На смену 11-му Бенгальскому полку, который теперь присоединился к Мохмандской действующей армии, пришла кавалерия проводников. 35-й Сикхский полк, который понес жестокие потери, был заменен 31-м Пенджабским пехотным полком из Панджкоры. «Буйволы», страдавшие от лихорадки, были заменены Королевским Западным Кентским полком из Малаканда. 7-я Британская горная батарея пришла на смену 8-й, сократившейся до четырех пушек. За неделю сражений она потеряла половину офицеров, треть мулов и четверть солдат.

Верблюды для перевозки раненых были посланы из Панджкоры. «Буйволы» сопровождали длинный конвой до линий коммуникации. Всем в лагере было жалко расставаться с ними. В сражениях этой недели они еще раз доказали, что британский пехотный батальон является костяком любой смешанной бригады, и разделили с пехотой проводников ту завидную репутацию стойкости и самообладания, которую так трудно заработать и так легко потерять на активной службе.

24 сентября сэр Биндон Блад получил приказ о своем назначении командующим 1-й дивизии направлявшегося в Тирах экспедиционного корпуса, и, поскольку переговоры с мамундскими джиргами уже велись и казалось, что можно будет достичь соглашения, он отправился со своим штабом в Панджкору. Мистер Дэвис продолжал дипломатические сношения с мамундами. 26 сентября один человек из племени джиргов явился в лагерь. В знак покорности они прислали 4000 рупий и сдали 50 ружей. Правда, все эти ружья были старых моделей, явно не те, из которых было убито и ранено столько наших солдат. На это было указано представителям племени. Они протестовали, говоря, что других у них нет. Они бедные люди, говорили они, и правительство может располагать всем их имуществом, как пожелает. Но у них нет другого оружия.

Политический чиновник был тверд, его условия были ясны. Либо они вернут 22 ружья, захваченных у 35-го Сикхского и 16-го полков, либо их деревни будут уничтожены. На это они ответили, что ружей у них нет. Все ружья, сказали они, (и, думаю, это было правдой) забрали афганцы из Кунарской долины. Они не отдадут их. К тому же — и это тоже было правдой — ружья были захвачены в «честной войне».

Один человек, который несколько лет прожил в Калькутте, особенно красноречиво говорил об этом и очень умело отстаивал свою точку зрения. Мистер Дэвис, однако, разбил его систему защиты, спросив, почему в племени не нашлось «седобородых» и почему ими предводительствовал «бабри». Дискуссия перешла к вопросу об их конфликте с британскими властями. Они признали, что посылали своих молодых людей участвовать в нападении на Малаканд и Чакдару. «Весь мир поднялся на священную войну», — сказали они. Они также признались, что прошли пять миль из своей долины, чтобы напасть на лагерь у Марханая. Почему сиркар сжег их деревню? — спросили они. Они всего лишь хотели отомстить, чтобы отстоять свою честь. Разговор вернулся к критическому моменту. Вернут они ружья или нет? Они отвечали уклончиво, что им надо посоветоваться с соплеменниками и что они дадут ответ на следующий день. Это равно было отказу, и поскольку никакого ответа 27 сентября получено не было, переговоры были прекращены.

Вследствие всего этого и из-за угрожающего поведения туземцев в Дире и Баджауре сэр Биндон Блад телеграфировал правительству Индии и рекомендовал оставить на этой территории значительные военные силы. Сделав это, он фактически отказывался от командования экспедицией в Тирах. Правительство приняло совет генерала. В его распоряжение поступили одиннадцать батальонов пехоты, семь эскадронов кавалерии и три батареи, и ему было предписано действовать по обстоятельствам, как он сочтет нужным. Он немедленно приказал генералу Джеффризу возобновить карательные операции против мамундов.

В соответствии с этими приказами 2-я бригада 29 сентября уничтожила все деревни в середине долины, от двенадцати до четырнадцати, и взорвала динамитом тридцать башен и фортов. Туземцы, которые не могли противостоять войскам на открытом пространстве, укрылись на холмах и довольствовались тем, что обстреливали с дальней дистанции кавалерийские патрули.

Мне кажется, что это подходящий момент, чтобы обсудить вопрос, связанный с сожжением деревень. Я рассказал с независимой беспристрастностью о развитии конфликта между туземцами и британскими властями. С той же беспристрастностью я рассматриваю и те методы давления на туземцев, которые использовались. В Англии по этому вопросу высказывалось много неверных суждений. Один член палаты общин спросил государственного секретаря, принималось ли во внимание при наказании деревень, что сжигаться должны были только дома виновных в антибританских выступлениях. Он получил суровый ответ, что вина владельцев домов при их сожжении принималась во внимание. Конечно, трудно представить более нелепое зрелище, чем солдаты, которые только что ворвались в деревню, выбив противника штыками, которые отражают энергичные контратаки туземцев, причем опасность с каждой минутой увеличивается и угрожает потерями, и которые при этом расхаживают среди хижин и выясняют, какие дома принадлежат повстанцам, а какие — невинным гражданам. Другой член палаты спросил, уничтожались ли целые деревни или только укрепления. «Только укрепления», — без колебаний ответил министр. Что же на самом деле? По всей афганской границе каждый дом представляет собой крепость. Деревни — это укрепления, а укрепления — деревни. В каждом доме имеются амбразуры, а есть ли при нем башня или нет зависит только от состоятельности владельца. Еще один законодатель на страницах своего развлекательного еженедельного журнала посвятил этому вопросу несколько колонок и осудил подобную тактику как варварство. Она не только варварская, утверждал он, но и бессмысленная. Куда теперь пойдут жители деревень? Конечно, к врагу! За этим заявлением скрывается, пожалуй, самое удивительное непонимание истинного положения дел. Автор, похоже, вообразил, что племена состоят из регулярной армии, которая сражается, и мирного законопослушного населения, которое занимается своим делом и время от времени, возможно, протестует против чрезмерных военных расходов. Что же до реального положения вещей, то каждый житель этих мест становится и остается солдатом с того момента, когда он оказывается в состоянии швырнуть камень, и до того времени, пока он в состоянии нажать на курок, после чего, вероятно, его убивают, так как он становится обузой для общества.

Вооружившись этими откорректированными фактами, я приглашаю читателя самого разобраться в вопросе о законности сожжения деревень. Лагерь британской бригады, которая движется по приказу правительства Индии и с согласия народа Объединенного Королевства, подвергается ночной атаке. Убито несколько офицеров, солдат и дорогостоящих вьючных животных. Нападавшие отступают в горы. Последовать туда за ними невозможно. Их нельзя поймать, их нельзя наказать. Остается только их собственность — эта собственность должна быть уничтожена. Их деревни становятся заложниками их хорошего поведения. Они прекрасно знают это, и когда атакуют конвой или лагерь, то делают это потому, что рассчитали стоимость потерь и пришли к выводу, что дело того стоит. Конечно, это жестокость и варварство, как и многое другое в войне, но было бы крайне нелогично считать законным уничтожение человеческих жизней и незаконным — уничтожение имущества.

В официальном языке для сожжения деревень обычно употребляют эвфемизмы «было захвачено и наказано столько-то деревень» или же «укрепления были снесены». Я не верю во все эти иносказания. Отсутствие уверенности, которое демонстрирует правительство Индии, в лучших традициях британской демократии, является наименее привлекательной из его черт. Людям нашего острова требуется только, чтобы дело было им прямо и честно изложено, и тогда они найдут разумное и практичное решение. Если это не так, то мы не должны занимать то привилегированное место в мире, которое занимаем.

Но вернемся в Мамундскую долину. 29 сентября около дюжины деревень на равнине были уничтожены без всяких потерь с нашей стороны. 30 сентября дело повернулось иначе. Деревня Агра соприкасается с деревней Загай, захват которой мы уже описали. Она стояла в обширной горной впадине на местности столь пересеченной и неровной, что передвигаться по ней было трудно. На крутом склоне горы были разбросаны огромные скалы, некоторые высотой футов в тридцать. Среди них были зажаты хижины и узкие террасы, на которых рос урожай и которые поднимались одна над другой гигантскими ступенями по десять-двенадцать футов. Нападение на это место было затруднено еще и тем, что в той же западине находилась еще одна деревня, Гат, которую приходилось занимать одновременно. Это заставило бригаду атаковать более широким фронтом, чем позволяла ее численность. Стало очевидно, как только кавалерия проводников подошла к холму, что здесь готовится сопротивление. Невооруженным глазом можно было видеть несколько красных знамен, а в полевой бинокль были различимы многочисленные фигуры, усеявшие гребни и отроги. Эскадрон, наступая настолько быстро, насколько позволяла неровная местность, вскоре попал под огонь отдельных стрелков. Затем бригада вступила в бой в следующей формации: кавалерия на левом фланге прикрыла вход в обширную долину, откуда могла исходить угроза флангу. Пехота проводников и Королевский Западный Кентский полк продолжили линию до центра атаки, 31-й Пенджабский пехотный полк двигался против отрогов справа от деревни, 38-й Догрский полк оставался в резерве. Бой начался со штурма пехотой проводников отрогов слева от вражеских позиций. Их упорно защищали, и они были укреплены сунгарами, за которыми укрывались защитники. Туземцы, пользуясь великолепным прикрытием, открыли беглый огонь. Вскоре стало очевидно, что враг не собирается отбивать атаку. Когда войска подошли на сто ярдов и примкнули штыки, около дюжины отчаянных храбрецов еще отстреливались из-за сунгаров. Афридская и патанская роты проводников с криками торжества, перешедшими в пронзительный вой, вырвались вперед, взобрались на холм, как могут влезть на него только горцы, и очистили гребень. На другой стороне холма видны были фигуры отступавших туземцев, и многих из них подстрелили прежде, чем они смогли найти укрытие.

Солдаты Западного Кентского полка вышли теперь на одну линию с проводниками справа от них, и пока первые удерживали захваченный ими хребет, британский полк двинулся в деревню. Здесь сопротивление стало очень жестоким. Пересеченная местность, поднимавшаяся террасами, покрытыми высокими побегами, причем некоторые из этих террас были до десяти футов в высоту, благоприятствовала ближнему бою. С обеих сторон следовало ожидать тяжелые потери. 31-й Пенджабский пехотный полк, который занял отрог справа, вскоре сомкнулся с Западным Кентским, и оба полка вступили в жаркую схватку. Вскоре стало ясно, что войск для поставленной задачи явно не хватает. Слева пехота проводников не могла оставить отрог, который она захватила, иначе враг снова бы занял его. В результате между проводниками и Королевским Западным Кентским полком образовался зазор, и это позволило туземцам обойти левый фланг британского полка, в то время как справа 31-й Пенджабский полк был также охвачен противником с фланга.

Британский полк пробился через деревню и столкнулся с врагом, занявшим надежную позицию за сунгарами, разбросанными на полях за деревней. Здесь ему пришлось остановиться. Передовая рота захватила штурмом одно из этих укреплений, но противник немедленно отступил вверх по холму. Около пятнадцати человек было в укреплении и примерно еще тридцать — прямо за ним.

Из тех, кто был внутри, четверо или пятеро были немедленно убиты или ранены. Сунгар оказался настоящей ловушкой, и роте приказали отступить. Лейтенант Броуни-Клайтон, который оставался там до конца, руководя отступлением, был убит наповал пулей, перебившей артерию. Два или три человека, которые остались, передавали его тело через стену, когда на них бросились около тридцати гази и оттеснили их вниз. В ста пятидесяти ярдах от этого места находился майор Вестерн, который командовал резервными тремя ротами Западного Кентского полка. Он немедленно приказал капитану Стайлзу вновь занять сунгар и отбить тело офицера. Рота атаковала. Капитан Стайлз первым добежал до каменной стены, в то время как лейтенант Джексон очистил ее от оставшихся врагов. Пять или шесть человек были ранены во время атаки, остальные ворвались в сунгар. Вскоре оказалось, что передовую позицию этой роты удержать невозможно, и им был дан приказ отходить к краю деревни, где сражался весь остальной полк.

Тем временем 31-й Пенджабский пехотный полк, который наступал справа под командованием полковника О'Брайана, попал под жестокий обстрел со скалистого хребта на фланге. Он вел упорную атаку на большую кучу камней, которую удерживал противник. Вскоре бой продолжился на короткой дистанции. Две передовые роты вели перестрелку с дистанции в сто ярдов. Положение осложнял перекрестный огонь с правого фланга.

Полковник О'Брайан быстро переходил с места на место, направляя огонь и воодушевляя своих людей, которые были ему преданы. Вскоре вражеские стрелки обратили внимание на его высокую фигуру и стали вести прицельный огонь. Долгое время, хотя пули взрывали землю вокруг, они не задевали его, но в конце концов он был ранен в грудь, и его, смертельно раненого, вынесли из боя.

Напор со всех сторон стал настолько сильным, что бригадир, опасаясь, что войска могут увязнуть в этой схватке, дал приказ отступать. Но деревня уже горела, и противник, который тоже понес тяжелые потери в ближнем бою, не преследовал нас с прежней энергией. Батарея подошла на шестьсот ярдов к линии противника и открыла беглый огонь шрапнелью, чтобы очистить те отроги, которые господствовали над линией отступления. Снаряды с воем пронеслись над головами солдат Западного Кентского полка, которые уже покинули холм и подходили к пушкам, и разорвались в клубах белого дыма на гребне отрога, взрывая землю сотнями пуль, содержащихся в них, и поднимая клубы темной пыли.

Наконец отступление было завершено, и бригада вернулась в лагерь. Присутствие кавалерии, которая прикрывала тыл, не давало противнику спуститься с холма.

На обратном пути я наблюдал страшное зрелище. Во главе колонны с носилками везли тела убитых, которые взвалили на мулов и привязали веревками. Ноги болтались с одной стороны, голова — с другой. Длинные черные волосы сикхов волочились по земле, измазанные кровью и пылью, что придавало их фигурам отвратительный вид. Однако другого способа не было, и это было лучше, чем оставлять их останки на поругание и осквернение тем дикарям, с которыми мы сражались.

Как только сэр Биндон Блад, находившийся в своем лагере в Панджкоре, получил известие о сражении 30 сентября, он решил, что он сам двинется в Инаят Кила с подкреплениями[8]. Он прибыл 2 октября вместе с 8-й горной батареей, подразделением 24-го Пенджабского пехотного полка и двух отрядов кавалерии проводников. Он также приказал горной легкой пехоте и четырем орудиям 10-й полевой батареи немедленно последовать за ним. Он был полон решимости предпринять еще одну атаку на Агру и сжечь деревню Гат, которая была не полностью уничтожена. Эта атака была назначена на 5 октября. К этому времени должны были прибыть большие 12-фунтовые пушки полевой батареи, и на позициях врага можно было бы сконцентрировать огонь четырнадцати орудий. Каждый старался любой ценой завершить выяснение отношений с туземцами.

3 октября войска получили приказ захватить и сжечь деревню Баделай, против которой 16 сентября вели боевые действия «Буйволы» и откуда они были спешно отозваны для поддержки 35-го Сикхского полка. В атаке на деревню и ее уничтожении не было ничего нового и необычного, туземцы отступили перед нашими войсками и не оказывали сильного сопротивления. Но, как только бригада направилась к лагерю, они показались в гораздо большем количестве, чем мы видели до сих пор. Поскольку кавалерия не могла действовать среди высохших русел, на пересеченной местности, они смело выступили на равнину. Огромным полумесяцем, длиной около четырех миль, они следовали за отступающими войсками. Оживленная перестрелка началась с расстояния в восемьсот ярдов. Обе батареи вступили в бой, каждая выпустила около девяноста снарядов. В бой вступили все батальоны бригады. Враг, численность которого оценивалась примерно в три тысячи, понес большие потери и отступил около 2:30, когда войска вернулись в лагерь. Сэр Биндон Блад и его штаб наблюдали за операцией и делали рекогносцировку местности.

На следующий день прибыли горная легкая пехота и полевые орудия. Первая насчитывала семьсот человек и вид у них был бравый. Их было столько же, сколько солдат в любых двух батальонах бригады. Пушки совершили трудный переход по неровной местности и бездорожью. Им пришлось пробивать свою собственную колею, и во многих местах их приходилось тащить на руках. 10-я полевая батарея проникла вглубь страны на шестьдесят миль дальше, чем любой другой колесный транспорт. Артиллеристов приняли очень тепло. Весь лагерь с удовлетворением смотрел на длинные полированные стволы, которые могли забросить 12-фунтовый снаряд за тысячу ярдов — дальше, чем горные пушки могли метнуть 7-фунтовый. Им, однако, не суждено было явить свою мощь. Мамунды опять запросили мира. Они устали от борьбы. Их долина была опустошена. Приближался сезон осеннего сева. Прибытие подкреплений убедило их, что правительство полно решимости отстаивать свои условия. Майор Дин сам отправился вести переговоры. Тем временем все важные операции были отложены, хотя фуражировка и стрельба по лагерю продолжались, как прежде.

Сил теперь было достаточно, чтобы сформировать две бригады, и с прибытием бригадного генерала Миклджона это было осуществлено.

Я хотел бы передать читателю, которому не приходилось служить в действующей армии, некоторые ощущения, уравновешивающие тяготы войны. Здоровый свежий воздух, яркие события, возбуждение, благородная и радостная дружба, шансы отличиться, доступные каждому, делают жизнь острее и интереснее, наполняя ее редкими удовольствиями. Неопределенность и важность настоящего уменьшают значение прошлого и будущего, делают его незначительным, избавляют голову от мелких проблем. А когда все уже позади, остаются воспоминания, которые мало кто из людей не считает драгоценными. Что же до трудностей, они хоть и суровы, но переносимы. Помимо всего этого, сильно повышаются шансы познакомиться с иным миром. Но, так или иначе, мы сталкиваемся с печальным, но упорным фактом. В этой противоречивой жизни разум людей столь прозаичен, душа столь материальна, а дух столь слаб, что нет никого, кто бы, пробыв месяцев шесть на активной службе, не был бы рад вернуться домой в целости и сохранности к монотонным удобствам мирной жизни.

Переговоры с мамундами на этот раз начались при более благоприятных обстоятельствах. Туземцы убедились, когда прибыли новые подкрепления, что правительство шутить не собирается. Возвращение «большого генерала», как они называли сэра Биндона Блада (чтобы отличить его от бригадиров), донесло до них тот факт, что операции будут немедленно возобновлены, если они продолжат упорствовать. У них еще оставалось несколько не сожженных деревень, и им очень не понравился вид длинных топе, полевых пушек, сила которых была им неизвестна. Поэтому они стали гораздо менее притязательны.

С другой стороны, каждый в армии тоже понимал, что от Мамундской долины хорошего ждать нечего. Никто не сомневался, что бригада может захватить и сжечь любую деревню. Но в то же время ясно было, что рано или поздно она столкнется с афганскими племенами или с солдатами регулярной армии эмира и снова будет терять солдат и офицеров во время операций. Дело следовало завершить любой ценой, и чем скорее, тем лучше.

Но, несмотря на знамения мира, по отрядам фуражиров продолжали стрелять, и это дало несколько возможностей для демонстрации пользы кавалерии. Я воспользуюсь случаем, чтобы описать действия кавалерии во время операций. Как только бригады вошли в Баджаур, 11-й Бенгальский уланский полк все больше и больше задействовался при исполнении одной из основных задач кавалерии — рекогносцировке. Майор Битсон совершал каждодневные экспедиции к различным долинам и проходам, о которых необходимо было собрать информацию. На границе такое применение кавалерии является новшеством — прежде считалось, что использовать армию таким образом опасно. Кавалеристам нужна твердая почва, чтобы иметь преимущество в бою, но они могут перемещаться по любой местности, сколь бы неровной она ни была, и там, где их смело используют, они могут собрать всю необходимую информацию.

Задача, которая обычно поручается кавалерии во время боевых действий в горах, — защита флангов. Грунт редко дает им возможность атаковать в строю, и людям приходится полагаться на свои карабины. 30 сентября кавалерия использовалась именно таким образом. Слева от вражеских позиций была широкая долина, поросшая низкорослыми деревьями и перерезанная каменными стенами, занятая большим количеством туземцев. Если бы они могли вырваться из долины, они смогли бы напасть на бригаду с фланга, и ситуация стала бы для нас опасной. Двух небольших эскадронов кавалерии проводников было достаточно, чтобы удерживать врага в течение пяти часов.

Методы, которые они использовали, достойны внимания. 6 октября я наблюдал за действиями эскадрона, прикрывавшего операцию отряда фуражиров. Линия патрулей, которая быстро передвигалась, представляла трудную мишень для вражеских стрелков; остальная часть эскадрона спешилась и укрылась за большой каменной насыпью. Двадцать соваров с карабинами обстреливали противника, который занял морчу — небольшой каменный форт, стоявший ярдах в трехстах оттуда. Некоторое время продолжалась безрезультатная перестрелка; противник стрелял с холмов, высившихся в полумиле, а также из форта. Пули продолжали падать у насыпи, но она давала хорошую защиту, и никто не был ранен. Наконец пришло сообщение, что фуражиры закончили свою работу и что эскадрону надлежит отойти под прикрытием пехоты. Тут началось самое интересное. Командующий эскадроном офицер знал, что, как только его люди оседлают коней, по ним откроют огонь изо всех мест, которые удерживает враг. Он приказал первому отряду садиться верхом, а второму — прикрывать отступление. Люди вскарабкались в седла, растянулись в линию и поскакали к ложбине, находившейся примерно в трехстах ярдах. По ним немедленно открыли огонь. Пыль взлетала фонтанами у ног коней, пули свистели над головами. Никого, однако, не задело. Тем временем оставшийся отряд вел беглый огонь по врагу, прикрывая отступление. Затем настал их черед отходить. Дав прощальный залп, люди побежали к лошадям, вскочили в седла и галопом последовали за первым отрядом, также растянувшись в длинную линию. Враг снова открыл огонь, и снова взметнувшиеся фонтанчики пыли говорили о том, что он вел прицельную стрельбу. Но и на этот раз никто не был ранен, и совары достигли ложбины, смеясь и весело переговариваясь. Утренняя стычка, однако, стоила эскадрону одного человека и одного коня; оба они были тяжело ранены.

Пока я был с Малакандской действующей армией, я постоянно видел, как используется кавалерия, и старшие офицеры несколько раз говорили мне, что они не отказались бы иметь в своем распоряжении большее ее количество. Читатель может вспомнить несколько из тех многочисленных случаев, когда на этих страницах описывались действия кавалерии. Утром 15 сентября именно кавалерия смогла перехватить противника прежде, чем он добрался до холмов, и отомстить за потери той ночи. В сражении 16 сентября атака эскадрона капитана Коула задержала все наступление противника и позволила пехоте своим огнем превратить замешательство туземцев в бегство. Действительно, в каждом сражении в Мамундской долине кавалерия первой вступала в бой и последней из него выходила.

Бои, описанные в последней главе, и бесконечная череда болезней вновь наполнили полевые госпитали, и, чтобы сохранить мобильность войск, решено было отослать на базу сразу всех больных и раненых. Этот путь длиной более ста миль по плохим дорогам занимает больше двух недель, а тряска и жара делают его крайне мучительным и утомительным для раненого солдата. Но в суровых условиях войны такие вещи неизбежны, а надежда людей вернуться домой отчасти облегчает их страдания. Конвой больных и раненых должны были сопровождать до Панджкоры солдаты Западного Кентского полка, которые сами нуждались в отдыхе. Кампания в Индии без палаток — всегда испытание для британского полка. Когда он двигается на фронт из таких нездоровых мест, как Пешавар, Дели или Миан Мир, людей поражает лихорадка, а летняя жара вызывает слабость, и число больных угрожающе растет. Тиф, вызванный тем, что они пили стоячую воду, а также многие другие болезни, обусловленные перегревом на солнце или переохлаждением в ночное время, делает небоеспособными сотни людей, и генерал на индийской границе должен с одинаковым вниманием следить как за действиями врага, так и за колебаниями графика выписки из полевого госпиталя. Поэтому, как только сэр Биндон Блад понял, что мамунды действительно готовы просить мира и что дальнейших операций против них не предвидится, он отослал один из британских полков к палаткам около Панджкоры.

Около шестидесяти раненых в сражениях 30 сентября и 3 октября и такое же количество больных составляли ядро конвоя.

Легкораненых везли на верблюдах, в носилках, сделанных из разрезанного пополам остова местной кровати, которая называется каколай. Раненых более серьезно перемещали в носилках или корзинах, укрытых от солнца белыми занавесками. Каждые носилки несли четверо туземцев. Те, кто чувствовал себя получше, ехали на мулах. Пехотный эскорт был распределен вдоль линии со всеми возможными предосторожностями, поскольку атака на длинный, медленно двигающийся караван носилок и вьючных животных на неровной местности может привести к ужасным последствиям.

Выступив в шесть утра, колонна достигла Джара около десяти, проделав путь в восемь миль. Здесь к нам присоединилось отделение 24-го Пенджабского пехотного полка, которое пришло на смену солдатам Королевского Западного Кентского полка. Лагерь в Джаре имел тот недостаток, что над ним господствовал высившийся к северу от него холм, и саларзаи, другое назойливое племя, само имя которого уже наказание, любили демонстрировать свою доблесть, стреляя оттуда по ночам в расположение лагеря. Конечно, можно было предотвратить это, перенеся лагерь подальше от холма. Но тогда, к сожалению, над ним бы господствовал другой холм, стоящий южнее, и это дало бы повод шамозаям, одному из утманхельских племен, к которым также относится только что сделанное замечание, развлечь себя подобным же образом. Поэтому приходилось мириться с таким неудобством.

Мы пробыли в лагере уже некоторое время, когда прибыл сын хана Джара, который во время операций в Мамундской долине вел себя вполне лояльно, и сообщил командовавшему лагерем полковнику, что этой ночью будут «постреливать». Некие злонамеренные люди, сказал он, заявили о своих планах уничтожить британское войско, но он, престолонаследник Джарского ханства и союзник императрицы, защитит нас. Четыре пикета его собственной регулярной армии будут охранять лагерь, чтобы наш сон не потревожили, а на оклики наших часовых пикеты будут отвечать: чокидар (стражник). Все это было замечательно, но мы на всякий случай окопались как обычно. «Не потому, — сказали мы, — что мы сомневаемся в силах или намерениях нашего защитника, но просто следуя требованиям устава».

Ровно в полночь лагерь был разбужен дюжиной выстрелов. Можно было слышать, как ханские пикеты переругиваются с врагами, которые отвечали насмешками и язвительными замечаниями.

Стрельба продолжалась в течение часа. Затем «снайперы», удовлетворив свое тщеславие и израсходовав патроны, довольные удалились. Войска все это время хранили молчание и не удостоили их ответа.

Трудно поверить, что в лагерь, площадью всего в сто квадратных ярдов, набитый людьми и животными, могут залететь пятьдесят пуль и никого не задеть, за исключением единственного мула, которому пуля попала в хвост. Тем не менее это так. Это говорит о том, какую ценность представляет для солдата некоторый опыт активной службы. Когда он впервые попадает под обстрел, он думает, что подвергается огромной опасности. Ему кажется, что каждый выстрел направлен в него, что каждая пуля готова его поразить. Он уверен, что немедленно будет убит. Когда он раз или два пройдет это испытание, он начинает понимать, что дела обстоят не так уж плохо. Он слышал, как пули пролетали мимо, но ни одна его не задела. Вечером он, как обычно, доберется до своей палатки. И он превращается в гораздо более эффективную боевую единицу.

Хотя стрельба не производила особого впечатления на солдат, которые до этого уже несколько раз побывали под обстрелом, она была тяжелым испытанием для раненых, чьи нервы, расшатанные болью, не могли выдержать такого напряжения. Ответственный врач, майор Тайрелл, рассказывал мне, что несчастные вздрагивали при каждом выстреле в ожидании удара. Пуля в ноге может превратить храбреца в труса. Удар по голове делает из умного человека дурака. Я читал даже, что достаточное количество абсента может превратить хорошего человека в негодяя. Торжество разума над материей, похоже, еще не полностью достигнуто.

Я посвятил много места в этой главе «стрельбе» в Джаре в ночь на 10 октября, и критик, возможно, спросит, почему так много внимания уделено такому обыкновенному происшествию. Именно потому, что ночная стрельба — дело столь обыкновенное, я решил, что картина войны на индийской границе не будет полной, если не рассказать об этом.

На следующий день мы пересекли Панджкору, и я отправился вдоль линии коммуникации к базе у Ноушеры. На каждой станции вновь появлялись кое-какие из удобств цивилизации и мирной жизни. В Панджкоре мы воспользовались телеграфной линией, в Сарае был свежий картофель, в Чакдаре имелся лед, в Малаканде — удобная постель, наконец, в Ноушере — железная дорога. Но как мало все-таки значат все эти вещи. Когда они есть, они кажутся незаменимыми, но когда они недоступны, о них даже не вспоминаешь. Немного пищи и философский склад характера — вот единственные жизненно необходимые вещи.

Наконец переговоры с мамундами приблизились к завершению. Племя действительно хотело мира и готово было на любые жертвы, чтобы заставить бригаду покинуть долину. Хан Хара оказался здесь очень полезным. Он постоянно убеждал туземцев заключить мир с сиркаром и уверял, что войска не уйдут, пока не получат обратно свои ружья. В конце концов мамунды согласились вернуть их. Но путь раскаяния тернист. В ту самую ночь, когда туземцы решили заключить мир любой ценой, в Кунарскую долину, по ту сторону гор, вошла тысяча воинственных афганцев. Они заявили, что собираются немедленно напасть на лагерь. Мамунды вступили с ними в спор. Приближенные харского хана убеждали их не спешить. В конечном счете этих нежеланных союзников уговорили удалиться. Но в ту ночь, ночь на 8 октября, лагерь был предупрежден о возможном нападении. Внутренние пикеты были удвоены, все спали одетыми, чтобы быть наготове. Пафос всей ситуации состоял в том, что мамунды охраняли нас от наших врагов. Это несчастное племя, только чтобы не допустить возобновления военных действий, разместило пикеты вокруг всего лагеря, чтобы отгонять «снайперов» и всех прочих недругов. Искренность их была вне подозрений.

На следующий день была сдана первая партия ружей. Пятнадцать ружей Мартини-Генри, взятые 16 сентября у 35-го Сикхского полка, принесли в лагерь люди харского хана и свалили их у генеральской палатки. Почти все ружья были в зарубках от мечей, что говорило о том, что их владельцы, сикхи, погибли, сражаясь до последнего. Эти ружья стоили нам, вероятно, больше крови и денег, чем любые другие. Остальные ружья, из тех 21, которые были захвачены, обещали доставить позже, и со временем сдали все. Эти ружья, лежащие на земле, были горьким комментарием к экономическому аспекту «политики продвижения вперед». Племенам нечего было отдать, кроме своего оружия. Чтобы извлечь из них эти несколько ружей, потребовался целый месяц, они стоили нам многих жизней и многих тысяч фунтов. Это была одна из самых невыгодных сделок в истории. Люди многоречиво рассуждают о «полном разоружении приграничных племен» как об очевидной политике. Несомненно, такое разоружение было бы весьма желательным. Но его осуществление было бы мероприятием столь же болезненным, как извлечение жал у ос голыми руками.

После сдачи ружей обсуждение условий мира пошло более гладко. Целые джирги посылались из племени в лагерь, и постепенно было достигнуто определенное взаимопонимание. Туземцы оплакивали потери, которые они понесли. Почему, спрашивали они, сиркар обошелся с ними так сурово? А почему, отвечал майор Дин, они нарушили мир и напали на лагерь? Старейшины племени, следуя практике всех племенных общин, свалили всю вину на своих «молодых людей». Это они, говорили старейшины, затеяли все это, и все они понесли наказание. Наконец были выработаны определенные условия, и всеобщий дурбар для их ратификации был назначен на 11 октября.

Соответственно, в этот день, около часу пополудни, большая и представительная джирга мамундов явилась в деревню Нава Кила, примерно в полумиле от лагеря, в сопровождении ханов Хара, Джара и Навагая. В три часа сэр Биндон Блад с майором Дином (главным политическим чиновником), мистер Дэвис, помощник политического чиновника, большая часть офицеров штаба и несколько других офицеров, отправились на дурбар в сопровождении эскорта кавалерии проводников. Прибыв туда, генерал обменялся рукопожатиями с дружественными ханами, к их большому удовлетворению, и занял отведенное для него место. Туземцы образовывали три стороны квадрата. Слева стояли дружественные ханы со своей свитой. Джирга мамундов занимала другие две стороны. Сэр Биндон Блад, слева от него майор Дин, в окружении офицеров, были на четвертой стороне.

Затем мамунды торжественно изъявили свою покорность. Они выразили глубокое сожаление по поводу своих действий и скорбели о катастрофе, которая их постигла. Они заявили, что сражались только потому, что боялись аннексии. Они согласились изгнать сторонников Умры Хана из долины. Они давали гарантии по поводу ружей, которые еще не были сданы. Им сообщили, что поскольку они понесли суровое наказание и покорились, то сиркар не будет накладывать на них штрафов или других наказаний. За это они выразили свою признательность. Дурбар продолжался пятнадцать минут и закончился тем, что все туземцы поклялись, подняв руки, соблюдать условия мира. Затем их отпустили.

Так завершился эпизод в Мамундской долине. Утром 12 октября войска выступили из лагеря в Инаят Кила в последний раз, и длинная череда людей, пушек и вьючных животных медленно потянулась через равнину Хара. Туземцы собрались на холмах, чтобы посмотреть, как будут уходить их враги, но, если у них и было какое-то чувство удовлетворения при этом, оно рассеивалось при взгляде на долину. Не осталось ни одного форта, ни одной башни. Деревни были уничтожены, урожай вытоптан. Они потеряли многих людей убитыми и ранеными. К тому же приближалась зима. Никто не стрелял вслед уходящей армии. Свирепые мамунды устали от войны.

Уходящие солдаты тоже не испытывали ощущения полного триумфа. В течение месяца они удерживали лагерь у Инаят Кила, и весь этот месяц непрерывно сражались. Мамунды были сокрушены. Власть империи была утверждена, но слишком дорогой ценой. Тридцать три офицера и сто сорок девять солдат были убиты и ранены, при том что численность боевого соединения никогда не превышала 1200 человек.

Основной причиной наших потерь была, как я уже писал, близость афганской границы. Но было бы несправедливо лишать жителей Мамундской долины той репутации мужественных и умелых воинов и отличных стрелков, которую они заслужили. Долгое время они ссорились и сражались в непроницаемой мгле варварства. Затем они нанесли удар цивилизации, и цивилизация готова охотно признать их храбрым и воинственным народом.

12 октября войска расположились на ночь у Джара и на следующий день двинулись вдоль долины саларзаев к Маташе. Здесь они задержались почти на неделю. Племя саларзаев, напуганное карой, постигшей мамундов, не оказывало сопротивления, хотя какие-то горячие головы и постреливали каждую ночь в расположение лагеря. Не встречал сопротивления и рекогносцировочный отряд, который каждый день высылался на противоположный конец долины, а племенные джирги прилагали все усилия к тому, чтобы собрать ружья, которые им было приказано сдать. К 19 октября все ружья были сданы, и 20 октября войска вернулись в Джар. Здесь сэр Биндон Блад получил изъявление покорности от утманхельцев, которые тоже сдали оружие и заплатили пеню в качестве компенсации за нападение на Малаканд и Чакдару.

Все индийские военные командиры, со времен лорда Клайва и до настоящего времени, осуждали практику прикомандирования гражданских чиновников к действующим армиям. Говорили, и часто справедливо, что они мешают проведению военных операций и привносят в планы дух непостоянства. И, хотя сами политические чиновники в Малакандской действующей армии пользовались популярностью среди своих военных товарищей, было много и таких, кто не одобрял их присутствия. Обязанности гражданского чиновника во время кампании сводятся к двум основным: переговоры и сбор информации. Кажется, что для первой из этих задач они незаменимы. Трудный язык, сложный характер туземцев являются для них предметом изучения на протяжении всей жизни. Знание местных условий, власти и влияния ханов и других правителей, общей истории и традиций страны невозможно без специального образования. Необходимы люди, разбирающиеся во всех сторонах вопроса, во всех деталях конфликта между туземцами и правительством, которые способны в какой-то мере оценить две противоположные точки зрения. Я не уверен, что таковых можно найти в армии.

Что касается второй задачи, трудно поверить, что сбор информации о численности и намерениях противника может быть выполнен кем-то лучше, чем военной разведкой и кавалерией. От гражданских чиновников нельзя требовать понимания того, какая именно военная информация необходима генералу. Это не их дело. Я знаю, что мистер Дэвис получил самые верные данные о ночном нападении на Навагай и предупредил об этом сэра Биндона Блада. Но, с другой стороны, имевшаяся у нас до сражения 16 сентября весьма неполная информация о мамундах стала причиной жестоких потерь, понесенных в тот день. Гражданским чиновникам следует исполнять обязанности дипломатов, а офицерам — вести войны.

После того как утманхельцев вынудили принять наши условия, бригады вновь переправились через Панджкору и, двинувшись небольшими переходами вдоль линии коммуникации, вернулись в Малаканд. Проводники, вернувшись в Мардан, разошлись по квартирам и мгновенно перешли от войны к миру. «Буйволы» остались в малакандском гарнизоне. Значительные силы были оставлены в Джелале, в ожидании исхода операции против афридов, готовые двинуться против бунервалов, если возникнет необходимость в такой экспедиции.

Здесь мы покидаем Малакандскую действующую армию. Возможно, что в ее историю предстоит добавить новые страницы и что входящим в нее доблестным полкам и их командиру еще представится случай принять участие в великой военной игре.

Около тридцати пяти лет прошло с тех пор, как эта книга была написана, и я очень рад, что сейчас она снова выходит в свет.

В эти далекие теперь дни мир был спокоен, а наша страна была богата и сильна. Королевский флот по своим размерам был больше, чем флоты двух самых крупных после Великобритании морских держав вместе взятых. Страна была самым крупным в мире производителем товаров, а Лондон был единственным мировым финансовым центром. Имея все эти преимущества, мы придерживались ровного политического курса, не вмешивались в иностранные конфликты и с неохотой приобретали новые владения или брали на себя новые обязательства.

Но, несмотря на пожелания многих государственных деятелей, принадлежавших к обеим политическим партиям, Англия ввела свои войска в Египет. После бомбардировки Александрии в 1881 г., когда французский флот ушел из порта еще до начала операции, мы стали по-настоящему великой державой. Началась работа по созданию нового Египта и обеспечению процветания его жителей. Все это навсегда будет связано с именем лорда Кромера. Небольшая группа высокопоставленных англичан, оставаясь в тени, руководила реформами, имея в своих руках всю полноту власти.

Именно в этот момент восстание Махди сотрясло огромные отдаленные провинции Судана, утопив их в крови и ввергнув в анархию. Правительство Гладстоуна хотело покинуть Египет как можно раньше и с ужасом рассматривало перспективы вмешательства в дела Судана. Неудачи, преследовавшие египетскую армию и администрацию, только укрепляли англичан в стремлении уйти из долины Нила. Не сомневаясь ни секунды, они решили оставить Судан во власти хаоса. Генерал Гордон был направлен в Хартум, чтобы вывести оттуда все еще остававшихся там официальных лиц, солдат, египетских колонистов и купцов.

Легче сказать, чем сделать. Для него делом чести было эвакуировать всех тех, кто был поручен его власти. Но вскоре генерал оказался «окаймлен», — это выражение использовал Гладстоун, который ненавидел слово «окружен», — и началась долгая блокада. Если для генерала Гордона делом чести было спасение египтян в Судане, то для Великобритании делом чести оказалось спасти его самого. Лорд Хартингтон, военный министр, принадлежавший к либеральной партии, действовал крайне медленно. Но когда он понял, что дело касается его собственной репутации, ничто уже не могло заставить его свернуть с намеченного пути. Любой ценой нужно было спасти Гордона. По Нилу и напрямик через пустыню в Судан были направлены экспедиционные корпусы. После ожесточенных столкновений отряды, следовавшие через пустыню, подошли к Метемме, где их ждали канонерские лодки Гордона. Англичане подошли к Хартуму на два дня позже, чем это было необходимо. Город уже находился во власти банд дервишей. Гордон и почти все те, кого он не мог оставить, были убиты. Так закончилась эвакуация Судана.

Это событие запечатлелось в сердцах британцев. Падение кабинета Гладстоуна в 1886 году, связанное с событиями в Ирландии, положило начало двадцати годам правления консерваторов. Постепенно и осторожно британское правительство стало поднимать вопрос о возвращении опустошенных земель Судана. То, чего англичане добились в Египте, легко могло стать поводом для гордости. Египетской армией командовал Китчинер, британский офицер исключительных способностей и безупречной репутации. Больше чем через десять лет после падения Хартума началось первое вторжение в провинцию Донгола, и двумя годами спустя, в 1898 году, в сражении при Омдурмане армия варварской империи дервишей была рассеяна и практически уничтожена. Через тринадцать лет после смерти генерала Гордона его соотечественники снова подчинили себе город, который он защищал до последней капли крови.

Замирение Судана и восстановление в нем порядка — это отдельная история. На юге англичане добились тех же успехов, что и в устье Нила, хотя и в несколько иной форме. Судан связал Великобританию и Египет. Ни одна из этих двух стран не могла отказаться от своих прав и забыть о своих интересах в Судане.

Позднее, когда наступило моральное истощение, последовавшее за победой в великой войне, сменявшие друг друга британские кабинеты не проводили в отношении Египта сколько-нибудь последовательную политику. Раздавались предложения вывести британские гарнизоны из Каира. Но, к счастью, нам удалось избежать этого глупого и безрассудного шага. И поэтому не возникло необходимости обсуждать с египетским правительством документы, определяющие права и обязанности каждой из сторон.

Я всегда выступал за сохранение хороших отношений Великобритании с Египтом и Египта с Суданом. Я верю, что британские и египетские государственные деятели еще многие годы будут вместе трудиться ради общего блага. Кому-то такой взгляд представляется спорным. Уже выросло целое поколение людей, которые не знают, почему мы находимся в Египте или Судане и что нам там уже удалось сделать. Не только парламент, но и кабинет порой принимает невежественные и неоправданные решения. И я надеюсь, что приведенные здесь очерки помогут и воодушевят тех молодых мужчин и женщин, которые еще верят в миссию Британии на Востоке. И, возможно, они поймут, насколько труднее строить и приобретать, чем растрачивать и выбрасывать.

Воды Нила питают всю северо-восточную часть Африканского континента. В верховьях этой могучей реки и у ее притоков расположены обширные и плодородные провинции Египетского Судана. Находящиеся почти в самом центре континента, эти отдаленные районы со всех сторон окружены горами, болотами и пустынями, простирающимися на пятьсот миль. Развитие страны и ее прогресс всецело зависят от великой реки. Лишь по Нилу купцы могут добираться до мест сбыта своих товаров, и только пройдя этим путем, европейская цивилизация сможет рассеять царящий здесь мрак невежества. Нил связывает Судан с Египтом так же, как воздушная трубка связывает ныряльщика с поверхностью воды: стоит лишь перекрыть ее — и наступит удушье.

Хартум, расположенный у слияния Голубого и Белого Нила, представляет собой точку, из которой торговые караваны со всей страны устремляются на север к Средиземноморскому побережью. Именно здесь находится северная граница плодородных земель Судана. Далее почти тысячу двести миль между Хартумом и Асуаном река протекает по безжизненной пустыне. Но в конце концов пески отступают, и в Дельте жизнь уже снова играет всеми своими красками.

Настоящий Судан, как хорошо известно государственному мужу и исследователю, расположен на юге, во влажных, холмистых, покрытых густыми лесами частях материка. Но есть и другой Судан, который некоторые ошибочно принимают за настоящий, где от самого Омдурмана до египетской границы огромные пустые пространства словно зажимают русло Нила. Эти земли, которые удобно называть «Военным Суданом», кажется, не имеют конца и тянутся по всему континенту. Однообразие песчаных равнин лишь изредка нарушается скалистыми вершинами — безжизненными, черными и бесформенными. Бури без капли дождя снова и снова пляшут над раскаленной и твердой поверхностью земли. Мелкий, как пыль, песок, поднятый и закрученный ветром, оседает на каменистых холмах, как снег на альпийских вершинах. Но это огненный снег — снег, выпадающий в аду.

По пустыне протекает река — нить голубого шелка, вшитая в коричневый коврик. Но на полгода и эта нить сливается с окружающим пейзажем. Там, где вода подходит к пескам и насыщает собой землю, все оказывается покрыто зеленью, манящей и кажущейся прекрасной по сравнению с тем, что окружает эту узкую полоску побережья. Но растения могут радовать глаз лишь с большого расстояния. В зарослях преобладают ощетинившиеся, как ежи, колючие кустарники, густо сплетенные ветви которых преградят путь любому. Лишь пальмы, растущие на самом берегу, настроены дружелюбно по отношению к человеку, и путешествующим по Нилу частенько приходиться разглядывать лохматые верхушки этих деревьев, где среди густой листвы мелькают красные и желтые гроздья фиников — благородное дерево принесло плоды.

Жизнь есть только на берегах Нила. Если кому-либо придет в голову отправится на запад от берегов реки, то до самого американского побережья он не встретит ни одного поселения, не почувствует запаха дыма от костра, на котором готовится пища; лишь изредка будут попадаться одинокие палатки арабов из племени каббаб или стоянки караванов. Если же кто-нибудь предпочтет восточное направление, то до того момента, как на горизонте покажется Бомбей, окружать путешественника будут только песок, море и солнце. Там, где все живое нуждается в друге, одиноко чувствует себя даже нить чистой воды.

На протяжении тысячелетий великая река являла чудо ежегодного разлива. Каждый год, когда в Центральной Африке выпадают дожди и начинают таять снежные вершины, верховья Нила превращаются в бурные потоки, а озера выходят из берегов. Огромные пространства заболоченных и затопленных земель, прорезанные каналами, как бы регулируют уровень потока: работая как губка, они запасают излишнюю влагу для того, чтобы в следующем году можно было бы восполнить ее недостаток. Постепенно начинается наводнение. Из протоки, соединяющей озера и болота, Бахр ал-Газал превращается в широкую и пригодную для судоходства реку. Спокойные течения Собата и Атбары, заводи которых кишат рыбой и крокодилами, становятся бурными. После слияния этих рек в Нил больше не впадет ни одной капли воды, и семьсот миль река будет протекать по пескам, пробиваясь через пороги в скалах Нубийской пустыни. И, несмотря на значительное уменьшение объема воды в реке — жаркое солнце, сухая земля и воздух жадно поглощают влагу, — она все еще может удовлетворить потребности девятимиллионного населения Египта и обеспечить работу промышленности в стране. Нил даже достигает берегов Средиземного моря, причем уровень стока составляет 61 500 кубических футов в секунду. Но вода — не единственный дар реки. Чем ниже по течению, тем сильнее изменяется ее характер. Прозрачные голубые воды становятся гуще и приобретают красный оттенок, они несут волшебный ил, который дает людям возможность строить в песках города и превращает пустыни в сады.

К югу от Хартума и «Военного Судана» почва становится более плодородной. В Нил здесь впадает множество рек, и чем больше становится притоков, тем больше становится площадь плодородных прибрежных участков земли. Осадки, количество которых увеличивается по мере приближения к экватору, позволяют живущему здесь населению заниматься земледелием. В большей части страны климат нездоровый, и европейцы не могут жить здесь долгое время. Но при этом нельзя сказать, что природа здесь неблагосклонна к человеку. На востоке, в провинции Сеннар, собираются богатые урожаи зерновых культур, эти же земли могут использоваться для выращивания хлопка. Огромные территории Кордофана и Дарфура пригодны для разведения домашних животных, и именно скотоводство является основным источником средств к существованию членов племени баггара, или арабов-пастухов, которые вдобавок ко всему владеют искусством охоты на быстроногих жирафов и еще более быстроногих страусов. К юго-востоку от этих мест лежит Бахр ал-Газал — влажная и покрытая густыми лесами часть Судана. В расположенных еще южнее экваториальных лесах преобладают тропические растения, вся поверхность земли там покрыта зеленью и обильно насыщена водой. По рощам гигантских деревьев и равнинам, заросшим высокой колышущейся травой, чинно прогуливаются стада слонов, причем число особей в одном стаде порой достигает четырехсот. Едва ли даже одно животное хотя бы раз в своей жизни сталкивалось с хорошо вооруженным охотником. Слоновая кость — их бивни — составляет главное богатство Экваториальной провинции. Эти уединенные места населяют все большие животные, известные человеку: в мелколесье неистовствуют носороги, в тишине болот, покрытых густым тростником, обитают огромные гиппопотамы, крокодилы и буйволы. Все известные и большое число неизвестных видов антилоп, смертельно ядовитые змеи, бесчисленные птицы, бабочки и жуки — все это дети благодатной матери-природы.

Количество жителей Судана было бы также велико, как и его фауна, и эти люди пребывали бы в таком же благоденствии, если бы не их пороки и постоянно преследующие их неудачи. Война, работорговля и тирания привели к тому, что даже по самым оптимистическим оценкам число живущих здесь едва ли достигает трех миллионов. Суданцы причисляют себя ко многим племенам, но среди них может быть выделено два основных антропологических типа: коренное население и арабские поселенцы.

Первые черны как уголь. У них варварские добродетели и мораль. Они храбры и честны. Недостаток разума извиняет их дикие обычаи. Похвальное слово об этих людях не может быть слишком длинным: несмотря на разнообразие языков, традиций и внешнего вида, все они имеют одну историю, историю борьбы и страданий, а жизнь их — постоянная нищета и нужда.

Чернокожее население Судана более многочисленно, но арабы более могущественны. Во втором веке мусульманской эры, когда жители Аравийского полуострова отправились завоевывать мир, одна из армий искателей приключений решила повернуть на юг. За первой волной поселенцев через определенные промежутки времени следовали и другие; арабы переселялись сюда не только с Аравийского полуострова — новые жители прибывали и из пустынь Египта и Марокко. Это была новая группа населения, новый элемент, который наполнял и наполняет страну, как вода наполняет собой сухую губку. Коренные жители поглотили тех, с кем не могли бороться. Более сильная раса навязала неграм свои традиции и свой язык. Смешение арабов с местным населением привело к изменению внешнего облика суданцев. Ислам, к которому все чернокожие питают непонятную склонность, уже более чем тысячу лет господствует в Судане, и практически все коренное население страны считает себя приверженцами этой религии и все более и более становится похожим на арабов. На севере страны это процесс уже завершился; суданские арабы представляют собой отдельный антропологический тип, образовавшийся при смешении арабов и чернокожих и отличный как от тех, так и от других. В наиболее отдаленных и труднодоступных южных районах Судана чернокожие жители, наоборот, практически не затронуты арабским влиянием. Между этими двумя крайними точками можно расположить всех остальных жителей страны в зависимости от преобладания того или другого типа. В некоторых племенах говорят на чистом арабском языке, эти племена исповедовали ислам еще до восстания Махди. В других племенах арабский лишь несколько изменил местные древние диалекты, а ислам смешался с традиционными верованиями.

Более сильная раса вскоре начала притеснять более слабое коренное население. Некоторые арабские племена разводили верблюдов, некоторые — коз, кто-то называл себя баггара, или пастухи коров. Но все они без исключения были охотниками на людей. На протяжении сотен лет нескончаемым потоком шли чернокожие невольники на большие рынки Джидды. Изобретение пороха и применение арабами огнестрельного оружия способствовало развитию работорговли и еще более усугубило и без того бедственное положение чернокожих. Таким образом, все, что происходило в Судане в течение нескольких веков, может быть описано следующими словами: господствующая раса арабских завоевателей смешивалась с местным населением, неустанно навязывая ему свою религию, обычаи и язык; в то же самое время они угнетали его и обращали в рабов.

Внешний мир не замечал всего этого, ведь Судан отделен от него пустынями. Жажда завоеваний, заставившая в свое время французов и англичан отправиться в Канаду и Индии, направившая голландцев к мысу Доброй Надежды, а испанцев в Перу, дошла и до Африки — египтяне обратили свой взор к Судану. В 1819 г. Мухаммед Али, выбрав удачный момент, когда в Судане начались беспорядки, и воспользовавшись ими в качестве оправдания, отправил своего сына Исмаила с большой армией вверх по Нилу. Арабские племена, враждовавшие друг с другом, измотанные тридцатилетней войной всех против всех и забывшие о некогда воодушевлявшей их вере, едва ли могли оказать серьезное сопротивление. Их рабы, знававшие и худшие времена, были и вовсе безразличны ко всему происходящему. Огромная территория была захвачена практически без кровопролития, и победоносная армия, оставив в стране несколько гарнизонов, с триумфом вернулась в Дельту.

С 1819 по 1883 г. Египет владел Суданом. Правление северного соседа не было ни мягким, ни мудрым. Целью новых властителей была эксплуатация, и они даже не пытались хоть как-то улучшить жизнь местного населения. На смену власти меча и грубой силы пришли сети коррупции и взяточничества. Страна была бедна и неразвита, и едва ли могла прокормить собственное население. Новое бремя — значительный по численности иностранный гарнизон и толпа жадных чиновников — еще более ухудшили экономическое положение страны. Люди постоянно голодали. Продажные и некомпетентные генерал-губернаторы сменяли друг друга с ошеломляющей быстротой. По мнению египетского правительства, успех того или иного губернатора зависел от денег, которые они смогли выжать из местного населения. Суданские же чиновники полагали правление губернатора тем успешнее, чем больше ненужных должностей он смог придумать. Было среди них и несколько честных людей, но они, по контрасту, лишь делают более яркой общую картину бесчинств.

Правление египтян было чудовищно несправедливым, при этом оно сохраняло величие и блеск имперской власти. Губернатор жил в особняке у слияния рек. Представители иностранных держав селились в Хартуме. Вся торговля южной части страны была сосредоточена в этом городе. С экватора сюда привозили слоновую кость, из Кордофана — страусиные перья, из Дарфура — ароматные смолы, из Сеннра — зерно; налоги, собранные по всей стране, также рано или поздно прибывали сюда. Каждый год составлялись запутанные и внушительные по размерам отчеты о доходах и расходах. Между Египтом и его огромной колонией поддерживалась оживленная переписка, в которой местные власти постоянно вводили в заблуждение правительство[9]. Лишь штыки заставляли людей платить непомерные налоги, вводимые властями по своему собственному усмотрению. Если вождь какого-нибудь маленького племени не мог заплатить требуемой суммы, на него натравливали его соседей. Если какое-нибудь племя выказывало неповиновение, то против него сразу же направлялась карательная экспедиция. Способность арабов платить налоги была напрямую связана с ходом дел в работорговле. Чем больше чернокожих им удавалось захватить, тем большей была и прибыль. Египетское правительство в свое время присоединилось к международной лиге против работорговли, но продолжало сознательно, хотя и тайно, делать на этом деньги[10].

Тираническая власть египетского правительства в Судане держалась за счет присутствия в этой стране армии, по большому счету совершенно небоеспособной. Около сорока тысяч солдат было разбросано по восьми основным и куда большему количеству мелких гарнизонов. Отделенные друг от друга огромными расстояниями и естественными преградами, в стране, лишенной дорог, среди дикого, фанатичного и воинственного населения, войска египетского наместника могли положиться только на находчивость своих офицеров, железную дисциплину и превосходство оружия. Но в то время египетские офицеры были известны лишь своей некомпетентностью и дурным нравом. Скверная репутация Судана и его климат отпугивали наиболее образованных или наиболее богатых от службы в этих отдаленных краях, каждый, кто имел хоть малейшую возможность избежать поездки на юг, старался ею воспользоваться. Здесь офицеры служили подолгу, некоторые всю жизнь проводили в безвестности отдаленных провинций. Военные оказывались здесь, попав в опалу или немилость. Многие становились беспробудными пьяницами. Почти каждого можно было уличить в недобросовестной службе. Все без исключения уклонялись от исполнения своих обязанностей, да и едва ли они были способны исполнять их.

При таком командовании даже самый лучший солдат мог превратиться в свою противоположность. Египетские солдаты в Судане никогда и не были хорошими. Как и офицеры, они представляли собой худшую часть армии хедива. Их подготовка оставляла желать лучшего, дисциплины почти не существовало, боевой дух был низок. Но не только это делало их положение уязвимым. Бок о бок с деморализованной регулярной армией действовали местные отряды базингеров (суданских стрелков), представлявшие собой мощную, хотя и неорганизованную военную силу. Они были вооружены так же, как египетские солдаты, но были более многочисленны и более храбры. На иностранные гарнизоны они смотрели со страхом, который уменьшался день ото дня, и ненавистью, которая постоянно увеличивалась. Регулярные и нерегулярные военные отряды, дикие арабские кочевники и отважные чернокожие жители лесов, истерзанные лишениями и несправедливостью, — все они считали иностранных пришельцев главными виновниками своих бед, и лишь неспособность объединить усилия не позволяла им стереть их с лица земли. Ведь египетское правление в Судане представляло собой карточный домик.

Говоря о том моменте, когда этот карточный домик рухнул, необходимо упомянуть двух храбрых и благородных людей. Один из них был английским генералом, другой — арабским священником. Несмотря на огромную разницу в положении, между ними существовало определенное сходство. Оба были честными и верящими в свою правоту людьми, тонко чувствующими и вспыльчивыми. Оба знали, что такое религиозный пыл. Оба оказывали большие влияние на тех, кто был с ними знаком. Оба были реформаторами. В конце концов они столкнулись в смертельной схватке, но значительную часть своей жизни они делали одно и то же дело. О Мухаммеде Ахмаде «Махди» мы поведаем в свое время. Но сначала — рассказ о Чарльзе Гордоне.

Совершенно невозможно рассказать об одном из этапов жизненного пути Чарльза Гордона, не упомянув все остальные. Переменчивая фортуна вела его из Севастополя в Пекин, из Грейвсенда в Южную Африку, из Маврикия в Судан — читатель может лишь затаить дыхание и проследить за всеми этими передвижениями. Пребывание в каждом из этих мест было полно ярких, невероятных, а порой и ужасных эпизодов. Но как бы ни были впечатляющи декорации, главное действующее лицо всегда производило еще большее впечатление. Властители различных рангов из многих стран мира — китайский император, бельгийский король, премьер Капской колонии, египетский хедив — все они пытались привлечь его к себе на службу. Уровень занимаемых им должностей был так же разнообразен, как и характер его деятельности. Он мог быть младшим офицером в отряде саперов, а на следующий день — командующим китайской армией; он мог руководить приютом, а затем становился губернатором Судана, распоряжаясь жизнью и смертью людей, обладая правом заключать мир и начинать войну. Но кому бы он ни служил, он всегда оставался человеком с незапятнанной репутацией. Когда он резко критиковал тактику штурма Редана, или с негодованием размахивал перед изумленным взором сэра Холлидэя Маккартни извлеченной из-под собственной кровати головой Лар Вана, или в одиночку въезжал в лагерь повстанцев Сулеймана, где его приветствовали те, кто собирался его убить, или сообщал хедиву Исмаилу, что ему «нужен весь Судан, чтобы он мог там править», или уменьшал в два раза свое жалование от положенного ему, поскольку считал, что «это слишком много», — он никогда не обращал внимания ни на хмурые лбы мужчин, ни на улыбки женщин, не испытывал тяги к жизни в комфорте, богатству или славе.

И достойно всяческого сожаления, что этот человек, свободный от условностей общества, обладал вздорным и капризным нравом, с трудом владел своими страстями, принимал поспешные и непоследовательные решения. Тот, кто еще утром был его заклятым врагом, к вечеру мог стать надежным союзником. Генерал мог возненавидеть друга, которого вчера еще боготворил. Новые идеи постоянно возникали в его голове, они теснились там, соперничая друг с другом. Временами он с жаром пытался воплотить их в жизнь, временами с пренебрежением от них отказывался. Люди знали о достоинствах генерала. Его отвага и изобретательность могли изменить ход войны. Его энергия могла вдохнуть мужество в целый народ. Но необходимо сказать и о том, что немного найдется людей, разбиравшихся в дипломатии и управлении государством хуже, чем Гордон.

Несмотря на то, что египетское правительство громогласно заявило об отмене работорговли, его действия в Судане вызывали некоторые подозрения у европейских держав, особенно Великобритании. Желая доказать свою честность, хедив Исмаил в 1874 г. назначил Гордона губернатором Экваториальной провинции вместо сэра Самуэля Бейкера. То формальное поручение, которое получил Гордон, вскоре стало принимать зримые очертания. Наверное, не было таких злодеяний, которые не совершили люди, занимающиеся самым гнусным на земле ремеслом. Но когда они, подстрекаемые Зубейром Рахамной, отказались платить годовой сбор, в Каире поняли, что пришло время возмездия за все чудовищные преступления.

О Зубейре достаточно сказать лишь то, что из всех африканских работорговцев он пользовался наиболее дурной репутацией. Слухи о его преступлениях вышли далеко за пределы континента, на котором он проворачивал свои коммерческие операции, и распространились среди народов Севера и Запада. На самом же деле его правление было большим шагом вперед по сравнению с анархией, которая царила в стране до его прихода к власти, а сам он был ничем не хуже своих коллег. Он всего лишь стал вести свое дело с чуть большим размахом.

Уже к 1869 г. он стал практически независимым правителем Бахр ал-Газала. Хедив принял решение отстоять свои права. В Судан был направлен небольшой отряд с задачей усмирить мятежного работорговца, который не только нарушал законы человечности, но и отказывался платить дань. Египтяне, как и в большинстве случаев до этого, пришли, увидели и обратились в бегство. Зубейр извинился за то, что он разбил солдат вице-короля, и остался верховным властителем в Бахр ал-Газале. Затем он стал готовиться к завоеванию Дарфура, в то время независимого королевства. Египетское правительство с радостью приняло предложение присоединиться к кампании. Ему показалось вполне разумным помочь тому, кого оно не смогло одолеть. Военная операция была успешной. Король Дарфура, известный не столько своим благородным происхождением, сколько своей глупостью, был убит. Вся его страна была покорена. Все выжившее население было обращено в рабство. Зубейр же стал правителем мощного государства. Правительство хедива, желая обезопасить себя, сделало его пашой — едва ли работорговец мог отказаться от такого титула; таким образом, хедив признал, хотя и с неохотой, власть мятежника. Такова была общая обстановка, когда Гордон впервые приехал в Судан.

Новый губернатор Экваториальной провинции, конечно же, не мог сразу уничтожить конфедерацию работорговцев. Зубейра пригласили в Каир, и, когда верный союзник и дорогой гость египетского правительства наконец там оказался, ему не позволили вернуться домой, туда, где он чувствовал себя как рыба в воде. Несмотря на то, что таким образом работорговцы лишились своего предводителя, они все еще были сильны, и сын Зубейра, храбрый Сулейман, решил продолжить дело отца. Выведенный из себя пленением отца и опасаясь такой же участи, он решил начать восстание. Но генерал-губернатор, облачившись в парадную форму и оседлав быстроходного верблюда, в одиночку прибыл в лагерь повстанцев и добился того, чтобы вожди восстания покорились ему, еще не придя в себя от изумления. Это происшествие серьезно потрясло устои государства работорговцев, и, когда в последующие годы Сулейман снова восстал, египетские войска под командованием Гесси-паши без труда рассеяли его отряды и заставили его сдаться.

В конце 1879 г. Гордон покинул Судан. Целых пять лет, с небольшими перерывами, продолжалась его кипучая деятельность в провинциях этой страны. Его энергия заставила встрепенуться всю страну. Генерал решил искоренить работорговлю, уничтожить сам механизм продажи живого товара, и, поскольку это ремесло было наиболее важным в стране, он подорвал основы социальной системы. Гордон был, как он сам и осознавал, предвестником шторма. Угнетенные и дикие народы узнали, что и у них есть права. Беды суданцев уменьшились, их знания увеличились. Все население страны было приведено в движение; ветер перемен дул сильнее и сильнее, пока не превратился в бурю мощнейшего восстания.

До 1881 г. в Судане не было выступлений религиозных фанатиков. В своей крайней нужде несчастный народ забыл даже о религии. Тем не менее он был готов взяться за любое дело, каким бы безнадежным оно ни было, если оно сулило освобождение от египетского ярма. Народ останавливало лишь отсутствие лидера, способного объединить племена и вселить в них боевой дух. Летом 1881 г. такой лидер нашелся.

Человек, деятельность которого стала непосредственной причиной войны на реке, родился на берегах Нила, неподалеку от Донголы. Он принадлежал к бедной семье, члены которой не пользовались особым уважением. Но ведь пророк Мухаммед утверждал, что происходит из царского рода, а Иисус Христос возводил свою родословную к царю Давиду. Мухаммед Ахмад же считал себя одним из «ашрафов» [11]; эту точку зрения можно принять постольку, поскольку ее нельзя опровергнуть. Его отец был простым мусульманским священником; несмотря ни на что, он смог преподать сыну основы религии, заповеди Корана, а также научить его письму. Отец умер по пути в Хартум и оставил будущего Махди, еще совсем маленького, во власти божией. Мальчики, лишенные отцовской опеки, часто приобретают решительный характер и имеют независимый образ мыслей; по-видимому, только благодаря этому им удается пережить тяжелую утрату юности. Так произошло и с Мухаммедом Ахмадом. Он искал средства к существованию и пытался научиться какой-нибудь профессии.

Значительная часть населения стран, где сильно влияние религии, проводит свои дни в праздности, живя за счет кропотливого труда набожных людей. Молодой человек решил заняться тем, к чему он испытывал наибольшую склонность. Он стал священником. Закончив свое религиозное образование, он отправился в Хартум и стал учеником известного подвижника, шейха Мухаммеда Шерифа.

Его преданность учителю и наукам, крайний аскетизм, необычайное влияние на людей, которым он вскоре стал пользоваться, привели к тому, что у него появилось несколько своих собственных учеников. С ними он отправился на остров Абба. Здесь у вод Белого Нила Мухаммед Ахмад провел несколько лет. Два его брата, строители лодок, жившие неподалеку, помогали ему. В одной из книг мы читаем: «В глине на берегу он вырыл себе пещеру и жил там в полном уединении, постясь по нескольку дней»[12].

Но это скромное и незаметное существование было прервано одним неприятным инцидентом. Святой шейх решил устроить праздник в честь обрезания своего сына. Шериф, как и многие в то время, не всегда строго придерживался религиозных правил и объявил об отпущении любых грехов, совершенных во время празднований. От имени самого Бога он приостановил действие запретов на песни и танцы. Но аскет с острова Абба с дерзостью реформатора выступил против такого разложения нравов и провозгласил, что только Бог имеет право прощать грехи. Эти слова быстро достигли ушей шейха, и в справедливом негодовании, которое обычно сопутствует разоблачению дурного поступка, он потребовал, чтобы Мухаммед Ахмад незамедлительно явился к нему. Тот повиновался. Он уважал своего учителя. Он покорно просил о прощении, но напрасно. Шериф понимал, что в его пастве должна сохраняться дисциплина. Все более выходя из себя, он бранью прогнал самонадеянного ученика и исключил его из числа избранных.

Мухаммед вернулся домой. Он бедствовал. Надев тяжелый деревянный ошейник, облачившись во власяницу и посыпав голову пеплом, он снова вернулся к своему наставнику и в этом покаянном наряде умолял о прощении, но вновь был с позором изгнан. Не увенчалась успехом и его следующая попытка посетить шейха. Но через несколько недель шейх по некоему делу прибыл на остров Абба. Его бывший ученик неожиданно появился перед ним, одетый во власяницу, с посыпанной пеплом головой. Не обратив внимания на страдания и преданность, тем более замечательную, что к ней были безразличны, безжалостный шейх разразился проклятиями. Среди всех прозвучало и такое: «Ты свободен, проклятый житель Донголы».

Оскорбления, связанные с принадлежностью к какой-либо группе людей, очень опасны, хотя и наиболее эффективны. Нередко можно простить обидные слова, направленные против самого тебя, но то, что затрагивает честь твоей нации, звания или профессии, обычно вызывает ярость. Мухаммед Ахмад восстал. Он сделал все, что может сделать человек, чтобы заслужить прощение. Теперь же его на людях назвали проклятым жителем Донголы. Вернувшись домой, Мухаммед сообщил своим ученикам (они не покинули его в бедах), что шейх отрекся от него и что теперь он свободен. Соперник шейха Шерифа, шейх ал-Корейши, жил неподалеку от Месаламии. Он завидовал популярности Шерифа и был очень обрадован, когда получил от Мухаммеда Ахмада письмо, в котором тот рассказал о разрыве с наставником и предлагал свои услуги. Ал-Корейши сразу же пригласил Мухаммеда к себе, и отшельник с острова Абба стал готовиться к путешествию.

Подобное развитие событий встревожило неумолимого Шерифа. Он не привык терять учеников, и еще более он не привык, чтобы его бывшие ученики становились учениками его соперника. Ко всему прочему, милосердие всегда должно быть великим и благородным. Шериф решил великодушно простить своего вспыльчивого, но раскаявшегося ученика и отправил ему письмо, в котором сообщал о принятом решении. Но было уже слишком поздно. Мухаммед с мрачным достоинством ответил, что не совершал никакого преступления, что он не ждет прощения и что «проклятый житель Донголы» никогда не будет оскорблять своим присутствием благородного шейха ал-Шерифа. После этой отповеди он отбыл в Месаламию.

Слух о Мухаммеде распространился по всей стране. Без колебаний он сообщил, что его поступок был вызван лишь протестом против безнравственности и забвения религиозных заповедей. По стране пошла молва, что явился великий реформатор, готовый очистить веру и разбить оковы малодушия, сковавшие сердца правоверных.

По Нубии и Шукри давно уже ходили легенды о том, что однажды, в дни горя и позора, явится второй великий пророк — Махди, который приведет правоверных к Богу и поддержит основы веры. Суданцы всегда пытливо слушали каждого нового известного подвижника веры и часто задавали вопрос: «Ты ли тот, кто должен прийти, или нам следует подождать еще немного?». Из всего этого Мухаммеду Ахмаду удалось извлечь для себя выгоду. Он испросил и получил у шейха ал-Корейши разрешения вернуться на Аббу, где он был хорошо известен — именно с этим островом связывали его имя. Мухаммед с триумфом вернулся туда, где лишь недавно терпел унижение. За ним последовало множество паломников. Во время путешествия по Кордофану Мухаммед читал свои проповеди, и, хотя он говорил об очищении веры, люди считали, что речь идет и о свободе на земле. Он составлял поучения, которые пользовались большой популярностью. Когда через несколько месяцев шейх ал-Корейши скончался, отшельник с Аббы тотчас решил воздвигнуть памятник на могиле своего учителя. Он сам следил за работой благочестивых арабов, носивших тяжелые камни.

Будучи занят строительством, Мухаммед неожиданно получил поддержку человека менее добродетельного, чем он сам, но не менее известного. Абдулла был одним из четырех сыновей бедного мусульманского священника. Но он не унаследовал от своего отца ни уважения к вере, ни благоговейного отношения к религиозным ритуалам. Абдулла был решительным и умным человеком. Перед собой он поставил две задачи: освободить Судан от иностранцев и самому стать правителем страны. Как только он услышал о Мухаммеде Ахмаде, его храбрости и энергии, Абдулла поспешил броситься к его ногам и уверить в своей преданности.

Мухаммед Ахмад тепло, но без видимого энтузиазма встретил нового приверженца. Несколько месяцев Абдулла носил камни для могилы шейха ал-Корейши. Постепенно они лучше узнали друг друга. «Задолго до того, как он поведал мне о своем секрете, — рассказывал Абдулла Слатину, — я знал, что он был тем, кого мы ждали». И хотя все вокруг могли думать, что «Посланник Бога» должен привести людей к вратам рая, Абдулла понимал слова пророка по-своему и знал, что тот даст ему власть на земле. Вдвоем они были сильны. Махди — так Мухаммед Ахмад втайне стал называть себя — привнес в зарождавшееся движение религиозный пыл и блеск своей безупречной репутации. Но если он был душой заговора, то его головой был Абдулла. Он был земной человек, политик и военачальник.

Был составлен тайный заговор против египетского владычества. Махди стал собирать сторонников и расширять свое влияние во всех частях страны. Он снова отправился в Кордофан, и ему обещали поддержку все слои общества. Сети заговора раскидывались все шире, и вскоре о нем узнал и шейх Шериф, который не преминул донести египетским властям. Последние, зная о зависти и ненависти шейха к бывшему ученику, не придали особого значения сгущавшимся тучам заговора. Но через некоторое время им стали доступны более надежные сведения, подтверждавшие слова Шерифа, и Рауф-паша, генерал-губернатор, поняв, что столкнулся с нарастающим народным недовольством, направил посланника на остров Абба, желая выяснить намерения Мухаммеда Ахмада и получить разъяснение некоторых его поступков. Махди быстро узнал о миссии посла. Он посоветовался со своим верным сподвижником. Они решили тотчас же открыто бросить вызов правительству. Если вспомнить о том, с какой лёгкостью регулярная армия, даже с плохой дисциплиной, могла подавить восстание непокорного населения, то можно только восхищаться отвагой этих людей.

Посланник прибыл. Абдулла радушно его принял и представил Махди. Он огласил послание и умолял Мухаммеда Ахмада подчиниться приказам генерала-губернатора. Некоторое время Махди сохранял молчание, но его волнение нарастало. И когда посланник предложил Махди отправиться в Хартум, чтобы оправдаться, Мухаммед Ахмад вышел из себя. «Как! — вскричал он, неожиданно встав на ноги и ударив себя рукой в грудь. — Милостью Бога и его пророка я — хозяин этой страны, и я никогда не поеду в Хартум, чтобы оправдываться»[13]. Посланник в страхе удалился. Восстание Махди началось.

Как отшельник с Аббы, так и генерал-губернатор начали приготовления к военным действиям. Махди объявил священную войну против иностранцев, называя их врагами Бога и карой людей. Он призвал к восстанию местные племена. Он разослал письма по всему Судану, в которых говорил, что люди должны бороться за очищение веры, освобождение земли и святого пророка Махди. Он обещал, что живые станут благороднейшими среди людей, а мертвые получат божью милость. Земля будет очищена от гнусных «турок». «Лучше, — говорил он, — тысячи могил, чем один пиастр дани». Это стало девизом восстания.

Но и Рауф-паша не сидел без дела. Он направил на Аббу две пехотные роты, возглавляемые капитанами и вооруженные пушкой, чтобы арестовать фанатика, нарушившего общественное равновесие. Оба отряда высадились на острове и разными маршрутами под покровом темноты двинулись к деревне, где жил Махди. Прибыв одновременно с двух противоположных сторон, они открыли огонь друг по другу, и во время этой ошибочной стычки египтян атаковал Махди с небольшим отрядом своих сторонников. Две роты были практически уничтожены; лишь нескольким солдатам удалось добраться до берега. Но капитан парохода, на котором прибыли египетские отряды, не хотел рисковать, и те, кто не мог доплыть до корабля, были брошены на произвол судьбы. Остатки экспедиции вернулись в Хартум.

Успех произвел ошеломляющее действие. Известие о нем распространилось по всему Судану. Люди, вооруженные палками, смогли победить людей, вооруженных ружьями. Священник уничтожил солдат египетского правительства. Конечно же, именно он был Тем, кого все ожидали. Абдулла, однако, не питал особых иллюзий. Будут посланы новые отряды. Они находились слишком близко от Хартума. Осторожность заставляла восставших удалиться в более отдаленные части страны. Но перед тем, как отправиться в новую хиджру, Махди назначил четырех халифов, следуя своему предшественнику и поступая в соответствии с известными пророчествами. Первым был Абдулла. Из остальных необходимо упомянуть только Али Вад-Хелу, вождя одного из местных племен, — он был одним из первых, кто присоединился к восстанию.

Началось отступление, но больше оно походило на триумфальное шествие. Появление Махди в деревнях и селах сопровождалось чудесами и знамениями, за ним шло огромное количество последователей. Восставшие двигались в горы в Кордофане. Мухаммед Ахмад дал этим горам имя Джебель Муса — именно так в Коране называется гора, на которой должен рано или поздно появиться ожидаемый посланник Бога. Теперь хартумские отряды уже не могли добраться до него, но Фашода была близко. Египетский губернатор этого города, Ришид-бей, человек смелый, но еще меньше разбирающийся в военном деле, чем остальные египетские военачальники, решил попытаться захватить предводителя восстания и рассеять отряды его сторонников. Не приняв никаких мер предосторожности, 9 декабря он попал в осаду и был атакован. Ришид-бей и еще четыреста его солдат были уничтожены плохо вооруженными, но храбрыми арабами.

Правительство, встревоженное размахом, которое приняло восстание, организовало большую военную экспедицию. Четырехтысячная армия под командованием Юсефа-паши, человека с безупречной репутацией, была направлена против непокорных. Тем временем Махди и его сторонники находились в крайней нужде. Богатым людям восстание казалось предприятием слишком рискованным, чтобы присоединиться к нему. Лишь бедняки стекались под священное знамя. Мухаммед роздал все свое имущество, не оставив себе ничего, кроме лошади, на которой он вел своих людей в бой. Абдулла шел пешком. Восставшие умирали от голода, вооружены же они были только камнями и палками. Правительственные войска предвкушали легкую победу. Их презрение к противнику достигло невероятной степени. Они даже не выставляли на ночь караул, но спокойно спали за небольшим укрытием из колючих кустарников — за их покоем следили только неутомимые противники. И случилось так, что в предрассветной дымке 7 июня Махди, его одетые в лохмотья халифы и почти голая армия напали на египтян и перебили всех до последнего.

Эта победа имела решающее значение. Южный Кордофан был у ног отшельника с Аббы. Склады с оружием и амуницией попали в руки восставших. Тысячи людей, принадлежащих к самым различным социальным слоям, поспешили встать под знамена Махди. Никто теперь не сомневался, что на землю явился посланник Бога, который должен освободить людей от их угнетателей. Одновременно восстали все арабские племена. Во всех частях страны была устроена резня египетских гарнизонов, местных властей и сборщиков налогов. Сохранились лишь большие гарнизоны в крупных городах. Но все они были блокированы. Коммуникации были прерваны. Распоряжениям властей уже никто не подчинялся. Люди слушались только Махди.

Теперь необходимо несколько отвлечься и рассказать о том, что происходило в это время в Египте. Плохое управление, которое в Судане привело к бунту, в самом Египте вызвало к жизни движение Араби-паши. Если суданцы хотели избавиться от чужеземных угнетателей, так называемых «турок», то жители Дельты стремились освободиться от власти иностранцев и настоящего турецкого влияния. Те, кто жил у истоков Нила, считали, что свободные племена не должны подчиняться официальным властям. Жившие же у устья утверждали, что кредиторы и иноземцы не должны эксплуатировать целые народы. Мухаммед Ахмад сбросил египетское ярмо; Араби помог выплеснуться ненависти египтян против турок. Отважные арабы могли рассеять отряды изнеженных египтян, но последние не были способны противостоять обученным европейским батальонам. После множества сомнений и попыток найти компромисс либеральное правительство Глад стоуна направило в Египет флот, который заставил замолчать форты Александрии, а сам город вверг в анархию. За бомбардировкой последовало вторжение большой армии. В Египте высадилось двадцать пять тысяч человек. Египетские армии были уничтожены или взяты в плен. Их патриотично настроенный, но безликий лидер был приговорен к смерти, замененной на ссылку. Великобритания стала управлять Египтом.

Англичане вскоре восстановили в стране порядок. Перед британскими советниками хедива встал вопрос о восстании в Судане. Несмотря на бедность и военные неудачи, преследовавшие жителей Дельты, они все же хотели сохранить за собой южные провинции. Британское правительство, которое в тот момент следовало политике невмешательства в дела Судана, тем не менее поддержало египтян. Против лжепророка, как называли Мухаммеда Ахмада англичане и египтяне, была организована большая экспедиция.

Летом 1883 г. египетские части постепенно концентрировались в Хартуме, и к концу сезона там собралась внушительная армия. Возможно, это была наихудшая армия, когда-либо выступавшая в поход. В подтверждение этих слов достаточно привести лишь один отрывок из письма генерала Хикса. В своем послании сэру Э. Буду, датированном 8 июня 1883 г., он между прочим замечает:

«Из батареи Круппа по дороге дезертировал 21 человек, хотя они и были в цепях».

Офицеры и солдаты, потерпевшие поражение в боях за собственную свободу у Тель ал-Кебира, были посланы на верную смерть, они должны были сражаться за то, чтобы лишить свободы других. Боевой дух войск был низок, дисциплины не было, подготовка оставляла желать лучшего. На восемь тысяч человек едва ли набирался десяток грамотных офицеров. Из этих немногих упоминания достойны лишь двое — генерал Хикс, главнокомандующий, и полковник Фаркухар, начальник штаба.

Эль-Обейд, самый большой город в Кордофане, был взят Махди еще до того, как злополучный экспедиционный корпус покинул Хартум. То, что Слатин-бей, австрийский офицер на египетской службе, все еще держался в Дарфуре, заставило командование поторопиться. 9 сентября Хикс и его армия, которая насчитывала 7 тысяч пехотинцев, 400 конных башибузуков, 500 кавалеристов, 100 черкесов, 10 орудий на лафетах, 4 пушки Круппа и 6 пулеметов Норденфельдта, покинули Омдурман и направились к Дуему. Хотя командование войсками было поручено английскому офицеру, генерал-губернатор, сменивший Рауфа-пашу, Ала-эд-Дин-паша, также пользовался определенным влиянием. Офицеры часто высказывали различные точки зрения, оценивая общую обстановку, многие придерживались самых мрачных взглядов. Двигаясь в юго-западном направлении через Шат и Рахад, армия медленно шла к своей гибели.

При приближении правительственных войск Махди вывел свои отряды из Эль-Обейда и расположился на открытой местности. Под его началом находилось около сорока тысяч человек, арабы были вооружены несколькими тысячами винтовок и несколькими пушками, большим количеством мечей и копий. Вот как увеличился небольшой отряд сражавшихся на острове Абба! Неравенство сил было очевидно еще до начала боя. Махди предложил Хиксу сдаться и выдвинул свои условия. Его предложения были с презрением отвергнуты, хотя наиболее вероятный исход боя не вызывал сомнения.

Столкновение произошло 3 ноября. Весь этот день египтяне медленно пробивались вперед, испытывая нехватку воды, неся потери от огня суданских стрелков и оставив несколько пушек. На следующее утро они встретились с основными силами противника, и тяжелые потери вынудили их прекратить наступление. Едва ли пятьсот египтян смогли избежать гибели, и едва ли столько же арабов погибло. Европейцы сражались до последнего; генерал встретил свою смерть с оружием в руках, а его личная храбрость и сила вызвали восхищение даже у бесстрашных врагов. Они похоронили его с рыцарским великодушием и варварскими почестями. Мухаммед Ахмад отпраздновал свою победу салютом из сотни ружей. Судан теперь принадлежал ему.

Обычно принято считать, что ответственность за всю пролитую кровь лежит на Мухаммеде Ахмаде. Но мне кажется, что не только он должен держать за это ответ: ведь были еще и несправедливые правители, притеснявшие жителей страны, и некомпетентные офицеры, не щадившие жизни своих солдат, и нерешительные министры, своими действиями лишь усугублявшие беды. Но, что бы ни говорили о Махди, не следует забывать, что именно он вдохнул надежду в сердца своих соотечественников и освободил родину от чужеземцев. Несчастные суданцы, имевшие на обед лишь горсть зерна, обездоленные и нищие, теперь получили в жизни нечто пугающее своей величественностью. В их простых сердцах дух Махди смог зажечь огонь патриотизма и веры. Есть много христиан, с уважением относящихся к исламу, но считающих Махди лишь самозванцем, прославившемся в силу обстоятельств. В некотором смысле это так. Но мне неизвестно, как можно отличить лжепророка от настоящего, кроме как по его успеху. Слава Махди при жизни превзошла славу основателя ислама. И разница между традиционным исламом и махдизмом заключается в том, что первый возник во время борьбы с распадающимися институтами власти, а второй вошел в контакт с цивилизацией и наукой. Зная это, я не могу разделить общего мнения, и я верю, что если в будущем к жителям верховий Нила придут процветание и успех, а за ними знания и счастье, то первый арабский историк, который будет изучать раннюю историю новой нации, не забудет упомянуть среди героев народа и Мухаммеда Ахмада.

Слава, ничуть не меньшая, чем богатство, попавшее в руки Махди, привела к тому, что у суданцев появился боевой дух, отличный от боевого пыла племен, — дух профессионального солдата.

Осада Хартума происходила именно тогда, когда это новое веяние стало впервые ощущаться в среде восставших. Затем наступил период некоего равновесия, и власть махдистов стала ослабевать. Но вторжение британских войск в Восточный Судан весной и продвижение их отрядов зимой 1884 г. снова привели к росту патриотических настроений. Племена, потратившие много сил, чтобы освободиться от иностранного владычества, восприняли действия сэра Джеральда Грэма и лорда Уолсли как попытку снова лишить их свободы. Импульс, положивший начало движению Махди, помог суданцам вновь дать отпор оккупантам. Задержка отрядов, посланных на помощь, решила судьбу Хартума. Именно после падения города у суданцев стал укрепляться военный дух, на котором и держалась империя дервишей.

Для того чтобы описать изменение характера восстания, я несколько забежал вперед, и теперь мне следует вернуться к тому моменту, когда социальные и национальные факторы восстания начали ослабевать, а военный дух еще не совсем окреп. Если поражение Юсефа-паши заставило всех жителей Судана взяться за оружие и начать борьбу за свою свободу, то гибель Хикса вынудила британское правительство согласиться с тем, что суданцы завоевали эту свободу. Если бы египетское правительство было предоставлено само себе, то оно бы еще не раз предприняло бесплодные попытки исправить положение. Но британский кабинет решил в конце концов вмешаться в отношения между Египтом и Суданом и «посоветовал» оставить все как есть. Хедив подчинился верховной власти. Первый министр ушел в отставку. Было решено эвакуировать Судан. «Давайте, — сказали министры, — соберем гарнизоны и выведем их из страны». Принять такое решение было легко, но на практике невозможно было его выполнить. Некоторые египетские гарнизоны, например, в Дарфуре и Эль-Обейде, уже были уничтожены. Другие были либо блокированы — в Сеннаре, Токаре и Синкате, либо отрезаны от севера территориями, занятыми восставшими, — как, например, в Экваториальной провинции. Столица Судана, однако, еще не была занята махдистами; поскольку египтян там проживало больше, чем в остальных городах Судана вместе взятых, первоочередная задача египетского правительств была ясна.

Правительство Гладстоуна подавило восстание Араби-паши. Политика кабинета привела к вооруженной оккупации Египта. Британские офицеры реорганизовывали египетскую армию. Британские чиновники контролировали финансовые дела государства. Полномочный представитель Британского королевства состоял советником при вновь возведенном на трон Тауфике. Британский флот в полной боевой готовности стоял у разрушенной Александрии. Было ясно, что Великобритания, как на словах, так и фактически, может включить Египет в состав империи. Но не империализм был целью радикального кабинета. Министры решили, что как Египет должен эвакуировать Судан, так и Британия должна вывести свои силы из Египта.

Английский кабинет с озабоченностью следил за попытками Египта эвакуировать Судан и вывести оттуда свои гарнизоны. Он ответил решительным отказом на просьбу оказать военную помощь, но был готов содействовать своим советом. В тот момент многие сомневались в успешности предприятия и полагали, что поставленную задачу можно будет выполнить, только если руководство операцией будет поручено человеку более честному и более опытному, чем те, кто был рожден на берегах Нила. Министры искали такого человека, и не в добрый час кто-то прошептал имя Гордона. В Каир была немедленно отправлена телеграмма: «Может ли генерал Гордон быть полезен вам или египетскому правительству, и если да, то в каком качестве?» От имени египетского правительства сэр Эвелин Баринг ответил, что, поскольку движение в Судане имеет религиозную окраску, едва ли будет разумно назначить христианина главнокомандующим. Все те, кто владел информацией о реальном положении дел, обратили свои взоры к другой кандидатуре. Был один человек, который мог бы с успехом бороться с махдизмом и восстановить власть Египта в Судане или, по крайней мере, спасти суданские гарнизоны. Находясь в полной растерянности, советники хедива и полномочные представители британской короны в отчаянии обратились к человеку, которого они до этого лишили свободы, к человеку, чье имущество конфисковали, к человеку, сына которого они приговорили к смертной казни, — к Зубейру-паше.

Именно его египетское правительство желало видеть во главе экспедиционного корпуса. Все, кто был знаком с обстановкой, придерживались того же мнения. Через неделю после того, как сэр Эвелин Баринг отклонил кандидатуру генерала Гордона, он написал в письме: «Каковы бы ни были ошибки Зубейра, он решительный и твердый человек. Египетское правительство полагает, что его услуги могут быть крайне полезны»[14]. Совершено очевидно, что если бы египетское правительство действовало в то время самостоятельно, то Зубейр был бы направлен в Судан как правитель этой страны, который должен возглавить борьбу против Махди; он имел бы вооруженную и финансовую поддержку. Вполне вероятно, что в тот момент Махди не удалось бы устоять перед человеком, слава которого была равна его собственной, а возможности были более широкими. Но британское правительство не могло иметь дело с Зубейром. Оно с презрением отбросило мысль о назначении Зубейра, тем самым вынудив себя искать ему замену. Итак, кандидатура Зубейра была отвергнута, и тут снова вспомнили о генерале Гордоне.

Известно, что с самого начала сэр Эвелин Баринг выступал против этого назначения. Он и Гордон никогда особенно не ладили друг с другом, и представитель британской короны опасался, что присутствие человека, известного своим беспокойным нравом и непредсказуемостью, только осложнит положение дел. Но давление, оказываемое на него, оказалось слишком сильным, чтобы противостоять ему. Нубар-паша, министерство иностранных дел, британское общественное мнение — все настойчиво требовали этого назначения. В конце концов Баринг сдался, и, как только его согласие было получено, правительство с удовлетворением обратилось к Гордону. 17 января лорд Уолсли пригласил его вернуться в Англию, а уже 18-го генерал встречался с членами кабинета. В тот же вечер он отправился в далекое путешествие, из которого ему не суждено было вернуться.

Гордон взялся за дело с воодушевлением, ему придавала силы уверенность в себе, которая так часто заставляет обманываться великих мужчин и красивых женщин. Генерал говорил, что для него большая честь выполнить возложенное поручение. Министры вздохнули с облегчением. Они полностью доверяли своему посланнику. Беседа с хедивом «более чем удовлетворила» генерала. Жителям Судана было объявлено, что Гордон теперь обладает всей полнотой власти в стране[15]. Египетское правительство оказывало ему полную поддержку[16]. Ему предоставили сто тысяч фунтов и сообщили, что если эти деньги закончатся, то он может рассчитывать на дополнительные средства. Генерала заверили, что каирские официальные лица, как египетские, так и английские, будут содействовать ему во всем[17]. С такими благоприятными предзнаменованиями началась военная экспедиция, которая закончилась так печально.

Задача генерала была вскоре определена. «Вы должны помнить, — писал сэр Эвелин Баринг, — что основной вашей целью является эвакуация Судана». «Ваша миссия в Судане, — объявлял хедив, — эвакуация этих территорий и вывод наших войск, официальных лиц и всех жителей, которые пожелают уехать в Египет, а также принятие необходимых мер для восстановления правопорядка в различных провинциях». Сам генерал тоже хорошо понимал, чего от него хотят. На борту «Танжера» он составил записку, в которой выражал согласие с решением эвакуировать Судан. В этой бумаге нам встречается высказывание, очень близкое по духу знаменитому высказыванию Гладстоуна «люди, справедливо сражающиеся за свою свободу». Генерал писал: «Должен сказать, что несправедливо начинать войну с этим народом и пытаться снова вернуть Судан Египту, не обещая хорошего правительства». В конце записки. Гордон утверждает: «Никто из тех, кто жил в Судане, не смог удержаться от слов: «Какое неумелое владение!». А половник Стюарт, сопровождавший генерала и подписавшийся под письмом, добавляет: «Какая обуза для Египта!» Так пришли к согласию британский посланник и либеральный кабинет.

22 февраля генерал прибыл в Хартум. Все население города с радостью восприняло известие о его прибытии. Те, кто был готов бежать на север, вздохнули с облегчением. Они верили, что за спиной посланника стоят силы Империи. Махди и дервиши были встревожены и напуганы: приехал Гордон. За ним последует армия.

Как бы ни был генерал уверен в своих силах, по дороге в Хартум он был вынужден расстаться с некоторыми из своих иллюзий. Он столкнулся с мощным народным движением. Жители Судана восстали против иностранного владычества. Среди предводителей восстания были арабские работорговцы, разъяренные попытками помешать их торговле. И никто, даже сэр Самуэль Бейкер, не боролся с продажей людей так ожесточенно, как Гордон. Движение в конце концов приняло религиозный характер. Ислам выступил против неверных. Гордон был христианином. Даже его солдаты находились под воздействием того, что они пытались уничтожить. Любое внешнее влияние было опасно, и опасно лично для генерала. В день прибытия в Хартум, когда горожане еще продолжали радостно выкрикивать имя Гордона на улицах, кругом были слышны залпы салютов, а англичане думали, что миссия генерала уже выполнена, сам он направил в Каир телеграмму, требуя прибытия Зубейра-паши.

Отношения Гордона с Зубейром очень хорошо характеризуют генерала. Сын Зубейра Сулейман был казнен если не по приказу Гордона, то, по крайней мере, во время его управления Суданом и с молчаливого его одобрения. Едва лишь покинув Лондон, генерал телеграфировал сэру Эвелину Барингу, что Зубейр — самый опасный человек, и требовал его ссылки на Кипр. Гордон как вихрь примчался в Каир сразу же за своей телеграммой и был крайне недоволен, узнав, что Зубейр все еще в Египте. Перед отправлением вверх по Нилу генерал встретился с Шерифом-пашой. В приемной экс-министра он столкнулся лицом к лицу с человеком, которого меньше всего желал видеть, — с Зубейром. Но он горячо его поприветствовал, и они имели долгий разговор о Судане, после которого Гордон поспешил в представительство и сообщил сэру Эвелину Барингу, что Зубейр должен сопровождать его в Египет. Баринг не был против. Но он считал, что Гордон слишком быстро изменил свои взгляды, чтобы на него можно было положиться. Завтра он снова может передумать. Баринг предложил генералу подумать более серьезно. Гордон со свойственной ему прямотой ответил, что действительно неожиданно передумал. Он вдруг испытал некое мистическое чувство, подсказавшее, что только Зубейр может спасти ситуацию в Судане.

Но правительство Ее величества не желало иметь дела с Зубейром и не позволило египетскому правительству воспользоваться его услугами. Историки в будущем еще будут иметь возможность поразмышлять и порассуждать о том, правы были министры и общественное мнение или нет.

Но если правильность решения подлежит сомнению, то последствия такого шага очевидны — независимо от того, волновали ли дела Судана британское правительство или нет. Если нет, то у него не было причин выступать против назначения Зубейра. Если да, то перед ними должен был встать вопрос о выводе гарнизонов. Не Англия плохо управляла Суданом, не ее действия привели к началу восстания или размещению гарнизонов. Египет в данном случае имел право только на сочувствие. То, что Великобритания не позволила назначить Зубейра, было равносильно признанию того, что все происходящее в Судане затрагивает интересы не только Египта. Когда британцы — не только правительство — определили свою позицию по отношению к Зубейру, они тем самым взяли на себя обязательство спасти находящиеся в Судане военные гарнизоны, мирным ли путем или с помощью оружия.

Гордон считал, что лично обязан осуществить эвакуацию Хартума, его гарнизона и гражданских жителей. На некоторые ответственные посты он назначил горожан, тем самым скомпрометировав их перед Махди. Остальные жители Хартума решили отложить свой отъезд. Генерал полагал, что от безопасности этих людей зависит его честь. Он был непреклонен. Ни награды, ни угрозы не могли заставить его сдвинуться с места. Ничто из того, что один человек может предложить другому, не заставило бы генерала покинуть Хартум до того, как его жители окажутся в безопасности. Но правительство со своей стороны проявляло такое же упрямство. Ничто на земле не вынудило бы его направить в Хартум войска.

Это был тупик. Кому-то министерство иностранных дел могло бы указать пути отступления, приукрашенные официальными славословиями. Другие довольствовались бы лишь приказом оставить такой опасный пост. Но тот, кто сейчас находился в Судане, не подчинялся официальным распоряжениям, ему было совершенно безразлично все то, что власти могли ему дать или отнять у него. События развивались по самому неблагоприятному сценарию. Предложения Гордона становились все более неосуществимыми, ведь наиболее удачные из них были отвергнуты правительством еще в самом начале. Он просил направить к нему Зубейра. Ему было отказано. Он просил турецких войск. Ему было отказано. Он просил мусульманских полков из Индии. Правительство с сожалением призналось в своей неспособности выполнить и эту просьбу. Он просил, чтобы султан издал фирман, который бы упрочил его положение. Снова категорический отказ. Он просил разрешения отправиться на юг к экватору на своих пароходах. Правительство запретило ему появляться на территориях южнее Хартума. Он просил, чтобы в Бербер было отправлено двести британских солдат. Ему отказали. Он просил, чтобы еще меньшее число отправили в Асуан. Не был послан ни один. Он предложил встретиться с Махди, чтобы лично уладить все вопросы. Возможно, генерал чувствовал, что Махди духовно ему близок. Правительство, конечно же, воспретило ему поступать таким образом.

Наконец началось открытое противостояние. Гордон не пытался скрыть своего раздражения. «Оставление гарнизона — это несмываемый позор, и это ваш позор», — пишет он[18]. Генерал еще более утверждается в своем решении не оставлять Хартум. «Я не покину этих людей после всего того, что они пережили»[19]. С презрением он складывает с себя полномочия: «Я также прошу правительство Ее величества принять мою отставку»[20]. Правительство «полагает, что он не уйдет в отставку»[21] и откладывает решение этого вопроса. В конце концов горечь досады охватывает генерала, и, полагая себя покинутым и лишенным поддержки, он лично обращается к сэру Эвелину Барингу: «Я уверен, что бы вы ни делали как государственный деятель, я всегда могу рассчитывать на вашу помощь, помощь человека, считающего себя джентльменом»[22]. В отчаянии Гордон просит сэра Самуэля Бейкера обратиться к миллионерам Британии и Америки, чтобы те собрали сумму в 200 000 фунтов стерлингов для эвакуации без помощи правительств в Каире и Лондоне и даже вопреки им. Сэр Самуэль Бейкер пишет в газету «Тайме» полное мольбы и справедливого негодования письмо.

Тем временем за пределами мира бумаги и чернил происходили другие, куда более серьезные события. Прибытие Гордона в Хартум напугало и встревожило Мухаммеда Ахмада и его халифов. Они опасались, что появление Гордона предвещает введение в Судан большой армии. Но шли дни, а подкрепление не прибывало, и тогда Мухаммед и Абдулла решили сделать вид, что ситуация находится под их контролем, и блокировали Хартум. Этому их шагу сопутствовал рост патриотических настроений в стране, а восстание получило новый импульс. Для того, чтобы лучше понять все произошедшее, необходимо обратить взор к Восточному Судану, явившемуся сценой для еще одной, после гибели генерала Хикса, трагедии.

Племя хадендоа, возмущенное творящимся в стране беззаконием и самоуправством, присоединилось к восстанию под предводительством известного вождя Османа Дигны. Египетские гарнизоны в Токаре и Синкате были окружены и блокированы. Правительство Ее величества отказалось от ответственности. Поскольку эти города были расположены неподалеку от морского побережья, египетское правительство предприняло попытку вывести гарнизоны из окружения. В феврале 1884 г. египетский отряд, насчитывавший 3500 человек под командованием генерала Бейкера, бывшего лихого командира 10-го гусарского полка, вышел из Суакина и отправился на помощь осажденным. 5 февраля у колодца Теб этот отряд был атакован примерно тысячей арабов.

«Напуганные появлением маленького вражеского отряда… египтяне бросили оружие и обратились в бегство, увлекая за собой отряды чернокожих; они шли на гибель без малейшего сопротивления»[23]. Английские и европейские офицеры напрасно пытались восстановить порядок. Лишь один суданский батальон открыл беспорядочную стрельбу по своим и чужим. Генерал, с храбростью и высоким мастерством, которые еще во время кампании на Дунае прославили его по всему европейскому континенту, собрал около пятисот оставшихся в живых и почти невооруженных людей и с ними вернулся в Суакин. Потери египтян составили 96 офицеров и 2250 солдат. Орудия Круппа, пулеметы, винтовки, амуниция — все это попало в руки победивших арабов. Успех поднял их боевой дух на невиданную высоту. С удвоенной энергией восставшие приступили к осаде. Гарнизон Синката, насчитывавший восемьсот человек, предпринял вылазку и попытался прорваться в Суакин. Гарнизон Токара сдался. Оба отряда были полностью уничтожены.

Британское правительство решило отомстить за гибель гарнизонов, которые оно отказалось спасти. Несмотря на успокаивающие заявления и советы генерала Гордона, который понимал, что военные действия на единственном открытом пока пути отступления еще более осложнят ситуацию в Хартуме[24], в Суакин был направлен мощный военный отряд, состоящий из одной кавалерийской и двух пехотных бригад. Командование было поручено генералу Грэму. Войска спешно концентрировались. 10-й гусарский полк, возвращавшийся из Индии, был остановлен на полпути и обеспечен верховыми лошадьми жандармерии. С заслуживающим восхищения проворством войска заняли позиции. Почти через месяц после поражения при Тебе они вошли в соприкосновение с противником, причем практически на том же самом месте, а 4 марта уничтожили почти три тысячи воинов племени хадендоа, а остальных обратили в беспорядочное бегство. Через четыре недели произошло второе столкновение. Победа английских войск была полной, была устроена чудовищная резня арабов. При Тебе погибло 24 офицера и 168 солдат, при Тамае — 13 офицеров и 208 солдат. В результате этих военных операций были уничтожены отряды Османа Дигны. Но самому хитроумному вождю удалось, не в первый и не в последний раз, скрыться.

Таким образом, в течение трех месяцев в Судане погибло десять тысяч человек. Дисциплина армии привела британское правительство к триумфу. Племена, населявшие побережье Красного моря, были поставлены на колени. Но поскольку британцы сражались, не имея особых на то причин, они не смогли извлечь из своих побед никакой пользы.

Миссия Гордона потерпела неудачу. Единственный вопрос теперь заключался в том, как вернуть генерала назад и сделать это как можно скорее. Было ясно, что сам он по своей воле не отступит. Требовалось применение силы. Но было непонятно, как именно ее нужно было применить. После побед в Восточном Судане ответ на этот вопрос стал очевиден. Дорога была открыта. Местные племена разгромлены. Бербер еще держался. Махди находился на дороге из Эль-Обейда в Хартум. Сэр Эвелин Баринг решил воспользоваться представившейся возможностью. Используя все свое влияние, он просил направить в Хартум небольшой летучий отряд. Его идея была проста. Одна тысяча или, точнее, двенадцать сотен человек должны были на верблюдах через Бербер направиться к столице Судана. Заболевшим и отставшим придется положиться на самих себя. Но с военной точки зрения план был неосуществим. Единственным выходом было снаряжение большой экспедиции. Этого и стал добиваться британский представитель. Правительство упорно отказывалось рассматривать этот план. Время шло.

Пока британский кабинет руководил карательными операциями в Восточном Судане, Махди медленно, но настойчиво приближался к Хартуму; по различным оценкам, за ним следовало от пятнадцати до двадцати тысяч человек. 7 марта полковник Стюарт телеграфировал из Хартума:

11 марта Гордон лично докладывал:

После этого никаких телеграмм уже не приходило; 15 марта был перерезан телеграфный провод между Шенди и Бербером, началась блокада Хартума.

Долгая и знаменитая оборона Хартума никогда не будет забыта. То, что один человек, европеец среди африканцев, христианин среди мусульман, своим гением смог воодушевить 7000 чернокожих солдат и вдохнуть отвагу в сердца 30 000 жителей города, известных своим малодушием, и, невзирая на недостаток средств и другие препятствия, организовать решительное сопротивление все более активно действующему врагу, который, несмотря на свою жестокость, был готов принять капитуляцию, и оборонять город в течение 317 дней, — все это является событием, не имеющим параллелей в истории. И легко понять, что никто никогда не опишет все произошедшее интереснее, чем это сделал сам генерал в своих знаменитых «Хартумских журналах».

Возможно, именно потому, что Гордона не интересовало расположение людей, он с такой легкостью его добивался. Еще до того, как заканчивается первая из шести частей, на которые поделен Журнал, читатель уже оказывается покорен. Он начинает видеть мир глазами Гордона. С ним он смеется над дипломатами; поливает презрением правительство; выражает недовольство — возможно, и беспричинное — действиями некоего майора Китчинера в Службе разведки, информация которого затерялась или не была во время сообщена; испытывает недовольство неумелыми действиями нерегулярных отрядов Шайгина; интересуется жизнью индюка и его гарема с четырьмя женами; смеется над «черными неряхами», впервые увидевшими свое лицо в зеркале. Когда повествование подходит к концу, ни один британец не может без дрожи читать последние слова:

Здесь нет места напрасным сожалениям и тщетным выводам. Повествование прерывается. Опасности, которым подвергался Гордон, более не записываются.

Я выберу лишь один отрывок из Журнала, характеризующий непреклонность, а может быть, и странность личности Гордона, отрывок, описывающий отношения генерала со Слатином. Этот австрийский офицер был губернатором Дарфура и имел египетский чин бея. Четыре года он без особого успеха сражался с восставшими. Несколько раз он был ранен. В своей провинции и даже за ее пределами он пользовался репутацией храброго и способного солдата, приятного и честного человека. Однако он совершил поступок, навсегда лишивший его уважения и расположения Гордона. Во время сражения при Дарфуре, после нескольких неудач, мусульманские солдаты пали духом и стали объяснять свои поражения тем фактом, что их командир, неверный, проклят Всевышним. Тогда Слатин объявил себя последователем пророка и, по крайней мере внешне, стал мусульманином. Войска, воодушевленные его обращением и ободренные надеждой на успех, принялись сражаться с новой силой, и губернатор Дарфура смог оказывать сопротивление еще долгое время. Однако это лишь отсрочило, но не предотвратило конец. После гибели армии Хикса Слатин был вынужден сдаться дервишам. Вера, которую он принял для того, чтобы добиться победы, помогла ему избежать гибели. Арабы, восхищавшиеся его смелостью, сначала относились к нему с уважением и вниманием. Слатин был отправлен в лагерь Махди у Хартума. Там он и находился во время осады, его не заключили под стражу, но внимательно за ним наблюдали. Оттуда он написал Гордону письмо, в котором объяснял свою сдачу и оправдывал свое отступничество. Письма Слатина дошли до нас, и едва ли кто-нибудь из тех, кто прочтет их, помня о двенадцати годах опасностей и лишений, через которые пришлось пройти этому человеку, откажет ему в сочувствии.

Но Гордон был непреклонен. Это наиболее бескомпромиссные высказывания, встречающиеся в Журнале:

Следует помнить, что Слатин находился в лагере не на правах офицера, отпущенного под честное слово, а как пленник. В таких обстоятельствах он имел полное моральное право бежать, действуя на свой страх и риск. Если бы те, кто его пленил, дали бы ему такой шанс, в произошедшем они должны были бы обвинять только себя.

Однако Слатин не смог добиться того, чего хотел. Его переписка с Гордоном была вскоре обнаружена. Несколько дней его жизнь висела на волоске. Несколько месяцев он носил тяжелую цепь и в день получал лишь горсть неприготовленной дурры, которой обычно кормили лошадей и мулов. Известия об этом достигли ушей Гордона. «Слатин, — замечает он, — все еще в цепях». Генерал никогда, ни на минуту не сомневался в правильности принятого решения.

Гордон полностью взял на себя все тяжесть ответственности. Ни с кем он не мог поговорить как с равным. Никому он не мог доверить свои сомнения. Кому-то кажется, что власть — это удовольствие, но на самом деле лишь немногие чувства более болезненны, чем чувство ответственности, не подлежащее контролю. Генерал не мог руководить всем. Офицеры урезали рацион солдат. Караульные спали на своих постах. Горожане страдали от своих несчастий, и каждый пытался наладить связь с врагом, надеясь обеспечить собственную безопасность, когда город падет. Шпионы всех мастей наводнили Хартум. Египетские паши в отчаянии замышляли предательство. Однажды была предпринята попытка взорвать артиллерийский погреб. Из складов было украдено не менее восьмидесяти тысяч ардебов зерна. Время от времени не знающий покоя и отдыха командующий раскрывал заговоры и арестовывал его участников или, проверив отчеты, уличал кого-либо в воровстве. Но он понимал, что все это лишь малая часть того, что он и не надеялся узнать. Египетским офицерам нельзя было доверять — но он должен был доверять им. Война истощила силы горожан, и многие из них были готовы на предательство. Генерал должен был накормить и воодушевить их. Сам город едва ли можно было успешно оборонять — но его нужно было оборонять до конца. Через свой телескоп, установленный на плоской крыше дворца, Гордон следил за фортами и оборонительными линиями. Здесь он проводил большую часть дня, тщательно осматривая оборонительные сооружения и окрестности города через мощное стекло. Журнал, единственный хранитель его секретов, рассказывает нам о горечи его страданий не меньше, чем о величии его натуры.

К его беспокойству военного примешивались переживания, которые свойственны каждому человеку. Сознание того, что он покинут и лишен доверия, что история забудет о его трудах, наполняло его душу обидой, которая терзала сердце. Несчастья горожан были его несчастьями. Одиночество угнетало. И на всем лежала печать неопределенности. Он тешил себя напрасными надеждами на то, что «все будет хорошо». Каждое утро с первыми лучами солнца он жаждал увидеть пароходы и униформу британских солдат. Но даже полная безысходность не повергала его в состояние оцепенения.

Лишь две вещи придавали ему сил: честь и христианская вера. Первая заставляла его раз и навсегда отказываться от решений, которые ему казались неверными — тем самым он избавлялся от множества сомнений и напрасных разочарований. Вторая же была реальным источником его силы. Он был уверен, что за этим полным опасностей бытием, со всеми его обидами и несправедливостями, его ожидает другая жизнь, жизнь которая (в том случае, если здесь, на земле, он жил честно и праведно) даст ему больше способностей и возможностей для их применения.

«Посмотрите на меня сейчас, — говорил он одному своему попутчику. — У меня нет армий, чтобы ими командовать, и нет городов, чтобы ими управлять. Я надеюсь, что смерть освободит меня от боли, и мне дадут великие армии, и я буду владеть огромными городами»[28].

Схватки становились все более ожесточенными, следовательно, должна была расти и дисциплина. Когда Фортуна сомневается или обращается к вам спиной, когда припасы заканчиваются, планы проваливаются и надвигается катастрофа, горькая правда заключается в том, что страх становится основой повиновения. Очевидно, что генерал Гордон обязан своим влиянием на гарнизон и жителей города именно этому зловещему фактору. «Больно видеть, — писал он в своем Журнале в сентябре, — что люди начинают дрожать, когда видят меня и даже не могут поднести спичку к своей сигарете». С наступлением зимы страдания осажденных увеличились, а их вера в командующего и его обещания уменьшилась. Сохранить в них надежду, а благодаря этому их храбрость и верность, было выше человеческих сил. Но Гордон сделал все, что мог сделать великий человек, когда требовалось проявление всех его лучших качеств и способностей.

Он никогда не был так воодушевлен, как в эти последние, мрачные дни. Деньги, которыми он платил жалованье солдатам, подошли к концу. Он стал выдавать векселя, подписывая их своим именем. Горожане томились под гнетом ужасающих лишений, страдали от болезней. Он приказал оркестрам играть веселую музыку и пускал в воздух ракеты. Люди говорили, что их бросили на произвол судьбы, что помощь никогда не придет, что экспедиция — это миф, ложь генерала, от которого отказалось правительство. Гордон увесил стены плакатами, рассказывающими о победах и триумфальном продвижении британской армии, нанял все лучшие дома на берегу для размещения офицеров экспедиционного корпуса. Вражеский снаряд однажды попал в его дворец. Генерал приказал высечь дату выстрела на стене. С пышностью и церемониями он награждал медалями тех, кто верно служил ему. Других, менее достойных, он расстреливал. С помощью всех этих средств и уловок он оборонял город в течение весны, лета и зимы 1884 и 1885 гг.

Все это время в Англии постепенно росло общественное недовольство. ЕСЛИ от Гордона отказались, это еще не значит, что о нем забыли. С неослабевающим интересом жители страны следили за генералом, неудача его миссии ввергла всех в состояние уныния. Разочарование скоро уступило место тревоге. Вопрос о личной безопасности знаменитого посланника был впервые поставлен лордом Рэндольфом Черчиллем на заседании палаты общин 16 марта.

«Полковник Кутлогон утверждает, что Хартум вскоре будет взят; мы знаем, что генерал Гордон окружен враждебными племенами и отрезан от Каира и Лондона; в подобных обстоятельствах палата имеет право задать Ее величеству вопрос о том, будет ли что-либо предпринято для его освобождения. Собираются ли они оставаться равнодушными к судьбе человека, который взял на себя обязательство помочь правительству выкарабкаться из того кризисного положения, в которое оно попало, бросить его на произвол судьбы и не сделать ни одного шага для его спасения?»[29].

Правительство хранило молчание. Но вопрос, однажды поднятый, не мог так легко быть оставлен без ответа. Оппозиция становилась все сильнее. Почти каждый вечер министров приглашали в палату, чтобы узнать, собираются ли они спасти своего посланника, или готовы оставить его без помощи. Гладстоун давал уклончивые ответы. Негодование все возрастало. Даже среди сторонников правительства появились недовольные. Но премьер-министр был непреклонен и тверд как скала.

Принято считать, что поведение Гладстоуна в этом случае объясняется его слабостью. Но история заставляет нас взглянуть на это иначе. Генерал имел неуживчивый характер, но и премьер-министр был упрям. Если Гордон был резок, то Гладстоун был несравненно резче. Лишь немногие боялись ответственности меньше, чем Гладстоун. С другой стороны, воля нации являлась силой, перед которой он всегда преклонялся и которой был обязан своим политическим влиянием. Но, несмотря на растущее в стране недовольство, он оставался непреклонен и хранил молчание. Большинство людей делает то, что правильно, или то, что им кажется правильным; трудно поверить, что Гладстоун не имел оснований вовлекать страну в военные действия в центре Судана даже не для того, чтобы спасти жизнь посланника, — для этого Гордону следовало только сесть на один из своих пароходов и отправиться домой, — но чтобы отстоять свою честь. Возможно, что чувство обиды на офицера, чей упрямый характер навлек столько бед на правительство, заставляло министра поступать таким неприглядным образом.

Но, несмотря на всю свою власть и влияние, он был вынужден отступить. Правительство, не обращавшее внимания на призывы к чести, доносящиеся из-за границы, было приведено в Судан обвинениями, которые стали раздаваться дома. Лорд Хартингтон, в то время военный министр, не заслуживает тех упреков и той критики, которой справедливо подверглись его коллеги по кабинету. Он первым признал обязательство, лежавшее на правительстве и нации, и в первую очередь именно благодаря его влиянию в Судан был направлен экспедиционный корпус. Главнокомандующий и генерал-адъютант, которые хорошо знали о положении дел в Хартуме, поддержали министра. В самый последний момент Гладстоун одобрил использование военной силы, но лишь потому, что, как он считал, операция не будет крупной, — премьер-министр предполагал использование только одной бригады. Министры согласились с таким решением, и оно было оглашено. Генерал-адъютант, однако, настаивал на том, что необходимо будет задействовать большее количество войск, чем предлагало правительство, и увеличить бригаду, превратив ее в экспедиционный корпус в десять тысяч человек, отобранных из всех вооруженных сил Империи.

Но изменить решение уже было невозможно. Операция по спасению генерала Гордона началась. Командир, которому было поручено руководство операцией, проанализировал ситуацию. Перед ним стояла задача, которую можно было легко выполнить, если бы имелась возможность действовать без спешки, но которая превращалась в рискованное и сомнительное предприятие, если бы корпус незамедлительно приступил к действиям. Трезво оценивая военные трудности, командующий решил медленно и осторожно перейти в наступление, не оставляя места случайностям.

В Вади Хальфе и вдоль Нила концентрировались войска и создавались склады с оружием. Новый корпус верблюжьей кавалерии, состоящий из четырех полков, маневрировал, отрабатывая взаимодействие. Для проведения лодок через пороги прибыли из Канады проводники-лодочники. Наконец, когда все было готово, экспедиционный корпус отправился в путь. План был прост. Мощная пехотная колонна должна была подниматься вверх по реке. В том случае, если она не сможет прибыть вовремя, корпус верблюжьей кавалерии должен был прорваться через пустыню Байда из Корти в Метемму. По прибытии туда небольшой отряд должен был направиться в Хартум на пароходах Гордона, чтобы поддержать оборонявшихся до прибытия главных сил в марте или апреле 1885 г., когда можно будет снять осаду.

Колонна, двигавшаяся через пустыню, покинула Корти 30 декабря. В ней находилось не более 1100 офицеров и солдат, но это был цвет армии. Не имея связи с внешним миром, корпус по караванному маршруту направился к Метемме. Зная о возможностях махдистов, мы можем только восхищаться храбростью этих людей, пошедших на такой риск. Хотя дервиши не были ни хорошо вооружены, ни хорошо подготовлены к ведению боевых действий, как в последующие годы, они были многочисленны и практически лишены чувства страха. Тактика их действий соответствовала обстановке, они были фанатиками. Британские войска, с другой стороны, имели в своих руках оружие, которое заметно уступало тому, которое появилось у них к последующим кампаниям. Вместо мощных винтовок Ли-Метфорда с бездымным порохом, магазином и практически полным отсутствием отдачи англичане были вооружены ружьями Мартини-Генри, не обладающими ни одним из перечисленных достоинств. Вместо беспощадного «максима» они имели орудие Гарднера, то самое, которое отказало в сражении при Тамае и Абу Кли. Артиллерия также уступала той, которая сейчас повсеместно используется. Кроме того, концепции огневой дисциплины и стрелковой подготовки еще только входили в употребление, эти факторы недооценивали и не понимали. Но, несмотря ни на что, корпус верблюжьей кавалерии упорно двигался вперед и вступил в бой с врагом, для победы над которым требовалась армия в десять раз лучше вооруженная и лучше подготовленная.

3 января корпус приблизился к колодцам Гакдуль. Он прошел маршем сто миль, но там был вынужден ненадолго задержаться — необходимо было сопроводить в Гадкуль вторую колонну с припасами, а затем дождаться подкрепления, которое увеличило состав соединения до 1800 человек — как солдат, так и офицеров. За это время англичане построили два небольших форта и передовой склад; марш был возобновлен лишь 13 марта. Верблюдов для перевозки грузов не хватало. Пищи для животных было также слишком мало. К 16 марта, однако, корпус прошел еще пятьдесят миль и вплотную приблизился к колодцам Абу Кли. Здесь дальнейшее продвижение британцев было остановлено противником.

Известия о приближении колонны быстро достигли ушей Махди и его военачальников. Сообщали, что небольшой английский отряд с верблюдами и лошадьми быстро движется на помощь проклятому городу. Их было мало, едва ли две тысячи человек. Как же надеялись они победить «ожидаемого Махди» и победоносного Ансара, нанесшего поражение Хиксу. Они сошли с ума; они должны умереть; никто не должен спастись. Задержка колонны позволяла действовать многими способами. Арабы сконцентрировали мощные силы. Несколько тысяч человек под командованием высокопоставленного эмира отделились от армии у Хартума и отправились на север, готовые уничтожить «врагов Бога». С подкреплением из Омдурмана общая численность арабской армии составила не менее десяти тысяч человек, за ними следовали еще многие тысячи. Восставшие позволили маленькой колонне продвинуться до того места, откуда уже невозможно было отступить в случае поражения, и навязали англичанам сражение у колодцев Абу Кли.

Утром 16 марта корпус не двинулся с места. Было построено небольшое укрепление, в котором были сделаны запасы оружия и провианта, а также подготовлены места для раненых. В час дня англичане медленно двинулись вперед, прошли через гористое ущелье, ведущее в долину Абу Кли, и разбили там лагерь. На следующий день рано утром они выстроились в каре и двинулись на противника. Так началось самое кровавое и жестокое сражение, в котором когда-либо участвовали англичане в Судане. Несмотря на число арабов и их храбрость, несмотря на то, что им удалось проникнуть внутрь каре, несмотря на то, что они убили девять офицеров и шестьдесят пять солдат и ранили еще девять офицеров и восемьдесят пять солдат — почти десять процентов от общего состава корпуса, — восставшие были обращены в бегство, а основная их часть уничтожена. Колонна остановилась у колодцев.

Утром 18-го числа англичане отдохнули, разместили раненых в маленьком форте, который построили специально для этих целей, и похоронили погибших. После полудня они продолжили свой путь, двигались всю ночь и, пройдя двадцать три мили, в изнеможении остановились. Днем 19-го они уже могли видеть реку. Тем временем противник снова сосредоточил свои силы и смог открыть яростный огонь из винтовок по колонне. Сэр Герберт Стюарт получил тогда рану, от которой скончался через несколько недель. Командование было поручено сэру Чарльзу Вильсону. Положение было безвыходным. Вода заканчивалась. Нил был лишь в четырех милях. Но раненые и обоз затрудняли движение колонны, а между рекой и испытывающими жажду людьми находилась армия дервишей, приведенных в ярость потерями и понимавших, в каком трудном положении сейчас находится их удивительный противник.

Необходимо было разделить небольшой отряд. Кто-то должен был остаться охранять раненых и припасы, остальные должны были прорваться к воде. В три часа пополудни девятьсот человек вышли из спешно сооруженной зерибы и начали движение к реке. Без верблюдов они не производили никакого впечатления — маленькая точка на огромной равнине Метеммы. Дервиши поняли, что настало время решить исход дела.

Медленно и словно мучительно двигалось каре по каменистой земле, были слышны отрывистые команды держать строй и подбирать раненых. Небольшие клубы белого дыма возникали над песчаными холмами. В небе дерзко трепетали яркие флаги. Верхушки пальм на берегу Нила дразнили и придавали энергию солдатам. Слева бесконечно тянулись огромные глиняные лабиринты Метеммы. Неожиданно огонь прекратился. Низкие кустарники впереди ожили, и появился враг. Флаги теперь реяли рядом друг с другом. Перед взорами англичан возникли сотни людей, одетых в белые лохмотья. Словно по волшебству появились эмиры на лошадях. Кругом виднелись бегущие вперед люди, потрясавшие своими копьями и призывавшие пророка ускорить их победу. Каре остановилось. Утомленные солдаты открыли прицельный огонь. Дервиши падали как подкошенные. Вперед же, сыны пустыни! Вас так много, их так мало. Лишь одна стремительная атака, и проклятые неверные будут у ваших ног. Атака продолжается. Вдруг в каре слышится звук сигнальной трубы. Огонь прекращается. Что это? Они растерялись. У них закончились патроны. Вперед же, положим этому конец. Но дым снова покрывает рябью линию штыков, и пули летят, теперь с еще более близкого расстояния, и наносят еще больший урон. Величие и стойкость британского солдата проявляются лишь в исключительных обстоятельствах. Солдаты бьют наверняка. Атака захлебывается. Эмиры на своих конях скачут прочь. Остальные разворачиваются и мрачно шагают в сторону города, они не могут даже бежать. Каре снова движется вперед. Дорога к реке открыта. К сумеркам англичане уже у воды, и никакая победа не может дать большую награду, чем эта. Англичане у Нила. Остается Гордон.

Сэр Чарльз Вильсон, собрав свои отряды, три дня оставался на берегах Нила перед тем, как попытался продолжить движение к Хартуму. К удовольствию большинства военных теоретиков он объяснил причины этой задержки. На четвертый день, взяв с собой двадцать британских солдат и нескольких матросов, он сел на один из кораблей Гордона, которые ждали экспедиционный корпус, и отплыл по направлению к ущелью Шаблука и городу, расположенному за этим ущельем. 27 января под вражеским огнем члены этого отряда увидели Хартум. Их приключения скорее напоминают сюжет романа, чем реальность. Но сильнее всего наше воображение потрясает тот момент, когда берега пылают от артиллерийского и ружейного огня, черный дым валит через дыры в трубах, летящие пули поднимают фонтаны воды, и люди, зашедшие так далеко и проявившие чудеса храбрости, видят крышу дворца и, не находя над ней флага, понимают, что все кончено и они опоздали.

Известия о поражении дервишей у Абу Кли и Абу Кру толкнули Махди на шаг отчаяния. Англичане были лишь в ста двадцати милях. Их было немного, но они побеждали. Несмотря на гнев божий и доблесть мусульман, англичане могут выиграть и решающее сражение. От успеха Махди зависела его жизнь. Огромная сила фанатизма может быть использована только в одном направлении — вперед. Отступление будет означать гибель. Ставка должна быть сделана на стремительное нападение. Наступила ночь 25 января.

Как и всегда, вечером играл оркестр. Постепенно на город опустились тени, и пришла ночь. Голодные жители легли спать. Беспокойный, но неукротимый генерал знал, что приближается развязка и что он бессилен что-либо сделать. Возможно, он спал, чувствуя, что исполнил свой долг. Под покровом ночи жестокий враг скрытно полз к городу. Вдруг громкий звук выстрела нарушил тишину ночи и прогнал сны горожан; через неохраняемый участок тысячи дервишей с криками устремились в город.

Одна толпа убийц прорвалась к дворцу. Гордон вышел им навстречу. Весь двор был заполнен дикими пестрыми фигурами, в темноте блестели наточенные лезвия мечей. Генерал попытался начать переговоры. «Где твой хозяин, Махди?» Он знал, что умеет влиять на местных жителей. Возможно, он пытался спасти жизни кого-нибудь из горожан. Возможно, в этот критический момент иная картина рисовалась его воображению; он стоял перед дикой толпой, но его фанатизм был равен, а его храбрость была больше, чем у нее. Сила веры и презрение вели его навстречу мученической смерти.

Обезумевшая от радости победы и религиозного неистовства, толпа набросилась на него и растерзала. Он даже не успел открыть огонь из своего револьвера. Тело его скатилось вниз по ступеням. Ему отрезали голову и отнесли ее Махди. Взбешенные человекоподобные создания снова и снова втыкали ножи в тело генерала, пока от того, кто был великим и смелым человеком, послом Ее величества, не осталась лишь бесформенная масса разодранной плоти и кровавой одежды. Кровь генерала пролилась на землю и оставила темное пятно, которое долго не удавалось стереть. Слатин замечает, что арабы часто посещали это место.

После взятия города и убийства посланника не было причин продолжать экспедицию. Оставалось только вывести войска. Припасы, такой ужасной ценой перевезенные через пустыню, были спешно сброшены в Нил. Покрытые пробоинами пароходы, так долго стоявшие в Метемме, были уведены. Корпус верблюжьей кавалерии, напрасно потративший столько сил и потерявший всех животных, был пешим порядком отправлен обратно в Корти. Торжествующий враг ускорил отступление. Колонна, двигавшаяся по реке и только что, после многомесячного труда, прошедшая пороги и одержавшая победу при Кирбекане, отправилась вниз по течению, против которого до сих пор с успехом боролась. Весь экспедиционный корпус — гвардия, шотландцы, моряки, гусары, индийские солдаты, канадские проводники лодок, мулы, верблюды и артиллерия — в отчаянии отступал через пески пустыни, а за ним поднималась волна варварства, которая покрыла собой всю огромную страну. Еще несколько месяцев доблестный египетский офицер держал оборону Кассалы, но в конце концов голод вынудил его сдаться. Эвакуация Судана была завершена.

С первого взгляда может показаться большим достижением то, что из множества диких и враждующих друг с другом племен народы Судана смогли образовать мощное содружество, живущее по установленным законам и управляемое одним человеком. Но есть одна форма правления, которая чужда развитию, которая дороже всего обходится народу и почти всегда является тиранией, — правление армии. История знает много примеров этому, в древности и в наше время, в цивилизованных и первобытных государствах; и хотя культура и образование могут оставить свой след даже на таком правлении, все равно они не могут изменить его сущности. Военная иерархия всегда остается одной и той же. Результаты подобного правления всегда плачевны. Глубина той пропасти, в которой оказывается страна, может быть разной в зависимости от места и времени, но господство армии в политике всегда ведет к централизации капитала, быстрому обеднению провинций, падению уровня жизни и обнищанию населения; торговля и образование не развиваются, морально разлагается и сама армия, спесь и потворство своим слабостям становятся отличительными чертами военных.

После падения Хартума и отступления британской армии Махди стал полновластным хозяином Судана. Теперь он мог исполнять малейшие свои желания; следуя примеру основателя ислама, он стал позволять себе то, что человеку Запада покажется чрезмерным излишеством. Махди устроил себе большой гарем и заточил там самых прекрасных пленниц. Подданные копировали поведение своего властелина. Присутствие женщин делало воинов более тщеславными, и очень скоро покрытый заплатами халат, символ святой нищеты восставших, превратился в роскошную джиббу завоевателей. Хартум был расположен среди болот и топей, и его нездоровый климат более не прельщал стремившихся к роскоши арабов. На западном берегу Белого Нила Махди начал строительство новой столицы, которая, по названию египетского укрепления, располагавшегося на этом месте, стала именоваться Омдурман[30]. В первую очередь он приказал своим подданным построить мечеть, чтобы молиться в ней, арсенал, чтобы хранить в нем оружие, и дом, в котором он сам будет жить.

В середине июня, чуть меньше чем через пять месяцев после победоносного завершения военных кампаний, Махди заболел. Несколько дней он не появлялся в мечети. Люди были встревожены. Но их успокоили, напомнив пророчество о том, что освободитель не исчезнет до тех пор, пока не завоюет весь мир. Состояние Мухаммеда, однако, ухудшалось. Те, кто мог его посещать, не сомневались, что Махди заболел тифом. Халифа Абдулла ни на минуту не отходил от ложа больного. На шестой день жители города и солдаты узнали, насколько серьезно болен их правитель. По всей стране совершались молебны о его скорейшем выздоровлении. На седьмой день стало очевидно, что он умирает. Все, кто был близок ему, собрались в маленькой комнате. Несколько часов Махди лежал без сознания или бредил, но когда конец был уже близок, он пришел в себя и, гигантским усилием воли собрав последние силы, объявил, что его верный последователь и друг, халифа Абдулла, станет его преемником. Мухаммед призвал остальных повиноваться ему. «Он от меня, и я от него; так, как вы подчинялись мне, так подчиняйтесь и ему. Да будет Господь милосерден к вам!»[31]. Махди испустил последний вздох.

Горе и смятение охватили сердца жителей города. Несмотря на то, что закон строго запрещал любые публичные выражения скорби, «звуки рыданий доносились почти из каждого дома». Люди, в одно мгновение лишившиеся своего признанного правителя и духовного наставника, были потрясены и напуганы. Только жены Махди, если верить Слатину, «в тайне радовались смерти своего мужа и хозяина». Но, поскольку теперь они были обречены вечно хранить верность усопшему господину, причина их радости настолько же неясна, насколько странен и способ ее выражения. Тело Махди, завернутое в лен, было с благоговением предано земле. Его похоронили в глубокой могиле, вырытой в полу комнаты, где он скончался. Тело Махди покоилось там до взятия Омдурмана британскими войсками в 1898 г., когда по приказу Китчинера склеп был вскрыт, а останки Мухаммеда Ахмада эксгумированы.

Последним изъявлением воли Махди назначил Абдуллу свои преемником. Халифа решил, что этот выбор должен быть подтвержден всем народом. Он поспешил к кафедре, стоявшей в центре мечети, и голосом, дрожащим от воодушевления и переполнявших его чувств, обратился к собравшейся там огромной толпе. Ораторское искусство Абдуллы, его репутация храброго воина, последняя воля Махди — все это заворожило слушателей, и тысячи людей принесли ему клятву верности.

Египтяне были изгнаны из всех провинций, и теперь там были назначены новые военные губернаторы, которые управляли вверенными им частями страны и собирали налоги — последнее особенно волновало Махди. Его смерть послужила сигналом к различным восстаниям и волнениям — на военной, политической или религиозной почве. Гарнизоны поднимали мятежи, эмиры составляли заговоры, пророки читали свои проповеди. И не только внутренние противоречия угрожали безопасности страны. Становилась все более явной угроза Абиссинии с востока. На севере суданцы вели военные действия против египтян, в районе Суакина — против англичан. От Массовы наступали итальянцы. На юге упорно продолжал оказывать сопротивление Эмин-паша. Но халифа смог справиться со всеми своими противниками, и то, что стал представлять собой Судан с 1885 г. по 1898 г., было заслугой этого сильного и талантливого правителя, справившегося со всеми неудачами и давшего решительный отпор всем врагам.

В течение тринадцати лет своего правления Абдулла использовал практически все средства, которые имеются в распоряжении восточного монарха, для укрепления своей шаткой власти. Поголовное истребление прочих претендентов на трон обычно сопровождает начало правления. Халифа смог избежать этой крайне меры. Тем не менее он сделал все возможное, чтобы обезопасить себя. Воспользовавшись всеобщим состоянием скорби и страха, Абдулла вынудил двух оставшихся халифов и «ашрафов», родственников пророка, принести ему клятву верности[32]. Но эти уступчивые люди вскоре раскаялись в содеянном. Эти два менее удачливых халифы составили заговор против Абдуллы. Но этого проницательного правителя поддерживало племя баггара, к которому он сам и принадлежал, а также большая часть суданских стрелков. Стороны готовились к войне. Абдулла вывел верные отряды из города и подверг своих противников серьезному испытанию. Они располагали большим количеством людей. Свирепые члены племени баггара размахивали мечами, суданские стрелки всегда славились своей храбростью. Несколько часов казалось, что столкновение неизбежно. Но в конце концов противники Абдуллы покорились превосходящим силам нового правителя и отваге его последователей. Поскольку они признали себя побежденными, то прежней власти у них не стало, и они превратились в очень полезных людей для правительства, которое не смогли свергнуть.

Абдулла понимал, что для управления Суданом ему потребуется большая армия. Для того чтобы держать эту армию в покорности, ему нужна была другая сила; то, что обычно заставляет европейских солдат подчиняться своим командирам, не могло быть использовано дервишами. Конечно же, в течение нескольких лет он был вынужден полагаться на волю случая и преданность офицеров. Но позднее, когда халифа упрочил властные структуры, он стал независим, и ему не нужно было рассчитывать только на их доверие.

Он переселил своих сородичей, род Таайша из племени баггара, в Омдурман. Прельщенные надеждами обладать богатством, красивыми женами и властью, почти семь тысяч воинов и диких кочевников сменили место своего проживания. Правительство позаботилось о том, чтобы их путь к новому дому не был слишком трудным. По маршруту следования были построены зернохранилища. Пароходы и парусные суда ожидали кочевников на Ниле. В столице все они получили новые одежды за счет государства. Для их размещения в столице был освобожден от жителей целый район. О чем забыл или не захотел позаботиться великодушный Абдулла — о том кочевники позаботились сами. Они воровали, разбойничали и мошенничали с самонадеянностью и безнаказанностью монарших фаворитов. Население города ответило им ненавистью за причиненные страдания. Цель халифы была достигнута. В Омдурмане возник класс людей, абсолютно ему преданных. Как и Абдулла, они питали ненависть к местным племенам. Как и Абдулла, они были чужими на этой земле. Но, как и Абдулла, они были сильны, беспощадны и храбры. От их преданности зависела их жизнь.

Они были основой государства. Таайша контролировали чернокожее племя джехайда, бывшее нерегулярное войско египтян, ставшее теперь регулярной армией халифы. Джехайда держали в страхе арабских солдат, живших в столице. Столичные военные силы господствовали над военными в провинциях, а те, в свою очередь, обеспечивали покорность местных жителей. Централизация власти укреплялась концентрацией военного снаряжения. Пушки, винтовки, патроны, все то, что нужно для ведения боевых действий, хранилось в арсенале. Винтовки выдавали суданцам только тогда, когда это было необходимо, патроны — когда их действительно собирались использовать. Так один человек управлял несколькими миллионами воинственных и диких жителей страны.

Еще один принцип управления, которым руководствовался халифа, заключался в том, чтобы поддерживать равновесие между различными племенами и слоями общества. Если какой-либо эмир богател и приобретал серьезное влияние, он становился потенциальным соперником, а следовательно, должен был умереть, быть брошен в тюрьму или лишен имущества. Если какое-либо племя начинало представлять опасность для власти Таайша, его необходимо было усмирять до тех пор, пока эта угроза не исчезала. Так управлял государством дикарь из Кордофана.

Его величайшим триумфом была Абиссинская война. Некоторое время на границе происходили отдельные стычки, изматывавшие войска. Наконец, в 1885 г. дервиш, наполовину купец, наполовину бандит, ограбил абиссинскую церковь. Рас Адал, губернатор Амхарской провинции, потребовал, чтобы этот совершивший святотатство грабитель был предан суду. Арабы высокомерно отказались. Незамедлительно последовал ответ.

Собрав армию, которая насчитывала до тридцати тысяч человек, абиссинцы заняли район Галлабат и двинулись к городу. Против этих сил эмир Вад Арбаб смог выставить не более, чем шесть тысяч солдат. Воодушевленные победами прежних лет, дервиши приняли бой, несмотря на то, что силы были настолько неравны. Но ни храбрость, ни дисциплина не смогли восполнить огромную разницу в численности. Мусульмане не смогли сдержать яростной атаки, они были окружены врагом и уничтожены. Погиб и их бесстрашный предводитель. Абиссинцы устроили страшную резню. Все раненые были добиты, погибшие искалечены, Галлабат был разграблен и сожжен. Известия об этом дошли до Омдурмана. Получив такой сильный и неожиданный удар, халифа осторожно начал действовать. Он начал переговоры с королем Иоанном о выкупе за захваченных в плен женщин и детей, одновременно с этим он направил эмира Юнуса с большой армией к Галлабату. Уладив все неотложные дела, Абдулла приготовился к мести.

Из всех арабов, выдвинувшихся по всему Судану за пятнадцать лет войны и смуты, никто не проявлял больших талантов, не добивался больших успехов и не пользовался большим уважением, чем тот, кого халифа избрал орудием мести за гибель армии у Галлабата. Абу Анга стал рабом в семье Абдуллы еще задолго до того, как Махди прочитал свою первую проповедь на острове Абба; египтяне тогда еще безраздельно властвовали в стране. После начала восстания предприимчивый хозяин вызвал своего слугу из далекого Кордофана, и тот незамедлительно прибыл, проявляя послушание и покорность, которые всегда его отличали. Формально как раб, но на самом деле как товарищ, он бок о бок сражался рядом с Абдуллой в самых первых боях восставших. Халифа хорошо разбирался в людях. Он хорошо понимал, что чернокожие суданские отряды, сдававшиеся один за другим после взятия городов, можно превратить в мощную армию. И халифа считал, что Абу Анга был тем человеком, который не только способен выковать меч, но и будет готов держать его на страже интересов халифы. Бывший раб с неослабевающей энергией принял на себя новые обязанности. Более остальных Абу Анга способствовал поражению армии Хикса. Джехайда — его солдаты, которые так назывались, поскольку участвовали в священной войне, джихаде, были известны по всей стране своим хорошим оружием, своей храбростью и своей жестокостью.

К концу июня Абу Анга подошел к Омдурману. Его армия, по различным оценкам, насчитывала от 22 000 до 31 000 солдат, причем как минимум десять тысяч из них были вооружены винтовками Ремингтона. Халифа принял его со всеми почестями. После беседы с глазу на глаз, которая длилась несколько часов, Абдулла разрешил ввести войска в город. На следующее утро армия вошла в столицу и разбила лагерь у северной окраины, население и сам правитель приветствовали солдат. Через несколько дней у холмов Керрери был проведен большой смотр войск. Вся равнина была заполнена людьми. Флаги разных оттенков и форм весело реяли на ветру, на солнце блестели тысячи и тысячи копий. Дервиши демонстрировали друг другу свои пестрые джиббы. Кавалеристы из племени баггара стояли по флангам. Коричневый купол мавзолея Махди, высившийся над городом, словно обещал воинам божественную поддержку. Абдулла был на вершине власти. Он начал осуществлять рискованный план — он хотел завоевать Абиссинию. Дервиши знали о силе негуса, и Махди запретил им нападать на него. Было сделано зловещее пророчество о том, что король Абиссинии привяжет свою лошадь к одиноко стоящему дереву в Хартуме, а его кавалерия пройдет по городу по колена в крови. Но Абдулла не боялся ни бога, ни человека.

Абиссинцы не сидели сложа руки, наблюдая за активными приготовлениями враждебно настроенных арабов. Рас Адал собрал армию, которая по своим размерам превышала армию дервишей. Но последние были вооружены винтовками, а чернокожая пехота была непобедима. Тем не менее, будучи уверен в своих силах и полагаясь на свою мощную кавалерию, абиссинский военачальник позволил арабам пройти через горы, перевалить через Минтик и выйти на равнину Дебра Син без потерь. Абу Анга принял некоторые меры предосторожности. Он понимал, что поскольку ему предстоит сражаться в сердце Абиссинии, а позади его будут горы, поражение будет означать полное уничтожение. Абу Анга быстро и умело построил свои войска. Абиссинцы пошли в атаку. Огонь суданских стрелков отбросил их назад. Атака была возобновлена с отчаянным бесстрашием. Но суданцы с равной смелостью и более сильным оружием отбили ее. Абиссинцы дрогнули, понеся ужасные потери, и проницательные арабы решили, что настало время для контратаки. Несмотря на преданность кавалерии, Рас Адал покинул поле боя. Большая часть его армии утонула в реке, перед которой он опрометчиво решил дать бой. Его лагерь был взят, и в руках победителей оказалось множество трофеев; дервиши не забыли устроить и резню раненых, как обычно поступают дикари. Победа имела огромные последствия. Вся Амхарская провинция оказалась в руках завоевателей, и весной 1887 г. Абу Анга, не встречая никакого сопротивления, смог продолжить свое наступление, взять и разграбить Гондар, древнюю столицу Абиссинии.

Дервиши не надолго задержались в Абиссинии. Климат страны был слишком непривычен для них. В декабре армия вернулась в Галлабат, который начали укреплять, а победоносный военачальник отправился в Омдурман, где его встретили так, как воинственные народы обычно встречают своих героев. Но более всего тронули знаменитого и верного раба слезы на глазах хозяина, вновь встретившего своего друга, вернувшегося живым и с победой.

Но самое главное сражение еще было впереди. Вся Абиссиния дрожала от гнева. Сам негус решил взяться за дело и раз и навсегда решить вопрос. Он собрал огромную армию, численность которой достигала 130 000 пеших и 20 000 конных. Слухи об этом достигли Галлабата и Омдурмана, и, несмотря на недавние победы, вызвали большую тревогу. Халифе казалось, что границы его государства, а возможно, и его существование, находятся под угрозой. Иоанн объявил, что сотрет дервишей с лица земли. И в это самое время умирает военачальник, которому так доверял Абдулла. Он принял какое-то содержащее яд лекарство, которое должно было помочь ему избавиться от несварения желудка. Абу Анга был похоронен в Галлабате в принадлежащем ему доме из красного кирпича под плач его храбрых чернокожих солдат. Всю армию охватило отчаяние. Халифа назначил Зеки Туммала, одного из лейтенантов Анги, командующим войсками в Галлабате, число которых, ценой невероятных усилий, он смог увеличить до 85 000 человек.

На рассвете 9 марта 1889 г. появились абиссинцы, и рано утром на следующий день началось сражение. Абиссинцам, которых не остановил ружейный огонь, удалось поджечь зерибу. Затем, сконцентрировав силы на одном из флангов, они прорвали оборону и ворвались в город. Дивизия Али, четвертая часть армии дервишей, которая приняла на себя всю тяжесть атаки, была практически полностью уничтожена. Зериба была заполнена женщинами и детьми, которые были безжалостно перебиты торжествующими абиссинцами. В поисках трофеев нападающие устремились во все стороны, и кто-то даже начал откапывать тело Абу Анги, над которым они хотели надругаться, мстя за взятие Гондара. Дервиши дрогнули, но среди абиссинцев неожиданно распространился слух, что их король убит. Забрав то, что они уже успели награбить, солдаты начали отступать, и вскоре зериба снова была пуста. Арабы были слишком слабы, чтобы начать преследование, но, когда на следующий день атаки не были возобновлены, к своему удивлению они обнаружили, что поле боя осталось за ними, а враг отступил к реке Атбара. Тогда Зеки Туммал решил развить успех. Через два дня после сражения дервиши застигли врасплох арьергард противника и, неожиданно напав на лагерь, нанесли серьезные потери и захватили богатые трофеи. Среди убитых оказался и негус, временно назначенный вместо погибшего Иоанна. Тело этого храброго монарха попало в руки дервишей, которые обезглавили его и послали голову, ясное доказательство победы, в Омдурман.

Получение головы Иоанна наполнило сердце халифы торжеством. Суданцы считали, что Абиссиния была куда более могущественной страной, чем Египет, и вот всесильный правитель этой страны убит и обезглавлен. Но цена победы была слишком высока. Противники были крайне жестоки друг к другу, и потери были ужасающими. Цвет армии дервишей, чернокожие герои Абу Анги, были почти полностью уничтожены. Это была пиррова победа. Больше никогда халифе не удавалось собрать такую сильную армию.

Пока шла война с Абиссинией, боевые действия на границе с Египтом практически прекратились. Махди, рассчитывавший на поддержку населения, всегда говорил, что освободит Дельту от «турок». Он уже разрабатывал планы этой кампании, но смерть помешала ему осуществить их. Его преемник наследовал его проблемы, но не его власть. Успех в войне с Абиссинией воодушевил халифу и позволил ему возобновить наступательные действия на северной границе. Он незамедлительно отдал приказ Вад-эль-Неджуми, правителю Донголы, и его небольшой армии начать завоевание Египта. Это безумное предприятие, как и можно было предвидеть, окончилось гибелью эмира и его армии у Тоски. Халифа с притворным горем встретил известия о поражении, но трудно предположить, что он не знал, на что идет. Он был слишком умен, чтобы полагать, что Египет можно будет завоевать лишь с пятью тысячами солдат. Он знал, что, кроме египтян, там живет странное племя белых людей, тех, которые недавно едва не спасли Хартум. «Если бы не англичане, — несколько раз восклицал он, — я бы завоевал Египет!» Но, зная о британской оккупации, он все же послал армию на верную смерть. Трудно объяснить такой поступок, зная о проницательности и благоразумии, которые всегда отличали Абдуллу.

Основную тяжесть потерь в Абиссинской войне понесли джехайда и племена Восточного Судана. Полные зависти племена севера практически не пострадали. Было необходимо снова восстановить баланс сил. Джаалин и барабра становились опасны. Армия Неджуми практически полностью комплектовалась из этих двух племен. Подкрепления, отправляемые из Омдурмана, состояли из солдат халифы Шерифа, который становился слишком силен, и членов племени батахин, склонных к мятежу[33]. Успешные действия такой армии в Египте принесли бы славу, ее поражение тоже можно было бы обернуть себе на пользу. Какими бы мотивами не руководствовался Абдулла, его выигрыш был очевиден.

Вскоре страна стала ослабевать и по другим причинам. Через год после окончания Абиссинской войны в Судане разразился страшный голод. Слатин и Орвальдер соперничают друг с другом в описании ужасов тех лет: люди, поедающие сырые внутренности ослов, матери, пожирающие детей, десятки несчастных, умирающих прямо на улице, под ярким солнцем, сотни трупов, плывущих по Нилу. От голода и лишений погибло больше людей, чем во время войны. Голодом был охвачен весь Судан и течение Нила до Нижнего Египта. Приходили в запустение целые районы между Омдурманом и Бербером. В племенах, разводивших верблюдов, съели всех верблюдиц. Жители прибрежных районов съели посевное зерно. Население Галлабата, Гедарефа и Кассалы уменьшилось на девять десятых; уровень смертности можно проиллюстрировать тем фактом, что армия Зеки Туммала, которая до голода насчитывала 87 000 человек, весной 1890 г. имела лишь 10 000 бойцов.

Новый урожай лишь спас жителей Судана от полного вымирания. Но тех, кто выжил, ожидали еще большие несчастья. В 1890 г. тучи саранчи покрыли истощенную почву. Их желто-красные тела закрывали солнце, и становилось темно. И, хотя они, поджаренные, по вкусу напоминают креветки и могут употребляться в пищу местными жителями, урон, нанесенный насекомыми, был настолько велик, что голод продолжился, и бедность более не отступала. После своего первого появления саранча возвращается каждый год[34]. Миллионы маленьких красных мышей, уничтожавших посевы на корню, также способствовали голоду. Число этих крошечных грызунов было столь огромно, что после дождей, шедших несколько дней по всей стране, вся земля была усеяна телами утонувших вредителей, по своей окраске напоминающих белок.

Но, несмотря на все удары судьбы, халифа продолжал оставаться у власти. Централизация, характеризующая военные государства, еще более усилилась с наступлением голода. Провинциальные города приходили в упадок, тысячи и тысячи людей гибли, но Омдурман рос, а его правитель командовал мощной армией. Теперь же на некоторое время оставим Империю дервишей.

Летом 1886 г., когда все войска были отведены в Вади Хальфу, а суданские гарнизоны были уничтожены, британцы со стыдом и досадой отвели свои взоры от долины Нила. Не только боль, вызванная смертью генерала Гордона, тяжелые потери среди личного состава, большие расходы государственных денег заставляли многих англичан терзаться; это был настоящий провал, нация была разочарована и подавлена. Люди были особенно чувствительны к тому, что они унизили свое достоинство в глазах всего мира. Обстановка в Египте вряд ли могла обнадежить. Реформы, проводимые под руководством британцев, пока приводили лишь к росту народного недовольства. Вмешательство Баринга во внутренние дела страны раздражало хедива и его министров. Скупость Винсента вызывала презрение. Активные действия Монкриффа потрясли основания министерства ирригации. Армия Вуда стала посмешищем для всей Европы. Среди сорняков и мусора старой государственной системы со всеми ее злоупотреблениями были брошены новые семена. Но Англия не видела признаков урожая, перед ее глазами стоял лишь испачканный грязью и покрытый пылью упрямый земледелец, который вместе с ней пытался навести порядок в египетской неразберихе. Крайне утомленная и измученная, не замечавшая насмешек и колкостей других великих держав, Британия обратила свой взгляд к другим странам и другим вопросам.

Рассказ о возрождении Египта выходит за рамки этого повествования. Но судьба египетской армии, ее организация и вооружение представляются нам довольно интересными. 20 декабря 1882 г. старая египетская армия, или, вернее, то, что от нее осталось, была распущена одной лишь строчкой британского декрета. Было очевидно, что другая военная организация должна будет заменить то, что было уничтожено. Рассматривались возможности использования иностранных наемников или турецких янычар. Но лорд Дуфферин твердо придерживался того принципа, что оборона страны должна быть доверена ее жителям, и поэтому было решено организовать новую египетскую армию. На эти силы возлагались обязанности по сохранению внутреннего порядка и обороне южных и западных границ от бедуинов. После первого призыва (никто не хотел идти служить добровольно) армия насчитывала шесть тысяч человек при населении в шесть миллионов. Двадцать шесть британских офицеров, бедняки, привлеченные высокой зарплатой, или честолюбцы, прельщенные возможностью командовать большими группами людей, а также опытные сержанты взяли на себя обязанности по подготовке рекрутов.

Всем руководил сэр Эвелин Вуд, который и стал первым британским сирдаром египетской армии. Работа началась, и сразу же появились результаты. Через три месяца после формирования был проведен первый смотр египетских вооруженных сил. Все шесть тысяч солдат в батальонных колоннах прошли торжественным маршем перед хедивом и государственным флагом. Их выправка и строевая подготовка вызвали одобрение сторонних наблюдателей, к которому, правда, примешивалась доля презрения. Конечно, новая армия сильно отличалась от старой. В первую очередь, солдаты получали жалованье. С рекрутами обращались справедливо. Офицеры не воровали их пайков. Время от времени солдат отпускали домой. Когда они заболевали, их отправляли в госпиталь, а не пороли. В целом, европейская система пришла на смену египетской.

Трудно предположить, что люди, живущие на плодородных почвах и в мягком климате Дельты, могли стать хорошими воинами. Годы нищеты и притеснений редко способствуют росту боевых настроений. Солдат из феллахов не хочет убивать. Даже ислам не может заставить его быть жестоким. Он может быть жестким, но жестоким — никогда. Нельзя сказать, что он труслив, но его храбрость такова, что он терпеливо сносит боль и трудности, несчастья встречает с безразличием, а смерть — с равнодушным спокойствием. У него есть и другие достоинства, важные для солдата. Он послушен, честен, сдержан, дисциплинирован, сообразителен и, самое главное, физически силен. Поколения его предков, занимавшихся тяжелым физическим трудом, сделали его мускулы и нервы железными. Условия жизни здесь были таковы, что те, кто здесь родился, были готовы работать многие часы под безжалостным солнцем, испытывая недостаток в еде и не получая за свой труд практически никакого вознаграждения.

Из этих людей британские офицеры сколотили костяк новой египетской армии. Сначала им мешали насмешки со стороны их товарищей из британской и индийской служб. Но когда выучка и выправка армии улучшились, бессмысленные насмешки над офицерами прекратились, и теперь от них могли страдать только египетские солдаты. Но британские офицеры не отделяли себя от своей армии. Те, кто оскорблял солдат, наносили обиду английскому джентльмену. Так между офицерами и солдатами египетской службы образовался странный союз. И, хотя материальный фактор решает многое, без этого морального единения невозможно было бы добиться таких потрясающих результатов.

На армию возлагались новые обязанности, следовательно, росла и ее численность. До конца 1883 г. пехота состояла из шести батальонов феллахов. В 1884 г. был организован первый суданский батальон. Чернокожие солдаты сильно отличались от феллахов. Египтяне были сильны, терпеливы, здоровы и послушны. Суданцы во всем этом уступали им. Их легкие, тонкие ноги и сухие фигуры составляли резкий контраст с массивными, словно сделанными из железа крестьянами Дельты. Легко возбудимых и часто непослушных суданцев нужно было держать в строжайшей дисциплине. Но у них было два качества, чрезвычайно важных для солдат: они были преданы как собаки и имели сердце льва. Суданец любил своего офицера и ничего не боялся. Когда подобный элемент был включен в состав египетской армии, она действительно превратилась в мощную военную машину. Во время кампаний лорда Китчинера на Ниле потери шести суданских батальонов превысили потери всей остальной армии.

Служба была трудной и непрерывной. Армия участвовала только в мелких военных операциях, но солдат должен был всегда находиться в состоянии полной боевой готовности. Везде соблюдался режим жесточайшей экономии. Иногда британский офицер лишался отпуска, а египетский рядовой — пайка, чтобы сберечь несколько фунтов для египетской казны. Форма шилась из тонкой и старой ткани, а обувь была настолько плоха, что солдаты часто разбивали ноги об острые камни на дорогах, оставляя за собой кровавые следы. Но эффективность армии значительно возросла, а постоянная боевая подготовка привела к тому, что даже из феллахов стали получаться настоящие солдаты. Меч для завоевания Судана оттачивался, и, когда все приготовления были практически закончены, сразу же появился человек, который смог взять его в руки.

Горацио Герберт Китчинер, старший сын английского подполковника, родился в 1850 г., в 1869 г. поступил в Королевскую военную академию в Вулидже и стал кадетом военных саперов. Весной 1871 г. он получил офицерское звание. Первые десять лет его службы ничем не примечательны, он четко выполнял свои обязанности, но не проявлял особых талантов и характера, которые отличали его позднее. Но за то время, пока он выжидал, он приобрел одно мощное оружие. В 1874 г. случай или интуиция заставили его искать назначения в отряды, ведущие топографическую съемку на Кипре и в Палестине. В последней он выучил арабский язык. В течение шести лет он не смог извлечь никакой выгоды из знания языка, которым практически не владели британские офицеры. В 1874 г. арабский язык для продвижения по службе был так же бесполезен, как и патагонский. Но неожиданное развитие событий изменило такое положение вещей. В 1882 г, британский флот подошел к Александрии, и связь между Британией и Египтом стала очевидной. Китчинер не упустил своего шанса. Взяв отпуск, он поспешил туда, где происходили главные события. Александрия подверглась бомбардировкам. Для восстановления порядка на берег высаживались войска. Британское правительство решило направить в Египет свою армию.

Лорд Уолсли вскоре нашел работу для энергичного офицера, говорившего по-арабски. В кампании 1882 г. Китчинер принял участие в чине майора. Он поступил на службу в новую армию, созданную после окончания войны, и стал одним из двадцати шести первых ее офицеров. В Нильской экспедиции 1885 г. арабский язык снова помог ему выдвинуться на первый план, отвага и энергия нашли себе применение в отделе разведки. Однако его попытки наладить связь с Гордоном в Хартуме не были удачны, и в Журнале то и дело встречаются настолько едкие замечания по этому поводу, что при его издании редактор даже был вынужден отдельно указать в предисловии, что генерал не имел особых причин так критиковать Китчинера. Деятельность Китчинера, если и не пришлась по душе взыскательному генералу в Хартуме, вполне удовлетворила командование в Каире, и в 1886 г. он был назначен губернатором Суакина. Но этот пост, ответственный и опасный, не удовлетворил самого Китчинера. Готовый к большей ответственности и большим опасностям, он совершал облавы и вторгался на земли, принадлежащие местным племенам; он строго ограничил и практически уничтожил работорговлю, которая снова начала развиваться. В результате всех этих действий окрестности Суакина находились в еще большем волнении, чем обычно. Кульминацией всех этих событий были появление Османа Дигны и его наступление на Суакин. Активность нового губернатора способствовала укреплению обороны города[35]. Осман Дигна отступил. Местные жители, участвовавшие в обороне города, решили начать преследование. Китчинер хотя и имел инструкцию не привлекать к участию в наступательных операциях британских офицеров или солдат египетской регулярной армии, все же решил оказать ополченцам поддержку. Утром 18 января 1888 г. они атаковали лагерь Османа Дигны и добились некоторого успеха. Но, когда ополченцы увлеклись грабежом, противник привел в порядок свои силы и, нанеся тяжелые потери, выбил нападавших из лагеря. Прибыв с подкреплением на поле сражения, Китчинер понял, что верные ему отряды потерпели поражение. Он отважно попытался прикрыть отступление и был серьезно, и, как даже сперва показалось, опасно, ранен в челюсть. Потери среди ополченцев составили 22 человека убитыми и 28 человек ранеными. Погибло два английских офицера. В некоторой растерянности, испытывая страшную боль, губернатор вернулся в Суакин. Несмотря на рану к неудачу, он горел желанием возобновить военные действия, но британское правительство строго запретило ему поступать таким образом. «Наша политическая линия, которой желательно следовать в Восточном Судане, — писал сэр Эвелин Баринг 17 марта, сдерживая упреки, — основывается лишь на оборонительных действиях, направленных против враждебных выступлений арабских племен; мы должны избегать наступательных действий и содействовать развитию торговли всеми доступными нам способами»[36]. Едва ли можно было ожидать, что губернатор станет проводить политику, столь чуждую его взглядам и намерениям. Летом 1888 г. он был переведен на военную должность и стал генерал-адъютантом египетской армии. Следующие четыре года он работал не жалея сил в военном министерстве в Каире, проведя множество полезных реформ и сэкономив множество денег. Также он проявил организаторские способности, не оставшиеся незамеченными. В 1892 г. сэр Ф. Гренфелл ушел в отставку с поста сирдара, и пост главнокомандующего египетской армией оставался незанятым. Двумя основными кандидатами на эту должность были полковник Воудхаус, командовавший действующий армией в Хальфе, и генерал-адъютант. Полковник Воудхаус, без сомнения, имел больше шансов получить назначение. Несколько лет он командовал армией, постоянно ведущей боевые действия. Он успешно руководил гражданской администрацией пограничной провинции и пользовался популярностью в египетской армии. Китчинер мало что мог ему противопоставить. Он проявил себя как смелый и энергичный солдат. Он был хорошим чиновником. Но в делах управления он не всегда был согласен с правительством, а его коллеги-офицеры практически не были с ним знакомы. Но влияние сэра Эвелина Баринга решило исход дела. И, к удивлению египетской армии, Китчинер был назначен сирдаром. Лорд Кромер нашел офицера, которому он смог бы доверить завоевание Судана, когда для этого наступит подходящий момент.

Годы, отведенные на подготовку, когда каждый делал все, что от него требовалось, отдел разведки смог использовать с наибольшей выгодой для себя. Самым большим упущением, доставлявшим много беспокойства лорду Уолсли, было то, что англичане практически ничего не знали о Судане и его населении. Отдел разведки египетской армии под командованием полковника (теперь сэра) Реджинальда Вингейта смог добиться потрясающих результатов. В течение десяти лет история, климат, география и сами жители Судана были предметом тщательного изучения. Граница между цивилизацией и дикостью была проведена в Вади Хальфе; за эту линию, вверх по великой реке, за стены Омдурмана, в арсенал, в казну, в мечеть тайно проникали шпионы и секретные агенты правительства, замаскированные под купцов, солдат или женщин. Шепотом сообщаемая в Хальфе и подробно записываемая в Каире информация, каким бы путем она ни приходила, постепенно накапливалась, и отчеты отделения разведки становились все толще и толще. Работа прекратилась только тогда, когда на каждого эмира было составлено подробное досье, каждый гарнизон подсчитан, а бесконечные скандалы и интриги в Омдурмане тщательно описаны.

Два важных свидетеля подтвердили и дополнили информацию, собранную шпионами и разведчиками. В конце 1891 г. Фазеру Орвальдеру удалось бежать из Омдурмана и добраться до Египта. Он не только сообщил множество полезной для отделения разведки информации, но также опубликовал захватывающее описание своего пребывания в плену, которое произвело ошеломляюще впечатление на англичан. В 1895 г. еще один беглец достиг Ассуана. Утром 16 марта на хромом и истощенном верблюде усталый и видавший виды араб, в изорванной в клочья джиббе, подъехал к дому коменданта. Он был радушно принят, и его проводили в лучшую ванную комнату. Через два часа оттуда вышел маленький австрийский офицер, и телеграф спешно сообщил, что Слатин, бывший губернатор Дарфура, вырвался из лап халифы. Это был человек, который знал все о империи дервишей. Слатин, не только верный слуга халифы, но почти его друг, живший с правителем Судана, присутствовавший на всех его советах, лично знавший всех эмиров, но и военный и администратор, знавший цену своим знаниям, получил титул паши и был введен в штат отделения разведки. Сообщенная им информация еще более утвердила египетские власти в мысли о том, что империя дервишей приходит в упадок, а его книга «Огонь и меч в Судане» заставила содрогнуться от ужаса всех вдумчивых английских читателей. Общественное мнение стало склоняться к мысли о завоевании Судана.

В 1895 г. к власти пришел консервативный юнионистский кабинет. Его поддерживало подавляющее большинство избирателей, и едва ли можно было предполагать, что в течение пяти или шести лет произойдет смена власти. Значительная часть новых министров прежде резко критиковала египетскую политику Гладстоуна. Теперь у них была возможность исправить ошибки своих предшественников. Идея завоевания Судана возникла сама собой, и она пришлась по вкусу как правительству, так и населению Великобритании. Непредвиденные события заставили еще более серьезно отнестись к этой идее.

1 марта 1896 г. произошло сражение при Адове, итальянцы потерпели сокрушительное поражение от абиссинцев. Это имело два важных последствия. Первое: был нанесен серьезный удар по престижу европейцев в Северной Африке. Возможно, что успех абиссинцев заставит дервишей напасть на итальянцев в Кассале, а также на египтян в Суакине или Вади Хальфе. Второе: уменьшилась роль Италии на международной арене. Тот факт, что оружие абиссинцам поставляли Франция и Россия, еще более осложнял ситуацию. Здесь затрагивались интересы тройственного союза — третий его член был ослаблен. Сделав шаг навстречу, Великобритания могла бы разрядить обстановку.

В этих условиях британское правительство решило помочь итальянцам, выдвинув к границе у Вади Хальфы свои войска. Англичане снова вспомнили о Египте. Они понимали, что стремление вернуть потерянные провинции было вполне законным и естественным желанием египтян. «Вызывает некоторые трудности лишь вопрос о том, когда военные и финансовые возможности страны позволят начать наступательные действия»[37]. С точки зрения египтян, наиболее подходящий момент еще не настал. Требовалось еще несколько лет. Египет имел бы больше шансов на успех в войне с Суданом, если бы в стране предварительно были созданы водохранилища. В течение почти двух лет подобные предложения представлялись на рассмотрение его величества хедива, или, если быть точнее, лорда Кромера. С завидной регулярностью сэр Герберт Китчинер и сэр Вильям Гарстин посещали британское представительство (назвать его правительством было бы государственной изменой), первый призывал незамедлительно начать войну, второй — постройку водохранилища. В итоге проект Гарстина был принят. За несколько недель до того, как был отдан приказ о наступлении на Донголу, Гарстин встретил Китчинера, возвращавшегося из представительства. «Я проиграл, — неожиданно сказал Китчинер. — Вы получили свою дамбу!» Радостно улыбаясь, Гарстин продолжил свой путь.

Решение британского правительства оказалось полной неожиданностью для египетских властей. Время года не благоприятствовало началу военных операций. Наступала жара. Уровень воды в Ниле был низким. За исключением нападения на деревню в Вади Хальфе и рейда по дельте Токара, дервиши практически целый год «придерживались оборонительной тактики»[38]. Лорд Кромер понимал, что если постройка водохранилища всегда будет актуальна, то вопрос о завоевании Судана может не получить поддержки либерального правительства. При этом следовало помнить и о том, что французы активизировали свою деятельность у верховий Нила. Политика есть не что иное, как ряд компромиссов и сделок, и если историк может указать наилучший момент для начала того или иного предприятия, то правитель должен довольствоваться лишь хорошим моментом.

Перед тем как мы перейдем к описанию военных операций, представляется необходимым объяснить, откуда были взяты деньги, необходимые для ведения войны. Примерно половина дохода Египта шла на развитие страны и нужды ее управления. Вторая же половина уходила на выплаты процентов по внешним долгам. Лондонская конвенция 1885 г. предписывала, что ежегодные расходы Египта не должны превышать определенной суммы. Если это все же происходит, то на каждый фунт, потраченный на развитие страны или нужды управления, один фунт должен быть выплачен комиссии по долгам. Таким образом, когда достигался означенный предел, на каждый фунт, потраченный в интересах Египта, народ, и так платящий большие налоги, был обязан собрать еще по два фунта. Но этот закон оказался настолько суровым, что, как и все законы, идущие вразрез с понятием справедливости, он был несколько изменен. По соглашению, подписанному в 1888 г., кассе по долгам было дано право перечислять добавочные выплаты в общий резервный, а не амортизационный фонд. Из этого резервного фонда в случае непредвиденных расходов могли выделяться субсидии, которые не облагались дополнительным налогом.

Экспедиция в Донголу началась, как уже говорилось, без учета ситуации в самом Египте. Сразу стало очевидно, что Египет не сможет финансировать ведение военных операций. Министр финансов обратился в кассу по долгам, пытаясь получить кредит из общего резервного фонда. Египту на самом деле предстояли непредвиденные расходы. Египетское правительство просило 500 000 египетских фунтов.

Комиссия по долгам собралась на совещание. Ее члены — представители Англии, Франции, России, Германии, Австрии и Италии — надлежащим образом рассмотрели заявку. Четыре члена комиссии согласились выдать субсидию. Два члена, Россия и Франция, были против. Большинством голосов решение было принято. Деньги были переданы египетскому правительству и направлены на военные расходы.

Будучи независимой державой, Египет униженно просил, чтобы ему позволили тратить часть излишков своих доходов на внутренние цели. Но еще большее унижение было впереди. Франция и Россия, голоса которых не были учтены, настаивали на том, что выдача субсидии находилась за пределами полномочий комиссии; следовательно, египетское правительство должно было вернуть полученные незаконным путем деньги. По наущению Франции представители держателей облигаций заявляли, что при выдаче субсидии были ущемлены их интересы. Для обсуждения сложившейся ситуации в Египте был созван смешанный трибунал, орган, который не подчинялся законам этой страны.

Смешанный трибунал, международный орган, выносил решения исходя из политической ситуации, а его судьи получали указания от правительств тех стран, которые они представляли. На трибунале было торжественно провозглашено, что военные расходы не являются непредвиденными. Очевидно, предполагалось, что Египет постоянно находится в состоянии войны. По такому мудрому решению египетскому правительству следовало вернуть 500 000 фунтов — с процентами и издержками. После некоторых раздумий о том, пришло ли время для обсуждения вопроса о введении финансовых санкций против Египта, было решено подчиниться этому чудовищно несправедливому решению. Необходимо было вернуть деньги. Но они уже были потрачены. И более того, требовались еще большие суммы для продолжения войны. Остановиться было уже невозможно. Кроме того, Египет не мог вернуть 500 000 фунтов, которые он уже получил и которых уже был лишен.

В это время Франция стала предпринимать попытки влиять на египетскую политическую жизнь. Одна египетская партия, слабая и не игравшая никакой заметной роли на политической арене, обратилась к Франции за поддержкой. Известия об успехе французов наполнили сердца членов этой партии радостью. Жители Востока ценят результаты. А результат был таков, что он полностью не устраивал британцев. Для египтян вывод был очевиден. Великобритания не выдержала проверки.

Но тем временем генеральный консул телеграфировал лорду Солсбери, прося разрешения выделить ссуду на условиях, которые будут оговорены позднее. Сдержанный ответ был получен быстро. «Канцлером казначейства, — заявил лорд Солсбери, — вы уполномочены заявить, что, хотя ответственность за выплату 500 000 фунтов лежит на египетском правительстве, правительство Ее величества готово выделить на условиях, которые будут оговорены позднее, требуемую египетским казначейством сумму»[39]. Французы не предполагали такого развития событий, и когда 3 декабря в Каире стало известно, что Великобритания готова выплатить деньги, всех охватило чувство неопределенности и изумления. Но Франция все еще могла влиять на ход событий. Предполагалось, что английское правительство не сможет передать кредит Египту, пока это решение не будет одобрено парламентом. Также считалось, что египтяне не смогут сразу же найти деньги. Но французское правительство ждало полное разочарование. В Египте налоги не собирались постепенно в течение года, как это происходит в большинстве стран. В течение нескольких месяцев в египетскую казну поступает большое количество наличности. Остальную часть года деньги практически не поступают. И именно в то время года, когда был собран урожай хлопка и в казне имелось достаточное количество средств, а гарантии британского правительства оказать финансовую помощь были получены, лорд Кромер решил сразу же выплатить деньги.

5 декабря египетский совет министров, на котором председательствовал сам хедив, решил направить британскому правительству официальное письмо, в котором выражалась благодарность за оказанную финансовую поддержку.

6 декабря 500 000 фунтов и 15 600 фунтов процентов и издержек в золотых слитках были перевезены из египетского казначейства в кассу по долгам. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Французская дипломатия потерпела сокрушительный провал.

Незадолго до полуночи 12 марта 1896 г. сир дар получил распоряжение лорда Кромера начать экспедицию в Донголу. Главнокомандующему предписывалось немедленно занять Акашу. На следующий день известия об этом были опубликованы в газете «Тайме» как якобы сообщенные собственным корреспондентом газеты в Каире. Египетский кабинет министров собрался на заседание, чтобы дать формальное согласие на начало войны.

В воскресенье 15 марта, через три дня после того, как сирдар получил приказ Кромера, и еще до того, как первые подкрепления покинули Каир, полковник Хантер, командовавший египетскими частями на границе с Суданом, организовал небольшую колонну, которая должна была занять Акашу. На рассвете 18 марта колонна выступила, и египтяне вступили на территорию, десять лет принадлежавшую дервишам. Путь пролегал по гористой и дикой местности — эти территории были предметом спора двух государств, они были опустошенны войной. Войска вытянулись в длинную процессию, и несколько раз в течение одного часа солдатам приходилось перестраиваться в колонну по одному, чтобы пройти через узкие горные проходы, загроможденные огромными валунами, из-за которых эта часть маршрута и получила название «Каменный желудок». Колонна все время шла рядом с Нилом, и, хотя иногда солдатам приходилось обходить отдельные участки берега, на ночь колонна всегда останавливалась у воды. Кавалерия производила разведку местности в южном и восточном направлениях. Предполагалось, что дервиши могут оказать сопротивление наступавшим. Небольшой отряд, словно кравшийся по берегу Нила, каждую секунду был готов занять оборону у реки. Египтяне подошли к Вади Атира 18 марта, 19 марта они уже были в Танжере, а 20 марта заняли Акашу.

Акаша была превращена в мощный укрепленный лагерь, ставший передовой базой египетских войск. Ее гарнизон составили три батальона, артиллерийская батарея и кавалерийские отряды. Оружие и продовольствие доставлялись в Акашу на верблюдах. Районы к югу и востоку постоянно патрулировались; были укреплены Семна, Вади Атира и Танжер, что позволило обеспечить безопасность всех перевозок. Дружественно настроенные арабские племена — бедуины, кабабиш и фоггара — заняли разбросанные по всей пустыне колодцы. За всем этим дервиши лениво наблюдали из Фиркета, не делая попыток чему-либо помешать.

Тем временем Египет продолжал сосредоточивать свои войска на границе. Линия коммуникаций между Каиром, основной базой, и Акашой, передовой позицией египетских войск, растянулась на 825 миль. Но лишь районы, расположенные к югу от Асуана, могли считаться театром военных действий. Ширококолейная железная дорога шла из Каира до Баллианы, где была построена речная база. Отсюда на пароходах флотилии Кука, буксируемых баржах и лодках местных жителей подкрепления и провизия переправлялись в Асуан. Участок железной дороги протяженностью в семь миль шел в обход первых порогов и соединял Асуан и Шеллал, где стояла вторая флотилия, состоящая из канонерских лодок, пароходов, барж и лодок. Эти корабли курсировали между Шеллалом и Хальфой. Затем из Хальфы в Саррас шла военная железная дорога. Из Сарраса припасы отправлялись на юг на верблюдах. Для того чтобы удовлетворить все возраставшие потребности в транспортных средствах, в Египте было закуплено 4500 верблюдов и на судах переправлено в Асуан, откуда через Короско животных перегнали к линии фронта. Британское правительство одобрило план реконструкции военной железной дороги в Акашу, и в Асуане, откуда в Акашу стали поступать шпалы и другие строительные материалы, был организован специальный железнодорожный батальон. Но о строительстве железной дороги стратегического значения будет рассказано в следующих главах.

К 1 апреля, спустя всего неделю после начала наступления, вся линия коммуникаций уже работала четко и слаженно, хотя и была перегружена все прибывавшими войсками.

Когда 16-й батальон резервистов прибыл в Суакин, IX-й Суданский батальон был переброшен в Коссир, откуда пешим порядком через пустыню двинулся к Кене. Расстояние между двумя поселениями равнялось ста двадцати милям. И то, что, несмотря на две разразившиеся бури — редкое явление в Египте, — солдаты прошли это расстояние за четыре дня, говорит о выносливости чернокожих солдат. Предполагалось, что X-й Суданский батальон последует сразу же за IX-м, но обстоятельства, о которых мы вскоре расскажем читателю, вынудили его задержаться на побережье Красного моря.

Вид Суакина и его история могут дать полезный урок циничному политику. Большая часть домов этого города расположена на маленьком острове с бесплодными почвами. Остров связан с материком небольшой дамбой. Если смотреть на город с большого расстояния, то взор сразу же привлекают высокие белые здания, а возвышающиеся над ними трубы конденсационных установок (в Суакине практически нет пресной воды), казалось, говорят о том, что перед нами — промышленный центр. Но по мере приближения к городу мы понимаем, что он пуст. Жители покинули его. На узких улицах стоят полуразрушенные и брошенные дома. Везде чувствуется запах гниения. Первое, что видит путешественник, высадившийся на острове Карантин, — это разрушенная железная дорога Суакин-Бербер. На берегу ржавеет железо, гниют шпалы. Подвижной состав — пассажирские вагоны, товарные платформы, багажные и балластные вагоны — все это в беспорядке стоит на путях. Определенное разнообразие вносит лишь христианское кладбище, но длинный ряд белых крестов на могилах британских солдат и моряков только усиливает состояние уныния. Многочисленные надгробия греческих купцов говорят о губительности местного климата.

Остров, на котором расположен город, соединен с материком небольшой дамбой, у въезда на которую высятся ворота причудливой архитектуры, называемые «Ворота Судана». На материке расположен имеющий форму полумесяца поселок эль-Кафф. Он состоит из нескольких больших домов из коралла, глинобитных хижин, в которых живут арабы и рыбаки, и солдатских бараков и построек военного назначения. Весь поселок окружен стеной длиной полторы мили, высотой пятнадцать футов и толщиной шесть футов. Стена имеет тыльный траверс и укреплена бастионами, на которых установлены орудия Круппа.

Оборонительные сооружения Суакина дополняются тремя мощными отдельными постами. В десяти милях к северу, там, где Китчинер потерпел неудачу, находится форт Хандуб. Тамбук расположен в двадцати пяти милях вглубь страны, и, несмотря на то, что это стоящее на скале укрепление состоит лишь из склада, укрытия и дозорной башни, его практически невозможно захватить без помощи артиллерии. Хандуб и Тамбук являлись передовыми базами для запланированной на четыре месяца военной операции. Третий форт, Токар, был расположен на побережье, в пятидесяти милях к югу от Суакина. Он прикрывал плодородную дельту реки Токар, не позволяя арабам устроить там свою базу. Это было большое укрепление, в нем имелась артиллерия и был расквартирован целый пехотный батальон.

Но описание Суакина не будет полным, если мы не скажем несколько слов о человеке, которому город обязан своей известностью. Много лет Осман Дигна был одним из самых успешных торговцев живым товаром. Когда египетское правительство попыталось положить конец этой торговле, он начал активное сопротивление. Осман присоединился к восстанию Махди. Пользуясь своим авторитетом, он поднял ходендоа и другие большие племена побережья Красного моря. Год за годом, тратя огромные суммы денег и не щадя человеческих жизней, как волки за кость дрались за Суакин старый работорговец и правительство империи. Коварный араб, часто терпевший поражения, но ни разу не разбитый наголову, может справедливо гордиться тем, что никто другой в армии дервишей не сражался так же много, как он.

Едва ли было возможно, что наступление на Донголу изменит ситуацию у Кассалы, но события развивались таким образом, что британская помощь Италии могла бы оказаться чрезвычайно полезной. В конце марта — как только стало известно о том, что египтяне заняли Акашу, — Осман Дигна отделился от основных сил своей армии и с отрядом, состоявшим из 300 всадников на лошадях, 70 на верблюдах и 2500 пехотинцев, направился к своей старой базе в дельте Токара.

Ситуация в Восточном Судане всегда была неспокойной. Хадендоа и другие племена, жившие у Суакина, сохраняли верность египетскому правительству не потому, что эта власть была чем-то более предпочтительна для них, но лишь для того, чтобы обеспечить себе мирную жизнь. По мере удаления от Суакина все меньше племен считало себя египетскими подданными, и на расстоянии в двадцать миль шейхи колебались между египтянами и Османом Дигной, пытаясь не выказывать открытой враждебности ни к тем, ни к другим. Омар Тита, шейх Эрковита и его окрестностей, жил на краю зоны подобного нейтралитета. Хотя и было известно о контактах Омара с Османом, считалось, что шейх, предоставь ему выбор, принял бы сторону египтян. В начале апреля Омар Тита сообщил, что Осман Дигна подошел к Эрковиту с небольшим отрядом и он, верный союзник египтян, 3-го числа нанес Осману поражение, потеряв при этом четырех верблюдов. Омар также сообщал, что если египетское правительство направит свои войска против Османа, то он, в свою очередь, обязуется сдерживать его до их прибытия.

После нескольких дней сомнений и обмена телеграфными сообщениями с сирдаром полковник Ллойд, губернатор Суакина, тяжело болевший, решил, что в его распоряжении имеется достаточно солдат, чтобы выступить против Османа. В окрестностях Суакина небольшие сражения вспыхивали практически постоянно. В этот раз губернатор решил ограничиться небольшой кампанией. Он разработал план, по которому две колонны, двигавшиеся из Суакина и Токара, должны были объединиться у подножия холмов неподалеку от Хор Винтри. Гарнизон Суакина включал в себя 1-й и половину 5-го Египетского батальона, 16-й батальон египетских резервистов, только что заменивший IX-й Суданский батальон и едва ли являвшийся полноценным военным подразделением, один кавалерийский эскадрон, одну роту верблюжьей кавалерии и несколько артиллерийских расчетов. Гарнизон Токара состоял из X-го Суданского батальона и нескольких артиллеристов. Из этих военных отрядов во вторую неделю апреля была образована суакинская сухопутная армия.

План кампании был прост. Полковник Ллойд намеревался выйти из Суакина и соединиться с «токарской колоннрй» у Хор Винтри, где дорога на Эрковит идет среди холмов. Губернатор Суакина надеялся, что Осман Дигна выйдет ему навстречу и примет сражение; в случае победы египетские войска должны были вернуться в Суакин и Токар.

Чтобы сделать колонну, следовавшую из Суакина, как можно более мобильной, было принято решение посадить весь корпус на верблюдов. Для этого было реквизировано около тысячи верблюдов, а также шестьдесят мулов и сто двадцать ослов. На шесть дней были сделаны запасы провизии и корма для животных, на один день — запасы воды. На каждого солдата полагалось 200 патронов, на каждое орудие — 100 снарядов. Во вторник 14 апреля, в 5 часов после полудня войска вышли из Суакина и разбили лагерь у городских стен, готовые выступить в любой момент.

На следующее утро колонна, насчитывавшая до 1200 человек, начала марш. Двигавшаяся в авангарде кавалерия через четыре или пять часов была замечена разведчиками дервишей. Полковник Ллойд построил свои отряды в форме прямоугольника: впереди стояли смешанная суданская рота и два орудия, на каждом из флангов расположилось по три египетские роты; корпус верблюжьей кавалерии прикрывал тыл, а в центре находился весь транспорт. Колонна шла медленно, более быстрому продвижению препятствовал, с одной стороны, неровный характер местности, а с другой — нрав животных, которые были не совсем объезжены и не приучены к седлу. Тем не менее к четырем часам после полудня солдаты подошли к колодцам Терой, в восьми милях от Хор Винтри; пройдя девятнадцать миль, полковник Ллойд решил сделать привал. Пока пехотинцы сооружали зерибу, отряду кавалеристов под командованием капитана Фенвика, пехотного офицера, служившего в штабе, было приказано продолжить путь и наладить связь с колонной, двигавшейся из Токара, — предполагалось, что эти отряды уже достигли места встречи. Полагая, что Омар Тита и верные ему люди вовремя предупредят их об атаке, кавалеристы решили не принимать обычных мер предосторожности, и в результате этого, около пяти часов, практически у самого Хор Винтри, они лицом к лицу столкнулись с 200 дервишскими всадниками, поддерживаемыми пехотой. Египетский эскадрон быстро повернул назад и рысью поскакал к лагерю. Дервиши незамедлительно начали преследование. Египтяне были вынуждены пуститься галопом, продираясь через густой кустарник по неровной местности. Шестнадцать лошадей упало, их наездники были тотчас же заколоты пиками преследователей. Собрав на каменистом холме тридцать восемь кавалеристов, капитан Фенвик, как настоящий пехотный офицер, приказал им спешиться и решил держать оборону до последнего. Остальные продолжили бегство, и тридцать два кавалериста под командованием египетского офицера (чья лошадь, как говорят, понесла) смогли добраться до зерибы у Тероя и сообщили, что их товарищи погибли или, возможно, «вернулись в Суакин», а дервиши преследовали их по пятам. Эти известия посеяли тревогу, которая только усилилась с наступлением ночи, когда дервиши стали приближаться к зерибе. В темноте, на дне неглубокого ущелья, у правого рубежа обороны появилось нечто похожее на всадника на коне. В ту же секунду у противоположной стороны лагеря раздался громкий крик. Началась беспорядочная пальба. Артиллеристы, не прицеливаясь, били по долине. Пехотинцы стреляли во все стороны. Некоторое время велся беспорядочный ружейный огонь. Когда же британские офицеры наконец смогли восстановить порядок, то обнаружилось, что дервиши отступили, оставив лишь одного раненого.

Тем временем капитан Фенвик, несмотря на свое одиночество и безнадежность ситуации, продолжал удерживать свою позицию на вершине холма. Вскоре он был окружен превосходящими силами противника, который с наступлением ночи бросился в атаку. Но, к счастью, у дервишей имелось лишь несколько винтовок, и офицеры и кавалеристы, давая залп за залпом, отбили атаку и заставили противника отступить. Звуки выстрелов, доносящиеся из Тероя, воодушевили египтян и подсказали им, где находятся их друзья. С наступлением дня дервиши, уже несколько раз проявлявшие малодушие, отошли от холма, позволив оборонявшимся покинуть его и присоединиться к главным силам.

Египтяне продолжили движение к Хор Винтри, куда уже прибыла колонна из Токара. Выйдя рано утром 15 апреля, майор Сидней с 250 солдатами из X-го Суданского батальона, единственного проверенного в боях подразделения, подошел к Хор Винтри после полудня.

До этого момента план полковника Ллойда выполнялся достаточно четко. Колонны из Суакина и Токара встретились у Хор Винтри на дороге в Эрковит. Теперь оставалось лишь ждать атаки Османа Дигны и нанести мощный удар по врагу. Но в свете произошедшего ночью было решено опустить последний пункт плана, и обеим колоннам был незамедлительно отдан приказ вернуться в Суакин, куда они и прибыли 18 апреля, потеряв восемнадцать египетских солдат убитыми. Раненых было трое.

После операции у Хор Винтри стало ясно, что 16-й батальон резервистов не сможет в одиночку оборонять Суакин. Но Китчинер требовал, чтобы каждый солдат египетской армии принял участие в военной кампании на Ниле. Поэтому было решено направить в Суакин индийские войска, тем самым позволив перебросить X-й Суданский и все египетские батальоны в Донголу. Соответственно, в начале мая командованию индийской армии было приказано отправить в Египет бригаду.

Для этого были приготовлены следующие части: 26-й Бенгальский пехотный, 35-й Сикхский, 1-й Бомбейский уланский батальоны, 5-й Бомбейский батальон горной артиллерии, два пулеметных батальона, два королевских инженерных взвода саперов и минеров — всего около четырех тысяч человек. Командование этими силами было поручено полковнику Эгертону.

30 мая монотонное однообразие Суакина было нарушено прибытием первых подразделений, и в течение следующей недели на полуразрушенные причалы высаживались все новые и новые солдаты, которым предстояло оборонять город.

Индийские войска ожидали, что их сразу же бросят в бой. Через неделю, когда все склады были заполнены, офицеры и солдаты стали гадать, когда же будет отдан приказ выступить. В Суакине не было никаких средств передвижения, но вскоре распространился слух, что с сомалийского берега к городу гонят пять тысяч верблюдов, на которых войска выдвинутся в сторону Кассалы или Бербера. Но, поскольку животные не прибывали, Эгертон направил сирдару план, в котором обещал захватить все укрепления до Коркеба, при условии, что ему предоставят тысячу верблюдов. Командующему сразу же пришел ответ, в котором недвусмысленно говорилось о том, что индийские войска не будут задействованы в боевых операциях. Они будут охранять Суакин и должны оставаться в городе. Однако солдатам ничего об этом не сообщили, и они ждали приказа выступить до самого падения Донголы.

Когда индийские части прибыли в Суакин, погода стояла еще не очень жаркая, но день за днем температура повышалась, и в августе и сентябре термометр редко опускался ниже отметки в 103° ночью, а днем столбик часто поднимался до 115°. Часто случались песчаные бури. Не было спасения от мух и других летающих насекомых. Нездоровый климат, вынужденное безделье, недостаток свежего мяса, необходимость использовать опресненную воду — все это привело к тому, что в городе вспыхнула цинга.

От цинги страдало почти пятьдесят процентов личного состава. Большое количество солдат было отправлено обратно в Индию. Все европейцы страдали от жары. Малярийная лихорадка была обычным делом. У многих начался гепатит. Четверть британского офицерского корпуса была вынуждена по болезни вернуться в Индию или Англию, и только шесть офицеров не были положены в госпиталь. Батальону, расквартированному в Токаре, пришлось столкнуться с еще большими трудностями. Но наконец был получен приказ к отбытию. С чувством радости и громадного облегчения индийские части отряхнули со своих сапог пыль Суакина и вернулись домой. С подобными же чувствами и я перехожу от унылого повествования о том, что происходило в Восточном Судане, к рассказу об успешной кампании на Ниле.

К середине апреля египетские войска закончили сосредоточение на границе. В Вади Хальфе и вокруг нее стояла одиннадцатитысячная армия. Но прежде, чем у линии фронта не будут подготовлены все необходимые склады, кампанию нельзя было начинать. Армия бездействовала, железная дорога понемногу строилась. Батальоны были размещены в трех основных укрепленных лагерях: Хальфе, Саррасе и Акаше; между ними были устроены опорные пункты, связывавшие все три лагеря в одну оборонительную линию.

Вместе с Северным Стаффордширским полком гарнизон Вади Хальфы насчитывал до трех тысяч человек. Город и военный лагерь, не более чем 400 ярдов в ширину, примерно на три мили тянулись вдоль берега реки, зажатые между водой и пустыней. Дома, различные конторы, солдатские бараки — все это было построено из коричневой глины; кругом царило запустение. От пустыни город был отделен рвом и длинной стеной. Тяжелые полевые орудия Круппа стояли на небольших бастионах; с обеих сторон стены укрепления упирались в реку. Пять отдельных постов прикрывали основные укрепления со стороны суши; было ясно, что любые попытки арабов взять город заранее обречены на неудачу. Хальфа стала конечной станцией быстро строящейся железной дороги. В город постоянно привозились и увозились оттуда тонны строительных материалов, в нем строились мастерские, гаражи и склады. Шум и суматоха, свойственные городу цивилизованного мира, наполнили африканские трущобы.

Саррас представлял собой огромное сооружение, построенное на утесе черной скалы, высящейся на берегах Нила примерно в тридцати милях к югу от Хальфы. Прежде Саррас находился на крайнем рубеже египетских позиций, в нем заканчивалась военная железная дорога. Подготовка к экспедиции превратила Саррас в укрепленный лагерь, в котором находилось около шести тысяч солдат. У склонов скалы, на которой стоял форт, была построена толстая каменная стена, дорога к реке была обнесена проволочным заграждением. Ограниченное таким образом пространство было занято палатками, там находились лошади и другие животные. В форте размещался штаб полковника Хантера, командовавшего округом, включавшим в себя «Саррас и юг».

Железная дорога строилась по колее, которая была подготовлена в пустыне еще в 1885 г. Конвойный маршрут шел вдоль реки. Оба пути хорошо охранялись. 7-й Египетский батальон нес караульную службу в конечном пункте железной дороги, безопасность дороги от Нила к Акаше обеспечивалась сетью небольших постов. В течение апреля и мая передовая база египтян превратилась в мощное укрепление.

Сирдар, которого сопровождал начальник штаба полковник Рандл, выехал из Каира 22 марта и, сделав остановку в Асуане, 29 числа прибыл в Вади Хальфу. Там он оставался весь апрель, наблюдая за строительством железной дороги и подготовкой складов. 1 мая сирдар приехал в Акашу. Его сопровождал эскорт — кавалерийский эскадрон под командованием майора Бёрна-Мюрдоха.

В мае египтяне продолжили подготовку к наступлению на позиции дервишей у Фиркета, и к концу месяца стало понятно, что все практически готово. Устройство складов в Акаше превратило этот город в удобную базу, ресурсы которой позволяли целый месяц вести военную кампанию без дополнительных поставок оружия и боеприпасов с Севера. Железная дорога, строившаяся со скоростью полмили в день, уже дошла да колодцев Амбиголе, где был устроен вооруженный четырьмя орудиями и окруженный траншеей форт. Расстояние, которое должны были проходить военные конвои, уменьшилось вдвое, вдвое же возросли объемы поставок. Постепенно батальоны и эскадроны стали выдвигаться по направлению к Акаше. Саррас снова опустел, лишившись так недолго царившего в нем оживления, и опять превратился в одинокое укрепление, на скале. Обезлюдела и Вади Хальфа, и за исключением гарнизона, состоявшего из британского батальона, там больше не было ни одного солдата. На Нил из Суакина прибыли и оба египетских батальона. Вот-вот должен был подойти и X-й Суданский. Вокруг Акаши, на три мили в глубину позиций противника, была произведена тщательная разведка местности. Все было готово.

Собственно сосредоточение войск началось 1 июня. Строительство железной дороги остановилось. Солдаты железнодорожных батальонов отложили в сторону кирки и лопаты, надели на плечо винтовки Ремингтона и встали на караул вдоль построенной линии. 2 июня корреспондентам было разрешено приехать в Акашу. 3-го числа X-й Суданский батальон прошел через Амбиголе и отправился на юг. За ним последовала батарея конной артиллерии из Хальфы. Египетские батальоны и эскадроны, стоявшие лагерями вдоль реки от Амбиголе до Акаши, были переведены в район, расположенный напротив Окмы. Между этим местом и передовой базой египетских войск с поразительной скоростью вырос военный лагерь, растянувшийся на три мили вдоль берега Нила. 4-го числа 7-й Египетский батальон вышел из конечного пункта железной дороги, это было последнее подразделение, которое прибыло к линии фронта. Девять тысяч солдат в полном снаряжении были готовы нанести удар противнику.

С конца 1895 г. отрядами дервишей в Фиркете командовал эмир Хаммуда, и именно благодаря небрежности и нерадивости этого беспутного араба египетская армия смогла без особого труда закрепиться в Акаше. Неделя за неделей к передовой базе тянулись конвои из Сарраса, но эмир ни разу не предпринял попытки атаковать их, хотя характер местности располагал к подобного рода действиям. Не нападали дервиши и на саму Акашу, не старались помешать коммуникациям египтян. Это бездействие не осталось незамеченным Вад Бишарой, губернатором Донголы. Но, хотя он формально и являлся главнокомандующим всех отрядов дервишей в провинции, он едва ли имел возможность как-либо повлиять на ситуацию. В конце концов упреки и увещевания губернатора заставили Хаммуду пошевелиться — ив мае им было организовано два небольших рейда и проведена разведка египетских позиций.

Но Бишара не был удовлетворен результатами рейда и вскоре, устав от противостояния с Хаммудой, приказал подчиненному эмира, Осману Азраку, сменить его. Осман был человеком совершенно иного склада. Он был фанатичным приверженцем Махди и верным последователем халифы. Много лет он служил на северной границе империи дервишей и был хорошо известен египетскому правительству как организатор самых дерзких вылазок. Он жестоко обращался с несчастными жителями приграничных деревень, и это практически не давало Осману надежды на прощение, попади он в плен. Среди эмиров, бывших тогда в Фиркете, едва ли нашелся бы еще один человек, чья смерть более обрадовала бы египетских военных, чем смерть того, кто должен был сменить Хаммуду.

Численность отрядов египетской армии, сосредоточенных для взятия Фиркета, достигала девяти тысяч человек. Армия сирдара была организована следующим образом:

Главнокомандующий: сирдар

Пехотная дивизия: полковник Хантер

1-я бригада, 2-я бригада, 3-я бригада

майор Льюис, майор Макдональд, майор Максвелл

3-й Египетский, IX-й Суданский, 2-й Египетский

4-й Египетский, XI-й Суданский, 7-й Египетский

X-й Суданский, XII-й Суданский, 8-й Египетский

XIX-й Суданский

Кавалерийские силы: майор Бёрн-Мюрдох

Египетская кавалерия, 7 эскадронов

Корпус верблюжьей кавалерии, 8 рот

Артиллерия

Конная артиллерия, 1 батарея

Полевая артиллерия, 2 батареи

Пулеметы Максима, 1 батарея

Из Акаши в Фиркет вело две дороги: одна шла вдоль берега реки, вторая — по внутренним районам страны и параллельно проектируемой железной дороге. Сирдар принял решение воспользоваться обоими путями, и армия была разделена на две колонны.

Основная колонна, состоявшая из одной пехотной дивизии, батарей полевой артиллерии и пулеметной батареи, под командованием сирдара следовала по речной дороге. Колонной, шедшей через пустыню, командовал майор Бёрн-Мюрдох. Она состояла из кавалерийских отрядов, конной артиллерии и одного пехотного батальона (XII-го Суданского), выделенного из бригады майора Макдональда и посаженного на верблюдов. Численность этой колонны достигала двух тысяч человек.

6-го числа в 3:30 пополудни пехотная колонна выступила по направлению к Акаше, двигаясь параллельно реке в следующем порядке: бригада Льюиса с X-м Суданским батальоном в авангарде; два расчета пулеметов Максима и артиллерия; бригада Макдональда; бригада Максвелла; замыкали колонну полевой госпиталь и арьергард. Сирдар следовал за артиллерией. Последние отряды этой колонны покинули лагерь к 4:30. Два часа спустя по дороге, идущей через пустыню, выступили кавалерийские части. Первая колонна до наступления темноты смогла пройти большое расстояние, но затем ее скорость резко уменьшилась. Дорога сузилась настолько, что по ней едва могли в ряд пройти четыре человека. В некоторых местах острые скалы и завалы практически останавливали движение артиллерийских батарей, солдаты оступались и падали. Луна не всходила, и темнота все сгущалась. Но длинная процессия, напоминавшая кнут, обвившийся вокруг зубчатой цепи гор, продолжала свой ход. Вокруг стояла полная тишина — были слышны лишь топот сапог и шорох мундиров. В половине десятого вечера передовые отряды бригады Льюиса вышли на гладкую песчаную равнину примерно в миле к северу от деревни Саркаматто. Именно здесь — едва в трех милях от позиций противника — сирдар решил остановиться и сделать привал.

Тем временем кавалерийские отряды продолжали свой путь. Как и пехотной колонне, им пришлось преодолевать гористую местность, и солдаты XII-го Суданского батальона, не умевшие ездить на верблюдах и имевшие лишь обычные седла, вскоре устали. После часа ночи люди стали засыпать верхом как в ротах верблюжьей кавалерии, так и в Суданском батальоне, и офицерам было очень трудно заставить их держать строй. Однако к четверти третьего колонна достигла намеченного района сосредоточения примерно в трех милях к юго-востоку от Фиркета.

В 2:30 по приказу сирдара пехотная колонна выступила снова. Над скалами взошла луна, это был лишь тонкий полумесяц, не дававший света. Наиболее трудный участок пути начался сразу же за лагерем; в самом узком месте отряд, состоявший из шести тысяч человек, должен был двигаться в колонне по одному. Приближался рассвет, лагерь дервишей был близок, сирдар и его штаб стали проявлять беспокойство. Авангарду несколько раз было приказано ускорить свое движение; как овцы у ворот, солдаты столпились у узкого горного прохода. К четырем часам 1-я бригада преодолела препятствие, и самый опасный момент миновал.

Горы Фиркет, еще темные в утреннем полумраке, теперь оказались слева от колонны. Между ними и рекой протянулась узкая, покрытая кустарниками полоска земли. И здесь, несмотря на затруднявшие любые маневры деревья, ямы, длинную траву и кусты, 1-й бригаде был отдан приказ развернуться в боевой порядок. Полностью выполнить приказ смог только X-й Суданский батальон, 3-й и 4-й Египетские батальоны перестроились лишь в ротные колонны — 3-й батальон следовал справа, а 4-й в центре за X-м батальоном. Затем отряды покинули узкий участок между горами и рекой и вышли на открытую местность. 1-я батарея полевой артиллерии разместилась на левом, а 2-я батарея — на правом фланге X-го Суданского батальона. Холмы скрывали Фиркет, но было известно, что он находится примерно в миле. Наступил день. Не было заметно никаких признаков того, что дервиши готовятся к бою. Но едва ли было возможно, что они еще ничего не знали о выдвижении противника. Казалось, что тишина предвещает неожиданную атаку. 1-я бригада и пулеметные расчеты на некоторое время приостановили свое движение — Макдональд перестраивал свою бригаду в ротные колонны. В пять часов утра наступление было возобновлено, и в этот момент со склонов Фиркета раздался первый выстрел. Боевое охранение дервишей наконец обнаружило противника. Затем послышалось еще несколько выстрелов. В ответ раздался залп X-го батальона, а где-то на юго-востоке выстрелила пушка. Батарея конной артиллерии вступила в бой. Обе колонны напали на противника почти одновременно: враг был захвачен врасплох.

Теперь было необходимо усилить давление и как можно скорее дать возможность отрядам развернуться в боевые порядки. Со всех сторон слышалась ружейная пальба, огонь конной артиллерии вселял воодушевление в сердца солдат. X-й Суданский батальон занял возвышенность перед Фиркетом, и теперь вся местность была как на ладони. Справа у реки находился Фиркет — вытянувшееся на одну милю в длину и триста ярдов в ширину и состоящее из глиняных построек поселение. Палатки и соломенные укрытия дервишей расцвечивали берег в желтые и белые тона. Глиняные стены и дома с бойницами прикрывали северную окраину деревни. Позади домов росли пальмы, за которыми виднелась широкая река и мачты лодок. Перед войсками, немного левее, находился укрепленный у основания брустверами кряж, на котором трепетали знамена дервишей. На открытом пространстве между деревней и горами сотни дервишей, как конных, так и пеших, спешили занять свои позиции. Некоторые из них забирались на скалы, чтобы своими глазами увидеть противника.

Атака началась очень быстро. Из узкого прохода между рекой и горами выходили все новые и новые батальоны и бригады, и линия огня становилась все шире и шире. X-й Суданский батальон открыл огонь по Фиркету сразу же после того, как занял возвышенность; 3-й и 4-й Египетские батальоны развернулись в боевой порядок слева и справа от него, причем две роты 4-го батальона достигли береговой полосы и подошли вплотную к реке. Батарея Пика (№ 1) и пулеметные расчеты с отрогов гор Фиркет открыли огонь по противнику над головами наступающей пехоты.

Бригада Льюиса повернула направо и атаковала деревню. Макдональд, подошедший в двойных батальонных колоннах, развернул их с левой стороны, вокруг склонов гор; отодвинувшись еще левее, он начал наступление на укрепленный кряж. Валуны, кусты и небольшие ущелья затрудняли продвижение вперед. Противник, хотя и застигнутый врасплох, смог открыть огонь. Но суданцы смело шли вперед по направлению к брустверам. Когда бригада на двести ярдов подошла к кряжу, неожиданно появились примерно пятьдесят дервишских всадников и атаковали левый фланг. Все они были немедленно уничтожены плотным огнем суданцев. Подбадривая себя криками, чернокожие со штыками наголо устремились к брустверам. Дервиши не стали дожидаться атаки. Увидев, что все их всадники, среди которых были сам эмир Хаммуда и Юсеф Ангар, эмир джехайды, погибли, они покинули первый кряж и отступили к следующему. Суданцы по пятам преследовали численно превосходящего противника до тех пор, пока среди холмов не остались только погибшие; избежавшие смерти в страхе не бежали к реке.

Пока бригада Макдональда штурмовала холмы, Льюис продолжал атаковать деревню и лагерь дервишей. Арабы оказывали упорное сопротивление, и 4-й батальон был остановлен на берегу реки. Но превосходство в числе и вооружении поднимало боевой дух египтян, а их поведение в бою предвещало удачный исход войны.

После того как Льюис повернул направо, а Макдональд отодвинулся налево, в линии атаки образовалась большая брешь, которая была незамедлительно закрыта батальонами Максвелла. Теперь все силы оказались выстроены в одну линию, постепенно смещавшуюся вправо до тех пор, пока три бригады не оказались повернуты лицом на запад и не начали наступление по направлению к Нилу. Дервиши, зажатые между рекой и противником и неспособные остановить наступление, теперь думали только о бегстве; в поисках спасения они беспорядочно метались перед безжалостным врагом. Расположение колонны, следовавшей через пустыню, позволяло XII-му Суданскому батальону в том случае, если бы он подошел к реке, отрезать последний путь к отступлению. Но обрывистые склоны скрывали береговую полосу, и именно по ней большое число дервишей смогло отступить.

Три бригады окружили деревню и, дом за домом очищая ее от противника, наступали к реке. Бригада Макдональда прошла по болотистому перешейку и заняла остров. Арабы, не желая просить пощады, продолжали уже ставшее безнадежным сопротивление; после окончания боя в одном из домов было найдено больше восьмидесяти тел. К 7:20 огонь прекратился. Лагерь дервишей был в руках египетских войск. Фиркет был взят.

Местные жители, уставшие от бесконечных войн, разорявших приграничные провинции, с видимым воодушевлением встретили, новых властителей. Египтяне преследовали дервишей до Суарды. Неделю спустя два эскадрона и шестнадцать всадников на верблюдах выдвинулись вперед еще на двадцать миль и захватили арабское зернохранилище.

Дервиши понесли серьезные потери. На поле было оставлено больше восьмисот трупов погибших и пятьсот раненых, около шестисот человек было взято в плен. Потери египетской армии были таковы: один британский офицер — капитан Легг — ранен, двадцать солдат убито и восемьдесят три ранено.

Взятие Фиркета считалось значительным успехом: в Лондон были направлены специальные депеши, за участие в сражении полагались особые знаки отличия. Эта военная операция было грамотно и четко спланирована, успех был полный. Все это вызвало общее удовлетворение в Лондоне, общественность со все возраставшим интересом следила за продолжением кампании.

Никому не дано предугадать, как закончится война. Те, кто читает Эти строки, а еще более те, кому лично довелось участвовать в кампании, хорошо понимают, что каждое описанное происшествие — лишь один из вариантов того, что могло бы произойти, и даже самый незначительный эпизод мог иметь решающее влияние на ход боевых действий.

Везение сирдара вошло в Судане в пословицу. По ходу повествования вы найдете этому множество объяснений. Но все же после Фиркета события развивались не так, как хотелось бы египтянам. Одна неудача следовала за другой. Как только удавалось справиться с одной трудностью, сразу же возникала другая. Осень 1896 г. запомнилась всем постоянными проволочками и общим чувством разочарования. Погода на Ниле, бури, наводнения, холера и множество мелких неурядиц тревожили командующего, хотя и не в конец истощили его силы. Армия сделала один шаг вперед, теперь предстояло собрать силы для следующего. Фиркет был превращен в мощный лагерь. Бригада Макдональда заняла Суарду через два дня после окончания боя, и это поселение превратилось в форпост египетских сил, как Акаша в начале кампании. В Фиркете и Суарде незамедлительно стали организовывать склады с оружием и провиантом. Благодаря сделанным заранее приготовлениям, в течение недели в Суарду удалось доставить двухмесячные запасы для гарнизона из двух тысяч человек и на месяц обеспечить всем необходимым состоящий из семи тысяч солдат гарнизон Фиркета. Но в дальнейшем строительство железной дороги и потребности девяти тысяч человек не позволяли значительно увеличивать запасы.

Система снабжения армии с помощью вьючных животных более не использовалась, исключение составляли лишь операции, не требовавшие удаления на большое расстояние, и стало очевидно, что в дальнейшем войска смогут двигаться лишь вдоль железной дороги, судоходных рек или, что наиболее предпочтительно, по обоим маршрутам. От порогов Дал у Коше по Нилу можно было добраться до Мерави. Следовательно, перед тем как продолжить кампанию, было необходимо довести линию железной дороги до Коше. Следовало выполнить и третье условие. Для того чтобы очистить Керму и Донголу от дервишей, требовалось участие флотилии канонерских лодок, действующей во взаимодействии с сухопутными силами. Четыре судна из этой флотилии — «Тамай», «Эль Теб», «Метемма» и «Абу Кли», — а также три парохода, которые предполагалось вооружить, — «Кайбар», «Дал» и «Акаша» — с 1885 г. патрулировали реку от Асуана до Вади Хальфы, отражая нападения дервишей на границы Египта. Все семь кораблей теперь стояли у второго порога, дожидаясь поднятия воды. Для усиления флотилии в Англии было заказано три новых мощных канонерских лодки. По частям они должны были быть доставлены по железной дороге за второй порог и там собраны. Таким образом, необходимо было дождаться, во-первых, когда железная дорога дойдет до Коше, во-вторых, когда вода в Ниле поднимется, в-третьих, когда старые лодки пройдут через пороги, в-четвертых, когда новые лодки будут доставлены и собраны, и в-пятых, когда будут доставлены все необходимые припасы. Сирдар с головой ушел в осуществление всех этих планов.

Восстановление железной дороги в Акашу и ее продление до Коше являлось первоочередной задачей. Коше был расположен в шести милях к югу от Фиркета и представлял собой, как и большинство поселений в Военном Судане, нечто едва ли большее, чем название на карте, — несколько разрушенных глиняных хижин, ранее бывших деревней. 5 июля туда был перемещен лагерь египтян. Причины этого вполне очевидны. Коше был расположен за порогом Дал, и отсюда по Нилу можно было добраться до границ Донголы и даже еще дальше. В Фиркете солдаты жили в антисанитарных условиях. Неожиданно вспыхнувшая эпидемия дизентерии, возможно, была вызвана «зелеными» водами Нила. В ранний период подъема, называемый ложным, воды реки смывают грязь и нечистоты с побережья и приносят с топких болот экваториальной зоны гнилую траву. В это время вода грязна и опасна. У армии не было других источников воды, нельзя было еще более усугублять ситуацию, оставив солдат в грязном лагере.

Первым грузом, доставленным в Коше, была новая заднеколесная канонерская лодка. Один за другим туда прибывали составы с железом и сталью, громоздкими частями корабельного корпуса, — и вскоре на берегу реки в разобранном виде лежал целый военный корабль. Был возведен временный док, оснащенный двадцатитонными ножницами и другими станками и приспособлениями. Началась работа по сборке и клепке сотен частей друг с другом. Новые канонерские лодки были просто чудесны. Старые имели 90 футов в длину. Новые — 140 футов в длину и 24 фута в ширину, они могли развивать скорость до 12 миль в час. Палубы были защищены стальными пластинами, в которых были проделаны отверстия для ведения ружейного огня. Лодки имели мощное вооружение. На каждой из них стояло по одной скорострельной пушке с двенадцатифунтовыми снарядами, по две скорострельных пушки с шестифунтовыми снарядами в центральной батарее и по шести пулеметов Максима. При оснащении лодки использовались все новейшие достижения техники — подъемники для снарядов, телеграф, прожекторы и паровые лебедки. При этом осадка лодок равнялась лишь 39 дюймам.

Лодки и все их механизмы были изготовлены на верфях в Лондоне, там же они были разобраны, все детали помечены и отправлены в Коше, где лодки были собраны снова. За время путешествия в четыре тысячи миль части лодок семь раз перегружались с корабля на корабль, но ни одна деталь не была потеряна.

Удобное расположение Коше за порогами и грязь Фиркета были достаточными причинами для переноса лагеря. Но еще одно, более мрачное обстоятельство способствовало принятию такого решения. В июне вдоль Нила из Каира стала распространяться холера. 29-го числа появились первые заболевшие в Асуане; 30-го — в Вади Хальфе. По этой причине Северный Стаффордширский полк переместился в Гемай. Во время шестимильного марша вдоль железной дороги в Гемай обнаружился первый случай холеры, и после этого смертельная болезнь свирепствовала в полку до середины августа.

Холера постепенно распространялась на юг, опустошая военные лагеря. Во вторую неделю июля она достигла Коше, где все принятые меры предосторожности оказались напрасными. Болезнь протекала в своей наиболее тяжелой форме. Из тысячи случаев заболевания в районе между Асуаном и Суардой около восьмисот оказались смертельными. Но сосчитать всех умерших практически невозможно[40]. Это был час испытаний, час ужаса. Египтяне, несмотря на свой фатализм, находились в подавленном состоянии духа. Англичане проявляли недовольство, и даже беспечные суданцы потеряли свою былую жизнерадостность.

В конце концов эпидемия отступила, и к середине августа практически перестала представлять серьезную опасность. Но необходимость усиления карантина и принятия других мер предосторожности затрудняла движение вдоль линий сообщения, и начало наступления все откладывалось.

Возникали и другие неожиданные препятствия. Китчинер хорошо понимал, что железная дорога, в том состоянии, в котором она тогда находилась, была ненадежным средством снабжения большой армии, находящейся в самом конце железнодорожного полотна. Поэтому он организовал вспомогательную лодочную службу, и через второй порог свободно курсировали гассасы и нуггуры. В летние месяцы в Судане дуют сильные северные ветры, которые не только позволяют лодкам двигаться против течения, но и приносят с собой желанную прохладу. В тот год на протяжении сорока дней, в решающий период кампании, дул жаркий южный ветер. Работа вспомогательной лодочной службы была практически парализована. Но, несмотря на все эти обстоятельства, подготовка к наступлению продолжалась, и вскоре возникла необходимость перевезти канонерские лодки и пароходы в верховья реки.

Общее понижение местности у вторых порогов составляет около шестидесяти футов, а их длина достигает девяти миль. На этом промежутке Нил протекает по неровным гранитным уступам. Во время разлива эти уступы оказываются покрыты водой, которая стремительно, но спокойно течет над ними; поверхность реки становится гладкой, хотя на ней и образуются водовороты. Когда уровень воды спадает, уступы снова показываются над поверхностью, и вскоре вода начинает яростно бурлить вокруг гранитных глыб. На протяжении нескольких миль поверхность реки покрывается белой пеной, среди которой высятся черные гранитные камни. На вторых порогах для прохода судов имеется лишь узкий канал, в котором между скалистыми берегами яростно бурлит вода. Эти темные ущелья таят множество опасностей для штурмана. Самое грозное ущелье, Баб эль-Кебир[41], имеет лишь тридцать пять футов в ширину. Здесь, всего лишь на семидесяти ярдах, уровень воды понижается на десять футов, причем в одном месте вода падает с высоты в пять футов. Обширная заводь, расположенная вверх по течению и образованная на месте слияния двух рек, способствует увеличению объема воды и скорости течения. Эти «Ворота» — настоящее испытание даже для опытного штурмана.

Все зависело от подъема воды. По злой иронии судьбы именно в этот год вода поднималась значительно позже и значительно медленнее, чем обычно. Но к середине августа наконец-то стало возможным попытаться пересечь пороги. 14-го числа первая канонерская лодка, «Метемма», приблизилась к опасному месту. Северный Стаффордширский полк из Гемая и 7-й Египетский батальон из Коше подошли к «Воротам», чтобы вручную протащить корабли против течения. Были наняты лучшие местные штурманы. Полковник Хантер и морские офицеры под командованием капитана Колвилля руководили всеми работами. Суда были тщательно подготовлены. Чтобы уменьшить риск затопления, увеличили высоту надводного борта. Для этого носовые части кораблей были укреплены и надстроены, а затем соединены с кормой прочными деревянными волноломами. Орудия и боеприпасы с кораблей сняли, были приняты и другие меры для снижения их веса. Корпус судна был охвачен железным стропом, к которому прикрепили пять прочных канатов — по два с каждого борта и один у носовой части. Уровень воды в реке изменялся настолько сильно, что пароход мог двигаться только за счет внешних сил, люди должны были буквально протащить его на себе. К счастью, оказалось возможным разместить систему блоков прямо напротив «Ворот», на скале, возвышавшейся в заводи перед порогами. Здесь был закреплен стальной шкив, через который на восточный берег перекинули буксирный трос. С находившейся здесь песчаной отмели было всего удобнее начать буксировку кораблей. Тянуть канаты должны были две тысячи человек, но течение было настолько сильным, что, несмотря на то, что суда нужно было протащить только на сотню ярдов, проводка каждого судна занимала полтора часа и требовала огромных усилий. Все обошлось без происшествий, и шесть кораблей в течение нескольких дней были проведены через пороги. Через неделю вся флотилия уже своим ходом двигалась по верховьям реки.

На какой-то момент всем показалось, что фортуна наконец-то повернулась лицом к египтянам. Холера практически исчезла. Все семь пароходов, прошедших пороги, степенно подошли к лагерю. Почти в то же самое время подул северный ветер и облегчил мучения страдавших от жары людей. Этот же ветер позволил огромному количеству лодок, уже несколько недель ожидавших благоприятной погоды, с припасами отплыть на юг к Суарде. Никаких задержек больше не предвиделось.

Расстояние от Коши до Кермы, первой позиции дервишей, составляло 127 миль. Дорога, шедшая по суше, была на 41 милю короче, она перерезала большую излучину Нила между Коше и Садин Фанти, что позволяло сократить переход на 30 миль, а затем шла по кратчайшему пути из Ферейга в Абу Фатма. Донгола, конечная цель кампании, находилась еще в 35 милях от Кермы. Таким образом, общая длина пути составляла 121 милю по суше и 161 — по реке. Наиболее трудным был переход по пустыне из Коше в Садин Фанти. На участке Нила между Коше и Кермой часто встречались быстрины, но, даже когда подъем воды спадал наполовину, река все еще оставалась пригодной для судоходства.

Единственным серьезным препятствием были третьи пороги у Ханнека — три мили течения, испещренные торчащими из воды камнями, маленькими островками и водоворотами, — которые можно было пройти только тогда, когда уровень воды достигал максимального значения. Затем почти двести миль, до самого Мерави, не встречалось никаких преград для свободной навигации в любое время года. Берега здесь, за исключением района у Садин Фанти, где холмы подходили почти к самой воде, были низкими и ровными. Восточный берег окаймляли пальмовые рощи, за которыми находилась узкая полоска обрабатываемой земли — так называемая «плодородная Донгола». На противоположной стороне сразу же начиналась пустыня. Армия должна была двигаться по правому берегу.

На первом этапе наступательной операции египтяне должны были занять Абсарат, и 23 августа бригада Макдональда вышла из Суарды и, пройдя через пустыню до Садин Фанти, приблизилась к берегу Нила и вошла в Абсарат. 26-го числа бригада Льюиса обошла излучину между Коше и Садин Фатни и присоединилась к стоящим в Абсарате войскам. Тридцать семь миль по сухой пустыне — это слишком трудный переход, и поэтому возникла необходимость организовать пункты набора воды. Сирдар приказал, чтобы вода на верблюдах подвозилась в бурдюках и цистернах к двум специально устроенным небольшим базам, и чтобы запасы воды ежедневно пополнялись. Но неожиданно планы командования были нарушены стихийным бедствием, сильно поколебавшим боевой дух солдат.

25 августа после полудня ветер изменил свое направление. Началась песчаная буря, которая сопровождалась грозой, разразившейся во всей Нубийской пустыне. Ливень, не прекращавшийся и на следующий день, заставил бригаду Льюиса отложить начало марша. Но на следующий день подразделение все же выступило. Однако еще до того, как солдаты добрались до первого пункта набора воды, начался третий за три дня шторм, которому предшествовала песчаная буря. Сразу же после наступления темноты от колонны отстали триста человек и, усталые и обессиленные, вернулись в Коше. Когда бригада подошла к Садин Фанти, на землю в изнеможении опустилась 1700 солдат. В одном из батальонов, насчитывавшем семьсот человек, лишь шесть могли шагать строем. Семь человек умерло от истощения, и еще восемьдесят было помещено в госпиталь. Переход бригады из Коше в Абсарат получил мрачное название — «марш смерти».

Дожди, шедшие несколько дней, привели к наводнениям, подобных которым в Судане не случалось около пятидесяти лет. Вода, стекавшая с широких равнин, заполняла узкие ущелья, превращая их в бурные реки. Размыло двенадцать километров железнодорожных путей. Рельсы были погнуты, подвижной состав разбит, телеграфные провода порваны. То, что строилось неделями, было разрушено за несколько часов. Наступление было приостановлено, еще не успев начаться.

В этот момент успех всей кампании висел на волоске. Общественное мнение еще не было уверено, стоит ли продолжать боевые действия. Пессимисты были наготове. «Правительство шовинистов», «Генерал-невежда», «Еще одна катастрофа в Судане» — вот о чем судачила молва. Любая задержка вызвала бы гневный протест. Известия о «марше смерти» еще не достигли Лондона, но репортеры, возмущенные тем, что их «приковали к штабу», были готовы рассказать и об этом. И, помимо этого, армию необходимо было кормить, а с дервишами нужно было сражаться. В эти тревожные дни, когда под угрозой находилось продолжение всей операции, организаторские таланты сирдара проявились ярче, чем когда-либо за всю его карьеру. Спешно отправившись в Могра, он нашел там телефон, который, к счастью, еще работал. Китчинер знал, где находится каждый его солдат, каждый кули, каждый верблюд или осел. За несколько часов, несмотря на то, что движение железнодорожного транспорта было парализовано, он собрал пять тысяч солдат у разрушенного участка железной дороги и обеспечивал их питанием до тех пор, пока работа не была закончена. Сообщение было восстановлено через семь дней. Наступление приостановилось, но оно не было прекращено.

5 сентября 1-я (Льюиса) и 2-я (Макдональда) бригады подошли к Дулго. Одновременно с этим остальная часть египетской армии покинула Коше и по пустыне через Садин Фанти направилась в Абсарат. Каждый солдат должен был принять участие в последней операции кампании.

Экспедиционный корпус был организован следующим образом:

Главнокомандующий: сирдар

Пехотная дивизия: полковник Хантер

1-я бригада, Майор Льюис, 2-я бригада, Майор Макдональд, 3-я бригада, Майор Максвелл, 4-я бригада, Майор Дэвид

3-й Египетский, XI-й Суданский, 2-й Египетский, 1-й Египетский; 4-й Египетский, XII-й Суданский, 7-й Египетский, 5-й Египетский; IX-й Суданский, XII-й Суданский, 8-й Египетский, 15-й Египетский, X-й Суданский

Кавалерийские отряды: Майор Бёрн-Мюрдох

Кавалерия, 8 эскадронов

Корпус верблюжьей кавалерии, 6 рот

Конная артиллерия, 1 батарея

Артиллерия: Майор Парсонс

Полевая артиллерия, 2 батареи

Пулеметы Максима, 1 батарея (брит.)

Тыловые части: Майор Курри

Северный Стаффордширский полк, 1-й батальон

Речная флотилия: капитан 1 ранга Коллвилль

Канонерские лодки «Зафир», «Абу Кли», «Метемма», «Эль Теб»

Пароходы «Кайбар», «Дал», «Акаша»

Всего: 15 000 человек, 8 кораблей, 36 орудий.

Таким образом, на фронте находилось тринадцать из шестнадцати батальонов египетской армии. Два батальона, 6-й и XIV-й, обеспечивали коммуникации, занимая укрепленные районы. 16-й батальон резервистов стоял в Суакине. Вся египетская армия участвовала в войне. За порядком в столице и внутри страны следили полиция и британская оккупационная армия. 9 сентября все четыре бригады подошли к месту встречи у Дулго. 10 сентября солдаты британского полка, которых на пароходах хотели отправить вверх по Нилу, на поездах были доставлены в Коше из Сарраса и Гемая. Сирдар планировал отправиться на юг 12 сентября вместе с флотилией.

Но самое большое разочарование было еще впереди. Ценой невероятных усилий канонерская лодка «Зафир» была собрана в Коше четко в срок. Вечером 11 сентября офицеры и солдаты вышли к реке, чтобы наблюдать за пробными испытаниями судна. Берег Нила был заполнен зрителями. Колвилль командовал. Сирдар и его штаб находились на борту. Были подняты флаги, и под радостные крики были отданы швартовы. Но гребное колесо не успело сделать и двух оборотов, когда раздался громкий хлопок, напоминавший выстрел крупнокалиберной пушки, из котлов повалил густой пар и двигатели остановились. Китчинер и Колвилль находились на верхней палубе. Последний поспешил вниз, чтобы узнать, что произошло. Оказалось, что лопнул цилиндр низкого давления. Такую поломку нельзя было исправить до тех пор, пока новый цилиндр не будет доставлен из Хальфы.

Однако, несмотря на происшествие, дата начала наступления не была изменена. 13 сентября 1-я, 2-я и 3-я бригады заняли Кадерму. Здесь к сухопутным силам присоединилась речная флотилия, и теперь военные корабли действовали вместе с подразделениями, находившимися на берегу. К Фарейгу египтяне подошли 14 сентября, а через два дня к трем бригадам присоединилась 4-я. Сосредоточение войск было завершено.

После того как в Фиркете было уничтожено мощное передовое укрепление, эмир дервишей, Вад Бишара, собрал остатки своих войск в Донголе. В течение лета дервиши находились в ожидании, и в середине августа в город из Омдурмана прибыло небольшое подкрепление под командованием одного не слишком знатного эмира. Халифа, конечно же, обещал прислать еще солдат, но эти обещания долго оставались невыполненными. Против египтян Бишара мог выставить лишь 900 джехайда, 800 арабов из племени баггара, 2800 копьеносцев, 450 всадников на верблюдах и 650 — на лошадях. У дервишей были лишь шесть небольших медных пушек и одна митральеза.

6 сентября патруль дервишей перерезал телеграфный провод, и это был первый знак того, что враг близко. 10 сентября сирдар узнал, что Керма хорошо укреплена. 15 сентября египетский кавалерийский отряд наткнулся на разъезд дервишей, и произошло первое столкновение. 18 сентября египтяне подошли к Сардеку. Бишара продолжал удерживать свои позиции в Керме, казалось, что сражение близится. Было решено начать атаку Кермы на рассвете. С первыми лучами солнца армия начала движение, и когда поднялось солнце, то от открывшегося зрелища захватило дух — кругом двигались сотни людей и артиллерия, справа стояли корабли. Солдаты собрались с силами перед предстоящим боем. Но как только на горизонте появились деревня и форт Керма, по рядам пробежал слух, что они пусты. Когда войска подошли к Керме, стало ясно, что дервиши покинули ее. Лишь мощное укрепление из глины говорило о том, что здесь недавно был Бишара. Так куда же он ушел?

В полумиле к югу, на противоположном берегу реки находилась длинная линия окопов и стен с проделанными в них бойницами. Фланги этого оборонительного сооружения упирались в глубокие болота, раскинувшиеся к северу и югу от Хафира. Небольшой пароход, несколько гайссас и других лодок бросили якорь у берега, чтобы произвести разведку. Сознавая свою слабость, благоразумный эмир ловко переправил отряды через реку, отделив себя от гибели широким водяным потоком.

Ширина обороны дервишей достигала полумили. Приблизившись к северному ее краю, египетские корабли открыли огонь из всех орудий, поражая укрепления противника и поднимая тучи пыли и каменных осколков. Дервиши, как это потом неоднократно случалось, вызывали восхищение противника своей храбростью. Воодушевленные прибытием из Омдурмана тысячи джехайда и пятисот копьеносцев под командованием Абдель Баки, артиллеристы дервишей встали к своим орудиям, а стрелки заняли позиции в окопах и, несмотря на тяжесть своего положения, открыли огонь.

Корабли продолжали медленно приближаться, борясь с течением. Когда они подошли к Хафиру, где русло сужалось до шестисот ярдов, по ним открыли огонь орудия умело замаскированных батарей. По кораблям вели прицельный огонь стрелки, укрывшиеся в глубоких ямах у самого края воды и спрятавшиеся в ветвях деревьев. Последние держали под обстрелом палубы кораблей, бронированные щиты практически не обеспечивали никакой защиты. Летящие пули вспенили воду вокруг кораблей, барабанили по бортам, и в тех местах, где отсутствовала броня, пробивали их. Огонь был настолько плотным, что возникли сомнения, стоит ли продолжать обстрел. «Тамай» повернул назад и отплыл вниз по течению к ставке сирдара. Остальные корабли не двинулись с места и продолжили бомбардировку позиций дервишей. «Тамай» вскоре вернулся на свое место и, двигаясь против течения, принял активное участие в обстреле.

Зрелище, которое открывалось солдатам, было поистине захватывающим. За полосой реки, на фоне освещенного ярким солнцем голубого неба отчетливо просматривались позиции противника. За линией окопов, у глиняных домишек и укрытий, виднелись крепкие фигуры одетых в джиббу солдат. Еще дальше за ними, на равнине, совершали маневры кавалерийские отряды, солнечный свет, отражавшийся на остриях их широких копий, слепил глаза. У самого Нила верхушки пальм были усеяны дерзкими стрелками, их позиции можно было легко обнаружить по струйкам дыма или когда маленькая фигурка, как подстреленная птица, падала на землю. Вода вокруг шедших против течения и испускавших большие клубы дыма кораблей кипела от падавших пуль и снарядов. Флотилия снова подошла к узкому месту, наблюдавшие за ней с суши солдаты снова затаили дыхание, и снова двигавшаяся первой «Метемма» повернула назад и под радостные крики арабов устремилась к безопасному месту. Стало ясно, что корабли не смогут пройти здесь.

Обстрел длился два с половиной часа, и сирдар понял, что его флотилия не сможет подавить сопротивление дервишей. Он отдал приказ Де Ружемонту, принявшему командование после того, как Коллвиль был ранен, пройти на полном ходу мимо укреплений, не пытаясь их разрушить, и продолжить движение к Донголе. Для прикрытия кораблей три артиллерийские батареи под командованием майора Парсонса были размещены на болотистом острове Артагаша, в это время года соединенного отмелью с правым берегом Нила. В то же самое время три пехотных батальона выдвинулись вперед и заняли позиции напротив укреплений дервишей. В 9 часов утра восемнадцать пушек начали обстрел укреплений противника, растянувшихся на 1200 ярдов. В тот же момент пехота и ракетные подразделения открыли огонь по верхушкам пальм. Артиллерия заставила замолчать три из пяти пушек дервишей и потопила маленький пароход «Тахра», а пехота уничтожила огневые позиции на деревьях. Используя возникшее преимущество, в десять часов корабли флотилии, выстроившись в ряд, начали движение вверх по реке и, несмотря на яростное сопротивление арабов, прошли мимо укреплений и устремились к Донголе. После этого можно было сказать, что сражение закончено.

Неизвестно, отступил бы Бишара, если бы не боялся оказаться отрезанным. По-видимому, он считал, что сирдар по правому берегу Нила пойдет к Донголе и переправится к ней под прикрытием кораблей. Как и многие другие мусульманские военачальники, Бишара всегда заботился об отступлении, тем более тогда, когда ему противостояли превосходящие силы противника. Но, за исключением этой чисто военной причины для отступления, имелась и другая, более конкретная. Все принадлежащие Бишаре запасы зерна находились на гайссасах, стоявших на якоре у западного берега. Артиллерийский и пулеметный огонь с острова Артагаша перекрывал подходы к лодкам. Ночью голодные дервиши несколько раз пытались добраться до своих запасов; но луна светила ярко, а артиллеристы были начеку. Все атаки дервишей были отбиты. К утру они оставили Хафир и отошли к Донголе.

Вад Бишара напрасно беспокоился о путях своего отхода. Сирдар не мог продолжить наступление на Донголу, оставив у себя в тылу мощный вражеский отряд. Разделять армию и создавать группировку, которая должна была изолировать очаг сопротивления в Хафире, также было нецелесообразно. Но после того, как дервиши покинули свои укрепления, задача командования упростилась. Утром местные жители привели все арабские лодки к правому берегу реки и сообщили, что Бишара отступил к Донголе. Сирдар, избавившись от необходимости силой прокладывать себе путь к столице провинции, приказал солдатам начать переправу на противоположный берег.

Потери были невелики, они составили четырнадцать человек — меньше чем одна тысячная от общей численности армии. Тем не менее эта бескровная стычка стала гордо именоваться «Сражением при Хафире». В официальных донесениях она обозначалась как бой. Ее величество королева и хедив направили сирдару поздравительные телеграммы. Была отчеканена памятная медаль. Новейшая военная история не знает более легких побед, чем та, которая была одержана при Хафире.

Весь день 20 сентября Бишара продолжал отступление и к вечеру подошел к Донголе. Несмотря на полученное ранение, он ввел свои войска в город и сразу же начал подготовку к обороне.

Несмотря на то, что днем 21 сентября армия еще не закончила переправу, сирдар решил не задерживаться и отдал приказ продолжить наступление. Египтяне прошли двенадцать миль на юг и разбили лагерь напротив большого острова Арго. На рассвете войска продолжили свой путь и еще до полудня подошли к Зоварату. Расстояние между этим поселением и Донголой едва ли достигало шести миль. Поскольку ожидалось, что сражение начнется на следующий день, уставшие после долгого перехода солдаты с радостью узнали, что у них есть еще восемнадцать часов для отдыха. Весь день египтяне провели в пальмовых рощах на берегу Нила. Офицеры в бинокль могли наблюдать, как корабли методично обстреливали Донголу. Разрывы снарядов были хорошо слышны. В течение дня небольшие вооруженные отряды дервишей, пешие и на конях, приближались к постам боевого охранения и обменивались выстрелами с египтянами.

Все это, а также сознание того, что кампания близка к завершению, поднимало боевой дух солдат. В лагере царило возбуждение, и лишь немногие крепко спали в ту ночь. В три часа ночи войска были подняты по тревоге, и в половине четвертого началось последнее наступление на Донголу.

Было еще темно. Тропическая луна ярко сияла в безоблачном небе, освещая песчаные равнины и двигавшиеся по ним огромные массы людей. Постепенно из-за горизонта за рекой и пальмовыми рощами стал разливаться теплый желтоватый свет; всходило солнце, и наступивший день дал возможность дервишам увидеть стройные ряды египетских солдат, наступавших по фронту в две мили. На левом фланге, ближайшем к реке, шла бригада Льюиса — три батальона в первом эшелоне и четвертый, двигавшийся в колонне, в резерве. Справа от бригады Льюиса выстроились три батальона Максвелла. Артиллерия, поддерживаемая Северным Стаффордширским полком, шла в центре. Бригада Макдональда наступала на правом фланге. В резерве находилась бригада Дэвида, следовавшая за артиллерией. Кавалерия и конная артиллерия прикрывали правый фланг, слева по реке шли пароходы.

В течение двух часов египетские солдаты беспрепятственно продвигались по ровной песчаной равнине. Но в семь часов у правого фланга показался большой кавалерийский отряд дервишей.

Дальнейшее продвижение открыло расположение арабов. Их было меньше, чем египтян. Белая форма на фоне желтого песка, ряды разноцветных знамен — это было величественное зрелище. Их решительный вид, репутация Бишары — все это говорило о том, что дервиши будут атаковать.

Но разница в силах была слишком велика. Египтяне продолжали медленно наступать, дервиши начали отход. Их отступление прикрывали конники из баггара, которые, угрожая правому флангу египтян, сдерживали наступление. Бишара не пытался вернуться в город, на котором флотилия сконцентрировала свой огонь, но, не нарушая строя, продолжил отступление на юг к Деббе.

Египетская пехота вошла в Донголу, куда до этого высадился десант с кораблей. Красный флаг с полумесяцем и звездой в последний раз затрепетал на ветру над крышей мудирии. Гарнизон, состоящий из четырехсот чернокожих джехайда, капитулировал, и его бойцы уже братались с солдатами суданских батальонов, в которые они вскоре и вступили. Пехота заняла город, кавалерия начала преследование противника. Вад Бишара, Осман Азрак и конники баггара смогли четко организовать отступление через пустыню к Метемме. Несмотря на мучившую всех жажду, в рядах дервишей сохранялась железная дисциплина. К колодцам Абу Кли был направлен отряд, который должен был удерживать источники воды в том случае, если отступление будет продолжено. Пехота шла вдоль берега реки к Абу Хамиду, египетские лодки обстреливали противника до четвертых порогов, затем преследование было прекращено.

Потери египтян были таковы: британцы — 0; египтяне и суданцы: убит — 1, ранено — 25; всего — 26.

Кампания 1896 г. закончилась оккупацией Донголы. Было захвачено в плен около девятисот солдат, в основном чернокожие джехайда. В руки победителей попали все шесть орудий, большие запасы зерна, огромное количество знамен, копий и мечей. Вся провинция, наиболее плодородная часть Судана, теперь находилась во власти египтян. Наличие водного пути от третьих порогов до Мерави позволило кораблям речной флотилии подняться вверх по реке на двести миль. В течение следующего месяца большая часть армии закрепилась в Мерави, за четвертыми порогами, в Деббе и Корти. Оружие, припасы и продовольствие подвозились по железной дороге, а затем перегружались на суда лодочной службы. Мерави, находившийся лишь в ста двадцати милях от Абу Хамида, являлся удобным исходным пунктом для наступления, если к таковому будет получен приказ. Но долгая задержка была неизбежна, и почти год не происходило никаких столкновений между силами хедива и халифы.

Нередко случается так, что общественного признания и милости монарха удостаиваются те люди, поступки которых были наиболее эффектны и произвели яркое впечатление. Другие же, выполнявшие не менее трудные задания, от которых зачастую зависел успех общего дела, оказываются забыты. Что верно для мира людей, оказывается справедливо и для мира вещей.

Невозможно отрицать, что исход любого боя, кульминационного момента военной кампании, не зависит от стратегического замысла этой кампании и от того, как она была организована. В жестоких войнах на равнинных территориях роль техники настолько велика, что создания из плоти и крови едва ли могут ей что-либо противопоставить, их шансы на победу сводятся к минимуму. Ход войны с дервишами определялся транспортом. Халифу победила железная дорога.

В кампании 1896 г. Нил являлся основной транспортной артерией, по которой из Египта поступали грузы для экспедиционного корпуса. Водный транспорт подвозил оружие, боеприпасы и провизию к самой линии фронта. Навигация на Ниле начиналась, как только уровень воды позволял это. Частые пороги затрудняли движение по реке на протяжении многих миль. Другие участки Нила были судоходны только в период разлива. Для того чтобы обеспечить непрерывность сообщения, необходимо было связать эти участки друг с другом. Началось строительство железных дорог и устройство караванных маршрутов.

Для успешного завершения экспедиции в Донголу требовалось связать железной дорогой два судоходных участка русла Нила — между Асуаном и Вади Хальфой и между Кермой и Мерави.

Однако еще до взятия Донголы выяснилось, что в период подъема воды участок Нила между третьими порогами и Кермой вполне пригоден для судоходства. Поэтому сначала нужно было лишь построить железную дорогу длиной сто восемь миль между Вади Хальфой и Коше. В те годы, когда Вади Хальфа являлась самым южным укреплением египтян, в Саррасе был устроен мощный оборонительный пункт. Во время нильской экспедиции 1885 г. из Хальфы до Акаши через Саррас была проложена железная дорога длиной в восемьдесят шесть миль. Когда египтяне покинули Судан, дервиши разрушили железную дорогу в Саррасе. Итак, в 1896 г. положение на железных дорогах было таково: участок пути длиной в тридцать три мили находился в хорошем состоянии и исправно функционировал. Железная дорога из Сарраса в Акашу длиной пятьдесят три мили требовала частичного ремонта. Железную дорогу из Акаши в Коше еще только предстояло построить. Правда в 1885 г. на одном из участков этого отрезка была сооружена насыпь длиной в десять миль. И самое последнее: Коше и Керму нужно было связать железной дорогой еще до того, как вода в Ниле спадет.

В первую очередь военным инженерам предстояло восстановить линию Саррас-Акаша. Недостаток квалифицированных рабочих попытались восполнить призывом на военную службу в «железнодорожный батальон» восемьсот рекрутов. Эти люди принадлежали к различным племенам и сословиям. Они могли и были готовы работать. Все они выглядели как пестрая толпа на ярмарке. Захваченные в плен и освобожденные дервиши, одетые в свои джиббы, разгружали шпалы и рельсы бок о бок с рослыми египтянами. Над сооружением насыпи трудились члены племен динка, шиллук, джалин, барабра. Около сотни суданцев, в основном отслужившие свой срок солдаты, также были заняты в строительстве. Они особенно гордились своей работой, прилежно к ней относились и вскоре научились прибивать рельсы к шпалам, соединять рельсы друг с другом и выводить их в прямую линию. Для организации работ и руководства всеми этими людьми, говорившими на разных языках и принадлежавшими к разным народам, но одинаково неопытными, из Нижнего Египта пригласили нескольких путевых рабочих, пообещав им большие заработки. Но они, за редким исключением, не справились со своими обязанностями и постепенно были заменены наиболее способными из числа солдат «железнодорожного батальона», обучившимися своему ремеслу прямо на месте. Проектирование дороги и общее руководство ее строительством было поручено нескольким младшим офицерам инженерных войск, из которых наиболее известен Эдвард Жерар.

Железная дорога строилась, и все больше офицеров и сержантов-египтян из действующей армии, а также резервистов назначались на должности начальников станций. Смышленые сержанты и рядовые становились сцепщиками вагонов, кондукторами и стрелочниками. Движение по железной дороге контролировалось при помощи телефона. Для того чтобы работать на телефоне, были найдены люди, умевшие читать и писать. Часто они умели читать и писать только свое имя, причем делали это с таким трудом, что нередко вместо подписи оставляли отпечаток пальца. Чтобы дать этим людям начальное образование и подготовить персонал для работы на железной дороге, в Хальфе было организовано две школы. В этих учебных заведениях, расположившихся под сенью двух пальм, двадцать учеников постигали основы грамоты.

Весь подвижной состав линии Хальфа-Саррас был на ходу и имелся в достаточном количестве. Но восемь локомотивов находились в ужасном состоянии. Их машины и механизмы требовали постоянного ремонта. Они ломались так часто, что это даже срывало график движения поездов. Во время экспедиции в Дон-голу суданская военная железная дорога пользовалась дурной славой, в особенности в начальный период кампании. Но, несмотря ни на что, она продолжала работать.

К трудностям начального этапа добавились еще и последствия стихийного бедствия. 26 августа циклон принес в Донголу шторм, о котором уже говорилось в предыдущей главе.

Автор[42], писавший о суданской войне, доходчиво объяснил, почему последствия бури были настолько серьезны:

«В странах, где дожди идут часто, инженеры прокладывают железнодорожные пути не по дну долины, а на одном из ее склонов, на более высоком уровне. Там, где железная дорога пересекает границы долины, в насыпях делаются большие кульверты, через которые проходит вода. Но здесь, в безводном Судане, железная дорога к югу от Сарраса миля за милей шла по дну долины Хор Ахруса, и никому даже в голову не пришло устраивать кульверты там, где долину прорезали небольшие лощины. И когда началось наводнение, железная дорога была не просто разделена на участки потоками бурлящей воды — она оказалась под водой, ее балластный слой был смыт. В некоторых местах насыпи были разрушены настолько, что рельсы и шпалы повисли в воздухе над широкими промоинами».

Было разрушено около четырнадцати миль пути. Лагерь строителей был затоплен. Винтовки эскорта — никогда нельзя было забывать о том, что шла война, — позднее были извлечены из-под слоя песка толщиной в три фута. В одном месте, где насыпь выдержала напор воды, образовалось большое озеро площадью несколько квадратных миль. Ценой невероятных усилий последствия наводнения были ликвидированы в течение недели.

Как только линия железной дороги дошла до Коше, началось наступление на Донголу. После победы при Хафире вся провинция была очищена от дервишей, и египтяне продолжили наступление к Мерави. Здесь армия получала все необходимое по реке и поэтому зависела от нее. Но уровень воды в Ниле быстро падал. Прекращение навигации между третьими порогами и Кермой могло поставить египтян в трудное положение. Срочно требовалось соединить железной дорогой Коше и Керму. Из девяноста одной мили проектируемой железной дороги пятьдесят шесть шло через пустыню. Навыки, приобретенные здесь строителями, оказались чрезвычайно полезными, когда встал вопрос о строительстве большой железной дороги через пустыню из Вади Хальфы в Атбару. Укладка путей к югу от Коше началась 9 октября, работа шла в ускоренном темпе. Еще до ее завершения прекратилась навигация между Кермой и третьими порогами. Армия теперь зависела от наполовину построенной железной дороги, на конце которой провизия и боеприпасы перегружались на верблюдов и доставлялись в места расположения корпуса. Длина железной дороги увеличивалась с каждым днем. Ее конечный пункт отодвигался все дальше на юг. Нагрузка на вьючных животных все уменьшалась. Пропускная способность линии была строго ограничена. Изношенные двигатели часто выходили из строя. Три раза строительство дороги временно прекращали, чтобы дать возможность армии запастись продовольствием. Но в конце концов все трудности были преодолены. К началу мая строительство линии Коше-Керма было завершено.

В начале декабря сирдар вернулся из Англии с позволением продолжить наступление на Хартум. Сразу же возник вопрос о том, каким маршрутом должна будет двигаться армия. Сперва наиболее разумным казалось продолжить движение вдоль берега Нила, соединяя судоходные участки отрезками железной дороги. Но от Мерави до Абу Хамида пороги следовали один за другим, а неровные скалистые берега делали невозможным строительство железной дороги. Продвижение французов к верховьям Нила заставляло египтян поторопиться. Бедность Египта заставляла экономить. Строительство дороги вдоль Нила требовало очень больших затрат и продвигалось бы медленно. Требовалось найти более простой путь. Три дерзких и смелых решения проблемы напрашивались сами собой: 1) путь, по которому в 1884 г. шла колонна из Корти в Метемму; 2) пользующаяся сомнительной известностью дорога из Суакина в Бербер; 3) дорога через Нубийскую пустыню из Короско или Вади Хальфы в Абу Хамид.

От того, какой их этих вариантов будет выбран, зависела вся стратегия ведения войны. Халифа был силен, для победы над ним и взятия его столицы требовалась большая армия. А значит, требовалось и использование железной дороги, доходившей до некоторого пункта на Ниле, где была возможна навигация. Конечными пунктами железной дороги могли стать Бербер и Метемма, а возможно, и Абу Хамид. Но как Бербер, так и Метемма имели стратегическое значение. Едва ли дервиши отдали бы в руки египтян эти ключи от столицы и всей страны, не оказав ожесточенного сопротивления. Халифа наверняка укрепит два города и будет оборонять их до последнего. В пустынях между Корти и Метеммой и между Суакином и Бербером практически не было колодцев. Даже небольшие отряды противника могли перерезать здесь сообщение, тем самым лишив всю армию продовольствия. Поэтому было слишком опасно строить железную дорогу в Бербер или Метемму до того, как эти города будут захвачены. Здесь возникает заколдованный круг. Город может взять только большая армия. Большая армия может наступать только тогда, когда будет построена железная дорога, железная дорога может быть построена только тогда, когда город будет взят.

Таким образом, проекты строительства линий Корти-Метемма и Суакин-Бербер были отклонены. Последний проект следовало исключить еще и потому, что при его реализации потребовалось бы проводить линию через холмистую область к западу от Суакина, что технически представляло очень трудную задачу.

Методом исключения был выбран маршрут через Абу Хамид. При этом он имел явные преимущества перед остальными. Абу Хамид находился в пределах досягаемости египетской армии в Мерави. Этот город не играл особой роли в системе оборонительных позиций дервишей и не имел такого же мощного гарнизона, как Бербер и Метемма. Его способна была взять и небольшая колонна, шедшая вдоль реки. Эта колонна могла бы получать все необходимое на верблюдах. В пустыне, через которую должна была пройти железная дорога в Абу Хамид, почти не было колодцев. Следовательно, отряды противника не могли перерезать сообщение или напасть на отряды строителей. Планировалось, что город будет взят еще до того, как гарнизон Абу Хамида сможет помешать строительству.

Итак, разработанный план был превосходен. Имелось множество доводов в пользу строительства именно такой линии. Но оставался еще один вопрос: возможно ли вообще построить дорогу? Главнокомандующий решил обратиться к специалистам. Он беседовал с самыми известными в Англии инженерами. Все они единодушно пришли к выводу, что строительство такой железной дороги в условиях Судана и во время ведения боевых действий невозможно. Тогда сирдар обратился к военным. Те ответили, что такой план не только невыполним, но и граничит с абсурдом. Надлежащим образом отреагировав на подобные заявления, сирдар приказал незамедлительно начать строительство.

Возник еще один вопрос: откуда следовало вести ветку железной дороги, из Короско или Вади Хальфы? Имелись достаточные аргументы в пользу как одного, так и другого решения. Если бы линию железной дороги начали строить в Короско, то это позволило бы сократить расстояние, которое корабли с грузом из Асуана должны были проходить по Нилу, на длину сорокавосьмичасового перехода. Старый караванный маршрут, по которому следовал в Хартум генерал Гордон, шел из Короско через колодцы Мурат в Абу Хамид. С другой стороны, в Вади Хальфе имелись железнодорожные мастерские и склады строительных материалов. В этом городе находилась конечная станция железной дороги в Донголу, что предоставляло значительные удобства строителям и военным. Была произведена разведка обоих маршрутов. Предпочтение было отдано линии Вади Хальфа-Абу Хамид. Как только решение было принято, строители принялись за работу.

Лейтенант Жерар, руководивший возведением железной дороги, должен был составить смету расходов. Устроившись в своей хижине в Вади Хальфе, он подготовил подробный отчет. Ни одна мельчайшая деталь не была упущена. Лейтенант предусмотрел все, указал на возможные трудности, составил список необходимого оборудования. Перед строителями стояло множество трудных вопросов. Жерар указал пути их решения в увесистом томе толщиной в несколько дюймов. Он настолько тщательно смог проработать все детали, что работа ни разу не останавливалась из-за нехватки строительных материалов.

В любом случае, задача, которую предстояло выполнить, была действительно сложна. Ее выполнение требовало учета пяти важных пунктов: шла война, поэтому нужно было обеспечивать безопасность. Вдоль строящейся линии не было источников воды. Снабжение продовольствием двух тысяч путеукладчиков в бесплодной пустыне само по себе представляло значительные трудности. Все работы необходимо было завершить до начала зимы. И последнее: расходы не должны были превышать определенной суммы. Сирдар уделял особое внимание последнему пункту.

Жерар отправился в Англию покупать оборудование и материалы для строительства железной дороги. Было заказано пятнадцать новых двигателей и двести товарных платформ. В Хальфе началось строительство новых мастерских. Для работы в них были наняты опытные механики. В железнодорожный батальон было призвано и обучено полторы тысячи рекрутов. Решался вопрос о поставках питьевой воды. Геодезическая разведка показала, что на первых ста десяти милях имеются источники пресной воды. Остальные сто двадцать миль пути должны были пройти, как сообщали кочевавшие в тех местах арабы, по безводной пустыне, где было обнаружено лишь два колодца. Об использовании верблюдов не могло быть и речи. Каждый локомотив должен был перевозить достаточно воды, чтобы добраться до конечной станции и вернуться обратно, а также иметь запас на случай непредвиденных ситуаций. Очевидно, что количество воды, потребляемое локомотивами, будет возрастать с каждым днем, ведь длина железнодорожного полотна будет только увеличиваться. В конце концов треть груза будут составлять цистерны с водой для локомотива. Количество потребляемой воды зависело и от наличия подъемов и уклонов на дороге. «Ровная пустыня» на самом деле представляла собой уклон, поднимавшийся от Вади Хальфы на высоту в 1600 футов, и это значительно осложняло все расчеты. Но нужно было справиться и с этой трудностью. Для этого было закуплено сто цистерн емкостью в 1500 галлонов. Они были установлены на платформы и соединены шлангами. Вереницы огромных бочек на колесах, от которых зависела работа двигателя паровоза и жизнь пассажиров, стала отличительной чертой поездов военной суданской железной дороги.

В первый раз лопата строителя вошла в песок в первый день 1897 г. Но до мая, когда была закончена линия Коше-Керма, работы шли не очень быстро. К этому моменту было проложено лишь сорок миль пути. Тем временем осуществлялась подготовка солдат нового железнодорожного батальона; организовывались цеха; из Англии прибывали двигатели, подвижной состав и строительные материалы. Но все это была лишь подготовка. Строительство на самом деле началось только 8 мая. Все строительные бригады и персонал железной дороги были переведены из Кермы в Вади Хальфу, и дерзкие пионеры современной войны зашагали по пустыне, оставляя за собой железную дорогу.

Вряд ли можно описать словами, как дика и безлюдна была та местность, в которой строилась железная дорога. До самого горизонта кругом был лишь песок. Тропическое солнце с безжалостным упорством жгло землю; песок нагревался настолько, что к нему было невозможно прикоснуться рукой. Воздух мерцал как над раскаленной плитой. Здесь и там из земли поднимались огромные крошащиеся скалы, напоминавшие горы пепла в море огня. В этом огромном пространстве одиноко жался лагерь строителей — палаточный городок с 2500 жителей, имевший железнодорожную станцию, склады, почту, телеграф и столовую. Этот городок был соединен с внешним миром двумя параллельными железными полосками, находившимися на расстоянии в три фута шесть дюймов друг от друга, терявшимися и сходившимися одна с другой, а затем и вовсе исчезавшими у самого горизонта.

Каждое утро где-то в синей дали появлялось черное пятнышко, постепенно увеличивающееся в размерах и превращавшееся в товарный поезд, приветственно гудевший и стучавший колесами среди тысячелетнего безмолвия. Вместе с водой поезд привозил 2500 ярдов рельс, шпалы и другие строительные материалы. В полдень на горизонте появлялось еще одно пятно, точно так же превращавшееся в поезд, который, вместе с водой для локомотива, привозил воду и продукты для рот батальона охраны и двух тысяч мастеров и путеукладчиков, а также письма, газеты, сосиски, джем, виски, содовую воду и сигареты, благодаря которым британцы могли завоевывать мир, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Затем поезда отбывали и начинали движение в обратном направлении, уходя по касательной в другой мир и растворяясь вдали.

Так, неделя за неделей, работа продолжалась. Каждые несколько дней отмечались небольшим продвижением вперед. Вади Хальфа становилась все дальше, Абу Хамид — ближе. Страх, непонятный и поэтому еще более ощутимый, добавился к тем необычным чувствам, которые испытывали жители палаточного городка. Что если дервиши перережут железную дорогу? У строителей имелся трехдневный запас воды. По прошествии этого срока, если сообщение не будет восстановлено, все они погибнут в песках. И только высохшие кости и черепки посуды останутся молчаливыми свидетелями человеческого безрассудства.

К 20 июля было построено сто тридцать миль пути, и продолжать строительство до тех пор, пока Абу Хамид не будет очищен от дервишей, было опасно. Противник находился в сотне миль, но верблюды быстры и выносливы, и неизвестно, насколько сильны Дервиши. Казалось, что строительство придется остановить. Но 7 августа генерал Хантер, выйдя из Мерави и пройдя по берегу реки, взял штурмом Абу Хамид, о чем будет рассказано ниже. Работы были возобновлены с удвоенной энергией. Длина линии увеличивалась с ошеломляющей скоростью. За один день было уложено 5300 ярдов путей. 1 ноября строители были в Абу Хамиде. Те, кто с боем прокладывал себе дорогу через пустыню, пожали руки тем, кто наступал по реке.

Трудности и лишения не могли не оставить своего следа. Умерло два человека — Польвиль и Катор — из числа младших офицеров инженерных войск, участвовавших в строительстве железной дороге. Их места были сразу же заняты.

Сроки строительства железной дороги сократились примерно на месяц после того, как неожиданно в пустыне была найдена вода. В начале июня у места, которое получило название станция № 4, в семидесяти семи милях от Хальфы был вырыт колодец. Через пять недель работы, на глубине девяноста футов была найдена вода. Был установлен паровой насос, и у строителей появился постоянный источник воды. В октябре у станции № 6 в пятидесяти пяти милях к югу была сделана еще одна скважина. Теперь гораздо легче стало снабжать рабочих водой. Увеличилась пропускная способность линии, а у строителей пропал страх оказаться отрезанными от внешнего мира.

За железной дорогой следовали и линии телеграфа. С каждой партией шпал и рельсов прибывали телеграфные столбы, изоляторы и проволока. Военный инженер лейтенант Манифольд, руководивший военными операциями против арабов, также проложил телеграфную линию из Мерави в Абу Хамид, и теперь кольцо, образованное железной дорогой и рекой, было связано телеграфным сообщением.

Завершение строительства линии до Абу Хамида еще не означало, что железнодорожный батальон выполнил свою задачу. По железной дороге пошли поезда. Но теперь было необходимо следить за ее состоянием, планировалось и увеличение протяженности путей. Хальфа постепенно превращалась в большой город. Деревня, состоявшая из нескольких глиняных лачуг, становилась больше похожа на африканский кру. Построенные здесь цеха были оснащены сложным и разнообразным оборудованием. Закупленные в Каире или привезенные из Англии промышленные установки, все то, что пылилось по разным районам страны еще со времен правления хедива Исмаила, заполнили склады Вади Хальфы. Рабочие занимали свои места в литейных и токарных цехах, ежедневно приходили в движение генераторы, паровые молоты, гидравлические прессы, печи, винторезные станки и дрели. Кто-то должен был постоянно обслуживать технику и ремонтировать подвижной состав и паровозы. Потребности армии все росли, увеличивалась протяженность линии. В связи с этим было закуплено около сорока новых локомотивов. Техника была приобретена в разное время и в разных странах, и это привело к тому, что для десяти имевшихся модификаций требовались различные запасные части. Некоторые локомотивы были совершенно изношены и не могли быть более использованы. Другие часто ломались. Песок мешал работе движущихся деталей паровоза, их приходилось постоянно чистить и менять. Железнодорожные мастерские работали круглые сутки.

Кроме трудностей, связанных с ремонтом сложных механизмов, приходилось преодолевать и языковой барьер. Дорогу обслуживали египетские рабочие, принадлежавшие к различным народам. Мастера обычно приглашались из Европы. В каждом цехе говорили, как минимум, на семи различных языках. Вади Хальфа превратилась в Вавилон. Тем не менее работа не стояла на месте. Офицеры инженерных войск проявляли терпение и такт — их неутомимый начальник всегда был спокоен. Сирдар не забывал ни о чем. Любовь простых рабочих помогла ему завоевать и расположение всех младших офицеров. Нигде в Судане Китчинера не знали так же хорошо, как на железной дороге. И нигде ему так искренно не доверяли.

Теперь командование должно было предугадать ход развития событий. Как только железная дорога подошла к Абу Хамиду, генерал Хантер отказался от использования верблюдов, привозивших ему все необходимое из Мерави. Оружие и продовольствие он теперь получал по железной дороге из Вади Хальфы. После того как Вади Хальфа и Абу Хамид были соединены друг с другом, оказалось, что имеющихся в распоряжении египтян материалов достаточно для строительства еще семнадцати миль пути. Тогда была проложена железная дорога в Дахеш, в шестнадцати милях к югу от Абу Хамида. Тем временем пал Бербер, и в этом городе было необходимо разместить мощный гарнизон. Четыре батальона, расквартированных в Мерави были переброшены сначала в Керму, там пересажены на поезда и затем через Хальфу и Абу Хамид отправлены в Дахеш. Длина этого маршрута составила четыреста пятьдесят миль.

Когда железная дорога в пустыне только начинала строиться, считалось, что за Абу Хамидом Нил вполне пригоден для судоходства. Инженеры пришли к подобным выводам исходя из результатов разведки, проведенной во время предыдущих кампаний. Но когда уровень воды в реке упал, стало очевидно, что это не так. Появлялись все новые и новые пороги, и поэтому возникла необходимость продлить линию сначала до Баштинаба, затем до Абадии и Атбары. Для этого требовались дополнительные деньги, следовательно, появились и финансовые трудности. В конце концов необходимые средства были изысканы, и строительство началось. Каждый день длина железной дороги увеличивалась примерно на милю. Для того чтобы обойти часть побережья Нила, на котором было невозможно построить дорогу, пришлось увеличить ее длину еще на пятьдесят миль. Последний отрезок пути, из Абадии в Атбару, шел через аллювиальную равнину, на которой произрастали чахлые, но все же дававшие желанную тень и питаемые водами осенних дождей платаны. Линия железной дороги приближалась к районам, где дождь не был редким явлением, и это заставляло рабочих удваивать усилия. Для защиты от размывов было построено десять мостов и шестьдесят кульвертов, в связи с этим по железной дороге была доставлена еще тысяча тонн материалов.

После прибытия подкрепления в Бербер количество войск на фронте увеличилось вдвое. Вдвое увеличилась и загруженность линии. Снабжение продуктами армии, ведущей боевые действия в пустыне, находящейся в тысяче миль от своих баз и не имеющей возможности самой обеспечивать все свои потребности, — задача не менее трудная, чем строительство железной дороги, по которой продукты эти будут поставляться солдатам. Снабжение и транспорт неразрывно связаны друг с другом, они вместе во многом определяют ход войны. Сирдар лично следил за работой службы снабжения, в первую очередь за распределением солдатских пайков. За регулярность поставок отвечал полковник Роджерс. Этот офицер, умевший точно рассчитать потребности огромной армии и предвидеть все трудности, заслужил почетное прозвище «кормилец».

Как уже отмечалось, командование должно было решить вопрос о размещении части египетской армии в Акаше. В обычных обстоятельствах это не являлось бы серьезной проблемой. Расчеты запасов продовольствия были сделаны с учетом роста числа военнослужащих. Но в 1895 г. в Египте был неурожай, и в 1896 г. в стране стала ощущаться острая нехватка зерна. Когда был отдан приказ к наступлению, склады были уже практически пусты. Новый урожай ожидался не раньше апреля. И пока весь мир продолжал считать Египет огромной житницей, его правительство, чтобы начать военную кампанию, закупило для своих солдат 4000 тонн дурры и 1000 тонн ячменя в Индии и России.

Рацион солдата в большинстве армий состоит из хлеба. Опыт нескольких войн показал, что некачественный хлеб или слишком частая замена его галетами приводят к тому, что здоровье солдат ухудшается, а следовательно, падает и боеспособность войск. В течение года армия, воевавшая в верховьях Нила, ежедневно потребляла двадцать тонн муки. Легко представить, какие конфликты возникали между офицерами службы продовольственного снабжения, в чьи непосредственные обязанности входило следить за качеством продуктов и подрядчиками, часто, опасаюсь, достойных именоваться мошенниками, заботящимися только о своей выгоде. Но в 1892 г. военное министерство превратило один из оружейных заводов Исмаила-паши в продовольственный склад. Здесь были установлены мельницы, оборудование для изготовления галет, на котором производилось до 60 000 пайков в день, был оборудован и небольшой мыловаренный завод. Подобный разумный шаг принес большую пользу всей стране. В первую очередь, обеспечивалось высокое качество поставляемых в войска продуктов. Затем, исчезла опасность задержек в поставках. И последнее, на сэкономленные деньги удалось организовать военную кулинарную службу в составе ста пятидесяти пекарей. Таким образом, несмотря на закупку зерна за границей, увеличившую расходы, к началу военных действий продовольственная служба вполне справлялась со своими задачами.

В Асуане были сделаны большие запасы продовольствия. Никто не мог получить здесь ни одной унции продуктов питания без прямого приказа сирдара. На вспомогательных складах, организованных в Вади Хальфе, действовали те же правила. Человек, не несущий ни перед кем ответственности, взял всю ответственность на себя, таким образом удалось избежать неразберихи, возникающей тогда, когда начальника штаба постоянно атакуют главы различных отделов и служб. Когда в Акаше были сделаны значительные запасы продовольствия, египтяне начали наступление на Фиркет. После взятия Фиркета ситуация осложнилась. Перед офицерами стояла трудная задача: они должны были обеспечить войска продуктами, не мешая при этом строительству железной дороги. Из Хальфы в Коше, через пороги, мешавшие навигации, была с большим трудом доставлена небольшая партия продовольствия, причем половина груза была украдена или уничтожена в результате наводнения. Остальное было доставлено на верблюдах. Но до строительства железной дороги в Коше транспорт не справлялся с объемом перевозок; однажды кавалерийские отряды были повернуть назад, чтобы избежать голода. Когда армия продолжила наступление к югу от Дулго, вопрос о снабжении встал особенно остро. Предполагалось, что переход до Донголы займет десять дней, что требовало максимального напряжения всех сил. Солдаты могли захватить несколько лодок с зерном, они могли собрать несколько пригоршней фиников, но едва ли здесь было возможно обеспечить продуктами всю армию. Встречные ветра не позволяли использовать парусные лодки — единственное регулярное средство сообщения. Но в самый критический момент удача улыбнулась египтянам. В первый день марша подул северный ветер, и войска получили двенадцатидневный запас продуктов сверх того, что уже было доставлено на верблюдах и пароходах. Имея в своем распоряжении такие резервы, египтяне взяли под свой контроль всю провинцию, и, несмотря на то, что, до того как в Керме была построена железная дорога, трудности продолжали преследовать армию, серьезных перебоев в поставках продуктов уже не случалось.

Длина железных дорог продолжала расти, и это позволяло уменьшить нагрузки на спины верблюдов и днища парусных лодок. Сила пара теперь служила военным целям, а скорость движения поездов не шла ни в какое сравнение с мерным шагом верблюдов. Продвижение дервишей к Берберу остановило строительство железной дороги. Необходимо было принять меры предосторожности. Из Каира в район боевых действий была переброшена 1-я британская бригада, и объемы поставок продовольствия на фронт значительно возросли. Но к 10 марта линия дошла до Баштинаба, а 5 мая — до Абадии. 3 июля была закончена линия Вади Хальфа-Атбара. У места слияния двух рек была построена большая железнодорожная станция. Вопрос о поставках продовольствия был решен раз и навсегда. Меньше чем за неделю сюда было доставлен трехмесячный запас продуктов, и теперь офицеры службы продовольственного снабжения могли вздохнуть спокойно. Еще больше радоваться полученным результатам могли те, кто участвовал в строительстве железной дороги. Ее начальник и все младшие офицеры проделали большую работу, и их усилия увенчались полным успехом. В тот день, когда первый военный поезд, пуская клубы дыма, вошел в укрепленный лагерь на берегу двух рек — Нила и Атбары, пробил последний час империи дервишей.

Известия о падении Донголы вызвали в Омдурмане панику. Многие суданцы, считавшие, что власти халифы пришел конец, бежали из столицы. Торговля остановилась. Несколько дней не совершались казни. Абдулла не покидал своего дворца. Лишь через пять дней он появился в мечети. Помолившись, халифа взошел на небольшую деревянную кафедру и обратился к присутствовавшим. Признав, что дервиши под командованием Вад Бишары были вынуждены отступить, он преувеличил потери «турок» и, не жалея эпитетов, описал то скверное положение, в котором они оказались. Халифа сожалел о безверии людей, позволившем им забыть о джихаде. Но он сказал, что верит своим подданным; милость Бога и заветы Махди помогут им победить. Ораторское искусство халифы воодушевило народ; свою речь он завершил такими словами: «Да, наши вожди отступили из Донголы. Но они не разбиты. Погибли лишь те, кто не повиновался мне. Это я отдал приказ правоверным отказаться от боя и вернуться в Метемму. Ангел и дух Махди явились мне во сне и поведали, что души ненавистных египтян и жалких англичан покинут тела между Донголой и Омдурманом, и их кости убелят собой землю. Так погибнут неверные».

Затем, подняв меч над головой, он громко закричал: «Эддин Мансур! Вера победит! Ислам восторжествует!» Находившиеся в мечети, число которых достигало двадцати тысяч, заполнили четырехугольный двор и, увидев, как меч халифы блистает на солнце, последовали примеру своего властителя. Они размахивали мечами и копьями и выкрикивали полные ярости слова.

Чтобы человеческие поступки подтвердили божью милость, Абдулла принял все меры предосторожности, которые подсказало ему благоразумие. По-видимому, сначала халифа предполагал, что сирдар со своей армией двинется через пустыню по маршруту, по которому шла в 1885 г. английская колонна из Корти в Метемму. Он приказал Осману Азраку, несмотря на его серьезное ранение, собрать оставшихся солдат его отряда и занять оборону в Абу Кли. Бишара, реорганизовавший армию, оборонявшую Донголу, занял Метемму, главный город племени джаалин. Из Джезиры, области между Белым и Голубым Нилом, был вызван Ибрагим Халиль. С четырьмя тысячами солдат баггара и джехайда он вскоре подошел к столице. Другому военачальнику, Ахмаду Федилу, только отправившемуся в Гедареф, был дан приказ вернуться в Омдурман. Осман Дигна покинул Адараму. Но, вероятно, халифа нуждался только в совете этого опытного человека: после недолгого пребывания в столице и продолжительных бесед с Абдуллой Осман вернулся в Адараму. Халифа же решил не уменьшать количество небольших укреплений по линии Атбара-Эд-Дамер-Адарама-Асубри-Эль-Фашер. Самым последним с Абдуллой встретился Махмуд, командовавший «Западной армией». Ему было приказано оставить небольшой гарнизон в Дарфуре и Кордофане и с остальной частью армии, насчитывавшей до десяти тысяч солдат, подойти к Омдурману. Махмуд, настолько же дерзкий и честолюбивый, насколько тщеславный и неопытный, с воодушевлением принялся выполнять указания халифы и начал собирать свои отряды.

Абдулла хорошо понимал, что не может доверять племенам, жившим по берегам Нила. Джаалин и барабра устали от войны и власти халифы. Чем ближе подходили египтяне, тем меньше они выказывали покорности и платили налогов. Поэтому он решил не устраивать в Бербере укрепленного пункта. Эмир Юнус, переведенный сюда из Донголы в 1895 г., получил приказ собрать верблюдов, лодки, зерно и вообще все, что может пригодиться противнику, и отправить в Метемму. Приказ был выполнен. Местные жители лишились имущества и средств к существованию.

Арабские военачальники трезво оценили боевую мощь военных кораблей и их роль в кампании в Донголе. Халифа, надеясь закрыть шестые пороги, начал строительство нескольких фортов у северной оконечности ущелья Шаблука. Но Абдулла помнил и о предсказаниях Махди. Не забывая ни о чем, он все же продолжал готовиться к сражению на равнине Керрери, где должны будут встретиться дервиши и подошедшие к стенам города египтяне.

Но вскоре стало понятно, что наступление «турок» остановилось. Пока что они находились на недавно завоеванных территориях. Их пароходы не поднимались выше Мерави. Их железная дорога дошла только до Кермы. Почему же они не развивают свой успех? Очевидно потому, что опасаются армии, ожидающей их у Омдурмана. Тогда халифа решил предпринять смелый шаг и в январе 1897 г. стал обдумывать планы наступательных операций. Он поставил перед собой цель изгнать врага из Донголы. Армия дервишей продолжала маневрировать на равнине Керрери; в Омдурман было пригнано огромное количество верблюдов; все склады были заполнены сухим кисру, или «суданским хлебом», основной пищей дервишей в походах.

В конце мая Махмуд и его армия подошли к Омдурману. Халифа встретил своего военачальника с воодушевлением, за стенами города было сразу же организовано несколько торжественных парадов. Махмуд был готов лично возглавить армию, которой предстояло сражаться с «турками». Он никогда не имел дела с современным оружием, но был уверен, что сможет с легкостью разбить войска противника или заставить его отступить. Пыл Махмуда и опасения, что племя джаалин может изменить, заставили халифу начать действовать. В начале июня в Кордофан была послана армия, которая получила приказ занять Метемму. Непокорное племя должно было либо признать власть халифы, либо поднять восстание тогда, когда египтяне были еще слишком далеко, и не смогли бы оказать помощь восставшим.

Халифа приказал вождю племени джаалин, Абдулле Вад Сааду, явиться в Омдурман, и, когда тот прибыл, сообщил ему, что землям племени джаалин угрожают «турки». Абдулла, по доброте своего сердца, а также потому, что джаалин любили Махди и исповедовали истинную веру, решил защитить их от врагов. Верный Махмуд и его армия будут посланы к ним. Абдулла Вад Саад, как верный подданный халифы, должен будет снабдить ее всем необходимым. Но вождь имел смелость возражать халифе. Он уверил его в своей преданности, попытался убедить в том, что его племя сможет дать отпор врагу. Он просил не возлагать новое бремя на джаалин. Он преувеличил силы Метеммы, он сокрушался о несчастьях, которые принесли эти дни. Он просил прощения за то, что возражал халифе.

Абдулла был в ярости. Обычно умевший сдерживать свои чувства, он забыл обо всех правилах приличий и разразился бранью. Абдуллу Вад Саада прогнали из дворца, и он в гневе отправился в обратный путь. Собрав всех старейшин своего племени в Метемме, он сообщил о своем визите к халифе и его намерениях. Всем без слов было ясно, что прибытие армии Махмуда будет сопровождаться грабежами, насилием и разрушениями. Было решено поднять восстание и присоединиться к египтянам. От имени совета старейшин племени было написано два письма. Одно было адресовано сирдару и 24 июня доставлено генералу Рандлу в Мерави. В нем говорилось, что племя джаалин признает власть египетского правительства и просит у него помощи, прислав солдат или, если это не удастся, оружие. Во втором письме — это была роковая ошибка — племя джаалин бросало вызов халифе.

Рандл был в Мерави, когда посланник джаалин доставил в город письмо. Генерал не стал терять времени. Были спешно собраны 1100 винтовок Ремингтона и большое количество боеприпасов. Все это на верблюдах из Корти через пустыню было послано восставшим. Караван шел в сопровождении мощного отряда верблюжьей кавалерии. Халифа получил письмо лишь 27 июня и без проволочек начал действовать. Часть армии Махмуда уже выступила в северном направлении. Махмуд и оставшиеся отряды последовали за передовыми силами 28 июня, а уже 30 июня авангард подошел к стенам Метеммы. Джаалин готовились к обороне. Почти все члены племени откликнулись на призывы своих вождей, и за стенами города теперь находилось около 2500 солдат. Но у них было только восемьдесят винтовок, по пятнадцати выстрелов на каждую.

Утром 1 июля Махмуд, армия которого насчитывала, по разным оценкам, от 10 000 до 12 000 человек, начал осаду. Первый удар, как и предполагал Абдулла Вад Саад, пришелся по южной стене. С большими потерями стрелки отбили эту атаку. Но за первой волной сразу же последовала вторая. Враг окружил город, у оборонявшихся закончились патроны, отряд дервишей прорвал оборону северной части Метеммы, где восставшие были вооружены только копьями. Солдаты Махмуда хлынули в образовавшийся пролом, и весь гарнизон крепости, оказавший отчаянное сопротивление, был уничтожен. Была устроена настоящая резня, в которой гибли женщины и дети. Погиб и Абдулла Вад Саад.

Но пока халифа усмирял племя джаалин, государству дервишей стала угрожать куда более серьезная опасность. Дервиши не заметили, а если и заметили, то не придали значения строящейся в пустыне железной дороге. К середине июля уже было готово сто тридцать миль пути. Вода в Ниле поднималась. Очень скоро пароходы смогут проходить через четвертые пороги. Стало ясно, что «турки» вот-вот продолжат наступление. Халифа, конечно же, понимал, что разлив Нила не сулит ему ничего хорошего. Весь июль он раз за разом приказывал эмиру Юнусу выдвинуться к Монассиру и уничтожить там все поселения. Халифа также требовал, чтобы Юнус всеми доступными средствами мешал деятельности разведывательных отрядов из Мерави. Однако Юнус предпочитал поступать по-своему и оставался в своем лагере на левом берегу реки до тех пор, пока в конце концов Абдулла не приказал ему явиться в Омдурман, чтобы оправдать его бездействие.

К концу июля, в режиме строгой секретности, была завершена подготовка военной колонны, которая должна была начать наступление на Абу Хамид. Египтяне знали, что гарнизон этого города насчитывает лишь шестьсот человек. Но, желая обеспечить себе победу, командование приняло решение задействовать здесь мощную ударную группировку.

Была образована бригада, в которую вошли подразделения всех родов войск:

Командир: генерал-майор Хантер

Кавалерия, 1 эскадрон

Артиллерия, 2-я батарея полевой артиллерии (шесть пушек Круппа, два пулемета Максима, пушка Гарднера, пушка Норден-фельдта — неожиданное, но эффективное сочетание)

Пехота (бригада Макдональда):

3-й Египетский батальон

IX-й Суданский батальон

X-й Суданский батальон

XI-й Суданский батальон

Генерал-майор сэр Арчибальд Хантер, офицер, которому было поручено командование операцией, по мнению многих, был наиболее заметной фигурой во всей египетской армии. На службе у хедива он находился со времен Нильской кампании 1884–1885 гг., был удостоен нескольких наград. Даже для офицера, служившего в Египте, Хантер сделал головокружительную карьеру. За десять лет он из капитана превратился в генерал-майора, принимал участие практически во всех военных операциях египетской армии, был дважды ранен, причем один раз когда вел в атаку свою бригаду. За храбрость и мужество он пользовался заслуженным уважением у сослуживцев и командиров. Во время войны на Ниле Хантер, несмотря на свой суровый нрав, и вовсе стал любимцем всей армии. Успех Китчинера становился успехом Хантера, дерзкого, но добродушного подчиненного сирдара. Ведь именно за ним солдаты шли в бой. Теперь Хантер командовал наступлением на Абу Хамид. Все остальные военные операции были отложены. Сирдар ждал известий в Мерави. Строительство железной дороги в пустыне остановилось.

Отряды, которые входили в колонну, двигавшуюся к Абу Хамиду, сосредоточились в Кассингаре, небольшой деревне на правом берегу Нила, в нескольких милях к югу от Мерави. Отряд генерала Хантера выступил 29 июля. Расстояние между Кассингаром и Абу Хамидом составляло 146 миль. Необходимо было двигаться с максимальной скоростью. Если к гарнизону Абу Хамида подойдет подкрепление из Бербера, египтяне, возможно, не смогут взять город. С другой стороны, жара и уверенность в том, что солдаты должны будут пойти в бой, как только марш закончится, заставили генерала несколько изменить привычную тактику. Большая часть переходов совершалась ночью.

По всему течению Нила вы не найдете более диких мест, чем пустыня Монассир. Огромные валуны здесь преграждают русло реки, и вода бешено стремится через полные опасностей пороги. Египтяне шли вдоль берега. Дорог не было. Пересекая песчаные отмели, где солдаты проваливались по колено, петляя по узким ущельям, колонна двигалась как змея, о которой сказано: «На чреве ты будешь ползти, и прах будет твоею пищей». Длинной процессией шли солдаты и верблюды, часто перестраиваясь в колонну по одному.

Египтяне покинули Кассингар в 5:30 пополудни и к полуночи, пройдя шестнадцать с половиной миль, подошли к Мушра эль-Обьяд. Здесь находились источники воды, это место не обстреливалось с противоположного берега, и в тени восьми или десяти колючих деревьев солдаты разбили лагерь. В 3:30 пополудни египтяне продолжили марш и прошли еще восемь с половиной миль до Шебабита. Солдаты начали разбивать лагерь уже после наступления темноты. Генерал Хантер планировал на следующий день подойти к Хош эль-Герефу, но два ночных перехода истощили силы солдат. От Абу Хараза маршрут удалялся от реки и целых пять миль проходил по безводной пустыне, поэтому Хантер решил остановиться. Таким образом, к Хош эль-Герефу египтяне подошли только 1 августа, на день позже, чем это предполагалось. Но отдых способствовал тому, что скорость движения колонны значительно возросла, и это позволило Хантеру ликвидировать отставание.

5 августа египтяне были в Куле. Здесь к ним присоединился шейх Абдель-Азим со ста пятьюдесятью всадниками из племени абабда. За время с начала марша умерло три египтянина, и еще сорок восемь истощенных солдат остались в укреплениях, устроенных по маршруту следования колонны. Ежедневный паек был увеличен в два раза. Ночью колонна продолжила марш, и в восемь часов утра 6 августа египтяне подошли к Гиннифабу. Тогда же неожиданно начали поступать первые сведения о противнике. Стало известно, что Мухаммед эз-Зейн готовится оказать сопротивление, из Бербера на помощь гарнизону Абу Хамида движется большой отряд дервишей. Забыв об усталости солдат, генерал Хантер решил поторопиться. Он и так потерял один день в Абу Хазаре. Генерал решил внести изменения в схему маршрута, чтобы помешать прибытию подкреплений. Египтяне шли всю ночь с 6-го на 7 августа, сделав лишь одну полуторачасовую остановку, чтобы подойти к Абу Хамиду на рассвете.

Абу Хамид представляет собой скопление глиняных хижин, разбросанных по берегу Нила и прорезанных сетью узких улочек и аллей. Городок имеет примерно пятьсот ярдов в длину и сто ярдов в ширину. С севера и юга к поселению примыкают разрушенные хибарки, еще дальше к югу высятся скалы. Абу Хамид расположен на склоне, и примерно в трехстах ярдах от него начинается плоскогорье, где высятся три дозорные башни, сооруженные еще генералом Гордоном. Дервиши заняли позиции в окопах и домах на восточной окраине деревни. Дозорные башни они превратили в передовые оборонительные позиции.

Обойдя город слева, а затем развернувшись направо и оказавшись лицом к реке, бригада в тишине приближалась к позициям противника. В четверть седьмого египтяне заняли плоскогорье и выстроились в форме полумесяца; XI-й Суданский батальон находился на правом фланге, наступая на северо-восточную часть Абу Хамида, рядом с ним двигалась артиллерийская батарея, которую сопровождала половина 3-го Египетского батальона. IX-й Суданский батальон наступал в центре, а X-й батальон — на левом фланге. Когда колонна приблизилась к сторожевым башням, дервиши, охранявшие их, отступили, и египтяне продолжили наступление по плоскогорью.

День только начинался. Над серыми, цвета стали, водами Нила висел густой белый туман. Стрелки дервишей заняли свои позиции в окопах, окружавших Абу Хамид. Кавалерия, насчитывавшая до сотни всадников, спешно строилась на песчаном берегу к югу от поселения, практически там, где начинались скалы.

В половине седьмого открыла огонь артиллерийская батарея, и после того, как было поражено несколько целей в центральной части позиций дервишей, Хантер отдал приказ к общему наступлению. Все три суданских батальона, спускаясь с холмов, открыли огонь по противнику. Генерал Хантер, подполковник Макдональд и другие британские офицеры на лошадях двигались перед своими подразделениями. Расстояние до позиций дервишей сократилось до трехсот ярдов. Построение войск в форме полумесяца привело тому, что фланги наступавших стали сближаться, и X-й Суданский батальон был вынужден остановиться, чтобы не попасть под огонь IX-го батальона. Дервиши дождались, когда египтяне приблизились на сто ярдов, и дали два мощных залпа. Основной удар приняли на себя солдаты X-го батальона. Майор Сидней, лейтенант Фитцкларенс и еще десяток солдат были убиты, около пятидесяти человек было ранено. С громкими криками суданцы бросились к укреплениям и выбили оттуда дервишей. В уличных сражениях решающее значение имело численное превосходство египтян. Наступление продолжалось до тех пор, пока солдаты не вышли на берег Нила.

Кавалерия дервишей, безучастно наблюдавшая за сражением с южных скал, отступила к Берберу, как только стало понятно, что Абу Хамид взят. Практически вся пехота дервишей была уничтожена.

В сражении погибли два британских офицера, майор Г. М. Сидней и лейтенант Э. Фитцкларенс, и 21 солдат; 61 солдат был ранен.

Известия о взятии Абу Хамида были быстро переданы по телеграфу. Но сирдар, не дожидаясь окончания операции, приказал командирам канонерских лодок начать переход через четвертые пороги. Спешившие из Бербера отряды находились всего в двадцати милях от Абу Хамида, когда им повстречались бежавшие из города кавалеристы. Дервиши немедленно повернули назад и вернулись к пятым порогам, откуда после нескольких дней отдыха продолжили отступление. Подмога едва не успела вовремя, и остается только восхищаться прозорливостью генерала Хантера, решившего ускорить темпы марша. Эмир, командовавший гарнизоном Бербера, узнал о потере Абу Хамида 9 августа и сразу же направил послание в Метемму. 11 августа был получен ответ Махмуда. Главнокомандующий сообщал, что немедленно выступает со всей армией к Берберу. Однако на самом деле он не осмеливался сдвинуться с места, не получив разрешения халифы.

4 августа канонерские лодки «Эль Теб» и «Тамай» подошли к четвертым порогам. Майор Дэвид руководил всей операцией. Кораблями командовали лейтенанты Худ и Битти (флот Ее Величества). Две сотни солдат 7-го Египетского батальона на баржах должны были вручную протащить суда через наиболее опасные места. Но течение оказалось слишком сильным, и пришлось оставить все три баржи с 160 солдатами у начала порогов. Однако майор Дэвид решил рискнуть. Рано утром 5 августа «Тамай» отплыл на юг. Двигатели парохода работали на полную мощность, и он смог пройти половину того участка русла, который требовалось преодолеть. Но напор воды был слишком велик, течение развернуло корабль, и, едва не перевернувшись, он устремился вниз по реке.

Офицеры объясняли свою неудачу разрывом буксировочного каната и тем, что слишком мало людей участвовало в буксировке. По расположенным неподалеку от порогов деревням было собрано еще четыреста человек, и после полудня «Эль Теб» попытался пройти через пороги. На этот раз египтян постигло еще большее разочарование. Плохая организация и отсутствие дисциплины среди буксировщиков привели к тому, что сила тяги оказалась слишком мала. Течение развернуло корабль, буксировщики продолжали тянуть, и вода хлынула на фальшборт. В течение десяти секунд «Эль Теб» накренился и перевернулся. Буксирные тросы лопнули от нагрузки, и корабль вверх килем поплыл по течению. Лейтенант Битти и большая часть команды смогли спастись, прыгнув в бурлящие воды реки, и были подобраны ниже по течению «Тамаем», который, к счастью, был под паром. Редкий случай, но спасти удалось всех, кроме одного египтянина.

Было принято решение искать новый маршрут. 6 августа у правого берега реки был обнаружен еще один проход. 8 августа к порогам подошла «Метемма», на борту которой находилось еще триста солдат 7-го Египетского батальона. Три дня ушло на подготовку, тем временем уровень воды в Ниле стал чуть выше. 13 августа, после тщательных приготовлений, «Метемма» прошла через пороги и была пришвартована выше по течению. «Тамай» миновал опасный участок на следующий день. 19 и 20 августа «Фа-тех», «Насер» и «Зафир», самые крупные корабли речной флотилии, завершили переход через пороги. Тем временем «Метемма» и «Тамай» отправились вверх по течению. 23 августа быстрины миновал пароход «Дал», не имевший собственного вооружения. 29 августа вся флотилия подошла к Абу Хамиду.

Стремительный бросок египтян к Абу Хамиду поверг дервишей в оцепенение. Поняв, что Махмуд не собирается прийти на помощь, и опасаясь предательства местных племен, Заки Осман, эмир Бербера, решил отступить на юг и 24 августа эвакуировал город. 27 августа генерал Хантер узнал, что гарнизон оставил Бербер. На следующий день он послал Абдель-Азима, командира нерегулярных отрядов египетской армии, его брата Ахмада Бей Халифу и еще сорок человек из племени абабда на разведку. Эти дерзкие смельчаки отправились к Берберу. Все, кто повстречался им на пути, были молчаливы и напуганы. Распуская невероятные слухи о численности армии, которая следовала за ними, разведчики сеяли панику по всему побережью Нила и, после ожесточенной стычки с патрулем дервишей, в последний день августа подошли к Берберу. Дервишей в городе не было, и предприимчивые арабы сразу же заняли зернохранилище, единственную общественную постройку в городе, действуя от имени египетского правительства. Вскоре они сообщили в Абу Хамид о результатах разведки и закрепились в захваченном ими городе, ожидая дальнейшего развития событий.

Генерал Хантер узнал о падении Бербера 2 сентября и незамедлительно телеграфировал в Мерави. Китчинер должен был решить, нужно ли оккупировать Бербер. Сперва может показаться, что ответ на этот вопрос вполне очевиден. Целью всей кампании был Омдурман. Если египтяне займут Бербер, то обстановка вокруг Суакина значительно улучшится. Оккупация города произведет огромное впечатление на все суданские племена. Бербер являлся самым стратегически важным населенным пунктом.

Однако не все говорило в пользу подобного решения. Со взятием Абу Хамида был завершен еще один этап кампании. Мерави и другие поселения в Донголе были превращены в опорные пункты, была создана оборонительная линия Абу Хамид-Дебба. Сам Абу Хамид мог выдержать любую атаку дервишей. Части египетской армии могли быть переброшены в любой район провинции Донгола, туда, где возникала угроза. Теперь Китчинер мог остановить наступление и ждать. Тем временем власть халифы постепенно ослаблялась, а железная дорога росла. Было бы разумно продолжить наступление тогда, когда линия подойдет к излучине реки. До этого времени вводить войска в Бербер было слишком опасно. Огромная победоносная армия Махмуда стояла в Метемме. Осман Дигна с двумя тысячами солдат держал оборону в Адараме, находившейся в пределах досягаемости египетских отрядов. Строительство железной дороги в пустыне затянулось. Чтобы оккупировать Бербер, египтяне должны были ослабить гарнизон в Донголе. Дервиши могли занять полуостров, образованный изгибом нильского русла у Абу Хамида. Продовольствие гарнизону Бербера можно было доставлять лишь на верблюдах. Эти караваны должны были двигаться по опасным дорогам, и на протяжении всего пути сохранялась бы угроза вражеского нападения. И последнее: оккупация Бербера заставила бы египтян ускорить ход войны.

Сирдар и генеральный консул решили поделить ответственность. 3 сентября генерал Хантер получил приказ занять Бербер. Триста пятьдесят солдат IX-го Суданского батальона на кораблях речной флотилии были немедленно переброшены к городу. С ними в Бербер отправился и сам Хантер. Вскоре после рассвета 5 сентября египетский флаг был поднят над городом. После того как пехотные подразделения высадились на берег, корабли продолжили свой путь вверх по реке и начали преследование отступавшего эмира. На следующий день «Тамай», «Зафир», «Насер» и «Фатех» настигли отряды дервишей, в беспорядке двигавшиеся вдоль берега. Корабли открыли огонь, и отступавшие солдаты, конные и пешие, в ужасе устремились в пустыню. Тем временем сирдар решил лично отправиться на фронт. Он прибыл в Бербер 10 сентября. Произведя инспекцию оборонительных сооружений, он вернулся в Абу Хамид, и стал готовиться к продолжению кампании.

Бербер расположен на небольшом отдалении от Нила, на берегу канала, заполняемого водой только во время разлива реки. Между каналом и Нилом лежит полоса земли, большую часть года покрытая пышной растительностью. Плодородие аллювиальных почв объясняется тем, что разлившиеся воды Нила каждый год приносят большое количество ила. Местоположение города целиком определяется этим участком побережья, ограниченным каналом, вдоль которого на семь миль тянутся постройки. Бербер, как и множество других поселений на Ниле, вытянут вдоль русла, ширина города едва достигает трех четвертей мили. Лежащий в развалинах Бербер времен правления египтян расположен к югу от нового поселения, основанного дервишами. Оба места известны плохим климатом. Дома в Бербере строились очень просто. В земле вырывалась яма, из вынутого грунта делались стены. Сверху такие дома покрывали пальмовыми листьями. Яма быстро превращалась в сточный колодец. Так выглядел Бербер. К моменту оккупации города египтянами его население составляли пять тысяч мужчин и семь тысяч женщин. Все они были совершенно лишены какого-либо личного имущества, точно так же как их дома — изящества.

Гарнизон Бербера состоял из 350 солдат IX-го Суданского батальона и двух рот верблюжьей кавалерии, прибывших в город 16 сентября и прошедших маршем через пустыню. Но близость Османа Дигны заставила египтян быстро усилить свой гарнизон.

Оккупация Бербера имела решающее значение для замирения племен вокруг Суакина. Осман Дигна уже не пользовался прежним влиянием. Он больше не нападал на дружественные египтянам деревни. Губернатор Суакина теперь на самом деле, а не только на словах, стал губернатором всего побережья Красного моря. Дорога из Суакина в Бербер была открыта; и отряд верблюжьей кавалерии, несколько маленьких торговых караванов и группа военных корреспондентов — первых европейцев, путешествующих здесь за последние тринадцать лет — смогли воспользоваться этим маршрутом.

Необходимо было следить за маневрами противника. Если бы халифа позволил эмиру Махмуду начать наступление на север сразу же после падения Абу Хамида, события могли бы развиваться совершенно иначе. Махмуд смог бы отстоять Бербер. Но, как это было описано в предыдущей главе, неожиданный захват Абу Хамида, предательство племен, кочевавших по берегам, и появление кораблей за четвертыми порогами убедили Абдуллу в том, что приближается конец войны и враги скоро подойдут к столице. Халифа начал готовиться к обороне и запретил своим командирам предпринимать какие-либо наступательные действия. Не могли они и выдвигаться в районы к северу от Метеммы. За большой стеной Омдурмана вдоль берега реки была устроена система укреплений. Продолжалась концентрация солдат из Гедарефа, Кордофана и Дарфура. У жителей Джезиры (района, ограниченного течениями Голубого и Белого Нила) были реквизированы верблюды, большое количество зерна и другие продукты. Все это было перевезено в город. Халифа Шериф, которого подозревали в симпатиях к племени джаалин, был брошен за решетку. Подстрекавшие к восстанию жестоко наказывались. Халифа смог собрать в городе всех солдат империи и теперь ожидал атаки противника.

Когда египтяне заняли Бербер, Осман Дигна понял, что оставаться в Адараме не только бесполезно, но и опасно. Махмуд настаивал на том, чтобы отряд из Адарамы присоединился к армии в Метемме. Осман ненавидел Махмуда и не признавал его власти, но на этот раз осторожный и хитрый вояка решил повиноваться. С двумя тысячами солдат из племени ходендоа он отступил из Адарамы и прошел вдоль левого берега Атбары до места, где русло реки достаточно сужалось, чтобы весь отряд мог пересечь ее за один день, откуда продолжил путь к Шенди.

Когда сирдар узнал об эвакуации Адарамы, он незамедлительно решил получить доказательства этого. Он приказал произвести разведку этого района, еще не нанесенного на карту, а также разрушить все то, что Осман мог оставить после себя. 23 октября был снаряжен летучий отряд, которым командовал генерал Хантер. Сообщение о том, что Осман Дигна отошел к Нилу, подтвердилось. Его бывший штаб был уничтожен. Отряд, состоявший из шестидесяти кавалеристов и арабских ополченцев, еще на сорок миль приблизился к реке, но и он не смог найти ни одного дервиша.

Наступил ноябрь. Вода в Ниле пошла на убыль. У Умм Тиур, в четырех милях к северу от места слияния Нила и Атбары, стали возникать быстрины. У сирдара было лишь несколько дней, чтобы решить, на каком из участков русла следует оставить корабли. Если флотилия останется за порогами, то корабли не смогут вести наблюдение за противником в Метемме. И тогда он приказал перевести все суда вверх по течению. В Дахиле был устроен небольшой склад, где можно было осуществлять мелкий ремонт кораблей, где хранилось железо и другие материалы. Для охраны склада сюда из Бербера была переброшена половина 3-го Египетского батальона. Солдаты были размещены в небольшом укреплении. Оставшаяся часть батальона прибыла через несколько недель. Через несколько месяцев небольшое укрепление у слияния двух рек превратилось в большой военный лагерь.

Корабли флотилии регулярно патрулировали реку. 1 ноября «Зафир», «Насер» и «Метемма» под командованием капитана Кеппела отплыли на разведку позиций противника. На следующий день к ним присоединился «Фатех». 3 ноября три самых больших корабля, проходя мимо прибрежных укреплений, подверглись серьезным испытаниям. Дервиши открыли огонь, и началась артиллерийская дуэль. Береговые орудия били мимо цели, и корабли не получили ни одного повреждения. В результате произведенной разведки стало известно, что дервиши не сменили своих позиций; к югу от города было построено четыре новых укрепления.

Монотонное течение ноябрьских дней более не оживлялось никакими важными событиями. Халифа продолжал готовиться к обороне. Махмуд бездействовал; он постоянно просил разрешения начать наступление на Бербер, но всегда получал отказ. Отряды дервишей хозяйничали на левом берегу Нила; у местных жителей было конфисковано все зерно. Тем временем линия железной дороги постепенно продвигалась к югу, и трудности с транспортом, возникшие после оккупации Бербера, стали исчезать. Сирдар, которому возникшая в боевых действиях пауза была только на руку, отправился в Кассалу, чтобы договориться о передаче этой территории Египту.

Удобное расположение Кассалы практически на одинаковом расстоянии от Омдурмана, Бербера, Суакина, Массовы и Розайреса и плодородные почвы сделали ее центром Восточного Судана. Почвы здесь приносят богатые урожаи, климат, за исключением сезона дождей, мягкий. Холодный ночной бриз гонит прочь дневную жару. Здесь нет рек, но источники воды расположены на глубине лишь в несколько футов. В 1883 г. население города составляло 60 000 человек. Египтяне сочли необходимым разместить в городе гарнизон из 3900 солдат. Здесь находилась хлопкопрядильная фабрика, оснащенная современными станками, и город со временем мог превратиться в промышленный центр. Но в 1885 г., после долгой осады и упорного сопротивления, Кассала была взята дервишами. Гарнизон был уничтожен, часть солдат была обращена в рабство или поступила на службу к Махди. Город был разграблен. Десять лет арабы, занявшие руины и устроившие лагерь неподалеку от города, удерживали Кассалу, которая превратилась в пограничное укрепление империи дервишей. В 1893 г. эмир Кассалы, желая отличиться, нарушил приказ халифы, предписывавший ему держать оборону, и напал на европейцев в Агордате. Восемь тысяч арабских воинов атаковали укрепления, которые защищали две тысячи триста солдат итальянской армии под командованием полковника Аримонди. После яростных, но безуспешных атак дервиши отступили, потеряв три тысячи человек. Среди погибших был и безрассудный эмир. Эта стычка имела губительные последствия и для итальянцев. Криспи хотел расширить сферу итальянского влияния в Африке, и в следующем году генерал Баратьери, сообразуясь с планами захвата Абиссинии, отдал приказ занять Кассалу. Египет признал права Италии на этот город, и девятьсот солдат итальянской регулярной армии, а также иррегулярные отряды были расквартированы в хорошо укрепленном форте.

Сокрушительное поражение при Адове в 1896 г., позор Баратьери, гибель его армии и падение кабинета Криспи — все это заставило итальянцев на время забыть об Африке. Кассала стала обузой. Но это был еще не конец. Дервиши, воодушевлённые победой над Абиссинией, блокировали город, гарнизон которого отчаянно сопротивлялся, защищая то, что итальянское правительство было готово отдать без боя. В этих условиях Рим был готов уступить Кассалу Египту. Предложение было принято, сделаны все необходимые приготовления. Наступление войск хедива в Донголе заставило дервишей отвести часть отрядов от Кассалы. Арабы заняли небольшие укрепления у Атбары и довольствовались грабежом местного населения. Итальянцы продолжали держать оборону, ожидая дня, когда город будет передан египетским войскам.

Сирдар быстро нашел общий язык с генералом Канева, командовавшим гарнизоном. Египтянам следовало занять форт, итальянцы должны были получить компенсацию за оставленное оружие и склады с продовольствием. Иррегулярные арабские отряды переходили на службу к хедиву. После переговоров Китчинер вернулся к Нилу, где обстановка неожиданно накалилась. В ноябре 16-й Египетский батальон полковника Парсонса и несколько артиллерийских расчетов покинули Суакин и 20 декабря подошли к Кассале. Итальянские иррегулярные отряды, которые стали именоваться Арабским батальоном, получили приказ атаковать укрепления дервишей в Эль-Фашере и Асубри. На следующий день все эти укрепления были заняты практически без потерь. Ход событий несколько разочаровал итальянских офицеров, но они с радушием встретили египтян; передача Кассалы была намечена на Рождество.

Теперь мы оставим полковника Парсонса и его небольшой отряд примерно на год, который ему предстояло провести в душных глиняных постройках Кассалы. Читатель должен спешно вернуться вместе с сирдаром на берега Нила.

Когда ноябрь подходил к концу, халифа наконец понял, что «турки» не собираются продолжать наступление до того, как вода в Ниле снова поднимется. Как только Абдулла пришел к такому заключению, он сразу же вспомнил о настойчивых просьбах Махмуда. Халифа знал, что низкий уровень воды не позволит египетской флотилии продолжить наступление. Он знал, что в Бербере только две тысячи солдат — просто горстка. Но он не осознавал, как быстро египтяне могут сосредоточить свои войска благодаря железной дороге. Абдулла стал вырабатывать план наступления. Махмуд не должен сражаться в одиночку. Вся сила армии дервишей должна быть направлена против захватчиков. Войска в Омдурмане получили приказ начать наступление на север. У Керрери был организован большой лагерь. В начале декабря личный секретарь халифы прибыл к Махмуду и разъяснил командующему план Абдуллы. Махмуд должен был вскоре получить подкрепление. Абдулла начал проповедь нового джихада. Замечательно, что если раньше пыл верующих направлялся против неверных, тех, кто не верил Махди, то теперь халифа призывал племена уничтожить не египтян, а христиан. В то время в Судане едва ли было сто пятьдесят европейцев, но они смогли заставить всех заметить свое присутствие.

Абдулла начал действовать, в ответ на это Китчинер отдал приказ всей египетской армии начать концентрацию у Бербера, перекрыл дорогу Суакин-Бербер и телеграфировал в Каир лорду Кромеру, прося направить в Судан британскую бригаду.

Корабельные склады у слияния двух рек, охраняемые лишь небольшим отрядом, оказались подставлены под удар противника. Флотилия не могла отойти на север, уровень воды не позволял пересечь пороги. Корабли оставались здесь, значит, здесь должны были оставаться и склады. Но теперь для их охраны требовались куда большие силы. И, хотя сирдар не имел достаточно войск даже для организации обороны, он был вынужден перебросить часть своей армии еще дальше на юг. 22 декабря бригада Льюиса в составе четырех батальонов и артиллерийской батареи выступила к месту слияния Нила и Атбары, где солдаты сразу же по прибытии стали возводить оборонительные сооружения. Так возник форт Атбара.

Тем временем сосредоточение войск продолжалось. Все солдаты, находившиеся в Донголе, были переброшены в Бербер. В Мерави, Корта и Деббе были оставлены лишь небольшие гарнизоны. Пехота и артиллерия, сначала по реке, а от Кермы на поездах, были перевезены в Хальфу, а оттуда по железной дороге через Абу Хамид в Дахеш, где к 1 января остановились рабочие железнодорожного батальона. Весь путь из Мерави до Дахеша занял четыре дня. Генерал Хантер и его летучий отряд прошли это расстояние за восемь дней. Египетская кавалерия получила приказ выступить 25 января, и английские офицеры, встав из-за рождественского стола, начали подготовку к долгому маршу. Из восьми эскадронов три были приданы бригаде Льюиса и заняли позиции в Атбаре, еще три присоединились к главным силам в Бербере, две последние были оставлены в Донголе, каждый день готовые начать наступление на Метемму или колодцы Гадкуль.

Чиновники военного министерства, с тревогой следившие за положением в Судане после оккупации Бербера и хорошо помнившие события 1884–1885 гг., быстро направили на фронт британские войска. Из первых батальонов Уорикширского королевского, Линкольнширского и Камеронского Шотландского полков была образована бригада, получившая приказ отправиться в Судан. С Мальты в Египет был переведен 1-й батальон Сифортского Шотландского полка. Эта часть также получила приказ подготовиться к отправке в Судан.

Командование британской бригадой было поручено честному и способному офицеру. Генерал Гатакр командовал бригадой во время экспедиции в Читрал. Он покинул Индию перед самым началом восстания на границе, оставив после себя самые теплые воспоминания. Генерал получил назначение командовать бригадой в Альдершоте. И вот он уже спешит в Судан. Гатакр был среднего роста, худощав, его знали как сильного, энергичного, талантливого и храброго офицера. Он был вспыльчив и часто страдал из-за этой черты своего характера.

К концу января у Атбары сосредоточилась большая армия. Но дервиши не двигались. Их армия стояла в Керрери, продукты имелись в достатке, и все было готово. Но они медлили. Нужно было решить, кто поведет солдат в бой. Когда вся армия была собрана, халифа объявил, что сам возглавит наступление. Но эмиры стали просить его не подвергать себя опасностям войны. По-видимому, Абдулла условился с ними об этом, после уговоров внял их просьбам и стал искать человека, способного возглавить армию. Свои услуги предложил Али Вад-Хелу. Наибольшим уважением в Судане всегда пользовался тот, кто командовал войсками, и соперник Абдуллы увидел возможность вновь обрести потерянное влияние. Но правитель Судана понял замысел Али. С воодушевлением выслушав его предложения, Абдулла признался, что у него практически нет винтовок для армии, которую должен был возглавить Али. «Увы, — закричал он, — у меня нет ни одного ружья. Но такому славному войну, как ты, они ни к чему!» Али, однако, так не считал и отказался принять командование. Осман Шейх-эд-Дин был готов возглавить войска, если халифа разрешит ему вооружить племена, жившие вдоль берега Нила, чтобы использовать их как вспомогательные отряды. Якуб был против. Такой шаг, считал он, приведет к катастрофе. Эти племена — предатели, собаки, их нужно уничтожить. Ссора продолжалась до тех пор, пока халифа, отчаявшись прийти к согласию, решил попросту усилить армию Махмуда и отдал приказ эмиру Юнусу с пятьюстами солдатами отправиться к Метемме. Но стало известно, что Махмуд ненавидит Юнуса и не желает иметь с ним дела. Тогда халифа приказал солдатам сняться с лагеря, и армия дервишей уже во второй раз вернулась в город.

Те, кто хорошо знаком с историей движения дервишей, считают, что, снявшись с лагеря в Керрери, халифа отказался от идеи наступления на север. Предстояло жаркое и не богатое событиями лето.

Известия, полученные сирдаром 15 февраля, были приятным и неожиданным сюрпризом. Не получив никаких подкреплений, Махмуд начал переправляться через Нил и готовился к наступлению на Бербер. Китчинер не верил в такую удачу. Главнокомандующий отдал приказ войскам начать сосредоточение у Атбары. Сифортский батальон покинул Каир, батальоны египетской армии двигались к Берберу и Атбаре. 25 февраля, когда стало известно, что Махмуд закончил переправу, сирдар отдал приказ к общему сосредоточению войск.

Опасности, которые повлекла за собой дерзкая оккупация Бербера, были описаны в предыдущей главе. С октября по декабрь ситуация была угрожающей. Критический момент наступил в декабре. Если бы армия Махмуда напала на египтян до середины января, то Бербер, возможно, снова оказался бы в руках дервишей. Если бы начала наступать армия, стоявшая у Омдурмана, это произошло бы наверняка. Но халифа получал ложную информацию о численности египетских войск и их расположении. Только после того, как он отдал приказ своей армии вернуться в город, он позволил Махмуду начать наступление.

Это произошло в конце января. Махмуд стал выполнять приказ, который ждал так долго. Египетская армия закончила сосредоточение, в Судан прибыла британская бригада. Железная дорога подошла к Генейнетти. Деревушка Дахила, расположенная у слияния двух рек, из небольшого военного лагеря превратилась в мощное укрепление. Ни храбрость дервишей, ни их военное искусство не помогли бы им захватить этот лагерь. По-видимому Махмуд не осознавал тех преимуществ, которые давала противнику железная дорога; возможно, как и халифа, он до сих пор считал, что в Бербере находится лишь 2000 египтян. Но более вероятно другое: будучи высокого мнения о своих талантах полководца, Махмуд просто пренебрег всеми грозящими ему опасностями. Как бы там ни было, во вторую неделю февраля он начал переправляться через Нил с явным намерением начать наступление на север. Будто прогуливаясь, дервиши приближались к Атбаре. Лишь в Эль Алиабе Махмуд стал осознавать мощь укреплений Атбары. Махмуд собрал военный совет. Сам командующий предлагал с ходу атаковать позиции противника. Осман Дигна считал, что нужно действовать более осмотрительно, За годы, проведенные в боях с регулярной армией, хитрый работорговец смог оценить силу современного оружия. Осман яростно отстаивал свою точку зрения, пытаясь переубедить командира, которого он презирал и ненавидел. Перед дервишами возникло непреодолимое препятствие. Но то, чего нельзя было победить, можно было избежать. Стойкие дервиши могли выдержать такое, что обычным солдатам не под силу. По сухой и безжизненной пустыне дервиши могли обойти форт в Атбаре и, оказавшись в тылу у египтян, заставить их сдаться. Железную дорогу, этот волшебный источник силы, нужно будет перерезать. Потеряв его, противник потеряет все свои преимущества. Кроме того, Осман напомнил Махмуду, что дервиши могут рассчитывать на помощь в Бербере.

Общее решение эмиров, собравшихся на совет, заставило Махмуда изменить свое мнение. Он уже не был уверен в себе как прежде и воспылал еще большей ненавистью к Осману Дигне. Следуя совету старшего, 18 марта Махмуд отдал приказ сняться с лагеря у Алиаба. Дервиши повернули на северо-восток и через пустыню двинулись к деревне и броду Худи на Атбаре. Так они могли подойти непосредственно к укреплениям Бербера. Но если Махмуд ничего не знал о количестве войск у сирдара, то разведка английского генерала работала отлично. Как только Китчинер узнал, что дервиши пытаются обойти его с левого фланга, он сразу же перебросил часть своих войск в Худи. Теперь Махмуд должен был атаковать более крупное соединение противника или начать еще один обход. Военачальник дервишей решил продолжить маневры, еще больше отклонившись на восток. Солдаты халифы вышли к Атбаре у Нахейлы. Отсюда до Бербера было слишком далеко. Воды не хватало, колодцы на пути попадались нечасто. Продолжать наступление было невозможно. Махмуд решил остановиться и отдал приказ занять оборону, не зная, что предпринять. Запасы продуктов подходили к концу. Все склады в Шенди были уничтожены. Дервиши поддерживали свои жизненные силы, питаясь плодами пальмы дом. Началось дезертирство. Махмуд уже не скрывал своей ненависти к Осману Дигне, хотя и следовал его советам.

Все это время за Махмудом неустанно следил его соперник, подобный хищному и безжалостному тигру, готовому в каждую секунду броситься на несчастную жертву. Тигр сделал два осторожных шага — из Рас эль-Худи в Абадар и из Абадара в Умдабью — припал к земле перед прыжком и с яростью вцепился зубами в шею жертвы. На рассвете 6 апреля египетская армия снялась с лагеря у Абадара и двинулась к Умдабии, где у одной из заводей на Атбаре, в семи милях от позиций дервишей, разбила новый лагерь. Этот лагерь был окружен колючими кустами, во множестве произраставшими по берегам Атбары и Нила. Не имея возможности построиться здесь, четыре пехотные бригады вышли в пустыню и, образовав каре с британской бригадой в авангарде, продолжили марш. Кавалеристы и артиллерия оставались на берегу реки до двух часов ночи, готовые выступить каждую минуту. От берега реки до плоской равнины было примерно полторы мили, и к шести часам последний пехотинец покинул лагерь. Наступал закат, огненно-красное солнце, освещавшее песчаные холмы, стирало очертания горизонта, и было трудно сказать, где заканчивается пустыня и начинается небо. На большой равнине в четырех ровных колоннах выстроились 12 000 солдат, чувствовавших свою силу и готовых встретиться с противником. Начался марш. До позиций дервишей едва ли было семь миль, но из-за особенностей ландшафта это расстояние увеличилось еще примерно на пять миль. Колонны двигались медленно, и египтяне еще не слишком удалились от своего лагеря, когда солнце, наконец, село, и после кратких сумерек все погрузилось во мрак.

Нет более опасного военного маневра, чем ночной марш. Очень часто опасности подстерегают армии именно тогда, когда они двигаются ночью. Темнота изменяет форму рельефа. То, что днем казалось знакомым, становится иным. Даже малейшие препятствия могут остановить целую колонну, и так движущуюся медленно и с постоянными задержками. Темнота влияет на состояние солдат. Каждый старается шагать тихо и поэтому слышит каждый шорох. Люди всматриваются во мрак. Страхи начинают шевелиться в душе. Солдат сомневается, сможет ли он выжить в предстоящем сражении. И если впереди неожиданно сверкнут дула винтовок и раздастся грохот выстрелов, за которым последуют крики атакующего противника, могут растеряться даже самые уравновешенные. Паника прекратится только тогда, когда все будут уничтожены.

В течение более чем двух часов египтяне двигались вперед, проходя через песчаные наносы, мимо редких скал с еще более редкой растительностью. Несколько раз солдаты пересекали высохшие русла. Здесь, по каменистой почве, на которой росла странная душистая трава, солдаты шли еще медленнее, чем обычно, двигаясь со скоростью около двух миль в час.

В девять часов египтяне сделали привал в заранее выбранном месте, у заброшенной деревни Мутрус, примерно в двух милях от реки. Приблизительно в миле отсюда находилась устроенная Махмудом зериба; врагов разделяло лишь четыре мили пустыни. Начинать атаку до рассвета было нежелательно, и усталые солдаты легли прямо на землю.

Во время привала взошла луна, и видимость улучшилась. В час ночи марш был возобновлен. Лунный свет играл на штыках, и колонны были окружены зловещим сиянием. Три часа медленно и осторожно египтяне двигались в сторону противника. Было приказано соблюдать тишину, строго-настрого запретили курить. Кавалерия и пять артиллерийских батарей присоединились к главным силам. Все было готово. Дервиши продолжали спать.

В три часа со стороны позиций противника послышались первые выстрелы. Колонны, за исключением бригады, оставшейся в резерве, перестроились. Теперь египтяне наступали в одну линию, поднимаясь на невысокие холмы, расположенные в 900 ярдах от зерибы Махмуда.

Было еще темно, и лишь бивачные костры прорезали туман, окутывавший лагерь дервишей. Стояла полная тишина. Казалось невероятным, что двадцать пять тысяч человек, разделенные лишь узкой полоской пустыни в полмили, готовы напасть друг на друга. Маневр египтян не остался незамеченным, арабы знали, что противник ждет наступления утра, чтобы броситься в бой. Наконец, после казавшихся вечностью нескольких часов, первые проблески заката осветили далекий горизонт. Становилось все светлее, темнота отступала — как в театре, когда поднимается занавес, и все предметы на сцене и сама сцена приобретают, наконец, ясные очертания.

Египетская армия в форме дуги выстроилась вдоль гребня горы. Британская бригада находилась на левом фланге, Макдональд в центре, Максвелл — справа. Казалось, что земля ощетинилась штыками, тысячи людей сидели или лежали на земле, упорно всматриваясь вдаль. За тремя бригадами находился обоз, который охраняла бригада Льюиса. Кавалерийские эскадроны медленно двигались к левому флангу. Четыре артиллерийские батареи и ракетный отряд, двигаясь между пехотными подразделениями, заняли две удобные позиции в сотне ярдов от линий батальонов. Все было готово.

В полмили от позиций египтян, высокие колючие кусты, растущие у подножия холмов, скрывали позиции дервишей. За зерибой начинались частокол и окопы, ведущие к покрытому кустами берегу реки. Бесформенные насыпи говорили о том, что именно здесь находятся позиции артиллеристов, за укреплениями просматривались казематы. Пространство вокруг зерибы было очищено от кустарников, гладкий песчаный склон разделял врагов. Внутри зерибы находилось множество соломенных хижин, рядом с которыми росли редкие деревья. Так выглядела знаменитая зериба Махмуда, о которой столько слышали египтяне в течение последнего месяца. Она не была похожа на мощное укрепление, и солдатам даже показалась, что зериба пуста. Лишь десяток будто отставших от своего отряда всадников в тишине наблюдали за противником. Иногда за брустверами мелькали фигуры в испачканных белых одеждах. Но дым костров, на которых готовился завтрак, свидетельствовал о том, что люди в зерибе были; флаги разных цветов и форм, развевавшиеся над укреплением, говорили, что кто-то готов защищать зерибу.

Тишину утра нарушил выстрел пушки, рассеявший возникшее было беспокойство. Все вскочили и начали смотреть в ту сторону, откуда донесся выстрел. Это справа открыла огонь батарея орудий Круппа Камеронского Шотландского полка. Раздался еще один выстрел. Еще один снаряд разорвался над соломенными хижинами среди пальм. Это вступили в бой батареи орудий Максима-Норденфельдта. Офицеры посмотрели на часы. Стрелки показывали четверть седьмого. Началась артиллерийская подготовка.

Огонь открыли все четыре батареи, и разрывы снарядов следовали непрерывно. Грохот канонады оглушал. Вступил в бой и ракетный отряд. В сторону зерибы по причудливым траекториям полетели странные свистящие снаряды. После первого выстрела все одетые в белое фигуры исчезли, скрывшись в окопах и ямах. Но несколько всадников продолжали, не двигаясь, наблюдать за артиллерийской стрельбой, так, как будто они не имели никакого отношения ко всему, что происходило вокруг.

Обстрел продолжался уже десять минут, как вдруг в зерибе поднялось большое облако пыли — несколько сотен всадников покинули зерибу и галопом поскакали к левому флангу египтян. Им навстречу устремились восемь кавалерийских эскадронов. Застрекотало два пулемета Максима. Тучи пыли, поднятые копытами всадников, не позволяли пехотинцам следить за происходящим, но было ясно, что идет кавалерийское сражение. Но всадники-баггара не были готовы принять неравный бой. Два раза они попытались перестроиться, и египтяне уже начинали готовиться к отражению их атаки. Но две очереди из пулеметов заставили дервишей отступить. Вся кавалерия египтян, за исключением одного эскадрона, оставалась не левом фланге и прикрывала наступление пехоты.

Тем временем артиллеристы продолжали методично обстреливать укрепления дервишей. Вся зериба была прострелена, частокол во многих местах был разрушен, без четверти семь начался пожар. Через полчаса пехота получила приказ начать атаку.

План египтян был прост. Одна линия пехоты должна была наступать на укрепления противника, подавляя его своим огнем и прорвать в нескольких местах оборону. Под прикрытием ружейного огня пехотные колонны, двигавшиеся за первой линией атаки, должны были ворваться в образовавшиеся в обороне противника бреши и очистить зерибу от дервишей.

В двадцать минут восьмого сирдар приказал дать сигнал к общему наступлению. Затрубили горны, заглушая шум выстрелов. Офицеры, кроме Хантера, Максвелла и Макдональда, спешились и повели своих солдат в атаку. Пехота, численность которой достигала одиннадцати тысяч человек, одновременно двинулась к зерибе. Это было грандиозное зрелище — огромная масса людей медленно спускалась со склонов гор. Солнце освещало штыки и погоны солдат. Перед ровными колоннами двигались две первые линии атаки. К грохоту канонады примешивались звуки шотландских волынок, суданских барабанов и английских флейт. Как» только пехота прошла позиции артиллеристов, все орудия были выдвинуты вперед и продолжили обстрел зерибы. Развернутые батальоны открыли ураганный огонь по укреплениям дервишей, но это замедлило ход колонн, двигавшихся теперь медленным маршем.

Дервиши открыли огонь только тогда, когда египтяне подошли на расстояние в 300 ярдов. Над частоколом поднялся дымок, и началась перестрелка. Через пятьдесят ярдов сопротивление дервишей на некоторых позициях стало ослабевать. Окопы были охвачены огнем, вдалеке виднелись фигуры стрелков, еще дальше — огромные скопления воинов, вооруженных только мечами и копьями.

Небольшое возвышение прикрывало Линкольнширский полк от огня, но шотландские полки стали нести ощутимые потери. Воздух наполнили странные звуки, напоминавшие чириканье. Это свистели разрывные пули, используемые арабами. Потери развернутых в линию батальонов увеличивались. Но египтяне и англичане, несмотря на огонь, приближались к зерибе. Бог войны, бог решительных и сильных людей торжествовал.

Атака зерибы оказалась серьезным испытанием для египтян. Капитан Финдли и майор Уркхарт были смертельно ранены в схватке, но все равно продолжали подбадривать своих солдат. Майор Напир из того же полка и капитан Белли из Сифортского Шотландского полка также получили смертельные раны. Нападавшие ворвались в укрепление. За частоколом, окружавшим его, начинались окопы. Внутри зерибы находилось множество укрытий, откуда на противника устремились тысячи дервишей. Много солдат погибло на небольшом участке земли. В месте прорыва за пять минут было убито или ранено пять сотен солдат.

Британские бригады атаковали зерибу с севера, и вся восточная часть укрепления дервишей оказалась под продольным огнем английских стрелков. Укрепление было усеяно телами солдат. Линии наступления сходились, и пространство не позволяло всем наступавшим развернуться в боевые порядки. Ходом атаки теперь руководили командиры рот. Офицеры трезво оценили ситуацию и вскоре отдали приказ своим ротам развернуться в цепи — ширина фронта постепенно увеличивалась. Все подразделения — роты, батальоны, бригады — рассредоточились, выстроились в одну кривую линию и продолжили свой победный путь к руслу реки. Враг был в смятении. Дервиши не могли отбить атаку, но бежать было ниже их достоинства. Они отважно удерживали свои позиции, сражаясь до последнего патрона. Многие продолжали оказывать сопротивления, сжимая в руках лишь меч или копье. Значительная часть армии Махмуда начала отходить назад. Дервиши перепрыгивали через ямы, то и дело попадавшиеся на их пути, перебежками двигались через открытые участки берега и все время поворачивались назад, чтобы выстрелить во врага. XI-й Суданский батальон столкнулся с самым яростным сопротивлением. Когда три развернутые роты батальона проникли в укрепление, они наткнулись на еще одну маленькую зерибу, которую обороняла личная гвардия Махмуда. Неожиданный залп, раздавшийся, когда суданцы почти вплотную приблизились к укреплению, уничтожил почти все три роты. Солдаты как подкошенные падали на землю. Несмотря на это, суданцы, которых вел в бой сам командир батальона, при поддержке X-го батальона сломили этот последний очаг сопротивления. Махмуд был взят в плен, его узнали, и лишь вмешательство британского офицера спасло командующего армией дервишей от ярости суданцев.

К двадцати минутам девятого вся египетская армия вышла на берег Атбары, пройдя через позиции противника и уничтожив все на своем пути. Еще было видно, как сотни дервишей отступали по сухому руслу реки, двигаясь к зарослям на противоположном берегу. Солдаты нескольких рот Сифортского и Линкольнширского полков, а также часть солдат Камеронского полка открыли яростный огонь по отступавшим. Они не бежали, и поэтому очень многие погибли. Это было странное зрелище, последнее яркое впечатление, оставшееся от этого дня. Дервиши проваливались в песок, пули, разрывавшиеся рядом с ними, поднимали тучи песка. Лишь немногие избежали смерти. Русло реки было усеяно телами. В 8:25 был отдан приказ прекратить огонь. Сражение у Атбары закончилась.

Потери были велики. Во время приступа, длившегося не более получаса, погибло или было ранено 525 солдат, 18 британских офицеров и 16 египетских. Наиболее кровопролитным оказался штурм зерибы.

Преследование противника не принесло никаких плодов. Полковник Льюис и два его батальона продолжили наступление к югу от зерибы, и у самого берега реки нашли и уничтожили несколько маленьких отрядов дервишей, скрывавшихся в прибрежных зарослях. Кавалерия пересекла русло Атбары и попыталась начать преследование противника. Но продираться на конях через заросли оказалось нелегким делом, и после трех миль опасностей и общего замешательства было решено повернуть назад. Разбитые наголову дервиши смогли отступить. Благоразумный Осман Дигна вывел своих всадников-баггара из зерибы еще до конца боя, и кавалеристы практически не понесли никаких потерь. Вся остальная армия была уничтожена или рассеяна. Из 12 000 человек лишь 4000 смогли добраться до Гедарефа. Они присоединились к армии Ахмада Федила, и поэтому не смогли принести дурные вести в Омдурман. Осман Дигна, Вад Бишара и другие эмиры, чья преданность не подлежала сомнению, в одиночку вернулись в столицу.

После боя египтяне построили свои войска в линию вдоль склонов прибрежных холмов. Зериба была эвакуирована. Часы показывали только девять часов, в воздухе еще чувствовалась утренняя прохлада. Солдаты развели костры, приготовили чай. На завтрак они получили обычный паек, состоявший из галет и мяса. Постепенно становилось все жарче. Нигде не было тени, кругом росли лишь лишенные листвы колючки. Жаркий даже для этого времени года день тянулся бесконечно. Вода в бурдюках и бутылках подходила к концу. Вода в заводи Атбары была гнилой. Несмотря на усилия медиков, сопровождавших армию, более всех страдали раненые. От ран умерли и те, кого при других обстоятельствах можно было спасти.

В плен было взято несколько сотен человек. Это были чернокожие — арабы не сдавались, и сражались до последнего или пытались спастись бегством. Пленные были готовы с одинаковым рвением сражаться и за халифу, и за сирдара, и вскоре они пополнили ряды суданских полков. Многие из тех, кто при Ат-баре защищал зерибу, приняли участие в штурме Омдурмана. Самым известным пленником был эмир Махмуд. Это был высокий стройный мужчина примерно тридцати лет. Сразу же после пленения его привели к сирдару. «Зачем, — спросил его генерал, — ты пришел в мою землю убивать и жечь?» «Я выполнял приказ» — угрюмо, но с достоинством отвечал Махмуд. Он был взят под арест, этот гордый дикарь, достойный большего, чем томиться за решеткой где-нибудь в Розетте.

Сражение при Атбаре ознаменовало конец этой кампании. Египетская армия отправилась на летние квартиры. Весь экспедиционный корпус был распределен по трем гарнизонам — четыре батальона было размещено в Атбаре, шесть батальонов и кавалерия — в Бербере, три батальона в Абадии. Артиллерия и транспорт были также разделены на три части. Два батальона британской бригады разбили лагерь у Дармали, еще два — у Селима, примерно на расстоянии в полторы мили друг от друга.

В Англии было заказано еще три судна. Они были разобраны на части и отправлены на фронт по железной дороге. Китчинер лично прибыл в Абадию, чтобы следить за сбором кораблей, от которых во многом зависел исход кампании. Здесь сирдар пробыл все лето, разрабатывая планы взятия Омдурмана и дожидаясь подъема реки, чтобы нанести последний, смертельный удар.

Всю первую половину лета египтяне продолжали постепенно готовиться к наступлению. В Судан была переведена еще одна британская бригада. Из Англии на фронт прибыла 37-я батарея гаубичной артиллерии, стрелявшей огромными снарядами. Из Каира Китчинер получил две большие сорокафунтовые пушки. Кроме того, в столице Египта из королевских ирландских стрелков было сформировано четыре пулеметных батареи. В Судан по железной дороге были отправлены три новых больших винтовых корабля самой последней модификации. Эти суда были спущены на воду к югу от Атбары. И последнее, но не наименее важное: 21-й уланский полк[43] получил приказ отправиться к верховьям Нила. События стали развиваться быстрее. В Атбаре никто не задерживался. Еще до того, как вся вторая английская бригада прибыла в лагерь, часть ее батальонов уже была переброшена в Вад Хамид, новый район сосредоточения в нескольких милях от Шаблуки и всего в пятидесяти восьми милях от Омдурмана. Наступал решающий момент. Штаб, британская пехота, один кавалерийский эскадрон и склады с продовольствием были на пароходах и баржах перевезены на юг. Дивизии египетской армии по бригадам концентрировались в районе Вад Хамида. Лошади артиллерийских батарей, гужевой транспорт британских дивизий (до 1400 лошадей и верблюдов), строевые офицерские лошади и скот также двигались на юг по левому берегу Нила. Колонну, которая перевозила и всю военную корреспонденцию, сопровождали два эскадрона 21-го уланского полка и два расчета пулеметов Максима.

Все тринадцать кавалерийских эскадронов 21-го полка три дня оставались в Вад Хамиде. Утомленные маршем, мы с радостью воспользовались случаем осмотреться, посетить расположение других полков и ответить на письма родных. Последнее было особенно важно: покинув Вад Хамид мы уже не имели бы возможности отправлять письма в Каир и Европу до того момента, когда враг будет побежден. Неожиданная остановка была приятна и по другой причине. Само место, где находился египетский лагерь, было исключительно живописным. Этот лагерь был расположен на берегу реки и имел около трех миль в ширину. Нил защищал лагерь от нападений с восточной стороны. С запада и юга непроходимые заросли колючих кустарников образовывали настоящую стену. С северной стороны был вырыт глубокий канал, заполненный водами реки. Где-то далеко на юге виднелись белые палатки британских дивизий, чуть ближе — сооруженные из одеял укрытия египетских и суданских солдат; на возвышении в центре стояла белая палатка сирдара, над которой на длинном древке развевался красный флаг Египта; справа, в пальмовой роще, расположились кавалерийские офицеры. Кораблей на Ниле было так много, что казалось, на реке вырос лет мачт. Касаясь бортами друг друга, на волнах качались гайсасы, баржи и пароходы.

Второй лагерь находился далеко отсюда. Остров Руян, напротив которого и было выбрано новое место, был расположен лишь в семи милях от ставки сирдара. Но чтобы попасть во второй лагерь, нужно было обойти высоты Шаблуки, что увеличивало путь на восемь миль. Пехота проходила это расстояние с одним ночным привалом, воду для солдат везли верблюды, специально выделенные для этой цели. Кавалеристы оставались в Вад Хамиде до тех пор, пока все пехотные полки не были переведены на юг. Лишь 27 августа они покинули лагерь и присоединились к основным силам.

Вад Хамид прекратил свое существование. Все склады и гужевой транспорт находились теперь на юге за высотами Шаблуки. Передовые позиции египтян были устроены на острове Руян. Связь с Атбарой и Каиром прекратилась. На лодках в войска были доставлены запасы продовольствия, которых должно было хватить до окончания военных действий. Предполагалось, что вся операция займет не более трех недель. 27 августа армия получила продукты на двадцать один день. Двухдневный запас еды был сразу же распределен среди солдат, остальное было погружено на баржи и парусники. На острове Руян был устроен полевой госпиталь и сделаны дополнительные запасы продуктов.

Общая численность экспедиционного корпуса достигала к тому моменту 8200 британских и 17 600 египетских солдат, он имел 44 артиллерийских орудия и 20 пулеметов Максима на суше, а также 36 пушек и 24 пулемета на военных кораблях. В армии было 2469 лошадей, 896 мулов, 3524 верблюда и 229 ослов, не считая личных животных.

Египтяне двигались по западному берегу реки, то есть по той стороне, на которой был расположен Омдурман. Иррегулярные арабские отряды, образованные из воинов дружественных племен, получили приказ переправиться на восточный берег и очистить его от дервишей. Все было брошено на борьбу с гибнущей империей. Желая оказаться на стороне победителей, готовые поживиться за счет грабежа, шейхи и эмиры племен Военного Судана поспешили присоединиться к египтянам в Вад Хамиде. К 26 августа численность иррегулярных отрядов достигла 2500 человек. В основном это были те, кто выжил после резни джаалин в Метемме, но не только. Египтян поддерживали племя бишарин, хадендоа из Суакина, шукрия, батахин, против которых халифа несколько раз направлял карательные экспедиции. Под предводительством сына Зубейра-паши воевало против дервишей и племя Гемилаб. Командование этой пестрой толпой было поручено майору Стюарту-Уортли, лейтенант Вуд руководил штабом. Нелегкие задачи приходилось решать этим офицерам. Арабы были запуганы, и им не во всем можно было доверять.

Пока пехотные дивизии двигались в обход высот Шалуки, направляясь в новый лагерь у острова Руян, пароходы и канонерские лодки поднялись выше по течению и вошли в узкий пролив. За этими кораблями следовало огромное количество барж и гайсас! Северную оконечность пролива прикрывало несколько фортов дервишей, которые ныне были разрушены. Это были мощные укрепления, выстроенные в одну линию: четыре на одном берегу и четыре на другом. Каждые форт имел четыре большие бойницы и мог стать серьезным оборонительным рубежом.

Кавалерия покинула Вад Хамид на рассвете 27 августа и двинулась по дороге в обход скалистых высот. Друг за другом шли 21-й уланский полк и девять эскадронов египетской кавалерии, корпус верблюжьей кавалерии, насчитывавший до 800 всадников, батарея конной артиллерии. Это была восхитительная картина — тысячи всадников на конях и верблюдах, выстроенные в эскадроны и роты, плавно двигались по песку, поднимая тучи пыли.

В лагере у Руяна усилиями суданских дивизий, первыми прибывших в новый лагерь, уже была сооружена зериба. На острове было устроено укрепление, где организовали военный госпиталь. На реке стояло огромное количество лодок, на которые было погружено продовольствие и снаряжение. Солдатам оставалось только как можно скорее разбить сам лагерь, чтобы спрятаться от лучей нещадно палящего солнца. Воды вечного Нила тихо струились у палаток и навесов и пропадали во мраке ущелья. На противоположном берегу реки высилась огромная гора — Джебель Руян, откуда, как говорили, можно было увидеть Хартум.

Армия снялась с лагеря в Руяне в четыре часа дня 28 августа и направилась к Вади эль Абид, в шести милях к югу. Мы двигались широким фронтом, готовые в каждую минуту перестроиться в боевой порядок. Первый раз можно было видеть всех вместе — пехоту, кавалерию, артиллерию. Прозрачный воздух позволял рассмотреть каждую, даже самую мельчайшую деталь. Шесть бригад, состоявших из двадцати четырех батальонов, в каждом батальоне — множество крошечных фигурок. Суданская бригада была выслана вперед, и ее солдаты патрулировали Вади эль Абид, пока остальные устраивали зерибу. Но одному дервишу удалось ускользнуть, и в сумерках приблизившись к расположению Уорикширского полка, он метнул копье в знак своего презрения к противнику. Изумление англичан было так велико, что смельчаку удалось спастись.

29 августа армия оставалась у Ум Терефа, и только египетская кавалерия отправилась на юг произвести разведку. Всадники проскакали еще восемь или девять миль в южном направлении; вернувшись в лагерь, полковник Бродвуд смог сообщить лишь то, что нашел подходящее место для нового лагеря. На следующий день стало известно о двух катастрофах: первая постигла египтян, вторая — их врагов. 28 августа «Зафир» отплыл из Ат-бары и взял курс на Вад Хамид, откуда должен был подойти к порогам Шаблуки. Неожиданно корабль дал течь, и, несмотря на отчаянные попытки команды увести его к берегу, затонул у Метеммы. Сирдар узнал об этом в Руяне. Потеря судна несколько нарушила его планы, но самые опасные дни войны уже миновали, и теперь у генерала всегда был запас.

Другое несчастье постигло халифу, и о нем Китчинер узнал благодаря действиям своих шпионов. Посчитав недостаточным устройство артиллерийских батарей на берегу реки, Абдулла, опасаясь канонерских лодок, решил заминировать Нил. Офицер старой египетской армии, долгие годы проведший в тюрьме в Омдурмане, был освобожден от цепей и получил приказ собрать несколько мин. Эти мины предполагалось установить в русле Нила. Два железных котла были наполнены порохом, на дно этих котлов были положены заряженные пистолеты, к куркам которых привязали стальную проволоку. Дернув за проволоку можно было взорвать котел. Было решено сначала установить только одну мину. 17 августа пароход дервишей «Исмаилия» вышел на середину Нила, имея на своем борту один из заполненных порохом котлов. Когда корабль подошел к месту установки, адская машина по недосмотру накренилась, пистолет, находившийся внутри, выстрелил, устройство сработало, сразу же продемонстрировав свою разрушительную мощь. «Исмаилия» была разорвана на части.

Гибель парохода и команды не остановила халифу. Новое изобретение пришлось ему по душе, и он сразу же приказал начать установку второй мины. Египетский офицер погиб во время взрыва, и опасное поручение теперь должен был выполнять начальник арсенала. Однако он справился с заданием. Запаяв котел таким образом, чтобы вода не попала внутрь и не намочила порох, эмир установил вторую мину посредине реки. Радости Абдуллы не было предела, и он осыпал начальника арсенала наградами и подарками. Халифа не понимал, что эта мина совершенно бесполезна.

День отдыха в Вади эль Абид прошел незаметно. Ночью солдат египетской армии атаковали полчища жуков, тараканов и муравьев, несколько человек даже были укушены скорпионами — это не опасно, но очень больно. Утром начался дождь, напитавший влагой все вокруг. Поднявшееся из-за холмов солнце рассеяло тучи, превратив их в легкую дымку кремового цвета. Мы сели верхом на лошадей и продолжили путь.

Пройдя не очень большое расстояние, мы увидели вдалеке очертания скалистой вершины, возвышавшейся над зарослями колючих кустов. Это был гора Мерре. Весь 21-й уланский полк уже покинул лагерь, и, двигаясь рысью, мы заняли высоту, откуда хорошо просматривалась вся местность вокруг. До Хартума было двадцать пять миль, из них десять лежали перед нами. Но враг не показывался. Он бежал? Омдурман сдастся без боя? Эти вопросы задавал себе каждый, и многие отвечали на него утвердительно. Тем временем полковник Мартин по гелиографу сообщил сирдару, что противника не видно. Чуть позже был получен приказ: один эскадрон должен был остаться на вершине до захода солнца, остальным следовало вернуться в лагерь.

Выдвинув два небольших отряда на милю вперед, мы оставались на холме. Время текло медленно, солнце грело нещадно. Неожиданно один из находившихся впереди отрядов стал подавать нам сигналы. Солдаты увидели дервишей. Мы посмотрели в подзорные трубы. Это была правда. На белом песке среди кустарников появились коричневые точки, которые медленно двигались прямо навстречу египетскому эскадрону, занявшему позиции на западе. В отряде дервишей было примерно семьдесят всадников. Мы не могли оторвать взгляд от этих людей, издалека казавшихся похожими на маленькие зернышки. Да, мы проделали такой большой путь, чтобы уничтожить их. Патруль дервишей приблизился к одному из наших передовых отрядов, и офицер приказал открыть огонь. Оказавшись ближе к противнику, чем они предполагали, дервиши без спешки повернули назад и начали обратный путь.

Новый лагерь совершенно не был похож на тот, который мы только недавно покинули. Старый лагерь был расположен на берегу реки, новый был разбит среди зарослей тощих кустарников. Пространство кругом было очищено, и сооружена огромная прямоугольная зериба, внутри которой разместились артиллерия, кавалерия и обоз. Вокруг зерибы расположились все шесть бригад.

На следующий день рано утром наступление было продолжено. Солдаты были подняты еще до рассвета, и с первыми лучами солнца кавалерия снова была выслана вперед. Под ее прикрытием пехота стройными рядами двигалась по пустыне. До 27 августа солдаты шли в дивизионных колоннах, 30 августа был отдан приказ развернуться в боевой порядок. Британская дивизия двигалась слева, египетские части — справа. Все части двигались, выстроившись в линию или небольшими уступами. Крайние батальоны боковых бригад двигались в колоннах или четверках. Британские батальоны были построены следующим образом: впереди в линию двигалось шесть рот (в ротных колоннах или четверками), за ними следовали еще две роты. Египтяне двигались несколько иначе: во главе каждой бригады шли по три батальона, за которыми следовал еще один. В каждом из трех головных батальонов впереди двигалось по четыре роты, за которыми следовала пятая.

Наступление продолжалось. В каждом новом лагере нужно было устраивать зерибу, и этому утомительному занятию посвящалась вторая половина дня. Вечером, когда пыльные и усталые эскадроны возвращались в лагерь, кавалеристы кормили лошадей и ложились спать. Пехотинцы же еще должны были выставлять караулы и назначать дежурных, в бесконечной последовательности сменявших друг друга. Зерибу и ее обитателей нужно было охранять.

Следующий лагерь был разбит на очень удобной позиции — на высоком холме, позволявшем простреливать всю местность вокруг. В эту ночь все легли спать с предчувствием того, что вот-вот что-то должно произойти. Так или иначе, завтра все должно было решиться. Кавалеристы подойдут к холмам Керрери, если они не заняты врагом, а может быть и к стенам Омдурмана. Через несколько часов станет известно, есть ли у дервишей армия, и готовятся ли они к сражению. Телеграммы, отправленные в этот вечер, были последними из пришедших в Англию до сражения. Ночью шел сильный дождь. Телеграфный провод был проложен прямо по земле — не было времени устанавливать столбы. Сухой песок — хороший изолятор, но влажный песок теряет эти свойства. Итак, связь прервалась, и наши жены, родители, братья или друзья долгое время не получали с фронта никаких известий.

Британская и египетская кавалерия, поддерживаемая корпусом верблюжьей кавалерии и конной артиллерии, быстро выступила вперед и вскоре на целых восемь миль удалилась от расположения основных сил. Как и раньше, 21-й уланский полк находился на левом фланге, ближайшем к реке; следовавшие немного позади отряды египтян, выстроившись в форме полумесяца, прикрывали правый фланг. На Ниле виднелись пароходы военной флотилии, медленно плывшие против течения. Кавалерия получила приказ произвести разведку у стен Омдурмана, корабли же должны были начать обстрел города.

Как только 21-й уланский полк обогнул склоны холмов Керрери, на горизонте показались очертания грязно-желтого остроконечного купола. Это была гробница Махди, находившаяся в самом центре Омдурмана. В подзорную трубу можно было рассмотреть и глиняные домишки, похожие на заплаты на коричневой ткани равнины. Здесь Нил, воды которого блистали как сталь в лучах утреннего солнца, разветвлялся; за деревьями, растущими на омываемой с двух сторон полоске земли, виднелись белые стены домов. Это были руины Хартума, а мы находились там, где сливаются Белый и Голубой Нил.

Между Керрери и Омдурманом высился черный холм, скрывавший часть окрестностей города. Вокруг него раскинулась огромная песчаная равнина, окруженная с трех сторон скалистыми горами и уступами, покрытыми сухой травой и редкими кустарниками. У берегов реки, похожих на рамку, в которую был заключен весь, открывшийся перед нами пейзаж, беспорядочно раскинулась маленькая деревушка. Именно здесь должно было произойти генеральное сражение. Не было видно ни живой души. Многие считали, что сражения не будет — ведь армия подошла к стенам Омдурмана, а враг ни разу не попытался преградить путь.

До гор, скрывавших от нас город, оставалось проехать еще три мили. Увидеть армию дервишей, если она вообще была у Омдурмана, и понять, будет ли сражение, можно было только забравшись на вершину этих гор. Мы осматривались. Сперва мы не заметили ничего особенного: стены Омдурмана, дома, песчаная равнина, спускавшаяся от холмов к реке. Затем справа, примерно в четырех милях от того места, где мы находились, появилась длинная черная полоса, испещренная белыми пятнами. Это был враг. Нам показалось, что примерно три тысячи дервишей выстроились перед зерибой, сооруженной из густых колючих веток. Офицеры согласились, что это лучше, чем ничего. Едва ли стоит описывать, как кавалерия, петляя и описывая круги, двигалась к позициям противника. Вытянувшись в три линии, напоминавшие змей: светлая — 21-й уланский полк, более длинная и темная — египтяне, пестрая — верблюжья кавалерия и конная артиллерия, — наши отряды приближались к врагу. Офицеры решили остановиться на равнине в трех милях от города.

Было около одиннадцати часов. Неожиданно черная линия — то, что, как мы думали, было зерибой — начала шевелиться. Это были люди, а не ветви деревьев. Из-за гор выходили все новые и новые отряды. Мы, как завороженные, смотрели, как дервиши покрыли весь склон. На нас пятью колоннами быстро наступала огромная армия. Казалось, что движется сам холм. Между рядами пехоты двигались всадники, передовые отряды кавалеристов занимали равнину. На ветру реяли сотни знамен, солнце, отражавшееся на наконечниках вражеских копий, слепило глаза.

Позднее стало известно, что халифе удалось собрать у Ом-дурмана примерно 60 000 человек. Он помнил, что дервиши одерживали победы только тогда, когда атаковали. Он знал, что в последних сражениях, проигранных дервишами, они оборонялись. Поэтому Абдулла решил не мешать наступлению египтян на Шаблуку и не препятствовать их продвижению к Омдурману. Все должно было решить генеральное сражение на равнине Керрери. Пророчества Махди сулили успех. «Когда турки подойдут, они будут сброшены в реку» — гласили они. Поэтому халифа ограничился лишь тем, что отправил небольшой отряд из 200 всадников следить за наступлением экспедиционного корпуса из Вад Хамида. 30 августа халифа получил сообщение о том, что враг приближается. На следующий день он устроил смотр своих войск. На плацу выстроилась вся регулярная армия, за исключением отрядов, несших службу на речных батареях, а также личная охрана халифы. 1 сентября всем мужчинам, проживавшим в Омдурмане, было приказано взять в руки оружие и присоединиться к армии, стоявшей у столицы. В городе остался только гарнизон; не покинули своих позиций и артиллеристы. Несмотря на то, что Абдулла тщательно следил за порядком в рядах своих войск, в ночь 31 августа и в ночь 1 сентября дезертировало около 6000 человек. В результате под знаменами Абдуллы оказалось около 52 000 солдат.

Противник стройными рядами наступал по фронту шириной в четыре мили. Перед колонной основных сил цепью двигался мощный отряд гвардейцев-мулязимов. Слева от него под светло-зеленым флагом на египетскую кавалерию наступали 5000 солдат из племен дегейм и кенана. Ими командовал Али Вад-Хелу. В центре шли регулярные части, выстроенные в каре. Ими командовали Осман Шейх-эд-Дин и Осман Азрак. Эти отряды насчитывали до 12 000 чернокожих стрелков и 13 000 копьеносцев. Над ними реяло огромное темно-зеленое знамя. Цвет был выбран неслучайно: Шейх-эд-Дин завидовал Али Вад-Хелу, имевшему личный штандарт, и хотел таким образом ему досадить. Халифа с отрядом телохранителей, насчитывавшим до 2000 человек, двигался чуть позади. В резерве под черным стягом шел Якуб и 13 000 солдат, большая часть которых была вооружена мечами и копьями. Справа под широким красным флагом на египтян наступал халифа Шериф с 2000 солдат из племени дангала. Осман Дигна с 1700 солдат из племени хадендоа прикрывал правый фланг дервишей. Слава Османа была столь велика, что ему не нужно было использовать отличительных знаков. Огромная армия быстро приближалась к британским эскадронам. Словно желая убедиться, что враг наступает на самом деле, несколько кавалеристов проскакали еще немного вперед.

Египетские кавалеристы не могли видеть всего этого. Двигаясь справа от 21-го уланского полка и не приближаясь к реке, эскадроны египтян подошли к западным склонам холмов Керрери около семи часов. Отсюда можно было видеть гробницу Махди. Горы Сургэм не мешали обзору, и британские офицеры смогли разглядеть в свои полевые бинокли коричневые точки, двигавшиеся в юго-западном направлении по широкой равнине, простиравшейся к западу от Омдурмана. Использование подзорной трубы, незаменимого помощника разведчика, смогло прояснить картину. Коричневые точки — это были пасущиеся на равнине кони, еще дальше к югу виднелись стада верблюдов и белые палатки. Ничего не говорило о том, что враг отступает. Но с такого расстояния — почти четыре мили — едва ли можно было делать какие-либо выводы. Тогда полковник Бродвуд отдал приказ продолжить движение в юго-западном направлении к холму, возвышавшемуся в четырех милях от гряды Керрери и обозначавшему западный край долины. Египетская кавалерия медленно приближалась к новому наблюдательному пункту. В половине одиннадцатого солдаты начали взбираться на холм. Отсюда им неожиданно открылась вся картина. Примерно в трех милях от египетских кавалеристов чинно шествовали ряды дервишей. Дувший с юга ветер доносил воинственные звуки барабанов и рожков и грозный рокот движущихся людских масс. Как и солдаты 21-го уланского полка, расположившегося в трех милях отсюда, у края длинного песчаного гребня, тянувшегося к западу от Сургэма, египтяне остановились, как завороженные. Звуки пушечных выстрелов, неожиданно раздавшиеся у реки, вывели всех из состояния оцепенения.

Примерно в одиннадцать часов канонерские лодки вступили в перестрелку с вражескими батареями, расположенными на обоих берегах реки. Разрывы снарядов были слышны целый день. Со склонов гор мы могли видеть, как белые пароходы боролись с течением, двигаясь среди облаков дыма. Дервиши отчаянно сопротивлялись, но британцы били без промаха. Вскоре все оборонительные сооружения на реке были разрушены, а их защитники поспешили укрыться на улицах города. Стены Омдурмана были разрушены во многих местах. Во время артиллерийского обстрела города погибло много мирных жителей.

Арабские иррегулярные отряды под командованием майора Уортли также вели активные боевые действия. Они должны были действовать совместно с флотилией и занимать форты и укрепленные поселения на восточном берегу Нила. Как только огонь с канонерских лодок заставил замолчать береговую артиллерию, майор Уортли отдал приказ своим отрядам начать наступление на форты. Джаалин, единственное племя, на которое можно было положиться, двигалось в резерве. Остальные племена были размещены согласно их собственным предпочтениям. Когда был отдан приказ к атаке, 3000 человек устремились к укреплениям. Дервиши начали отстреливаться. Пройдя примерно 500 ярдов, солдаты майора Уортли остановились и начали стрелять в воздух; издавая яростные вопли, они прыгали и угрожающе жестикулировали, но отказывались двигаться вперед.

Майор Уортли бросил в атаку воинов из племени джаалин. Двигаясь в колонне, эти храбрецы, обуреваемые жаждой мести, медленно приближались к деревне. Окружая дом за домом, они захватили поселение и уничтожили всех 350 защитников, включая эмира. Потери джаалин составили около 60 человек.

Деревня была взята, восточный берег очищен от противника. Флотилия продолжила движение вверх по реке. На берегу была развернута батарея гаубиц, которая в 1:30 начала обстрел гробницы Махди. Все это мы, солдаты 21-го уланского полка, могли хорошо видеть, находясь на склонах песчаных холмов. Мы даже на некоторое время забыли об армии дервишей, наступавшей по суше. Купол гробницы резко выделялся среди глиняных построек города. Над ним разорвался первый снаряд — яркая вспышка, клубы белого дыма и, через мгновение, глухой звук взрыва — затем второй. После третьего выстрела вместо белого дыма над гробницей поднялось большое красное облако, в котором постепенно растворились ее очертания. Когда дым рассеялся, мы увидели, что прежде остроконечный купол теперь приобрел округлую форму. Обстрел гробницы продолжался, снаряды пробивали стены, превращали маленькие купола в пыль.

Тем временем дервиши приближались, и это заставило египтян сесть верхом на своих лошадей и отойти в более безопасное место, откуда они могли бы наблюдать за происходящим. Полковник Бродвуд считал, что дервиши могут отрезать путь к отступлению, и вскоре после часа дня принял решение вернуться назад. Дервиши довольствовались лишь несколькими выстрелами, и египтяне без особого риска пересекли болотистое русло Хор Шамбата.

Когда дервиши заметили, что кавалерия отступает, они осмелели. Небольшие группы из пяти или шести всадников стали приближаться к египтянам. Там, где местность позволяла это, кавалеристы полковника Бродвуда останавливались и открывали огонь по противнику. Было убито или ранено около шести дервишей.

Но огромная армия продолжала величественно двигаться вперед, заставляя кавалерию отступать все дальше и дальше. Стало ясно, что если халифа продолжит наступление, то сражение произойдет еще до наступления темноты.

Британские и египетские войска находились в состоянии полной боевой готовности. Они были готовы отразить атаку противника. Но без четверти два армия дервишей остановилась. Солдаты беспрекословно подчинялись приказам. Тысячи людей одновременно замерли на месте. Затем стрелки неожиданно произвели залп в воздух — настоящая feu de joie[44]. Дым от выстрелов волной пробежал вдоль всей линии наступления. После этого дервиши легли на землю, и стало понятно, что все решится только завтра. Мы оставались на наших позициях среди песчаных холмов до вечера. Когда стемнело, мы вернулись в лагерь у реки. Солдаты и офицеры британских дивизий, пристально наблюдавшие за исчезающей во тьме равниной, засыпали нас вопросами; они хотели знать, близко ли враг, и если да, то когда произойдет сражение.

Лишь после того, как канонерские лодки закончили обстрел города, потопили пароход дервишей, подавили все вражеские батареи и разрушили гробницу Махди, они смогли вернуться назад. Корабли пришвартовались неподалеку от берега: в случае вражеской атаки они могли поддержать сухопутные отряды артиллерийским огнем. Когда стало совсем темно, мощные корабельные прожекторы осветили зерибу и холмы. Таинственные лучи прорезали мрак равнины, казавшейся пустынной. Армия дервишей на ночь остановилась у восточного края лощины Шамбат. Все пятьдесят тысяч правоверных расположились вокруг своих эмиров. Палатка халифы находилась в тылу, где он отдыхал в окружении своих военачальников. Неожиданно яркие лучи осветили все вокруг. Абдулла вскочил на ноги. Где-то вдалеке, у реки, виднелся ослепительный круг — холодный, безжалостный глаз демона. Халифа положил руку на плечо Османа Азрака, который должен был завтра повести солдат в атаку, и прошептал: «Что это?». «Повелитель, — ответил Осман, — они ищут нас». Халифа жил в маленькой палатке, хорошо освещавшейся лучами прожектора. Он приказал сложить ее. Некоторые эмиры закрыли свои лица, опасаясь, что лучи ослепят их. Все опасались, что за лучами последуют снаряды. Но луч продолжал двигаться — с такого расстояния солдат у прожектора мог видеть только покрытую мраком равнину. Дервиши просыпались и в изумлении оглядывались.

Освещенный луной лагерь египтян был погружен в тишину. Утомленные солдаты, беспокойные генералы и даже машины будто бы раздумывали о том, что произойдет завтра, вспоминая ошибки прежних дней. Лишь в четырех милях отсюда расположилась другая армия. Она была в два раза больше, чем египетская, ее солдаты были храбры и уверены в себе. Они с нетерпением ждали утра, когда все должно было решиться.

В половине пятого по всему лагерю у реки раздались звуки горнов. Постепенно рассвело, кавалерия оседлала коней, пехота встала под ружье, артиллеристы направились к своим батареям. Тем временем над Нилом взошло солнце, осветив широкую равнину, темные скалистые холмы и стоящую в ожидании армию.

Еще до рассвета несколько эскадронов британской и египетской кавалерии были высланы вперед, чтобы обнаружить противника и узнать его намерения. Первый из них, под командованием капитана Баринга, занял холм Сургэм и в темноте ожидал, когда на рассвете обнаружится местонахождение дервишей. Это было опасное предприятие, так как они могли оказаться неожиданно близко. Когда взошло солнце, из-за зерибы выехал 21-й уланский полк и разослал повсюду офицерские патрули. Поскольку ночью лагерь никто не атаковал, предполагалось, что армия дервишей либо вернулась на исходную позицию, либо вошла в город. Трудно было предположить, что они предпримут наступление по открытой местности и атакуют зерибу при свете дня. Но все эти догадки были моментально развеяны той сценой, которая открылась с гребня холма.

Было четверть шестого. Еще стояли сумерки, но с каждой минутой становилось светлее. Там, на равнине, расположился враг. Число дервишей оставалось прежним, равно как и их решимость и их намерения. Их фронт растянулся теперь почти на пять миль, он был образован большими скоплениями людей, соединенных более тонкими линиями. Позади и ближе к флангам располагались большие резервы. С гребня они выглядели как темные кляксы и черточки, по которым пробегало странное мерцание — отблески солнечного света, отраженного от клинков и копий. Примерно без десяти шесть стало ясно, что эти толпы не стоят на месте, но быстро наступают. Вдоль их рядов и между ними галопом скакали их эмиры. Разведчики и патрули рассыпались по всему фронту. Затем они издали боевой клич. Они находились еще в миле от холма и были скрыты от армии сирдара складками поверхности. Но их крики были слышны, хотя и слабо, тем войскам, которые стояли у реки. До тех же, кто смотрел на них с холма, эти крики долетали волнами страшного рева, подобно вою поднимающегося ветра или моря перед штормом.

Британские и египетские войска были выстроены в линию спиной к реке. Фланги прикрывали канонерские лодки, вставшие на якорь у берега. Перед ними простиралась песчаная равнина, которая с невысокого гребня казалась гладкой и ровной как стол. Справа поднимались скалистые холмы Керрери, рядом с которыми выстроилась египетская кавалерия — сплошная темная масса людей и коней. Слева встал 21-й уланский полк, один из эскадронов которого был выслан вперед, чтобы следить за своими патрулями, которые поднялись на холм Сургэм, рассеявшись за ним или обосновавшись на гребне.

При том, что дервиши неуклонно наступали, мы, зная о том, что у них не так много огнестрельного оружия, решили подобраться к ним поближе и поскакали вдоль юго-западного склона холма Сургэм, пока не добрались до тех песчаных холмов на вражеской стороне, рядом с которыми полк стоял накануне. Отсюда весь их строй был виден до мельчайших подробностей. Казалось, что среди этих многих тысяч можно во всех деталях рассмотреть каждого отдельного человека. Они двигались быстрым и ровным шагом, и было очевидно, что долго задерживаться среди песчаных холмов небезопасно. Однако вся эта удивительная картина имела какую-то опасную притягательность, и мы промедлили ещё некоторое время.

Можно было с легкостью различить эмблемы наиболее известных эмиров. С самого левого края под ярким зеленым знаменем шли вожди и солдаты Али Вад-Хелу; между ними и центром большое темно-зеленое знамя Османа Шейх-эд-Дина поднималось над плотной толпой копейщиков, перед которыми шли длинные ряды воинов, вооруженных, предположительно, ружьями; над центром, которым командовал Якуб, высоко развивалось черное знамя халифы; справа огромным квадратом двигались дервиши, неся бесчисленные белые знамена, среди которых почти терялся алый стяг Шерифа. Вся гордость и сила Империи Дервишей собрались здесь в этот последний день ее существования. Стрелки, которые помогли уничтожить Хикса, копейщики, ходившие в атаку при Абу Клеа, эмиры, присутствовавшие при осаде Гондара, баггара, только что вернувшиеся из набега на шиллуков, воины, осаждавшие Хартум — все они шли, вдохновленные воспоминаниями о прежних триумфах и ожесточенные сознанием недавних поражений, чтобы покарать ненавистных им дерзких захватчиков.

Наступление продолжалось. Левый фланг дервишей стал растягиваться поперек равнины в сторону Керрери — для того, я полагаю, чтобы охватить наш правый фланг. Их центр, над которым развевалось черное знамя, двигался прямо на Сургэм. Правое крыло наступало к югу от этого холма. Эти люди выделялись среди всех прочих. Их не могло быть более 6000. Их построение было идеальным. Они несли огромное количество знамен, возможно, не менее 500, которые на расстоянии казались белыми, хотя на самом деле они были исписаны кораническими текстами. Их удивительно ровный строй делал их похожими на старинные изображения крестоносцев на занавеси из Байё.

Если и был какой либо род оружия, в котором арабы уступали своим противникам, то это, несомненно, была артиллерия. Но именно с нее они начали свою атаку. В середине линии дервишей, которые шли теперь в атаку во фронт, поднялись два клуба дыма. Снаряды упали, не долетев примерно пятидесяти ярдов до изгороди из колючки, и в этом месте поднялись два красных облака песка и пыли. Это было воспринято как вызов, и на него немедленно ответили. Огромные клубы дыма взметнулись по всему фронту британских и суданских бригад. Одна за другой четыре батареи открыли огонь по врагу с дистанции в 3000 ярдов. Грохот канонады докатился до нас, стоящих на гребне, и отразился эхом от холмов. Над головами двигавшихся толп стали рваться снаряды, заволакивая воздух дымом и усеивая землю телами. Но приближалась еще одна трагедия. «Белые знамена» уже почти перевалили через гребень. Через минуту они появятся в поле зрения батарей. Понимали ли они, какая встреча их ждет? Они двигались плотной массой в 2800 ярдах от 32-й полевой батареи и канонерских лодок. Дистанции были выверены. Все остальное было делом техники. Более отдаленное кровопролитие прошло незамеченным, поскольку сознание было зачаровано надвигающимся ужасом. Через несколько секунд на этих храбрых людей обрушится скорая смерть. Они вышли на гребень и оказались на виду у всей армии. Их белые знамена делали их наиболее заметными. Когда они увидели лагерь своих врагов, они со страшным грохотом разрядили свои ружья и ускорили шаг. Какое-то мгновение белые знамена наступали в полном порядке, затем вся дивизия вышла из-за гребня и оказалась на виду. В тот же миг канонерские лодки, 32-я британская полевая батарея и другие орудия, стоявшие под прикрытием зерибы, открыли по ним огонь. В первую же минуту в их ряды врезались не менее двадцати снарядов. Одни разорвались высоко в воздухе, другие — прямо перед ними. Некоторые же вонзались глубоко в песок и разрывались, поднимая облака красной пыли, сметая ряды осколками и шрапнелью. Белые знамена стали падать повсюду. Но они тут же поднимались, когда новые люди шли вперед, чтобы умереть за священное дело Махди, защищая преемника Истинного Пророка. Это было ужасное зрелище. До сих пор они не причинили нам никакого ущерба, казалось несправедливым, что мы имеем все преимущества и можем наносить им столь жестокие удары, в то время как они не способны ответить. Под огнем нашей артиллерии плотная масса «белых знамен» рассыпалась на тонкие линии копейщиков и стрелков, которые, потеряв часть людей, продолжали наступать в ином порядке, но с тем же неослабевающим энтузиазмом. Теперь, когда все атакующие части противника были на виду, задачей кавалерии было как можно быстрее убраться с фронта и предоставить дальнейшее решение вопроса пехоте и пулеметам Максима. Все патрули поскакали обратно к своим эскадронам, и полк быстро отступил под прикрытие зерибы, в то время как снаряды с канонерских лодок пролетали над нашими головами, а наша позиция по всей своей длине извергала дым и пламя.

Стрельба становилась все громче и интенсивней, так что даже прерывистое стрекотание пулеметов Максима было едва различимо в этом нескончаемом гуле. В восьмидесяти ярдах от нас и примерно в двадцати футах над нами действовала 32-я полевая батарея. Офицеры, взобравшись на ящики из-под галет, наблюдали в бинокли за результатами стрельбы. От них у меня осталось одно мимолетное впечатление. В восьмистах ярдах отчаянно наступала неровная линия людей, пробиравшаяся вперед, несмотря на безжалостный огонь — белые знамена шатались и падали, белые фигуры десятками валились на землю. Из их ружей вырывались белые дымки, большие клубы дыма взметались по всему их фронту при разрывах шрапнели.

Пехота стреляла равномерно и бесстрастно, без спешки и возбуждения, ибо враг был еще далеко, а офицеры внимательно контролировали огонь. Солдаты, к тому же, были заинтересованы в исходе дела и очень старались. Но со временем сам процесс стрельбы вызвал физическое утомление. Маленькие фигурки в прорези прицела стали немного больше, но количество их с каждым залпом уменьшалось. Ружья нагрелись, причем нагрелись так, что солдатам пришлось поменяться ружьями с резервными ротами. И все это время на равнине, на противоположной стороне, пули пронзали плоть и дробили кости. Храбрецы рвались вперед сквозь ад свистящего металла, рвущихся снарядов и вздымающейся пыли — страдая, отчаиваясь и умирая. Такова была первая фаза сражения при Омдурмане.

Похоже, что план атаки, разработанный халифой, был сложным и оригинальным. Он, однако, основывался на серьезной недооценке силы современного оружия. Сперва он приказал примерно 15 000 воинов, в основном из армии Османа Шейх-эд-Дина, которыми командовал Осман Азрак, начать атаку с фронта. Сам он ждал результата этой атаки примерно с таким же числом людей у холма Сургэм. В том случае, если бы она была успешной, он выступил бы вперед со своей гвардией, цветом арабской армии, и довершил разгром противника. Если бы она провалилась, у него оставался еще один шанс. Те дервиши, которых первыми послали атаковать зерибу, были далеко не лучшими и не самыми надежными его войсками. Их уничтожение было бы тяжелой потерей, но еще не означало конца борьбы. Пока шла эта фронтальная атака, доблестное левое крыло, куда входила остальная часть армии Османа Шейх-эд-Дина, могло незаметно выйти к нашему северному флангу и обойти его, оказавшись перед тем фронтом зерибы, который удерживала египетская бригада. Тем временем Али Вад-Хелу должен был двинуться к холмам Керрери и оставаться среди них на расстоянии выстрела, стараясь не привлекать к себе внимания. Если атаки с фронта и с фланга будут, к несчастью, отражены, то «враги Аллаха», радуясь своей легкой победе, могут покинуть укрепленный лагерь и двинуться вперед, чтобы захватить город. Тогда, пока они еще будут рассеяны по равнине, вдали от способной защитить их зерибы, отборные воины истинной веры покинут свое укрытие, и тысячи их бросятся на неверных, чтобы окончательно их уничтожить. В то же время халифа с 15 000 воинов нападет на них из-за холма Сургэм, а Али Вад-Хелу и остатки армии Османа ударят на них со стороны Керрери. Атакованные одновременно с севера и с юга, окруженные со всех сторон, неверные придут в расстройство и потеряют всякую надежду. Тогда Китчинер, возможно, разделил бы судьбу Хикса и Гордона. Однако два обстоятельства воспрепятствовали исполнению этого плана. Вторая атака не была предпринята одновременно двумя дивизиями армии дервишей; но если бы даже это произошло, мощь нашего ружейного огня все равно восторжествовала бы, и хотя экспедиционный корпус, возможно, понес бы более тяжелые потери, на конечный результат это уже не могло повлиять. Последние надежды варварства ушли с ночными тенями.

Полковнику Бродвуду с девятью эскадронами кавалерии, верблюжьим корпусом и конной артиллерией было приказано задержать левое крыло дервишей и воспрепятствовать охвату им того фланга зерибы, который находился ниже по течению, поскольку там занимала позицию египетская бригада, которую нежелательно было бы подвергать всей тяжести атаки. С этой целью он занял холмы Керрери, разместив на гребне конную батарею и верблюжий корпус и оставив кавалерию в резерве в центре в тылу.

Гребень Керрери, который так часто здесь упоминался, состоит из двух основных холмов, возвышающихся над окружающей равниной футов на 300. Каждый из них тянется примерно на милю; расположены они почти точно по оси восток-запад. Между ними имеется проем шириной около 1000 ярдов. Восточные окончания этой основной гряды холмов находятся примерно в 1000 ярдах от реки, и в промежутке между ними расположены несколько скальных выходов и небольших холмов. Холмы Керрери, пространство между ними и окружающие их холмики покрыты большими булыжниками и угловатыми камнями вулканического происхождения, которые сильно мешают продвижению лошадей и верблюдов.

Кони кавалерии и верблюды находились во впадине между двумя гребнями; спешившиеся солдаты верблюжьего корпуса развернулись вдоль гребня самого южного отрога, так что их правый фланг находился со стороны пустыни. За верблюжьим корпусом, в центральной части гребня, разместилась спешившаяся кавалерия. Слева позицию занимала конная артиллерия. Остальная кавалерия ожидала своей очереди во впадине, за пушками.

В своем стремительном наступлении Осман вскоре столкнулся с этими войсками. Его истинные намерения по-прежнему остаются загадкой. Трудно сказать, было ли ему приказано атаковать египетскую бригаду, выбить с холмов кавалерию или спрятаться среди холмов Керрери, чтобы дальше действовать совместно с Али Вад-Хелу. Однако действия его были ясны: он не мог атаковать египтян, оставив позади своего левого фланга столь значительные кавалерийские силы. Поэтому он продолжал свое движение вдоль фронта зерибы. Держась вне зоны огня пехоты, придерживая свой правый фланг и продвигаясь на север, он наткнулся на Бродвуда. Этот офицер, который рассчитывал иметь дело с небольшими отрядами дервишей на их фланге, был неожиданно атакован силами в 15 000 человек, из которых многие имели ружья. Сирдар, который разглядел сложившуюся ситуацию из зерибы, послал ему приказ отходить за линии пехоты. Полковник Бродвуд предпочел, однако, отступить к северу через холмы Керрери, увлекая за собой Османа, и прислал ему соответствующий ответ.

Дервиши, наступавшие в северо-восточном направлении, атаковали холмы Керрери по косой. Они немедленно охватили правый фланг конных войск, которые их удерживали. Как только стрелки дервишей захватили западный конец гребня и участок впадины между двумя отрогами, они не только охватили правый фланг, но и поставили под угрозу путь к отступлению тем, кто удерживал южный гребень, поскольку могли простреливать его из конца в конец. Как только стало очевидно, что южный гребень удерживать больше нельзя, полковник Бродвуд отвел конную батарею на восточный конец второго, то есть северного гребня. Как только это было исполнено, впадина попала под продольный обстрел противника, и кавалерия и верблюжий корпус, которые следовали за артиллерией, потеряли убитыми и ранеными около пятидесяти человек, а также многих лошадей и верблюдов. Стало совершенно ясно, что по этой каменистой местности дервиши пешком передвигаются гораздо быстрее, чем солдаты на верблюдах. Быстро продвигаясь вперед со скоростью около семи миль в час, не обращая внимания ни на артиллерийский огонь со стороны зерибы, ни на конную батарею, арабы быстро сокращали дистанцию между собой и своими врагами. В этой ситуации полковник Бродвуд решил отослать верблюжий корпус назад в зерибу под прикрытием огня канонерских лодок, которые, наблюдая за ходом сражения, спустились вниз по течению чтобы поддержать его. Расстояние, разделявшее противников, было менее 400 ярдов, и оно с каждой минутой сокращалось. Кавалерия выстроилась поперек восточного конца ложбины, который был ближе к реке. Орудия конной батареи вели равномерный огонь с новой позиции на северном гребне. Однако верблюжий корпус по-прежнему пробирался через неровную местность и был в большой опасности. Дервиши уже усеяли скалы южного отрога тусклым желтым роем и, не обращая внимания на снаряды, летящие на них сзади, со стороны зерибы, продолжали наступать. В тот самый момент, когда они увидели, что верблюжий корпус повернул к реке, они поняли, что те, кого они уже считали своей добычей, пытаются, как загнанные животные, укрыться за линиями пехоты. С тем инстинктивным пониманием войны, которое является наследием диких народов, вся их атака повернула направо, изменив направление с северного на восточное, и устремилась вниз по ложбине и вдоль южного отрога в сторону Нила, с явным намерением отрезать верблюжий корпус и загнать его в реку.

Это был критический момент. Командующему кавалерией показалось, что дервишам это вполне удается, и что следствием их успеха должно быть полное уничтожение верблюжьего корпуса. Все девять эскадронов кавалерии выстроились в состоянии боевой готовности. Британские офицеры были готовы к страшной атаке. Им предстояло столкнуться в лоб с толпами людей, бежавшими вниз по ложбине. Это могло отвлечь наступавших арабов и спасти верблюжий корпус. Но местность была неровная, а численное превосходство было на стороне противника. Египетские войска были готовы выполнить приказ, но этим дело и ограничивалось. В них не было того возвышенного энтузиазма, который ведет к победе более закаленных воинов. Тем не менее избежать этого маневра было невозможно. Верблюжий корпус уже приближался к реке. Тысячи дервишей уже быстро нагоняли его, двигаясь под прямым углом к линии его отступления, и его единственной надеждой было продержаться у берега, отстреливаясь от нападавших, пока не подойдет помощь. Чтобы задержать и ослабить атаку дервишей, кавалерия должна была предпринять отчаянную контратаку.

Но в этот критический момент на сцене появилась канонерка и внезапно открыла огонь из пушек, пулеметов Максима, скорострельных орудий и винтовок. Дистанция была короткой, эффект — потрясающим. Эта страшная машина, изящно скользившая по воде, — прекрасный белый дьявол, — была окутана клубами дыма. Обращенные к реке склоны холмов Керрери, усеянные тысячами наступавших дервишей, взметнулись вверх облаками пыли и каменных осколков. Атакующие дервиши повалились беспорядочными кучами. Те, кто был сзади, в нерешительности замерли. Прибытие еще одной канонерки решило дело. Верблюжий корпус, спешно двигаясь вдоль берега, миновал опасную точку, где его должны были перехватить, и устремился в укрытие, к зерибе.

Обманутые в своих надеждах, разъяренные солдаты Османа Шейх-эд-Дина обратились теперь против кавалерии и, в своем гневе забыв о быстроте и мобильности противника, стали преследовать неуловимые эскадроны на протяжении трех долгих миль по направлению к северу. Кавалерия, которой спасение верблюжьего корпуса принесло большое облегчение, заигрывала со своим могучим противником как бандерильо, который дразнит быка. Полковнику Бродвуду удалось заманить эту дивизию армии дервишей далеко от поля боя, где в ней так сильно нуждались.

Обе канонерки, проводив верблюжий корпус до зерибы, теперь вернулись, спустившись по течению, и возобновили атаку на арабов. Открыв плотный и точный огонь по тому их флангу, который находился со стороны реки, они отогнали их на запад, подальше от воды. Через образовавшуюся брешь Бродвуд и его эскадроны поскакали назад, чтобы присоединиться к основной армии.

Пока эти события происходили на северном фланге, продолжалась атака с фронта. Остатки «белых знамен» присоединились к центру, и все эти 14 000 двинулись против зерибы, постепенно расходясь, переходя к более рассеянному строю и замедляя шаг. Примерно в 800 ярдах от британской дивизии атака приостановилась — здесь они не могли продвинуться дальше. Напротив суданцев, вооруженных только ружьями Мартини-Генри, атакующие подошли на расстояние в 300 ярдов. Один храбрец, несший белое знамя, пал в 150 шагах от траншеи. Но атака была расстроена. Их предводитель, облаченный в многоцветную новую джиббу, решительно выехал на линию огня, но вскоре пал, пронзенный несколькими пулями. Таков был конец этого упрямого воина, участника многих битв, свирепого Османа Азрака, хранившего верность до самой смерти. Оставшиеся в живых дервиши залегли. Они не могли двигаться вперед, но и отступать не желали. Их стрелки, воспользовавшись естественными укрытиями, вступили в неравный поединок. К восьми часам стало ясно, что вся атака провалилась.

Сирдар и его генералы были согласны в одном. Они должны занять Омдурман прежде, чем туда вернется армия дервишей. Они могли противостоять любому количеству дервишей, сколько бы их не вышло на равнину, однако уличные бои были бы совсем иным делом. Сейчас арабы были снаружи, в пустыне. Значительная часть их армии была еще дальше от города, у Керрери. Наши войска могли перемещаться по внутренней лини. Они должны были достичь Омдурмана первыми. Поэтому был отдан приказ немедленно двигаться к городу. Но сперва необходимо было провести разведку на высотах Сургэма, а территорию между зерибой и Омдурманом следовало очистить от дервишей, используя, если нужно, пехоту, но лучше при помощи кавалерии, так как это было бы быстрее. Для 21-го уланского полка снова нашлось дело.

Когда стрельба стихла, уланы выстроились у своих коней. Затем позади линии пехоты и батарей проскакали генерал Гатакр, капитан Брук и другие штабные офицеры, и позвали полковника Мартина. Последовало короткое совещание, был отдан приказ, мы все вскочили в седла и выровняли линию. Мы двинулись рысью, два или три патруля галопом вырвались вперед и поскакали к холмам, а весь полк последовал за ними, двигаясь огромным квадратом — нескладные коричневые фигуры на маленьких лошадках, со всех сторон увешанных флягами с водой, седельными сумками и прочим снаряжением, утратившие весь лоск мирного времени, но все же это был полк легкой кавалерии, участвующий в военной операции в боевой обстановке.

Гребень холма был всего в полумиле. Он оказался никем не занят. Скалистая масса Сургэма препятствовала обзору и скрывала огромный резерв, собравшийся вокруг черного знамени. Но к югу, между нами и Омдурманом, просматривалась вся равнина. Она была заполнена небольшими отрядами дервишей, человек по десять-двадцать, как пешими так и конными, переходившими с места на места. В трех милях дальше был виден широкий поток беженцев, раненых и дезертиров, двигавшийся от армии халифы к городу. Это зрелище пробудило в кавалерии самые свирепые инстинкты. Только разбросанные по равнине отряды, казалось, препятствовали ей немедленно броситься в погоню. Офицеру связи было велено передать сирдару по гелиографу, что гребень не занят, и что можно видеть несколько тысяч дервишей, бегущих к Омдурману. Мы стали ждать ответа и, обернувшись назад, на север, за фронтом зерибы, — там, где была отражена первая атака, — увидели какое-то серо-белое пятно шириной примерно в милю. Глядя в бинокль можно было различить детали: сотни маленьких фигурок, двигавшихся то кучками, то вразброс. Некоторые из них подпрыгивали, некоторые ползли; среди мертвых тел стояли несколько лошадей; немногие уцелевшие помогали тащить раненых. Затем гелиограф с зерибы заговорил, то вспыхивая, то затухая. Пришел важный приказ. «Наступайте, — передал гелиограф, — очистите левый фланг и всеми силами помешайте врагу вернуться в Омдурман». Это было все, но этого было достаточно. Вдали можно было различить, как сотни солдат противника входят в Омдурман. Их нужно было остановить, а заодно смести те небольшие отряды, которые усеивали равнину. Мы вскочили в седла. Местность казалась ровной и непересеченной, однако желательно было все же провести рекогносцировку. Были высланы два патруля. Один устремился к Омдурману и стал пробираться между рассеянными по равнине дервишами, которые стреляли из ружей и были очень возбуждены. Другой патруль, под командованием лейтенанта Гренфелла, был послан ознакомиться с характером местности дальше по гребню и на нижних склонах Сургэма. Он успешно выполнил это опасное задание. Вернувшись, они сообщили, что там, примерно в трех четвертях мили к юго-западу, проходит сухое русло (хор), и в нем, между полком и беженцами, засели около 1000 дервишей. Полковник Мартин, получив эту информацию, принял решение наступать и атаковать эти силы, единственные, находившиеся между ним и линией отступления арабов. Затем мы двинулись вперед.

Но все это время враг не сидел без дела. В начале сражения халифа поставил небольшой отряд, человек в 700, на правом фланге с самого края, чтобы прикрыть путь к отступлению в Омдурман. Это подразделение состояло исключительно из людей племени хадендоа под знаменем Османа Дигны, и им командовал один из подчиненных ему эмиров, который выбрал удобную позицию в мелком пересохшем русле. Как только 21-й уланский полк покинул зерибу, разведчики дервишей, разместившиеся на вершине холма Сургэм, оповестили об этом халифу. Они сказали, что английская кавалерия подходит, чтобы отрезать его от Омдурмана. Абдулла решил поэтому усилить свой правый фланг. Он немедленно приказал четырем полкам, каждый по 500 человек, которые были позаимствованы из тех сил, что стояли под черным знаменем, и которыми командовал эмир Ибрагим Халил, поддержать людей хадендоа в сухом русле. Пока мы ждали приказов на гребне, эти люди спешили на юг, двигаясь вдоль впадины, скрытые от нас отрогом холма Сургэм. Уланский патруль с риском для жизни обследовал русло в то время, когда его занимали еще только первые 700 хадендоа. Вернувшись назад, они доложили, что его удерживают около 1000 человек. Однако прежде, чем они успели вернуться к своему полку, это число возросло до 2700, но возможности узнать об этом у нас не было. Выслав эти подкрепления, халифа верхом на осле с небольшим эскортом отъехал от черного знамени и приблизился к пересохшему руслу, чтобы наблюдать за событиями. Он, таким образом, находился от этого места всего в 500 ярдах.

Мы двинулись шагом в плотном строю и прошли так около 300 ярдов. Рассеянные отряды дервишей отошли назад и скрылись из вида, и только одна неровная линия людей в темно-синих одеждах осталась стоять примерно в четверти мили от нас, чуть левее нашего фронта. Их было около сотни. Полк выстроился в линию, каждый эскадрон образовал свою колонну, и мы продолжали двигаться шагом, пока не приблизились к этому небольшому отряду дервишей на 300 ярдов. Стояла полная тишина, особенно впечатляющая после недавнего шума. Вдали, за тонкой синей линией дервишей, видны были толпы беглецов, спешивших укрыться в Омдурмане. Но неужели эта горстка верных своему делу воинов сможет задержать полк? И все же было бы благоразумно осмотреть их позицию с другого фланга, прежде чем послать против них эскадрон. Головы эскадронов медленно развернулись налево, и уланы, перейдя на рысь, двинулись колонной через фронт дервишей. Тогда, как по команде, все люди в синем опустились на колени и открыли ружейный огонь. Промахнуться по такой цели и с такого расстояния было невозможно. Люди и кони стали падать один за другим. Оставался только один простой путь, приемлемый для всех. Полковник, который был ближе к линии фронта противника, чем весь остальной полк, уже успел разглядеть, что находилось за рядом стрелков. Он приказал протрубить сигнал: «развернуться в линию вправо». Труба издала резкий звук, который был едва различим за шумом стрельбы и грохотом копыт. Мгновенно все шестнадцать эскадронов развернулись и сомкнулись в одну линию, которая понеслась на врага галопом. 21-й уланский полк пошел в свою первую атаку в этой войне.

В двухстах пятидесяти ярдах от нас люди в темно-синем стреляли как сумасшедшие, окутанные тонкой пленкой голубоватого дыма. Ударяясь в землю, пули поднимали в воздух клубы пыли и осколки камней. Чтобы защитить лицо от жгучей пыли, уланы надвинули на глаза шлемы, как кирасиры при Ватерлоо. Движение было стремительным, а дистанция короткой. Но прежде, чем мы покрыли ее наполовину, ситуация изменилась. Там, где только что была видна ровная местность, показалась глубокая складка — пересохшее русло. И оттуда неожиданно, как в театральном представлении, с громкими криками выскочила плотная белая толпа, по ширине почти такая же, как наш фронт, и глубиной человек в двенадцать. Десятка два всадников и дюжина ярких знамен поднялись из-под земли как по волшебству. Несколько фанатичных воинов вырвались вперед, чтобы принять удар. Остальные твердо стояли на месте, ожидая его. Уланы при виде этого явления только ускорили шаг. Каждому необходимо было набрать скорость, достаточную для того, чтобы прорвать столь плотную преграду. Эскадроны на флангах, заметив, что они частично перекрывают друг друга, немного изогнули линию вовнутрь, образовав полумесяц. Все это дело заняло всего несколько секунд. Стрелки, которые до последнего момента храбро вели огонь, были кувырком сметены в овраг. За ними, на полном скаку и в плотном строю, туда же устремились британские эскадроны, которые врезались в строй врага с яростным криком. Столкновение было страшным. Около тридцати улан, люди и кони, и не менее двухсот арабов были опрокинуты на землю. Удар ошеломил обе стороны, и секунд десять трудно было разобрать, где друг и где враг. Испуганные кони врезались в толпу, люди, свалившиеся в кучу, поднимались на ноги и в недоумении озирались по сторонам. Несколько упавших улан успели снова сесть на коней. Кавалерия по инерции увлекла их дальше.

Упорная и непоколебимая пехота редко встречается с упорной и непоколебимой кавалерией. Либо пехота бежит, а кавалерия рубит бегущих, либо, если пехота не теряет голову, она остается на месте и успевает перестрелять почти всех всадников. В данном же случае действительно столкнулись две живые стены. Дервиши сражались мужественно. Они пытались подрезать лошадям поджилки. Они стреляли в упор, едва ли не упирая стволы ружей в тела противников. Они перерезали поводья и стремянные ремни. Они умело кидали свои длинные копья. Они использовали все приемы, известные искушенным в военном деле и знакомым с кавалерией людям; кроме того, они орудовали тяжелыми острыми мечами, глубоко врезавшимися в плоть. Рукопашная схватка у противоположной стороны русла продолжалась, вероятно, около минуты. Затем кони вновь набрали скорость, уланы ускорили шаг и вырвались из толпы врагов. Через две минуты после столкновения все уцелевшие в схватке освободились от облепивших их дервишей. Тех, кто упал, рубили мечами до тех пор, пока они подавали признаки жизни.

В двухстах ярдах полк остановился, развернулся, и меньше чем через пять минут уланы перестроились и были готовы к новой атаке. Люди были полны решимости прорубить себе путь назад сквозь толпы врагов. Мы были одни друг против друга — кавалерийский полк и бригада дервишей. Возвышавшийся между нами и остальной армией гребень скрывал нас из виду. Об основном сражении мы забыли, так как его не видели. Это было наше личное дело. Там, вероятно, происходило побоище, но здесь бой был честный, ибо нашим оружием, как и у дервишей, были сабли и копья. К тому же на их стороне было численное преимущество, и они занимали более выгодную позицию. Все были готовы решить наш спор раз и навсегда. Но постепенно сознание того, во что нам обошелся этот дикий бросок, стало доходить до тех, кто нес ответственность. По равнине носились кони без всадников. Люди, получившие с дюжину ран, в крови с головы до ног, из последних сил пытались удерживаться в седлах. Лошади с огромными дымящимися ранами хромали и падали вместе со всадниками. За 120 секунд из 400 человек мы потеряли убитыми или ранеными 5 офицеров, 65 рядовых и 119 лошадей.

Линия дервишей, расстроенная атакой, стала немедленно восстанавливаться. Они сомкнулись и мужественно и стойко приготовились выдержать еще один удар. Однако с точки зрения военной тактики было сперва необходимо вытеснить их из пересохшего русла и лишить их позиционного преимущества. Полк снова выстроился, три эскадрона в линию и один в колонну, развернулся вправо, обошел дервишей с фланга, спешился и открыл плотный огонь из многозарядных карабинов. Под давлением этого огня противник развернул свой фронт, чтобы встретить новую атаку, так что теперь обе стороны выстроились под прямым углом к своим прежним позициям. Как только перестроение фронта дервишей завершилось, они перешли в наступление против спешившихся кавалеристов. Но мы вели прицельный огонь, и не было сомнений, что наша атака имела большой моральный эффект, и что противник уже не был столь непоколебим. Так или иначе, но они вскоре отступили, хотя и в полном порядке, к холму Сургэм, над которым еще развивалось черное знамя халифы, а 21-й уланский полк занял оставленную ими позицию, покрытую телами наших убитых.

Такова истинная история этой атаки. К сирдару был отправлен офицер с рапортом, и за хребтом немедленно возобновилась канонада и ружейная стрельба, грохот которой нарастал с такой стремительностью, что вскоре вся окружающая местность дрожала от взрывов. Началась вторая фаза сражения.

Еще до того, как 21-й уланский полк вышел на разведку к холму Сургэм, сирдар двинул свои бригады на Омдурман. Он решился, пусть даже ценой огромного риска, занять город прежде, чем находящаяся в поле вражеская армия сможет вернуться для его защиты. Это могло бы дать огромные преимущества. Но этот маневр оказался преждевременным. Халифа, стоявший к западу от холма, еще не был побежден, Али Вад-Хелу затаился за Керрери, Осман быстро перестраивал свои войска. На поле боя было еще не менее 35 000 солдат противника. И, как оказалось, войти в Омдурман невозможно, пока все они не будут окончательно разбиты.

Как только пехота восполнила израсходованные боеприпасы, она развернулась влево эшелоном бригад и двинулась к хребту Сургэм. Большие силы перемещаются медленно. Было нежелательно, чтобы британская дивизия, возглавлявшая эшелон, оставалась в низине к северу от Сургэма, откуда ничего не было видно, откуда было трудно вести огонь, и над которой господствовали окружающие высоты. Поэтому две британские бригады двинулись вперед почти вместе, чтобы занять гребень холма. Две ступеньки лестницы как бы слились в одну, и бригада Максвелла, которая следовала за бригадой Воучопа, оказалась в 600 ярдах южнее, чем это было бы при соблюдении обычного эшелонного построения. В зерибе Макдональд стоял вслед за Максвеллом. Но теперь в этом порядке было сделано значительное изменение. Генерал Хантер решил, очевидно, что арьергард эшелона подвергается угрозе со стороны Керрери. Не поглотила же земля все те тысячи, которые двигались через равнину в сторону этих холмов? Во всяком случае, он предпочел иметь свою самую лучшую бригаду и наиболее опытного генерала в самом опасном месте; Поэтому он приказал бригаде Льюиса следовать за Максвеллом, а Макдональда оставил позади, усилив его бригаду тремя артиллерийскими батареями и восемью пулеметами Максима. Коллинсон двигался с обозом. Макдональд переместился на запад, в сторону пустыни, чтобы занять свое место в эшелоне и, согласно приказу, пропустить вперед Льюиса. Льюис поспешил за Максвеллом и, соблюдая дистанцию, занял позицию в 600 ярдах южнее того места, которое должен был бы занять при обычном эшелонном построении. И так как две британские бригады намеренно выступили вместе, между бригадой Макдональда и остальной армией образовался двойной промежуток. Это расстояние еще больше увеличилось за счет того, что он двигался на запад, чтобы занять надлежащее место в эшелоне, в то время как остальные пять бригад отклонились к югу. Поэтому Макдональд оказался в изоляции.

В 9:15 вся армия двигалась эшелоном на юг, при этом арьергардная бригада оторвалась от прочих на дистанцию вдвое больше обычной. Коллинсон уже выступил с обозом, но полевые госпитали все еще были заняты упаковкой своего багажа в зерибе. Медицинский персонал должен был позаботиться примерно о 150 раненых. Сирдар приказал, чтобы их разместили на госпитальных баржах, и чтобы полевые госпитали следовали за армией. Но переноска раненых — дело болезненное и деликатное, к тому же по какому-то недоразумению три госпитальные баржи, должным образом приготовленные для приема раненых, были отбуксированы к правому берегу. Потребовалось использовать три баржи с боеприпасами, которые, хотя и не были приспособлены для размещения раненых, к счастью оказались под рукой. Но время шло, и врачи, усердно занимавшиеся своим делом, вдруг обнаружили, что за исключением трех подразделений британской дивизии и трех египетских рот, на расстоянии полумили, между ними и темными холмами Керрери, никаких войск нет, и что две канонерские лодки, которые могли бы прикрыть их огнем с реки, двинулись вниз по течению на помощь кавалерии. Макдональд с бригадой арьергарда был далеко на равнине, Коллинсон спешил вдоль берега с обозом. Они остались одни, без всякой защиты. Армия и река образовывали большую буква V, направленную острием на юг. Ее северная сторона, где находились полевые укрепления, открывалась к холмам Керрери, откуда, как первые капли дождя перед грозой, двинулись небольшие разрозненные отряды кавалерии дервишей. Пространство внутри этой буквы V стало постепенно заполняться вражескими патрулями, один отряд, около двадцати баггара, уже поил своих коней ярдах в 300 от беззащитного госпиталя. Далеко позади них уже показались знамена дервишской армии. Ситуация была тревожной. Раненых свалили на баржи, где, за неимением парохода для их буксировки, они были едва ли в большей безопасности, чем на суше. Пока офицеры-медики занимались этим, полковник Слоггетт галопом проскакал сквозь строй всадников-баггара и потребовал защиты для госпиталя и находившихся в нем раненых. Среди всей этой суматохи стали прибывать люди, получившие ранения во время кавалерийской атаки.

Когда британская дивизия выступила из зерибы, о присутствии врага можно было догадаться только по наличию нескольких стрелков, укрывшихся среди расщелин холма Сургэм. Каждая бригада, выстроившись в четыре параллельные походные колонны, которые сблизились так, что их разделяло пространство всего шагов в сорок, так что бригадам едва хватало места развернуться — вторая бригада у реки, а первая справа, почти на одной линии с ней — устремились вперед, желая поскорее увидеть, что же скрывается за гребнем холма. Все было тихо, если не считать отдельных выстрелов с вершины холма. Но постепенно, по мере того как бригада Максвелла, третья в эшелоне, приближалась к холму, эти выстрелы стали раздаваться чаще, и вскоре вершину окутали клубы порохового дыма. Британские дивизии равномерно продвигались вперед и, предоставив суданцам разбираться с этими храбрыми стрелками, вскоре поднялись на гребень холма. Здесь их взору впервые и сразу представилась вся панорама Омдурмана: выщербленный коричневый купол гробницы Махди, множество домиков из саманного кирпича, блестящая водяная развилка — место слияния двух рек. Минуту они смотрели на все это, как зачарованные. Затем их внимание был отвлечено: из-за второго, дальнего гребня, поскольку вершина холма была плоской, показалось около дюжины скакавших, кто рысцой, кто галопом, коней без всадников, которые поднялись сюда с равнины, пока еще невидимой. Это были первые вестники атаки нашего уланского полка. Вскоре последовали подробности — в лице раненых, которые по-двое, по-трое стали пробираться между батальонами — покрытые кровью, многие со страшными ранами, изрезанными лицами, вывалившимися внутренностями, с торчащими из тел зазубренными наконечниками копий — реалии темной стороны войны. Поглощенные этим зрелищем солдаты едва обратили внимание на то, что ружейный огонь, который противник вел с вершины холма, усилился. Но неожиданно грохот полевого орудия заставил всех обернуться. Батарея развернулась на равнине между зерибой и гребнем холма и открыла огонь по его вершине. Гром пушек как бы послужил сигналом к возобновлению битвы. Справа, в тылу, пехота открыла громкий и непрерывный ружейный огонь, и Гатакр немедленно приказал своей дивизии остановиться.

Незадолго до того, как британцы взошли на гребень холма, прежде чем батарея развернулась на равнине и открыла огонь по вершине, в то время, когда полковник Слоггетт пришпоривал коня, преодолевая опасный участок между рекой и армией, сир-дар уже знал, что противник вновь перешел в наступление. Глядя вниз со склонов Сургэма он увидел, что Макдональд, вместо того, чтобы продолжать двигаться вперед эшелоном, остановился и развернул свою дивизию. Этот бригадир-ветеран заметил дервишей, построившихся на гребне к западу от Сургэма, и понял, что сейчас он будет атакован. Чтобы опередить противника, он немедленно привел в действие свои три батареи, которые открыли огонь с дистанции 1200 ярдов. Пять минут спустя весь резерв халифы, 15 000 человек под предводительством Якуба с его черным знаменем, вместе со всем цветом империи дервишей, показался из-за холма и двинулся вперед, как одна бригада. Эта атака была не менее энергичной, чем первая, и у атакующих было в три раза больше шансов добиться успеха. Тогда сэр Герберт Китчинер приказал Максвеллу развернуться фронтом вправо и взять штурмом холм Сургэм. Он послал майора Сендбаха передать Льюису приказ подтянуть свои силы и выйти на линию огня справа от Максвелла. Сам он поскакал к британской дивизии, которую генерал Гатакр очень своевременно остановил на северной гряде, и приказал Литтлтону со 2-й бригадой развернуться лицом на запад, слева от Максвелла и к югу от Сургэма, а Воучопу с 1-й бригадой поспешить назад и заполнить широкий разрыв между частями Льюиса и Макдональда. Наконец, он послал офицера к Коллинсону и к верблюжьему корпусу, приказывая им развернуться кругом вправо и прикрыть открытую часть буквы V. Благодаря этим действиям армия, вместо того, чтобы двигаться на юг эшелоном, с левым флангом у реки и с правым в пустыне, оказалась развернутой фронтом к западу, так что ее левый фланг оставался в пустыне, а правый упирался в реку. Она как бы совершила полный кувырок через голову.

В соответствии с этими приказами бригада Литтлтона развернулась в линию и двинулась на запад. Суданцы Максвелла взобрались на скалы Сургэма и, несмотря на прицельный огонь противника, предприняли штыковую атаку, очистили вершину и вышли на противоположную сторону холма. Льюис вступил в бой справа от Максвелла. Макдональд, против которого была изначально направлена атака резервных частей халифы, остался стоять лицом к юго-западу. Его бригада вскоре скрылась за пеленой порохового дыма. Три бригады, которые двигались теперь на запад, удаляясь от Нила, атаковали правый фланг дервишей, напавших на Макдональда, и заставили их образовать фронт параллельно течению реки, что, несомненно, ослабило их натиск на бригаду Макдональда, отрезанную от основных сил. Оставался еще разрыв между Льюисом и Макдональдом. Однако бригада Воучопа, все еще двигавшаяся четырьмя походными колоннами, полностью развернулась к северу и быстро продвигалась по равнине к этому незащищенному участку. Все пехотные части и артиллерия, за исключением бригады Воучопа и египтян Коллинсона, одновременно вступили в жаркую схватку.

Вновь раздался грохот выстрелов, и, по мере того, как каждый новый батальон выходил на линию огня, этот грохот усиливался. Три передовые бригады продолжали наступать в западном направлении, образовав одну непрерывную линию, проходившую через холм Сургэм. В резерве на правом фланге оставался один батальон, выстроенный в колонну. По мере того, как армии сближались, возникла опасность, что дервиши прорвутся в образовавшийся между Льюисом и Макдональдом зазор, поэтому батальон на фланге был перестроен в линию для прикрытия правого фланга. Атака дервишей производила в этот момент сильное впечатление. Огромные толпы людей рвались к тому месту, где стояла почти полностью скрытая клубами порохового дыма бригада Макдональда. Другие толпы разворачивались, чтобы встретить атаку, угрожавшую дервишам справа. Внутри угла, образованного тремя бригадами, обращенными фронтом к западу, и бригадой Макдональда, обращенной почти точно на юг, находилась огромная вражеская армия численностью не менее 15 000 человек, подобно стаду овец в загоне, стенки которого образовывали тонкие коричневые линии британских и египетских бригад. Когда 7-й Египетский, правый батальон бригады Льюиса и ближайший к тому промежутку, который образовался между Льюисом и бригадой Макдональда, стал разворачиваться, чтобы прикрыть фланг, он заколебался; люди местами сбились в кучу и даже отступили назад. Это был опасный момент, но находившийся там генерал Хантер приказал двум резервным ротам 15-го Египетского полка под командованием майора Хикмана поддержать их, встав у них в тылу с примкнутыми штыками. Равновесие было восстановлено и опасность устранена. Наступление трех бригад продолжалось.

Якуб не смог противостоять атаке со стороны реки. Его собственная атака на Макдональда захлебнулась. Ружейный огонь косил плотные ряды дервишей. Пал доблестный Вад Бишара и многие менее известные эмиры. Постепенно он начал отступать. Было очевидно, что цивилизованная регулярная армия сильнее. Но еще до того, как эта атака была отбита, халифа, с близкого расстояния наблюдавший за сражением, должен был понять, что оно проиграно.

Три наступающие бригады оттеснили дервишей халифы в пустыню. По всему фронту шириной в милю продолжался непрерывный и убийственный ружейный огонь. Пулеметы Максима лихорадочно пульсировали. Один предприимчивый младший офицер даже втащил два пулемета на вершину Сургэма и открыл убийственный огонь по врагу с этой господствующей позиции. Длинная цепь солдат неотвратимо продвигалась вперед. В центре, под красным египетским знаменем, не обращая внимания на пули, которые притягивала к себе эта хорошо заметная эмблема — среди тех, кто окружал его, уже были некоторые потери — ехал сирдар, как всегда строгий и замкнутый, не испытывающий ни страха, ни воодушевления. Перед этой страшной цепью фронт халифы стал разваливаться. Земля была усеяна убитыми и ранеными, и солдаты, с присущей суданцам осторожностью, пробирались среди их тел. Уцелевшие дервиши тысячами устремились к Омдурману и влились в поток беженцев, на фланге у которых уже повис 21-й уланский полк. Якуб и защитники черного знамени не снизошли до бегства и пали там, где стояли, под этой священной эмблемой, и когда победители добрались до него, складки черного знамени колыхались только над их мертвыми телами.

Пока происходило все это — а события разворачивались очень быстро — 1-я британская бригада все еще двигалась беглым шагом в тылу у Максвелла и Льюиса, чтобы заполнить разрыв между ними и Макдональдом. Когда они развернулись кругом, полки стали нагонять друг друга по мере их близости к тому флангу, вокруг которого совершался поворот. Построение, которое приняла бригада, можно было бы описать как эшелон походных колонн, во главе которого находились стоявшие на фланге линкольнширцы. К тому моменту, когда они достигли правого фланга бригады Льюиса, и британская бригада стала разворачиваться, стало очевидно, что атака халифы захлебнулась, и что его войска отступают по всему фронту. Полоса земли перед нашими войсками была густо усеяна телами мертвых арабов. Вдали виднелись толпы беглецов. Только черное знамя невозмутимо развевалось над трупами его защитников. Перед фронтом бригады бой был закончен. Однако на правом фланге события приобретали иной оборот. С холмов Керрери, похоже, спускалась еще одна вражеская армия. Пока солдаты рассматривали ее и гадали, пришел новый приказ. Прискакал офицер. Поступили известия, что к северу от нас, среди дыма и пыли, происходят страшные вещи. Копейщики сблизились с бригадой Макдональда, смяли его линию, навалившись с фланга, и уже сломали ее.

Таковы были слухи. Приказы же были более определенными. Ближайший полк — Линкольнширский — должен был поспешить к флангу Макдональда, который находился в опасности, и отразить атаку противника. Остальной бригаде было приказано развернуть фронт вправо и оставаться в резерве. Линкольнширцы, почти выдохшиеся, но не потерявшие боевого задора, снова двинулись ускоренным шагом. Они стали разворачиваться в тылу бригады Макдональда, едва замечая быстрые движения ее батальонов и не обращая внимания на беспорядочную стрельбу, которая, однако, не мешала им слышать зловещий свист пролетающих пуль.

Если бы атака халифы была предпринята одновременно с той, что разворачивалась сейчас, положение бригады Макдональда стало бы почти безнадежным. Оно и без того было крайне опасным. Атака на его фронт с каждой минутой ослабевала, но напор на его правый фланг усиливался едва ли не в той же пропорции. Момент был критический, опасность казалась неотвратимой. Все зависело от Макдональда, и этот офицер, который благодаря своей храбрости прошел весь путь от рядового солдата до командира бригады, сумел справиться с ситуацией.

Чтобы встретить атаку халифы, он развернул свои войска лицом к юго-западу, выстроив в линию три батальона и оставив четвертый в тылу на правом фланге, в колонне по ротам. Это построение напоминало перевернутую букву L. По мере того, как атака с юго-запада постепенно ослабевала, а напор с северо-запада постоянно усиливался, он перебрасывал свои батальоны и батареи с длинной стороны L на короткую. Он так хорошо рассчитал время для этих маневров, что оба фронта его бригады смогли противостоять атакам противника. Как только войско халифы ослабило свой натиск, он приказал 11-му Суданскому полку и батарее на левом фланге пересечь угол, образованный бригадой, и развернуться вдоль короткого участка фронта справа, чтобы встретить надвигавшуюся атаку воинов Али Вад-Хелу. При их приближении 11-й Суданский полк, который был выстроен в колонну справа от первоначального фронта, развернулся из колонны в линию не дожидаясь приказа, так что два батальона были обращены против войск халифы, а два — против Али Вад-Хелу. Когда стало очевидно, что атака халифы почти полностью отражена, Макдональд приказал 10-му Суданскому полку и еще одной батарее переместиться на другой фронт и продолжить линию, образованную 9-м и 11-м полками. Затем он переместил по диагонали направо 2-й Египетский полк, чтобы закрыть прореху на углу между его линией и тремя другими батальонами. Эти сложные маневры были произведены под сильным огнем противника, от которого в течение двадцати минут четыре батальона потеряли 120 человек, не считая потерь в артиллерийских батареях, при том, что противник, обладавший значительным численным преимуществом (не менее семи к одному), решительно атаковал наши боевые порядки, и для окончательной победы ему необходимо было лишь сблизиться с нашими войсками и вступить в рукопашный бой. Среди всего этого грохота, пыли, дыма и смятения, вызванного перемещением фронта, генерал нашел время собрать офицеров 9-го Суданского полка, упрекнул их за то, что они развернули полк в линию, не дожидаясь приказа, и потребовал, чтобы они уделили больше внимания строевой подготовке.

Три суданских батальона противостояли теперь всей ярости дервишей, атаковавших со стороны Керрери. Храбрость этих черных солдат была не менее примечательна, чем их дикий способ вести стрельбу. В страшном возбуждении они палили куда попало не целясь, думая лишь о том, чтобы спустить курок, перезарядить винтовку и выстрелить снова. Тщетно британские офицеры пытались успокоить этих импульсивных солдат. Тщетно они обращались к ним по имени или, отобрав у них ружья, сами пытались их навести. Беспорядочная стрельба полностью вышла из-под контроля. Вскоре боеприпасы у них стали подходить к концу, солдаты стали оборачиваться и просить еще патронов, которые офицеры выдавали им по два или по три, надеясь сдержать и успокоить их. Но все было тщетно. Они тут же расстреливали их и требовали еще. Тем временем, хотя они и несли большие потери от прицельного огня трех артиллерийских батарей, восьми пулеметов Максима и, в меньшей степени, от беспорядочного огня суданцев, огромные толпы дервишей подходили все ближе, и столкновение казалось неизбежным. Храбрые черные солдаты с радостью приготовились встретить удар, несмотря на огромное численное превосходство противника. Боеприпасы подошли к концу. Во всей бригаде осталось не более трех патронов на человека. Батареи открыли беглый огонь картечью. Но дервиши продолжали наступать, и уцелевшие в передовых шеренгах атакующих находились уже менее чем в ста ярдах от нас. За ними двигались оба зеленых знамени, развевавшиеся над катившимися вперед огромными толпами вооруженных людей, уже предвкушавших скорую победу.

В этот момент подошел Линкольнширский полк. Как только передовая рота вышла на правый фланг бригады Макдональда, она образовала линию и открыла беглый огонь наискось вдоль фронта суданцев. Передовые группы дервишей, по два-три человека каждая, уже были в ста ярдах от нас. Следовавшие за ними огромные толпы приблизились на расстояние в 300 ярдов. Эта стрельба вразброс продолжалась в течение двух минут, пока весь полк разворачивался. В результате были уничтожены передовые группы арабов. Потери при разворачивании составили около дюжины человек, включая полковника Слоггетта, который получил пулю в грудь в тот момент, когда пытался помочь раненому. Затем последовал приказ вести огонь залпами. Дисциплина в полку была отличной, и неорганизованная стрельба немедленно прекратилась. Батальон с точностью механизма перешел на стрельбу залпами, которой были хорошо обучены его солдаты, и к которой как нельзя более подходили их винтовки. Каждый из них сделал примерно по шестьдесят выстрелов, в результате чего атака была окончательно отбита.

Кавалерия у дервишей была слабой, на поле боя находилось не более 2000 всадников. Около 400 из них, в основном люди из свиты разных эмиров, образовали иррегулярный полк, сражавшийся под знаменем Али Вад-Хелу. Когда эти всадники увидели, что никаких надежд на победу не осталось, они сомкнули ряды и атаковали левый фланг бригады Макдональда. Они атаковали с дистанции в 500 ярдов, и каким бы беспорядочным ни был огонь суданцев, стало очевидно, что надежды на успех у атакующих нет. Тем не менее, даже не имея в руках никакого оружия, они нахлестывали коней, несясь навстречу верной смерти. Все они были убиты и пали, как только вошли в зону огня, и их коричневые тела покрыли песчаную равнину. Только несколько потерявших всадников коней прорвались сквозь ряды нашей пехоты.

После того, как атака со стороны Керрери была отбита, вся англо-египетская армия повела наступление на запад, растянувшись в линию почти на две мили. Штыками и артиллерийским огнем дервиши были оттеснены в пустыню, где у них не было возможности перегруппироваться и перестроиться. В половине двенадцатого сэр Герберт Китчинер сложил свой полевой бинокль и, заметив, что, по его мнению, враг получил «хорошую взбучку», приказал бригадам продолжить прерванный марш на Омдурман.

Тем временем великая армия дервишей, которая на рассвете шла в наступление с таким мужеством и с такой уверенностью в победе, бежала, полностью разбитая, преследуемая египетской кавалерией и 21-м уланским полком, потеряв более 9000 воинов убитыми и еще больше ранеными. Так закончилось сражение при Омдурмане — наиболее яркий триумф современной военной науки над толпами варваров.

И вот, когда халифа Абдулла увидел, что последняя армия, которая у него оставалась, разбита, что все его атаки потерпели неудачу, и что тысячи его храбрейших воинов убиты, он поспешно покинул поле боя и, вернувшись в город, стал, как храбрый и упорный воин, готовиться к его обороне и, как человек благоразумный, обеспечил себе путь к отступлению на тот случай, если дальнейшее сопротивление окажется невозможным. Он приказал бить в свой огромный военный барабан и трубить в омбью, и в последний раз эти пронзительные звуки разнеслись по улицам Омдурмана. На них никто не откликнулся. Арабы понимали, что все потеряно. Кроме того, возвращаться в город было и трудно и опасно.

Как только стало ясно, что мы принимаем капитуляцию отдельных солдат, дервиши стали приходить и складывать оружие — сперва по двое или по трое, затем дюжинами, затем целыми отрядами. Тем временем те, кто все же решил бежать, совершали широкий обход, чтобы ускользнуть от нашей кавалерии, и непрерывным потоком текли мимо нашего фронта на расстоянии около мили. Разоружение и конвоирование пленных задержало наше наступление, и тысячи дервишей успели удрать с поля боя. Но действия кавалерии и то давление, которое она оказывала, вытесняли остатки разбитой армии в пустыню, поэтому на обратном пути дервиши миновали Омдурман и, не обращая внимания на призывы халифы защищать город и на приказы своих эмиров, продолжали двигаться на юг. Несколько отрядов спешившихся кавалеристов преследовали этих беженцев, постоянно обстреливая из карабинов тех, кто не желал остановиться и сдаться в плен. Но вся эта толпа продолжала разбегаться под перекрестным огнем, и не менее 20 000 дервишей сумели ускользнуть. Некоторые из них были по-прежнему настроены весьма воинственно и продолжали отвечать на наш огонь, к счастью, с очень большого расстояния. Для 300 улан было бы безумием приближаться к этим огромным толпам, и нам пришлось довольствоваться перестрелкой.

Тем временем наступление армии на Омдурман продолжалось. Вскоре мы увидели внушительные ряды пехоты, поднимающейся на барханы около Сургэма и затем спускающейся вниз на равнину, лежащую между холмами и городом. Высоко над центром бригады колыхалось черное знамя халифы, а небольшое красное пятнышко под ним отмечало местонахождение штаба. Темные массы людей продолжали медленно двигаться через равнину, пока мы обстреливали бегущих арабов. В двенадцать часов мы увидели, что они остановились у реки, примерно в трех милях от города. Нам был доставлен приказ присоединиться к ним, и, поскольку солнце пекло немилосердно, день тянулся медленно, а все мы устали и проголодались, мы не особенно сожалели об этом. Остатки армии дервишей продолжали свое отступление без дальнейших помех.

Только около четырех часов кавалерия получила приказ обогнуть город и воспрепятствовать тем, кто попытается бежать оттуда. Египетские эскадроны и 21-й уланский полк выступили вперед и, держась примерно в миле от пригородных домов, стали обходить город. Пехота уже вступила в него, о чем свидетельствовал грохот ружейных залпов, перемежавшийся с пулеметными очередями. Передовая суданская бригада — бригада Максвелла — вышла из Хор Самбата в 2:30 и образовала линию колонн в следующем порядке (слева направо): 14-й Суданский, 12-й Суданский, пулеметы Максима, 8-й Египетский, 32-я полевая батарея, 13-й Суданский.

Сирдар в окружении всего своего штаба, с черным знаменем халифы, которое несли за ним, и в сопровождении роты 11-го Суданского полка ехал впереди 14-го батальона. Полки вскоре оказались в окружении бесчисленных пригородных домов и рассредоточились по кривым улочкам, однако вся бригада продолжала продвигаться вперед широким фронтом. Позади следовала остальная армия, батальон за батальоном, бригада за бригадой, пробираясь между глинобитных построек и заполняя улицы и аллеи массами вооруженных людей, двигавшихся по направлению к городской стене.

Путь через пригород растянулся на две мили, и генерал, который вместе со штабом шел впереди, вскоре оказался, вместе с сопровождавшей его ротой, пулеметами Максима и артиллерией, у подножья большой стены. Для ее защиты собралось несколько сотен дервишей, но поскольку стена не имела парапета, с которого они могли бы вести огонь, их оборона не могла быть достаточно эффективной. Они сделали несколько выстрелов наугад, в ответ на что с нашей стороны энергично ответили пулеметы. За четверть часа стена была очищена от солдат противника. Сирдар установил две пушки 32-й полевой батареи у ее северного угла, а затем, в сопровождении оставшихся четырех орудий и 14-го Суданского полка, направился на восток, двигаясь вдоль основания стены в сторону реки, в поисках прохода во внутренний город. Брешь, пробитая в стене канонерскими лодками, была временно закрыта деревянными створками, но главные ворота были открыты, и через них генерал проник в сердце Омдурмана. Внутри городских стен нашему взору предстали сцены, еще более ужасные, чем в пригороде. Всюду были видны результаты артиллерийского обстрела. Изуродованные тела женщин и детей валялись вдоль дорог. Трупы дервишей, которые под палящими лучами солнца уже начали разлагаться, усеивали землю. Дома были набиты ранеными. Сотни разлагавшихся трупов животных наполняли воздух тошнотворной вонью. Здесь, как и за стеной, озабоченные жители поспешили заверить нас в своей лояльности. Переводчики, разъезжавшие вдоль узких аллей, объявляли те мягкие условия, на которых победители готовы были принять капитуляцию, и призывали местных жителей сложить оружие. Огромные кучи сданного оружия громоздились на улицах, их охраняли суданские солдаты. Всех дервишей, отказавшихся немедленно сдаться, расстреливали или закалывали штыками, а шальные пули время от времени свистели вдоль улиц. Но в то время, как женщины толпились вокруг его коня, а угрюмые мужчины отстреливались из домов, пока одни побитые воины бросали свои копья на землю а других, все еще сопротивлявшихся, расстреливали по закоулкам, сирдар среди всего этого смятения, вони и опасностей упорно продвигался вперед, пока не достиг гробницы Махди.

У мечети два фанатика напали на суданский эскорт, и каждый из них успел убить или тяжело ранить по одному солдату, прежде чем их пристрелили. День уже клонился к концу, и до тюрьмы они добрались уже на закате. Генерал первым вошел в это грязное и мрачное логово. Чарльз Ньюфилд и еще около тридцати закованных в цепи пленников получили свободу. Ньюфилд, которого посадили на пони, казалось, потерял рассудок от счастья. Он постоянно что-то говорил и жестикулировал с нездоровым воодушевлением. «Тринадцать лет — сказал он своему спасителю — я ждал этого дня». Из тюрьмы, поскольку уже стемнело, сирдар отправился на большую площадь перед мечетью, где разместился его штаб, и где уже устроили привал обе британские бригады. Остальная часть армии расположилась вдоль дорог в пригороде, и только бригада Максвелла осталась в городе, чтобы довершить восстановление закона и порядка — работа, детали которой, к счастью, были скрыты мраком ночи.

В то время как сирдар с пехотой занимал Омдурман, британская и египетская кавалерия обошли город и встали к западу от него. Здесь мы простояли в ожидании около двух часов, прислушиваясь к затихающей стрельбе, доносившейся из-за городской стены, и гадая, что же там такое происходит. Большие толпы дервишей и арабов, которые, сбросив свои джиббы, перестали быть дервишами, появились среди домов на краю города. Несколько сотен их, с двумя или тремя эмирами, вышли, чтобы сдаться, и мы оказались так нагружены копьями и мечами, что унести их все было невозможно, и много интересных трофеев пришлось уничтожить. Уже стемнело, когда неожиданно прискакал полковник Слатин. Халифа бежал! Египетская кавалерия должна была немедленно броситься в погоню. 21-й уланский полк оставался на месте в ожидании дальнейших приказов. Слатин казался очень озабоченным. Он быстро переговорил о чем-то с полковником Бродвудом, пристрастно допросил двух сдавшихся эмиров и ускакал во тьму. Следом за ним рысью двинулся египетский эскадрон.

Только несколько часов спустя, после того, как он покинул поле боя, Абдулла понял, что армия не ответила на его призыв и продолжала отступать, и что защищать город остались только несколько сотен дервишей. Похоже, судя по рассказам его личного слуги, абиссинского мальчика, что он воспринял постигшую его катастрофу с необычайным хладнокровием. До двух часов он отдыхал, а затем немного перекусил. После этого он удалился в гробницу, и в этом разрушенном святилище, поврежденном артиллерийским огнем, побежденный правитель обратился к духу Мухаммеда Ахмада, призывая его помочь ему в его беде. Это была последняя молитва, произнесенная над могилой Махди. Совет неба, очевидно, не противоречил здравому смыслу, и в четыре часа халифа, узнав, что сирдар уже входит в город, и что английская кавалерия обходит его с запада, оседлал маленького ослика и, в сопровождении своей главной жены, греческой монахини, которую он взял в качестве заложницы, и нескольких слуг, неспешно двинулся на юг. В восьми милях от Омдурмана его поджидали двадцать быстрых верблюдов, и на них он вскоре добрался до основных сил своей разбитой армии. Здесь он встретил многих впавших в уныние друзей, однако уже то, что эти друзья не покинули его в беде, говорит в его пользу, равно как и в пользу его подданных. Он прибыл без охраны, невооруженный. У беглецов было достаточно причин для недовольства. Их вожди привели их к поражению, к полной катастрофе. Перерезать глотку одному этому человеку, который стал причиной всех их страданий, было бы столь же просто, как, с их точки зрения, и справедливо. Однако никто не напал на него. Этот тиран, угнетатель, бич Судана, лицемер, ненавистный халифа, воплощение, с точки зрения европейцев, всевозможных пороков, объект, как думали в Англии, лютой ненависти собственного народа, нашел приют среди своих бегущих солдат. Оставшиеся в живых эмиры поспешили присоединиться к нему. Многие из них пали на той роковой равнине. Осман Азрак, доблестный Башира, Якуб, десятки других, имена которых даже не упоминались на этих страницах, но которые, тем не менее, были великими воинами, остались лежать там, уставившись на звезды. Но верность тех, кто остался жив, была непоколебима. Али Вад-Хелу, чья нога была раздроблена осколком снаряда, лежал без сознания; но Шейх-эд-Дин, мудрый Осман Дигна, Ибрагим Халил, который противостоял атаке 21-го уланского полка, и многие другие менее значительные эмиры сплотились вокруг преемника Мухаммеда Ахмада и даже в такой тяжелой ситуации не бросили его на произвол судьбы. И вот все они двинулись дальше в наступающей темноте, беспорядочная жалкая толпа — унылые воины, все еще тащившие свои старые ружья, ковыляющие за ними раненые, ослы и верблюды, нагруженные домашним скарбом, вопящие женщины с маленькими детьми. Их были тысячи — около 30 000 человек, и у них почти не было еды, и еще меньше того — воды, а перед ними лежала пустыня, берега Нила патрулировали канонерки, им угрожала погоня, и они шли, оставляя за собой широкую полосу мертвых и умирающих.

В битве при Омдурмане и при штурме города потери экспедиционных сил составили 20 офицеров и 462 рядовых. Потери дервишей, судя по подсчетам, сделанным на поле боя и позднее уточненным, составили 9700 убитых и между 10 000 и 16 000 раненых. Кроме того, 5000 воинов противника были взяты в плен.

Длинная цепь событий, о которых я попытался дать некоторое представление, до сих пор не затрагивала напрямую ни одну из стран, кроме тех, которые питает Нил. Однако эта глава потребует несколько более широкого взгляда не вещи, поскольку в ней описывается инцидент, который мог бы потрясти всю Европу, и который имел далеко идущие последствия.

Бесспорных фактов имеется немного. В конце 1896 г. с атлантического побережья в самое сердце Африки была отправлена французская экспедиция под командованием майора Маршана. Занятие Донголы к тому времени было практически завершено, и британское правительство серьезно рассматривало вопрос о желательности дальнейшего продвижения. В начале 1897 г. британская экспедиция под командованием полковника Макдональда, включавшая еще дюжину тщательно отобранных офицеров, отправилась из Англии в Уганду, высадилась у Момбасы и двинулась вглубь материка. Несчастья, постигшие это предприятие, выходят за пределы нашего повествования, и я не буду останавливаться на зависти и раздорах, которые ему повредили. Достаточно заметить, что те суданские войска, которые получил полковник Макдональд, находились на грани мятежа и, собственно говоря, взбунтовались через два дня после того, как он принял командование. Офицеры были вынуждены драться за свою жизнь. Некоторые были убиты. На подавление мятежа и переворота, в который он перерос, ушел год. Если целью экспедиции было выйти к Голубому Нилу, то очень скоро стало ясно, что эта цель недостижима, и правительство довольствовалось тем, что использовало офицеров для топографической съемки.

К началу 1898 г. всем, кто обладая полнейшей информацией, руководил внешней политикой Британии, стало очевидно, что никаких результатов, которые могли бы повлиять на положение в Судане, от экспедиции Макдональда ожидать невозможно. Наступление на Хартум и повторное завоевание утраченных провинций было делом, решенным бесповоротно. Англо-египетские силы уже концентрировались в Бербере. Наконец, было известно, что миссия Маршана направляется к верховьям Нила, и было весьма вероятно, что она достигнет места своего назначения в течение нескольких месяцев. Было очевидно также, что линия наступления мощной армии, которая двигалась на юг от Средиземного моря, и маршрут маленькой экспедиции, которая двигалась на восток с Атлантического побережья, должны пересечься до конца года, и это пересечение может привести к столкновению интересов двух мировых держав — Великобритании и Франции.

С этими вводными соображениями мы можем теперь вернуться к театру военных действий.

7 сентября, через пять дней после сражения и занятия Омдурмана, «Тевфикия», небольшой пароход дервишей, один из тех, которые прежде использовал генерал Гордон, спустился, дрейфуя, вниз по реке. Его арабская команда вскоре заметила египетские флаги, вывешенные на основных зданиях, и по потрепанному состоянию гробницы Махди поняла, что в городе далеко не все в порядке. Подойдя немного поближе, они были окружены белыми канонерскими лодками «турок», и безоговорочно капитулировали. Тем, кто взял их в плен, они рассказали странную историю. Месяц назад они покинули Омдурман вместе с пароходом «Сафия», на котором находился отряд в 500 человек. Халифа приказал им подняться вверх по Белому Нилу и собрать зерно. Некоторое время все шло нормально, но когда они приблизились к бывшей правительственной станции Фашода, их обстреляли чернокожие войска, которыми командовали белые офицеры под странным флагом. Обстреляли их настолько эффективно, что они потеряли сорок человек убитыми и ранеными. Так и не поняв, что это за столь сильный противник, фуражиры повернули обратно, и эмир, командовавший экспедицией, высадившись на берег и разбив лагерь в месте, носящем название Ренг на восточном берегу реки, послал «Тевфикию» назад, чтобы попросить у халифы инструкций и подкреплений. История эта была пересказана сирдару, и, как огонь, распространилась по лагерю. Многие офицеры направились к берегу реки, где стоял пароход, чтобы убедиться в достоверности рассказанного. Доски обшивки были недавно изрешечены пулями. Расковыряв отверстия перочинными ножами, офицеры извлекли пули — не грубые литые свинцовые пули, куски телеграфного провода или старые железки, какие используют дикари, но конические винтовочные пули с никелевой оболочкой, которые используются только в армиях цивилизованных стран. Это было косвенным подтверждением. Европейская держава в верховьях Нила. Но какая? Некоторые считали, что это бельгийцы из Конго, некоторые — что это Итальянская экспедиция; другие предположили, что то были французы. Некоторые, верившие в Министерство иностранных дел, считали, что это все-таки британская экспедиция. Арабской команде устроили перекрестный допрос — какой все-таки флаг они видели? Но они отвечали неопределенно. Он был ярких цветов — все, что они могли вспомнить, но каких цветов, и как они были расположены, они сказать не могли.

Лагерь в большинстве своем принял эти известия с равнодушным недоумением. После своей легкой победы солдаты расправили плечи. Они знали, что принадлежат к самой сильной армии, когда либо проникавшей в сердце Африки. Если будет еще война, правительству стоит лишь сказать слово, и великая армия Нила расправится с этим врагом, как она расправилась с дервишами.

8 сентября сирдар отправился вверх по Белому Нилу к Фашоде с пятью пароходами, XI-м и XIII-м батальонами суданцев, двумя ротами Камеронских шотландцев, артиллерийской батареей Пика и четырьмя пулеметами Максима. Через три дня он добрался до Ренга, и обнаружил там, как и говорила команда «Тевфикии», около 500 дервишей, расположившихся лагерем на берегу, и привязанный у берега пароход «Сафия». Эти глупцы имели неосторожность открыть стрельбу по судам. Тогда «Султан», подошедший к их дему, открыл по ним артиллерийский огонь и обратил их в бегство. «Сафия», который был под парами, попытался бежать, правда куда — сказать невозможно. Командор Кеппель подорвал его снарядом, точно нацеленным прямо в котлы, к немалому недовольству сирдара, который надеялся присоединить этот пароход к своей флотилии.

После этого инцидента экспедиция продолжала двигаться вверх по Белому Нилу. Судд (плавучая трава), который был встречен через два дня пути, не создавал в этой части реки особых препятствий для навигации, поскольку сильное течение расчищало русло. Однако по сторонам его, вдоль берегов, образовывался пояс из спутанной травы, достигавший в ширину от двенадцати до двенадцати сотен ярдов, который часто мешал пароходам подходить к берегу и пришвартовываться.

Сами берега подавляли исследователя своей меланхоличной негостеприимностью. Иногда река много миль подряд текла мимо болотистой местности, покрытой серой травой, где жили только гиппопотамы. Иногда, насколько хватало глаза, там простирались огромные пространства вязкой грязи. В других местах прямо к воде подходил густой лес с непроходимыми зарослями колючего кустарника, где среди деревьев мелькали силуэты обезьян и леопардов. Но будь то лес, грязь или прерия, это была влажная земля, исходившая паром под горячим солнцем и кишащая москитами и прочими насекомыми.

Флотилия шла вперед, на юг, вспенивая коричневую воду и распугивая бродящие по берегу странные создания, и 18 сентября добралась до Фашоды. Канонерские лодки пришвартовались к берегу около полудня и в течение нескольких часов ждали, чтобы послание, отправленное сирдаром неизвестным европейцам, дошло до адресата, предвосхитив его прибытие. Рано утром 19 сентября выше по течению была замечена небольшая стальная гребная лодка, которая шла навстречу экспедиции. В ней был сенегальский сержант и еще два человека, которые везли письмо от майора Маршана. В письме он извещал о прибытии французских войск и формальном занятии Судана. Кроме того, он поздравлял сирдара с победой и приглашал его в Фашоду от имени Франции.

Пройдя еще несколько миль, канонерские лодки достигли своей цели и пристали к берегу недалеко от старого административного центра города. Отряд Маршана состоял из восьми офицеров или унтер-офицеров и 120 черных солдат, набранных в Нигере. У них были три стальные лодки, которые могли ходить как на веслах, так и под парусами, и маленький паровой катер, «Файдэрб», который незадолго до этого отправился на юг за подкреплением. Они имели шестимесячный запас провизии для офицеров и рацион на три месяца для солдат. Но у них не было артиллерии, и ощущалась сильная нехватка патронов для стрелкового оружия. Положение этого маленького войска действительно было очень шатким, они были отрезаны от всего мира, им было нечем защищаться от нападения, и они не могли отступить. Большую часть патронов они израсходовали на дервишских фуражиров, и каждый день ожидали новой атаки. Они со страхом ждали прибытия нашей флотилии: туземцы рассказали им, что дервиши возвращаются, двигаясь вверх по реке на пяти пароходах, и французы провели три ночи без сна в ожидании нападения столь сильного противника. Они не могли скрыть своей радости и облегчения, когда узнали, что к ним идет европейская армия. Сирдар и его офицеры, со своей стороны, были восхищены героизмом этого маленького французского отряда. С тех пор, как они покинули побережье Атлантики, прошло два года. В течение четырех месяцев они были полностью отрезаны от внешнего мира. Они сражались с дикарями, они боролись с лихорадкой, они взбирались на горы и продирались сквозь мрачные заросли. Пять дней они стояли по шею в болоте. Они потеряли пятую часть личного состава, но они все же выполнили свою миссию, прибыв в Фашоду 10 июля и водрузив трехцветный флаг в верховьях Нила.

Очень тронутые всем этим, британские офицеры сошли на берег. Майор Маршан в сопровождении почетного караула вышел навстречу генералу. «Я поздравляю вас, — сказал сирдар, — со всем, чего вам удалось достичь». «Нет, — ответил француз, указывая на своих солдат, — это не я, это сделали мои солдаты». Впоследствии Китчинер, пересказывая эту историю, заметил: «Тогда я понял, что он джентльмен».

Не стоит вникать в дипломатическую дискуссию, которая последовала за этим. Сирдар вежливо проигнорировал французский флаг и, не вмешиваясь в дела экспедиции Маршана и не трогая форта, который она занимала, со всеми надлежащими церемониями, под звуки оркестра и салют канонерских лодок, поднял британский и египетский флаги. В Фашоде был оставлен гарнизон, включавший XI-й Суданский полк, четыре пушки батареи Пика и два пулемета Максима, — все это под командованием полковника Джексона, который был назначен военным и гражданским комендантом района Фашоды.

В три часа того же дня сирдар и его канонерки продолжили путь на юг, и на следующий день достигли устья реки Собат в шестидесяти двух милях от Фашоды. Здесь также были водружены флаги и устроен еще один пост, — с гарнизоном из половины батальона XIII-го Суданского полка и оставшихся двух пушек батареи Пика. Затем экспедиция повернула на север, оставив две канонерки — «Султан» и «Абу Клеа» — в распоряжении полковника Джексона.

Я не буду пытаться описывать все международные переговоры и дискуссии, которые последовали в Европе за получением известий об этих событиях. Но мне приятно вспоминать, что перед лицом такого серьезного кризиса вся Англия выступила единым фронтом. Решимость правительства получила одобрение со стороны оппозиции, получила поддержку в народе и опиралась на готовность и боеспособность флота. Первоначально, конечно, пока сирдар еще плыл на юг, все были охвачены изумлением и тревогой. Но тревога развеялась, когда стало известно, что Фашоду заняли всего восемь французских искателей приключений, которые претендуют теперь на территорию, в два раза превосходящую территорию Франции; беспокойство уступило место гневу. Они должны уйти. Они должны оставить Фашоду, иначе все могущество, величие, сила и власть того, что может быть названо «британским», будет пущено в ход, чтобы заставить их сделать это.

Тот, кому трудно понять эту горячую, почти дерзкую вспышку решимости, которая взбудоражила нацию, должен оглянуться назад на затянувшуюся историю суданской драмы. Отвоевать эту оставленную территорию всегда было нашим долгом. Когда оказалось, что это можно сделать без особого риска, долг превратился в удовольствие. За военными операциями следили с напряженным вниманием, и по мере того, как развивались события, нация относилась к ним все более серьезно. И когда накатившие на страну волны варварства были постепенно отброшены назад, вновь показались старые навигационные знаки. Имена городов, уже почти забытые или связанные с грустными воспоминаниями, вновь появились на афишах, в листках и газетах. Мы возвращались. «Донгола», «Бербер», «Метемна» — кто же не слышал о них прежде? Теперь они ассоциировались с победой.

И когда наступил окончательный триумф, которого так долго ждали, его приветствовали восторженными криками, — и британская нация, тронутая донельзя, возблагодарила Бога, правительство и своего генерала. И вдруг в этом торжественном хоре прозвучала одна фальшивая нота. Мы были поставлены перед фактом, что одна «дружественная держава», безо всякого на то повода, похитила у нас плоды наших побед. Люди поняли, что пока они отдавали все свои силы, проводя военные операции, при свете дня и на глазах у всего мира, добиваясь той цели, которую они сами себе поставили, — в то самое время в сердце Черного Континента шла другая операция, тайная и лживая, затеянная исключительно ради того, чтобы коварно и подло лишить их плодов их усилий.

Великобритания была полна решимости либо получить Фашоду, либо сражаться; и как только это стало очевидно, французы пошли на уступки. Фашода была всего лишь жалким болотом и не представляла для них ценности. Маршан, по словам лорда Солсбери, «попавший в затруднение исследователь в верховьях Нила», был признан французским министром просто «эмиссаром цивилизации». Французам ни к чему было подвергать себя всем бедствиям и опасностям большой войны ради какого-то болота или эмиссара. К тому же вся затея провалилась. Негритянские племена с удивлением взирали на чужеземцев, но никакого желания сражаться за них не проявляли. Гордыня и варварство халифы исключили всякие попытки найти с ними общий язык, а они не давали себе труда делать различие между разными породами «проклятых турок». Наконец, победа при Омдурмане и ее предтеча, — железная дорога через пустыню, — революционизировали всю ситуацию в долине Нила. После нескольких напряженных недель французское правительство согласилось вывести свою экспедицию из района верховьев Нила.

Тем временем события в Фашоде развивались своим чередом. Город, место для которого было тщательно выбрано прежним египетским правительством, стоит на левом берегу реки, на небольшом склоне, который при полном разливе Нила возвышается над уровнем воды фута на четыре. В сезон дождей, который продолжается с конца июня до конца октября, вся окружающая территория превращается в одно большое болото, а Фашода становится островом. Место это, однако, не лишено определенного значения, поскольку это единственная точка на западном берегу на много миль вокруг, где можно высадиться на берег. Все дороги, обыкновенные верблюжьи тропы, сходятся у правительственного поста, но они проходимы только в сухое время года. Почва здесь плодородная, и поскольку солнца и воды имеется в достатке, здесь можно возделывать любые культуры и растения. Французские офицеры, со свойственной их нации приспособляемости к любым условиям и вопреки набегам водяных крыс, сумели разбить очень неплохой огород, разнообразивший их скудный стол различными овощами. Однако местные жители, негры из племен динка и шиллук, не любят работать, довольствуясь лишь самым необходимым. И поскольку все самое необходимое здесь легко доступно, они почти не возделывают землю. Можно сказать, что плодородие этой страны, таким образом, только увеличивает ее нищету. Климат в Фашоде весьма тлетворный в любое время года. Приступам малярии подвержен любой попавший сюда европеец или египтянин, они способны подточить даже самый крепкий организм и во многих случаях приводят к смертельному исходу. Это очень нездоровое место. В марте 1899 г., в самое сухое время года, из 317 человек гарнизона к службе, по состоянию здоровья, были пригодны только 37.

На этом унылом островке, вдали от цивилизации, здоровья и комфорта, миссия Маршана и египетский гарнизон проживали в течение почти трех месяцев в состоянии вежливого антагонизма. Французский форт стоял на северном конце острова. Египетский лагерь раскинулся рядом с руинами города. Две армии постоянно обменивались любезностями, британские офицеры, в ответ на свежие овощи к столу, поставляли французам газеты и оказывали другие знаки внимания. Сенегальские стрелки были симпатичными и дисциплинированными солдатами, и черные солдаты суданского батальона вскоре стали подражать своим офицерам, оказывая знаки внимания соседям. Между полковником Джексоном и майором Маршаном возникло чувство взаимного уважения. Лихой командир XI-го Суданского полка, чей мундир украшали не менее четырнадцати орденских планок, искренне восхищался французским исследователем. Понимая все стоявшие перед ним трудности, он по достоинству оценил все величие его достижений. Так как он говорил на хорошем французском, между ними установилось доброе, даже сердечное взаимопонимание, не омраченное никакими разногласиями. Но несмотря на все эти вежливые отношения, обе стороны внимательно следили друг за другом, и обмен любезностями между ними носил формальный характер.

Когда прибыли французы, динки и шиллуки выразили покорность и снабдили их провизией. До них дошли слухи о том, что должны прийти белые, но они не делали разницы между ними и не знали о существовании различных рас белых людей. На отряд Маршана смотрели как на авангард армии сирдара. Но когда негры со временем поняли, что эти отряды белых людей относятся друг к другу с неприязнью, что они на самом деле соперники, они немедленно переметнулись на сторону более сильных. И хотя первоначально их страх перед египетским флагом был очень заметен, они стали полностью бойкотировать французов.

В середине октября пароход привез для Маршана депеши из Франции. Прочитав их, этот офицер решил отправиться в Каир. Джексон, который был очень озабочен тем, чтобы между британцами и французами не возникло никаких разногласий, попросил его дать определенные указания своим подчиненным касательно поддержания status quo, как было оговорено. Маршан согласился, и отправился в Омдурман, где посетил поле битвы и увидел горы убитых — свидетельство той смертельной опасности, от которой он был избавлен, а затем проследовал в Каир, где ему пришлось прибегнуть к слезам и уговорам. Но в его отсутствие капитан Жермен, которому было поручено командование, нарушил его приказы. Как только Маршан отбыл, Жермен, желая выслужиться, стал проводить весьма агрессивную политику. Он занял территорию племени динка на правом берегу реки, отправил вглубь страны рекогносцировочные отряды, препятствовал шейхам динка, которые намеревались выразить свою покорность, посещать Фашоду. Кроме того, он посылал свои лодки и паровой катер «Файдэрб», вернувшийся с юга, на север, — за те пределы, которые установил сирдар, и которые признал Маршан.

Полковник Джексон протестовал снова и снова. Жермен посылал высокомерные ответы и продолжал свою провокационную политику. Наконец британский офицер был вынужден заявить, что если французы будут продолжать посылать патрули на территорию динка, он не позволит им вернуться на французский пост. На это Жермен ответил, что на насилие он ответит насилием. Все нервы были измотаны лихорадкой, жарой, неудобствами и монотонным существованием. Ситуация стала очень сложной, и только такт и терпение полковника Джексона позволили предотвратить конфликт, эхо которого разнеслось бы по всему миру. Он ограничил передвижение своих войск территорией британской позиции и отвел их как можно дальше от французского лагеря. Однако пришел тот черный день, когда французские офицеры вышли в одних рубашках, чтобы помочь своим верным сенегальцам укрепить траншеи и стали готовиться к отчаянной борьбе. С другой стороны особой активности заметно не было. Египетский гарнизон был под ружьем, но не показывался, и только струйки пара над трубами канонерок говорили о том, что они готовы к бою.

Наконец, настал счастливый момент, когда вернулся Маршан, сделал выговор своему подчиненному и выразил свои сожаления полковнику Джексону. Тогда же стало известно, что французское правительство приказало эвакуировать Фашоду. Несколько недель ушли на приготовление к путешествию, но наконец пришел день отъезда. В 8:20 утра 11 декабря французы спустили свой флаг, салютовали и протрубили в горн. Британские офицеры оставались в своем лагере, не вмешивались, но внимательно следили за происходящим. Как только флаг был спущен, французский унтер-офицер подбежал к флагштоку, свалил его, погрозил кулаком и с отчаяния стал рвать на себе волосы, что не могло не вызвать сочувствия, если принять во внимание, что пришлось испытать этим людям неизвестно во имя чего, и что они совершили. Затем французы взошли на борт и в 9:30 двинулись на юг. «Файдэрб» тащил на буксире одну длинную стальную баржу и одну старую стальную лодку, другие три лодки, полные людей, шли под парусами. Когда эта маленькая флотилия проходила мимо египетского лагеря, почетный караул XI-го Суданского полка салютовал им, а оркестр заиграл гимн Франции.

Французы в знак признательности приспустили свой флаг, в ответ на что египетский и британский флаги были также приспущены. Суда продолжили свой путь и скрылись за изгибом реки. Там французы высадились и, поскольку все вопросы чести были улажены, Маршан и его офицеры вернулись на завтрак с полковником Джексоном. Встреча была очень дружеской. Джексон и Жермен обменялись весьма тонкими комплиментами, и комендант от имени XI-го Суданского полка подарил французской экспедиции знамя, захваченное при Ренге у дервишского эмира, который атаковал суданцев. Маршан пожал всем руки, и британские офицеры пожелали своим доблестным соперникам счастливого пути.

И вновь восемь французов, которые забрались так далеко и так много совершили, отправились дальше, чтобы проделать безопасный, но утомительный путь через Абиссинию к берегу океана, а оттуда отправиться домой, в страну, которой они так верно служили, и которая не оставила их заслуги без внимания.

Теперь осталось только рассмотреть соглашение, достигнутое между завоевателями Судана. Великобритания и Египет рука об руку поднялись вверх по великой реке, разделяя, хотя и не поровну, все военные расходы, как в деньгах, так и в людях. Награда принадлежала им обоим. Прямая аннексия Судана Великобританией была бы несправедливостью по отношению к Египту. К тому же претензии завоевателей на Фашоду и другие территории основывались исключительно на прежних правах на них Египта. С другой стороны, если Судан переходил под власть Египта, он вновь должен был надеть оковы этой порабощенной страны. Смешанные трибуналы, суверенитет Оттоманской Империи и другие обременительные тяготы прибавлялись к уже имевшимся трудностям суданской администрации. Освободить новую страну от проклятия интернационализма было первостепенной задачей. Это было достигнуто соглашением по Судану между Великобританией и Египтом, опубликованным 7 марта 1899 г. Как и всякая лучшая часть работы, проделанной британским агентством в Египте, соглашение было проведено без привлечения особого внимания. Его властью в долине Нила было создано государство, которое не было ни британским, ни оттоманским, ни чем иным, до сих пор известным европейскому законодательству. Международным юристам пришлось столкнуться с совершенно новым политическим статусом. Было открыто дипломатическое «четвертое измерение». Великобритания и Египет управляли страной совместно. Завоеватели-союзники стали обладателями общей собственности. «Что означает Суданское соглашение?» — спросил лорда Кромера австрийский генеральный консул. И британский агент, которого двадцатидвухлетнее знакомство с египетскими делами приучило к различным аномалиям, ответил ему: «Это значит просто вот это», — и протянул ему тот непостижимый документ, с которым завоеванная страна однажды, может быть, достигнет мира и процветания.

Власть халифы и могущество его армии были навеки сокрушены 2 сентября, и битва при Омдурмане стала естественной кульминацией в истории этой войны. После этой победы Судан перестал привлекать всеобщий интерес. Последний британский батальон был переведен к северу от Ассуана, последний военный корреспондент поспешил назад в Каир или в Лондон. Но военные операции на этом отнюдь не завершились.

Враг был разбит. Оставалось снова завоевать страну. Дервиши провинциальных гарнизонов по-прежнему сохраняли верность халифе. Несколько сильных арабских соединений контролировали территорию. Далекий Кордофан и еще более далекий Дарфур не были ни коим образом затронуты великим сражением при слиянии двух Нилов. Ходили слухи о каких-то европейцах на далеком юге.

Безраздельное господство на водных путях, которым обладал сирдар, позволило вновь быстро занять и формально подчинить большую часть египетского Судана. Все города и станции на основных реках и их притоках были во власти канонерских лодок. Необходимо было только послать войска, чтобы занять их и поднять британский и египетский флаги. Соответственно этому, на Белый и на Голубой Нил были посланы две экспедиции, в задачу которых входило разместить гарнизоны и, насколько было возможно, покорить страну. Первая экспедиция, которой командовал сам сирдар, вышла из Омдурмана 8 сентября и направилась вверх по Белому Нилу к Фашоде. События, связанные с этим важным путешествием, уже были описаны выше. Во второй экспедиции участвовали канонерские лодки «Шейх» и «Хафир», с двумя ротами и духовым оркестром X-го Суданского полка и батареей пулеметов Максима, под командованием генерала Хантера. Выйдя из Омдурмана 19 сентября, они направились вверх по Белому Нилу к Абу Харазу.

22 сентября были получены сведения, что значительная часть армии Османа Дигны, которая не участвовала в сражении при Омдурмане, стоит лагерем на Гезире, в нескольких милях к северу от Руфаа. Шейхи и эмиры в ответ на предложение генерала Хантера сдались, и около 2000 воинов сложили оружие.

Была, однако, еще одна армия дервишей, не собиравшаяся сдаваться захватчикам. Ахмад Федил, усердный и преданный сторонник халифы, был послан после поражения при Атбаре собрать всех дервишей и привести их для пополнения формирующейся при Омдурмане новой армии. Эмир спешил на помощь своему господину с большим и весьма дисциплинированным войском, когда, находясь всего в шестидесяти милях от города, он получил известия о его поражении. Он немедленно остановился и попытался скрыть печальные новости от своих солдат, заявив, что халифа одержал победу и потому в помощи больше не нуждается. Правду, однако, не удалось скрыть надолго. Через несколько дней два посланца, отправленные Слатином, прибыли в лагерь дервишей и объявили об уничтожении Омдурманской армии, бегстве халифы и падении города. Посланцы были наделены полномочиями предложить Ахмаду условия, но этот непреклонный дервиш впал в ярость и, застрелив одного, отослал другого, избитого и униженного, велев ему передать «туркам», что он будет драться до самого конца. Его дервиши, чьи семьи и жены были оставлены вместе с запасами зерна и боеприпасами в Гедарефе под охраной сильного гарнизона в 3000 человек, уговорили своего вождя вернуться и забрать все это имущество.

7 сентября полковник Парсонс, командующий силами в Каесале, в соответствии с прежними инструкциями выступил по направлению к Гедарефу. Стало известно, что Ахмад Федил двигается к Омдурману. Считалось, что Гедареф слабо защищен, и потому драгоценный шанс отрезать самую сильную из оставшихся дервишских армий от ее базы упускать было нельзя. Но все имеющиеся в Кассале силы насчитывали 1350 солдат самых разных родов войск, — необстрелянных, недисциплинированных, уставших от ожидания и ослабленных болезнями, без кавалерии, артиллерии и пулеметов, к тому же среди них было только семь британских офицеров.

Ночью 21 сентября, когда колонна была в одиннадцати милях от Гедарефа, пришли тревожные новости. Дезертир от дервишей пробрался в лагерь и сообщил полковнику Парсонсу, что эмир Саадалла поджидает его с 3500 воинов в двух милях от города. Ситуация была серьезная. Отступление по пересеченной местности перед лицом сильного врага было невозможно. Ничего другого не оставалось, как только атаковать.

Рано утром 22 сентября, в тот самый день, когда генерал Хантер на Голубом Ниле заставил Мусу Дигну и его сторонников сложить оружие, полковник Парсонс и кассалская колонна двинулись на Гедареф, чтобы вступить в бой с любыми находившимися там силами. В половине восьмого в трех милях от Гедарефа были замечены вражеские разведчики. В восемь часов колонна остановилась, и полковник Парсонс со своими офицерами поднялся на небольшой холм, чтобы осмотреть местность. Их взору предстала весьма угрожающая картина. Из травы поднимались четыре правильных линии белых фигур, что говорило как о немалой численности врага, так и о его дисциплине. Впоследствии стало известно, что эмир Саадалла выступил из Гедарефа с 1700 стрелками, 1600 копейщиками и 300 конницы. Долина была каменистой и заросшей растительностью, но справа от дороги поднимался высокий холм, напоминавший седло, поверхность которого казалась более открытой. Холм, похоже, господствовал над подходами из Гедарефа. Наши войска ничего не знали об этой местности, дервишам же она была хорошо знакома. Высота, во всяком случае, увеличивала обзор. Полковник Парсонс решил занять ее.

Был отдан приказ, и колонна стала продвигаться через долину к этому седловидному холму. Дервиши, поняв маневр противника, ускорили наступление, надеясь поймать войска на марше, но опоздали. Полковник Парсонс и его люди благополучно дошли до холма и стали продвигаться вдоль него колонной по направлению к Гедарефу.

Дервиши, увидев, что наши войска уже дошли до холма, повернули налево и пошли в атаку. В половине девятого колонна развернулась в линию, чтобы встретить их. Стоя в высокой траве, которая даже на вершине холма доставала до груди, солдаты открыли убийственный огонь. Враг, хотя и нес большие потери, продолжал храбро наступать, отвечая на огонь наших солдат. В девять часов, когда исход атаки с фронта все еще был не ясен, полковник Парсонс обнаружил, что большой отряд дервишей обошел позицию слева, пробрался в тыл и собирается атаковать госпиталь и обоз. Он немедленно послал предупредить капитана Флеминга, совмещавшего обязанности военного врача и командира обозной колонны, о нависшей опасности. Арабские шейхи, которые за отсутствием офицеров действовали в качестве ординарцев, едва успели доставить это предупреждение Флемингу, как вражеский отряд численностью в 300 человек решительно атаковал обоз, и сопровождавшие его 120 человек арабских иррегулярных войск тут же обратились в бегство. Ситуация была отчаянной, но капитан Рутвен с тридцатью четырьмя людьми из верблюжьей кавалерии поспешил встретить торжествующего врага и защитить обозную колонну. Несмотря на все их усилия их оттеснили, и задняя часть колонны оказалась отрезанной. Уцелевшие отступили к основным силам, преследуемые врагом.

В этот момент капитан Рутвен заметил, что один из туземных офицеров ранен и упал на землю. Он мог попасть в руки дервишей и погибнуть мучительной смертью. Капитан немедленно вернулся и, будучи человеком очень сильным, подхватил офицера и понес его на руках. Враг подступил так близко, что ему трижды пришлось останавливаться, бросать свою ношу и отстреливаться из револьвера. Отступление в сторону основных сил тем временем продолжалось.

Полковник Парсонс и его силы оказались теперь между двух огней. Противник, наступавший на него с фронта, был уже в 200 ярдах. Атака с тыла, проведенная с таким успехом, стремительно продвигалась вперед. Поражение и полное уничтожение кассалской колонны казалось неизбежным. Но в этот самый момент атаковавшие с фронта дервиши, которые несли большие потери от огня наших войск, дрогнули и заколебались, а когда Арабский батальон и солдаты 16-го Египетского полка предприняли контратаку, они обратились в бегство. Полковник Парсонс немедленно попытался отбить и атаку с тыла. 16-й Египетский полк, которым командовал капитан Маккеррел, плавно развернулся, чтобы встретить врага. Интенсивный огонь этого регулярного батальона задержал продвижение дервишей, и капитан Флеминг, оставшиеся бойцы верблюжьего корпуса и капитан Рутвен, который все еще нес туземного офицера (за свою храбрость он впоследствии был награжден Крестом Виктории), благополучно добрались до своих. Последовала яростная перестрелка с расстояния менее 100 ярдов, в результате чего напавшие на обоз дервиши были окончательно отбиты. Бой на этом практически закончился, и победа осталась за нами.

Город Гедареф сдался в полдень. Эмир дервишей, Нур Ангара, который с двумя сотнями черных стрелков и двумя бронзовыми пушками был оставлен командовать гарнизоном, поспешил капитулировать. Остальные дервиши, которые вместе с эмиром Саадаллой обратились в бегство, поспешили к Ахмаду Федилу, чтобы сообщить ему о своем поражении.

Победа была одержана, враг разбит, город взят. Теперь его необходимо было защищать. Это была хорошая позиция, которую легко можно было укрепить. Она состояла из трех больших огороженных дворов, способных вместить все войско, расположенных уступами, так что расположенные там войска могли поддерживать друг друга огнем. Дворы были обнесены прочной кирпичной стеной высотой около шести футов. Все солдаты были немедленно посланы расчищать подходы, сносить стоящие снаружи строения из сырцового кирпича и строить валы или «банкетки» внутри стен. Пока пехота занималась всем этим, Рутвен и его верблюжатники проводили рекогносцировку окружающей местности.

Благодаря удачному стечению обстоятельств конвой с боеприпасами прибыл в Гедареф из Мугатты в полдень 27 сентября. На следующее утро на рассвете Рутвен доложил, что авангард Ахмада Федила приближается к городу. Штурм начался в половине девятого. Дервиши, которые сражались со свойственной им храбростью, атаковали укрепления одновременно с севера, юга и запада. Подползая вдоль высокого гребня, они ухитрялись приблизится к стенам на 300 ярдов. Но пространство непосредственно перед стенами было тщательно выровнено и лишено укрытий. Все оно простреливалось огнем защитников. Все попытки пересечь это пространство, даже самые решительные броски, были обречены на неудачу. После часа интенсивной перестрелки атаки ослабли, а затем совсем прекратились.

Дервиши в течение двух дней оставались в пальмовой роще, в двух милях к западу от города, но 1 октября Ахмад Федил был вынужден отойти в более удобный лагерь в восьми милях к югу. Там он оставался в течение трех недель, разъяренный и мрачный, пока прибытие еще одной армии, посланной на помощь кассалской колонне, не заставило его признать, что у него нет шансов вернуть город.

После своего поражения у Гедарефа Ахмад Федил вернулся к своему первоначальному намерению присоединится к халифе в Кордофане. Он отступил на юг, к реке Диндер, вместе со всеми своими людьми, которых по-прежнему было более 5000. Пересечь Нил на виду у канонерских лодок оказалось невозможно. Он, однако, не верил, что пароходы могут пройти выше по реке, и в надежде найти безопасное место для переправы он выбрал такой путь, чтобы выйти к Голубому Нилу к югу от Каркоя. Двигаясь неспеша, часто останавливаясь чтобы пограбить местных жителей, он вышел к Диндеру в 25 милях восточнее Каркоя 7 ноября. Но этот участок реки к тому времени уже патрулировали два хорошо вооруженных судна. Обманутый в своих надеждах, он повернул к югу, собираясь перейти реку за Цветочным порогом, который, вне всякого сомнения, был непреодолим для пароходов.

В конце ноября шейх Бакр, который оставил дервишей после их отступления от Гедарефа, прибыл в Каркой, где в это время остановился полковник Льюис с иррегулярным войском в 350 человек, который продвигался через центр Гезиры чтобы восстановить там власть Египта. Бакр утверждал, что он не раз наносил поражения войскам своего бывшего господина, и в доказательство своих успехов продемонстрировал мешок с отрубленными головами. Поскольку в его лояльности никто не сомневался, его послали следить за дервишами, а в качестве поощрения позволили ему сохранять за собой любые военные трофеи, которые он мог захватить.

Тем временем Ахмад Федил медленно пробирался к югу вдоль глубокого пересохшего русла (хора), которое шло почти параллельно Голубому Нилу примерно в двадцати милях от него.

Как только местонахождение дервишского эмира было точно установлено, полковник Льюис повел свое войско из Каркоя к Розариям. 20 декабря были получены сведения, что 18 декабря Ахмад Федил дошел до деревни Дахила, примерно в 20 милях к югу от поста у Розариев, и что сам он немедленно переправился через реку со своим авангардом и теперь был занят переправой женщин и детей, которые пересекали реку на плотах.

22 декабря полковник Льюис послал шейха Бакра вверх по западному берегу, чтобы он отрезал следовавшие за армией дервишей стада и побеспокоил тех дервишей, которые уже переправились через реку. Иррегулярные войска выступили. На следующий день были получены известия, что войско дервишей почти поровну разделено Голубым Нилом — половина находится на одном берегу, а другая половина — на другом.

Полковник Льюис решил атаковать ту часть войска Ахмада Федила, которая еще оставалась на восточном берегу, и в Рождество, в пять часов пополудни, он выступил со всеми людьми, которых смог собрать, по направлению к Дахиле.

Двигаясь в одну шеренгу по тропе, пролегавшей через густые заросли колючих деревьев, колонна в рождественскую ночь, около 11 часов, вышла к Абу Зоголи, деревушке, находящейся на полпути, а точнее, на одной трети пути к Дахиле. Здесь они сделали привал до трех часов ночи 26 декабря, а затем продолжили движение в том же порядке через такие же колючие кусты. На рассвете они были в нескольких милях от позиции дервишей и только в восемь утра обнаружили первые вражеские аванпосты. После нескольких выстрелов арабский пикет отступил, и преследовавший его авангард вышел из леса на открытое место у берега реки. Сюда же постепенно выбралась и вся колонна.

Позиция дервишей была удачно выбрана и хорошо защищена. Чуть севернее Дахилы Голубой Нил разветвляется: один быстрый но мелкий поток отходит на восток, другой, более глубокий, образует широкую дугу на западе, подмывая берег, так что тот делается почти отвесным. Эти два русла огибают остров, достигающий около мили с четвертью в длину и 1400 ярдов в ширину, и на этом острове, окруженном естественным рвом с быстро текущей водой, находится дервишский дем. В западной части острова поднимается цепь низких песчаных холмов, покрытых травой и кустарником, с крутыми, обращенными к реке противоположными склонами. Здесь, в этом великолепном укрытии, сосредоточились, как потом оказалось, три четверти сил Ахмада Федила. Стоя спиной к глубокому рукаву реки, они не имели иного выбора, да, впрочем, и иного желания, как только принять бой. Перед ними простирался покрытый крупной галькой голый склон шириной около 1000 ярдов, который необходимо было преодолеть атакующему противнику. Позади них был высокий обрывистый берег реки, местами поднимавшийся на высоту до 50 футов. На нем расположились 300 стрелков, которые уже успели переправиться. С этой надежной позиции Ахмад Федил и четыре его эмира могли наблюдать за противником и руководить обороной острова. Сосредоточенными на острове силами командовал эмир Саадалла, отличившийся при Гедарефе.

Перспектива была малопривлекательная. Полковник Льюис понял, что он недооценил численность и дисциплину войска дервишей. В полученных им сообщениях постоянно говорилось о том, что поражение при Гедарефе деморализовало их, и что численность их войска не превышает 2000. К тому же он собрался атаковать их, будучи уверен, что их силы поровну разделены протекающей между ними рекой. Но отступать было поздно. Как бы ни была сильна позиция противника, атаковать ее было куда безопаснее, чем отступать девятнадцать миль через мрачные заросли по узкой тропе, которая вела назад к Розариям. В девять часов два пулемета Максима, которые представляли собой всю артиллерию маленького войска, вступили в бой, открыв огонь с удобной позиции, а X-й Суданский полк и большая часть иррегулярных войск выстроились в линию вдоль восточного берега. Ружейный и пулеметный огонь велся с дальней дистанции. Дервиши отвечали, и вскоре стало ясно, что огнем с дальней дистанции их не удастся выбить с холмов. Полковник Льюис решил, несмотря на большое неравенство сил и неблагоприятный характер местности, атаковать их в штыки. Некоторое время ушло, чтобы найти броды через отделявший их от противника рукав, и только после десяти часов люди Бакра перебрались на остров. Под прикрытием X-го Суданского полка они приблизились к правому флангу противника и заняли позицию в 800 ярдах от его линии, чтобы прикрыть переправу остальных войск.

Полковник Льюис принял решение опрокинуть левый фланг противника, ударив по нему с севера, напасть на него с фланга и сбросить его в глубокий рукав реки, проходящий за позицией. С X-м Суданским полком под командованием полковника Нэсона и майора Фергюссона он двинулся на север вдоль берега реки, скрываясь, насколько возможно, от огня за изгибом берега. Дойдя до той позиции, откуда он намеревался атаковать, батальон развернулся в линию и двинулся на противника во фронт, слегка по косой слева, прямо к песчаным холмам через усеянное галькой открытое пространство. По левому флангу идущих в атаку, одна задругой, рот открыли огонь засевшие сбоку на бугре двести дервишей.

Их огонь сделался очень плотным. Суданцы стали падать тут и там, все пространство перед холмами вскоре было усеяно телами убитых и раненых. Но даже перекрестный огонь не смог остановить этих храбрых черных солдат. Они рвались вперед без малейших задержек и колебаний, и, перейдя с быстрого шага на бег, достигли передних холмов и укрылись за ними.

Столь быстрое наступление утомило суданцев, и Льюис приказал Нэсону задержаться на несколько минут под прикрытием холмов, чтобы солдаты смогли передохнуть перед последним рывком. Тогда дервиши, увидев, что наши войска больше не наступают, и подумав, что атака отбита, решили довести дело до конца. Ахмад Федил с западного берега подал сигнал к атаке барабанным боем и протрубив в рог. С громкими торжествующими криками все бывшие на острове силы дервишей поднялись с холмов и, развернув знамена, стремительно бросились в контратаку. Но X-й Суданский полк, запыхавшийся, но непобежденный, отозвался на призыв двух белых офицеров, занял вершины песчаных дюн, за которыми укрывались солдаты, и встретил атакующего врага кинжальным огнем.

Дистанция была очень короткой, а огонь очень плотным. Изумленные арабы дрогнули и побежали. Тогда солдаты, увлеченные своими командирами, двинулись вперед рассеянной цепью, тесня противника с одного песчаного холма на другой, пока все, кто не был убит или ранен, не оказались прижатыми к берегу на самом южном краю острова. Позади них была глубокая река, а перед ними — черные солдаты, разъяренные понесенными потерями.

Шейх Бакр со своими людьми и иррегулярными войсками присоединился к победоносным суданцам, и из-под прикрытия песчаных холмов, занятых теперь нашими войсками, по сгрудившимся на узком открытом мысу и на берегу дервишам был открыт убийственный огонь. Некоторые попытались перебраться через стремительный поток к своим друзьям на западном берегу. Многие утонули, включая эмира Саадаллу, который пошел ко дну вместе с конем, унесенный потоком. Другие пытались укрыться от огня, забравшись в воду по шею. Большая часть, однако, сумела перебраться на небольшой островок немного выше по течению. Но там негде было укрыться, и после того, как они в течение часа подвергались обстрелу со стороны двух рот, оставшиеся в живых 300 человек сдались. К 11.30 весь остров был занят нашими войсками. Ахмад Федил бежал всего с дюжиной сторонников, намереваясь присоединиться к халифе.

Халифа по-прежнему оставался в Кордофане. После того, как он бежал с поля боя при Омдурмане, Абдулла поспешил по направлению к Эль-Обейду. В начале ноября он перебрался дальше на запад, к Айгаилле. Здесь к нему присоединился эмир Эль Хатем с эль-обейдским гарнизоном. Этот вождь и его люди еще не разу не вступали в сражение с «турками», поэтому они были свежи и воинственно настроены. Их прибытие сильно воодушевило тех воинов, которых собрал вокруг себя халифа. В Айгаилле был образован большой дем, и, поскольку в декабре вода имелась здесь в изобилии, Абдулла спокойно пережидал, посылая отряды рейдеров для сбора зерна и других припасов.

Как только сирдар, который вернулся из Англии, узнал об этом, он решил сделать попытку захватить халифу. 29 декабря он послал за полковником Китчинером, которому он решил поручить это почетное задание. Полковник получил приказ двинуться с небольшим смешанным отрядом в Кордофан и произвести рекогносцировку вражеских позиций. Если представится такая возможность, он должен был атаковать и захватить Абдуллу, число сторонников которого, как считалось, не должно превышать 1000 плохо вооруженных людей.

Основной трудностью этой операции была нехватка воды. Позиция халифы находилась почти в 125 милях от реки. Местность по пути туда во влажное время года усеяна мелкими озерами, но к январю они пересыхают и превращаются в лужи грязи, и лишь изредка можно встретить пруд. Таким образом необходимо везти на себе всю воду, которая потребуется людям, лошадям и мулам, составляющим колонну. Верблюды могут обходиться без воды, им достаточно будет тех редких прудов, которые можно встретить по пути. Способность верблюда переносить жажду, конечно, исключительна, но и она имеет свои пределы. Предполагалось, что отчасти за счет воды, которую можно нести на себе, отчасти за счет случайных водоемов, а также благодаря выносливости верблюдов, можно перебросить соединение численностью в 1200 человек через пустыню на расстояние в 125 миль, чтобы за три дня они выполнили там свое задание и вернулись обратно к Нилу. Провизии, которой снабдили эти силы, должно было хватить до 9 февраля, таким образом радиус их действия, если не считать ограничений из-за воды, был равен девятнадцати дням. Он мог быть еще увеличен за счет конвоя с провизией, который должен быть выслан 30 января им навстречу, чтобы встретить их на обратном пути.

Колонна, включавшая 1604 солдат и офицеров и 1624 верблюда и других вьючных животных, вышла из Кохи в три часа пополудни 23 января. Местность, через которую проходил их путь, имела вид неприглядной пустыни. В десяти милях от реки исчезли все признаки животной жизни. Земля была покрыта колючим кустарником, совершенно не пригодным в пищу ни одному живому существу, но создающим лишь препятствие на его пути.

По этой местности, медленно извиваясь, продвигалась колонна, днем следовавшая за красным египетским флагом, а ночью — за поднятым на шесте фонарем. Авангард прорубал дорогу топорами и помечал путь привязанными к кустам полосками ткани. 25 января, после трех длинных переходов, они прибыли в Гедид.

26 января поход возобновился. Деревья стали больше, кустарник превратился в лес. Песчаная почва приобрела темно-коричневый оттенок, но в остальном пейзаж оставался прежним.

Колонна сделала привал у Абу Рокбы. Несколько голодных обитателей, живших здесь в хижинах, показали могилу отца халифы и маленький соломенный домик, в котором Абдулла молился, когда навещал могилу.

В конце следующего перехода, который совершали днем, проводники нашли большой пруд с чистой водой. Все очень обрадовались и напились вволю. Рядом с этим драгоценным прудом была построена небольшая но прочная зериба, где были оставлены в качестве гарнизона несколько больных под началом египетского офицера и запас провизии. Колонна продолжила путь. 29 января они дошли до Айгаиллы, и здесь с изумлением, не меньшим, чем то, которое испытал Робинзон Крузо при виде отпечатка босой ноги, они обнаружили брошенный лагерь халифы. Это была широкая площадка, расчищенная от кустарника, за которой стоял сам лагерь — бесчисленные хижины, сплетенные из желтой соломы, идеально чистые, аккуратно расположенные вдоль улиц и площадей, и тянувшиеся на несколько миль. Вид этого странного покинутого города, поднимавшегося, подобно безмолвному кладбищу среди ужасных кустов, завораживал всех, кто там побывал. Его размеры не могли не внушить тревогу командованию: по самым минимальным подсчетам там должно было поместиться не менее 20 тысяч человек. Многие ли из них могли быть воинами? Конечно же никак не меньше 8000 или 9000. Но ведь экспедиция посылалась с расчетом, что у халифы их не более 1000!

Соблюдая все необходимые на войне предосторожности, колонна стала пробираться вперед, и кавалерия и верблюжий корпус, которые прикрывали ее продвижение, вскоре наткнулись на вражеских разведчиков. Они обменялись выстрелами, и арабы отступили. Колонна сделала привал в трех милях от этой позиции, построила прочную зерибу и провела ночь в ожидании атаки. Ничего, однако, не произошло, и на рассвете Митфорд с несколькими конными «союзниками» был послан на разведку. К десяти часам он вернулся, и его доклад был настораживающим. Он насчитал не менее 2000 арабских стрелков на передовой линии.

Маленькое войско находилось в 125 милях от своей базы. За ними лежала почти безводная страна, а впереди был сильный враг. Приказ сирдара определенно исключал какие либо задержки: при встрече с врагом войска должны были либо немедленно атаковать, либо отступить. Полковник Китчинер решил отступить. Дорога домой была не менее длинной и утомительной, чем наступление, и ни надежда отличиться, ни возникающее перед боем возбуждение не вдохновляли усталых солдат.

К концу пути верблюды, страшно изнуренные недостатком воды, стали умирать; было ясно, что у соединения не осталось времени ни на какие действия. 5 февраля колонна дошла до Кохи, и Кордофанская действующая армия, преодолевшая столько трудностей и перенесшая столько невзгод, была расформирована.

В течение года никакие дальнейшие операции против халифы не предпринимались, и он правил в Кордофане всю весну и лето 1899 г., собирая сторонников и совершая грабительские набеги, что грозило спровоцировать серьезные беспорядки. Пустынный и почти безводный район, в котором он укрылся, создавал большие препятствия для любой военной экспедиции; и хотя в Хартуме по-прежнему стояли значительные силы, засушливый сезон и отсутствие сведений о точном местопребывании противника мешали что либо предпринять. Однако в конце августа отдел разведки получил достоверную информацию, что халифа с его армией стоит лагерем у Джебель Гедир, той самой горы в Южном Кордофане, куда двадцать лет назад он и Махди бежали с острова Абба. Здесь его присутствие пробудило прежние воспоминания, и это место мгновенно превратилось в центр религиозного фанатизма. Ночь за ночью он проводил на камне Махди, и день ото дня рассказы о его снах разносились его тайными агентами не только по Западному Судану, но и в Гезире и даже в Хартуме. Теперь, когда его местоположение было определено, а его действия стали крайне опасными, решено было вновь двинуться против него.

Первоначально все верили, что халифа намеревался удалиться на почти что недосягаемое расстояние — куда-нибудь к Эль-Обейду или в Южный Дарфур. Но вскоре по базарам Омдурмана стали расползаться странные слухи о спрятанном оружии, люди перешептывались о грядущем восстании. В течение нескольких дней в туземном городе царило смутное недовольство, а затем, 12 ноября, были получены точные и неожиданные известия. Халифа вовсе не отступал на юг или на запад, он шел на север, и целью его был не Эль-Обейд, а Омдурман. Он решил поставить все, что у него оставалось, на эту последнюю отчаянную попытку вернуть себе свою прежнюю столицу. 12 ноября его авангард под командованием эмира Ахмада Федила вышел к Нилу напротив острова Абба.

Имя острова Абба, возможно, напомнит читателю самое начало этой истории. Здесь восемнадцать лет назад Махди жил и молился после своей ссоры с заносчивым шейхом. Здесь к нему присоединился Абдулла. Здесь было поднято знамя восстания, и здесь впервые было нанесено поражение египетским войскам. Это любопытный пример той случайной исторической симметрии, что окончательному уничтожению последних остатков махдистского движения суждено было произойти так близко от места его возникновения!

Известия, которые дошли до Хартума, привели весь механизм в движение. Китчинер поспешил на юг из Каира и прибыл в Хартум 18 ноября. Была немедленно сформирована действующая армия численностью около 2300 — одно кавалерийское подразделение, вторая полевая батарея, первая батарея пулеметов Максима, верблюжий корпус, IX-й Суданский полк, XIII-й Суданский полк и одна рота 2-го Египетского полка. Командование этими силами было поручено сэру Реджинальду Вингейту. Кроме этого имелись еще 900 арабских стрелков и несколько иррегулярных конных разведчиков. 20 ноября эти силы были сконцентрированы у Фаши Шоя, откуда полковник Льюис заставил отступить Ахмада Федила. В 3:30 пополудни экспедиция выступила в юго-западном направлении, двигаясь по следам противника.

Войска сделали привал примерно в десяти милях от Фаши Шоя, а затем ночью, при ярком лунном свете двинулись на Нефису, встретив по пути только патруль дервишей человек в десять. В Нефисе они нашли брошенный лагерь Ахмада Федила, где оставалось некоторое количество зерна, которое он собрал в прилегающих к реке районах, и, что было еще важнее, больного но благоразумного дервиша, который утверждал, что эмир только что перешел в Абу Аадель, в пяти милях оттуда.

Кавалерия, верблюжий корпус, пулеметы Максима и иррегулярные войска двинулись туда как можно скорее. В 9:15 за ними последовала пехота, которая освежилась водой из цистерн и наскоро перекусила. По мере их продвижения кустарник становился все гуще, местность была пересеченная и труднопроходимая. Около десяти часов треск пулеметов Максима и ружейная стрельба возвестили пехоте, что кавалерия под командованием полковника Махона сблизилась с противником. Стрельба вскоре усилилась, и когда пехота подошла поближе, стало ясно, что конные войска вступили в жаркую схватку. Они заняли позицию на низком гребне относительно свободном от зарослей кустарника. Отсюда, на расстоянии в 800 ярдов можно было видеть лагерь дервишей, скучившийся вокруг нескольких прудов. И пехота, и полевая батарея прибыли как раз вовремя. Дервиши, которые до этого ограничивались тем, что вели неровный бессвязный огонь, скрываясь среди кустарника, вышли на открытую местность и предприняли очень смелую и решительную атаку против артиллерийской батареи. Их разделяли всего 200 ярдов, и в какой-то момент показалось, что их атака достигнет цели. Но в этот момент IX-й и XIII-й Суданские полки, которые преодолели последние две мили форсированным маршем, вышли на линию огня, заполнив промежуток между пушками Махона, спешившимся верблюжьим корпусом и иррегулярными стрелками, и на противника обрушился сходящийся огонь всех наших войск. Враг был полностью разбит и деморализован. На поле боя осталось триста двадцать трупов, примерно такое же количество, вероятно, было ранено. Ахмад Федил и один из его главных эмиров бежали на юг и направились к халифе.

От пленных узнали, что халифа примерно с 5000 воинов движется на север к колодцам Гедида, о которых мы уже слышали во время рекогносцировки Ширкелы. Они находились где-то в двадцати пяти милях от места сражения. Войска уже были утомлены после стольких усилий. Пруд был такой грязный, что даже верблюды отказывались пить из него, к тому же в баках оставалось очень мало воды. Поэтому добраться до колодцев Гедида было жизненно необходимо. Но представим себе, что будет, когда уставшие войска, измученные жаждой, дойдут до колодцев, где их встретят немалые силы дервишей, которые их уже захватили! Сэр Реджинальд Вингейт решил, однако, рискнуть, и за несколько минут до полуночи колонна опять тронулась в путь. Местность была неровная, ночь душная, часы текли, и страдания пехоты делались невыносимыми. Многие падали на землю от усталости. Утром 24 ноября, в девять часов, солдаты с огромным облегчением встретили известие о том, что кавалерия заняла колодцы, не встретив там никакого сопротивления. Вся вода, остававшаяся в баках, была немедленно распределена. Пехота освежилась и побрела дальше, и к полудню расположилась у пруда с относительно чистой водой.

В Гедиде, как и в Нефисе, был захвачен один дервиш. От него узнали, что армия халифы стоит лагерем в семи милях к юго-востоку. Со стратегической точки зрения его позиция была весьма неблагоприятной. Путь на север ему был прегражден. Отступать на юг ему пришлось бы через безводную местность, густо поросшую лесом. И поскольку захват запасов зерна, сделанных фуражирами Федила, затруднял как отход, так и наступление войск халифы, было весьма вероятно, что он не станет уклоняться от боя. Поэтому Вингейт решил атаковать его на рассвете.

Оставив обоз у воды и дав интендантам инструкцию выступить в четыре часа, войска снялись с места в полночь. В три часа, когда до позиции противника оставалось около трех миль, армия развернулась в боевой порядок. Иррегулярные стрелки прикрывали фронт, за ними шли XIII-й и IX-й Суданские полки, позади следовала артиллерия и пулеметы Максима. Осторожно, без лишнего шума, войска вновь двинулись вперед, и тут вдали тишину разорвал барабанный бой и длинный протяжный рев боевой трубы. Врага не удалось застать врасплох. Около четырех часов войска дошли еще до одного низкого гребня, относительно свободного от зарослей, и заняли эту позицию. Кавалерию отвели с фронта, вперед выдвинули несколько пикетов пехоты, а остальные войска залегли в высокой траве на гребне и стали дожидаться рассвета.

Примерно через час небо на востоке стало бледнеть, приближалось утро, было видно, как в сумеречном свете медленно пробираются назад пикеты, а позади них, у ряда деревьев, стали собираться едва заметные расплывчатые белые фигуры. Сэр Реджинальд Вингейт, опасаясь, что дервиши неожиданно бросятся на него, приказал всем встать и открыть огонь. Началась громкая и частая стрельба. На нее немедленно ответили. Огонь противника мерцал широким полукругом; особенно энергичному обстрелу подверглись египтяне на левом фланге, и им пришлось срочно прислать подкрепление. Когда совсем рассвело, стали видны большие группы дервишей, с криками бросившиеся в атаку. Но огонь с нашей стороны был слишком сильный, и их эмиры не могли вывести их дальше опушки леса. Как только это было замечено, Вингейт скомандовал общее наступление, и все войска, двинувшись быстрым шагом вниз по пологому склону, погнали противника через лес к лагерю, стоявшему в полутора милях оттуда. Здесь, скучившись под соломенными крышами, собрались 6000 женщин и детей. Все они, вместе со многими даже не ранеными воинами, знаками выражали свою готовность сдаться и просили пощады. В половине седьмого прозвучал сигнал «прекратить огонь». Только тогда стало ясно, какие жестокие потери понесли дервиши. На одном участке, не более чем в двадцать ярдов, лежали все самые знаменитые эмиры некогда широко раскинувшейся империи дервишей. Халифа Абдулла, пронзенный несколькими пулями, мертвый распростерся на овечьей шкуре. Справа от него лежал Али Вад-Хелу, а слева — Ахмад Федил. Перед ними в ряд лежали неподвижные телохранители, за ними — менее знатные вожди, а позади — куча убитых и раненых коней. Такая зловещая сцена предстала взору британских офицеров с первыми утренними лучами, и для многих из них она означала завершение тяжелой и опасной задачи, растянувшейся на многие годы. И пока они с изумлением, смешанным с благоговейным страхом, созерцали все это, из под кучи тел выбрался совершенно невредимый маленький эмир Донголы Юнее, который добавил несколько недостающих звеньев к цепи этого повествования. При Омдурмане Абдулла оставался в тылу — он сидел верхом за холмом Сургэм, но в этой последней битве он находился в передних рядах. Чуть ли ни при первом залпе его сын, Осман Шейх-эд-Дин, был ранен, и, когда его уносили, он убеждал халифу спастись бегством. Но последний, с тем драматическим достоинством, которого порой не хватает более цивилизованным воинам, отказался. Он спешился и приказал своим эмирам сделать то же самое. Затем он сел на овечью шкуру и приготовился встретить свою судьбу. По странной случайности при этой последней сцене борьбы с махдизмом не присутствовали всякие сомнительные личности, и только Осман Дигна, бежавший с поля боя, на короткое время обрел постыдную свободу, за которой последовало долгое и еще более постыдное рабство. 29 эмиров, 3000 воинов и 6000 женщин и детей сдались в плен. Египтяне потеряли троих убитыми и двадцать три человека ранеными.

Эта длинная история подошла к концу. Речная война была окончена. Она с переменным успехом продолжалась в течение четырнадцати лет, унесла, вероятно, около 300 000 жизней и явила множество крайностей и контрастов. Но цель, наконец, была достигнута: теперь флаги Англии и Египта вновь развеваются над долиной Нила, и никто не смеет бросить им вызов.

Прозвучал последний крик «Кому еще на берег?», сказано было последнее «Прощай», последний то ли журналист, то ли фотограф выбрался на причал, и весь Саутгемптон, пирс длиной в милю и мыс разразились приветственными криками, когда в шесть часов вечера, 14 октября пароход королевской почты «Дунноттар Касл» отошел от причала и направился к мысу Доброй Надежды с сэром Редверсом Буллером на борту.

Мы покинули Лондон в окружении всякого рода слухов. Происходили страшные катастрофы — оказывалось, что сведения ложны; громыхали великие битвы — известия о них не подтверждались; но за всем этим надвигался прилив настоящей войны, и никто не мог закрывать глаза на серьезные последствия. Затем корабль отплыл, и наступила тишина, мертвая тишина.

Однообразие — характерная черта современного путешествия, и кто станет описывать его? Но и в однообразии есть своя тайная прелесть. Здесь, в промежуток времени слишком длинный, пока он длится, и слишком короткий, когда он проходит, мы можем спокойно размышлять о беспокойном мире, который остался позади, и о той суматохе, которая ожидает нас впереди.

Прививки против брюшного тифа делаются каждый день. Доктора читают лекции в салоне. Один укол сыворотки предохраняет, второй гарантирует от приступов. В поддержку этого эксперимента приводится замечательная статистика. Почти все уже дали себя убедить. Незамедлительно следует операция, и на следующий день изнуренные фигуры выползают на палубу, с высокой температурой и ужасным самочувствием. Спустя еще день, однако, все выздоравливают и делаются замечательно невосприимчивыми к болезни. Другие, вроде меня, считают, что мы стоим лишь у порога возможной болезни, ни во что не верят и полагаются на «здоровье и правила гигиены». Но если кто-нибудь придумает прививку от пулевых ранений, я первый поспешу ее сделать.

Наконец-то новости! Этим утром мы увидели парус — большой идущий навстречу нам пароход, кто знает, с какими известиями на борту, поднявший паруса, чтобы поймать потоки ветра. Мы столпились на палубе, на незнакомца тут же были направлены телескопы, полевые бинокли и камеры. Пароход прошел от нас примерно в двухстах ярдах, и в этот момент его команда, издав три приветственных крика, подняла длинную черную доску, на которой белой краской было написано:

Послышался общий вздох. Образовалась дюжина групп, все обсуждали новости. Тем временем суда разошлись, и вскоре направлявшийся в родную гавань пароход остался у нас за кормой.

Так значит, сэр Пенн Саймонс убит! Что же, никто не отдал бы свою жизнь с большей радостью при таких обстоятельствах. Двадцать лет назад только случайность спасла его во время бойни в Исандхлване, и Смерть в один день повысила его в звании от младшего офицера до старшего капитана. Государству нужны такие люди, и пусть оно обретет других, подобных ему!

В полдень 30 октября мы увидели землю, и посмотрев на запад, я заметил нечто вроде темной волны, нарушающей ровную линию горизонта. Вскоре волна превратилась в скалы и склоны острова Роббен — пустынного места, населенного прокаженными, ядовитыми змеями и проходящими карантин собаками. Когда стемнело, мы вошли в залив Тейбл и потихоньку добрались до причала к 10 часам. Прошел еще час, пока буксир не ответил на сигнал, но затем он пришвартовался к нашему борту, и на борт поднялся «Человек, который знает». Другие, с депешами, энергично пробивались через толпу солдат, офицеров, пассажиров и военных корреспондентов к каюте генерала. Мы поймали «Человека, который знает» — он, думаю, был транспортным агентом или чем-то вроде этого — и, затащив его на середину лестницы, ведущей на штормовую палубу, потребовали, чтобы он как можно скорее рассказал нам о войне.

Толпа в коричневой униформе под электрическими фонарями разбилась на две шумные группы. Одни срочно искали газеты, другие спешили пересказать только что услышанное. Лишь немногие, облокотившись на фальшборт, молча и пристально глядели в сторону суши, где огни Кейптауна, его улицы, причалы и дома сверкали в ночи, как алмазы на черном бархате.

На следующее утро сэр Редверс Буллер торжественно сошел на берег. Корабль был украшен флагами от носа до кормы. Почетный караул выстроился вдоль пристани, кавалерийский эскорт сопровождал пролетку, огромная толпа собралась возле доков. Ровно в девять часов генерал ступил на трап. Команда и кочегары «Дунноттар Касла» трижды прокричали приветствие, громко жужжали кинокамеры, щелкнули сорок камер, гвардия отсалютовала оружием, в гавани прогремел салют береговых батарей. Так сэр Редверс Буллер вернулся в Южную Африку — в страну, где создавалась его военная репутация, где он заслужил крест Виктории, и которую, как мы надеемся, он покинет, успешно выполнив нелегкую задачу, порученную ему правительством Империи.

Какова же ситуация, с которой предстоит столкнуться генералу и его армии? Выстраивая свои отношения с военными республиками, превратившимися на юге в столь значительную силу, министры, ответственные за безопасность наших южноафриканских владений, были вынуждены считаться с двумя направлениями общественного мнения: британским и колониальным. Мнение колониальное было на подъеме (с нашей точки зрения) около трех месяцев назад. Чтобы удовлетворить честную британскую публику, республикам были предоставлены все мыслимые возможности для принятия наших условий, но это, как и задержки с отправкой войск, было неправильно расценено в Южной Африке. Положение в Капской колонии стало гораздо более серьезным. Нам всегда говорили об удивительной преданности голландцев. Начнись война три месяца назад, они, вероятно, смогли бы продемонстрировать свою верность. Но война после трех месяцев колебаний — ибо выглядело это именно так — оказалась для них слишком суровым испытанием, и не будет преувеличением сказать, что значительная часть колонии стоит на грани мятежа. При таком состоянии общественного мнения любые военные неудачи могут иметь плачевные последствия.

Ход военных действий не мог не вызывать беспокойства. Быстрое пламя войны за несколько дней сделало полный круг, охватив границы республик. Далеко на севере произошла стычка при Тули. На западе территориям Кхамы угрожает вторжение. Мафекинг окружен, изолирован и мужественно отражает непрекращающиеся атаки. Врейбург коварно сдан противнику его мятежными жителями. Кимберли образует стабильный фронт, противостоя нерешительным атакам, и даже отвечает, используя бронированные поезда и другие смелые инициативы. Южная граница вооружена, там растет напряжение, велика вероятность столкновения. Но основные свои усилия буры сосредоточили на восточной стороне. Они обрушились на Наталь, применив наполеоновскую тактику. Здесь сам характер местности благоприятствует вторжению. На длинный язык равнины, врезающийся в горы, можно выйти с обеих сторон, тем самым нарушив коммуникации передовых гарнизонов и отрезав им путь к отступлению. Буры, похоже, вознамерились очистить северный Наталь от наших войск. Если же их оттеснят или уже оттеснили к границам их собственной страны, они смогут отступить вдоль языка равнины, где с каждой милей их открытый фронт будет сужаться, зажатый между горами, и ожидать преследователей на почти неприступной позиции у Лаинг Нек. Оценив все это, предводители буров благоразумно решили сосредоточить основные силы против наших войск в Натале и сокрушив последние, поднять своих сторонников по всей Капской колонии.

Демократическое правительство не может вступить в войну, не имея поддержки всей страны, и пока оно не обеспечит подобной поддержки, не должно ставить себя в положение, единственным выходом из которого будет война. Трудности в привлечении на свою сторону общественного мнения ввиду усилий мистера Морли, мистера Кортни, сэра Вильяма Харкорта и прочих привели к весьма опасной задержке в отправке подкреплений.

В течение последних трех месяцев правительство Империи находилось в крайне неприятной ситуации, наблюдая постоянное усиление своих противников и не имея возможности принять соответствующие контрмеры.

Буры получили преимущество, первыми пустив кровь, уничтожение бронепоезда около Мафекинга было раздуто ими, равно как и падкой до сенсаций британской прессой, до размеров серьезной катастрофы. Но несколько дней спустя другой бронепоезд вырвался из Кимберли и его пулеметы Максима уложили пятерых буров без всяких потерь с нашей стороны. Без преувеличений не обошлось и описание этого эпизода, только с противоположным знаком. Затем пришли известия о битве при Гленко. Первые отчеты, содержание которых очень тщательно контролировалось — ибо мы воюем пером, равно как и мечом — рассказывали только о храбрости наших войск, о штурме позиций буров и о взятии пленных. То, что наши войска понесли большие потери, а буры отступили на следующие рубежи позади первых, прихватив с собой все пушки, и что после победы (а, с тактической точки зрения, это была, несомненно, победа) генерал Юл форсированным маршем отступил к Ледисмиту — все это просачивалось в колонию лишь постепенно. Только неделю спустя стало известно, что при отступлении бросили раненых, что лагерь со всеми запасами и багажом, кроме боеприпасов, попал в руки врага. Но прежде чем это произошло, пришли известия о битве при Эландс Лаагте, и эта блестящая операция так всех ослепила, что продолжение Гленко осталось незамеченным или, во всяком случае, не произвело особого впечатления на общественное мнение.

Наталийская действующая армия теперь сконцентрировалась в Ледисмите и продолжает каждодневно противостоять напору основных сил армии буров. И хотя противник имеет численное превосходство, а его мужество вызывает неподдельное уважение у наших военных, трудно поверить, чтобы на этом участке могли произойти какие-либо серьезные изменения. Тем временем тысячи новых солдат уже следуют сюда морем. Для тех, кто знаком с местными условиями и характером буров, совершенно очевиден тот факт, что нашу армию в Южной Африке ждет упорная, кровавая и, возможно, очень долгая борьба.

Прошлой ночью я выехал по железной дороге из Ист-Лондона, откуда маленький пароходик каждую неделю возит английскую почту в Наталь, и этой обходной дорогой надеюсь добраться до Ледисмита утром в воскресенье.

Путешествие по железной дороге в Южной Африке дороже, чем в Индии, но так же удобно. Все обеспечены спальными местами, на остановках можно получить еду. Вагон, устроенный по коридорной системе, плавно бежит по рельсам — настолько плавно, что тряска нисколько не мешает мне писать. Солнце теплое, воздух резкий и свежий. Но пейзаж может нагнать тоску на самого жизнерадостного субъекта. Мы поднимались в горы на протяжении всей ночи, и с рассветом поезд оказался в центре Великой Карру. Зачем была создана эта несчастная страна камней и кустарников? Громады раскрошенных скал, которым дожди придали самые неожиданные формы, поднимаются посреди этой мрачной пустынной равнины. Но хотя Карру кажется безнадежной пустыней, там каким-то образом ухитряются существовать стада овец. То и дело путешественник замечает далекие фермы.

Мы внимательно искали какие-нибудь следы войны. Пока мало что было заметно, но повсюду вдоль южной границы Свободной Республики росло ожидание скорого столкновения.

За Матьесфонтейном каждый мост и даже каждая водопроводная труба охраняется кафром с флагом, так что поезд не рискует сойти с рельс из-за неожиданных повреждений. На пути в Де Аар мы проехали мимо второй половины бригадного артиллерийского дивизиона. Артиллеристы спешили на фронт на трех длинных поездах, каждый из которых вмещал половину батареи со всеми пушками, лошадьми и людьми.

В Бьюфорт Вест нас ожидали серьезные новости: мы узнали о капитуляции 1200 солдат под Ледисмитом. Все верят, что это спровоцирует мятеж голландцев в этой части колонии и вторжение командос, которые концентрируются сейчас вдоль Оранжевой реки. Голландские фермеры громко и уверенно говорят о «наших победах», имея в виду победы буров, растет национальная рознь. Но британские колонисты сохраняют непоколебимую уверенность в решимости правительства Империи никогда больше не оставлять их без поддержки, что удивительно, если вспомнить прошлое.

В Де Ааре начинается этап нашего пути, который можно назвать неопределенным. Линию патрулируют бронепоезда, маленькие отряды вооруженной полиции охраняют мосты, пехотные и артиллерийские подразделения заняли города. Гарнизоны Де Аара, Колсберга и Стормберга усилены настолько, насколько это позволяют нынешние ограниченные возможности, но сведения о передвижениях буров, похоже, говорят о том, что наступление противника неотвратимо. В Колсберге мост через Оранжевую реку был захвачен врагом, линия между Бетулие и Колсбергом недавно была перерезана. Каждый поезд, проследовавший из Де Аара в Стормберг, считали последним, не подвергшимся нападению. Мы, однако, мирно проспали всю ночь и, благополучно проехав Колсберг, достигли железнодорожного узла Стормберга.

Здесь подтвердились многие слухи. Известия о наступлении буров на Бургерсдроп в двадцати пяти милях отсюда были, похоже, обоснованы, и когда прибыл наш поезд, в Стормберге полным ходом шла эвакуация гарнизона: полбатальона Беркширского полка, 350 человек флотской бригады, рота конной пехоты и несколько пушек.

Стормберг является важным железнодорожным узлом. Более недели войска трудились днем и ночью, готовя его к обороне. Небольшие редуты возведены на холмах, выкопаны траншеи, несколько домов около станции превращены в укрепления. Один такой дом мне показал молодой офицер, командовавший там. Вокруг ничего, кроме проволочных заграждений и полосы препятствий, в массивных стенах сделаны амбразуры, окна заложены мешками с песком, перегородки между комнатами разрушены, чтобы удобнее было передвигаться.

Затем неожиданно пришел приказ эвакуироваться и отступать. Поезд с флотским подразделением и его пушками тронулся, мы помахали ему вслед. Другой поезд поджидал Беркширцев. Конная пехота уже выступила. «Неужели мы не можем даже взорвать все это?» — сказал один солдат, указав на дом, который он помогал укреплять. Но такого приказа не было. В воздухе носилось только одно:

Станционный смотритель, тот лучший тип англичанина, который можно встретить на долгом пути, был спокоен и весел. Он сказал:

— «Больше нет никакого движения к северу отсюда, ваш поезд — последний из Де Аара. Я отошлю всех своих людей специальным поездом сегодня ночью. И это конец всего, что касается Стормберга».

— «А как же вы?»

— «О, я останусь. Я прожил здесь двенадцать лет, меня хорошо знают. Возможно, мне удастся защитить имущество компании».

Итак, мы покинули Стормберг с чувством гнева и унижения и направились к открытому морю, где буры пока что не бросили вызов британскому превосходству.

Читатель, наверное, помнит, что мы поспешно выехали из Кейптауна и нам посчастливилось проехать вдоль южной границы от Де Аара до Стормберга последним поездом до прекращения движения, так что у нас была надежда добраться до Ледисмита прежде, чем завершится его окружение. Я намеревался описать наше путешествие от Ист-Лондона до Дурбана, пока мы находились на борту корабля, но погода была такая бурная, и маленький пароход водоизмещением не более ста тонн так швыряло на волнах, что я лежал пластом, мучимый морской болезнью, и не мог ни о чем думать. Более того, мы были задержаны часов на двадцать противным ветром. И только когда мы прошли Порт-Сент-Джонс, ветер, как будто раскаявшись, переменился на юго-западный и теперь настолько же добавлял нам скорости, насколько прежде нас задерживал.

Маленький пароходик благополучно достиг Дурбана в полночь 4 ноября, и мы с нетерпением провели шесть часов в ожидании рассвета и новостей. И то и другое пришло своим чередом. Встало солнце, и мы узнали, что Ледисмит отрезан. И все же, следуя девизу военных корреспондентов «Пока ты можешь, действуй так быстро, как можешь», в семь часов мы уже неслись вглубь страны в дополнительном вагоне специального поезда, везущего почту.

Питермарицбург находится в шестидесяти милях от Дурбана, но поскольку дорога там идет зигзагами вверх и вниз по холмам, выписывая петли, которые привели бы в ужас английского инженера, путь туда занимает четыре часа. Это сонное, полумертвое местечко, апатии которого не нарушили даже действия полковника Ноула, военного инженера, проводившего активную подготовку к обороне: он сравнивал холмы, пробивал стены и возводил проволочные заграждения. Но хладнокровие гражданского населения — фактор, весьма полезный на войне, и мне хотелось бы, чтобы мое перо было в состоянии описать и донести до читателей в Англии, как великолепно держались жители Наталя и сколь достойны они своего государства.

Колонисты много раз имели дело с бурами — знали их силу и боялись их злобы. Но ни разу они не забыли о своем долге жителей британской колонии. Их верность была непоколебима. С самого начала наталийцы предупреждали правительство Империи о вторжении врага на свою территорию. Пока велись долгие переговоры, они знали, что первыми испытают ярость войны, если она начнется. И вот война началась. Для всех нас это было событием драматическим, но больше всего — для жителей Наталя. Буры вторглись на их территорию, угнали скот, разбомбили или захватили дома. Самая большая армия, на защиту которой можно было рассчитывать, была отрезана в Ледисмите, столица покрылась траншеями и амбразурами, Ньюкасл оставлен, Коленсо пал, Эсткорт под угрозой. Не исключена возможность, что вся провинция будет захвачена противником. С самого начала они просили защиты. С самого начала им была обещана полная защита. Никто не слышал от них ни единой жалобы. Горожане спокойны и опрятны, пресса величава и благоразумна. Мужчины, способные носить оружие, доблестно откликнулись на призыв. Шестнадцатилетние мальчики и пятидесятилетние мужчины идут на войну, весьма нелегкую войну. Добровольцы выносят все военные тяготы и отважно сражаются.

Штаб сэра Джорджа Уайта находится всего в сорока милях отсюда, но между ним и Эсткортом расположилась вражеская армия. Давайте рассмотрим ситуацию. В последнюю среду, 1 ноября, буры завершили окружение Ледисмита. В четверг последний поезд прошел там по железной дороге под огнем их артиллерии. В ту ночь железнодорожная линия была перерезана примерно в четырех милях к северу от Коленсо. Телеграфная связь также прервалась. В пятницу был атакован сам Коленсо. Тяжелое орудие начало обстрел с холма, который возвышается над городом, и небольшой гарнизон, состоявший из добровольческой пехоты и флотской бригады, поспешно оставил город и под прикрытием бронепоезда отступил к Эсткорту.

Эсткорт — это южноафриканский город, то есть примерно три сотни отдельно стоящих домов из камня или гофрированного железа, почти все одноэтажные, которые выстроены вдоль двух широких улиц, поскольку места там достаточно, или разбросаны по окраинам. Этот маленький городок расположен в ложбине среди холмов, которые зелеными волнами возвышаются вокруг. По этой причине его очень трудно защищать в случае нападения. Выглядит он мелким и незначительным, но, как и все подобные городки в Натале, является центром большого сельскохозяйственного района. Заходя в местные непритязательные на вид лавки, удивляешься количеству и разнообразию товаров, которые здесь продаются.

Эсткорт теперь называет себя «фронтом». Полковник Вольф Мюррей, офицер, который командует коммуникационными линиями Наталийской действующей армии, получив известия об атаке на Коленсо, немедленно начал соответствующие приготовления, чтобы задержать продвижение врага.

Силы, которые имеются у него в распоряжении, невелики: два британских батальона — Дублинские фузилеры, которых отправили из Ледисмита для усиления коммуникаций, когда стало ясно, что блокады не избежать, а также пограничный полк с Мальты, эскадрон императорской легкой кавалерии, 300 наталийских добровольцев с двадцатью пятью велосипедистами, добровольческая батарея девятифунтовых пушек. Всего примерно 2000 человек. С таким небольшим числом людей совершенно невозможно удерживать длинную цепь холмов, что необходимо для защиты города, но позиции были выбраны и укреплены таким образом, чтобы войска смогли продержаться хотя бы в течение нескольких дней. Об уверенности военных специалистов в неприступности Эсткорта можно судить по тем лихорадочным усилиям, которые прилагаются к укреплению Питермарицбурга в 76 милях за ним и даже Дурбана, расположенного в 130 милях, где строятся земляные валы и устанавливаются морские орудия.

Кажется, однако, что в ближайшее время сюда будут переброшены значительные силы, чтобы восстановить равновесие и освободить Ледисмит. А пока мы остаемся в нетерпеливом и беспокойном ожидании. Императорская кавалерия, немногие конные пехотинцы, добровольцы-велосипедисты и бронепоезд ежедневно патрулируют местность до Коленсо и на север, ожидая увидеть приближающихся бурских командос. Вчера я совершил поездку на бронепоезде. Этот бронепоезд — довольно несовершенный экземпляр, не имеющий ни пушек, ни пулеметов Максима, ни крыш на вагонах, ни заслонок на амбразурах, он во всех отношениях уступает тем мощным машинам, которые я видел на южной границе. Тем не менее он полезен как разведывательное средство, и путешествие на нем не лишено интереса. Мы выехали в час дня. Экипаж составляла рота Дублинских фузилеров. Половина размещалась в вагоне перед паровозом, остальные — в вагоне позади. Следом шли три вагона с бригадой путевых рабочих и запасными рельсами, чтобы ремонтировать поврежденные участки дороги. Ехали мы с хорошей скоростью, и хотя часто останавливались, чтобы опросить кафров или сельских жителей и поддержать связь с велосипедистами и другими патрулями, которые обследовали местность на флангах, достигли Чивели, что в пяти милях от Коленсо, примерно к трем часам. Отсюда хорошо виден наблюдательный воздушный шар над Ледисмитом — коричневое пятно, плывущее над далекими холмами.

После Чивели необходимо было двигаться с большими предосторожностями. Скорость была уменьшена. Железнодорожные чиновники обследовали путь, и часто, прежде чем переехать мост или дренажную трубу, мы выбирались из вагонов и обследовали их. Время от времени поезд останавливался, и офицеры обозревали местность в бинокли и подзорные трубы. Но вокруг было пусто, дорога цела, и мы продолжали медленно продвигаться вперед. Наконец показался Коленсо — сотня домиков из оцинкованного железа у подножия возвышающихся с севера холмов. Мы внимательно его осмотрели. На насыпи за поселком угадывался контур форта из мешков с песком, построенного флотской бригадой, с торчащим флагштоком без флага. Судя по всему, место было покинуто.

Мы принялись обсуждать ситуацию. Возможно, буры устроили засаду в ожидании бронепоезда; возможно, они пристреляли пушку по какому-нибудь телеграфному столбу и откроют огонь, когда поезд с ним поравняется; а может быть, они уже разбирают путь позади нас. Почтительно приблизились несколько кафров и поприветствовали нас. Наталийский доброволец, один из велосипедистов, вышел вперед, чтобы опросить их. Он задавал вопросы и переводил нам ответы. Кафры сказали, что голландцы определенно находятся где-то рядом. Их видели сегодня утром. Как много их было? Последовал неопределенный ответ: двенадцать, семнадцать или тысяча… у них также была пушка или пять пушек. Они установили их в старом форте, или на станции, на платформе или, может быть, на холме за городом. Днем они обстреливали Коленсо. «Но зачем они обстреливали Коленсо? Чтобы пристреляться по телеграфному столбу?» — спросили мы. «Достаточно одного снаряда, чтобы вывести из строя паровоз, — сказал капитан, который нами командовал, и добавил, — правда, сперва надо в него попасть». Ладно, подойдём поближе.

Трижды прозвенел электрический звонок, и мы поползли вперед. Остановились, осмотрелись, снова вперед, снова остановились и осмотрелись. Так, ярд за ярдом, мы подошли к Коленсо. Наконец поезд остановился в полумиле от поселка. Офицер, взяв с собой сержанта, направился туда пешком. Я последовал за ними. Вскоре мы дошли до траншей, сделанных британскими войсками прежде, чем они покинули город. Офицер посетовал, что место оставлено зря — неделя была потрачена, чтобы выкопать эти траншеи. Коленсо лежал перед нами в двухстах ярдах — тихая покинутая деревня. Улицы завалены имуществом жителей. Два или три дома сожжены. Дохлая лошадь с вздувшимся животом валялась на дороге, задрав ноги. Поселок, очевидно, был захвачен и разграблен бурами и кафрами. Несколько туземцев слонялись без дела на дальнем конце улицы. Один, обеспокоенный появлением поезда, размахивал белым мешком, привязанным к палке. Но голландцев не было видно. Мы вернулись к железнодорожной линии и вышли на нее в том месте, где путь был перерезан. Два рельса были подняты и вместе с прикрепленными к ним шпалами сброшены с насыпи. Порванные телеграфные провода валялись на земле. Несколько столбов покосились. Но мост через Тугелу не был поврежден, а железнодорожный путь можно было легко восстановить. Буры понимают, какие преимущества дает железная дорога. В настоящее время на своих поездах с надписью «в Дурбан» они доставляют припасы из Претории в расположение своих войск в шести милях от Ледисмита. Буры намереваются использовать железную дорогу при дальнейшем наступлении, и их уверенность в исходе дела выражается в том, что они стараются избегать серьезных повреждений железнодорожных путей. Мы узнали все, что следовало узнать, — путь перерезан, поселок брошен, а мост цел — и поспешили к поезду. Паровоз дал задний ход, и мы на полной скорости стали удаляться от гряды холмов за Коленсо.

Когда я проснулся вчера утром, в воздухе разносился странный гул — вибрация, которую трудно даже назвать звуком, но тем не менее она сильно давила на уши. Я вышел из палатки, чтобы прислушаться. Только что рассвело, воздух был спокойным и чистым. Легкий ветерок дул с севера, со стороны Ледисмита, и я понял, что он доносит до Эсткорта отдаленную канонаду.

Немного позднее мы выехали, чтобы подобраться поближе к источнику звука. Все силы были брошены на рекогносцировку в направлении Коленсо. Проскакав через красивые покрытые травой холмы к северу от города, я вскоре добрался до места, откуда можно было видеть колонну. Сперва показался один велосипедист, наталийский доброволец, неторопливо ехавший, забросив за спину ружье, затем еще двое, затем около двадцати. За ними, на расстоянии примерно четверти мили, следовала кавалерия — эскадрон Императорских легких кавалеристов, шестьдесят наталийских карабинеров, отряд конной пехоты и около сорока наталийских конных полицейских. Это все кавалерийские силы Наталя, остальные заперты в Ледисмите, и для защиты колонии от армии противника, где большинство составляет кавалерия, едва ли наберется три сотни всадников. Следом шла пехота — Дублинские фузилеры, доблестный полк, отличившийся при Гленко, и пограничный полк, которому еще только предстояло завоевать свои шпоры. Батарея добровольцев была зажата между двумя британскими батальонами, в арьергарде двигались добровольцы из Дурбана. Силы, которые прошли передо мной, как на смотре, казались удручающе незначительными, и впечатление усиливалось сознанием того, что все теперь зависело от них.

Высокий холм с плоским верхом, расположенный к северо-западу, обещал хороший обзор и место поближе к Ледисмиту, откуда можно слушать канонаду. В сопровождении двух спутников я направился к холму и через час мы стояли на его вершине. Местность расстилалась перед нами, как на карте. Правда, Эсткорт был скрыт окружавшими его холмами, но Коленсо мы ясно видели. Далеко на востоке могучей стеной поднимался темный зазубренный хребет Дракенсберг. Но мы направляли свои бинокли не на эти красоты. Справа от Коленсо холмы ниже и реже, и страна, лежащая за ними, хотя и подернутая дымкой, была открыта взору. Сперва шел участок низких каменистых холмов, разбросанных в странном беспорядке и спускающихся с другой стороны в низину. Над этой широкой впадиной, подобно пару над кипящим котлом, поднимались тучи дыма от горящей травы и других источников огня. На дне ее, невидимый даже с нашей возвышенности, располагался город и военный лагерь Ледисмит.

Пока мы все это рассматривали, к нам присоединился владелец соседней фермы, высокий рыжебородый человек, серьезный и рассудительный.

— «У них был тяжелый бой этим утром. — сказал он. — С того самого понедельника (Черного Понедельника этой войны) не было такой стрельбы. Но на этом они сегодня, похоже, закончили». Поглощенные этой далекой драмой, тем более завораживающей, что значение и исход ее были неясны и загадочны, мы стояли, выделяясь на фоне неба, и тут наш разговор был неожиданно прерван. Сзади, из-за гребня холма, вынырнули двое всадников. В сотне ярдах слева трое или четверо спешились среди скал. Еще трое появились с другой стороны. Мы были окружены, правда, не бурами, а наталийскими карабинерами.

— «Взяли вас, я думаю, — сказал прибывший сержант. — Будьте любезны сообщить, кто вы». Мы предъявили наши пропуска и объяснили патрулю, что мы совсем не те, кого следовало бы брать в плен. Сержант был разочарован, но утешился, когда его сфотографировали «для лондонских газет». Мы поспешили принять приглашение фермера на ленч. «Всего лишь грубая простая пища, — сказал он, — но вы, наверное, привыкли переваривать такое».

Ферма стояла на углу холма, ниже по склону, недалеко от его вершины. Это был просторный дом с каменными стенами и крышей из рифленого железа, окруженный несколькими сараями и пристройками. Четыре или пять голубых камедных деревьев давали немного тени и вносили некоторое разнообразие в этот ровный, покрытый травой пейзаж. У входа нас встретили две женщины, жена и сестра хозяина. За превосходным ленчем мы многое обсудили с этими добрыми людьми, говорили о том, что нация на этот раз решила покончить с бесконечными раздорами между британцами и бурами.

— «Мы всегда знали, — сказал фермер, — что это должно кончиться войной, так оно и случилось, и я не могу сказать, что жалею об этом. Но война нам дорого обойдется. Я здесь единственный на двадцать миль не оставил свою ферму. Конечно, здесь мы беззащитны. В любой день могут явиться голландцы. Нас они, может быть, и не убьют, но разграбят и сожгут все вокруг, а это все, что у меня есть в этом мире. Я проработал здесь пятнадцать лет и я сказал себе, что мы остаемся, а уж там — будь что будет».

Мы двинулись обратно, поскольку дело шло к вечеру, а в сумерках опасно наткнуться на пикеты. К настоящему времени военная ситуация сложилась, несомненно, серьезная и критическая. Война шла уже три недели. Армия, которая должна была защищать Наталь и способная, как полагали, отбросить противника с большими потерями, оказалась запертой и обстрелянной в собственном укрепленном лагере. Почти в каждом пункте вдоль границ буры наступали, а британцы отступали. Всюду, где мы пытались занять оборонительную позицию, нас окружали. Буры взяли в плен более 1200 живых и здоровых британцев, число постыдно несоразмерное по сравнению со списком потерь и с тем количеством буров, которых захватили мы. Все это, в первую очередь, свидетельствует о нашей неготовности. А то, что мы оказались не готовы, — следствие деятельности в Англии тех, кто прилагал все усилия, чтобы создать препятствия на пути правительства, кто смеялся над самой возможностью агрессии со стороны буров, кто выставлял любую предосторожность, принимавшуюся для защиты колоний, в качестве намеренной провокации и вызова Трансваалю. Кроме того, мы серьезно недооценили силы буров. Эти военные республики в течение десяти лет копили боеприпасы. Окруженные золотыми приисками, они пять лет вооружались и готовились к борьбе. Весьма примечательно, что этим невежественным крестьянским общинам хватило ума и предприимчивости привлечь на свою сторону хороших советчиков и использовать экспертов при решении всех вопросов, связанных с вооружением и ведением войны.

Их артиллерия уступает нам только в численности. Вчера я посетил Коленсо, отправившись туда на бронепоезде. В одном из брошенных редутов, построенных британцами, я нашел две коробки со шрапнелью и зарядами. Буры не потрудились взять их. У них пушки более позднего образца, и они используют снаряды, в которых заряд и боеголовка соединены вместе, как в ружейном патроне. Впервые в истории войн используемая комбинация — тяжелая артиллерия и мощная кавалерия — оказалась внушительной и эффективной. Мужество, выдержка врага и его уверенность в своих силах не менее удивительны. Короче говоря, мы весьма недооценили их военную мощь.

Но возвратимся к Эсткорту. Его гарнизона явно недостаточно для защиты от буров. Если враг нападет, войскам придется отступать к Питермарицбургу хотя бы уже по той причине, что они являются единственной силой, которую можно использовать для защиты надежной оборонительной линии, возведенной вокруг города. За пределами Ледисмита так мало кавалерии, что буры могут совершать рейды во всех направлениях. В момент, когда я пишу эти строки, ситуацию спасает, по моему мнению, только крайняя самоуверенность противника. Они сконцентрировали все свои усилия на Ледисмите и надеются принудить его к сдаче. Однако можно с уверенностью сказать, что город способен продержаться еще не меньше месяца. Силы подкрепления уже в пути, в море. Железнодорожное сообщение с берегом поддерживается. Даже сейчас строятся запасные ветки и готовятся поезда для перевозки войск. Вот чем следовало бы сейчас заняться бурам, и они вполне способны заставить нас отступить к Питермарицбургу, уничтожить железную дорогу, взорвать мосты. Все это может задержать продвижение армии, идущей на помощь Ледисмиту, и тогда у них будет больше шансов превратить Ледисмит во вторую Саратогу. Мы опасаемся этого с прошлой субботы. Но прошла почти неделя, а они ничего не предприняли. Почему? Я думаю, в какой-то мере это связано с тем, что они опасаются разлива реки Тугела позади своих рейдерских отрядов, что отрезало бы им путь к отступлению. Но в какой-то мере, возможно, это следствие рассудительных и уверенных действий генерала Вольфа Мюррея, того, как он обращается со своими войсками, — постоянные рекогносцировки создают иллюзию наличия значительных сил. Но что бы ни говорили по этому поводу, мы стоим перед фактом — враг не уничтожает железную дорогу, потому что не боится наших подкреплений, не верит, что их будет много, потому что он уверен — сколько бы их ни пришло, он сумеет разбить их. Именно поэтому они сохраняют дорогу так же тщательно, как и мы, и охраняют мосты. По этой дороге будут снабжаться их войска во время похода через Наталь к морю. После того, что они уже совершили, было бы глупо смеяться над их планами.

Неделю назад я описал рекогносцировочную экспедицию в эсткортском бронепоезде и указал на многие дефекты в его конструкции, делающие использование этой неудачной военной машины крайне опасным. Они столь очевидны всем, кто был связан с этим делом, что в лагере бронепоезд прозвали «смертельной ловушкой Вильсона».

Во вторник 14 ноября патрули конной пехоты сообщили, что буры небольшими отрядами приближаются к Эсткорту по направлениям от Винена и Коленсо, и полковник Лонг произвел разведку боем, чтобы выяснить, какие силы следуют за передовыми отрядами. Разведка практически не дала результатов, но все считают, что значительная часть армии, осаждавшей Ледисмит, движется или готова двинуться на юг и атаковать Эсткорт, а затем попытается нанести удар по Питермарицбургу. Движение, которого мы ожидали в течение десяти дней, началось. Были сделаны необходимые военные приготовления, чтобы избежать всяческих неожиданностей, и в четверг на рассвете группы патрулей рассыпались в северном и северо-западном направлениях, а эсткортскому бронепоезду было приказано провести рекогносцировку в направлении Чивели. Поезд был составлен следующим образом: обычный вагон, в котором установлено семифунтовое орудие, обслуживаемое четырьмя моряками с «Тартара»; бронированный вагон с амбразурами, в котором размещались три взвода роты Дублинских фузилеров; паровоз и тендер, еще два бронированных вагона с четвертым взводом роты фузилеров, ротой Дурбанской легкой пехоты (добровольцами) и немногочисленной гражданской ремонтной бригадой; наконец, еще один простой вагон с инструментами и материалами для ремонта дороги. Всего пять вагонов, локомотив, одна маленькая пушка и 120 человек. Командовал ими капитан Халдейн, которого я знал раньше.

Мы вышли в половине шестого и через час добрались до станции Фрир. Здесь небольшой патруль наталийской полиции сообщил нам, что в пределах ближайших пяти миль врага не видно, и что, кажется, все спокойно. Капитан Халдейн решил осторожно продвигаться до Чивели, откуда открывается вид на его окрестности. Не было никаких признаков близости буров. Волнистая, покрытая зеленой травой страна выглядела такой же мирной и пустынной, как и в прошлый раз.

Все было чисто до самого Чивели, но когда поезд подошел к станции, я заметил около сотни бурских всадников, скакавших легким галопом к югу, примерно в миле от железной дороги. За Чивели длинный холм был усеян рядом черных точек, это говорило о том, что на пути нашего дальнейшего продвижения появилось препятствие. Телеграфист, сопровождавший поезд, отправил в Эсткорт депешу, в которой говорилось, что мы благополучно прибыли на станцию и видим неподалеку отряды буров. Полковник Лонг в ответ приказал поезду возвращаться во Фрир, оставаться там в течение дня и вести наблюдение, обеспечивая себе безопасное отступление к ночи. Мы подчинились приказу, но когда поезд вышел из-за поворота — до Фрира оставалось миля и три четверти — оказалось, что холм в 600 ярдах от нас, возвышавшийся над железной дорогой, занят противником. Следовательно, нам, наконец, придется вступить в бой, поскольку мы не можем пройти мимо этого места, не попав под огонь. Четыре моряка зарядили пушку — старинную Игрушку, солдаты наполнили магазины патронами, и поезд, который шел теперь задним ходом, медленно двинулся к холму.

Момент приближался, но никто не был слишком озабочен, поскольку бронированные вагоны защищали от ружейного огня, а холм в худшем случае мог быть занят только каким-нибудь дерзким патрулем, насчитывающим не более десятка человек. «Кроме того, — говорили мы себе, — они едва ли догадываются, что у нас есть пушка. Это будет хорошим сюрпризом».

Буры не спешили открывать огонь, ожидая, пока поезд достигнет той части пути, которая была ближе всего к их позиции. Стоя на ящике в заднем бронированном вагоне, я мог прекрасно видеть все в полевой бинокль. Длинная коричневая гремучая змея с ружьями, торчащими из ее пятнистых боков, подползала все ближе к скалистому холму, на котором ясно были видны разбросанные черные фигуры врагов. Неожиданно на гребне появились три штуки с колесами, а через секунду блеснула яркая вспышка, как гелиограф, только желтого цвета. Вспышка повторилась раз десять. Потом блеснули две еще более яркие вспышки, пока не было ни дыма, ни звука, маленькие фигурки на холме забегали, засуетились. Через мгновение над задним вагоном поезда поднялся огромный белый клуб дыма, который вытянулся в конус, как комета. Затем донесся гром бивших почти в упор пушек, и еще один снаряд упал ближе. По железным бокам вагона загрохотали пули. Раздался треск впереди поезда и еще с полдюжины громких выстрелов. Буры открыли огонь с расстояния в 600 ярдов из двух больших полевых орудий и пулемета Максима, стрелявшего очередями, а залегшие на гребне холма стрелки обстреливали нас из ружей. Я спрыгнул с ящика под прикрытие бронированных стенок вагона, так толком и не поняв, что происходит. Столь же непроизвольно машинист дал полный пар, на что и рассчитывал противник. Поезд рванулся вперед, пролетел мимо пушек, наполнявших воздух грохотом взрывов, обогнул склон холма, выскочил на крутой спуск и врезался в большой камень, заранее уложенный в этом месте на рельсах.

Тех, кто находился в заднем вагоне, сильно тряхнуло, раздался страшный грохот, и поезд неожиданно остановился. С передними вагонами произошли более серьезные вещи. Первый вагон, в котором были материалы и инструменты ремонтной бригады, а также охранник, наблюдавший за дорогой, был подброшен в воздух и упал вверх дном на насыпь. Я не знаю, что случилось с часовым, вероятнее всего, он был убит. Следующий, бронированный, вагон, набитый Дурбанской легкой пехотой, протащило ярдов двадцать и опрокинуло набок. Те, кто в нем ехал, высыпались на землю. Третий вагон перекосило, он наполовину сошел с рельсов. Паровоз и задние вагоны удержались.

Мы недолго пребывали среди относительного мира и спокойствия железнодорожной катастрофы. Бурские пушки быстро сменили позицию, открыв огонь с дистанции в 1300 ярдов прежде, чем мы опомнились. Грохот ружейного огня распространялся по склону, пока не охватил место катастрофы с трех сторон, а третье полевое орудие вступило в действие с какой-то возвышенности на противоположной стороне железнодорожной линии.

На все это ухитрялась отвечать наша маленькая пушка, и моряки, стоя под огнем в открытом вагоне, успели сделать три выстрела, перед тем как в ствол пушки попал вражеский снаряд и она вместе с лафетом была выброшена из вагона.

Бронированный вагон давал защиту от пуль, но прямое попадание снаряда должно было прошить его, как бумагу, убив всех, кто оставался внутри, поэтому находиться снаружи казалось безопаснее; к тому же я хотел осмотреть характер и размеры повреждений. Я перелез через железный щит, спрыгнул на землю и побежал вдоль пути к началу поезда. Когда я пробегал мимо паровоза, поблизости разорвался еще один заряд шрапнели, казалось, прямо над головой, со страшным визгом разбросав в воздухе свое содержимое. Тут же из кабины выскочил машинист и побежал прятаться за перевернутым вагоном. Его лицо, порезанное осколком, было в крови, он негодовал и ругался. Он гражданский служащий. За что, они думают, ему платят? Чтобы он попал под бомбу? Нет, только не он. Он не останется здесь ни минутой больше. Казалось, возбуждение и расстройство машиниста — он был оглушен ударом по голове — не позволят ему управлять локомотивом, а так как только он разбирался в этой технике, то последний шанс выбраться отсюда был потерян. Однако когда я сказал этому человеку, что его имя, если он останется на своем посту, будет упомянуто в числе проявивших храбрость в бою, он собрался, вытер кровь с лица, полез обратно в кабину паровоза и затем, в течение всего этого одностороннего поединка, мужественно исполнял свой долг.

Я в целости добрался до перевернутых вагонов. Добровольцев здорово тряхнуло, но большинство из них не пострадало. Они залегли за поврежденными вагонами и укрылись в сточных канавах вдоль железнодорожной линии. Увидев это, я побежал вдоль поезда к задним вагонам и сказал капитану Халдейну, что, по моему мнению, путь можно расчистить. Тогда мы решили, что он будет прикрывать нас ружейным огнем от вражеской артиллерии, а я попытаюсь сбросить обломки с рельс, чтобы паровоз и те два вагона, которые остались на рельсах, смогли уйти.

Расчистка дороги в обычных условиях не представляла бы, очевидно, особенно трудной задачи. Но сейчас не было ни инструментов, ни ремонтных рабочих, которые бежали с места катастрофы вдоль дороги или через поля. К тому же вражеский огонь, безжалостный и непрерывный, отвлекал от работы. В первую очередь необходимо было отцепить наполовину сошедший с рельсов вагон от поезда, для чего потребовалось сдвинуть паровоз и ослабить напряжение в перекошенном сцеплении. После того, как это удалось сделать, следовало оттащить вагон назад, подальше от остальных обломков, а затем сбросить с рельсов. Это могло бы показаться простым делом, но мертвый груз железного вагона, наполовину лежащего на шпалах, был огромен, и колеса паровоза несколько раз вхолостую прокручивались на рельсах, прежде чем его удалось сдвинуть с места. Наконец вагон оттащили назад на достаточное расстояние, и я попросил добровольцев помочь перевернуть его, толкая сбоку, в то время как паровоз будет напирать на него с торца. Было очевидно, что это сопряжено с большой опасностью. Потребовалось двадцать человек, которые немедленно и отозвались. Но только девять из них, включая майора добровольцев и четырех или пяти фузилеров, решились выйти на открытое пространство. Попытка тем не менее удалась. Вагон накренился под напором людей, паровоз в нужный момент подтолкнул его сзади и опрокинул — путь был свободен. Казалось, что дело сделано, но нас ждало разочарование. Паровоз был на шесть дюймов шире тендера, и угол его башмака не проходил через угол только что перевернутого вагона. Нажимать слишком сильно было опасно, иначе паровоз сам сошел бы с рельсов. Поэтому раз за разом паровоз отходил назад на ярд или два, а затем наваливался на препятствие, каждый раз понемногу сдвигая его. Но вскоре стало очевидно, что возникло новое затруднение. Перевернутый вагон прижался к тем, что уже лежали на насыпи, и чем больше его толкал паровоз, тем плотнее он прижимался. Добровольцев снова попросили помочь, но хотя семь человек, двое из которых были ранены, старались изо всех сил, попытка не удалась.

Настойчивость, однако, является добродетелью. Вагоны, когда их толкают, сильнее прижимаются друг к другу, но можно разъединить их, оттащив назад. Правда, и здесь все оказалось не так просто. Соединительная цепь паровоза дюймов на пять-шесть не доставала до цепи перевернутого вагона. Стали искать запасную цепь. Нашли ее по чистой случайности. Паровоз потащил обломки и прежде, чем цепь разомкнулась, оттащил вагон на несколько ярдов. Казалось, теперь уж путь точно свободен. Но угол башмака снова зацепился за угол вагона, и мы снова остановились.

Ничего не оставалось, как только биться о препятствие, надеясь, что железо постепенно прогнется, сломается и мы проскочим. Пока мы бились, враг тоже не сидел сложа руки. Я уговаривал машиниста не торопиться и толкать осторожно, ведь если паровоз сойдет с рельсов, мы лишимся последнего шанса оторваться от противника. Паровоз еще несколько раз толкнул препятствие без видимого результата, и тут в переднюю его часть попал снаряд, который поджег деревянную надстройку. Машинист прибавил пару, и мы с разгону еще раз врезались в препятствие. Раздался скрежет, машина качнулась, остановилась, опять рванулась и со страшным скрипом протиснулась вперед, царапаясь о перевернутый вагон. Ничего, кроме ровных рельсов, не лежало теперь между нами и домом.

Казалось, мы добились блестящего успеха, ведь я думал, что задние вагоны и пушечная платформа последовали за локомотивом и теперь все смогут забраться в них и достойно покинуть поле боя. Но, обернувшись назад, я увидел, что сцепление разошлось или было разорвано снарядом, и вагоны по-прежнему стоят по ту сторону препятствия, которое отделяет их от паровоза. Никто не рискнул загонять паровоз обратно, подводя его к вагонам, — он мог бы там застрять, поэтому мы попытались подтянуть вагоны к паровозу. Эта попытка провалилась в основном из-за огня противника, и капитан Халдейн решил удовольствоваться спасением локомотива. Он приказал машинисту медленно отступать по дороге, чтобы пехота могла двигаться под прикрытием металлического корпуса машины. Далее он намеревался занять несколько домов у станции, в 800 ярдах от этого места, и продержаться там некоторое время, пока паровоз отправится за помощью.

На локомотив погрузили как можно больше раненых — они стояли в кабине, лежали на тендере и прижимались к предохранительной решетке. Все это время снаряды вонзались в мокрую землю, взметая вверх облака белого дыма, со страшным грохотом разрывались над головой или ударяли в паровоз и в железные обломки вокруг. Помимо трех полевых орудий, которые оказались 15-фунтовыми пушками, нас постоянно обстреливал пулемет Максима. Мелкие пули, которыми он нас поливал, разрывались вокруг с отвратительными хлопками. Одна, как я помню, врезалась в башмак паровоза прямо перед моим лицом, превратившись в яркую желтую вспышку и заставив меня гадать, почему я все еще жив. Другая попала в кучу угля в тендере, взметнув в воздух тучу черной пыли. Третья — и я тоже это видел — попала в руку одному из Дублинских фузилеров. Вся рука была раздроблена — кости, мышцы, кровь, униформа — все перемешалось в ужасную кашу. Внизу висела кисть, неповрежденная, но раздувшаяся раза в три. Вскоре паровоз был переполнен и пополз к дому — несчастный, жестоко избитый локомотив, с горящей деревянной надстройкой и пробитыми баками, из которых вырывались струйки воды. Пехотинцы тянулись рядом с ним, ускоряя шаг.

Увидев, что паровоз уходит, буры усилили огонь, и солдаты, до тех пор хоть как-то укрытые железными вагонами, понесли серьезные потери. Многие из добровольцев упали, раненые в ноги. Там и сям люди падали на землю, некоторые пронзительно кричали, что редко бывает на войне, и просили помощи. Около четверти отряда вскоре было убито или ранено. Снаряды, летящие вслед отступающим солдатам, разбросали их по всей дороге. Не было больше ни порядка, ни контроля. Паровоз, набирая скорость, оторвался от толпы отступающих и вскоре был в безопасности. Пехота продолжала бежать вдоль дороги по направлению к домам; я искренне полагаю, что, несмотря на беспорядок, они могли бы оказать сопротивление, если бы нашли укрытие. Но в этот момент произошел один из тех несчастных инцидентов, которых было так много во время этой войны.

Раненый рядовой солдат, нарушив приказ не сдаваться в плен, взял на себя ответственность и поднял белый носовой платок. Буры немедленно прекратили огонь, и дюжина всадников, побуждаемых мужеством и гуманностью, поскакали с холмов к разбросанным вдоль дороги беглецам, из которых мало кто заметил белый флаг, а некоторые продолжали стрелять. Они громко крикнули, чтобы те сдавались. Солдаты, не зная, как поступить, сложили оружие и сдались в плен. Лишь те, кто был дальше от всадников, продолжали бежать. Некоторых из них подстрелили, некоторых поймали, но кое-кому удалось уйти.

Что до меня, то я был на паровозе, когда преодолели препятствие, и оставался там, в набитой людьми кабине, прижатый к человеку с перебитой рукой. Так я проехал ярдов 500 и поравнялся с отступающими, из которых приметил одного, молодого офицера, лейтенанта Френкланда, который со счастливой, уверенной улыбкой на лице пытался собрать своих людей. Когда мы добрались до домов, где было решено занять оборону, я спрыгнул на рельсы, чтобы дождаться идущих сюда людей. Этим объясняется и адрес, откуда отправлено настоящее письмо. Локомотив скрылся, и я оказался один в неглубоком овраге, вокруг не было видно ни одного нашего солдата, так как все они сдались. Затем неожиданно на рельсах у конца оврага появились двое, но без униформы. Поначалу я принял их за дорожных рабочих, но затем до меня дошло, что это буры. Моя память хранит их образы: высокие подвижные люди, одетые в темные просторные костюмы, в выгоревших шляпах с широких полями, опирающиеся на ружья. Они стояли меньше чем в ста ярдах от меня. Я повернулся и побежал вдоль рельсов, и единственной моей мыслью было «меткость буров». Просвистели две пули, всего в футе от меня, по одной с каждой стороны. Я бросился за насыпь, но она не давала прикрытия. Я еще раз взглянул на них — один опустился на колено и прицелился. Я опять бросился вперед. Движение казалось моим единственным шансом. Вновь в воздухе просвистели две пули, но меня не задели. Я не мог этого вынести. Нужно выбраться из канавы, из этого проклятого коридора. Я вскарабкался на насыпь. Позади взметнулась земля, что-то ударилось мне в руку. Но за канавой была небольшая впадина. Я скорчился в ней, пытаясь отдышаться. С другой стороны дороги показался всадник, который скакал ко мне, что-то выкрикивая и маша рукой. Он был от меня в сорока ярдах. Будь у меня ружье, я легко мог бы застрелить его. Я ничего не знал о белых флагах, а пули привели меня в бешенство. Я потянулся за маузером. «По крайней мере, этого», — сказал я себе. Но, увы, я оставил оружие в кабине паровоза, чтобы оно не мешало мне растаскивать обломки.

Между мною и всадником была проволочная изгородь. Попытаться бежать? Но мысль еще об одном выстреле с такого близкого расстояния доконала меня. Смерть стояла передо мной, беспощадная угрюмая Смерть, со своим легкомысленным спутником — Случаем. Я поднял руки и, как лисицы мистера Джоррокса, крикнул: «Сдаюсь!». Затем нас согнали в жалкую кучу вместе с остальными пленными, и только тогда я заметил, что моя рука кровоточит. Пошел дождь.

За два дня до этого я написал домой, одному высокопоставленному офицеру, чьим другом я имею честь быть:

«В этой войне слишком многие сдавались в плен, и я надеюсь, что людей, которые так поступали, не будут поощрять».

Но вмешалась судьба и, со свойственной ей иронией, как бы попыталась сказать мне, повторяя, мне кажется, слова Раскина:

«Очень мало значит, справедливо или несправедливо ваше суждение о людях, но очень много — добры они или нет». Этими словами я и закончу.

Когда пленные, захваченные после уничтожения бронепоезда, были разоружены и собраны вместе, обнаружилось, что среди них было пятьдесят шесть здоровых или легко раненых солдат. Те, кто был ранен серьезно, лежали на пути нашего бегства. Буры столпились вокруг, с любопытством глядя на свою добычу, а мы поели немного шоколада, который по счастью, так как мы не завтракали, сохранился у нас в карманах, сели на сырую землю и задумались. Дождь струился с темного свинцового неба, а от конских попон поднимался пар.

Раздался приказ «Вперед!», и мы, образовав жалкого вида процессию — два несчастных офицера, ободранный корреспондент без шляпы, четверо матросов в соломенных шляпах с золотыми буквами «H. M. S. Тартар» на ленточках (несвоевременное легкомыслие!), около пятидесяти солдат и добровольцев, два или три железнодорожника — двинулись в путь, сопровождаемые энергичными бурскими всадниками. Когда мы взобрались на низкие холмы, окружавшие место сражения, я обернулся и увидел паровоз, быстро удалявшийся от станции Фрир. Кое-что, однако, уцелело после катастрофы.

— «Не надо идти так быстро, — сказал один из буров на превосходном английском, — не спеши». Затем другой, увидев, что я иду без шляпы под проливным дождем, швырнул мне солдатскую панаму, одну из тех, что носили ирландские фузилеры, вероятно, взятую под Ледисмитом. Значит, они совсем не жестокие люди, эти враги. Это было для меня большой неожиданностью, так как я читал многое из того, что написано в этой стране лжи, и готов был к всевозможным невзгодам и унижениям. Наконец мы дошли до пушек, которые так долго обстреливали нас — два удивительно длинных ствола, низко сидящие на четырехколесных лафетах, похожие на тележки для тренировки лошадей. Они выглядели страшно современными, и я подумал, почему в нашей армии нет полевой артиллерии с комбинированными снарядами, с дальностью действия до 8000 ярдов. Несколько офицеров и солдат артиллерии (Staats Artillerie), одетых в коричневую униформу с синим кантом, подошли к нам. Командир, адъютант Роос, как он представился, вежливо отдал честь. Он сожалел, что наша встреча имела место при столь неблагоприятных обстоятельствах, и сделал комплимент офицерам по поводу того, как они оборонялись, — конечно, ситуация была для нас безнадежной с самого начала; он надеялся, что его огонь не очень нас беспокоил. Мы, должны, сказал он, понять, что его люди вынуждены были продолжать. Больше всего он хотел знать, как сумел уйти паровоз, и как мог быть расчищен от обломков путь под огнем его артиллерии. Он вел себя, как подобает хорошему профессиональному солдату, и его манеры произвели на меня впечатление.

Мы ждали здесь, около пушек, в течение получаса, а тем временем буры искали среди обломков убитых и раненых. Нескольких раненых принесли и положили на землю рядом с нами, но большинство из них было размещено под укрытием одного из перевернутых вагонов.

Через некоторое время нам приказали двигаться дальше, и, заглянув за гребень холма, я увидел странное и впечатляющее зрелище. Поезд атаковало всего около трехсот человек, а мне казалось — целое отделение. Однако когда я всмотрелся в даль, то понял, что это была только часть большой мощной армии, которая двигалась на юг под личным руководством генерала Жубера, чтобы атаковать Эсткорт. За каждым холмом, видимым сквозь тонкую завесу дождя, в неком беспорядочном порядке замерли массы всадников, а с тыла тянулись длинные колонны новых. Я насчитал не менее 3000, притом что видел я далеко не все. Очевидно, это было давно ожидавшееся наступление.

Буры привели нас к простой палатке, разбитой в лощине на одном из холмов, где, как мы заключили, располагался штаб генерала Жубера. Здесь мы были выстроены в ряд, и вскоре нас окружила толпа бородатых буров, одетых в макинтоши. Я объяснил, что являюсь специальным корреспондентом и попросил встречи с генералом Жубером. Мои документы взял человек, который назвался фельдкорнетом и пообещал немедленно представить их генералу Жуберу. Тем временем мы ждали под дождем, а буры допрашивали нас. В моем корреспондентском удостоверении значилось имя, которое больше знали, чем любили в Трансваале. К тому же кое-кто из рядовых проболтался. «Вы сын лорда Рэндольфа Черчилля?» — резко спросил шотландский бур. Я не стал отрицать этого факта. Тут же начались разговоры, все столпились вокруг меня, глядя и показывая пальцем, и я слышал, как мое имя повторяют со всех сторон. «Я корреспондент газеты, — сказал я, — и вы не должны держать меня в плену». Шотландский бур рассмеялся. «О, — сказал он, — мы не каждый день ловим сыновей лордов».

Все это время я ждал, когда меня поведут к генералу Жуберу, от которого надеялся получить заверения, что мое положение военного корреспондента будет принято во внимание. Но неожиданно появился всадник, который приказал пленным двигаться в Коленсо. Конвой, двадцать всадников, сомкнулся вокруг нас. Я обратился к их предводителю и попросил, чтобы меня либо отвели к генералу Жуберу, либо вернули документы. Но так называемого фельдкорнета нигде не было видно. Единственным ответом было «Вперед!», и поскольку спорить дальше было бесполезно, я повернулся и пошел вместе со всеми.

В течение шести часов мы топали по размокшим полям и дорогам, покрывшимся скользкой грязью, а дождь продолжал лить и промочил всех до нитки. Конвоиры несколько раз повторяли нам, чтобы мы не спешили и шли нормальным шагом, один раз они дали нам несколько минут передохнуть. У нас не было ни воды, ни пищи, и я был страшно измотан, когда увидел впереди жестяные крыши Коленсо. Нас поместили около станции, в сарай из гофрированного железа, полы которого были усеяны четырехдюймовым слоем обрывков железнодорожных квитанций и счетных книг. Здесь, совершенно изнуренные, мы упали на пол, и, казалось, вместе со стыдом, разочарованием, возбуждением этого утра, страданием и физической усталостью, утратили всякий интерес к жизни.

Затем буры разожгли два костра, открыли двери сарая и сказали нам, что мы можем выйти и обсохнуть. На земле лежал только что забитый вол, и нам дали кусочки его мяса. Мы поджаривали их на палках, сидя у костра, и жадно ели, чувствуя себя каннибалами, поскольку животное было живо еще несколько минут назад. Другие буры, не из нашего конвоя, а те, что занимали Коленсо, пришли посмотреть на нас. С двумя из них — они были братьями, англичанами по происхождению, африканцами по рождению, бурами по выбору — мы поговорили. Война, говорили они, идет хорошо. Конечно, противостоять силе и могуществу Британской Империи — это серьезное дело, но они готовы. Они навсегда изгонят англичан из Южной Африки или будут сражаться до последнего. Я ответил:

— «Ваша попытка бессмысленна. Претория будет взята к середине марта. Какие шансы есть у вас устоять против сотни тысяч солдат?»

— «Если бы я думал, — сказал младший из братьев со страстью, — что голландцы сдадутся из-за того, что Претория будет взята, я тотчас бы разбил свое ружье об эти железки. Мы будем сражаться вечно».

На это я мог только ответить:

— «Подождите, посмотрим, как вы будете себя чувствовать, когда ветер подует в другую сторону. Не так-то просто умереть, когда смерть рядом».

Он ответил:

— «Я подожду».

Затем мы помирились. Я выразил надежу, что он вернется домой с войны, доживет до лучших времен и увидит Южную Африку, более счастливую и благородную, под флагом, который вполне устраивал его предков. Он снял свое одеяло с дырой посередине, которое носил как накидку, и дал его мне, чтобы я мог им накрыться. Мы расстались, и с наступлением ночи ответственный за нас фельдкорнет велел нам занести немного сена в сарай, чтобы спать на нем, и запер нас, оставив в темноте.

Я не мог спать. Все правды и неправды этого конфликта, перипетии и повороты войны лезли мне в голову. Что за люди эти буры! Я вспомнил, какими их увидел этим утром, когда они ехали под дождем, — тысячи независимых стрелков, которые думают сами за себя, имеют прекрасное оружие и умелых предводителей. Они передвигаются и живут без снабженцев, транспорта, колонн с амуницией, носятся как ветер, поддерживаемые железной конституцией и суровым, твердым Богом Ветхого Завета, который наверняка сокрушит Амалекитян, перебив им голени и бедра (Суд. 15:8). А потом из-за шума дождя, громко барабанившего по кровельному железу, я услышал песнопения. Буры пели свои вечерние псалмы, и их угрожающие звуки, наполненные больше войной и негодованием, чем любовью и состраданием, заставляли холодеть мое сердце, и я подумал, что, в конце концов, это несправедливая война, что буры лучше нас, что небо против нас, что Ледисмит, Мафекинг и Кимберли падут, что вмешаются иностранные державы, мы потеряем Южную Африку и это станет началом конца. И только когда утреннее солнце, еще более яркое после грозы и еще более теплое после озноба, показалось в окне, все вновь обрело свои истинные цвета и пропорции.

Первые рассветные лучи только что пробились сквозь крышу сарая, крытую железом. Солдаты лежали на полу в кучах коричневого мусора, некоторые страшно храпели. Значение всего окружающего дошло до меня, как хлопок. Я в плену, я не могу идти куда хочу, делать что хочу, меня потащат куда-нибудь и поместят под стражу, в то время как другие будут завершать этот великий спор, а я вышел из игры, подобно ставке, сделанной в самом ее начале и брошенной в коробку. У меня вырвался горестный стон и я сел, разбудив Френкланда, который делил со мной одеяло. Затем буры открыли дверь, нам было приказано вставать и немедленно собираться в путь.

Разбросанное на полу сено зашуршало, и мысль о побеге впервые мелькнула в моей голове. Почему бы не закопаться в этом мусоре и не подождать, пока пленные и их конвоиры уйдут? Будут ли они нас пересчитывать? Заметят ли? Я так не думал. Они подумают — все они вошли внутрь. Наверняка, ночью никто не сбежал. Значит, утром все должны быть на месте. Этот план совершенно захватил меня, и я уже собирался спрятаться, когда один из часовых вошел и велел всем выйти наружу.

Мы пожевали еще немного мяса того вола, который был убит и поджарен накануне, и попили дождевой воды из большой лужи. Затем мы выступили — жалкая толпа грязных, оборванных пленников. Мы перешли Тугелу по железнодорожному мосту и, двигаясь по дороге, вскоре оказались среди холмов. Преследуемые косыми солнечными лучами, мы шли несколько часов, переходя вброд овраги, превращенные дождями в бурные потоки.

Мы прошли через Питерс не останавливаясь и направились к Нельторпу. Через полчаса мы добрались до сильного пикета, где нам было приказано остановиться и передохнуть. Вокруг нас собралось почти двести буров. Мудрые, как политики, и любопытные, как дети, они начали задавать всякого рода вопросы. Что мы думаем о Южной Африке? Как долго англичане собираются воевать? Когда кончится война? Ответ «Когда вас разобьют» был встречен взрывами хохота.

Вскоре нам приказали двигаться дальше, и мы пошли на восток, в сторону Булвана Хилл, и спустились в долину реки Клип. Пульсирующий грохот пушек, бомбардировавших Ледисмит, был очень громким и близким, при этом мы хорошо различали выстрелы британской артиллерии, которая время от времени отвечала. После того, как мы пересекли железнодорожную линию за Нельторпом, я заметил еще одно свидетельство того, что друзья близко. Высоко над холмами, слева от дороги, висела золотистая крапинка. Это был воздушный шар из Ледисмита. Там, всего в двух милях, были безопасность и доблесть. Солдаты также заметили шар. «Там наши ребята, — говорили они, — нас еще не прикончили». Так они утешали себя.

Мы смотрели на шар, пока он не скрылся за холмами, а я пытался представить себе все то, что находится у основания его троса. Осажденный Ледисмит со своими снарядами, мухами, лихорадкой и грязью казался мне прекрасным раем.

Мы вброд, по грудь в воде, перешли реку Клип и по-прежнему в окружении конвоиров потащились к лагерям за Булвана Хилл. Только в три часа пополудни, после десятичасового марша, мы добрались до лагеря, где предстояло провести ночь. Я так устал во время пути, что сперва ни о чем не думал, только бы поскорее упасть в тени кустов. И только когда наш фельдкорнет предложил нам чая и говядины, любезно пригласив нас разделить с ним палатку, я снова обрел способность мыслить.

Буры были довольны и набились в маленькую палатку:

— «Расскажи нам, почему идет война?»

Потому, отвечал я, что они хотели выгнать нас из Южной Африки, а нам это не понравилось.

— О, нет, это не причина. Я скажу, в чем настоящая причина войны. Это все проклятые капиталисты. Они хотят украсть нашу страну, и они подкупили Чемберлена, а теперь эти трое, Родс, Бейт и Чемберлен, думают, что они потом разделят Ренд[45] между собой.

— Вы разве не знаете, что золотые прииски являются собственностью акционеров, многие из которых иностранцы — французы, немцы и прочие? После войны, какое бы правительство ни пришло к власти, они по-прежнему будут принадлежать этим людям.

— Тогда почему же мы воюем?

— Потому, что ненавидите нас и вооружились, чтобы напасть на нас.

— А вам не кажется, что это нечестно — красть нашу страну?

— Мы хотим только защитить себя и свои интересы. Ваша страна нам не нужна.

— Вам, может быть, и нет, но капиталисты делают именно это.

— Если бы вы попытались сохранить с нами дружеские отношения, войны не было бы. Но вы хотите выгнать нас из Южной Африки. Думаете о Великой Африканской Республике, чтобы вся Южная Африка говорила по-голландски. Соединенные Штаты с вашим президентом и под вашим флагом, суверенные и интернациональные.

Их глаза заблестели.

— Именно этого мы и хотим, — сказал один.

— Йо-йо, и мы это получим, — добавил другой.

— Вот в этом-то и причина войны.

— Нет, нет. Войну спровоцировали эти проклятые капиталисты и евреи. Спор вернулся на круги своя.

Когда наступил вечер, комендант потребовал, чтобы мы удалились в палатки, поставленные в углу лагеря. Специальная палатка была отведена офицерам, которых впервые разлучили с их солдатами. Минуту я размышлял, за кого мне себя выдать — за офицера или за рядового. Я выбрал первое и вскоре пожалел об этом. Постепенно стемнело.

Утром, еще до восхода солнца, пришел комендант Давель и поднял нас. Пленным предстояло немедленно двигаться на станцию Эландс Лаагте.

— «Как это далеко?» — спросили мы озабочено, потому что все сбили себе ноги. В ответ услышали, что путь совсем короткий, часов пять медленным шагом. Мы встали, а поскольку спали в одежде и не думали об умывании, сказали, что уже готовы. Комендант удалился и через несколько минут принес нам чай и говядину, извинившись за столь однообразное питание. Он попросил бура, который говорил по-английски, сказать, что у них самих ничего лучше нет. После того, как мы поели и были готовы идти, Давель через переводчика пожелал узнать, довольны ли мы тем, как с нами обращались в этом лагере. Мы с удовольствием заверили его, что довольны, и с большим почтением попрощались с этим достойным и благородным противником. Затем мы двинулись через холмы на север, оставив слева пикеты вокруг Ледисмита.

Около одиннадцати мы дошли до станции Эландс Лаагте. Здесь пленных ждал поезд. Было шесть или семь закрытых вагонов для солдат и первый вагон для офицеров. Два бура с ружьями уселись среди нас, и двери закрылись. Я был очень голоден и сразу попросил еды и питья.

— «Будет много», — ответили они, и мы терпеливо ждали. И действительно, через несколько минут на платформу вышел железнодорожный чиновник, открыл дверь и сунул нам, с щедрой расточительностью, две банки консервированной баранины, две банки консервированной рыбы, четыре или пять буханок, полдюжины банок с джемом и большой бидон чая. Насколько я мог заметить, солдаты устроились не хуже. Пока мы ели наш первый приличный обед за три дня, вокруг поезда собралась огромная толпа буров, которые с любопытством заглядывали в окна. Один из них был врачом; заметив мою перевязанную руку, он поинтересовался, не ранен ли я. Порез от осколка пули был сам по себе незначительным, но так как он был рваным, и им в течение двух дней никто не занимался, началось воспаление. Поэтому я показал руку, и врач немедленно сбегал за бинтами, горячей водой и чем-то еще, промыл рану и сделал перевязку.

Я заметил около сотни буров, которые погрузились вместе со своими лошадьми в дюжину больших вагонов для перевозки скота прямо за паровозом. Около полудня мы тронулись в путь, двигаясь на малой скорости.

Через две станции после Эландс Лаагте бурские командос, или какая-то их часть, покинули поезд, и нам стало очевидно, насколько хорошо продуманы их военные приготовления. Все станции на этой линии были снабжены специальными платформами, длиной примерно 300 или 400 ярдов, представлявшими собой земляные насыпи, укрепленные досками со стороны рельсов и пологие с противоположной стороны. Всадники, таким образом, могли выехать верхом прямо из вагонов и через несколько минут уже скакать по равнине. Один из бурских охранников заметил, с каким вниманием я смотрю на эти приспособления. «Это на тот случай, если нам придется быстро отходить к Баггарсбергу или Лаинг Нек», — объяснил он. Пока мы ехали, я постепенно разговорился с этим человеком. Он представился как Спааруотер, вернее, как он произносил свое имя, как Спиаруотер. Это был фермер из района Эрмоло. В мирное время он почти не платил налогов, или же, как в последние четыре года, вообще от них уклонялся. Но за эту привилегию он был обязан даром служить в военное время, обеспечивая себя конем, фуражом и провизией. Он был очень вежлив и старался во время разговора не говорить ничего такого, что могло бы задеть чувства пленных. Мне он очень понравился.

Чуть попозже к разговору присоединился кондуктор. Это был голландец, очень красноречивый.

— «Почему, вы, англичане, забираете у нас эту страну?» — спросил он. И молчаливый бур проворчал на ломаном английском:

— «Разве наши фермы нам не принадлежат? Почему мы должны воевать за них?»

Я попробовал объяснить основы наших разногласий:

— «В конце концов, британское правительство — не тирания».

— «Это не годится для рабочего человека. — сказал кондуктор. — Посмотрите на Кимберли. В Кимберли было хорошо жить, пока капиталисты не захватили его. Посмотрите на него теперь. Посмотрите на меня. Где моя зарплата?»

Я не помню, что он сказал про свою зарплату, но для кондуктора она была просто невероятной.

— «Вы что, думаете, я буду получать такую зарплату при британском правительстве?»

Я сказал: «Нет».

— «Вот так-то, — сказал он, — не надо мне никакого английского правительства. И добавил невпопад, — мы сражаемся за свободу».

Тут я подумал, что у меня есть аргумент, который подействует. Я повернулся к фермеру, который одобрительно слушал:

— Это очень хорошая зарплата.

— О, да.

— А откуда берутся эти деньги?

— О, из налогов. И с железной дороги.

— Наверное и перевозите то, что производите, в основном по железной дороге, я полагаю?

— Ya (непроизвольный переход на голландский).

— Вам не кажется, что плата очень высокая?

— Ya, ya, — Сказали одновременно оба бура, — очень высокая.

— Это потому, — сказал я, указывая на кондуктора, — что он получает очень высокую плату. А вы за него платите.

В ответ на это они оба рассмеялись и сказали, что это правда, и что плата действительно очень высокая.

— При английском правительстве, — сказал я, — он не будет получать такой большой зарплаты, а вы не будете так дорого платить за перевозку.

Они молча приняли это заключение. Затем Спааруотер сказал:

— Мы хотим, чтобы нас оставили в покое. Мы — свободные люди, а вы — нет.

— Что значит несвободные?

— Ну разве это правильно, чтобы грязный кафр гулял по тротуару, к тому же без паспорта? А ведь это именно то, что вы делаете в ваших британских колониях. Братство! Равенство! Свобода! Тьфу! Ничуточки. Мы знаем, как обращаться с кафрами.

Я затронул очень деликатный вопрос. Мы начали с политических вопросов, а закончили социальными. В чем же истинный и изначальный корень неприязни голландцев к британскому правлению? Это не Слагтерз Нек, не Броомплац, не Маджуба, не Джеймсон Рейд. Это неизменный страх и ненависть к тому движению, которое пытается поднять туземца на один уровень с белым человеком. Британское правительство ассоциируется в сознании бурского фермера с неистовой социальной революцией. Черный будет уравнен в правах с белым. Слугу восстановят против хозяина, кафр будет провозглашен братом европейца, они будут равны перед законом, черному дадут политические права.

Этот бурский фермер был весьма типичным примером и представлял в моем понимании все то лучшее и благородное, что было в характере африканских голландцев. Вид этого гражданина и солдата, который пусть неохотно, но сознательно оторвался от тихой жизни на своей ферме, чтобы храбро сражаться, защищая ту землю, на которой он жил, которую его предки добыли тяжким трудом и страданием, чтобы сохранить независимость, которой он гордился, против регулярной армии своих врагов — конечно, все это должно было вызвать у любого идеалиста самые горячие симпатии. И вдруг резкая перемена, резкая нота в дуэте согласия:

— «Мы знаем, как обращаться с кафрами в этой стране. Представьте себе, позволить этой черной грязи разгуливать по тротуарам!»

И после этого — никакого согласия, пропасть с каждым мгновением увеличивается:

— «Обучать кафра! Ах, вы все об этом, англичане. Мы учим их палкой. Обращайтесь с ними гуманно и справедливо — мне это нравится. Их поместил сюда Господь Всемогущий, чтобы они работали на нас. Мы не потерпим от них никаких глупостей. Пусть знают свое место. Что вы думаете? Будете настаивать, чтобы с ними хорошо обращались? Этим-то мы и собираемся заняться. Раньше, чем закончится эта война, мы сами решим, будете ли вы, англичане, вмешиваться в наши дела».

К полудню поезд еще не добрался до Дунди. Когда исчез из виду Талана Хилл, мы стали высматривать Маджубу и увидели ее незадолго до наступления ночи — высокую гору, с которой связаны воспоминания такие же мрачные и грустные, как ее вид. Бурские охранники показали нам, где они установили свои большие пушки, чтобы защитить Лаинг Нек и заметили, что теперь перевал стал неприступным.

Мы приближались к границе. Я принялся воображать, как покину поезд, пока он будет проходить Вольксрустский тоннель, выбравшись из окна. Впрочем, Спааруотер тоже подумал о такой возможности и потому закрыл оба окна. Когда мы въезжали в тоннель, он открыл затвор своего маузера и показал, что тот полностью заряжен. Благоразумие опять заставляло набраться терпения. Было уже темно, когда поезд подошел к Вольксрусту, и мы осознали, что находимся на вражеской территории. Платформа была заполнена толпой вооруженных буров. Оказалось, что были сформированы две новые части командос, поезда должны были везти их на фронт. Вскоре к окнам прилипли бородатые лица мужчин, которые беспристрастно смотрели на нас, а затем обменивались замечаниями по поводу нашего вида.

Перед тем, как поезд покинул Вольксруст, сменилась наша охрана. Честные бюргеры, которые нас захватили, должны были возвращаться на фронт, и нас передали полиции. Начальник конвоя, приятный пожилой джентльмен (я не знаю его официального звания), подошел и объяснил через Спааруотера, что это он положил на дороге камень, который привел к катастрофе. Он надеялся, что мы не держим на него зла. Мы ответили: ни в коем случае. И добавили, что будем рады когда-нибудь сделать для него что-нибудь в этом же роде.

Затем мы попрощались, и я дал ему и Спааруотеру по маленькому клочку бумаги, где утверждалось, что они проявили доброту и учтивость по отношению к британским военнопленным, и где я лично просил, на тот случай, если они попадут в плен к британским войскам, чтобы с ними обращались хорошо.

Мы были переданы довольно ветхому полицейскому жандармского типа. Он постоянно плевал на пол и предупредил, что нас застрелят, если мы попытаемся бежать. Не имея особого желания разговаривать с этим типом, мы опустили полки в нашем купе, и в то время как поезд покидал Вольксруст, отправились спать.

Был, насколько я помню, полдень, когда поезд с пленными подошел к Претории. Мы заехали на какую-то запасную ветку с земляной платформой справа, которая выходила на улицы города. День был хороший, ярко светило солнце. Встречать нас собралась большая толпа народа. Кто-то открыл дверь вагона и сказал, чтобы мы выходили. Мы вышли — весьма оборванная и потрепанная группа офицеров. Деловито щелкнула дюжина камер, навеки запечатляя наш позор. Затем выпустили солдат и велели им построиться. Солдаты охотно выбрались из темных вагонов, в которых их везли, тут же начали болтать и шутить, и этот их юмор показался мне несвоевременным. Мы прождали около двадцати минут. Впервые с того момента, как я попал в плен, я испытал ненависть к своему врагу. Простые мужественные фермеры, храбро сражавшиеся, как их убедили, «за свои фермы», заслуживали уважения, если не симпатии. Но здесь, в Претории, я чувствовал в воздухе запах разложения. Здесь были твари, которые жирели, пожирая добычу. А там, на войне, были герои, которые ее завоевывали.

Когда толпа полностью удовлетворила патриотическое любопытство, нас повели: солдат — в закрытый лагерь на ипподроме, а офицеров — в тюрьму в Государственных образцовых школах.

Что до нас, то нам не пришлось далеко идти. В окружении конвоя из трех вооруженных полицейских, приставленных к каждому офицеру, мы быстро дошли до места назначения, длинного низкого здания из красного кирпича с крытой шифером верандой и железной оградой впереди. Веранда была заполнена бородатыми людьми в униформе цвета хаки или в коричневых фланелевых костюмах, которые читали, курили и разговаривали. Они взглянули на нас, когда нас ввели. Открылись железные ворота, и, миновав их, мы присоединились к шестидесяти британским офицерам, «захваченным противником», после чего ворота опять закрылись.

Государственные образцовые школы представляют собой довольно большое и прочное одноэтажное здание, которое занимает угол, образованный двумя проходящими через Преторию дорогами. Оно состоит из двенадцати больших классных комнат, семь или восемь из которых служат британским офицерам спальнями, а одна — столовой; имеется импровизированный зал для игры в мяч (в него превращен большой лекционный зал), а также хорошо оснащенный гимнастический зал. Здание стоит на прямоугольной площадке в 120 квадратных ярдов, где расположено около дюжины палаток для полицейской охраны, кухня, две палатки для прислуживающих офицерам солдат и новая душевая. Когда я попал в эту тюрьму, там хватало места для всех.

Правительство Трансвааля обеспечивало пленным ежедневный рацион, состоявший из хорошей говядины и бакалейных товаров, кроме того, офицерам дозволялось покупать у местного лавочника, мистера Бошофа, практически все, что им могло понадобиться, кроме алкогольных напитков. В первую неделю моего заключения мы попросили снять этот запрет, и после долгих размышлений и сомнений президент позволил нам покупать пиво в бутылках. До тех пор, пока не было получено это разрешение, ассортимент дозволенных нам напитков удовлетворил бы самого ярого поборника трезвости; единственным облегчением служило то, что государственный военный секретарь, добросердечный португалец, иногда протаскивал бутылку виски, спрятав ее в кармане своего фрака или в корзине с фруктами. Несмотря на высокие цены в Претории, которые, естественно, никто не собирался снижать ради нас, поставляемый правительством однообразный рацион постоянно дополнялся пособием в три шиллинга в день, что было не хуже, чем в любом действующем полку.

По прибытии каждому офицеру выдавался новый комплект одежды, постельное белье, полотенца, туалетные принадлежности, а незаменимый мистер Бошоф был готов добавить к этому гардеробу все что требуется, за наличные деньги или чек на банк Кокса и компании, слава об услугах которого дошла даже до этого далекого и враждебного города. Я сразу воспользовался случаем, чтобы приобрести твидовый костюм нейтрального темного цвета, как можно более не похожий на те, что выдавало правительство. Еще я собирался купить шляпу, но один офицер сказал мне, что он тоже просил шляпу, но ему отказали. В конце концов, зачем нужна шляпа, если мне захочется погулять во дворе — полно свободных шлемов. И все же мои вкусы склонялись к шляпе с полями.

Положение солдат было менее комфортным, чем наше. Их рацион был очень скуден: только фунт говядины раз в неделю и два фунта хлеба, остальное составляли маис, картофель и прочие подобные продукты, причем не очень много. Кроме того, у них не было собственных денег, а поскольку военнопленные не получают платы, они не могли даже купить фунт табаку.

Содержание и охрана офицеров были поручены организационному совету, четыре члена которого часто посещали нас, выслушивая просьбы и жалобы. М. де Суза, военный секретарь, был самым дружелюбным и обязательным из них, и я думаю, что всеми послаблениями мы обязаны его вмешательству. Это был маленький человек, весьма прозорливый, он поездил по Европе и имел очень четкое представление о соотношении сил Британии и Трансвааля. Он занимал доходную и влиятельную должность при этом правительстве и потому был предан его интересам, тем не менее в голландских верхах его подозревали в пробританских симпатиях. Поэтому ему приходилось быть очень осторожным. Комендант Опперман, который непосредственно отвечал за наше содержание, был в мирное время ландростом юстиции. Слишком толстый, чтобы сражаться, он был честным бурским патриотом. Это был тонкий политик, весьма преданный бурскому правительству, которое платило ему хорошую зарплату за руководство государственным музеем. У него была великолепная коллекция марок, также он занимался созданием зоологического сада.

Последнее пристрастие незадолго до войны навлекло на него большие беды, так как он не смог отказаться от льва, предложенного ему мистером Родсом. Он рассказывал мне, что вследствие этого президент говорил с ним «очень резко» и категорически велел вернуть животное, угрожая отставкой. По моему личному впечатлению, он смог бы ужиться с любым политическим режимом, который позволил бы ему без помех расширять свой музей.

Четвертый член совета, мистер Малан, был грязным и отвратительным злодеем. Его личная храбрость больше подходила для оскорбления пленных в Претории, чем для сражения с врагом на фронте. Он был близким родственником президента, но даже это преимущество полностью не защищало его от упреков в трусости, которые имели место даже в исполнительном совете и каким-то образом доходили до нас. Как-то раз он облагодетельствовал меня одной из своих грубостей, но я заметил ему, что в этой войне может выиграть любая из сторон, и спросил, разумно ли будет помещать себя в особую категорию в том, что касается обращения с пленными. «Поскольку, — продолжал я, — британскому правительству может показаться целесообразным сделать пример из одного или двух». Больше он ко мне не приходил.

И хотя, как я уже не раз говорил, у нас не было особых оснований жаловаться на обращение с пленными британскими офицерами, дни, проведенные в Претории, были самыми монотонными и едва ли не самыми несчастными в моей жизни. Я не мог писать, чернила, казалось, высыхали на пере. Я не мог читать со вниманием. Когда солнце садилось за форт на холме, и сумерки отмечали конец очередного злополучного дня, я обычно прогуливался во дворе, глядя на грязных, неопрятных зарпов, которые стояли на страже, и напрягая мозги, чтобы придумать какой-нибудь выход, чтобы силой или хитростью, сталью или золотом, вернуть себе свободу.

Дней через десять после моего прибытия в Преторию мне нанес визит американский консул, мистер Макрум. Похоже, что дома царила неуверенность относительно того, жив ли я, ранен ли и в каком свете воспринимают меня трансваальские власти. Мистер Бурк Кокран, американский сенатор и мой давний друг, телеграфировал из Нью-Йорка представителю Соединенных Штатов в Претории, надеясь через нейтральные каналы узнать, как обстоят дела. Однако из беседы с мистером Макрумом я прекрасно понял, что ни я, ни любой другой британский военнопленный ничего не выиграет от тех усилий, которые он мог бы приложить ради нас. Он настолько симпатизировал трансваальскому правительству, что это даже мешало ему выполнять свои дипломатические обязанности. Однако он так глубоко запрятал свои политические взгляды, что нашел в себе силы отправить телеграмму мистеру Бруку Кокрану, и тем самым успокоить моих родственников, волновавшихся за мою судьбу.

Попал в Преторию, я сразу стал требовать от правительства своего освобождения на том основании, что я военный корреспондент, а не военнослужащий. Многие, однако, полагали, что трудно увязать этот факт с тем, что происходило при обороне бронепоезда, и с тем, что в этой связи было опубликовано в прессе. Кроме солдат Дублинского фузилерского и Дурбанского пехотного полков в плен попали восемь иди десять гражданских лиц, включая пожарника, телеграфиста и нескольких человек из ремонтной бригады. Мне кажется, что в соответствии с международной практикой и законами войны, правительство Трансвааля имело все основания рассматривать всех лиц, связанных с бронепоездом, в качестве военных; более того, сам факт, что они не были солдатами, мог служить отягчающим обстоятельством.

Однако у бурского правительства на тот момент был избыток пленных, которых необходимо было кормить и охранять, поэтому оно объявило, что гражданские лица будут отпущены, как только установят их личность, и в качестве военнопленных будут удерживаться только солдаты и офицеры.

Однако в моем случае генерал Жубер постановил, что меня следует рассматривать как боевого офицера, поскольку я принимал участие в сражении.

Правда, когда все это происходило, я занимался исключительно порученной мне расчисткой линии, и хотя я не претендую, что в тот момент задумывался о юридическом аспекте дела, факт остается фактом: я не сделал ни единого выстрела, а когда меня взяли в плен, я не был вооружен. Поэтому я настаивал на том, чтобы меня включили в одну категорию с гражданскими служащими железной дороги и рабочими из ремонтной бригады, чьей задачей была расчистка путей, указывая на то, что мои действия, если даже и отличались в чем-то от их действий, были именно такого рода, и что если их рассматривают не как военных, то и я имею право считаться гражданским лицом.

В таком духе я написал два письма: одно военному секретарю, другое генералу Жуберу, но, что и говорить, не очень рассчитывал на положительный результат, поскольку был твердо убежден, что бурские власти рассматривают меня как своего рода заложника. Поэтому я продолжал искать пути к бегству и был совершенно прав, поскольку все время, что я провел в плену, ни на один из моих запросов не было получено ответа, хотя, как я слышал потом, по странному совпадению какой-то ответ все-таки пришел — ровно на следующий день после моего побега.

Пока я искал средства и ожидал подходящего случая, чтобы вырваться из государственных образцовых школ, я сделал все приготовления, чтобы деликатно удалиться, когда настанет момент. Друзьям были даны подробные инструкции, что делать с моей одеждой и прочими вещами, накопившимися за время моего пребывания в плену, я расплатился по счетам с замечательным мистером Бошофом и обналичил у него чек на 20 фунтов, поменял на золото несколько банкнот, которые прятал у себя с момента своего пленения, и, наконец, чтобы избежать лишних недоразумений, написал следующее письмо государственному секретарю:

Тюрьма в Государственных образцовых школах

10 декабря 1899 г.

Сэр, я имею честь сообщить вам, что, поскольку я не признаю за вашим правительством какого-либо права удерживать меня как военнопленного, я принял решение бежать из-под стражи. Я твердо уверен в тех договоренностях, которых достиг с моими друзьями на воле, и потому не могу ожидать, что мне представится возможность увидеть вас еще раз. Поэтому я пользуюсь случаем отметить, что нахожу ваше обращение с пленными корректным и гуманным и у меня нет оснований жаловаться. Вернувшись в расположение британских войск, я сделаю публичное заявление на этот счет. Мне хочется лично поблагодарить вас за ваше доброе отношение ко мне и выразить надежду, что через некоторое время мы сможем вновь встретиться в Претории, но при иных обстоятельствах. Сожалею, что не могу попрощаться с вами с соблюдением всех формальностей или лично.

Честь имею оставаться, сэр, Вашим преданным слугой, Уинстон Черчилль

Я сделал так, чтобы это письмо, которое я писал с большим удовольствием, нашли на моей постели, как только о моем бегстве станет известно.

Теперь осталось только найти шляпу. На мое счастье, мистер Адриан Хофмейр, голландский священник и пастор из Зееруста, накануне войны дерзнул высказать мнение, противоположное тому, которого, по соображению буров, должны придерживаться голландцы. По этой причине, как только началась война, он был арестован и после многих неприятностей и унижений, которые он испытал на западной границе, помещен в Государственные школы. Он знал большинство чиновников и мог бы, я думаю, легко вернуть себе свободу, если бы сделал вид, что симпатизирует Республике. Он, однако, был человеком честным. После того, как священник англиканской церкви, весьма жалкое существо, пропустил молитву за здравие королевы во время воскресного богослужения, большинство офицеров посещали только вечерние службы Хофмейра. Я позаимствовал у него шляпу.

Все новости, которые мы слышали в Претории, исходили из бурских источников. Каждый день мы читали в «Volksstem» — вероятно, самом потрясающем сплетении лжи, которое когда-либо подавалось публике под именем газеты, — о победах буров, о страшных потерях и позорном бегстве британцев. Как бы мы ни сомневались в правдивости этих сказок, они производили сильное впечатление. Просидев месяц на диете из подобных литературных отбросов, можно было заработать разжижение мозгов. Мы, несчастные пленники, пали духом. Я не хочу делать вид, что нетерпение, вызванное сидением взаперти, не было главной причиной моей решимости, но я никогда бы не собрал всего своего мужества, чтобы бежать, без горячего желания сделать хоть что-нибудь в помощь делу Британии. Я, конечно, мирный человек. Я и не думал тогда стать офицером нерегулярной кавалерии. Но меч — не единственное оружие в мире. Кое-что можно сделать и пером. Поэтому я решился преодолеть любые трудности, ведь это дело действительно было весьма непростым и опасным.

Государственные образцовые школы стоят на прямоугольной площадке, огороженной с двух сторон железной решеткой, а с двух других — изгородью из гофрированного железа высотой около десяти футов. Сами по себе эти ограждения не представляли препятствия для молодого и энергичного человека, но то обстоятельство, что с внутренней стороны они охранялись часовыми, вооруженными ружьями и револьверами, стоявшими через каждые пятьдесят ярдов, превращало их в непреодолимый барьер. Самая прочная стена — это живая стена. Я подумал о проникающей силе золота и проверил на этот счет кое-кого из охранников. Они были неподкупны. Не хочу лишать их этой репутации, но дело, скорее всего, в том, что рынок взяток в Трансваале окончательно развращен миллионерами. Я, с моими скромными ресурсами, просто не мог предложить им соответствующую сумму. Не оставалось ничего другого, как вырваться вопреки им. С одним из офицеров, имя которого я пока не назову, поскольку он до сих пор остается в плену, я разработал план.

После длительного наблюдения было обнаружено, что часовые, обходя свои посты у контор, в определенные моменты не могут видеть несколько верхних ярдов стены. Электрические фонари в середине площадки прекрасно освещали все пространство, но мешали ходившим под ними часовым наблюдать за восточной стеной, которая из-за светового контраста казалась сплошной темной полосой. Первой задачей, таким образом, было пройти мимо двух часовых около конторы. Следовало поймать момент, когда они стоят спиной друг к другу. Затем, перебравшись через стену, мы должны были оказаться в саду соседней виллы. На этом наш план заканчивался. Все дальнейшее представлялось смутным и неопределенным. Как выбраться из сада, как незамеченными пройти по улицам, как избежать патрулей, окружавших город, и как преодолеть 280 миль до границы португальских владений — все это были вопросы, которые ожидали нас на следующей стадии. Все попытки связаться с друзьями на воле провалились. Мы рассчитывали с помощью запаса шоколада, некоторого знания кафрского и изрядной доли удачи преодолеть это расстояние за две недели, покупая пищу в местных краалях, передвигаясь ночью и отсыпаясь днем. Перспектива была не слишком многообещающая.

Мы решили бежать в ночь на 11 декабря. Я провел весь день в ужасном смятении. Ничто, с моих школьных дней, не волновало меня так, как это. Есть что-то ужасное в самой идее тайно выбраться куда-то ночью, подобно вору. Страх быть замеченным сам по себе причинял боль. Кроме того, мы знали, что часовые, если заметят нас, будут стрелять. Пятнадцать ярдов — короткая дистанция. А за непосредственной опасностью следовало предвкушение трудностей и страданий при очень слабой надежде на успех и при большой вероятности попасть в местную тюрьму месяцев на пять, как минимум.

Медленно тянулся день. Я пытался читать, играл в шахматы и был безнадежно разбит. Наконец стемнело. В семь часов прозвенел колокол, приглашавший к ужину, и офицеры вышли. Время настало. Но часовые не давали нам шанса. Они не ходили. Один из них стоял прямо напротив единственного пригодного для бегства участка стены. Мы ждали два часа, но пытаться было бессмысленно, и с двойственным чувством недовольства и облегчения мы отправились спать.

Вторник, 12 декабря. Еще один день страха, но страха, все больше и больше переходящего в отчаяние. Все что угодно, но только не новая задержка. Вновь наступила ночь. Вновь прозвучал колокол на ужин. Выбрав подходящий момент, я прошел через прямоугольную площадку и спрятался в одной из контор. Сквозь щель я наблюдал за часовыми. В течение получаса они оставались невозмутимыми и бдительными. Затем неожиданно один повернулся, подошел к своему товарищу, и они стали разговаривать. Они стояли спиной ко мне. Сейчас или никогда. Я выскочил из моего укрытия, подбежал к стене, ухватился за верх и подтянулся. Дважды я опускался обратно, мучимый болезненными сомнениями, но на третий раз решился и вскарабкался на стену. Ее верхушка была плоской. Лежа на ней, я бросил прощальный взгляд на часовых. Они все еще разговаривали, все еще стояли ко мне спиной, но я, повторяю, находился всего в пятнадцати ярдах. Затем я тихо спустился в соседний сад и затаился среди кустов. Я был свободен.

Теперь оставалось дождаться моего товарища. Кусты в саду были хорошим укрытием, в лунном свете они отбрасывали на землю черные тени. В двадцати ярдах от меня стоял дом, и я не пробыл в своем укрытии и пятнадцати минут, как осознал, что он полон народу. Через окна видны были ярко освещенные комнаты, в них двигались фигуры. Это была новая трудность. Мы всегда думали, что этот дом пуст. Неожиданно, какое-то время спустя (сколько точно, я не знаю, ведь обычные единицы времени — часы, минуты и секунды — в подобных ситуациях теряют значение) из дома вышел человек и направился через сад в мою сторону. Ярдах в десяти он остановился и стоял неподвижно, глядя прямо на меня. Я не могу описать приступ паники, охвативший меня. Мое сердце забилось так сильно, что мне стало плохо. Но среди этой бури эмоций рассудок, твердо сидевший на своем троне, шепнул мне:

— «Доверься темному фону».

Я оставался абсолютно неподвижным. Долгое время мы оставались друг против друга, и я каждую секунду ожидал, что он бросится на меня. Через некоторое время еще один человек вышел из дома, закурил сигару, затем оба пошли обратно. Но как только они повернулись, кошка, за которой гналась собака, ринулась в кусты и столкнулась со мной. Испуганное животное издало тревожное «мяу» и рванулось обратно, страшно треща кустами. Оба мужчины тут же остановились. Но то была всего лишь кошка, как они, несомненно, заметили, и они вышли из ворот сада в город.

Я посмотрел на часы. Прошел час с тех пор, как я перелез через стену. Где же мой товарищ? И тут с площадки донесся громкий голос:

— «Все пропало».

Я подкрался обратно к стене. Два офицера ходили туда-сюда с другой стороны, бормоча латинские слова, посмеиваясь и неся всякую чепуху, среди которой я уловил свое имя. Я рискнул кашлянуть. Тут же один из офицеров забормотал что-то себе под нос. Другой сказал медленно и отчетливо:

— «Не можем выбраться. Охрана что-то подозревает. Все пропало. Можешь залезть обратно?»

Тут все мои страхи снова нахлынули на меня. Вернуться назад было невозможно. Я сказал офицерам:

— «Я пойду один».

Теперь я был в нужном настроении для подобного предприятия, то есть меня уже не волновали никакие обстоятельства, препятствующие успеху, поскольку я полагал, что провал почти неизбежен. Взглянув на план, вы увидите, что ворота, выходившие на дорогу, находились в нескольких шагах от другого часового. Я сказал себе: «Toujours de l'audace», надел шляпу, вышел на середину сада, прошел мимо окон дома, не пытаясь скрываться, вышел из ворот и повернул налево. Я прошел мимо часового всего в пяти ярдах. Большинство из них знали меня в лицо. Посмотрел он на меня или нет, я не знаю, поскольку я не оборачивался. Но, пройдя ярдов сто и не услышав оклика, я понял, что второе препятствие преодолено. Я был на свободе в Претории.

Я неторопливо пошел по ночной улице, мурлыча какой-то мотив и стараясь держаться посередине. Улицы были полны бюргеров, но они не обращали на меня внимания. Постепенно я добрался до пригорода, где сел на маленьком мостике и задумался. Я был в сердце вражеской страны. Не знал никого, к кому мог бы обратиться за помощью. Около 300 миль отделяло меня от Делаго Бей. О моем побеге станет известно на рассвете. Немедленно начнется погоня. Все выходы будут закрыты. В городах — пикеты, сельская местность патрулируется, поезда обыскиваются, железная дорога охраняется. У меня было 75 фунтов в кармане и четыре плитки шоколада, но компас и карта, которые могли бы мне помочь, таблетки опия и мясные кубики, которые могли бы поддержать мои силы, остались в карманах моего товарища в Государственных образцовых школах. Но хуже всего, что я не знал ни слова ни по-голландски, ни по-кафрски, так что не мог ни попросить пищи, ни узнать направление.

Но когда уходит надежда, исчезает и страх. Я придумал план. Нужно найти железную дорогу, ведущую в Делаго Бей. Без карты и компаса я должен двигаться вдоль нее, несмотря на пикеты. Я посмотрел на звезды. Ярко сиял Орион. Всего лишь год назад он вывел меня, когда я потерялся в пустыне на берегу Нила. Он дал мне воды. Теперь он должен дать мне свободу.

Пройдя полмили, я наткнулся на железную дорогу. Была ли это дорога на Делаго Бей или ветка на Питерсбург? Если первая, то она должна идти на восток. Эта же, насколько я мог видеть, шла на север. Но она могла просто петлять здесь среди холмов. Я решил пойти вдоль нее. Ночь была прекрасная. Прохладный бриз освежал мое лицо, и дикое чувство веселья охватило меня. Во всяком случае, я был свободен, даже если только на час. Это уже было кое-что. Обаяние приключения росло. Если бы звезды не благоприятствовали мне, я бы не смог бежать. К чему тогда предосторожности? Я быстро пошел вдоль путей. Там и здесь горели костры пикетов. На каждом мосту стояли часовые. Но я миновал их всех, делая короткие обходы в опасных местах и не принимая особых предосторожностей. Возможно, именно поэтому мне все удалось.

По дороге я развивал свой план. Я не мог пройти пешком 300 миль до границы. Нужно забраться на проходящий поезд и где-нибудь спрятаться: под сиденьями, на крыше, между вагонами — все равно где. На какой поезд сесть? Конечно же, на первый. Прошагав часа два, я заметил сигнальные огни станции. Сойдя с путей, я обогнул станцию и спрятался во рву у дороги в 200 ярдах от нее. Я подумал, что поезд остановится на станции и не успеет набрать скорость, когда поравняется со мной. Прошел час. Меня стало мучить нетерпение. И тут послышался гудок и грохот состава. Затем показались большие желтые передние огни паровоза. Поезд постоял минут пять у станции, а затем опять тронулся со страшным шумом и свистом. Я скорчился у дороги. Я репетировал в уме свои действия. Нужно подождать, пока пройдет паровоз, иначе меня заметят, а затем броситься к вагонам.

Поезд тронулся медленно, но набрал скорость быстрее, чем я ожидал. Горящие огни стремительно приближались. Грохот перешел в рев. На секунду надо мною нависла темная масса. Силуэт машиниста высвечивался на фоне пламени топки, черный профиль паровоза в клубах пара пронесся мимо. Затем я бросился к вагону, схватился за что-то, промахнулся, опять схватился и опять промахнулся, затем схватил какую-то ручку, меня оторвало от земли, носки ботинок ударились о рельсы, я подтянулся и уселся на сцепление вагона, пятого, считая от начала поезда. Это был хороший поезд, и вагоны были полны мешков, мягких мешков, покрытых угольной пылью. Я забрался наверх и закопался среди них. Через пять минут я был полностью укрыт. Мешки были теплые и удобные. Машинист, возможно, заметил, как я рванулся к вагонам, и на следующей станции поднимет тревогу. Но, с другой стороны, может, и не заметил. Куда идет этот поезд? Где его будут разгружать? Будут ли его обыскивать? Это линия на Делаго Бей или нет? Что я буду делать утром? Ах, не имеет значения. И так день был достаточно удачным. Я решил поспать, и не мог представить себе лучшей колыбельной, чем грохот поезда, уносящего меня со скоростью двадцати миль в час от вражеской столицы.

Как долго я спал, не знаю, но когда неожиданно проснулся, все чувство веселья ушло, осталось только ощущение навалившихся на меня трудностей. Я должен покинуть поезд до рассвета, чтобы напиться воды из какого-нибудь водоема и найти укрытие, пока еще темно. Следующей ночью я заберусь на другой поезд. Я выбрался из своего удобного укрытия среди мешков и снова уселся на сцепление. Поезд шел быстро, но я чувствовал, что пора покидать его. Я взялся за железную ручку на задней части вагона, рванул ее левой рукой и прыгнул. Мои ноги ударились о землю, я сделал два гигантских шага и через секунду растянулся в канаве, изрядно ударился, но ничего себе не сломал. Поезд, мой верный ночной союзник, продолжал путь.

Было еще темно. Я оказался посреди широкой долины, окруженной низкими холмами и покрытой высокой травой, мокрой от росы. Я поискал воду в ближайшем овраге и вскоре нашел чистую лужу.

Приближался рассвет, небо на востоке, исчерченное тяжелыми черными тучами, загорелось желтым и красным. Я с облегчением увидел, что дорога шла прямо на восток. Все-таки я выбрал правильный путь.

Напившись вволю, я направился к холмам, рассчитывая найти там какое-нибудь убежище, и когда совсем рассвело, вошел в небольшую рощу, которая росла на краю глубокой лощины. Здесь я решил дождаться темноты. У меня было одно утешение: никто на свете не знал, где я нахожусь. Я и сам не знал. Было только четыре часа. Четырнадцать часов отделяли меня от ночи. Нетерпение гнало меня вперед, пока есть силы, а потому казалось, что время тянется совсем медленно. Сперва было очень холодно, но солнце постепенно набирало силу, и к десяти часам жара стала гнетущей. Моим единственным компаньоном был гигантский стервятник, проявлявший пристальный интерес к моему состоянию. Время от времени он издавал отвратительный и зловещий клекот. Со своей возвышенной позиции я мог обозревать всю долину. Железная дорога пересекала ее посредине, и я смотрел, как проходят разные поезда. Я насчитал четыре поезда в каждую сторону и сделал вывод, что такое же количество должно пройти и ночью. Отметив крутой склон, на который они вскарабкивались очень медленно, я решил ночью вновь попытаться забраться на поезд. Днем я съел одну плитку шоколада, который при такой жаре вызвал у меня страшную жажду. Лужа была всего в полумиле отсюда, но я не решался покинуть свое убежище в роще, поскольку заметил фигуры белых людей. Время от времени они проходили или проезжали через долину, а один раз совсем близко ко мне подъехал бур и два раза выстрелил в птиц рядом с моим убежищем.

Восторг и возбуждение прошлой ночи ушли, и последовала страшная реакция. Я был очень голоден, поскольку не ужинал перед побегом, а шоколад, хотя и поддерживает силы, не насыщает. Я почти не спал, и мое сердце билось так сильно, что я не мог отдыхать. Я подумал обо всех тех шансах, что были против меня. Больше всего я боялся, — не могу даже описать как — что меня опять поймают и потащат в Преторию. Я не находил никакого утешения во всех этих философских идеях, которые некоторые выставляют напоказ, когда у них все в порядке и им ничто не грозит. Я очень хорошо понимал, что никакое усилие разума, никакое напряжение сил не помогут мне спастись от врагов, и что без вмешательства Высшей Силы, которая оказывает влияние на вечную связь причин и следствий гораздо чаще, чем мы склонны признать, мне никогда не добиться успеха. Я долго и искренне молился, прося помощи и наставлений. Моя молитва, как мне кажется, была немедленно чудесным образом услышана. Я не могу сейчас рассказывать о странных событиях, которые тут же последовали, изменив мое безнадежное положение и дав мне неоспоримые преимущества. После войны я надеюсь рассказать об этом подробнее[46].

Длинный день, наконец, подошел к концу. Тучи на западе вспыхнули огнем. Тени холмов протянулись через долину. Дневной свет погас, стало совсем темно. И только тогда я двинулся вперед. Я поспешил к железной дороге, остановившись по пути, чтобы напиться вкусной холодной воды из ручья. Некоторое время я ждал на вершине крутого склона в надежде забраться на поезд. Но он все не появлялся, и я предположил, как потом оказалось, правильно, что поезд, на котором я путешествовал накануне, единственный ходил по ночам. Наконец я решил идти пешком. Шел около шести часов. Как далеко я продвинулся, не знаю, но не думаю, что по прямой это составило много миль. Каждый мост охранялся вооруженными людьми, через каждые несколько миль стояли домики десятников, в промежутках были станции со скучившимися вокруг них виллами. Весь вельд купался в ярких лучах полной луны, и, чтобы избежать этих опасных мест, мне приходилось делать большие обходы и часто ползти по земле. Оставив дорогу, я попадал в болота и заросли и промок по пояс. Я почувствовал себя очень несчастным, когда осмотрелся и увидел повсюду огоньки домов, и с ними пришла мысль о тепле и уюте, но я знал, что для меня они означают только опасность. Часов через шесть или семь я решил, что неразумно идти дальше, иначе я напрасно утомлю себя, и поэтому лег в канаву и заснул. Я был уже почти на пределе. Тем не менее, волей Божьей, я смог поддерживать свои силы в течение следующих нескольких дней, с большим риском добывая пищу то там, то здесь, скрываясь днем и передвигаясь только ночью. На пятый день я был за Миддельбургом, насколько я мог судить, поскольку не решался спрашивать или подходить к станциям настолько близко, чтобы прочитать их названия. В надежном убежище я дожидался подходящего поезда, зная, что между Миддельбургом и Лоренцо Маркес имеется прямое сообщение.

Тем временем в Государственных образцовых школах, превращенных в тюрьму, царило возбуждение. Рано утром в среду, примерно через двенадцать часов после моего бегства, было обнаружено мое отсутствие. Была объявлена тревога. Телеграммы с подробным описанием моей персоны были разосланы по всем железным дорогам. Напечатали три тысячи моих фотографий. Был выдан ордер на мой немедленный арест. Все были начеку. Достойный Бошоф, который хорошо знал меня в лицо, был спешно вызван в Комати Поорт для опознания разных людей «с рыжими волосами», которые ехали в сторону границы. Несомненно, заявила «Стандард энд Диггерз Ньюз», что я бежал, переодевшись женщиной. На следующий день пришло сообщение, что я схвачен в Комати Поорт, одетый в форму трансваальского полицейского. Другие телеграммы сообщали, что меня арестовали в Бругсбанке, Миддельбурге, Бронкерспрюйте. Но все арестованные оказались невинными людьми. Наконец решили, что я вообще не покидал Претории. Я, оказывается, поменялся одеждой с одним официантом и теперь скрываюсь в столице, в доме какого-то сторонника британцев. В связи с этим дома всех подозрительных лиц подверглись обыску, все было перевернуто вверх тормашками, и это, боюсь, доставило много неудобств несчастным людям.

Все это может вызвать улыбку, когда опасность позади. Но в те дни, когда я скрывался по углам и норам, дожидаясь подходящего момента, чтобы сесть на поезд, это сильно действовало мне на нервы. Быть изгоем, преследуемым, на арест которого выписан ордер, бояться любого человека, ожидать тюремного заключения, не обязательно в лагере для военнопленных, бежать от дневного света, пугаться тени — все эти вещи вгрызались мне в душу и произвели такое впечатление, которое вряд ли удастся когда-нибудь стереть.

На шестой день случай, которого я так терпеливо ждал, наконец подвернулся. Я нашел поезд, направлявшийся в Лоренцо Маркес и соответствующим образом маркированный; он стоял на боковой ветке. Я нашел подходящее место, чтобы забраться на него, ибо не дерзал сделать это прямо на станции. Наполнив бутылку водой, чтобы пить по дороге, я приготовился к последнему этапу своего путешествия.

Вагон, в который я пробрался, был загружен большими мешками с каким-то мягким товаром, и я нашел между ними промежутки и пустоты, через которые и проник в самую середину. Твердый пол был усыпан угольной пылью, и это была весьма неудобная постель. Жара была удушающая. Но я решил, что ничто не заставит меня покинуть мое убежище, пока мы не доедем до португальской территории. Я ожидал, что путешествие займет тридцать шесть часов, но оно растянулось на два с половиной дня. Я боялся заснуть, чтобы не выдать себя храпом.

Я опасался, что вагоны станут обыскивать в Комати Поорт, и очень волновался, когда поезд подходил к его окрестностям. В довершение всего, его на восемнадцать часов загнали на боковую ветку, то ли в самом Комати Поорт, то ли на следующей станции. Однажды мой вагон действительно стали осматривать и я слышал, как шуршал стаскиваемый брезент. К счастью, они не полезли слишком глубоко, и я, спасенный Провидением, благополучно достиг Делаго Бей и выбрался из своего убежища и места наказания, грязный, голодный, но вновь свободный.

После этого меня всюду ждала удача. Я добрался до британского консула, мистера Росса, который сперва принял меня за пожарника с одного из кораблей, стоявших в гавани, но затем с восторгом меня приветствовал. Я купил одежду, помылся, пообедал за столом с настоящей скатертью и настоящими бокалами. И судьба, решившая не упускать ни единой мелкой детали, позаботилась о том, чтобы пароход «Индуна» в тот же самый вечер отправился в Дурбан. В каюте этого маленького судна, которое идет вдоль песчаных берегов Африки, я дописываю заключительные строки этого письма, и читатель, наверное, поймет, почему я пишу их с чувством торжества, и даже больше чем торжества, с чувством чистой радости.

Путешествие «Индуны» из Делаго Бей в Дурбан было скорым и благополучным, и в полдень 23 декабря мы подошли к нашему порту и увидели высокий мыс, поднимающийся к югу от горизонта. Еще через час мы уже были на рейде. Более двадцати транспортов и грузовых судов стояли на якоре, еще три, набитые солдатами, нетерпеливо кружили, ожидая лоцманов, которые должны были провести их в гавань. Наше маленькое судно очень быстро добралось до мола, и я увидел внушительную толпу людей, пришедших встречать нас. И только ступив на берег, я понял, что это я сам являюсь объектом столь почетной встречи.

После часа суматохи, который, я должен признаться, доставил мне большое удовольствие, я бежал к поезду, и путешествие в Питермарицбург пролетело почти незаметно за просмотром месячной подшивки газет — либеральное противоядие нашей собственной версии событий восстанавливало мой вкус после ужасной газетной стряпни, которую я получал в Претории.

Я получил тогда, и до сих пор получаю, огромное количество телеграмм и писем от самых разных людей из всех стран мира. Один джентльмен пригласил меня поохотиться с ним в Центральной Азии. Другой одарил поэмой, написанной в мою честь, и хотел, чтобы я положил ее на музыку и опубликовал. Третий, американец, предлагал мне спланировать рейд на территорию Трансвааля вдоль линии на Делаго Бей, вооружить военнопленных и захватить президента.

Вся эта корреспонденция очень разнообразна по тону и по характеру, и я не могу не процитировать несколько телеграмм, в качестве образцов. Первая — от достойного джентльмена, который является не только солидным фермером, но еще и членом наталийского парламента. Он написал:

Намерения другого, хотя его послание было короче, были столь же ясны:

Я нашел время посетить госпиталь — длинные бараки, которые до войны были полны здоровых людей, а теперь забиты больными и ранеными. Все оказалось прекрасно организовано, все, что можно купить за деньги, вся забота были к услугам тех, кто пострадал на службе обществу. Несмотря на все эти приятные вещи, я был рад поспешить ночным почтовым поездом на север к лагерям. Когда поезд дошел до Фрира, занималось утро. Я вышел и пошел вдоль дороги, спрашивая, где находится моя палатка. Нашел я ее на углу той самой канавы, вдоль которой убегал от бурских стрелков, в пятидесяти ярдах от того места, где сдался в плен. Так после многих тревог и приключений я вернулся домой, на войну. Прошло шесть недель с того дня, когда был уничтожен бронепоезд. Холмы, которые я последний раз видел усеянными бурскими стрелками, были теперь увенчаны британскими пикетами. Долина, где мы залегли под их артиллерийским огнем, покрылась палатками многочисленной армии. Железный мост через реку Блю Кранц лежал путаницей ржавых обломков на дне оврага, а железная дорога проходила по скромной, но прочной деревянной конструкции. Вдоль всей линии около станции были построены новые боковые ветки, на которых стояли многочисленные поезда, занятые доставкой припасов. Когда я последний раз смотрел на этот ландшафт, он был наполнен страшной, непреодолимой опасностью, враг был повсюду. Теперь я был окружен дружественной армией. Но хотя кое-что с тех пор изменилось, многое осталось прежним. Буры все еще удерживали Коленсо. Их силы продолжали оккупировать свободную землю Наталя. Ледисмит был окружен врагами, и, прислушавшись, я уловил отдаленный грохот той самой канонады, который слышал два месяца назад.

Глядя на события последних двух месяцев, нельзя не восхищаться стратегией буров. С самого начала они ставили перед собой две основные цели: не допустить войну на свою территорию и сосредоточить ее на гористой, пересеченной местности, подходящей для их тактики. Ни одна местность не подходит для тактики буров больше, чем северный Наталь, однако посмотрите, как постепенно, но неуклонно нас втягивали туда, пока горы не поглотили большую часть армейского корпуса. Перед войной говорили:

— «Пусть они придут в Наталь и нападут на нас, если посмеют. Они побегут обратно быстрее, чем пришли сюда».

И вот буры пришли, начались яростные бои, однако отступать стали британцы. Тогда стали говорить:

— «Ничего. Просто силы еще не сконцентрированы. Вот когда наталийская действующая армия сосредоточится в Ледисмите, тогда все будет в порядке».

Но наступление голландцев продолжалось. Собравшиеся в Ледисмите силы, 20 эскадронов, 6 батарей и 11 батальонов вышли им навстречу. В штабе говорили:

— «К завтрашнему дню ни одного бура не останется в радиусе 20 миль от Ледисмита».

К вечеру 30 октября все войска, которыми командовал сэр Джордж Уайт, были отброшены обратно в город, потеряв 300 человек убитыми и ранеными, а 1000 солдат были взяты в плен. И тогда все сказали:

— «Это предел. Позиция в Ледисмите, это ne plus ultra. Досюда они дошли, но никак не дальше».

Но затем оказалось, что буры обходят эту позицию с флангов. Каков был их замысел? Блокировать Ледисмит? Невероятно и невозможно! Однако пошлите батальон в Коленсо, чтобы сохранить коммуникации, и убедитесь еще раз. И вот Дублинские фузилеры были отправлены на юг и окопались в Коленсо. Два дня спустя буры перерезали железную дорогу к югу от Ледисмита, у Питерса, обстреляли из пушек маленький гарнизон в Коленсо, захлопнули и заперли ворота перед армией в Ледисмите и утвердились на практически неприступных позициях к северу от Тугелы. И все же никто не понял значения этой блокады. Говорили, что она продлится не больше недели. Прошло два месяца. Но все это время мы говорили:

— «Ничего, подождем, пока подойдет наша армия. Мы скоро снимем осаду с Ледисмита».

Затем стала прибывать армия. Ее командир, зная о неблагоприятных свойствах местности, предпочел бы прорваться на север, через Оранжевую Республику, и освободить Ледисмит при Блумфонтейне. Но давление из дома было слишком сильным. Сначала две дивизии, затем четыре, артиллерия двух дивизий и значительные силы кавалерии были выведены из Капской колонии и переброшены в Наталь. Наконец сэр Редверс Буллер вынужден был последовать за основными силами армии. Потом произошла битва при Коленсо, и ее неблагоприятный исход продемонстрировал британским лидерам, что блокада Ледисмита — это не шаткая завеса, которую можно отдернуть, а прочная стена.

Тот, кто выбрал Ледисмит в качестве военного центра, должен плохо спать по ночам. С точки зрения тактической этот город удобно защищать, с политической точки зрения ему придают большое значение, но для стратегических целей он абсолютно бесполезен. Даже хуже. Это откровенная ловушка. Город и военный лагерь стоят внутри большого кольца холмов, которые охватывают их со всех сторон, как руки великана, и как только противник займет эти высоты, гарнизон бессилен выбить его оттуда или просто прорваться. Эти холмы не только удерживают гарнизон внутри, они образуют прочный барьер на пути той армии, которая идет на помощь осажденным. Таким образом, десятитысячная армия в Ледисмите в настоящее время находится взаперти. Чтобы вызволить ее, вернее, чтобы попытаться вызволить, бригады и дивизии снимаются со всех участков фронта, где наступать было бы легче, и сэр Редверс Буллер, который всегда был против всяких попыток удержать Наталь к северу от Тугелы, вынужден атаковать врага на условиях, диктуемых ему врагом, и на вражеской территории.

Каковы же эти условия? Северный берег Тугелы почти повсюду выше южного. Гряды высоких холмов, усеянных булыжниками и деревьями, резко поднимаются прямо из воды, образуя мощный барьер. Река здесь течет широким быстрым потоком в обрывистых берегах, с немногочисленными узкими бродами — это большой ров. Опять-таки, перед рекой, с нашей стороны, простирается ровная, волнистая, покрытая травой равнина — настоящий гласис. Чтобы защитить этот крепостной вал и очистить гласис, по моим сведениям, полученным в Претории, собраны 12 000, а по сведениям нашей разведки — 15 000 лучших стрелков в мире, которые вооружены отличными магазинными винтовками и обеспечены неиссякаемыми запасами амуниции, их поддерживают 15 или 20 превосходных скорострельных пушек, причем все это искусно запрятано в траншеи. Те участки реки, которые должны форсировать наши войска, окружены траншеями и окопами, отсюда может вестись перекрестный огонь, а на самом дне реки наверняка установлены различные препятствия, вроде колючей проволоки. Но даже если преодолеть все эти препятствия, задача все равно будет далека от завершения. Около двадцати миль пересеченной местности, хребет, возвышающийся за хребтом, холм за холмом, все это, вероятно, уже приготовленное к обороне, встает между осажденным гарнизоном и идущей на помощь к нему армией.

Ледисмит выдержал два месяца осады и бомбардировки. Провизия и запасы амуниции подходят к концу. С каждым днем все больше больных. Гарнизон, несмотря на свою выдержку, находится в состоянии крайнего напряжения. Как долго они могут продержаться? Трудно сказать, но еще месяц станет пределом их выносливости, а затем, если помощь не придет, сэру Джорджу Уайту останется только расстрелять все боеприпасы, взорвать тяжелые пушки, сжечь вагоны и оборудование и сделать вылазку всеми силами, пытаясь прорваться на юг. Возможно, половина гарнизона и доберется до наших позиций, но остальные, не считая раненых и убитых, будут посланы в новый лагерь военнопленных у Уотерфолла, который для них уже приготовлен. Мы собираемся сделать попытку форсировать Тугелу в течение этой недели, и в моем следующем письме я надеюсь рассказать кое-что о наших успехах.

25 декабря — Рождество! На рассвете по укреплениям буров не было выпущено ни одного снаряда, и враждебные лагеря весь день пребывали в спокойствии. Даже пикеты избегали постреливать друг в друга; обе армии с утра присутствовали на богослужении и молили Небо благословить их правое дело. В полдень британцы устроили спортивные игры, а буры использовали прекращение артиллерийского огня, чтобы прибраться в своих окопах. Вечером в нашем лагере был рождественский ужин — ростбиф, сливовый пудинг, кварта пива для каждого, а затем различные концерты.

Возможно, 1900 году суждено отметить начало века удачи и здравого смысла в британской политике в Африке. Когда я был пленником в Претории, буры показали мне большой зеленый памфлет, написанный мистером Рейтцем. Памфлет был призван разъяснить причины разногласий между голландцами и англичанами и назывался «Век заблуждений». Он содержал много искажений и преувеличений, но в значительной степени был основан на признанных фактах. Заблуждений было достаточно с обеих сторон, но ближе к концу — больше на их стороне, чем на нашей. А результатом стала война, горькая, кровавая война, разорвавшая страну на две части, отделившая брата от брата, друга от друга, открывшая ужасную пропасть между двумя белыми расами, которые должны жить бок о бок, пока Африка возвышается над океанами, поскольку только при их дружеском сотрудничестве она может в полной мере достичь процветания. Мы покончили с «веком заблуждений», и да пошлет нам Господь «век правды».

Тайны обычно просачиваются из лагеря, вне зависимости от того, сколько людей их охраняет. В течение двух дней перед 10 января свободно циркулировали слухи о готовящемся маневре. 6 января мы услышали, что дан приказ о вывозе всех пациентов из госпиталя в Питермарицбурге, потому, очевидно, что ожидались новые. 7 числа сообщили, что все госпитали свободны. 8 января санитарный поезд вывез всех раненых из полевых госпиталей во Фрире, и в тот же вечер туда прибыли 700 гражданских санитаров-носильщиков — это храбрые люди, которые добровольно вызвались выносить раненых из-под огня, в армии их почему-то неблагодарно прозвали «телохватателями». Сказки о накоплении припасов, которые рассказывала интендантская служба, сами по себе ничего не значили, но, если рассматривать их вкупе с другими обстоятельствами, представлялись весьма многозначительными. Поэтому я не очень удивился, когда, проезжая в полдень 10 января из Чивели во Фрир, увидел, что и без того обширный лагерь пополнился дивизией сэра Чарльза Уоррена.

Это был первый шаг в той сложной операции, посредством которой сэр Редверс Буллер намеревался захватить переправу через Тугелу у Потжитерс Ферри. Когда я вернулся в Чивели, в лагере царила страшная суматоха. Пришел приказ выступать на рассвете.

В том, что касается Чивели, программа была следующая: бригада Бартона должна была хорошо окопаться и оставаться перед Коленсо, чтобы прикрывать начало коммуникационных линий и противостоять вражеским позициям; бригада Хильдяра должна была днем 11 января двинуться на запад к Преториус Фарм; кавалерия, пушки и обоз (мили обоза) должны были двинуться туда же, но по обходному пути. Туда же должен был выступить Харт из Фрира, присоединившись к Хильдярду и образовав дивизию Клери. Уоррен должен был отдыхать до следующего дня. Силы для освобождения Ледисмита, исключая бригаду Бартона и войска связи, составляли примерно 19 000 человек пехоты, 3000 кавалерии и 60 пушек.

Все были заняты выполнением собственных задач — бригада Бартона окапывалась, строила редуты, окопы, блокгаузы из железнодорожных рельсов; другие бригады паковали вещи, чтобы быть готовыми к выступлению, когда стемнеет. Утром мы выступили. И здесь позвольте мне сделать неприятное отступление. Огромный обоз, который сопровождает эту армию на марше, стесняет ее продвижение и исключает всякую возможность застать врага врасплох. До сих пор я не видал даже офицеров, обеспеченных палатками в боевых условиях, хотя индийская граница и Судан расположены в более жарких местах, чем Южная Африка. Но здесь, в пределах действия очень подвижного врага, каждый рядовой солдат имеет полотняное укрытие, не говоря уже о прочих столь же громоздких удобствах. В результате дороги переполнены, проходы блокированы, войска задерживаются на марше, и ни о каком стремительном передвижении не может быть и речи. Тем временем противник успевает укрепить свои позиции, и цена их захвата растет. Это не очень удачная экономия: дать солдату хорошо пожить три дня за счет того, что его убьют на четвертый. (Эта жалоба в будущем не оправдалась лишь в одном отношении: покинув Спирменс Хилл, мы видели наши палатки лишь в течение дня или двух, да и то редко, до тех пор, пока Ледисмит не был освобожден).

Пройдя около трех миль, мы дошли до того пункта, где соединяются дороги из Фрира и из Чивели: два потока вагонов вливались один в другой, как воды рек в месте их слияния. Вскоре после этого всей кавалерии с багажом было велено сосредоточиться во главе колонны, и мы быстро поскакали вперед. К полудню мы достигли Преториус Фарм — это дом с жестяной крышей, несколько сараев, дюжина деревьев и искусственный пруд, доверху наполненный недавними дождями. Здесь, на просторной равнине, стояли Королевские драгуны, один эскадрон знаменитой уже Императорской легкой кавалерии и Бетунийская конная пехота.

Драгуны остались на ферме, где в эту ночь должна была встать лагерем дивизия Клери. Но все остальные конные войска, около тысячи человек, и артиллерийская батарея были брошены вперед, чтобы захватить мост через Малую Тугелу у Спрингфилда.

Теперь мы приближались к Спрингфилду и там, вероятно, мы могли обнаружить врага. Если они не будут препятствовать переправе, то наверняка взорвут мост. Маленькие патрули — жучки на зеленом ковре — прочесывали равнину, и прежде, чем мы дошли до русла Малой Тугелы, едва различимого на расстоянии мили, нам сообщили, что голландцев нигде не видно. «Возможно, мы сможем к вечеру захватить Потжитер. Они не любят оставлять за спиной разлившуюся реку». Итак, мы благополучно прибыли в Спрингфилд — три дома, длинный деревянный мост «построенный по общественной подписке за 4300 фунтов», полдюжины ферм с железными крышами и никаких буров. Приказ был — захватить мост, и мы его захватили; перейдя Малую Тугелу, которая раздулась от дождей и превратилась в довольно значительную Тугелу, шириной в 80 ярдов, мы стали осматриваться вокруг: чего бы еще совершить?

Тем временем продолжали прибывать патрули и говорили то же самое: нигде никаких буров. Что же, тогда будем двигаться дальше. Почему бы не захватить высоты над Потжитером? Если их удерживать, штурм обойдется человек в тысячу; сейчас, возможно, их удастся занять просто так. Почему бы и нет? В приказе сказано «двигаться в Спрингфилд», о Потжитере ни слова. Ну и что? Если бы кавалерия не делала ничего другого, а только выполняла приказы, английская история была бы совсем иной! Всем хотелось двигаться дальше. Очень просто видеть, что следует делать на поле брани, пока не наденешь толстые синие очки ответственности. Лорд Дундональд подумал, подумал и решил: «Вперед!» И мы пошли. Для охраны моста было оставлено 300 человек и две пушки, 700 человек и четыре пушки устремились в полдень к Потжитере Ферри, вернее, к высотам, господствующим над переправой, и благополучно достигли их к шести часам, обнаружив там укрепленную позицию с амбразурами, никем не занятую и не охраняемую. Весь отряд вскарабкался на вершину холма, и до наступления ночи с огромным трудом туда были втащены пушки. Затем мы послали назад рапорт о том, что мы сделали, и попросили подкрепления.

Я видел реальную необходимость в подкреплении, поскольку испытывал обоснованное уважение к военной предприимчивости буров. «Буров на этой стороне Тугелы нет». Откуда мы знаем? Мы ни одного не видели, но глубокие долины вдоль реки могут запросто скрывать до 2000 всадников. Я сказал себе:

«Бур всегда имеет причину для всего, что он делает».

Он оставил стоять спрингфилдский мост. Хотя ничего не стоило взорвать его. Почему же тогда он пренебрег этой предосторожностью? Опять-таки позиция, которую мы захватили, была укреплена врагом. Зачем же тогда они оставили ее кучке всадников, не сделав ни единого выстрела? Я вполне осознавал, что берег разлившейся Тугелы — не самое лучшее место для схватки с противником, но неповрежденный мост казался мне ловушкой, а неохраняемая позиция — приманкой. Представим себе, что нас атаковали при свете дня. Линия, которую пришлось бы удерживать, чтобы прикрыть подходы к вершине холма, была явно слишком длинной для 700 человек. Если бы у нас была только кавалерия и конная пехота, мы смогли бы быстро отойти, когда станет ясно, что позицию дальше удерживать невозможно, но мы обременены четырьмя пушками — источником беспокойства, а не силы. 2000 хорошей пехоты было бы достаточно, чтобы изменить ситуацию в нашу пользу. В десяти милях отсюда у нас были тысячи пехотинцев.

Мы провели сырую и тревожную ночь без еды и сна и были рады, что на рассвете нас никто не обстрелял и не атаковал. С нашей возвышенности вся страна за Тугелой расстилалась перед нами, как на карте. Я сел на большую скалу, нависавшую над долиной, и дюйм за дюймом осмотрел всю местность в полевой бинокль. Через час уже было несложно понять, почему уцелел спрингфилдский мост, а позиция на холме была оставлена.

Склон холма почти вертикально спускался на плоское дно долины. Внизу извивалась Тугела, похожая на ползущую коричневую змею. Я никогда не видел реку с такими резкими изгибами и поворотами. Иногда казалось, что ее воды петлей замыкаются сами на себе. Одна большая излучина выгибалась в нашу сторону, и в этом изгибе болталась на привязи маленькая лодка Потжитера, привязанная канатами, издали похожими на паутину. Переправа, к которой шли дороги, прорезающие крутой берег, была рядом, но во время половодья она не действовала. Петля реки охватывала большой язык суши, который выступал от холмов на вражеской стороне и доходил почти до нас. В тысяче ярдов от кончика этого языка поднимался ряд низких холмов, увенчанных красными камнями. Весь язык был практически нашим, наши пушки на высоте или на берегу могли простреливать его вдоль и поперек, ведя боковой или перекрестный огонь. Таким образом, переправа через реку была обеспечена. Мы захватили позицию, которая представляла собой как бы голову моста, и могли переправиться, когда сочли бы нужным. Но объяснение многих вещей лежало за пределами всего этого. У основания языка, там, где он отходил от занятой бурами стороны долины, земля поднималась рядами плавных, покрытых травой склонов к длинной подкове холмов, вдоль которой и вытянулись вражеские позиции, упиравшиеся обоими флангами в непроходимые колена реки; они находились вне досягаемости пушек, стоящих на нашем холме, кроме разве что самых тяжелых орудий, подобраться к ним можно было только по ровному травяному гласису, открытому и для перекрестного огня с нескольких точек, и для сходящегося огня. Достаточно посмотреть на схему.

Здесь видно, что буров несложно было бы обстреливать с маленьких холмов, или укрепить их и провести армию на кончик языка; однако чтобы перебраться с языка на то ровное плато, идущее до Ледисмита, необходимо преодолеть неприступную позицию буров, которая охватывает язык. Говоря техническим языком, обладание высотами давало нам контроль над переправой через Тугелу, однако выход с переправы был закрыт внешней цепью холмов, укрепленных и занятых врагом.

Что будет делать сэр Редверс Буллер? Пересечь реку и атаковать с фронта означало бы потерять не менее 3000 человек. Возможна ли атака с фланга? Можно ли обойти позицию? Переправ мало, расстояние между ними велико, берега крутые, враг укрепился на противоположном берегу. Это лишь часть трудностей. Но личность Буллера заставляла всех ощущать, что имеется некий мощный резерв. Наверняка он прячет что-то в рукаве.

Но какая-то часть армии все равно будет переправляться у Потжитера; и когда я смотрел на ровный улыбающийся ландшафт, казалось очень странным, что через несколько дней он может вспыхнуть, как настоящий ад. Однако темные линии траншей, редуты, венчающие холмы, щетина темных маленьких фигурок на фоне неба, деловито окапывающихся, сотни лошадей, пасущихся на равнине — все это обещало яростное и упорное сопротивление. Я обернулся. Страна на юге тоже была видна. Нечто, воспринимаемое невооруженным глазом как бесконечная тонкая веревка, протянулось по обширному вельду. Посмотрев в бинокль, я увидел марширующие колонны и обоз, растянувшиеся на десять или двенадцать миль. Армия подходила.

Разлив Тугелы увеличивал опасность нашей позиции, и я обрадовался, когда, проснувшись утром следующего дня, второго за время нашего пребывания на позиции, увидел у своей палатки полковника Сэндбаха, которому я накануне доверил свои сомнения. Он сказал мне:

— «Надеюсь, теперь вы довольны. Прибыли два батальона».

И действительно, посмотрев на юг, я увидел равномерный поток пехотинцев, струящийся через ущелье и образующий приятное коричневое скопление в низине, где располагался наш лагерь. Через несколько минут прибыли сэр Редверс Буллер и его штаб, чтобы самим посмотреть, как идут дела, и тогда мы поверили, что все в порядке.

Генерал направился к большому камню, который мы называли обсерваторией, и лежа на спине целый час молча рассматривал что-то в телескоп. Затем он пошел завтракать со штабом кавалерийской бригады. Несколько офицеров остались, чтобы осмотреть местность более пристально. «Скоро здесь будет большая драка». Два артиллериста слонялись поблизости. «Хорошо бы здесь с нами была королева в своей коляске с осликом», — сказал один. «Да, мы бы тогда постарались», ответил его товарищ. Но когда я посмотрел на мирную равнину и подумал о той грозе, которая готова разразиться на ней, я порадовался, что ни один нежный женский глаз не увидит этой кровавой панорамы.

В четверг 11 января сэр Редверс Буллер начал операцию по форсированию Тугелы и освобождению Ледисмита. Бригада Бартона окопалась у Чивели, охраняя железнодорожную линию. Бригада Хильдярда прошла шесть миль на запад, до Преториус Фарм, где к ней присоединились кавалерия, морские орудия, три батареи полевой артиллерии и бригада Харта из Фрира. Пехота и две батареи остались и встали лагерем, образовав дивизию Клери, а конные войска под командованием Дундональда двинулись вперед, чтобы занять мост через Малую Тугелу у Спрингфилда, а обнаружив, что он не занят, двинулись дальше и захватили высоты, господствующие над Потжитерс Дрифт на Тугеле. 12 января дивизия Уоррена, включавшая бригады Литтлтона и Вудгейта, с тремя батареями, вошли в Спрингфилд, где встали лагерем. 13 января конные отряды, удерживавшие высоты над Потжитерс Дрифт, были усилены прибытием двух батальонов бригады Литтлтона из Спрингфилда. Сэр Редверс Буллер разместил свой штаб в этом лагере. 14 января прибыла остальная часть бригады, и в тот же день корпус, состоящий из бригады Коука, одной гаубицы и одной полевой батареи, дошел до Спрингфилда. 15 января Коук переместился на позицию у Потжитера, а морские орудия были установлены на высотах, господствующих над переправой. Все это время буры довольствовались тем, что укрепляли свои позиции на изогнутом в виде подковы холме, который охватывал выход с переправы, и общий мир нарушался только перестрелкой пикетов.

Такова была ситуация, когда я написал свое предыдущее письмо. Она продолжала развиваться в том же духе, спокойно и неторопливо. Каждый день мы смотрели, как противник укрепляет свои позиции, как растут длинные ряды траншей и как они покрывают склон противоположного холма. Ежедневно мы совершали рекогносцировочные экспедиции на запад и на восток вдоль Тугелы, и всякий раз они сопровождались происшествиями, а иногда и приключениями. Каждую ночь кавалерийский лагерь засыпал с убеждением, что общая атака на позиции противника начнется на рассвете. День шел за днем, но этого не происходило. У Буллера были другие приемы, кроме как биться головой о грандиозные укрепления, которые выросли перед ним. Каждый обсуждал все возможные альтернативы, а тем временем продолжалось «сражение завтра», но никак не «сражение сейчас».

Хотя пороха пока сожгли мало, ситуация существенно изменилась, и это изменение было в нашу пользу. Мы переправились через Тугелу. Река, которая в течение двух месяцев препятствовала наступлению армии, идущей на помощь Ледисмиту, осталась позади. Почти без потерь сэр Редверс Буллер получил замечательное преимущество. Позвольте мне описать шаги, посредством которых был получен такой результат.

В полдень 16 января, во время обеда, мы заметили изменения в лагерях пехоты на задних склонах Спирменс Хилл. Люди там суетились; палатки повисли мешками, затем они все вместе упали; белый цвет исчез, и на месте лагеря были видны только коричневые фигурки двигавшихся солдат. Бригада Литтлтона получила приказ немедленно выступать. Они должны были пересечь реку и захватить ближайшие холмы за Потжитерс Дрифт. Вслед за этим пришли приказы выступать кавалерии и артиллерии. Все кавалерийские силы, кроме конной пехоты, должны были выступить в 5:30 вечера, имея при себе пятидневный рацион и по 150 патронов на человека, а все остальное — палатки, одеяла, непромокаемые тенты — приказано было оставить. Наш лагерь оставался на месте. Пехота свой сняла. Я недоумевал по этому поводу некоторое время, пока один офицер не объяснил мне, что наш лагерь виден с наблюдательного пункта буров на Спион Коп, а лагеря пехоты скрыты холмом.

Как только стемнело, тронулась с места кавалерийская колонна. Со всех сторон люди двигались в ночи: впереди было много важных дел, суть которых читатель смог бы понять, внимательно изучив карту.

Разместив войска на расстоянии броска от различных проходов через Тугелу, сэр Редверс Буллер встал перед следующей задачей: переправиться и выйти на берег. План его представляется примерно таким: бригада Литтлтона, корпус войск, составлявших бригаду Коука, десять морских орудий, батарея гаубиц, одна полевая батарея и конная пехота должны были устроить демонстрацию перед позицией у Потжитера, чтобы буры продолжали удерживать подкову в ожидании атаки с фронта, маскируя свою основную позицию; сэр Чарльз Уоррен должен был двинуться из Спрингфилда ночью с бригадами Харта, Вудгейта и Хильдярда, Королевскими драгунами, шестью батареями артиллерии и понтонным поездом к пункту примерно в пяти милях к западу от Спирменс Хилл, напротив Тричардс Дрифт на Тугеле. Здесь он должен был встретить конные войска со Спирменс Хилл, и с этими войсками на следующий день, 17 января, навести мосты, форсировать реку и не спеша, по своему усмотрению, начать действовать против правого фланга вражеской подковы напротив Потжитера, опираясь на Спион Коп, как на господствующую высоту, чтобы в конечном итоге сомкнуться с силами, наступающими с фронта, в определенной точке на дороге, ведущей из Эктон Хомс в Ледисмит.

Совершив несложный двухчасовой переход, кавалерия добралась до места встречи среди холмов напротив Тричардс Дрифт. Здесь мы остановились и в темноте стали ждать дальнейших событий. Прошел час. Затем туда прибыли сэр Чарльз Уоррен и его штаб. «Уберите кавалерию с дороги — 15 000 солдат пройдут по ней этой ночью». Мы должным образом переместились и снова стали ждать. Наконец стала подходить армия. Трудно было остаться равнодушным, глядя на бесконечный, растянувшийся на многие мили живой поток — суровые люди, идущие четверками так быстро, что им часто приходилось бежать, чтобы выровнять шаг, множество артиллерии, колонн с амуницией и с припасами. Багаж, скот, тридцать огромных понтонов, санитарные вагоны с белым верхом и красными крестами — все аксессуары армии, спешащей вперед под покровом ночи. И перед ними — путеводная звезда, красный отблеск войны.

Назавтра около восьми утра началась переправа через реку. Два батальона бригады Хальдярда, Западные Йоркширцы и Девонцы двинулись к потоку в обычной открытой формации, заняли дома и стали окапываться в полях. Шесть батарей вступили в действие с лесистых высот, господствующих над переправой. Подошли понтоны. Было спущено два, и на них стал переправляться Западный Йоркширский полк, постепенно собираясь под прикрытием противоположного берега. Затем саперы стали строить мосты. Батареи, старательно прощупывая местность, открыли огонь по фермам, рощам и холмам за рекой, усердно забрасывая их снарядами, хотя ни одного врага не было видно. Я смотрел за процессом артиллерийской подготовки с высот. Путь к переправе от того места, где мы сделали привал, шел по длинной, круто спускающейся долине. В девять часов вся бригада Харта спустилась по этой трубе и рассредоточилась у воды. Понтонный мост быстро собирался, секция за секцией присоединялись к его концам, пока он лежал вдоль берега. Очень скоро он станет достаточно длинным, чтобы перебросить его через поток. Тем временем пехота Западного Йоркского и Девонского полков была почти вся уже перевезена на противоположную сторону и занимала только что обстрелянные фермы и рощи. В одиннадцать часов мост был собран, переправившаяся пехота распространилась по холмам, а бригада Вудгейта двинулась вниз по долине.

Пришло время переправляться кавалерии, но у нее, в отличие от пехоты, не было подходящего моста. Примерно в четверти мили вниз по течению от Тричардс Дрифт был глубокий и довольно опасный брод, так называемый Вэгон Дрифт. Через него около полудня стали переправляться всадники, и многие из них падали в воду из-за неровного дна и сильного течения. Королевские драгуны, сидевшие на крупных лошадях, переправились без особых трудностей, но пони конной пехоты и легкой кавалерии часто бывали сбиты с ног течением, и зрелище барахтающихся в реке офицеров и солдат служило развлечением для тех, кто уже переправился на другой берег по понтонному мосту.

В полдень инженеры построили еще один мост, по которому также стали переправлять артиллерию, колонны с амуницией и весь прочий колесный транспорт. Весь этот день и всю ночь вагоны монотонно переправлялись через поток. Кавалерия устроила привал — все палатки и даже брезент были оставлены позади, рядом с пикетами пехоты, и мы проснулись на рассвете, ожидая услышать грохот первых пушек. Но рядом с Тричардс Дрифт пушки не стреляли, и только стоящие перед фронтом рядом с Потжитером артиллерийские части начали свою обычную бомбардировку. Сэр Чарльз Уоррен сказал к тому же, что его артиллерия еще не закончила переправляться — оставалась еще одна батарея, и что спешить не надо. Многие снова были удивлены, немало было критических замечаний, поскольку даже туземный маркитант имеет свои собственные взгляды на тактику и стратегию.

Весь день 18 января Уоррен занимался лишь тем, что осторожно пробирался со своей пехотой, примерно на две мили вперед, к позициям буров, левым краем упиравшимся в Спион Коп и растянувшимся вдоль края и гребня обширного плато, от которого в сторону реки отходили пологие отроги и гребни. Для нас, однако, нашлось более привлекательное занятие. «Конная бригада будет охранять левый фланг пехоты» — таков был приказ. Действительно, разве нападение — не лучшая защита? Вся нерегулярная кавалерия, в соответствии с этим приказом, двинулась большой колонной на запад, поперек фронта бурских позиций, пытаясь понять, где находится этот самый левый фланг.

Было много задержек, и никто не спешил, так что к двум часам вся кавалерия образовала линию наблюдения длиной около пяти миль вдоль низких холмов у реки. Объединенный полк, однако, обнаружен не был. Майора Грэма, который командовал им, видели быстро скачущим в западном направлении. Сообщали, что в том же направлении двигались 200 буров. Но вот донесся грохот далекой перестрелки, впрочем, не такой уж далекой. В двух милях слева высился зеленый холм, прорезанный каменистыми выступами. Посмотрев в бинокль, я увидел десять или двенадцать лошадей без всадников. В миле оттуда видна была группа буров, укрывшаяся за выступом от непрекращающегося огня. Неожиданно один поскакал оттуда как бешеный, и даже на расстоянии можно было заметить тучу пыли, поднятую пущенными ему вдогонку пулями. Беспорядочная группа буров пробиралась через равнину обратно к своей первоначальной позиции. Затем пошли донесения и слухи. Помимо слухов, Барнс, адъютант Императорской легкой кавалерии, радостный, на взмокшем коне, объяснил, как они увидели 200 буров, которые двигались к далеким холмам, чтобы обеспечить себе линию отступления в Оранжевую Республику по дороге на Эктон Хомс. Они поскакали, чтобы отрезать их, добрались до холмов первыми, опередив буров всего на пять минут, соскочили с коней, перекрыли дорогу и стали ждать.

Буры признавались потом, что подумали, будто эскадроны, видимые на других холмах в двух милях позади, являются головой нашей колонны. Они также винили во всем своих разведчиков, особенно одного, австрийца. «Если бы у нас был в разведке хоть один бур из вельда, нас бы так не поймали». Они, несомненно, попались. Карабинеры и Императорская легкая кавалерия сдерживали огонь до тех пор, пока разведчики не подошли к ним вплотную, а затем, с дистанции в 300 ярдов, открыли огонь по основной массе всадников, ехавших по гладкой открытой травянистой равнине. Это была неожиданная, яростная, прицельная стрельба. Колонна буров остановилась, парализованная. Затем буры рассыпались и рванулись в поисках укрытия. Огромная толпа побежала, некоторые остались лежать убитыми или ранеными. Другие нашли убежище среди скал и камней, где, очевидно, собирались продержаться до темноты. Потому-то и прибыл лейтенант Барнс требовать подкреплений — 60-й пехотный полк, конную пехоту или что-нибудь еще, чтобы атаковать этих буров во фланг и «припереть их всех». Я прибыл вовремя, чтобы увидеть конец. Буры — как много их было, трудно сказать — упорно держались среди черных камней холма и были почти невидимы. Британские стрелки охватили их полумесяцем, непрерывно стреляя по скалам. Эскадрон Южноафриканской легкой кавалерии зашел почти в тыл противника, и каждый голландец, который пытался вырваться на свободу, попадал под страшный перекрестный огонь. Но сдаваться они не собирались. Белый флаг мелькнул на секунду среди скал, но ни одна из сторон не прекращала огня. Возможно, буры разошлись во мнениях. Приближалась ночь. «Давайте ринемся на них со штыками и закончим дело» — предложение исходит от пехоты, больше ни у кого штыков нет. Один взвод стал ползком пробираться к скалам. Желая посмотреть на сдачу, я последовал за ними на своем пони, но немедленно из-за нагромождения камней открылась такая стрельба, что я с трудом спрятался в расселине. Здесь уже были двое наталийских карабинеров: один — бородатый мужчина из сословия процветающих фермеров, другой — светловолосый юный джентльмен. Оба были хладнокровны, как лед. Мы лежали, не двигаясь, на травянистом склоне и ждали, как будут развиваться события. Я осторожно выглянул. В сотне ярдов отсюда взвод конных пехотинцев рассыпался цепью. Фонтанчики пыли взметались вокруг людей, которые прижались к земле и едва могли поднять голову, чтобы выстрелить. Все, что пролетало над ними, со свистом летело в нашу сторону. Цепь стрелков явно отступала, они, извиваясь, отползали назад. Два коричневых тела, скорчившись, лежали на оставленной позиции. Затем неожиданно отступающие стрелки вскочили и побежали к нашей ложбине. Один спрыгнул прямо между нами, смеясь и задыхаясь, и весь отряд развернулся и рассыпался вдоль насыпи. «Мы подобрались к голландцам на пятьдесят ярдов, — говорили они, — но там было слишком жарко, чтобы двигаться дальше». Наконец мы все отступили на основную позицию на гребне над нами. Только что прибыл лорд Дундональд со своим штабом.

— «Вон, вон опять белый флаг. Стреляйте по ним!» — крикнул солдат, и опять началась яростная пальба:

— «Что делать, сэр?» — спросил капитан, оборачиваясь к бригадиру. — «За последние полчаса они то и дело поднимают белый флаг, но стрелять не прекращают; они только что убили двоих моих людей». — «Дайте им еще один шанс. Прекратить огонь, прекратить огонь, вы там!»

Люди были злы, но огонь, наконец, затих, и наступила тишина. Затем среди скал встали три темные фигуры с поднятыми руками, и, увидев этот явный знак капитуляции, мы вскочили на коней и поскакали к ним, размахивая носовыми платками и сигнальными флагами, показывая им, что капитуляция принята. Всего было двадцать четыре пленника, все матерые буры самого грозного вида — великолепный улов, и я с радостью подумал о моих бедных друзьях, пленных в Претории. Это поможет вызволить некоторых из них. Затем мы обшарили окрестности и нашли десять мертвых или умирающих, восемь тяжело раненых буров, двадцать непривязанных лошадей. Солдаты столпились вокруг раненых, накрывали их одеялами и плащами, подкладывали им под головы седла, давали воду из своих фляг и сумок. Злость мгновенно превратилась в сострадание. Желание убивать пропало, и на смену ему пришло желание утешить.

Итак, солдаты помогали раненым бурам, а мы заверили пленников, что с ними будут обращаться вежливо и гуманно, как того заслуживают храбрые люди на славной войне. Убитые были подобраны, и к бурам отправили парламентера, чтобы они могли прислать на рассвете команду, которая опознала бы и похоронила убитых. Мне часто приходилось видеть мертвых, убитых на войне, тысячи при Омдурмане, десятки в других местах, черных и белых, но убитые буры вызывали наиболее болезненные чувства. Здесь, у скалы, под которой он сражался, лежал фельдкорнет из Хейльброна, мистер Де Ментц, седовласый человек старше шестидесяти с суровыми орлиными чертами и короткой бородкой. Его каменное лицо было зловеще спокойно, но на нем лежал отпечаток непоколебимой решимости — лицо человека, который все обдумал, который верил, что его дело правое, такое, за которое мог бы отдать свою жизнь здравомыслящий гражданин. И я не был удивлен, когда пленные буры рассказали мне, что Де Ментц отвергал все предложения о сдаче, даже когда его левая нога была раздроблена пулей, и продолжал заряжать и стрелять до тех пор, пока не истек кровью. Они нашли его, бледного и обескровленного, сжимавшего в руке письмо жены. Рядом с ним лежал мальчик семнадцати лет, убитый пулей в сердце. Дальше — два несчастных стрелка, с головами, разбитыми как яичная скорлупа. О, ужасная война, удивительная смесь восхитительного и грязного, прискорбного и возвышенного; если современный человек, просвещенный и передовой, увидел твой лик ближе, простой народ вообще его вряд ли увидит.

Прибыв к Потжитеру, Буллер обнаружил, что ему противостоит вражеская позиция в форме подковы, которая охватывает и перекрывает выходы из бродов, где он занял пригодные для переправы места. Поэтому он замаскировал Потжитер семью батальонами и двадцатью четырьмя пушками и послал Уоррена с двенадцатью батальонами и тридцатью шестью пушками обойти правый фланг противника, который опирался на высокий холм, почти на гору — Спион Коп. Буры, чтобы ответить на этот обходной маневр, растянули свою линию на запад, вдоль высот долины Тугелы, почти до Эктон Хомс. Вся их позиция напоминала знак вопроса, положенный на бок: изгиб — напротив генерала Литтлтона, прямая линия — напротив сэра Чарльза Уоррена. На углу, где соединяется кривая и прямая, стоит Спион Коп — «дозорный холм». Мои прошлые письма довели хронику событий до вечера 18 января, когда на левом фланге мы выиграли кавалерийское сражение.

20 января Уоррен начал свою атаку. Бригады генералов Вудгейта и Харта вырвались вперед на правом фланге, а Ланкаширский и Ирландский полки, сражаясь с обычной для войск ее Величества доблестью, несмотря на жаркий ружейный и артиллерийский огонь, смогли закрепиться в нескольких точках по краю плато, захватив отдельные участки передовых траншей противника. На левом фланге эффективно действовала кавалерия под командой лорда Дундональда, а Южноафриканская легкая кавалерия, которой командовал полковник Бинг, без поддержки артиллерии захватила высокий холм, прозванный теперь «Бастионным холмом», между правым флангом и центром голландцев. Вечером прибыло подкрепление, пехота из бригады Хильдярда, и на рассвете кавалерия передала холм в ее распоряжение.

21 января действия возобновились. Бригады Харта и Вудгейта на правом фланге действовали успешно и расширили свои ложементы, захватив все бурские траншеи первой линии обороны вдоль края плато. К востоку от Бастионного холма проходит глубокая западина, которая, как оказалось, имеет выход в расселину между правым флангом и центром бурских позиций. Целью действий генерала Хильдярда, руководившего пятью батальонами и двумя батареями на левом фланге британцев, было вбить клин в эту расселину, бросив туда пехоту, и таким образом разделить бурские позиции надвое. Но пока разворачивались эти действия, набирала исключительную силу вторая линия обороны противника. Она проходила вдоль гребня плато, поднимающегося ступенями примерно на тысячу ярдов, образуя ряды красивых травянистых склонов с вогнутой поверхностью, которые создают настоящий гласис, хорошо простреливающийся с позиций. Последние же представляют собой линию низких скал, редутов и траншей, очевидно, крытых, размещенных таким образом, что они контролируют все подходы, позволяя вести перекрестный, а иногда и сходящийся огонь. На протяжении 21 января, как и за день до этого, британская артиллерия, состоящая из шести полевых батарей и четырех гаубиц, безостановочно бомбардировала все бурские позиции, выпустив каждый раз почти по 3000 снарядов. Артиллеристы считают, что нанесли врагу значительный ущерб, и это, очевидно, действительно так, но они не смогли подавить огонь вражеских стрелков, очистить траншеи и заставить замолчать голландскую артиллерию, которая насчитывает не более семи-восьми пушек и два пулемета Максима; однако с ней более умело обращаются, ловко маневрируют, да и по качеству она превосходит нашу.

В течение 22 и 23 января войска удерживали захваченные позиции, а пехота попала под обстрел бурских пушек, которые вели огонь с обоих флангов, методично бомбя впадину, где укрылся батальон, что делало позицию пехоты крайне неудобной, хотя 22 января она потеряла только сорок, а 23 января — двадцать пять человек. Было совершенно очевидно, что войска не могут до бесконечности выносить бомбардировку, от которой негде укрыться.

Военному совету, который был созван 22 января, представлялись три альтернативы. Первая: атаковать во фронт вторую линию бурских укреплений по всему гребню ночью, при свете луны. Этот вариант привел бы к страшной бойне, он сопряжен с большим риском. Вторая: снова отступить за Тугелу и поискать проход в другом месте. Это означало бы моральное поражение и дальнейшую задержку в оказании помощи осажденному Ледисмиту. Третья: ночью атаковать гору Спион Коп и отсюда, с высоты, господствующей над бурскими траншеями, подвергнуть их продольному обстрелу.

Решено было ночью предпринять атаку на Спион Коп и выбить буров из траншей штыками, до рассвета окопаться насколько возможно, глубоко, в течение дня продержаться, следующей ночью втащить на гору пушки и таким образом добиться господства над линией обороны буров. Нет сомнения в том, что Спион Коп является ключом ко всей позиции: читателю достаточно вспомнить о лежащем горизонтально вопросительном знаке и о том, что эта гора разделяет сходящиеся под углом вражеские линии, господствует над ними и позволяет вести по ним продольный огонь.

Генералу Вудгейту было поручено командовать ночной атакой, а полковник Торникрофт должен был подготавливать и направлять ее. Торникрофт отказался атаковать в ночь на 22 января, поскольку местность не была разведана, и поэтому пехота находилась под обстрелом в течение еще одного дня, 23 января. Затем была проведена подробная рекогносцировка, Литтлтона подкрепили двумя батальонами фузилеров из Чивели, Уоррен получил в подкрепление бригаду Тальбота Коука и Императорскую легкую пехоту, и в час ночи 24 января генерал Вудгейт выступил из своего лагеря с Ланкаширскими фузилерами, Королевским Ланкастерским полком, двумя ротами Южных Ланкаширцев и конной пехотой Торникрофта. Направляемые полковником Торникрофтом, все эти силы благополучно поднялись на южный отрог горы, двигаясь по очень сложной и опасной местности, и застали врасплох буров, охранявших траншеи на вершине. В три часа те, кто ждал на равнине, услышали внезапно начавшуюся стрельбу, за которой последовали громкие крики солдат, и поняли, что позиция захвачена. В этом бою мы потеряли убитыми и ранеными десять солдат. Шестеро буров были заколоты штыками. Затем войска начали окапываться, но поверхность холма очень мало способствовала обороне. Камни, покрывавшие склон, делали невозможным сооружение окопов, при этом сами они были слишком велики, чтобы строить из них укрепления.

Наступило утро и началась атака. По вершине был открыт яростный артиллерийский огонь, который привел к немедленным потерям. Генерал Вудгейт был ранен, и командование перешло к полковому офицеру, который в половине шестого попросил подкрепление. Его записка не свидетельствовала о хладнокровии и решимости, необходимых в таком кровавом поединке.

Сэр Редверс Буллер принял крайние меры, назначив полковника Торникрофта на временную должность бригадного генерала, командующего войсками на вершине Спион Коп. Императорской легкой пехоте, Мидлсекскому полку, а затем Сомерсетцам из бригады Тальбота Коука было приказано подкрепить оборону, но генерал Коук получил приказ оставаться у подножия холма, чтобы сражением по-прежнему руководил лучший командир.

Буры продолжали атаку, сопровождая бомбардировку холма плотным ружейным огнем, и около половины девятого положение стало критическим. Войска были почти полностью вытеснены с основного плато, и бурам удалось вновь занять некоторые из траншей. Едва удалось предотвратить страшную катастрофу. Около двадцати человек в одной из захваченных траншей прекратили сопротивление, подняли руки и закричали, что они сдаются. К этому месту бросился полковник Торникрофт (высокий рост делал его приметной фигурой), с самого рассвета сражавшийся в передних рядах. Буры, собиравшиеся взять пленных, как при Николсонс Нек, были уже в тридцати ярдах. Торникрофт крикнул их командиру:

— «Убирайся к черту! Я командую на этом холме и не позволяю сдаваться. Продолжайте стрелять».

Те стали стрелять и положили многих. Оставшиеся в живых, вместе со всеми остальными, кто был на этом рубеже, отбежали на 200 ярдов, были перестроены своим неукротимым командиром и контратаковали при поддержек двух рот Мидлсекского полка; все утраченные позиции были возвращены и удерживались до наступления ночи. Никакие слова не опишут то доблестное терпение, с которым английские полки — а они все были англичанами — в течение нескольких долгих часов выдерживали адский огонь. Солдат мучила жажда, и хотя вода была рядом, бой, который шел на такой короткой дистанции и был столь яростным, не давал им ни секунды передышки. Но ничто не могло ослабить упорства и энергии защитников — когда опустилась ночь, британцы все еще удерживали холм.

Мы сходили с ума от того, что приходится сидеть без дела в лагере и наблюдать страшный обстрел, которому подвергается захваченная позиция на холме, и около четырех часов я вместе с капитаном Р. Бруком 7-го гусарского полка поехал на Спион Коп, чтобы посмотреть, какова же реальная ситуация. Я уже успел немного послужить, а у капитана Брука на счету было гораздо больше сражений, чем у других офицеров в последние годы. Ситуация произвела на нас такое впечатление, что мы решили отправиться к сэру Чарльзу Уоррену и рассказать ему о том, что видели. Бой шел на такой короткой дистанции, что не было возможности послать генералу соответствующие рапорты, поэтому он выслушал нас с большим вниманием и терпением. Было ясно одно: если ночью не удастся соорудить надежное и эффективное укрытие и втащить пушки на вершину холма, чтобы противопоставить их артиллерии буров, еще одного такого дня пехота не выдержит.

Вопрос был в том, можно ли доставить пушки на холм, а если можно, смогут ли войска удержаться? Артиллерийские офицеры осмотрели путь и сказали «нет» — пушки, даже если удастся дотащить их до вершины, немедленно будут выведены из строя вражескими снарядами.

Был созван еще один неформальный военный совет. Сэр Чарльз Уоррен хотел знать мнение полковника Торникрофта. Я был послан, чтобы переговорить с ним. Стояла непроглядная тьма. Каменистая и неровная дорога была безнадежно забита санитарными вагонами, отставшими солдатами и ранеными. Мне вскоре пришлось спешиться и я полез наверх, повсюду натыкаясь на потоки людей, извивавшиеся вдоль почти отвесных склонов горы. Наверху время от времени раздавались ружейные выстрелы. Остался только один цельный батальон — Дорсетцы. Все остальные были перемешаны. Офицеры собирали отдельные взводы, роты и полуроты; там и сям формировались более крупные единицы, но не было никакой возможности ухватить в темноте кого-либо или что-либо. Темнота и пересеченная местность всех парализовали.

Я нашел полковника Торникрофта на вершине горы. Он сидел на земле, окруженный полком, который он взрастил, людьми, которые сражались за него как львы и следовали за ним как собаки. Я объяснил ему ситуацию, как мне велели, и как я сам ее понимал. Морские орудия для этой попытки уже готовы, саперы и рабочие отряды находятся в пути с тысячами мешков с песком. Что он думает? Но решение уже было принято. Он не получал никаких посланий от генерала и не имел времени написать рапорт. Бой был слишком жарким, слишком близким. Поэтому, ничего не зная и не ожидая никаких пушек, он решил отступить. Вкратце он так изложил свою точку зрения:

— «Лучше шесть целых батальонов у подножия холма, чем зачистка поутру».

Затем мы спустились вниз, ведя следом свой арьергард, очень медленно и осторожно, и когда земля стала более ровной, полки, как прежде, стали строиться плотными рядами.

Такова была пятая из числа операций, называемых сражением при Спион Коп. Она прославила солдат гораздо больше, чем генералов. Но когда все, что будет написано об этом, будет написано, и все горькие слова будут сказаны людьми, которые сами ничего никогда не делают, мудрый и справедливый гражданин вспомнит, что эти самые генералы, в конце концов, были храбрыми, способными, благородными английскими джентльменами, которые изо всех сил старались выполнить задачу, которая, вероятно, была невыполнима.

Мы попытаемся еще раз и, с Божьей помощью, может быть, преуспеем.

Утром 25 января мы проснулись в самом мрачном настроении. Ночью я видел эвакуацию Спион Коп и не сомневался, что за этим последует отказ от всех попыток обойти буров слева, от переправ через Тугелу у Тричардс Дрифт. Мои предчувствия оказались верны. Солнце еще не взошло, а уже был отдан приказ: «Немедленно перевезти весь багаж к востоку от Вентерс Спрюйт. Войскам быть готовыми выступать через тридцать минут». Общее отступление, вот что это такое. Буллер попытается, как сможет, вывести из сражения боевые бригады, а перед тем отведет свой обоз, затем — отступление за реку. Буллер! Значит, это уже не Уоррен! Прибыл главнокомандующий.

Армия была в замешательстве, недовольна неудачей, которую она не могла ни признать, ни понять. Противник ликовал. Во многих местах от вражеских позиций нас отделяло расстояние менее тысячи ярдов. Когда пехота начнет отступать, противник займет господствующую местность, откуда сможет атаковать ее со всех сторон. Сзади течет Тугела, глубокая быстрая река, которую далеко не везде можно перейти вброд, шириной восемьдесят пять ярдов, с крутыми берегами. Мы все приготовились к кровавым, возможно даже катастрофическим арьергардным боям. Но теперь, повторяю, когда ситуация сложилась таким образом, Буллер сам принял на себя командование. Он явился на поле боя — спокойный, неунывающий, как всегда непостижимый, ездил туда-сюда со своим усталым штабом и большой записной книжкой, держал всю операцию в сильных руках и придал ей такую форму, что мы переправились через реку в полной безопасности, с удивительной механической точностью, не потеряв ни единого человека и ни одного фунта припасов.

Успешное отступление — это не то, чем может похвастаться армия, идущая на помощь своим осажденным, измотанным боями товарищам. Но отступление показало, что у армии есть и вождь, и организация для управления ею — это, и только это, помогло нам сохранить уверенность. Мы верили, что Буллер проверил способности одного из своих подчиненных при Коленсо, а другого — на Спион Коп, и что теперь он возьмет дело в свои руки.

Неделю мы ждали в лагере за Спирменс Хилл. Чтобы восполнить потери, которые составили 1600 убитых и раненых, прибыло пополнение в 2400 человек. Горная батарея, батарея гаубиц и две большие крепостные пушки усилили артиллерию. Два эскадрона 14-го гусарского полка присоединились к кавалерии, так что нас стало теперь на 1000 человек больше, чем во время боев на Спион Коп, тогда как силы буров уменьшились по крайней мере на 500 человек. Все были хорошо накормлены, укреплены и воодушевлены, все были готовы совершить последнее усилие, в результате которого мы либо прорвемся в Ледисмит, либо будем отбиты назад, потеряв 6000 или 7000 человек.

Все думают, что сражение начнется завтра на рассвете, и когда я пишу это письмо, семьдесят пушек уже выстраиваются на холмах, чтобы начать бомбардировку вражеских позиций. Это торжественное воскресенье, и лагерь со своими белыми палатками, такими уютными и мирными в свете солнечных лучей, задерживает дыхание, чтобы не было слышно биения его сердца. Утром я присутствовал на церковном параде. Со всех сторон были выстроены солдаты, ряд за рядом, не менее пяти тысяч. В пустом квадрате стоял генерал — человек, от которого теперь зависело все. Вокруг были люди, лицом к лицу встречавшиеся со смертью неделю назад, и готовые встретиться с ней еще раз через несколько часов. Жизнь казалась вещью страшно ненадежной, несмотря на ясный солнечный день. Чего ради все это? В чем смысл человеческих усилий? Почему получается так, что человек умирает из-за спора, смысла которого он не понимает? Все это — тревожные вопросы слабого духом. Это был один из тех случаев, когда хороший проповедник мог бы дать людям утешение и силы, в которых они так нуждаются. Но церковь не подкрутила свою лампаду. Капеллан хриплым голосом рассуждал о деталях «осады и падения Иерихона». Солдаты впали в апатию, и вскоре эта формальная, безразличная служба благополучно завершилась.

Днем 4 февраля высшие офицеры были в общих чертах ознакомлены с планом предстоящих действий. Читатель, вероятно, помнит данное в предыдущем письме описание бурских позиций при Потжитерс и Тричардс Дрифт в виде горизонтального вопросительного знака, центральный угол которого занимает гора Спион Коп. Атаки прошлой недели были направлены на прямую линию и на угол. Целью новой операции была кривая, составляющая этот вопросительный знак. Общий план заключался в том, чтобы захватить холмы на левом фланге вражеских позиций, а затем оттеснить противника вверх, слева направо. Было известно, что буры сконцентрировались в основном в своем центральном лагере за Спион Коп и что, поскольку не планировалось никаких демонстраций перед позицией напротив Тричардс Дрифт, все их силы будут сосредоточены на кривой для охраны правого фланга. Все детали этого плана были хорошо рассчитаны.

Сражение начинается с демонстрации против позиции у Брак Фонтейн, которую буры укрепили четырьмя рядами траншей с непробиваемыми для снарядов казематами, заграждениями из колючей проволоки и линией редутов, так что она явно слишком сильна для того, чтобы пытаться атаковать ее с фронта. Демонстрацию производит бригада Уинна при поддержке шести артиллерийских батарей, батареи гаубиц и двух 4,7-фунтовых морских орудий. Войска пересекают реку по понтонному мосту у Потжитера 3 и 4 февраля, и движутся на смену бригаде Литтлтона, занимающей передовые позиции на низких холмах.

Новый понтонный мост наведен под углом к реке, в миле ниже Потжитера, очевидно для того, чтобы иметь возможность полностью поддержать атаку во фронт. Во время артиллерийской подготовки перед наступлением на Брак Фонтейн и наступлением Уинна, дивизия Клери (состоявшая из бригад Харта и Хильдярда) и бригада Литтлтона концентрируются около нового понтонного моста (№ 2) как бы для того, чтобы поддержать лобовую атаку. После двух часов бомбардировки эти три бригады двигаются не к позиции у Брак Фонтейн, а на восток, к Мунджерс Дрифт, и наводят понтонный мост под прикрытием сперва одной батареи полевой артиллерии, переброшенной с места демонстрации, а затем огня орудий, которые будут втащены на вершину Зваарт Коп и составят мощную батарею из четырнадцати единиц. Как только мост будет готов, бригада Литтлтона переправляется и, не обращая внимания на огонь с левого фланга буров, растягивается вдоль высот Доорнклооф и атакует хребет Вааль Кранц, представляющий собой левую сторону подковообразной кривой, которая охватывает выход с переправы Потжитера. Эта атака прикрывается справа огнем уже упомянутых пушек на Зваарт Коп и 64-й полевой батареей и подготовлена шестью артиллерийскими батареями, которые были использованы при демонстрации, а затем выведены оттуда, одна за другой, с интервалом в десять минут, перевезены через понтонный мост № 2 и помещены на новой позиции напротив гребня Вааль Кранц.

После того, как Вааль Кранц будет захвачен (точнее, если он будет захвачен), все шесть батарей пересекают реку по мосту № 3 и занимают позиции на холмах, откуда они смогут подготовить и поддерживать дальнейшее наступление дивизии Клери, которая, переправившись, проходит мимо Вааль Кранца, поворачивает за ним налево и атакует позицию у Брак Фонтейн с ее левого фланга. Первая кавалерийская бригада под командованием Бёрна-Мюрдоха также переправляется, проскакивает мимо позиций Доорнклоофа и вырывается на плато за дивизией Клери. Вторая кавалерийская бригада охраняет правый фланг и тыл атакующих войск от любых атак со стороны Доорнклоофа. Уинн взаимодействует с остальными, смотря по обстоятельствам. Тальбот Коук остается в резерве. Таков был план, и всем, кто с ним ознакомился, он показался верным и ясным.

Воскресенье в полдень пехотные бригады начали выходить на свои позиции, днем 5 февраля 5-я кавалерийская дивизия разбила свой лагерь за Спирменс Хилл. В девять минут восьмого началась бомбардировка позиции у Брак Фонтейн, в половине восьмого вся артиллерия, кроме пушек на Зваарт Коп, вела неторопливый огонь по бурским редутам и траншеям. В то же время бригада Уинна рассеянным строем двигалась по направлению к противнику, а кавалерия дефилировала вдоль фронта и собиралась рядом с тремя пехотными бригадами, сконцентрированными около понтонного моста № 2. Некоторое время буры не отвечали, но около десяти часов их пулеметы Виккерса-Максима открыли огонь по батареям, стрелявшим от Потжитера, и огонь усиливался по мере того, как в действие вступали другие пушки, в том числе и дальнобойные, пока артиллерия не оказалась втянутой в неравную дуэль — пятьдесят пушек, стоявших без прикрытия, против шести или семи пушек, хорошо замаскированных, которые невозможно было обнаружить. Но хотя наша артиллерия и не произвела особого впечатления на артиллерию буров, она и сама пострадала не так жестоко, как можно было бы ожидать, потеряв всего пятнадцать офицеров и солдат. С интервалом в десять минут батареи стали отходить в полном порядке и переправляться по второму понтонному мосту. Тем временем бригада Уинна приблизилась на 1200 ярдов к позиции у Брак Фонтейн и отступила, обратив на себя интенсивный огонь противника; три бригады Клери отошли вправо к Мунджерс Дрифт; кавалерия собралась в низинах у подножия Зваарт Коп; инженеры построили еще один понтонный мост, закончив его быстро и эффективно под прицельным огнем бурских стрелков и пулемета Максима.

Шесть батарей и гаубицы заняли теперь позиции напротив Вааль Кранца, и семьдесят пушек стали обстреливать этот хребет, им отвечали три бурские пушки, открывшие огонь с Доорнклоофа на нашем правом фланге. В середине дня Даремская легкая пехота из бригады Литтлтона перешла реку по третьему понтонному мосту и стала быстро наступать вдоль противоположного берега на хребет Вааль Кранц. Пехоту поддерживал 3-й Королевский стрелковый полк, а затем атака была усилена еще двумя батальонами той же бригады. Войска беспрепятственно преодолели открытый участок, не обращая внимания на вражеские пушки на Доорнклоофе, которые с большой точностью осыпали их шрапнелью с дистанции в 700 ярдов. Через час передовые отряды достигли подножия хребта, и можно было видеть, как энергичные стрелки быстро карабкаются вверх по склону. Даремская легкая пехота взяла холм, атаковав его в штыки, потеряв при этом семь офицеров и шестьдесят или семьдесят солдат, и взяв в плен пятерых буров, не считая нескольких раненых и десяти лошадей. Большая часть вражеских солдат, однако, отступила еще до атаки, не выдержав предшествовавшего ей концентрированного артиллерийского огня.

К ночи вся бригада генерала Литтлтона заняла Вааль Кранц и стала окапываться. Потери этого дня были не очень велики, и хотя точные сведения еще не предавались огласке, я не думаю, чтобы они превышали 150 человек. Часть плана сэра Редверса Буллера была успешно выполнена. Однако в связи с тем, что военные действия начались только в семь утра и велись довольно вяло, завершена была лишь первая половина программы. Оставалось переправить дивизию Клери по третьему мосту, установить батареи на новой позиции на Вааль Кранце, выпустить первую кавалерийскую бригаду на равнину внизу и начать основную атаку на Брак Фонтейн. Много чего еще оставалось.

В течение ночи 5 февраля бригада Литтлтона строила укрытия и траверзы из камня и укреплялась на холме. Тут выяснилось, что полевые орудия установить на гребне невозможно: во-первых, он слишком крутой и каменистый — хотя это обстоятельство, очевидно, не мешало бурам втаскивать самые тяжелые свои пушки, на вершины самых высоких холмов, а во-вторых, огонь дальнобойных бурских ружей оказался слишком интенсивным. Таким образом, холм, столь успешно взятый, оказался совершенно бесполезным. За ним находилась другая позиция, очень хорошо укрепленная, и теперь ее необходимо было брать силами одной пехоты, лишенной артиллерийской поддержки. Это было сочтено невозможным, или, во всяком случае, слишком дорогостоящим и сложным, чтобы предпринимать такую попытку.

В течение следующего дня буры продолжали бомбардировать захваченный нами хребет и вести по нему ружейный огонь с дальней дистанции. Большая пушка, стрелявшая стофунтовыми 6-дюймовыми снарядами, вступила в действие с вершины Доорнклоофа, бросая свои огромные бомбы на Вааль Кранц и на бивуаки вообще. Один из снарядов разорвался в нескольких ярдах от сэра Редверса Буллера. Два пулемета Виккерса-Максима с обеих сторон бурских позиций стреляли через короткие промежутки, другие орудия, очень эффективно ведя огонь с дальней дистанции, осыпали шрапнелью одинокую бригаду, удерживавшую Вааль Кранц. На эту бомбардировку полевая артиллерия и морские орудия — всего семьдесят две пушки — давали шумный, но бестолковый ответ. Пехота бригады Литтлтона, однако, терпеливо ждала в течение дня, несмотря на ураганный перекрестный огонь и жестокие потери. Около четырех часов вечера буры предприняли неожиданную атаку на холм, подкравшись на короткую дистанцию и открыв беглый огонь. Атаку энергично поддержали пулеметы Виккерса-Максима. Пикеты на западной стороне холма были отброшены назад с потерями, в течение нескольких минут казалось, что буры вновь займут его. Но генерал Литтлтон приказал Даремской легкой пехоте, при поддержке Королевских стрелков, очистить холм, и, эти доблестные войска, ведомые полковником Фицджеральдом, поднялись из своих укрытий и с воодушевляющими криками — до армии, тревожно смотревшей за ними, долетал тонкий далекий звук — смели буров с холма в штыковой атаке. Полковник Фицджеральд был при этом тяжело ранен.

Пока происходило все это, строился еще один понтонный мост в изгибе Тугелы, сразу за хребтом Вааль Кранц. К пяти часам он был закончен. Ничего больше в этот день не происходило, но с наступлением ночи бригаду Литтлтона сменила бригада Хильдярда, которая перешла реку по новому понтонному мосту (№ 4) под обстрелом, который, впрочем, велся с далекого расстояния. Бригада Литтлтона вернулась под покровом темноты на бивуак под пушками на Зваарт Коп. За два дня операции они потеряли 225 офицеров и солдат.

В полночь буры предприняли еще одну попытку отбить позицию, и неожиданный треск ружей разбудил спящую армию. Но атаку удалось без труда отбить. На рассвете опять начался артиллерийский обстрел, только теперь буры подтянули несколько новых пушек, и бомбардировка стала гораздо более жестокой. Благодаря хорошим укрытиям, которые успели построить, потери в тот день не превышали 40 человек.

Вечером сэр Редверс Буллер, который на протяжении этих двух дней сидел под деревом на открытой и потому довольно опасной позиции и жил на бивуаке вместе с солдатами, проконсультировался со своими генералами. Все согласились с тем, что в этом направлении наступать дальше невозможно. В одиннадцать вечера бригада Хильярда была выведена с Вааль Кранца, отойдя с позиций в полном порядке и унеся раненых, которых до наступления ночи было невозможно подобрать. Был отдан приказ об общем отступлении армии к Спрингфилду и Спирменс Хилл, и к десяти часам 8 февраля эта операция была в полном разгаре.

Таким образом, четвертая попытка освободить Ледисмит, которую начинали с такими надеждами и энтузиазмом, потерпела неудачу.

То, что я написал, является простым перечислением фактов, но я настолько глубоко проникся их значением, что попробую дать некоторые объяснения.

Армия прикрытия буров насчитывает, по меньшей мере, 12 000 человек и не меньше дюжины великолепных орудий. Они удерживают линию Тугелы, представляющую собой почти непрерывную линию естественных и искусственных укреплений. Их большая подвижность и тот факт, что они занимают хорду, а мы вынуждены двигаться вдоль, внешней стороны круга, позволяет им быстро концентрировать свои войска в любом месте, куда направлена наша атака, как бы мы не скрывали своих намерений. Избежать лобовой атаки таким образом невозможно. Согласно опыту, полученному на континенте, атакующая армия должна превосходить силы обороны не менее чем в три раза. Поэтому сэру Редверсу Буллеру необходимо иметь 36 000 человек. Он же имеет только 22 000. Кроме того, за первым рядом позиций, который идет вдоль края почти непрерывной линии плоских холмов, существует второй ряд, построенный позади первого на небольшом от него расстоянии. Артиллерия не может поддержать ни одну атаку на этот рубеж, потому что с равнины внизу он не виден, и нет возможности обнаружить бурские пушки, а если пушки установить у края плато, они попадут под огонь вражеских стрелков. Поэтому атакующая пехота, которой к тому же недостаточно, и которая не имеет поддержки артиллерии, попадает под огонь хладнокровных и хорошо окопавшихся стрелков, вооруженных магазинными винтовками и патронами с бездымным порохом.

Сэр Редверс Буллер должен помнить, что его армия, будучи освободительной колонной, идущей на помощь Ледисмиту, кроме того, является единственной армией, которую можно выделить для защиты Наталя. Оправдан ли в таком случае риск, на который он идет? С другой стороны, можем ли мы позволить, чтобы Ледисмит и его храбрые защитники попали в руки врага? Было бы больно видеть такое завершение всех предпринимавшихся попыток и всех принесенных жертв. Я верю и надеюсь, что мы еще раз попытаемся прорвать блокаду.

Армия перешла из Спирменс Хилл и Спрингфилда в Чивели, генерал Литтлтон, который принял от сэра Френсиса Клери командование второй дивизией и четвертой бригадой, прошел мимо Преториус Фарм 9 и 10 февраля, сэр Чарльз Уоррен, который прикрывал отход обозов с припасами и транспорта, последовал за ним 10 и 11 февраля. Регулярная кавалерийская бригада под командованием Бёрна-Мюрдоха была оставлена с двумя батальонами удерживать мост у Спрингфилда, за которым, согласно донесениям, проявляли большую активность буры, отряды которых пересекли Тугелу.

12 февраля был дан приказ произвести рекогносцировку Гусарского холма, покрытого травой и лесом вздутия в четырех милях к востоку от Чивели, и это помогло обнаружить направление следующей атаки. Тот, кто читал описание этой войны, вероятно знаком с позицией у Коленсо, левый край которой упирается в скалистый, покрытый кустарником холм Хлангвейн, возвышающийся на британской стороне Тугелы. Если захватить этот холм и обезопасить его от перекрестного огня, тогда все траншеи форта Вайли и те, что тянутся вдоль берега реки, будут простреливаться боковым огнем, и позицию у Коленсо станет невозможно удерживать. Таким образом, Хлангвейн является ключом к позиции у Коленсо. Однако чтобы сохранить этот ключ, буры протянули дальше свой левый фланг, как при Тричардс Дрифт они растянули правый, пока он не забрался на высокий горный хребет к востоку от Хлангвейна. Длинные задержки дали противнику достаточно времени, чтобы построить укрепления: траншеи там снабжены крышей, предохраняющей от снарядов, и аккуратными амбразурами. Перед ними простирается голый склон, по сторонам поднимаются высокие холмы, с которых дальнобойные пушки могут вести перекрестный огонь.

Мы должны сделать, в любом случае, несмотря на разочарование, мы надеемся и верим, что сделаем, последнюю попытку освободить Ледисмит. В то же время мы являемся армией, которая защищает южный Наталь. Если бы мы поставили на кон все, что у нас было при Потжитере, и проиграли, наши линии коммуникации были бы перерезаны у нас за спиной, и вся армия попала бы в плен или рассеялась. Здесь у нас за спиной железная дорога. Здесь, в отличие от Потжитера, мы не «построены во фланг». Тот факт, что войска, удерживающие конечный пункт железной дороги, могут теперь быть использованы для генерального сражения, дает нам уверенность и силу.

В восемь часов — мы никогда не встаем рано в этой войне — лорд Дундональд выступил из лагеря кавалерии. Иррегулярная конница была знакома с местностью, и мы вскоре заняли Гусарский холм, выгнав оттуда небольшой вражеский патруль и ранив двух буров. В полдень прибыл сэр Редверс Буллер и тщательно осмотрел местность в телескоп. В час мы получили приказ отходить, и сложная задача отведения передовых пикетов от близкого контакта с противником выполнялась под обстрелом.

На обратном пути в лагерь в Чивели с Гусарского холма необходимо пересечь широкий склон. Мы отошли на несколько миль в правильном порядке, и последние два эскадрона двинулись по этому склону к гребню на нашей стороне. Возможно, мы не слишком быстро поджали хвост, или враг в последнее время стал более предприимчив, во всяком случае, как только мы дошли до гребня, с Гусарского холма раздался одиночный выстрел, а вслед за ним началась беспорядочная ружейная стрельба. Дистанция была около 2000 ярдов, но эскадрон в сомкнутом строю представлял собой хорошую мишень. Я ехал сзади вместе с полковником Бингом, и, обернувшись, понял, что нам повезло. Хотя пули довольно часто падали среди людей, земля в 200 ярдах позади нас была вся в фонтанчиках пыли, поскольку погода была сухая. Буры целились слишком близко.

Через минуту мы добрались до гребня и до укрытия, и как только фронт оказался свободен, четыре маленьких пулемета Кольта из батареи капитана Хилла яростно затрещали. Южноафриканская легкая конница спешилась, залегла вдоль гребня и открыла огонь из ружей. Конная пехота Торникрофта расположилась на левом фланге, а полк майора Гоу и Королевские Валлийские фузилеры, которые почти уже добрались до укрытия, развернулись по собственной инициативе и поспешили на звуки выстрелов.

Получилась странная маленькая стычка. Не менее 400 человек с каждой стороны стреляли так быстро, как это позволяют современные ружья. Между нами простирался ровный зеленый склон. За ним поднимались острые контуры Гусарского холма, два или три куста и несколько деревьев. Там были буры. Но невооруженным глазом их совсем не было видно, и не было дыма, который выдавал бы их позиции. Их можно было рассмотреть в телескоп — длинный ряд голов, торчащих из травы. Мы прятались таким же образом. И все же их пули — во всяком случае, их часть — находили нас, и я очень надеюсь, что некоторые наши пули нашли их.

Однажды, когда я проходил вдоль линии по какому-то делу, я заметил своего младшего брата, чье горячее желание поучаствовать в государственных конфликтах заставило меня, несмотря на дурные предчувствия, раздобыть ему чин лейтенанта. Он лежал на земле вместе со своими солдатами. Когда я подошел, то заметил, как он как-то резко дернулся — так бывает с человеком, в которого попала пуля. Я тут же спросил его, куда он ранен, и он что-то ответил. Он подумал, что пуля попала ему в гетр, и от этого онемела нога. Хотя брат был уверен, что пуля не вошла внутрь, отнеся его в сторону, мы обнаружили, как я и подозревал, что его нога прострелена. Рана была несерьезная, но врачи сказали, что ему придется провести месяц в госпитале. Это было крещение огнем, и я до сих пор удивляюсь странному капризу судьбы: она ранит в первой же схватке одного и все время охраняет другого.

Оставаться и продолжать перестрелку с бурами было не нашим делом и не доставляло нам удовольствия. Наша работа в тот день была закончена, и мы спешили домой к ужину. Поэтому, как только в действие вступила батарея, прикрывавшая наш отход, мы стали отходить, эскадрон за эскадроном, и, наконец, вышли из боя, поскольку буры не высказали желания последовать за нами.

С тех пор, как я написал историю своего бегства из Претории, я еще не брал в руки пера с таким чувством удовлетворения, как сегодня. Есть надежда, что сэр Редверс Буллер разгадал загадку Тугелы. Наконец-то! Я ожидаю, что кое-кто спросит:

— «А почему не с самого начала?»

Все, что я могу сказать на это: зная генерала и трудности, с которыми он столкнулся, я спрошу скорее не о том, мог ли он добиться успеха раньше, а можно ли было его вообще добиться?

Всякий, кто стоит на Пушечном холме около Чивели, может видеть всю позицию буров у Коленсо, охватывающую его широкой дугой. Стена гор выглядит совершенно непроницаемой. Река всюду углублена в русле и совсем невидима. Наблюдатель видит только гладкий зеленый склон, плавно спускающийся вниз, он охвачен скалистыми холмами, поросшими кустарником. Вдоль этого полумесяца высот проходит, или, скорее, Божьей милостью, проходила, оборонительная линия буров, неприступная благодаря естественному рельефу и из конца в конец прорезанная траншеями. Посмотрев на карту, можно заметить, что Тугела не везде течет ровно вдоль подножия холмов, как можно было бы ожидать, но после деревни Коленсо ныряет в гористую область и резко поворачивает к северу. Таким образом, хотя левая часть оборонительной линии может показаться такой же надежной, как и правая, между ними есть разница, и состоит она в том, что справа у буров река находится перед фронтом, а слева протекает у них за спиной.

Атака 15 декабря была направлена против правого фланга буров, потому что после рекогносцировки сэр Редверс Буллер считал, что, несмотря на это преимущество, правый фланг все же слабее. Атака 15 декабря была отбита с тяжелыми потерями. Поэтому могло показаться, что на левом фланге наш шанс на успех был бы еще меньшим. Ситуация, однако, полностью изменилась с прибытием большого количества тяжелой артиллерии.

Давайте рассмотрим, что же представлял собой левый фланг буров. Это была цепь сангаров, траншей и окопов, которая тянулась от Коленсо через кусты у реки, через неровный холм Хлангвейн, вдоль гладкого травянистого гребня, который мы называли Зеленым холмом. Для защиты от обходных маневров она была продолжена на высоких лесистых хребтах Монте Кристо и Кинголо, а также на перешейке, который соединяет два этих образования. Сэр Редверс Буллер решил обойти эту широко растянувшуюся позицию слева и попытаться скомкать ее слева направо. Гигантская правая рука должна была протянуться к востоку, ее плечо было на Пушечном холме, а локоть — на Гусарском холме, кисть — на Кинголо, а пальцы, иррегулярная кавалерийская бригада — прямо за Кинголо.

12 февраля лорд Дундональд провел на Гусарском холме разведку боем. 14 февраля армия двинулась на восток из Чивели, чтобы занять это место. Генерал Харт с одной бригадой удерживал Пушечный холм и конечную станцию железной дороги. Первая кавалерийская бригада охраняла левый фланг в Спрингфилде, но за исключением этого все силы двинулись на Гусарский холм. Иррегулярная кавалерия прикрывала фронт, Южноафриканская легкая конница, выставленная далеко вперед, заняла позицию в половине девятого, как раз вовремя — она опередила силы буров, которые были высланы, чтобы воспрепятствовать захвату холма, как только им стали понятны намерения и передвижения англичан. Последовала короткая и жаркая стычка, которая была остановлена через полчаса прибытием передового пехотного батальона — Королевских Валлийских фузилеров. В течение дня холм был окончательно взят, и бригады генералов Уинна, Коука и Бартона, а затем присоединившаяся к ним дивизия Уоррена с артиллерией основательно окопались и устроили бивуак. Тем временем дивизия Литтлтона выступила из своего лагеря в долину Блю Крантц, к востоку от Чивели, и двинулась вдоль долины к позиции у восточного отрога Гусарского холма.

Днем 16 февраля сэр Редверс Буллер решил выступить вперед; был отдан приказ об общем наступлении на рассвете. За два часа до рассвета армия тронулась с места. Бригада Харта, 6-дюймовые пушки и другие большие пушки охраняли конечную станцию. Холм Хлангвейн и длинный ряд траншей, опоясывавших Зеленый холм, были замаскированы действиями полевых и осадных батарей, которые могли также подготовить и поддержать атаку на Кинголо Нек и гребень Монте Кристо. Дивизия Литтлтона и фузилеры Уинна должны были растянуться к востоку и, сделав широкий обход вокруг пушек и бригады Бартона, атаковать гребень Кинголо. Кавалерийская бригада Дундонольда должна была совершить еще более широкий обход и взобраться на конец гребня, чтобы наверняка обнаружить левый фланг противника.

На рассвете все пришло в движение, и когда нерегулярная кавалерия форсировала поток Блю Кранц во время обхода, мы услышали первый пушечный выстрел. Кавалерийская бригада прошла десять миль на восток по очень трудной, сильно пересеченной местности, отчего ей приходилось двигаться в один ряд, и звуки общего сражения становились все тише и тише. Постепенно, однако, мы снова стали разворачиваться в нужном направлении. Заросли становились все гуще. Мы спешились и повели своих лошадей, которые спотыкались и с трудом продирались между камней и деревьев. Наш строй был сильно растянут, и я старался не думать, что будет, если появится враг. Впрочем, нашу безопасность обеспечивали все те же природные препятствия.

Наконец мы достигли подножия холма и остановились, чтобы рассмотреть его склоны, насколько это было возможно. Через полчаса, поскольку ничего не было видно, мы продолжили движение вдоль края обрыва и через джунгли, такие густые, что приходилось прорубать себе дорогу. Было одиннадцать часов, когда мы добрались до вершины и вышли на более-менее открытое плато, усеянное островками деревьев и грудами больших камней. Два эскадрона перестроились на вершине и развернулись, чтобы прикрыть остальных. Всадники оставшихся семи эскадронов поднимались на вершину примерно по четыре в минуту. Прошло около двух часов, прежде чем все были в сборе. Неожиданно раздался выстрел. Затем второй, затем непрерывный треск ружейной стрельбы. Над головой засвистели пули. Буры обнаружили нас.

И тут настал кризис. На холме могла быть сотня буров — в этом случае все было в порядке. Но могла быть и тысяча, и тогда… Отступать вниз по склону было, конечно, невозможно. К счастью, их оказалось всего около сотни, и после короткой стычки они отступили, а мы продолжали разворачиваться на вершине холма.

Эскадрон Императорской легкой кавалерии и Наталийские карабинеры стали медленно наступать вдоль гребня, очищая его от врага. На середине пути к ним присоединились отряды Королевского полка, правый батальон атаки Хильдярда, который теперь вырвался на вершину, встал в линию и поддерживал спешившихся. Остальная часть кавалерии спустилась на равнину по другую сторону гребня, зайдя во фланг его защитникам и даже угрожая отрезать им путь к отступлению, так что вскоре буры, которых было немного, были окончательно сброшены с гребня, и Кинголо перешел к нам. Кинголо и Монте Кристо соединяются перешейком, от которого круто поднимаются обе высоты. С каждой стороны Монте Кристо и Кинголо отходят под прямым углом длинные отроги. Операция 17 февраля привела к тому, что линия обороны буров была отогнута от Кинголо и переместилась назад, теперь она проходила вдоль отрогов Монте Кристо. Британские же силы разместились диагонально по отношению к левому флангу позиции буров. Преимущества этой ситуации должны были сказаться завтра.

Обнаружив, что нашему дальнейшему продвижению препятствует развернутая позиция, занятая противником, которую мы могли атаковать только во фронт, кавалерия выставила линию постов и собралась устраиваться на ночь.

На рассвете с обеих сторон загрохотала артиллерия, а мы сами были разбужены снарядом Крезо, разорвавшемся на нашем бивуаке. Вражеский огонь был нацелен в основном на отряд Королевского полка, который удерживал вершину Кинголо, и только хорошее укрытие, которое предоставляли большие камни, предотвратило большие потери. Но мы знали, что лучшие карты — у нас; знали это и буры. В восемь часов бригада Хильдярда стала наступать на пик Монте Кристо, который лежал за перешейком. Впереди шли Западные Йоркцы, за ними — Королевский полк, поддерживал их Восточный Суррейский полк. Стрельба перешла в постоянный треск, похожий на звук сильного огня, бушующего в камине, но, несмотря на большие, около ста человек, потери, наступление не останавливалось ни на секунду, и к половине одиннадцатого штыки наступающей пехоты засверкали среди деревьев на вершине. Буры засели в наспех вырытой траншее, занимавшей половину гребня, но с фронта им угрожали превосходящие силы, а с флангов, с дальней дистанции, их обстреливала кавалерия, и они стали отходить. К одиннадцати часам враг ограничивался только арьергардными действиями.

Под напором наступающей и охватывающей их фланг армии буры дрогнули. Если голландец решил бежать, он пускает по ветру все свое достоинство; я никогда не видел, чтобы враг покидал поле боя в такой спешке, как эти доблестные буры, когда они увидели, что их обошли с фланга, и в первый раз вспомнили про глубокую реку у себя за спиной. Вскоре после двенадцати вершина Монте Кристо была в наших руках. Отсюда простреливались отходящие от горы отроги, которые мы теперь контролировали. Буры поспешно отошли с обоих.

Отрог со стороны Коленсо, то есть на западной стороне, был ни чем иным, как тем самым Зеленым холмом, и, правильно рассудив, что его извилистые траншеи теперь остались без защитников, сэр Редверс Буллер приказал атаковать его с фронта всеми силами. Две мили траншей были заняты почти без потерь. Враг в беспорядке бежал через реку. Несколько пленных, несколько раненых, несколько повозок с амуницией и припасами, пять лагерей с разного рода материалами и, наконец, то, по сравнению с чем все остальное не имело значения, — господствующий гребень Монте Кристо, простиравшийся к северу почти до Булвана Хилл, стали нашими призами.

С захваченного гребня можно было заглянуть вниз в Ледисмит, и при первой возможности я забрался туда, чтобы посмотреть. Всего в восьми милях отсюда стоял маленький несчастный осажденный городок, известный во всех уголках планеты, — двадцать акров жестяных домиков и синих камедных деревьев.

Победа на Монте Кристо открыла дорогу на Ледисмит. Еще предстояло преодолеть многие трудности и упорное сопротивление противника, но слово «невозможно» больше не должно было употребляться, да его, кажется, больше и не употребляли.

С тех пор, как я закончил свое прошлое письмо от 21 февраля, я до сих пор не находил времени, чтобы сесть и написать, потому что переживал период нескончаемой борьбы и эмоций, я видел так много всего, что не мог остановиться и что-нибудь описать. Но теперь великое событие позади, я провожу несколько дней отдыха на борту доброго корабля «Мэн», где все заняты поправлением здоровья, и могу все обдумать и кое-что записать.

Прежде всего, был гребень Монте Кристо, который мы захватили 18 февраля, он дал нам Зеленый холм, холм Хлангвейн, а затем и все плато Хлангвейна, когда мы пожелали взять его. Гребень Монте Кристо является главным объектом всей этой битвы. Как только мы захватили его, я послал телеграмму в «Морнинг Пост» о том, что теперь, наконец, успех определенно возможен. Окончательное обладание этим важным объектом дало нам ключ к Ледисмиту и, хотя мы можем провозиться какое-то время с замком, рано или поздно, исключая случайности войны, мы откроем дверь.

19 февраля генерал Буллер расположился на Зеленом холме, занял Хлангвейн при помощи бригады Бартона, построил или улучшил дороги и коммуникации от Гусарского холма через долину Гомба и подтащил свои тяжелые орудия. 20 февраля южная сторона Тугелы была окончательно очищена от врагов, которые отступили по выстроенному ими мосту, а на отрогах Хлангвейна была установлена тяжелая батарея, чтобы выбить их из Коленсо. В полдень бригада Харта выступила из Чивели, и ее передовой батальон под командованием майора Стюарта-Уортли без сопротивления занял Коленсо.

Теперь встал вопрос: где пересекать реку? Сэр Редверс Буллер владел всем плато Хлангвейна, которое заполняет входящий угол, образованный напротив Питерса Тугелой, где река выходит из Коленсо. С этого плато он мог пересечь реку либо там, где она течет по линии север — юг, либо там, где по линии восток — запад. Сэр Редверс Буллер решил пересечь первое колено за селением Коленсо. Чтобы сделать это, он должен был оставить хребет Монте Кристо и отказаться от всех преимуществ, которые давала эта позиция, а кроме того, спуститься на низменность, где его армия могла быть зажата высокими холмами слева и рекой справа.

Были аргументы и в пользу другого плана, который поддерживал сэр Чарльз Уоррен. Переправа совершенно безопасна, поскольку она со всех сторон прикрыта нашими орудиями, и противник может препятствовать ей тоже лишь артиллерийским огнем. Кроме того, армия сразу попадает на железнодорожную линию и может «наступать вдоль дороги». Это преимущество было иллюзорным, поскольку на дороге не было подвижных составов, и она оставалась отрезанной от остальной линии, так как мост через Тугелу уничтожен. Однако в пользу плана главнокомандующего говорило прежде всего то, что, согласно донесениям, противник отступал повсюду. Все донесения разведки говорили об этом. Буры разъезжались во всех направлениях. Были замечены вагоны, двигавшиеся по всем дорогам на север и на запад. Лагеря между нами и Ледисмитом стали сворачиваться. Все говорили:

— «Это результат наступления лорда Робертса: буры слишком слабы, чтобы удержать нас. Они сняли осаду».

Несомненно, силы буров уменьшились на 5000 человек, которых послали в Свободную Республику для защиты от наступления лорда Робертса. До потери Монте Кристо они считали, что достаточно сильны для продолжения осады. Однако когда эта позиция была захвачена, ситуация в корне изменилась. Они увидели, что мы нашли их фланг, и правильно оценили значение длинного высокого клина, врезавшегося слева в их позицию и протянувшегося почти до самой горы Булвана. Они прекрасно понимали, что, начав наступление на нашем правом фланге вдоль хребта, который они называли Буш Коп, и опираясь на него, как человек опирается рукой о балюстраду, мы сможем так же обойти их позицию у Питерса, как уже обошли траншеи при Коленсо.

Вот в чем была истинная причина их отступления, а приписывая это операции лорда Робертса или тому поражению, которое мы нанесли им 18 февраля, мы совершили ошибку, исправление которой стоило нам много крови.

Уверившись, однако, что враг отступает, генерал решил перейти реку по понтонному мосту и двигаться вдоль железной дороги. 21 февраля он передислоцировал армию на запад, через плато Хлангвейна, перебросил мост и переправил по нему две передовые пехотные бригады. Как только буры поняли, что для наступления он выбрал это направление, к ним вернулась надежда. 9000 бюргеров вернулись назад и заняли позицию в траншеях у Питерса, в результате чего Ланкаширская бригада Уинна, которая переправилась первой, оказалась втянутой в тяжелый бой среди низких холмов, и к ночи потеряла 150 человек, включая генерала. Перестрелка продолжалась всю ночь. Первая кавалерийская бригада была переброшена из Спрингфилда 20 февраля, а утром 22-го и регулярная, и нерегулярная кавалерия должны были пересечь реку. Мы выступили из лагеря у перешейка между Кинголо и Монте Кристо и встретили первую кавалерийскую бригаду, прибывшую из Чивели, у понтонного моста. За рекой кипело сражение, казалось, что противоположный берег едва ли позволит нам вмешаться. И действительно, как только мы прибыли, появился штабной офицер. Он принес приказ стать лагерем у холма Хлангвейн и в тот день не переправляться.

Я поговорил со штабным офицером, который оказался человеком вдумчивым, с воображением, и к тому же наблюдательным. Он сказал:

— «Мне не нравится эта ситуация; их больше, чем мы ожидали. Мы спустились с высот. Мы сняли все большие пушки с высоких холмов. Мы втискиваемся между холмами и долиной Тугелы. Это все равно, что оказаться в Колизее, когда в тебя стреляют с каждого ряда».

Сэр Редверс Буллер, однако, по-прежнему верил, что перед ним только арьергард, и решил двигаться дальше. Он перебросил через реку всю пехоту, за исключением бригады Бартона, и почти всю артиллерию, тяжелую и полевую, а в полдень послал два батальона вперед, на низкие холмы. К ночи значительная часть этой низменной, неровной местности была в наших руках, правда, ценой жизни нескольких солдат и офицеров.

На закате буры предприняли яростную контратаку. Я наблюдал за операцией с холма Хлангвейн в мощный телескоп. Когда стемнело, мои спутники спустились вниз по скалам в кавалерийский лагерь, оставив меня одного смотреть на яркие вспышки оружейных выстрелов, пронзавшие темноту. Неожиданно, перекрывая гром пушек, раздался резкий грохот ружейной стрельбы. Он продолжался без перерыва в течение нескольких часов. Очевидно, батарея гаубиц, несмотря на темноту, решила, что ситуация требует ее вмешательства, и дала залп лиддитовыми снарядами, которые, разорвавшись над бурскими позициями, осветили всю сцену яркими вспышками. В ту ночь я долго не мог заснуть, пытаясь понять, что происходит за рекой.

На рассвете 23 февраля ружейная перестрелка возобновилась, немного позже к этому грохоту присоединились пушечные выстрелы. Мы с нетерпением ждали известий о том, что там происходило. Очевидно, исход дела был вполне благоприятным для нашей армии. «Коннице, пехоте и артиллерии пробиваться к Ледисмиту. — гласил приказ — Обеим кавалерийским бригадам одновременно переправляться через реку».

Около восьми часов кавалерия переправилась через реку под артиллерийским огнем, который был направлен на мост, и мы сосредоточились у форта Вайли около Коленсо. Я поехал вдоль железнодорожной линии посмотреть на сражение с одного из низких холмов. Рассеянный артиллерийский огонь беспокоил всю армию, которая укрылась за скалистыми холмами, и нескончаемый поток носилок с передовой свидетельствовал о том, что бой идет серьезный, ибо это был третий и самый кровавый день семидневного сражения, известного как битва при Питерсе.

Мне следует теперь описать основные позиции Питерса, на один из холмов которого должна была начаться атака. Позиция тянулась с высоких и, что касается нас, неприступных холмов к западу от реки, стоящих к ней под углом, а затем вдоль трех холмов.

План сэра Редверса Буллера был таким: 22 февраля он занял низкие холмы, и его мощная артиллерия обеспечила ему полное господство над долиной Тугелы. За каменистыми холмами, которые служили прикрытием, и вдоль долины реки он собирался наступать пехотой до того места, где река поворачивает, и где достаточно места, чтобы развернуть скомканный правый фланг, обойти противника с его левого фланга на Иннискиллинг Хилл и смять его.

Эта опасная и трудная задача была доверена Ирландской бригаде, которая включала Дублинских фузилеров, Иннискиллингских фузилеров, Коннаутских егерей и Императорскую легкую пехоту, всего около 3000 человек при поддержке еще 2000. Их командир, генерал Харт, был одним из самых отважных офицеров в армии, и все чувствовали, что такой предводитель и такие войска способны выполнить данное задание, если это вообще в пределах человеческих сил.

Рассказ о последовавшей операции столь трагичен и полон скорбного интереса, что я откладываю его до следующего письма.

В половине первого 23 февраля Генерал Харт приказал своей бригаде наступать. Батальоны, которые скрывались под наспех построенными укрытиями на склоне холма, прямо перед тем холмом, где стояли мы, один за другим поднялись и стали в строй. Они двинулись в ряд вдоль железной дороги, впереди Иннискиллингские фузилеры, затем Коннаутские егеря, Дублинские фузилеры и в самом конце Императорская легкая пехота. Одновременно Даремская легкая пехота и вторая стрелковая бригада отправились, чтобы сменить атакующую бригаду на выступающем вперед холме.

Желая поближе посмотреть на атаку, я спустился с лесистого холма, проехал вдоль дороги и, спешившись, влез на выступающий вперед холм. На вершине, в небольшом полукруге камней, я нашел генерала Литтлтона, который любезно меня принял. Вместе мы смотрели за развитием операции. Было видно примерно около мили дороги, вдоль нее равномерно струился поток пехотинцев. Пока они не попали под обстрел. Низкие холмы, которые удерживали другие бригады, прикрывали их движение.

В миле от нас железная дорога и река резко поворачивали направо; река устремлялась в крутую расщелину, а железная дорога исчезала в проеме. Там было хорошее укрытие, но чтобы добраться до проема, надо было пересечь железный мост через Ондербрук Спрюйт, а по нему, наверняка, пристрелялись вражеские стрелки. За железной дорогой и движущейся цепочкой людей молчаливо поднимался темно-коричневый склон Иннискиллинг Хилл, увенчанный сангарами и траншеями.

Голова колонны дошла до открытого участка и солдаты двинулись по нему. И тут же поверх привычного ружейного и пушечного грохота раздался громкий треск маузеров. Я направил телескоп в сторону голландских укреплений. Повсюду вдоль краев траншей, ровно срезанных и блестевших, как черная сажа на солнце, стояли плотные шеренги людей в широкополых шляпах, их фигуры были видны до плеч, они держали в руках нечто вроде тонких палок.

Далеко внизу у ржавого цвета железной конструкции моста, ярдах в 2000 от траншей, продолжала двигаться пехота. Но люди уже не шли, а бежали, спасая свою жизнь. Один за другим они появлялись со стороны железной дороги, которая проходила как закрытый путь поперек вражеского фронта, выходили на открытое место, где роились пули, пробегали сквозь строй и бросались вниз по насыпи на противоположной стороне моста, где снова были в безопасности. Расстояние было большим, многие солдаты были убиты и лежали вразброску на железной конструкции моста. И все равно наступающая пехота ни минуты не колебалась и продолжала преодолевать опасное место, платя свою дань Смерти. Более 60 человек были подстрелены на этом коротком промежутке. Вражеские снаряды, которые время от времени разрывались на выступающем вперед холме, и свист летящих слева шальных пуль подсказали нам, что лучше переменить позицию, и мы переместились немного ниже по склону к реке. Отсюда мост уже не был виден. Я посмотрел на вершину холма, откуда доносилась непрерывная стрельба.

Перевалило за полдень. Пехота постепенно пробралась через фронт, и два передовых батальона уже сконцентрировались на восточных отрогах Иннискиллинг Хилл. В четыре часа генерал Харт дал сигнал к атаке, и передние ряды стали карабкаться вверх по склону. Неровная местность затрудняла их продвижение, и только к заходу солнца они добрались до самых передних позиций, которые можно было занять под прикрытием. Траншеи буров были в 400 ярдах от этого места. Гребень горы, по которому наступали Иннскиллинги, был совершенно голым, и все сметалось с него страшным фронтальным огнем из укреплений на вершине и не менее страшным фланговым огнем с других холмов. Он был таким узким, что там с трудом смогли бы развернуться даже две роты, при этом на линии огня находились четыре. У солдат не было, однако, ни малейших колебаний, и мы, напрягая взор, могли видеть, как передовые отряды разом вставали и быстро бежали вперед к укреплениям противника с вдохновенным порывом и энтузиазмом.

Но если атака была хороша, то оборона — превосходна: преданность и героизм ирландских солдат не могли превзойти твердость и стойкость голландцев. Артиллерия удвоила свои усилия. Вся верхушка холма ожила от разрывов снарядов. Шрапнель хлестала по всему, что было над гребнем, земля поднималась пылью, которую сметал град пуль и осколков. Вновь и вновь целые участки траншей исчезали в страшных всплесках черной земли и дыма. Канонада переросла в оглушительный гремящий вой. Но это ни на миг не подавляло вражеского огня. Среди дыма и пыли видны были широкополые шляпы. Голландцы, твердые и неустрашимые, стояли у брустверов и продолжали вести смертельный ружейный огонь.

Была продемонстрирована страшная сила винтовки Маузера. Атакующие отряды сталкивались с вихрем пуль, и их сметало. Офицеры и солдаты десятками падали на узком гребне. Атакованные с фронта и фланга зловещей шепчущей смертью, оставшиеся в живых упорно спешили вперед, и казалось, что плоть и кровь, несмотря на пули, восторжествуют. Но в последний решающий момент сказалось ослабление напора атакующих. Иннискиллингов было слишком мало, чтобы выполнить такую задачу, и когда буры увидели, что атака выдохлась, они стали стрелять прицельно, а несколько храбрецов выскочили из траншей, выбежали вперед навстречу солдатам, разряжая магазины своих ружей почти в упор. Это была неистовая сцена крови и ярости.

Встретив такое сопротивление, ирландцы скорее готовы были умереть, чем отступить. Несколько человек сбежали вниз по склону к ближайшему укрытию и яростно отстреливались оттуда, но большая часть тех, кто оказался в передних рядах, были убиты. Другие роты, одни из Коннаутских егерей, другие из Дублинских фузилеров, двинулись вперед им на смену, но было уже поздно кого-либо поддерживать — и эта атака, и еще одно кровавое наступление, предпринятое на закате, были отброшены. Но ирландские солдаты не желали оставлять холм, и когда их наконец убедили, что двигаться вперед невозможно, они легли на землю, которую отвоевали, и стали строить стены и укрытия, чтобы оттуда открыть огонь мщения по ликующим бурам. В этих двух атаках пали оба полковника, три майора, двадцать офицеров и 600 солдат из соединения, едва насчитывавшего 1200 человек. Тьма опустила занавес, и трагедия того дня закончилась.

Как только рассвело, я поехал вместе с капитаном Бруком узнать, что произошло той ночью. Мы знали, что холм не был взят до рассвета, но дело могут решить штыки.

Только мы решили, поскольку противники были так близко друг от друга, что в темноте достигли впадины за выступающим вперед холмом, с которого я наблюдал за атакой прошлым вечером, как неожиданно снаряд со шрапнелью взорвался в воздухе с резким пронзительным хлопком прямо над нашими головами. И впадина, и склон холма были усеяны пехотными батальонами, лежавшими четвертями колонн. Пули и осколки снаряда взрыли землю со всех сторон. Мы оба были верхом и попали в середину конуса рассеивания. Я тут же понял, что со мной ничего не случилось, хотя пули подняли пыль вокруг моего коня, и решил, что всем повезло точно так же. Я повернулся к Бруку, чтобы изложить ему свою теорию относительно того, что шрапнель сравнительно безопасна, но заметил какое-то движение и суету. Не менее восьми человек было убито или ранено этим взрывом. Я только однажды видел на войне настолько успешно пущенный снаряд, но в этот раз я наблюдал его эффект с противоположной стороны.

Мое уважение к современной артиллерии сильно возросло после подобной демонстрации силы. Вслед за этим снарядом один за другим взорвались еще два. Первый поразил четырех человек и перебил ногу коню пехотного офицера; конь бегал кругами и некоторое время не давал всаднику спешиться. Другой разорвался на батарее гаубиц, убив одного солдата, ранив офицера, пятерых солдат и трех лошадей. Все это произошло в течение двух минут — три упавших снаряда вывели из строя девятнадцать человек и четырех лошадей.

Мы поднялись на вершину холма, которая была усеяна офицерами и солдатами. Соседний холм все еще был занят противником. Его склоны были исчерчены многочисленными коричневыми линиями, каменными стенами, построенными за ночь атакующей бригадой, и в телескоп можно было видеть, как за ними тесными рядами залегла пехота. Буры со своей стороны провели несколько новых траншей впереди тех, что были на гребне холма, и противоположные линии огня разделяло теперь не более 300 ярдов. Это означало, что все находящиеся на них должны либо лежать тихо, либо подвергаться большому риску. В этом положении они оставались весь день, непрерывно стреляя друг в друга, а на голой земле между ними вперемешку лежали убитые и раненые, мертвые и живые. За ранеными никто не ухаживал, не перевязывал, не было ни воды, ни пищи, их изнуряли огонь и с той, и с другой стороны и наша артиллерия. Было очень больно видеть этих несчастных, которые еле двигались и пытались доползти до какого-нибудь безопасного места.

24 февраля перестрелка с обеих сторон продолжалась, но пехота не двигалась.

Сэр Редверс Буллер увидел теперь, что его план провести армию вокруг поворота реки и через вражеский фронт обойдется в любом случае слишком дорого и что это, вероятно, вообще невозможно. Поэтому он решил выбраться обратно на плато Хлангвейна и попытаться атаковать крайние левые позиции противника. Он имел стратегическое преимущество, будучи на внутренней линии, и потому мог с большей легкостью перебрасывать войска с одного фланга на другой. Согласно его новому плану, бригады левого фланга и центра должны были перейти по понтонному мосту слева направо, так что Харт, который был до этого на самом краю правого фланга, становился крайним левым. Удлинив теперь свою правую руку и перейдя реку там, где она текла по линии восток — запад, он намеревался совершить еще более широкий охват вражеского фланга.

Первым делом следовало передвинуть тяжелые пушки, что, наряду с частичной передислокацией кавалерии, заняло целый день. Батарея из четырех дальнобойных морских орудий была установлена на западных склонах хребта Монте Кристо. Еще одна такая же батарея разместилась на отрогах Хлангвейна. Четыре 7-дюймовых морских орудия и 5-дюймовое крепостное орудие были выведены на линию фронта в центре плато Хлангвейна. С этим все было в порядке. Большие пушки возвращались на большие холмы.

Батальоны, которые были атакованы с фронта, залегли с примкнутыми штыками и молились, чтобы буры, ободренные их молчанием, сделали вылазку. Последние, однако, держались на расстоянии. Стрельба с обеих сторон велась не прицельная и потери были небольшими. Но никому не удалось как следует поспать. Состояние раненых, которые по-прежнему лежали на голом склоне, — неперевязанные и страдающие от жажды, было таким ужасным, что сэр Редверс Буллер был вынужден, вопреки своему собственному желанию, на рассвете 25 февраля послать парламентера к командиру буров с предложением перемирия. Перемирия буры не приняли, но ответили, что если мы не будем стрелять по их позициям в течение дня, они не станут препятствовать санитарным командам выносить раненых и хоронить мертвых.

Это соглашение было соблюдено: противник был вежлив с нашими медицинскими офицерами, и к полудню все раненые были вынесены, а мертвые похоронены. Пострадавшие были брошены в течение сорока восьми часов, это очень ухудшило состояние раненых, а тела убитых, вздувшиеся, почерневшие, изуродованные разрывными пулями, широко применяемыми противником, выглядели ужасно.

На рассвете 26 февраля артиллерия с обеих сторон открыла огонь, и в течение дня продолжалась непрерывная бомбардировка, в которой мы, имея больше пушек, выпустили больше снарядов, а буры, имея более крупную цель, поразили большее число наших людей. Однако потери были сравнительно невелики.

Были произведены значительные перемещения войск. Коленсо и холмы около форта Вайли превратились в плацдарм, который охраняла бригада Тальбота Коука. Новая линия коммуникаций протянулась вдоль подножия Хлангвейна. Был подготовлен к спуску понтонный мост ниже речных водопадов, недалеко от все еще целого бурского моста. Английская бригада Хильдярда удерживала выдающиеся вперед низкие холмы, образующие край левого фланга. Команда Харта охраняла позиции у склонов Иннискиллинг Хилл и в теснине, где протекала река. Бригада фузилеров Бартона, Ланкаширская бригада Китчинера и два оставшихся батальона бригады Норкотта (прежде Литтлтона) перешли по старому мосту на плато Хлангвейна. Все было готово для последней атаки на левый флаг позиции Питерса, и все в армии считали, что судьба Ледисмита будет зависеть от удачи завтрашней операции.

С 11 января, в течение более шести недель, войска непрерывно сражались и стояли биваком. Мирный перерыв на несколько дней был вызван только необходимостью пополнить запасы боеприпасов. За все это время армия получила в подкрепление только нескольких призывников, кавалерийский полк, конную батарею и несколько тяжелых пушек. Если не считать потери в 1100 человек при Коленсо в декабре, то силы менее чем в 20 000 человек потеряли 3500 ранеными и убитыми, при этом у них не было ни единого намека на успех, и они едва видели врага, который нанес им такие тяжелые потери.

Коленсо, Спион Коп, Вааль Кранц и третий день при Питерсе — эти воспоминания мало вдохновляли, и нам казалось, что предпринимаемая нами на рассвете попытка будет последним усилием, которого ждут и которое позволят сделать Наталийской действующей армии.

В облачном небе занимался день, и выстрел ранней пушки напомнил, что нас ждут великие дела. Мы встали — все спали в ботинках и одеваться не было необходимости — попили кофе и порадовались тому, что день обещал быть прохладным. Это поможет пехоте, а от пехоты зависит все.

В половине седьмого бригада Дундональда отправилась к северному концу плато Хлангвейна, где мы должны были занять позиции на отрогах Монте Кристо и среди утесов южного берега Тугелы, откуда можно поддержать атаку пехоты, особенно атаку бригады Бартона, ружейным огнем с дальней дистанции и батареей пулеметов Кольта и Максима.

Позиция, которая была отведена Южноафриканской легкой кавалерии, позволяла обозревать сцену на всю ее ширину с достаточно близкого расстояния. Глубоко в своей теснине под нашими ногами текла Тугела, слева, прямо за ее красивым водопадом, можно было разглядеть новый понтонный мост. Позади нас, на округлом отроге Монте Кристо, деловито стреляла одна из дальнобойных батарей. Перед нами на другой стороне реки из воды поднималась береговая полоса желтого песка, затем крутые поросшие кустарником берега и гладкие бурые склоны, заканчивавшиеся тремя холмами, окруженными темными линиями бурских траншей и фортов, — их предстояло атаковать и захватить.

Это было похоже на сцену театра, если смотреть на нее из-за кулис. К тому же нам было очень удобно. Там были большие скалы — за ними можно прятаться от пуль или положить на них телескоп, а маленькие редкие деревья, покрывавшие гребень, отчасти защищали нас от солнца. Напротив нашего фронта большая долина, густо заросшая деревьями, поднималась от реки, и нашей несложной и приятной задачей было «обмахивать» ее, как сказали бы американские офицеры, посылая сквозь нее нескончаемый град ружейных и пулеметных пуль. В таких благоприятных условиях я наблюдал за сражением.

Оно развивалось с решительностью, характерной для всех наших маневров. Пушки постепенно приводили себя в состояние возбуждения, и вместе с ружейным и пулеметным огнем, напоминавшим пыхтенье паровоза, их грохот вскоре слился в один протяжный звук, который, как я думаю, является самым воодушевляющим элементом атаки.

Зрелище 2000 человек, полдня стреляющих в никуда, может быть прокомментировано как «шокирующе пустая трата боеприпасов». Возможно, что здесь имела место пустая трата. Но вся война — это пустая трата, и патроны — самый дешевый товар по счету. Во всяком случае, мы не давали снайперам, если они там были, высунуть голову, в противном случае это стоило бы атакующим бригадам человек пятидесяти.

Пока мы занимались своим делом, пехота бригады Бартона шла по понтонному мосту, поворачивала направо и вытягивалась вдоль песчаного побережья. План атаки, на котором наконец остановился сэр Редверс Буллер, был следующим: бригада Хильдярда удерживает позиции на низких холмах; бригада Бартона пересекает реку по новому понтонному мосту слева от вражеских позиций и атакует холм, названный Бартонс Хилл. Затем реку пересекает бригада Китчинера и атакует центральный холм № 2, названный Железнодорожным. Наконец, оставшиеся два батальона Норкотта присоединяются к остальной бригаде и, поддерживаемые бригадой генерала Харта, атакуют холм Иннискиллинг.

Короче говоря, мы собирались протянуть правую руку, просунуть ее за фланг противника и, опираясь на бригаду Хильдярда, развернуться и смять его слева направо. Это был почти такой же план, как и раньше, только теперь наша правая рука опиралась на хребет Монте Кристо, откуда дальнобойные орудия могли вести продольный огонь по бурским траншеям и даже ударять некоторым в тыл.

Передовая бригада перешла реку в девять часов, а к десяти вышла на свою позицию у подножия Бартонс Хилл, готовая к атаке. Вскоре началось наступление и стали видны фигурки пехотинцев, карабкающиеся на крутые склоны речной теснины. Буры почти ничего не делали, чтобы остановить атаку. Они знали, где их слабое место. Одна из сторон Бартонс Хилл была выметена пушками с Монте Кристо, господствовавшего над холмом. Другая сторона — позади нее было ущелье, которое мы «обмахивали», — обстреливалась тяжелой артиллерией с отрога Хлпнгване и полевыми батареями, расположенными вдоль южного берега реки. Обратите внимание на значение хребта Монте Кристо! Он лишил буров возможности удерживать Бартонс Хилл. Потеряв хребет Монте Кристо, буры не могли больше сохранять за собой и эту важную позицию.

Как только Бартон занял этот холм (который оказался гораздо более протяженным, чем мы ожидали), он был энергично атакован стрелками, скрывавшимися среди микрорельефа и в сплетении ущелий к востоку, и пока артиллерия была занята подготовкой к атаке на Железнодорожный холм, бригада, особенно Шотландцы и Ирландские фузилеры, были втянуты в жестокий бой и несли большие потери.

Тот факт, что Бартонс Хилл перешел к нам, сделал положение буров на Железнодорожном холме и на холме Иннискиллинг крайне ненадежным. Сильное пехотное соединение удерживало левый фланг их позиций и, хотя само подвергалось энергичным атакам с востока, все же могло выделить батальон, чтобы атаковать противника во фланг или угрожать его тылу. Под прикрытием этого огня с фланга, ружейного огня с дальней дистанции и грандиозной бомбардировки, в которой участвовали все орудия, от неуклюжих 5-дюймовых осадных пушек до маленьких 9-фунтовых горных батарей, началась общая атака. Она была направлена одновременно против Железнодорожного холма, холма Иннискиллинг и перешейка между ними, но поскольку основная линия атаки проходила наискосок через бурский фронт, первый удар был нанесен по Железнодорожному холму и перешейку.

Батальоны правого фланга выстроились многочисленными длинными рядами по сторонам речной ложбины. Затем люди стали подниматься наверх, пока все безопасные клочки земли, все укрытия не прикрыли готовые броситься в бой отряды. За железнодорожной насыпью, среди скал и кустов, около разрушенного дома кучки людей с нетерпением дожидались решительного момента, все это время более семидесяти орудий вело сосредоточенный огонь по траншеям. Затем неожиданно, около четырех часов, все дальнейшие попытки продвигаться вперед под прикрытием были оставлены, и Ланкаширская бригада гордо вышла на открытую местность и направилась к вражеским укреплениям. Немедленно раздались выстрелы винтовок Маузера, сквозь волны наступающей пехоты пули стали долетать до нашего холма и, несмотря на большое расстояние, ранили одного из людей. Пули или не пули, но мы не могли оторвать глаз от сцены.

Ланкаширская бригада наступала широким фронтом. Стрелки Норкотта уже растянули линию вправо. Огонь буров был рассеян по всему фронту атаки, вместо того, чтобы сосредоточится на одной узкой колонне. Атака должна была достичь цели. Мы привстали на камнях. На далеком склоне засверкали штыки, двигавшиеся ряды ускорили шаг. Буров, головы которых подскакивали в траншеях вверх и вниз, становилось все меньше. Они знали, что надвигается слишком сильный прилив. Затем контуры Железнодорожного холма запестрели людьми, которые бросались на колени и поспешно стреляли во что-то, бегущее с противоположной стороны. Раздались торжествующие крики. Железнодорожный холм был наш. Я посмотрел налево.

Перешеек между холмами был прорезан траншеями. Южный Ланкаширский полк приостановился, прижатый к земле огнем буров. Неужели они проиграют этот день, когда победа уже одержана? Ответ вскоре был получен. Слева от бурских траншей мгновенно возникла дюжина, всего лишь дюжина, людей в униформе, неукротимо рвущихся вперед. Маленький отряд зашел им во фланг и сближался с противником со штыками наперевес. И тогда, по контрасту со своим прежним мужеством, многие доблестные буры разбежались во все стороны, а другие протягивали ружья и патронташи, моля о пощаде, так что когда остальные атакующие ворвались в траншеи, там уже была связка из тридцати двух пленников, которых гнали вниз по холму. Увидев этот знак явной победы, мы громко закричали.

Остался только холм Иннискиллинг, да и тот был уже почти у нас в руках. Его склоны с трех сторон кишели фигурками бригады легкой пехоты, сверкали штыки. Оставалась вершина холма. Многие из траншей были уже пусты, но за каменным бруствером на вершине еще оставались защитники. На фоне вечернего неба там вырисовывались широкополые шляпы и двигались ружья. Снаряд за снарядом разрывался над ними, перед ними, в самой траншее, за ними, вокруг них. Дождь камней и осколков падал со всех сторон.

Они еще удерживали позицию. Но пехота подошла уже очень близко. Наконец голландцы побежали. Один огромный детина вспрыгнул на бруствер и хотел еще раз опустошить свой магазин в надвигающиеся ряды, но пока он пытался это сделать, 50-фунтовый лиддитовый снаряд разорвался, как показалось, прямо внутри него, и последний защитник холма Иннискиллинг исчез.

Тотчас же пришел приказ кавалерии переправиться через реку, и мы с надеждой вскочили в седла, зная, что за взятыми холмами лежит открытая равнина, простирающаяся почти до подножия Булваны. Мы быстрым галопом направились к понтонному мосту и уже собирались переправиться, когда встретили главнокомандующего. Артиллерия буров вела интенсивный огонь, прикрывая отход их стрелков. Он не мог позволить нам переправиться в этот вечер, иначе мы потеряли бы много лошадей. Разочарованная бригада вернулась на прежнюю позицию, мы вычистили лошадей и выбрали место для ночлега. Я был послан предупредить морскую батарею, что по бригаде Бартона этой ночью справа может быть нанесен мощный контрудар.

На пути туда я проехал через лагерь сэра Чарльза Уоррена и там обнаружил группу пленных, всего сорок восемь человек, стоявших в ряд — почти столько же, сколько буры взяли в бронепоезде. Глядя на этих самых обычных людей, которые, судя по их внешнему виду, могли бы быть просто кучкой бездельников в каком-нибудь общественном месте, было трудно понять, что превращало их в таких страшных противников.

В эту ночь у нас не было ни одеял, ни еды и мы спали на земле в непромокаемых плащах. Но у нас было, наконец, нечто лучшее, чем обед или постель, то, по чему мы изголодались и чего ожидали на протяжении многих томительных недель, — победа.

Успешные действия 27 февраля дали сэру Редверсу Буллеру обладание всем левым флангом и центром позиции при Питерсе, и поскольку значительные участки их траншей попали в руки британцев, буры эвакуировали остальные и отступили на запад, на высокие холмы, и на север, к горе Булвана.

Но мы не были подготовлены ко всем результатам, полученным вследствие операции 27 февраля. Ни генерал, ни его армия не рассчитывали прорваться в Ледисмит без боя. Перед нами лежала гладкая, простиравшаяся до подножия Булваны, равнина, на вид не таящая опасностей, но от грозной вершины тянулся ряд хребтов и возвышенностей, доходящих до высоких холмов Доорнклоофа, и это, похоже, было еще одним серьезным препятствием.

Правда, эта позиция была в пределах, или почти в пределах, досягаемости пушек сэра Джорджа Уайта, так что ее защитники могли быть пойманы между двух огней, но мы знали и, думаю, буры тоже знали, что гарнизон Ледисмита слишком ослаблен недостатком провизии и других припасов, чтобы на него можно было рассчитывать. Поэтому сэр Редверс Буллер, учитывая наименее удовлетворительное допущение, принял решение дать армии день отдыха 28 февраля, а 1 марта атаковать холм Булвана.

Он отправил гелиографом послание в Ледисмит, сообщая, что он основательно разбил врага и посылает кавалерию для рекогносцировки. Ледисмит, однако, уже сам получил сведения о состоянии дел. Капитан Тилни со своего воздушного шара пронаблюдал все, что происходило на вражеском фронте утром 28 февраля. Не услышав сперва грохота артиллерии, он был подавлен, решив, что идущая на помощь армия снова отступила. Затем, уже днем, он понял, что это не так, поскольку пехота толпами занимала бурские позиции и конные патрули выезжали далеко на равнину. Затем он увидел буров, которые сгоняли скот в гурты и гнали его на север, а потом стали ловить и седлать своих коней. Большие вагоны с белыми тентами выехали из разных лагерей и потянулись вдоль дороги мимо восточного склона Булваны. Наконец, когда над Большим Томом[47] взлетела пара ножниц, он спустился на землю с хорошей новостью, что противник все-таки уходит.

Тем временем наша кавалерия и артиллерия быстро и благополучно переправились через реку, поскольку с вражеской стороны никто не открывал огня.

Когда мы подходили к плавучей дороге, нас позабавил большой указатель у входа на мост, тщательно нарисованный инженерами: «На Ледисмит». Бригада прошла по перешейку между Железнодорожным холмом и Иннискиллингом, и мы сосредоточились в подходящем месте на склоне внизу. Ледисмит был по-прежнему скрыт от нас хребтами, но мы надеялись взглянуть на него до наступления вечера.

Под Булваной видны были бурские вагоны и несколько сотен всадников, которые спешили убраться подальше. Патрули были высланы во всех направлениях, и пока шла рекогносцировка, я забрался на холм Иннискиллинг, чтобы осмотреть траншеи.

Траншеи были врезаны глубоко в землю и, в отличие от наших, почти не имели бруствера. Несколько больших камней было уложено спереди, но буры, очевидно, предпочитали закапываться поглубже. На дне был слой гильз по колено, и через каждые несколько ярдов лежали большие кучи патронов для винтовок Маузера — тысячи штук, аккуратно скрепленные в обоймы по пять. Многие из них были покрыты яркой зеленой слизью, которую солдаты приняли за яд, однако анализ показал, что это воск, применявшийся для консервации патронов.

Буры, однако, не были столь невинны в других грехах. Один офицер Восточного Суррейского полка, узнав меня, подошел и показал расширяющуюся пулю особенно жестокого действия. Кончик ее был надрезан, обнажая мягкий сердечник, и вниз от него шли по сторонам четыре надреза. Были найдены целые ящики таких патронов. Офицер, который делал подсчеты, сказал мне, что соотношение запрещенных пуль к обычным составляло один к пяти. Я не думаю, что их было так много, но в любом случае — более чем достаточно. У меня есть при себе экземпляр такой пули, и люди, которые охотились на крупную дичь, сообщили мне, что это самая жестокая изо всех изобретенных пуль такого типа. Еще пять видов подобных пуль было собрано медицинскими офицерами, которые пытались классифицировать нанесенные ими раны.

Я пытался воздать должное патриотическим добродетелям буров, но теперь необходимо заметить, что характер этих людей обнажает, в моменты стресса, темную и злобную изнанку. Мужчина — я употребляю это слово в полном его смысле — никогда не захочет мучить своего противника, как бы горячо он ни жаждал лишить его жизни.

Хлопки ружейных выстрелов заставили меня поспешить вернуться к своему полку. Эскадрон конной пехоты дошел до железнодорожной станции Питерса и попал под жестокий обстрел с низкого холма к западу от нее; теперь он резво вернулся назад с полудюжиной лошадей без всадников. К счастью, всадники через несколько минут добрались пешком. Очевидно было, что продвигаться вперед надо очень осторожно.

Немного спустя — возвращаясь к нашему рассказу — прибыла конная артиллерийская батарея, которая добросовестно обстреливала вражеский холм в течение часа. Затем патрули вновь двинулись вперед, но продвигались они осторожно и медленно. В три часа мы все еще были в шести милях от Ледисмита.

В это время бурские санитары были приглашены забрать тех своих раненых, которых можно было перемещать, — после того, как противник вернул нам раненых на Спион Коп, мы следовали этой практике и отсылали их людей всякий раз, когда была такая возможность, и они хотели их забрать.

Желая узнать, какое впечатление произвело на буров последнее сражение, я поспешил встретиться с санитарами, которые в сопровождении трех всадников с большим белым флагом приближались со стороны Булваны. Их предводитель был замечательным стариком, настоящим вельдским буром. Он бегло говорил по-английски, и мы скоро разговорились.

Накануне нам было официально объявлено о сдаче Кронье, и я спросил, слышал ли он об этом. Он ответил, что знал о затруднительном положении Кронье, но понял, что тот сумел вырваться вместе со своей армией. Что до сдачи, это может быть как правдой, так и ложью:

— «Нам преподносят так много лжи, что мы ничему не верим».

Когда я вновь присоединился к Южноафриканской легкой коннице, иррегулярная бригада вновь пошла в наступление. Сборный полк майора Гоу обследовал дальний хребет и обнаружил, что он не занят. Теперь Дундональд направил туда всю свою команду и вместе со штабом вскарабкался на вершину. Но, к нашему разочарованию, Ледисмит оттуда виден не был. Два или три следующих хребта завесой отделяли нас от него. Прошел день, было уже больше шести часов. Бурская артиллерия все еще стреляла, и было бы неразумно дальше проводить рекогносцировку на неровной местности в наступившей темноте.

Был дан приказ к отступлению, и мы уже начали двигаться, когда прибыл посыльный от Гоу с сообщением, что последний хребет между нами и городом не занят врагом, что он мог видеть оттуда Ледисмит и что в настоящий момент путь туда свободен. Дундональд немедленно решил сам двинуться в город с двумя эскадронами для разведки, а остальную бригаду отправил обратно в лагерь. Он пригласил меня сопровождать его, и мы галопом помчались туда.

Я никогда не забуду эту поездку. Был очаровательный прохладный вечер. Подо мной был сильный и свежий конь, которого я сменил в полдень. Почва была неровная, с камнями, но нас мало это волновало. За следующим хребтом и еще за одним подъемом или холмом был Ледисмит — предмет всех наших надежд и устремлений в течение многих недель почти непрерывного сражения. Где-то через час мы будем в городе. Возбуждение этого момента было усилено быстрым галопом. Смело вперед, с азартом, вверх и вниз по холму, через камни, сквозь кусты! Мы обогнули холм, и нашему взору предстали домики с жестяными крышами и темные деревья. Ради того, чтобы увидеть и спасти их, мы шли так долго.

Британские пушки в Лагере Цезаря методично стреляли, несмотря на сумерки. Что там происходило? Неважно, мы уже прошли опасную зону. Теперь мы были на ровном месте. Бригадир, его штаб и кавалеристы выпустили из рук поводья. Мы неслись через терновник вдоль Интомби Спрюйт.

Неожиданно нас окликнули. «Стой, кто идет?» — «Колонна освобождения Ледисмита», и тут из траншей и окопов, искусно скрытых среди кустов, с радостными криками выбежал десяток оборванных людей, некоторые из них плакали. В сумерках они казались страшно бледными и худыми. Несчастный бледнолицый офицер размахивал шлемом и глупо смеялся, высокие сильные колониальные всадники, встав в стременах, тоже разразились приветственными криками, ибо теперь мы знали, что дошли до линии пикетов Ледисмита.

Поскольку дорога, по которой эскадроны Дундональда вошли в город, так и не была перекрыта врагом, можно считать, что осада Ледисмита закончилась в последний день февраля.

Во всех операциях по освобождению Ледисмита потери составили 300 офицеров и более 5000 солдат, при общей численности войск в 23 000, что составляет более двадцати процентов. Эти потери были следствием не одного победоносного сражения, но 25 дней общих боев в течение десяти недель, причем до последней недели мы не имели определенных успехов, которые могли бы подбодрить войска.

3 марта армия освобождения торжественно вошла в город и, пройдя через него, встала лагерем на равнине за городом. Вдоль улиц стояли его храбрые защитники, аккуратные, чистые, в своей лучшей униформе, но бледные, худые, с осиными талиями. На их ремнях было на несколько дырок больше, чем положено.

Перед маленькой ратушей, чья башня, жестоко побитая, но устоявшая, казалось, символизировала дух гарнизона, сэр Джордж Уайт и его штаб сидели верхом на скелетоподобных лошадях. Напротив них выстроились волынщики шотландских горцев Гордона. Горожане с запавшими глазами, но радостные, заполнили тротуары и оконные проемы. Все, кто смог найти флаги, их вывесили.

Ровно в одиннадцать часов освободительная армия стала входить в город. Первым ехал сэр Редверс Буллер со своим штабом в сопровождении Королевских драгун. Пехота и артиллерия следовали бригада за бригадой, но впереди всех, в виде особого признания их доблести, маршировали Дублинские фузилеры, малочисленные, но гордые.

Многие солдаты, в память о своем изумрудном острове, прицепили к шлемам зеленые веточки, и все маршировали так, что было приятно смотреть. Их полковник и четыре офицера выглядели счастливыми, как короли. Когда полк проходил мимо сэра Джорджа Уайта, солдаты узнали своего прежнего генерала и в нарушение устава помахали ему шлемами и ружьями, прокричав приветствие. Некоторые даже покинули строй. Увидев это, горцы Гордона стали приветствовать Дублинцев, а затем приветственные крики уже не прекращались, каждый проходящий полк получал свою долю оваций.

Все утро и до полудня длинный поток солдат и пушек тек по улицам Ледисмита, и все поражались этим людям — грязным, измотанным войной, обветренным и смуглым, в рваной униформе, развалившихся башмаках и шлемах, но все же великолепным солдатам, твердо шагавшим, широкоплечим, с триумфальным блеском в глазах и кровью воинственных предков в жилах. Это был парад львов. И вот, когда встретились два батальона Девонцев, оба — покрытые славой, и старые друзья, покинув строй, стали пожимать друг другу руки и кричать, это захватило всех, и я тоже стал кричать и махать шляпой с пером, и кричал, пока уже больше не мог кричать от радости, что я дожил до этого дня.

В тот вечер, когда победоносная армия Буллера вошла в город, я пошел повидать сэра Джорджа Уайта, и мне посчастливилось застать его одного и незанятого. Сэр Джордж Уайт рассказал мне, как он добрался до Наталя меньше чем за неделю до объявления войны. Уже шли некоторые приготовления к тому, чтобы встретить стремительно приближающегося противника, и ему пришлось встать перед выбором: либо нарушить все эти планы и полностью реконструировать схему защиты, либо принять то, что уже было сделано, в качестве основы для дальнейших операций.

Сэр Пенн Саймонс, который командовал войсками Колонии, сильно недооценивал военную мощь буров, и попытался навязать свое мнение сэру Джорджу Уайту, который, однако, отнесся к сложившейся ситуации более серьезно и был особенно обеспокоен тем, что наши позиции сильно выдавались, вперед. Он хотел отвести их назад, и сэр Арчибальд Хантер, начальник его штаба, был с ним согласен.

Они решили спросить сэра Уолтера Хели-Хатчинсона, какие последствия, по его мнению, повлечет за собой отвод войск. Губернатор заявил, что «лоялисты» будут этим оскорблены и обескуражены; могут возникнуть серьезные проблемы с голландцами; а что касается туземцев, которых в Натале и Зулуленде около 750 000, то на них отступление может подействовать так, что все это кончится катастрофой.

Услышав мнение, высказанное губернатором, человеком способным и знающим местные условия, сэр Арчибальд Хантер сказал, что это вопрос «баланса отрицательных факторов», и посоветовал оставить войска в Гленко. Дело застопорилось.

Стоит поэтому посмотреть, насколько суждение губернатора было оправдано ходом дальнейших событий. Вся область вдоль Клип Ривер восстала, и многие влиятельные голландские фермеры в Натале присоединились к врагу. Только лояльность туземцев превзошла ожидания губернатора: их вера в британскую власть и предпочтение британского правления выдержали гораздо более суровые испытания, чем могли бы ожидать даже самые дальновидные. В это мрачное время мы получили богатую награду за то, что последовательно проводили гуманную и доброжелательную политику в отношении народа банту; бурам же пришлось тяжело расплачиваться за свою жестокость и грубость.

Что касается удержания Ледисмита, то здесь сэр Джордж Уайт высказался совершенно определенно:

— «Я никогда не хотел оставлять Ледисмит; я считаю его местом первостепенной важности, которое следовало удержать. Именно на Ледисмите обе республики сосредоточили свои усилия. Здесь, где соединяются железнодорожные ветки, должны были объединиться армии Трансвааля и Оранжевой Республики, и захват города должен был скрепить их союз».

Яростному и неожиданному сопротивлению под Ледисмитом — ибо буры еще больше недооценили нас, чем мы их — они принесли в жертву возможность захватить Питермарицбург и совершить налет на весь Наталь. И это тем более очевидно, что в своей решимости взять город, на который они положили глаз, они ввязались в ближний бой, и наши войска нанесли им гораздо более тяжелые потери, чем можно было бы ожидать в том случае, если бы буры, продолжали придерживаться первоначально избранной ими тактики мобильной войны.

Генерал с некоторой горечью говорил о выпадах, которым он подвергался в прессе. Он всегда просил, чтобы ради него одного командование не компрометировало себя проведением поспешных освободительных операций. Он сказал:

— «Несправедливо обвинять меня во всех потерях, которые все эти действия за собой повлекли». Он закончил словами:

— «Может быть, я говорю это из упрямства, но если бы мне пришлось снова прожить последние пять месяцев, я не сделал бы ничего иного, чем то, что я сделал».

Затем я вышел и подумал о приветственных криках освободительной армии. Не было никаких сомнений в отношении того, какой приговор вынесла армия сэру Джорджу Уайту и его оборонительной тактике. Нация может принять его с благодарностью.

Ледисмит, его гарнизон и спасители все еще приходили в себя — одни от последствий долгого заключения, другие от перенапряжения. Война откатилась на север; волны вторжения, которые грозили захлестнуть всю страну, ослабли и отступили, и армия Наталя смогла развернуться, чтобы подкрепиться и спокойно, с удобством отдохнуть на отвоеванной территории.

Бригада Нокса (Ледисмит) отправилась в лагерь в Аркадии, в пяти милях к западу от города. Бригада Ховарда (Ледисмит) отошла на обдуваемые ветрами равнины к югу от Коленсо. Дивизия Клери — поскольку доблестный Клери оправился от болезни и сменил доблестного и удачливого Литтлтона — переместилась на север и стала лагерем за Эландс Лаагте на берегах реки Сандей. Одна бригада дивизии Хантера была размещена в Эландс Лаагте, другая — в Тинта Иньони. Уоррен расположился с двумя своими бригадами к северу от Ледисмита, вдоль железной дороги, ведущей в Оранжевую Республику. Брокльхурст с остатками того, что некогда было почти кавалерийской дивизией, а теперь едва насчитывало три эскадрона, занимал соседнюю равнину, посылая свои полки, один за другим, для ремонта. Вокруг всей этой великой армии, отдыхающей после трудов и готовящейся к новым усилиям, бригады Дундональда и Бёрна-Мюрдоха выставили нескончаемую завесу пикетов и патрулей, которая простиралась от Эктон Хомс на востоке через Бестерс Стейшн до Вессельс Нек и даже еще дальше, что позволяло солдатам, находящимся под их защитой, спокойно спать ночью и вытягивать ноги днем.

Тем временем все буры отступили к Дракенсбергу и Биггарсбергу, и их разрозненная линия охватывала широким полумесяцем даже наш растянутый фронт от прохода Тинтва через Вашбанк до Помероя.

После освобождения Ледисмита перед Сэром Редверсом Буллером лежали четыре пути. Остаться в пределах Наталя и послать лорду Робертсу каждого человека и каждую пушку, без которых здесь можно обойтись; прорваться в Свободную Республику, форсировав перевал Ван Реенена или Тинтву; атаковать 12 000 буров в Биггарсберге, очистить Наталь и вторгнуться в Трансвааль через область Фрихейд; наконец, объединиться, перегруппироваться и скооперироваться с основным направлением наступления лорда Робертса, нанеся удар в западном или в северном направлении.

Какой путь будет выбран? Я наводил справки. Штабные офицеры, вкрадчивые и непостижимые, только улыбались — удивительно, как хорошо люди умеют хранить секреты, которых они сами не знают. Необходимо было найти более непритязательный источник правдивой информации, и после усердных поисков я узнал от железнодорожного носильщика, или от кого-то подобного, что все попытки починить мост через реку Сандей на неопределенное время отложены. Это подтвердили дальнейшие расспросы.

Итак, что это могло значить? Насколько я понял, никакого прямого наступления на Биггарсберг в ближайшее время не предвидится; и поскольку от идеи сократить армию Наталя для пополнения силы Капской колонии определенно отказались, остается только западное направление.

Было бы абсурдно форсировать перевал Ван Реенена с неизбежными большими потерями, тогда как, дождавшись, пока основная армия дойдет, скажем, до Кроонстада, мы можем пройти там, не встретив сопротивления. Поэтому очень похоже, что войска в Натале ничего не предпримут, пока должным образом не разовьется наступление лорда Робертса, тогда они смогут войти в Свободную Республику и действовать вместе с ним. Во всяком случае, намечается некоторая задержка.

И тогда я сказал себе: отправлюсь в Блумфонтейн, увижу все, что там можно будет увидеть, и по пути вернусь в наталийскую армию, когда она пройдет через перевалы.

Я покинул лагерь бригады Дундональда рано утром 29 марта и, проехав через Ледисмит, прибыл на железнодорожную станцию и сел на поезд, который отходил в десять утра.

Поезд шел через знакомую местность, шел быстро и легко. Мы уже миновали кустарник, где месяц назад передовые эскадроны Дундональда, скакавшие с бьющимися от волнения сердцами, наткнулись на голодные пикеты Ледисмита. Через четверть часа мы проехали мимо госпитального лагеря у Интомби Спрюйт. Слава Богу, нет больше никакого госпитального лагеря. За два дня до моего отъезда последних из 2500 больных и раненых перевели в большой госпиталь и в рекреационные лагеря на реке Моой и в горах. Мы быстро пролетели мимо равнины Питерса, и я вспомнил, как брел по ней пять месяцев назад, несчастный пленник, жадно смотревший на воздушный шар над Ледисмитом, зорко охраняемый бурским конным конвоем. Затем поезд въехал в глубокое ущелье между Бартонс Хилл и Железнодорожным холмом, в ложбину, которую кавалерия «обмахивала» в день сражения, и, набрав скорость на спуске к Тугеле, провез нас вдоль всей бывшей линии фронта буров. Повсюду видны были следы боев. Банки из-под галет ярко сверкали на склонах холмов, как гелиографы. Местами склоны были перегорожены, как соты, каменными стенками и заграждениями, прикрывавшими убежища пехоты в ту неделю, когда люди лежали под палящим солнцем, под перекрестным огнем пушек и винтовок. Тут и там среди терновых кустов белели деревянные кресты. Холмы были увенчаны темными линиями бурских траншей. Поезд промчался, и все осталось позади.

Я знал каждый склон, каждый холмик, каждую неровность почвы, как знают мужчин и женщин. Здесь было хорошее укрытие. Здесь было опасное место. Здесь было разумнее остановиться, а здесь — бежать. За этим крутым бугром можно было укрыться от шрапнели. Эти скалы давали хорошую защиту от ружейного огня с фланга. Всего лишь месяц назад все это значило так много.

Поезд осторожно пропыхтел по временному деревянному мосту у Коленсо и выехал на равнину за ним. Мы пронеслись мимо зеленого холма, где артиллерия несчастного Лонга была разнесена в клочки, мимо Пушечного холма, откуда так часто стреляли большие морские орудия, через лагерь у Чивели, точнее, через место, где он стоял, мимо обломков бронепоезда, которые так и лежали там, куда мы их с таким трудом оттащили, чтобы очистить путь, через Фрир и Эсткорт, и так, через семь часов пути, мы прибыли в Питермарицбург.

Остановившись в Питермарицбурге только для того, чтобы пообедать, я отправился ночным поездом до Дурбана, где мне посчастливилось застать судно «Гвельф», в тот же день отправлявшееся в Ист-Лондон.

Если вы заснули, когда поезд покидал Ист-Лондон, то проснетесь в полном порядке в Квинстауне. В нем нет ничего такого, что произвело бы впечатление на путешественника, кроме маленького мальчика, лет двенадцати, в столовой на железнодорожной станции — он один, без посторонней помощи, ухитряется очень проворно и с важным видом обслуживать десятка два пассажиров за то короткое время, которое отводится для еды и отдыха. Пять месяцев назад я ехал по этой ветке, надеясь попасть в Ледисмит прежде, чем дверь захлопнется, и был поражен этим деловитым ребенком. С тех пор многое произошло рядом с тем местом, где он живет. Но он был по-прежнему там, война не нарушила его жизни, Квинстаун был за ее пределами.

В Стеркстрооме линия пустых траншей, флаг Красного Креста над госпиталем и расширение территории кладбища говорили о том, что мы пересекли границу между миром и войной. Пройдя через Молтено, поезд прибыл в Стормберг.

В Стормберге я передумал. Вернее — что то же самое, но звучит лучше — я принял решение.

Я слышал, что в ближайшие две недели никакого немедленного наступления из Блумфонтейна не предвидится. Потому, решил я, мне следует отправиться в Кейптаун и укрыться на неделю в «Приюте Илота». И я поехал в Кейптаун — семьсот миль за сорок восемь часов в плохих поездах по только что вновь открытым участкам железной дороги. Кейптаун в настоящее время — не то место, которое способствует просвещению. Это просто центр интриг, скандалов, лжи и слухов. Прибывший туда останавливается в отеле Монт Нельсон, если удается получить комнату. В этом заведении он найдет всю роскошь первоклассных европейских отелей, но без вытекающего отсюда комфорта. Там подают хороший обед, но он успевает остыть, прежде чем попадает на стол; там просторная столовая, но она переполнена; есть чистые европейские официанты, но их мало, и они редки.

Весь город набит доморощенными стратегами и сплетницами. На один акр там приходится больше полковников, чем в любом другом месте за пределами Соединенных Штатов, и если социальная сторона жизни непривлекательна, то политическая ничуть не лучше.

Бушуют партийные страсти. Некоторые из британской секции — эти ужасные патриоты, которые ходят на демонстрации, но не сражаются — только что отличились, напав на улице на мистера Шрайнера.

Голландская секция, некоторые представители которой — те самые люди, которые, сами ничем не рискуя, подтолкнули Республики к роковому решению, все те, кто улыбался и потирал руки, когда британцы терпели неудачи, на публике вели себя тихо, но внимательно следили за прибывающими пароходами в ожидании членов Парламента и прочих влиятельных людей, которым нашёптывали сладкоречивые заверения в своей преданности Империи вкупе с различными предложениями об урегулировании конфликта.

Пусть тот, кто хочет получить истинное впечатление о жителях Южной Африки, не задерживается в Кейптауне надолго. Там сейчас слишком много изношенных фальшивок.

Только в Доме Правительства я нашел Человека без Иллюзий (лорда Милнера), озабоченного, но неутомимого проконсула, понимавшего и недостатки, и добродетели обеих сторон, измерявшего соотношение хорошего и плохого, полного решимости использовать свои знания и свою власть для укрепления Империи.

Обаяние тех великих событий, которым предстояло свершиться в Свободной Республике, стало захватывать меня еще до того, как я отправился в Блумфонтейн. Единственный пассажирский поезд делал остановку в Бетани. Я сошел. Если бы я поехал дальше, то оказался бы в Блумфонтейне в полночь. Лучше было поспать здесь и продолжить путешествие на рассвете.

Я спросил:

— «Здесь много войск?»

— «Вся третья дивизия».

— «Кто командует?»

— «Гатакр».

Это все решило. Я немного знал генерала, мы познакомились на Ниле в приятной обстановке, ибо никому не позволялось оставаться на его обеде жаждущим или голодным. Мне очень хотелось увидеть его и услышать все о Стормберге и о тяжелых боях вдоль восточной линии железной дороги. Я нашел его в жестяном домике рядом со станцией. Он ласково принял меня, и у нас состоялась долгая беседа.

Мне показалось, что он сильно изменился и стал мало похож на того дерзкого энергичного человека, которого я знал на Ниле, о котором слышал на границе или в охваченном эпидемией Бомбее. Четыре месяца забот и унижений оставили на нем свой след. Ему приходилось действовать в тяжелых условиях, при нехватке ресурсов, перед лицом ловкого и сильного врага, в стране, где все преимущества были на стороне буров, и эта нагрузка согнула его железный каркас и исчерпала ту странную энергию, которая делала его столь примечательным среди солдат. Но когда он думал о будущем, его лицо просветлялось. Темные дни миновали. Теперь, наконец, у него была вся его дивизия и более того — надежда в ближайшее время поучаствовать в деле. Я оставил его, потому, что уже темнело. Рано утром он был отстранен от командования и получил приказ возвращаться в Англию, сломанный, опустошенный и униженный.

Я не собираюсь оспаривать правильность решения об его отставке. В штормовую погоду надо доверять человеку у руля, и если это такой человек, как лорд Робертс, то довериться ему нетрудно. Но поскольку генерала Гатакра жестоко преследовали в Англии люди, не имевшие никакого представления о трудностях войны в этой стране, пожалуй, будет уместно написать об этом несколько слов в ином ключе.

Гатакр был человеком, который добился своего места в армии не благодаря чьему-то покровительству, но исключительно тяжким трудом и хорошей службой. Где бы он ни служил, он оставлял по себе хорошую память. На индийской границе он завоевал доверие такого отличного солдата, как Сэр Биндон Блад, и его дальнейшее продвижение во многом определялось той отличной репутацией, какую он заслужил во время читральской экспедиции. В 1897 году ему было поручено бороться в Бомбее с чумой, тогда впервые зажавшей город в своих смертоносных пальцах.

Об участии Гатакра в суданской экспедиции подробно написано в другом месте. Его храбрость никогда не подвергалась сомнению, поскольку его дикие критики не хотели портить дело очевидными нелепостями. Если мы начнем обсуждать его тактику в войне с бурами, то скоро окажемся в области, в которую я запретил себе влезать. Достаточно заметить, что Гатакр пользовался доверием и расположением солдат в самых неблагоприятных обстоятельствах. Когда измотанные рядовые добрались до лагеря после катастрофы при Стормберге, все они были согласны в одном: «Никто не смог бы вытащить нас оттуда, кроме него». За два дня до того, как его уволили в отставку, через Бетани проходили Камеронские горцы. Эти люди узнали страстного вождя атаки при Атбаре. Зная, что для него наступили черные дни, они приветствовали его с благородством простых людей. Несчастный генерал был очень тронут этим стихийным приветствием.

Но генерал Гатакр уходит со сцены, и я слышу то там, то здесь триумфальные ноты. Но среди них я позволю себе одну ноту предупреждения. Если военное министерство слишком часто станет увольнять генералов не за отсутствие способностей, а за отсутствие успехов, оно не найдет людей, которые будут сражаться за них в бригадах и дивизионных командах. Всякий, кто знаком с переменчивым счастьем войны, чувствует себя неуверенно. Инициатива, которую жесткая дисциплина уже убила или почти убила в младших офицерах, угаснет и умрет и в их начальниках. Генералы по-прежнему будут, но они не будут охотно рисковать плодами долгих лет службы в разных проклятых странах среди всяких опасностей. Они будут смотреть на вражеские позиции. Они будут стараться разделить ответственность. Они будут требовать приказов и инструкций. Но сражаться они не будут, пока останется такая возможность, а если и будут, то только в согласии с принципом ограниченной ответственности, что означает большое кровопролитие безо всякого результата.

После небольшого перерыва занавес поднимается для следующего акта. Сцена и большинство персонажей другие, но это та же самая пьеса. Город, город из кирпича и кровельного железа, стоит на краю широкой равнины, покрытой жухлой травой, от негостеприимного вида которой он старается отвернуться, прижимаясь в поисках защиты к покрытым кустарником холмам на севере. В толпе одноэтажных жилых домов выделяются более внушительные постройки — административные и коммерческие здания, которые возвышаются над прочими — привлекают внимание и наводят на мысль о преимуществах более высокой цивилизации. Темные холмы — их неровные контуры в одном месте разорваны симметричным силуэтом форта — служат фоном этой картины: Блумфонтейн, апрель 1900 года.

Пять часов вечера. Рыночная площадь заполнена офицерами и солдатами, которые слушают оркестр «Буйволов». Каждый полк, каждая колония Империи представлены здесь; все в униформе цвета хаки, но различаются невероятным количеством разнообразных значков.

Местные жители, бородатые бюргеры, которые заключили мир, горожане, которые никогда не хотели лезть в драку, стоят вокруг и почтительно смотрят. В конце концов, есть гораздо худшие вещи, чем быть побежденным. Спрос большой, армия богата, цены высоки. Торговля быстро последовала за флагом, который развивается на каждом здании; и будь то промышленные товары или сельскохозяйственная продукция, все сейчас пользуется спросом.

Офицеры собрались у претенциозного здания клуба, и здесь я вижу знакомых со всех постов Империи.

Разговоры неожиданно прерываются. Все оглядываются. Посреди площади в полном одиночестве вышагивает небольшого роста седовласый джентльмен с очень широкими плечами и несгибаемой спиной. На нем форменная фуражка с широким красным околышем и тяжелым козырьком с золотой тесьмой, коричневые сапоги для верховой езды, туго затянутый ремень, но никаких медалей, орденов и прочих знаков отличия. Однако ни у кого не было ни минуты сомнения в том, кто это, и я знаю, что смотрю на величайшего поданного Королевы, командира, который за несколько коротких месяцев перевернул весь ход войны и превратил нечто, близкое к полному отчаянию, в почти чрезмерный триумф. Такова была сцена в день моего прибытия в Блумфонтейн. Какова же была ситуация?

Быстрое вторжение на их территорию, ошеломляющие удары, полученные ими при Кимберли, Паардеберге, Тополиной Роще и Драйфонтейне, а также плохие вести из Наталя деморализовали буров в Свободной Республике. Если бы мы могли давить на них непрерывно, вся страна до реки Вааль могла быть завоевана. Поощряемые прокламацией лорда Робертса и поверившие в то, что сопротивление в Южной Республике окончательно подавлено, очень многие жители Свободной Республики вернулись домой, принесли клятву сохранять нейтралитет и приготовились принять неизбежное.

Но пока армия ждала, поскольку ей совершенно необходимо было время, чтобы получить припасы, достать лошадей, тысячи лошадей, выдать пехоте новые башмаки и дать всем войскам небольшую передышку, буры оправились от паники, собрались с силами и в настоящий момент храбро перехватили инициативу.

Они получили большие, хотя, вероятно, и временные преимущества. Вера в то, что война в Свободной Республике окончена, — что и заставило многих бюргеров разойтись по домам — в какой-то мере разделялась и британским командованием, к тому же это громко провозглашалось его колониальными советниками. Чтобы защитить фермеров, которые заключили мир, войска Империи рассредоточили свои силы на широком пространстве. Через Свободную Республику была проведена линия, тянувшаяся от Четырнадцати Ручьев через Бошоф, Блумфонтейн и Табанчу, к югу от нее страна считалась завоеванной и усмиренной.

Тем временем Оливер и южные командос, отозванные с их операций в Капской Колонии, предприняли поспешный и, как казалось, отчаянный марш, чтобы присоединиться к основным бурским силам. Они ожидали атаки той самой ужасной армии, которая уже поглотила Кронье; но дойдя до Ледибранда, нашли там только Пильхера с несколькими сотнями солдат, которые пустились наутек. Тогда до них дошло, что основная часть британских войск в настоящее время практически обездвижена в Блумфонтейне. Тут они повернули. Пильхер осторожно бежал впереди них и наткнулся на бригаду Бродвуда около Табанчу. Снова собравшись с духом, получив сильные подкрепления от своих сторонников к северу от линии оккупации, буры продолжали наступать. Бродвуду пришлось отойти к девятой дивизии, которая стояла лагерем к западу от гидротехнических сооружений. Он проделал двадцатимильный ночной переход и ранним утром встал лагерем, думая, как думают многие, что на сей раз он оторвался от преследования. Наступило утро, а с ним началась бурская канонада.

Я не хочу давать здесь детального описания последовавшего за этим сражения. По многим причинам оно достойно отдельного, более подробного рассмотрения, главным образом потому, что оно показывает бура с его лучших сторон: искусного в войне и прежде всего убийственно хладнокровного. Короче говоря, произошло следующее: снаряды стали рваться в лагере. Каждый говорил: «Уберите чертовы вагоны подальше от огня. Мы прикроем их отступление». Это было проделано наилучшим образом. Вышеупомянутые вагоны поспешили убраться из-под обстрела, но попали в засаду. Пушки, пленные, много припасов — все попало в руки буров. Девятая дивизия неожиданно отступила к Блумфонтейну — слишком неожиданно, сказали в армии, помимо прочих высказываний, повторять которые не мое дело, и все шишки посыпались на Гатакра.

У Гатакра был пост в Девецдорпе — три роты Королевских ирландских стрелков, две роты конной пехоты. Как только он узнал об отступлении девятой дивизии, он послал приказы по нескольким дорогам этому посту, чтобы они тоже отступали. Они стали отходить, но у Реддерсбурга ловушка захлопнулась. Не будем судить кого-либо слишком сурово или не зная фактов. Последовал бой. Потеряв восьмерых убитыми и тридцать одного ранеными, отступающие войска сдались, когда шедшее на помощь подкрепление было всего в пяти милях. Все свернулось назад к Блумфонтейну и железнодорожной линии, которую было жизненно важно удержать. Подкрепления были выдвинуты вперед на случай крайней необходимости: Рандл с английской дивизией был отозван из Кимберли в Спрингфонтейн; Хантер с десятой дивизией (наши старые друзья, Ирландская бригада и фузилеры) вышли из Наталя, тем самым обрекая Буллера на чисто оборонительные действия, а буры тем временем устремились на юг.

В соответствии с условиями прокламации лорда Робертса, многие фермеры Свободной Республики, так сказать, боевики бурской армии, которые думали, что все кончено, а иными словами — дезертиры, явились на британские посты, изъявили покорность, дали клятву и вернулись на фермы. Буры были очень сердиты на этих людей. Какую защиту мы могли им дать? Некоторые, как говорят, хотя, может, это и ложь, были расстреляны врагом. Многие же, из страха или по собственному желанию, присоединились к своим командос.

Весь правый нижний угол Свободной Республики был наводнен врагами. Другие буры подошли к мятежным районам Капской Колонии. Недавно раскаявшиеся повстанцы зашевелились, пришли в движение.

Когда стало известно о вторжении буров в недавно усмиренные районы, восьмая дивизия (Рандл) была отозвана с дороги на Кимберли, куда она следовала, и сконцентрирована в Спрингфонтейне. Третья дивизия (Чермсайд, который сменил Гатакра) сосредоточилась в Бетани. Однако требовалось еще больше войск, чтобы охранять линию и очистить страну.

Сэра Редверса Буллера спросили, может ли он посодействовать, форсировав перевал Ван Реенена и поставив под угрозу пути отступления противника. Однако его позиция в центре треугольника в Натале была неудобной. Стратегические преимущества, которые имели буры на этом театре военных действий, были отмечены уже давно. Все же, возможно, стоит еще раз сказать о них.

Враг имел преимущество охватывающей границы. Если Сэр Редверс Буллер двинется на запад через перевал Ван Реенена, чтобы совершить обходной маневр, который требовали от него в Свободной Республике, буры спустятся из Биггарсберга на его коммуникации и вторгнутся в южный Наталь. Если он двинется на север, чтобы атаковать позиции у Биггарсберга и очистить Наталь, он отрежет буров на своем левом фланге.

Согласно имеющейся информации, на перевалах Дракенсберга находятся 3000 буров, а 10 000 — на позициях у Биггарсберга. Поэтому Буллер в данном случае предпочел бы маскировать перевал Ван Реенена дивизией Ледисмита (Фурт, Литтлтон), которая уже восстановила свои силы, и двинуться на север со второй, пятой и десятой дивизиями. Он считал, что пока северный Наталь не будет очищен, он не сможет спокойно идти на запад. С другой стороны, он был крайне необходим в Свободной Республике, поэтому было решено, что десятая дивизия (Хантер) отправится морем в Ист-Лондон: одна бригада, чтобы заменить дивизию, отозванную из Кимберли, другая — в Бетулие, а остальная армия Наталя останется в оборонительной позиции до тех пор, пока ситуация существенно не изменится.

Таким образом, реально для операций в нижнем правом углу имелись пять бригад: Харт с бригадой дивизии Хантера в Бетулие, третья и восьмая дивизии под командованием Чермсайда и Рандла в Спрингфонтейне и Бетани. Кроме этих мощных соединений, вполне независимых от охранявших коммуникации войск и от армии в Блумфонтейне, было еще 1400 иоменов и конных пехотинцев под командованием генерала Брабазона и колониальная бригада Брабанта, около 2500 человек.

Таково было положение дел, когда я покинул Блумфонтейн утром 17 апреля. Поездом я добрался до Эдинбурга, оттуда поехал верхом под проливными дождями, что очень необычно для этого времени года, и, проведя ночь в Реддерсбурге, застал колонну на марше в ее лагере, около одиннадцати миль от Девецдорпа, в ночь на 19 апреля.

Позиции различных войск были тогда следующие: Ранда с восемью батальонами, четырьмя батареями и 1500 конницы был в Оорлогс Поорт в двенадцати милях от Девецдорпа; Кемпбелл с двумя батальонами и батареей был у Розендаля и двигался на соединение с ним; гвардия гренадер шла форсированным маршем через Реддерсбург, чтобы соединиться с основными силами; Харт с четырьмя батальонами был в Руксвилле; Брабант с 1000 кавалерии — в восьми милях от Руксвилля; Делджети с гарнизоном в 1500 человек удерживал Вепенер.

Насколько можно было узнать, у противника было около 7000 солдат и двенадцать пушек к югу от линии Бюмфонтейн-Табанчу, под командованием Оливера и Де Вета, и с этими силами, которые предприимчивостью и активностью возмещали нехватку в людях и припасах, они пытались блокировать и атаковать Вепенер, перекрыть колонне Рандла дорогу на Девецдорп и задержать Брабанта и Харта в Смитфилде. Кроме проведения этой обширной программы, буры разослали повсюду патрули, под страхом смерти забирая в армию всех усмиренных голландских фермеров.

Мы совершили очень приятную поездку из Реддерсбурга, и уже вечерело, когда мы обогнули подножье круглого холма и увидели перед собой лагерь основных британских сил. Он раскинулся у основания большого бугра, поднимавшегося над плоской равниной, контрастирующей с гористой местностью Наталя, что должно давать существенное преимущество регулярной армии. Я представился Сэру Лезли Рандлу, который любезно меня принял и вкратце объяснил ситуацию. Мы прибыли в самое время. Все силы должны были выступить на рассвете. Разведчики вступали в перестрелку в течение дня. Кафрские шпионы сообщают, что враг собирается вступить в бой утром. Что может быть лучше? С большим удовлетворением я отправился спать.

Было страшно холодно, когда занялись первые лучи рассвета. Приближалась южноафриканская зима. Но вскоре взошло солнце, и мы перестали дрожать. Кавалерия была уже на ногах, и в половине шестого мы двинулись с места. Я отправился чуть попозже, но вскоре нагнал их.

Мы двигались вперед развернутым строем, что должно было гарантировать от неожиданного нападения, но тут я заметил, что разведчики впереди остановились.

— «Та-та, та-та», — два выстрела с высокого плато справа. Когда стреляют в вас, следует заметить, вы слышите двойное эхо, когда выстрел направлен в другую сторону — одинарное.

Мы наткнулись на один из вражеских аванпостов. Подъехав поближе, я мог видеть их фигуры, всего семь человек, на фоне неба. Значит, это действительно аванпост, но они хотели заставить нас поверить, что их больше. Когда буров много, их обычно не видно. Но все-таки позиция у них была сильная, к тому же всегда есть возможность, и это надо учитывать, что бур может предугадать ход ваших мыслей и сделать еще один шаг вперед, от противного. Поэтому генерал Брабазон остановил центральные эскадроны и отправил три роты иоменов направо, для обхода.

Мы ждали, глядя, как разведчики обмениваются выстрелами с бурским пикетом — очень симпатичное зрелище, и как иомены разворачиваются и скачут на фланг, как свора собак, каждый сам по себе, но все, как единое целое. Через четверть часа они вскарабкались на крутые склоны плато почти в тылу у вставшего на нашем пути пикета, который спешно ретировался, пока было время. Затем центр качнулся вперед, и вся кавалерия продолжила наступление, большая часть ее вышла на плато, где завязалась перестрелка с голландскими аванпостами на дальней дистанции. Примерно через час мы овладели всем плато, которое оказалось довольно протяженным.

За ним был крутой скалистый холм, господствовавший над плато, — неотъемлемый от него, но и не связанный с ним. Быстрое наступление и необходимость теснить противника оставили пехоту далеко позади. Генерал чувствовал, однако, что этот пункт следует захватить. Макнейл рванулся туда с разведчиками. Иомены опять понеслись галопом вправо, делая вид, что они окружают, и буры позволили выбить себя с этой сильной и важной позиции и отошли на ровный зеленый холм в миле за ней. Брабазон поспешил занять захваченный холм и укрепиться на нем, и успел вовремя, ибо как только иомены и конная пехота, делая разворот, приблизились к зеленому холму, отдельные выстрелы перешли в непрерывный треск и раздался грохот выстрела полевой пушки. Мы нашли основную позицию буров, и кавалерия остановилась.

Теперь нам необходимо было дождаться пехоты, но она задержалась на дороге и отстала. Враг сосредоточил прицельный огонь на захваченном холме. Нескольких солдат принесли с вершины ранеными, других пришлось оставить на месте, так как невозможно было перемещать их под таким точным огнем.

Пехота все еще задерживалась, но около двух часов прибыл сам Сэр Лезли Рандл. Рандл считал, что удержать холм было делом первостепенной важности, и Сэр Герберт Чермсайд, его заместитель, с ним согласился. Но поблизости был только авангард пехоты. Решено было поторопить его. В этот момент было доставлено обнадеживающее послание от Брабезона — он уверял, что сможет продержаться сам, и надеялся, что пехоту не будут торопить, иначе она запыхается.

Все очень обрадовались этому, и когда, наконец, головной батальон — Вустерширский полк — подошел к холму, все восхитились тем хладнокровием, с которым был пройден опасный участок за холмом. Когда пехотинцы сменили кавалеристов, последние отошли на более безопасную позицию, и поскольку спустился вечер, бой затих — с согласия обеих сторон и благодаря вмешательству британской артиллерии.

Похоже, что моя участь в этой стране складывается из череды приключений и бегств, каждое из которых стоит личного опыта целой компании. Я не нахожу в себе никакого стремления искать их. Наоборот, я старательно старался избегать всяких опасностей, кроме тех, которые связаны с существованием военного корреспондента, зависящего от непредвиденных обстоятельств. Но приключения сыплются на меня с безоблачного неба.

Однако сперва я расскажу о том, что происходило в армии, затем уже, в соответствующем месте, о том, что случилось со мной.

Ночь 20 апреля прошла спокойно, но с восходом солнца проснулись буры и салютовали нам залпом малокалиберных пушек, который, насколько я знаю, никому не нанес вреда. Ночью голландцы не сидели без дела, и черные линии траншей исчертили склоны холма. Когда я спросил, будет сегодня сражение или нет, штабной офицер указал на медленно приближавшиеся клубы пыли на краю вельда. Генерал Кемпбелл с тремя батальонами (включая два батальона гвардейцев Ее Величества) и батареей двигался, чтобы присоединиться к основной колонне. Было необходимо, учитывая наличие траншей и приближающиеся подкрепления, чтобы все силы собрались вместе. Дело будет решено завтра, а тем временем Брабазон и конные войска — позволю себе назвать их кавалерией — должны были сделать рекогносцировку левого фланга буров.

Бригада численностью около 1000 человек, включавшая конную пехоту, двинулась на юг за линию аванпостов и, описав широкий круг, вскоре вышла на левый фланг противника. Здесь мы ждали, пока будут выставлены патрули и Брабазон освободит свой правый фланг, совершая еще более широкий разворот. Патрули вскоре навлекли на себя огонь бурских пикетов, и ружейные выстрелы загрохотали в чистом прохладном утреннем воздухе.

Тем временем фланкирующее движение продолжалось, и так как территория справа от нас постепенно осваивалась и прикрывалась полковником Стивеллом, Брабазон стал выдвигать вперед свой центр, пока разведчики Макнейла скакали по склонам, выискивая врагов, не успевших отойти на более безопасные и отдаленные позиции. Наконец мы дошли до края возвышенности. Она резко опускалась к плоской впадине, посередине которой торчал высокий странного вида холм. За ним, невидимый отсюда, лежал Девецдорп. Вокруг холма стояли буры, кто верхом, кто пеший — всего около 200 человек.

Наше быстрое продвижение прямо в сердце их позиций обеспокоило и встревожило их. Они не могли понять, что это — разведка или настоящая атака. Они решили выяснить это наверняка, обойдя заходящую с фланга кавалерию; и как только наш ружейный огонь с дальней дистанции заставил их укрыться за холмом, еще один отряд, численностью, кажется, тоже не менее двухсот человек, выехал на открытое место, пронесся мимо нашего фронта на расстоянии около 2000 ярдов и направился к белому каменистому холму справа от нас.

Ангус Макнейл подбежал к генералу: «Сэр, можно, мы отрежем их? Я думаю, нам удастся это сделать». Разведчики навострили уши. Генерал подумал и ответил: «Хорошо, можете попытаться». «По коням, по коням, разведчики!» — закричал нетерпеливый офицер, вскакивая в седло. Затем ко мне: «Поехали с нами, зрелище будет — первый класс».

Несколькими днями раньше, в злополучный миг, я обещал в течение одного дня попробовать, каково служить разведчиком. Я посмотрел на буров — они были ближе нас к белому каменистому холму, но, с другой стороны, им придется еще лезть на холм, да и кони у них похуже, чем у нас. Это можно было сделать, и если это удастся — я вспомнил о деле при Эктон Хомс — как дорого им придется заплатить за это на открытой равнине. Я вскочил на коня, и мы понеслись — сорок или пятьдесят разведчиков, Макнейл и я — так быстро, как только могли, пришпоривая коней.

С самого начала это были гонки, и обе стороны понимали это. Когда мы сошлись, я увидел пятерых передних буров, сидевших на лучших, чем у их товарищей, лошадях, которые опередили других в отчаянной попытке захватить выгодную позицию. Я сказал: «У нас ничего не выйдет», но никто не хотел признавать поражения или оставлять дело нерешенным.

Мы доскакали до проволочной изгороди в 100 ярдах, а если точнее — в 120 ярдах от гребня холма, спешились, чтобы перерезать проволоку, и уже были готовы захватить драгоценную скалу, когда там появились — я уже видел такое на железнодорожной насыпи во Фрире — головы и плечи дюжины буров, суровых, волосатых и страшных, и сколько их там было еще позади, никто не знает.

Наступила странная, почти неожиданная пауза, или мне это только показалось, но пауза, кажется, была, и я хорошо запомнил эту сцену. Буры, один — с длинной окладистой черной бородой, в куртке шоколадного цвета, другой — с красным шарфом на шее. Два разведчика, режущие проволоку с глупым выражением на лице. Один из наших, целящийся через лошадь, и голос Макнейла, очень спокойный: «Слишком поздно, назад, к другому холму. В галоп!» Затем раздались выстрелы, свист и жужжание пуль наполнили воздух. Я вставил ногу в стремя. Испуганный выстрелами конь дико рванулся. Я попытался вскочить в седло. Оно перевернулось и сползло коню на живот. Конь вырвался и ускакал. Большинство разведчиков уже отъехали ярдов на 200. Я был один, без коня, под огнем противника и в миле от ближайшего укрытия. Оставалось одно утешение — мой пистолет. Им уже не загнать меня, безоружного, как прежде. Однако лучшее, что меня ждало в такой ситуации, — это тяжелая рана. Я повернулся и, второй раз за эту войну, побежал, спасая свою жизнь, от бурских стрелков. Про себя я думал: «Ну вот, сейчас получу пулю». Тут я увидел разведчика. Он подскакал слева, наперерез мне; высокий человек со значком в виде черепа и костей, на бледном коне. Смерть из «Откровения», но для меня — жизнь. Я крикнул ему на бегу:

— «Дай мне стремя». К моему удивлению, он тут же остановился. Я подбежал к нему, не мешкая, вскочил на коня и уселся позади него.

Мы понеслись. Я обхватил его и взялся за гриву. Мои руки намокли в крови. Конь был тяжело ранен, но благородное животное напрягало все силы. Летящие вслед пули свистели над головой — расстояние увеличивалось.

— «Не бойся, — сказал мой спаситель. — Они в тебя не попадут». Так как я не ответил, он продолжил: «Мой конь! Мой бедный конь! Его ранило разрывной пулей. Дьяволы! Но их час придет. О, мой бедный конь!»

Я сказал:

— «Ничего, вы спасли мне жизнь».

— «Ах, — ответил он, — но я думал о коне». Вот и весь наш разговор. Со страшным облегчением я завернул за следующий холм и понял, что опять выбросил две шестерки.

Вполне удовлетворенный моим непродолжительным опытом работы с разведчиками, я вернулся к генералу Брабазону. Пока мы заходили глубоко во фланг бурам, они тоже не сидели без дела, и теперь неожиданно с края одинокого холма, за которым они собрались, по нам ударили сразу три пушки. В течение десяти минут огонь был действительно жаркий. Но судьба в тот день была к нам милостива, и мы потеряли только одного человека убитым и шестерых ранеными, включая ординарца генерала.

Было ясно, что так продолжаться не может. Брабазон не позаботился выдвинуть две свои пушки на передовую позицию, потому что это не конная артиллерия, и она не смогла бы быстро убраться оттуда, если бы буры предприняли сильную контратаку. Без пушек оставаться было бессмысленно, и Брабазон приказал отозвать разведчиков, что и было благополучно исполнено.

Целью операции было очистить правый нижний угол Свободной Оранжевой Республики от буров, и если это удастся и судьба будет к нам благосклонна, отрезать и захватить в плен часть их войск. Все пять колонн пришли в движение. Яну Гамильтону с 2000 конной пехоты было приказано провести демонстрацию напротив позиции у гидротехнических сооружений. Френч, которого поддерживал Пол-Карю, получил инструкцию двигаться на Леевкоп. Рандл, в соединении с Хартом и Брабантом с юга, должен был пробиться в Девецдорп и освободить Вепенер. Что случилось с колонной 20 и 21 апреля, уже было описано. Атака на бурские позиции перед Девецдорпом не начиналась до 20 апреля, потому что Сэр Герберт Чермсайд заметил, что пехота утомлена переходом и лучше будет дождаться бригаду Кемпбелла, которую ожидали ближе к ночи.

22 апреля должно было начаться сражение. Тем временем Сэр Лезли Рандл телеграфировал лорду Робертсу, описав подковообразную позицию противника, его силы и объяснив, что с теми незначительными кавалерийскими силами, которые у него есть, любая предпринятая им атака разовьется в нечто похожее на лобовую, и это обойдется очень дорого. Когда телеграмма пришла в Блумфонтейн, ее, вероятно, не поняли. «Рандл завис», — сказали там. Последовал ответ, который был доставлен среди ночи, и атака, намечавшаяся на 22 апреля, была отменена. «Дождитесь соединения с Полом-Карю», или что-то в этом роде. Поэтому сильная армия, численностью почти равная той, с которой Сэр Джордж Уайт противостоял первому яростному напору буров, когда их силы в 25 000 человек под началом самого главнокомандующего ворвались в Наталь, была вынуждена в течение нескольких дней стоять без дела напротив позиции, которую удерживали всего 2500 человек.

23 апреля был день для военного времени довольно тихий. Бурские стрелки и артиллеристы деловито стреляли до заката, но не нанесли большого ущерба. Утром 24 апреля не было слышно ни одного выстрела. Рандл, установивший контакт с Полом-Карю, сдвинул свою дивизию влево и развернулся вокруг Чермсайда, которому он поручил защиту плато. Брабазон со своей конной бригадой образовывал крайний внешний фланг при этом развороте. Ему было приказано соединиться с Френчем, который двигался внутрь с севера, где-нибудь за Девецдорпом или за рекой Моддер. Итак, мы выступили, и с большой осторожностью, соблюдая все правила войны, обогнули левый фланг противника и в полной тишине двинулись на его фланг и в тыл.

Тем временем Чермсайд на плато был поражен полным отсутствием огня с бурских позиций напротив него. Он выслал разведчиков. Несколько человек взобрались на холм, заглянули в траншеи и никого не нашли. Буры поспешно отступили под покровом ночи. Они получали надежную информацию обо всех наших передвижениях и замыслах и задерживали нас демонстрацией силы до последнего момента. Ночью 22 апреля они отослали свои вагоны к Табанчу. 23 апреля они предприняли попытку взять Вепенер и энергично атаковали гарнизон, 24 апреля, ночью, когда им не удалось взять Вепенер, они мастерски отступили. Те, кто атаковал Вепенер, двинулись на север через Ледибранд, а силы прикрытия в Девецдорпе пошли к Табанчу.

Поэтому, когда Брабазон, в соответствии с приказом, обошел левый фланг противника и вышел на реку Моддер — каменистую канаву с лужицами грязи, а Френч, двигаясь из Леевкопа вокруг и за их правым флангом, встретил его, они обнаружили, что голландцы уже ушли, и что в Девецдорпе опять развивается Юнион Джек.

О событиях, которые последовали за занятием Девецдорпа, достаточно рассказать вкратце. Френч занял город, а не стал преследовать отступающего врага, что, с точки зрения главнокомандующего, было ошибкой, и командующему кавалерией было приказано как можно быстрее последовать за бурами к Табанчу. Он выступил днем 25 апреля, а Рандл с восьмой дивизией последовал за ним после полудня. Чермсайд оставался в Девецдорпе с частью третьей дивизии, и ему было поручено восстановить порядок в районах, охваченных мятежом.

Барбазон прибыл в Вепенер и забрал гарнизон. Их оборону, которая продолжалась в течение семнадцати дней, под непрерывным ружейным и артиллерийским огнем, в наспех вырытых траншеях, которые они не могли оставить даже ночью, необходимо будет рассмотреть особо, когда опубликуют все отчеты. Гарнизоны несколько раз яростно атаковали, они понесли тяжелые потери и не были уверены, придут ли к ним когда-нибудь на помощь.

Приведя с собой защитников Вепенера и связавшись с Хартом и Брабантом, Брабазон вернулся в Девецдорп, а затем ему приказали двигаться оттуда на Табанчу. Пол-Карю и одиннадцатая дивизия вернулись в Блумфонтейн, чтобы принять участие в основном наступлении.

Буры отступили. Они увели с собой большое количество овец и волов и двадцать пять пленных из Вустерширского полка — те по ошибке забрели в их лагерь у Девецдорпа, вооруженные только кухонными кастрюлями, которые собирались доставить к своему полку на «холме Браба». Они сделали остановку в Ледибранде и к северу и востоку от Табанчу, пребывая в самом воинственном настроении. У них не было причин быть не довольными результатами своего рейда на юг. Они захватили семь пушек и 1000 пленных. Они арестовали и увели с собой многих фермеров, которые сложили оружие и замирились с британским правительством. Они разграбили имущество всех, кто помогал британским войскам, собрали большое количество припасов и отправили его на север и, наконец, они задержали основное наступление более чем на пять недель.

Изо всех операций, которые планировалось провести против врага к востоку от железной дороги, наступление Гамильтона к позиции у гидротехнических сооружений, к самой северной точке, было делом наименее спешным. Приказ гласил: «Если вы найдете, что позиция у гидротехнических сооружений слабо защищена, что маловероятно, то можете попытаться занять ее. В случае успеха вызовите бригаду Смита-Дорриена для поддержки».

С этим генерал Ян Гамильтон, который командовал внушительной, но несколько разрозненной дивизией конной пехоты, выступил из Блумфонтейна 22 апреля с 2000 легкой конницы, австралийцами, конной пехотой и одной батареей конной артиллерии.

23 апреля он добрался до гидротехнических сооружений, провел рекогносцировку, убедился в том, что они защищены слабо или, по крайней мере, что он может взять их, атаковал, и до наступления темноты стал обладателем самих гидротехнических сооружений и переправы, которая вела к холмам за рекой — туда и отступил противник. Немедленно была вызвана бригада Смита-Дорриена, она прибыла с наступлением темноты, на следующее утро эти силы перешли реку в брод, и вся позиция была занята. Известие о захвате этой сильной и важной позиции, места, которое обеспечивает снабжение Блумфонтейна водой, вызвало большую радость.

У Девецдорпа стало ясно, что буры избежали идущих на перехват колонн и продолжают двигаться на север через Табанчу. Сэр Ян Гамильтон предложил, чтобы ему позволили двинуться туда самому и занять Табанчу. Разрешение, а вместе с ним и полевая батарея, были даны, и 25 апреля колонна отправилась с позиции у гидротехнических сооружений по направлению к Табанчу.

Местность к востоку от Блумфонтейна поначалу ровная и открытая. Тому, кто не знаком с южноафриканским вельдом, эти великие равнины, покрытые коричневатой травой, кажутся местом, не представляющим особых препятствий для свободного движения кавалерии или артиллерии; но когда пытаешься проехать через них по прямой линии, на пути попадаются коварные и непредсказуемые овраги или труднопреодолимые проволочные изгороди. Но за рекой Моддер, где находятся гидротехнические сооружения, местность становится скалистой и холмистой, вся территория здесь представляет собой хребты, тянущиеся один за одним к величественным пикам Басутоланда.

Табанчу, город, имеющий некоторое коммерческое и немалое стратегическое значение в Свободной Оранжевой Республике, стоит у подножья обрывистой скалы, носящей то же имя. От Блумфонтейна к нему идет длинная широкая и ровная долина, по сторонам которой, если смотреть на восток, все выше и выше поднимаются горы. Восточный конец этого широкого прохода закрывается цепью скалистых холмов, расположение которых столь удивительно и необычно, что они, кажется, специально созданы природой для того, чтобы препятствовать продвижению всякого, кто попытается сюда вторгнуться. Холмы, резко поднимающиеся от ровной, как гласис, поверхности, являются прочным барьером, и вся эта позиция, опирающаяся на защищенные горами фланги, создает внушительное препятствие, которое здесь называют Израильскими Воротами (Исраэль Поорте).

25 апреля Гамильтон двигался по этой долине со всеми своими войсками, при этом Ридли и конная пехота шли впереди, на значительном расстоянии от основных сил. В десять часов по левой стороне колонны с холмов был открыт сильный ружейный и артиллерийский огонь с дальней дистанции. Не обращая на это внимания, Ридли продолжал двигаться вперед, а Гамильтон следовал за ним, пока, вскоре после одиннадцати часов, они не были вынуждены остановиться перед позицией у Израильских Ворот, которую, как оказалось, занимал противник, численностью около 800 человек с несколькими пушками.

Лично проведя рекогносцировку и несмотря на крайне тревожное сообщение о том, что буры только что «получили подкрепление из двух тысяч человек в четыре линии», генерал решил атаковать. Его план был прост, но эффективен. Фронт маскировался и удерживался достаточным количеством пехоты и пушек. Остальные войска должны были растянуться направо и сделать поворот налево, пехота — вдоль левой стены долины, кавалерия — по другую сторону стены.

Соответственно, Канадский полк и Грэмстаунские волонтеры (Маршаллова конница) двинулись вперед растянутым строем, с интервалом в двадцать пять ярдов между всадниками, и подошли на 800 ярдов к вражеским позициям, и здесь, на пределе прицельного огня, они залегли и открыли непрерывный ружейный огонь. Немедленно вступили в бой обе батареи и стали энергично обстреливать линию гребня. Смит-Дорриен с оставшимися тремя батальонами своей бригады двинулся влево и начал обход вдоль хребтов. Ридли, вырвавшись из долины на более открытую местность, стал двигаться к линии отступления неприятеля. Прошло четыре часа, и все это время буры надеялись, что лобовая атака будет отбита, пока не обнаружили, что их обошли справа и опасность угрожает их тылу. Немедленно, в страшной спешке, свойственной недисциплинированным войскам, которые почувствовали, что противник готов перекрыть их коммуникации, они эвакуировали позицию, побежали к своим лошадям и ускакали. Тогда Канадцы и Грэмстаунские волонтеры поднялись и заняли линию холмов, таким образом дверь была открыта, а дорога на Табанчу расчищена.

Генерал Гамильтон поспешил в Табанчу, вошел в него той же ночью, и британский флаг вновь взвился над городом. 26 апреля Френч и его кавалерия, прикрывавшие продвижение дивизии Рандла (восьмой), тоже прибыли туда. Френч, будучи генерал-лейтенантом, временно принял командование от Гамильтона.

Я прибыл на север из Девецдорпа с кавалерийскими бригадами и наблюдал за операциями вокруг Табанчу, которые заняли 26 и 27 апреля. Гора Табанчу — это величественный и обрывистый хребет значительной протяженности, довольно бесформенный с южной стороны. С севера, однако, он делает широкий изгиб, на травянистых склонах которого, поднимающихся над более засушливой равниной, располагались, как говорили, бурские лагеря. Противник удерживал гребень горы, изогнутой полумесяцем, разместив там стрелков и пушки, а чтобы никто не зашел ему в тыл, он растянул правый фланг, поместив там несколько сотен надежных ребят, но они были слишком рассредоточены, а потому создавали весьма растянутый фронт сомнительной прочности.

Днем 26 апреля, с учетом дальнейших операций на следующий день, отряд конной пехоты, поддерживаемый упряжкой с пулеметом Максима и конной батареей, был послан для рекогносцировки, а по возможности — и для удержания холма, с тех пор называемого холмом Конницы Китчинера. Войска заняли холм без боя, хотя они видели нескольких буров, галопирующих вдоль гребня направо и налево, те периодически открывали огонь. Для удержания холма был выделен гарнизон, состоявший из конницы Китчинера, роты конной пехоты Линкольна и двух пулеметов Максима; но сразу после захода солнца офицер, командовавший этими силами, изменил приказ, и всем было велено вернуться в Табанчу. На индийской границе основополагающее правило — отступать только днем, а ночью сидеть смирно, заняв наиболее выгодную для обороны позицию, какую можно найти.

В этой войне опыт показал, что лучше всего удерживать позицию, даже дорогой ценой, пока не стемнеет, а затем, если необходимо, отступить. Но наука обеих войн согласна в одном: сумерки — самое неудачное время для отступления.

Последствия этого несвоевременного изменения плана сказались немедленно. Буры заметили движение назад и храбро полезли вперед, конница Китчинера, которая оказалась втянута в бой, не могла двигаться. Дикий и жестокий бой завязался в сумерках. Буры подкрались очень близко к солдатам, одного свирепого седобородого бура застрелили в восьми шагах от британской линии огня, но лишь после того, как он убил одного человека. До города дошло сообщение, что конница Китчинера «отрезана» на холме в четырех милях от лагеря, и это заставило генерала Френча послать ей на помощь шотландцев Гордонского полка. Батальон выступил около десяти часов и вышел на северную дорогу. Но в темноте, на неровной местности, они сбились с пути, прошли пять миль на юг, заняли другой холм и не возвращались до следующего полудня. Их отсутствие, поскольку их никак не могли обнаружить, вызвало большую тревогу. Тем временем кавалерия Китчинера под командованием майора Фоула 21-го уланского полка доблестно защищалась, отбила атаку буров и около одиннадцати часов сумела без помех отойти назад.

Ранним утром на следующий день все войска вышли из города. Френч намеревался заставить противника отступить с позиции в тылу горы Табанчу и, если удастся, окружить часть их сил. Информация, которая была в распоряжении генерала Френча, не могла быть очень точной: в моей телеграмме от 26 апреля я писал, что «более 2000 буров» собрались к северу от Табанчу, а пресс-цензор вычеркнул это и поменял на «небольшие отряды».

План был ясный и энергичный. Кавалерийская бригада Гордонцев должна была двинуться направо, вокруг восточного склона горы Табанчу, и проложить себе дорогу на равнину за ней. Гамильтону предстояло оттеснить назад слабое правое крыло буров и открыть путь кавалерийской бригаде Диксона, чтобы та прошла и соединилась с Гордоном. Рандл, чья пехота устала после долгого марша из Девецдорпа, был занят демонстрацией против бурского центра и охранял город.

Военные действия начались с повторного занятия холма Конницы Китчинера пехотной бригадой Смита-Дорриена, которая повела решительное наступление, и с обходного маневра конной пехоты Ридли. Оба эти маневра, направляемые Гамильтоном, прошли удачно. Правый фланг буров, очень тонкий, был сметен, и дорога для кавалерии открылась. В девять часов, но не раньше, на равнине стали появляться передовые эскадроны Френча, а к десяти вся бригада Диксона прошла через открывшийся просвет и благополучно развернулась на волнистых равнинах за горой.

Желая, наконец, увидеть, как кавалерия и конная артиллерия действуют в подходящей для них местности, я спустился со своего наблюдательного пункта на холме Конницы Китчинера и поскакал, то рысью, то галопом, пока не догнал эскадроны. Было очевидно, что на левом охватывающем крыле дела идут хорошо. Мы уже могли заглянуть в западину за горой Табанчу. Если у Гордона дела идут не хуже, мы скоро сомкнемся и получим хороший улов пленных. Бригада продолжала двигаться вперед с гребня на гребень, и вскоре буры стали проскакивать через фронт, пытаясь, как мы думали, избежать сети, которой мы их окружали. Они не убегали слишком далеко, а собрались неподалеку, около островерхого холма, который отсутствует на моем наброске, но читатель может представить его местоположение слева в тылу разворачивающейся кавалерии. Вскоре их там оказалось довольно много.

Наконец Диксон дошел до точки между горой Табанчу и островерхим холмом, так что буры больше не могли отступать по этой дороге, и мы увидели оставшихся — три или четыре сотни, которые ездили туда-сюда или кружили по западине, как только что пойманные крысы в клетке.

Все были очень возбуждены: «Сюда бы побольше людей, и мы захлопнем их в ловушке». Но где найти людей? Кто-то предложил спросить Гамильтона. Гелиограф мигнул: «Идите, помогите нам закрыть ловушку», правда, в несколько более формальных выражениях. И Гамильтон немедленно вышел, оставив весьма ценную позицию и взяв с собой всех, кто был под рукой. Он поспешил захватить северные отроги Табанчу и укрепиться на них, он был готов рискнуть и нанести сильный удар.

Движение пехоты и пушек, которые его поддерживали, вдохновило Диксона продвинуться еще дальше вперед, и вся бригада выдвинулась еще почти на милю. Наконец мы перевалили через гладкий гребень и увидели, что стоим прямо над подковообразной западиной, вдающейся в гору. Отсюда мы должны были увидеть Гордона. «Вот он!» — раздались голоса, и, посмотрев в том направлении, куда указывали, я увидел величественную картину: мощный поток конницы катился из центра подковы в северо-западном направлении. Но был ли это Гордон? Перед нашим фронтом скакало не менее 4000 человек. Ни одна из бригад определенно не была столь многочисленна. Однако они двигались таким правильным строем, что невозможно было принять их за буров.

И все же это оказались буры; в конце колонны поднялись два больших клуба белого дыма, и два хорошо нацеленных снаряда разорвались около нашей конной батареи. В то же время патрули с левой стороны нашего тыла примчались с известием, что буры, которые уже вырвались из нашей воображаемой «ловушки», наступают на нас всеми силами, еще с двумя пушками, намереваясь отрезать нас от остальной армии.

Что касается Гордона, не осталось никаких сомнений относительно того, что с ним произошло. Далеко на востоке в стене подковы открывался проход, и по сторонам этих ворот поднимались маленькие клубы дыма, грязно-коричневые на фоне темнеющего неба, — все это говорило о том, что Гордон со своей артиллерией все еще стучится в дверь и не может прорваться на равнину за перевалом. К тому же приближался опасный час сумерек. Диксон решил отступать, пока позволяло время, и сделал это без лишних проволочек. Тем временем буры навалились на наш тыл и фланги, открыв ураганный огонь с дальней дистанции, и храбро рвались вперед, так что наша бригада и пушки, вместо того, чтобы поймать в ловушку врага, сами чуть не попались в ловушку.

Гамильтон, который пошел на риск, чтобы способствовать предполагаемому окружению противника, вынужден был теперь подумать о себе. Прежде всего нужно было остановить наступление буров, затем следовало отвести за линию пикетов Табанчу те силы, что оставили позицию на холме Конницы Китчинера в надежде захватить буров. Генерал справился с обеими задачами. Благоразумно расставив несколько отрядов пехоты и пушки, он задал хорошего перцу наступающим бурам, так что, подойдя ярдов на 800, они повернули и поспешили укрыться за соседними холмами. Равновесие было восстановлено. Гамильтон оставался на позиции до темноты, а затем, со всеми войсками Ридли и Смита-Дорриена, благополучно вернулся в Табанчу.

Буры готовы были отступить от Табанчу, но предпочитали сделать это, когда им будет удобно, и было совершенно ясно, что мы никак не можем этому воспрепятствовать. Ясно было и то, что мы имеем дело отнюдь не с «небольшими отрядами» — их было не меньше 6000, и лишь могли поздравить себя с тем, что, не зная этого, еще легко отделались.

Вечером этого поучительного, но неудачного дня Гамильтон получил приказ от лорда Робертса двигаться на север на Винбург, в соответствии с общим планом наступления армии. Френч еще несколько дней оставался в Табанчу, но уже не пытался продолжать серьезные операции против противника.

Ян Гамильтон получил приказ выступить на север из Табанчу в Винбург по дороге через Якобсруст. Ожидалось, что он доберется до места назначения к 7 мая. Колонна, с которой он вышел из Табанчу, состояла из 19-й пехотной бригады Смита-Дорриена, бригады конной пехоты Ридли и двух артиллерийских батарей; но в Якобсрусте он должен был получить сильное подкрепление, состоящее из 21-й пехотной бригады Брюса Гамильтона, кавалерийской бригады Бродвуда, двух батарей полевой артиллерии и одной конной батареи, а также двух 5-дюймовых пушек. Эти пополнения должны были увеличить численность его армии до 7500 человек пехоты, 4000 конницы и 32 пушек. Первой задачей было дойти до Якобсруста и соединиться с силами Брюса Гамильтона.

Колонна вышла из Табанчу на рассвете 30 апреля, и когда она была на расстоянии трех или четырех миль от Хутнек Поорт, противник неожиданно демаскировал полевые орудия и открыл из них огонь с дальней дистанции, с востока — по правому флангу наших войск. Полковник Банбридж с седьмым корпусом конной пехоты развернулся, чтобы сдержать эти вражеские силы, в это же время Де Лиль, известный игрок в поло, устремился вперед с шестым корпусом и новозеландцами и захватил господствующую позицию примерно в 2000 ярдах от перевала. Полковник Леддж, тем временем наступавший на левом крыле, заметил, что гору Тоба удерживают малочисленные силы буров, и приказал коннице Китчинера захватить ее, предвосхитив тем самым приказ, который собрался отдать ему генерал. Эта диспозиция позволила не торопясь обдумать ситуацию.

Проход Хутнек представляет собой два параллельных покрытых травой гребня, разделенных небольшой долиной немногим более мили, лишенной травяного покрытия. На востоке проход поднимается к островерхим скалистым холмам, укрепленным несколькими рядами каменных стен, уходящих к основным лагерям буров. И центр, и левый фланг противника не оставляют возможности для атаки. Правый фланг голландцев почти столь же неприступен. К западу от прохода поднимается великая гора Тоба — неровное место для боя, более подходящее для буров, чем для английских войск. Но при этом гора находится со стороны более безопасного фланга Гамильтона и господствует над вражескими позициями, ее могут захватить горные войска, сделав очень широкий обход, к тому же это — единственный путь, и генерал решил атаковать гору.

В 9:30 стала подтягиваться пехота, и к десяти часам подходы к бурским позициям были заняты и укреплены. Увидев, что конница Китчинера ступила на гору Тоба, Гамильтон приказал генералу Смиту-Дорриену поддержать ее частью своей бригады, двумя ротами Шропширцев, горцами Гордона и четырьмя ротами канадцев, которые успешно поднялись на холм под огнем противника. Так были распределены практически все силы, которые вскоре вступили в бой по всей линии: конная пехота удерживала противника справа и на правом фланге с тыла, Корнуэлльцы охраняли обоз, половина бригады Смита-Дорриена удерживала фронт, а другая вместе с конницей Китчинера проводила фланговую атаку на гору Тоба.

Как только буры поняли замысел британцев захватить Тоба, они тут же сделали все возможное для того, чтобы отбить и удержать эту важную позицию. Около двух часов некоторые из 150 человек германского корпуса буров начали наступать в четыре линии с северной оконечности Тоба через плоскогорье, чтобы вытеснить британцев с холма. Они шли в таком правильном порядке, что только увидев их опущенные ружья, направленные в южную сторону, мы распознали в них врага и артиллерия открыла по ним огонь. Несмотря на прицельный огонь, они продолжали смело наступать к вершине холма, а тем временем капитан Тоузи, один из горцев Гордона, с двенадцатью солдатами своего полка и десятью из конницы Китчинера двинулся им навстречу под прикрытием небольшой возвышенности.

Два отряда, весьма неравные по силе, сближались, не видя друг друга. Столкновение было неизбежным. Отовсюду на этот спектакль были направлены бинокли, и даже у бывалых солдат перехватило дыхание. Наконец обе стороны вышли друг на друга на расстоянии пятидесяти ярдов. Германцы, которые уже взяли шестерых пленных, крикнули капитану Тоузи, чтобы он и его отряд сдавались. В ответ немедленно раздался грохот ружей, и меньше чем за минуту длинная цепь противника в смятении свернулась, а вершина холма была захвачена британцами.

Капитану Тоузи за его выдающуюся храбрость и за поразительные результаты, которые она принесла, был пожалован крест Виктории; однако в тот момент, когда его военная карьера была обеспечена этим блестящим подвигом, ей был положен конец пулей, попавшей ему в голову и повредившей оба глаза.

День близился к концу, а британцы так и не могли закрепиться на горе Тоба, между тем буры на правом фланге вели себя все более угрожающе, и к четырем часам там собралось не менее 1500 человек с ружьями и малокалиберными пушками (пом-пом), которые обстреливали арьергард и транспорт. Но Гамильтон решил драться до конца. Он приказал, чтобы все войска выставили часовых перед фронтом и каждый залег там, где его застанет его ночь, и был готов к атаке на рассвете. Затем он телеграфировал генералу Френчу, прося поддержки, поскольку чувствовалась острая необходимость в большем количестве конных войск.

Майским утром, на рассвете, сражение возобновилось, и вскоре после шести отряды Гордона и канадцев сумели захватить две вершины горы Тоба. Кроме того, две роты Шропширцев под командованием знаменного сержанта Сконса смогли захватить перешеек между ними и, несмотря на жестокий перекрестный огонь, который им стоил потери десяти человек из сорока, упорно держались там в течение четырех часов. Таким образом, точки, господствующие над плоской вершиной горы, были захвачены.

Тем временем подкрепление, состоявшее из восьмого гусарского полка, составного уланского полка, Западного Йоркширского полка и полевой батареи, прибыли из Табанчу; также ощущалось приближение сил Брюса Гамильтона со стороны Кранц Крааля. Генерал Ян Гамильтон приказал полковнику Клоузу, командовавшему кавалерией, обойти справа гору Тоба и создать угрозу линии отступления буров, предварив тем самым основную пехотную атаку, которая теперь становилась неизбежной. Силы Клоуза были дополнены конной батареей.

Около восьми утра генерал Смит-Дорриен взошел на вершину горы Тоба, чтобы командовать лично, когда придет время. Незадолго до девяти, поскольку кавалерия действовала успешно, он решил повернуть дело таким образом, чтобы в случае удачи его плана армия смогла провести обоз через перевал до наступления темноты. Он выстроил пехоту в линию поперек плато, поставив две роты Шропширцев в центре и по полторы роты горцев Гордона на флангах. Был дан сигнал к наступлению. Войска с готовностью двинулись вперед. В течение нескольких минут огонь был сильный, но буры знали, что преимущество не на их стороне, и когда солдаты закричали, готовясь к последнему рывку, буры бросились к своим лошадям и вся гора Тоба была захвачена. Остальные позиции стало невозможно удерживать и враг поспешно их эвакуировал, после чего буры быстро ускакали в сторону Якобсруста.

На следующий день колонны соединились, и силы Яна Гамильтона образовали, в общем плане наступления, армию правого фланга в следующем составе:

Пехота:

19-я бригада, Смит-Дорриен

21-я бригада, Брюс Гамильтон

Конная пехота:

1-я бригада конной пехоты, Ридли

Кавалерия:

2-я кавалерийская бригада, Бродвуд

Артиллерия: 3 батареи полевой артиллерии, Уалдрон

2 батареи гаубиц

2 пятидюймовых орудия.

Эти силы поддерживала бригада шотландских горцев и два 4,7-дюймовых морских орудия под командованием генерала Колвиля, которому было приказано следовать за колонной на расстоянии десяти миль. Гамильтон предполагал выступить 2 мая, но приказ из генерального штаба вызвал задержку; только к полудню 3 мая армия дошла до Якобсруста, как его именуют местные жители, или Изабеллафонтейна, как он обозначен на наших картах.

4 мая вся армия опять двинулась вперед. Лорд Робертс прошел через Брэндфорт на Смалдеел, Гамильтон продолжал свой марш на Винбург. Едва войска покинули лагерь, как ружейные выстрелы дали знать генералу, что его кавалерия вступила в бой. Выехав вперед, он стал свидетелем весьма энергичных действий кавалерии. Путь армии преградили значительные вражеские силы, около 4000 человек и тринадцать пушек. Они заняли выгодную позицию вдоль гребня покрытых лесом обрывов, что обещало войскам задачу на весь остаток дня. И вдруг неожиданно по направлению от Брэндфорта появилась еще одна армия буров, которая, быстро двигаясь на соединение с бурами, стоявшими поперек дороги, напала на левый фланг колонны.

Положение стало серьезным, и надо было срочно принимать решение. Но между быстро сближающимися бурскими силами, в том углу, где они должны были встретиться, пролегал длинный гребень неизвестной протяженности. Генерал Бродвуд немедленно, не мешкая ни минуты, бросился вперед с двумя эскадронами кавалергардов и двумя эскадронами 10-го гусарского полка и захватил гребень. Буры уже карабкались по нижней части его склона. Завязалось жестокое сражение. Конница Китчинера, поспешив на помощь, заняла еще один участок гребня, и голландцы после решительных, но тщетных попыток очистить гребень отступили. Соединение двух бурских колонн было предотвращено.

Мы не ожидали, что такая сильная позиция, как обрывы за рекой Вет, будет уступлена без единого выстрела. Однако вышло именно так: когда утром 6 мая Гамильтон возобновил наступление, он обнаружил, что между ним и Винбургом нет никаких вражеских сил.

Поэтому после полудня он послал штабного офицера, капитана Балфура, парламентером с письмом к мэру города, приглашая того немедленно сдать город со всеми припасами, при этом обещая всеми силами защищать частную собственность и заплатить за провизию в случае, если она потребуется армии. Послание, которое было должным образом оглашено под звуки трубы, заканчивалось предупреждением о том, что отсутствие ответа в течение двух часов будет расценено генералом как отказ от его предложения.

Наделенный такими полномочиями, капитан Балфур отправился в город и вскоре оказался в центре взволнованной толпы бюргеров и прочих, собравшихся на рыночной площади. Мэр, ланддрост и прочие влиятельные лица, да, собственно, и все горожане готовы были прийти к соглашению, и условия были уже практически оговорены, когда в город неожиданно вошли появившиеся с северо-востока Филипп Бота и 500 человек командос, в основном немцы и голландцы, все очень агрессивные, поскольку еще ни разу не были биты.

Последовала неистовая и страстная сцена. Бота заявил, что он ни за что не сдаст Винбург без боя. Недовольный тем вниманием, которое уделил ему капитан Балфур, он обрушился на него с упреками. Несколько граждан Свободной Республики спросили, что с ними сделают, если они сложат оружие. Балфур ответил, что им позволено будет вернуться к своим фермам, если, конечно, они не попадутся с этим оружием на поле боя. Бота расценил это как нарушение законов войны и обвинил офицера в том, что он пытается подкупить его граждан. Какие он может привести аргументы в пользу того, что его не следует задерживать как пленного? «Я не прошу милости у голландцев», — ответил Балфур.

— «Арестуйте его, — закричал разъяренный Бота. — Скоро я начну расстреливать». Когда были произнесены эти постыдные слова, началось страшное волнение. Женщины завизжали, мэр и ланддрост вышли вперед, надеясь предотвратить кровопролитие. Буры угрожающе подняли ружья, а безоружный британский офицер негодующе взмахнул белым флагом.

В течение нескольких минут казалось, что сейчас начнется драка и произойдет трагедия. Но возобладало влияние граждан, которые знали, что их свобода и имущество находятся в руках британского генерала и в настоящий момент большие осадные пушки уже выводятся на позиции, и разгневанный Бота со своими людьми ускакал с площади на север.

Во второй половине дня генерал Ян Гамильтон вступил в город во главе своей армии. Под тенистым деревом у въезда в город мэр и ланддрост вручили ему два больших серебряных ключа в знак повиновения. На рыночной площади, под приветственные крики британской части населения, был поднят Юнион Джек, и каждый батальон, маршировавший по улицам, мог видеть эту знаменитую эмблему гордости и силы, освещенную лучами заходящего солнца.

Яну Гамильтону, несмотря на длинные переходы, которые проделали его войска, не терпелось поскорее выбраться из Винбурга и, следуя по дороге на Вентерсбург, захватить переправы через реку Сэнд в двадцати милях к северу. Своими быстрыми перемещениями он опередил буров, их конвои тащились перед самыми британскими войсками, а некоторые даже за ними, тщетно пытаясь проскользнуть мимо нашего фронта и соединиться с силами бюргеров, собиравшимися для защиты Кроонстада. Немедленным выступлением, хотя оно и было связано с большим напряжением, генерал надеялся обеспечить себе бескровную переправу через реку, а заодно отрезать некоторые из отставших конвоев. В соответствии с этим планом, он собрал в городе необходимые припасы на три дня, выступил со своими бригадами днем 6 мая и прошел девять миль в сторону Сэнда.

Но лорд Робертс решил оставаться в Смалдееле до тех пор, пока не будет достроен временный мост через реку Вет и не пойдут поезда, он не хотел допускать таких рискованных ситуаций, когда буры могли бы сосредоточить все свои силы против одной из дивизий его армии, что могло бы произойти, если бы Гамильтон продолжал двигаться вперед один.

Нам, конечно, не понравилась эта задержка, но для главнокомандующего, в глазах которого армия правого фланга была лишь одной из колонн на линии, растянувшейся от Рандла у Сенекала, через фронт основной армии до Метуэна около Бошофа, Хантера у Варрентона и Махона на краю пустыни Калахари, это не имело особого значения. Поэтому я не сомневаюсь в том, что задержка 7 и 8 мая была оправдана.

В первый из этих дней лорд Робертс послал за генералом Гамильтоном, чтобы встретить его на боковой железнодорожной ветке между Винбургом и Смалдеелом, где у них состоялась долгая приватная беседа. 9 мая вся армия вновь двинулась в сторону реки Сэнд.

Это был не очень долгий переход, и к середине дня мы дошли до места привала в миле к югу от реки. Штаб разместился на большой ферме рядом с дорогой, по которой мы следовали.

Эта ферма — лучшая среди чисто голландских усадеб, которые я видел на своем 500-мильном пути через Свободную Республику. Большой квадратный дом с глубокой верандой и прелестным цветником перед входом, окруженный полудюжиной сараев и конюшен. Плотина, перекрывающая соседний ручей, образует широкий красивый пруд, в котором многочисленные жирные утки и гуси ищут убежища от бродячего солдата. Со всех сторон, кроме фасада, дом окружен широким поясом хвойных деревьев. На первом этаже расположены три великолепных спальни с изящными деревянными кроватями, покрытыми старомодными пуховыми перинами, строгая, но просторная гостиная, кухня, кладовая и хозяйственные комнаты. Гостиная достойна особого внимания. Мебель темная и массивная. Пол хорошо натерт. Посередине хороший ковер, на нем большой овальный стол. На стенах любопытные гравюры и цветные офорты, а также несколько текстов на голландском. Пара гравюр, которые я запомнил, представляли десять этапов жизни мужчины и женщины, от колыбели до могилы, которой, впрочем, достигали только к почтенному столетнему возрасту.

Обитателями фермы были респектабельный пожилой джентльмен лет шестидесяти, супруга, несколько младше его, три взрослых дочери, довольно неприятная незамужняя сестра и семь или восемь прочих детей и внуков разного возраста.

Генерал вежливо попросил приюта на ночь, и в его распоряжение были предоставлены спальня и гостиная. Конечно, без особого энтузиазма, но это вполне естественно. Штаб устроился на веранде, чтобы не беспокоить семью. Ян Гамильтон, которого всегда все интересовало, стал через переводчика расспрашивать пожилую даму. Когда генерал спросил ее о младшем четырнадцатилетнем сыне, который ушел на войну, на ее суровом лице отразились проблески чувства, и беседа на тот день закончилась. Утром, прежде чем пересечь реку, генерал зашел в телеграфную палатку, стоявшую рядом с фермой, и еще раз повидал пожилую леди.

— «Скажите ей, — попросил он переводчика, — что мы сегодня выиграли сражение».

Ей сообщили, и она с достоинством кивнула.

— «Скажите ей, что голландцы теперь наверняка потерпят поражение в этой войне».

Ответа не последовало.

— «Возможно, ее сын попадет в плен».

Нет ответа.

— «Скажите ей, пусть напишет имя ее младшего сына, и передайте моему адъютанту. Когда его возьмут в плен, пусть напишет мне или главнокомандующему, и мы отошлем его домой, а не будем держать в плену».

Она немного оттаяла и выразила надежду, что им было уютно под их крышей. Затем, поскольку еще гремели пушки, генерал поспешил уйти, оставив адъютанта, который должен был забрать записку.

Известия о том, что небольшие отряды буров атаковали наш правый фланг, не помешало Гамильтону отправиться на встречу с главнокомандующим и не соблазнило нас покинуть прохладную веранду на ферме. Но когда неожиданно, около трех часов, всего в 500 ярдах от нас один за другим раздались пятьдесят выстрелов, все всполошились, схватили ремни и пистолеты и выбежали наружу посмотреть, что случилось. Сцена, представшая нашему взору, была необычной. Вниз по склону холма несся целый каскад антилоп, голов 700–800, не меньше. Животные обезумели от страха, оказавшись в центре лагеря, и метались в поисках выхода. Этот спектакль, наряду с надеждой полакомиться олениной, оказался слишком большим соблазном для солдат, и они немедленно открыли дикий и опасный огонь, который не прекращался, пока пятнадцать или двадцать антилоп не было убито, а один австралийский конный пехотинец не получил пулю в живот.

После всего этого беспокойства я решил, что неплохо было бы прогуляться до линии аванпостов и посмотреть, что там делается. Я дошел до двух пушек, установленных на ближайшем гребне, здесь офицеры держали совет. Напротив, через реку Сэнд, рядом с двумя холмиками расположился большой отряд бурских командос. Там было около 150 всадников, пять запряженных волами вагонов и две пушки. Кони паслись рядом, но не были расседланы. Люди сидели или лежали на земле. Очевидно, они считали, что находятся вне пределов досягаемости наших снарядов. Младший офицер, который командовал пушками, очень хотел выстрелить: «Я правда думаю, что смогу достать этих скотов». Но он боялся неприятностей, если при стрельбе превысит дистанцию, одобренную артиллерийской наукой. Его дальномер показывал 6000 ярдов. Делая скидку на чистый воздух, расстояние, я думаю, было несколько большим. Наконец он все же решился выстрелить. «Наводка на 5600, посмотрим, какой будет недолет». Пушка задрала дуло вверх и выпустила снаряд. К нашему полному недоумению снаряд упал далеко за расположением буров, ярдах в 500, чему они были удивлены не меньше нашего. Они не стали терять времени и поменяли позицию. Люди побежали к лошадям, вскочили в седла и ускакали в клубах пыли. Пушки откатили на дальние холмы, а запряженные волами вагоны укрылись в соседнем ущелье. Тем временем артиллерийский офицер, окрыленный успехом, преследовал все эти объекты огнем обеих своих пушек, выпустив не менее дюжины снарядов. Результат: одна убитая лошадь. Артиллерийский огонь такого рода мы называем пустой тратой снарядов, когда ведем его по противнику, или досадной помехой, когда противник ведет его по нам. Если здесь и была какая-то возможность, она была упущена. Мы должны были подтащить шесть орудий, или дюжину, если бы столько нашлось, расставить их по гребню и дать залп, желательно шрапнелью, установив все возможные прицелы от 5000 до 6000 ярдов. Тогда были бы достигнуты и материальные, и моральные результаты. «Фу, — скажет ученый артиллерист, — вы бы истратили полсотни снарядов, утомили людей, побеспокоили лошадей, чтобы поразить полдюжины вагонов и разогнать 150 человек. Это не задача для артиллерии». Задача или не задача, но это война, и это способ ее выиграть. Дразни, трави, беспокой врага. Если он боится тебя больше, чем ты его, все твои начинания будут иметь успех.

Вечером генерал вернулся с совещания с лордом Робертсом и сказал, что завтра река будет форсирована по всей линии фронта. На правом фланге армия воспользуется ближайшим бродом перед нашим теперешним фронтом. Седьмая дивизия, до ее правого фланга, выйдет на линию у нас слева. Фельдмаршал с гвардией и с остальной частью дивизии Пола-Карю будет наступать на север вдоль железнодорожной линии. Френч с двумя кавалерийскими бригадами и бригадой конной пехоты Хаттона должен обойти правый фланг противника и пробиться к боковой ветке Внетерсбурга. Бродвуд со второй кавалерийской бригадой и частью второй бригады конной пехоты, которую можно будет выделить, прорвется с нашего фланга сквозь фронт буров, как только их сопротивление будет сломлено, и, соединившись с Френчем, отрежет их, завершив таким образом окружение их правого фланга. Приведенная здесь схема поможет разобраться в деталях этого плана.

Операция, проведенная на следующий день, была одной из крупнейших и наиболее протяженных в этой войне и, возможно, по этой причине она не была сопряжена с большими потерями. С британской стороны на фронте протяженностью более двадцати пяти миль были задействованы шесть пехотных и шесть кавалерийских бригад, а также более ста орудий. Бурам все же удалось сохранить свои фланги. На западе они задержали Френча, а на востоке обошли Гамильтона справа и зашли ему в тыл, так что получилось, что он, скорее, прорвал неприятельскую линию, чем обошел ее. Но, растянув до такой степени свои небольшие силы, насчитывавшие в сумме не более 9000 человек с 25 орудиями, противник настолько ослабил свой фронт, что атакующие дивизии прорвались всюду, подобно тому, как железный лом пробивает корку льда.

Вечером 10 мая британские войска растянулись по линии фронта вдоль берега реки, на расстоянии пушечного выстрела от бурских позиций на противоположной стороне. Френч не удовлетворился тем, что занял свой брод в двадцати милях к западу от железной дороги, но до темноты переправил две свои бригады на противоположную сторону. Насколько оправданы были его действия, вопрос спорный. С одной стороны, утверждают, что, переправившись через реку, он раскрыл намерения своего главнокомандующего и на следующий день привлек к себе излишнее внимание противника. С другой стороны, он поступил правильно, переправив войска беспрепятственно, пока была возможность, а что до намерений, то они и без того стали ясны, как только он появился на берегу реки. В течение ночи Ян Гамильтон на другом конце линии занял брод перед своим фронтом, послав туда батальон, который немедленно окопался. Такер, собираясь переправиться рядом с тем же местом, выделил для этой цели Чеширский полк. Одного батальона было бы достаточно, но важность и предусмотрительность этого маневра были оправданы тем, что противник послал ночью 400 человек, чтобы занять берег реки и удержать переправу, однако они обнаружили, что их опередили.

На рассвете бой завязался по всему фронту. Я уделяю внимание в основном операциям Яна Гамильтона, но чтобы понять их смысл, надо сказать кое-что и о других подразделениях. Френч пошел в наступление, как только рассвело, и немедленно столкнулся со значительными силами буров, которые преградили ему дорогу. Последовало жаркое кавалерийское сражение, в котором буры дрались с большим упорством. Френч не отступал, но продолжал медленно теснить противника, продвигаясь на север. И хотя его потери составили более ста человек, к ночи он еще не добрался до боковой ветки Вентерсбурга.

Ян Гамильтон вступил в сражение в половине шестого, открыв огонь из тяжелых пушек, которые осыпали снарядами лежащие напротив холмы, в то время как пехота и кавалерия выдвигались вперед. Позиция буров перед нами шла по линии покрытых травой гребней с торчащими кое-где холмами, склоны которых постепенно поднимались и доходили до вершины гребня примерно в миле от реки. Но кроме этой позиции, главной цели наших сил, буры, которые удерживали за собой всю территорию к востоку, стали беспокоить нас атаками на правый фланг и на правую часть тыла, и хотя конная пехота, особенно, конница Китчинера под командованием майора Фоули, удерживали их на расстоянии вытянутой руки в течение всего дня, стрельба в этом секторе вызывала у генерала некоторое беспокойство.

В шесть часов двадцать первая бригада начала форсировать реку и Брюс Гамильтон, растянув свой левый фланг, вскоре образовал широкий фронт. Тут буры открыли огонь из двух или трех полевых орудий и малокалиберных пушек (пом-пом), который был быстро подавлен нашей тяжелой артиллерией. В то же время девятнадцатая бригада, которая сдерживала левый фланг противника, вступила в бой с застрельщиками в кустах у реки. Четыре батареи полевой артиллерии тоже вступили в действие. Их протащили через брод, как только пехота захватила достаточно широкую площадь на противоположном берегу. Вскоре после семи часов слева от нас появилась на равнине голова колонны генерала Такера, и этот решительный офицер стал энергично переправлять своих людей через реку. Кроме того, увидев, что Брюс Гамильтон атакует, он перебросил две свои батареи на восток и оказал нам поддержку артиллерийским огнем.

И Смит-Дорриен, и Гамильтон, которые командовали двумя пехотными бригадами, прекрасно понимали, какая опасность грозит многочисленному войску, скучившемуся на узком участке фронта, а потому очень экономно поддерживали подкреплениями атаку пехоты, пока она не развернулась полностью. Это было достигнуто около одиннадцати, когда через реку были посланы Камеронцы, которые должны были расчистить кустарник и продолжить линию влево. Брюс Гамильтон и вся атакующая пехота поднялись и пошли в атаку на вражескую позицию, прикрываемые огнем двадцати шести пушек. К полудню все высоты за Сэндом были в руках британцев.

Тем временем Ян Гамильтон приказал переправляться кавалерии и обозу. Бродвуд оказался над позицией противника почти в то же самое время, что и пехота. Он продолжал двигаться в сторону боковой железнодорожной ветки Вентерсбурга. Противник, однако, прикрыл себя, выставив сильный арьергард, и кавалерия вскоре столкнулась с силами, включавшими три пушки и многочисленных стрелков. Не ясно, собирался ли Бродвуд дать в этот момент сигнал к атаке, поскольку произошло недоразумение, заставившее его полностью изменить свои планы.

Напор буров на наш тыл с правой стороны становился все сильнее и сильнее в течение всего утра, и, наконец, Гамильтон, желая резко сдержать противника, чтобы получить возможность переправить через реку арьергард вслед за обозом, попросил своего командующего артиллерией найти ему батарею. Оказалось, что только одна из конных батарей, Р, могла двинуться с кавалерией, другая же, Q, была слишком утомлена, чтобы поспевать за ними. Начальник артиллерии предложил послать за уставшей батареей. К сожалению, по какой-то ошибке при отдаче или при получении приказа, вызвали Р вместо Q. Бродвуд, который знал, что Гамильтон никогда не станет отбирать у него пушки без веской причины, немедленно отослал их, приостановил продвижение на северо-запад, которое без артиллерии теряло смысл, и решив, что арьергард втянут в серьезный бой, резко повернул на восток, чтобы помочь ему. Все объяснилось слишком поздно, чтобы возвращаться к первоначальному плану, и, возможно, ввиду того, что Френч не мог пробиться к вентерсбургской боковой ветке, Бродвуду также не стоило двигаться вперед в одиночку.

Последний ли маневр Бродвуда, действия ли артиллерии, весть ли о том, что британцы успешно форсировали реку во всех пунктах, но что-то заставило буров, атаковавших арьергард, отойти, и стрельба на этом участке постепенно затихла. Тем временем стараниями лейтенант-полковника Максе почти весь обоз перетащили через реку, и Гамильтон поспешил вдогонку своей победоносной пехоте, которая уже исчезла в долине за вражескими позициями. К тому времени, когда мы поднялись на возвышенность, передние батальоны Брюса Гамильтона ушли уже на милю вперед, а хвост бригады Бродвуда скрылся в густом облаке пыли на востоке. Городские Императорские волонтеры, которые потеряли в атаке нескольких человек, отдыхали на холме после наступления и ели галеты. Было взято несколько пленных, в основном трансваальцев, которые сдались, когда наступающая пехота примкнула штыки. В четырех милях к северо-востоку в травянистой низине поднимались деревья и дома Вентерсбурга.

Генерал решил сделать привал в долине за бывшими вражескими позициями и установить пикеты на холмах к северу. Он также послал офицера парламентером в Вентерсбург требовать сдачи города, и приказал Бродвуду выделить полк и некоторое количество конной пехоты, чтобы занять его, если противник пойдет на уступки.

Рассчитывая достать кое-какие припасы, в особенности бутылочное пиво, прежде чем армия все реквизирует, я последовал за парламентером и расположился в месте, откуда мог видеть все происходящее. Когда примерно через час конная пехота двинулась к городу из расположения Бродвуда, я понял, что все в порядке, и присоединился к ним. Я находился на дороге в нескольких сотнях ярдах от города и, к моей удаче, въехал в него не один, а поспешил присоединиться к войскам. Неожиданно зловещий ружейный грохот разорвал вечернюю тишину, и, повернувшись туда, откуда шел звук, я увидел десятка два буров, фигуры которых чернели на фоне неба, примерно в миле оттуда, они стреляли по наступающей кавалерии или, возможно, поскольку я был ближе, по мне. Через минуту из города вырвались галопом еще два десятка голландцев, которые поскакали на запад, к своим товарищам. Если бы я въехал в город один, я угодил бы к ним в пасть. Я, не теряя времени, присоединился к кавалерии и вступил на улицы города с эскадроном Синих. Это был маленький жалкий городок, который не шел ни в какое сравнение с Винбургом. Там было несколько хороших магазинов и маленький отель, где я нашел, что искал. Сам же город был очень грязный и запущенный.

Ночь положила конец всем перестрелкам, и под ее покровом буры отступили: большинство — в Кроонстад, который, как мы помним, они собирались удерживать до последнего; но немалая часть — на восток, где они объединились с командос под началом Христиана Де Вета.

Все наши животные были так изнурены, что в ту ночь мало кто из полков получил свой багаж, поэтому рано выступить на следующее утро не удалось. Но было известно, что фельдмаршал намеревался достичь Кроонстада на следующий день, а имевшаяся у нас информация указывала, что буры окапывались на сильной позиции вдоль линии поросших лесом обрывов, известных, как Бошранд, к югу от города.

Мы выступили в одиннадцать часов прямо по направлению к Кроонстаду и продолжали двигаться еще два часа после захода солнца, совершив переход почти в семнадцать миль. Местность слева от нас была плоской и открытой, и, соединившись с основной армией, мы увидели длинные параллельные линии пыли, подобные красным облакам на закате, они отмечали путь седьмой и одиннадцатой дивизий; кроме того, мы знали, что за этими двумя колоннами, к западу от железной дороги, Френч ведет свои усталые эскадроны, совершая еще один широкий обход.

Армия собралась вместе в ожидании большого сражения. Но сколько бы мы ни шли, никак не могли покрыть то дополнительное расстояние, которое необходимо было пройти по диагонали с фланга, и когда стемнело, мы поняли, что седьмая дивизия растянулась поперек нашего фронта, а Пол-Карю с гвардией оторвался и находится впереди нас. В ту ночь лорд Робертс спал на запасной ветке в Америке, меньше чем в шести милях от бошрандской позиции.

Ян Гамильтон вновь двинулся вперед на рассвете, транспорт и конвой плелись в нескольких милях позади, а пехота, бодрая и в хорошей форме, шла по пятам кавалерийского прикрытия. Время от времени мы прислушивались, ожидая услышать пушечную стрельбу: если враг был на позиции, фельдмаршал должен был выйти на него к восьми часам. Уже после девяти канонады все еще не было слышно, и тогда по армии пронесся слух, что буры бежали, не дав сражения.

В одиннадцать часов генерал Бродвуд получил записку от лорда Робертса, в которой было сказано, что теперь не имеет значения, какой дорогой двинется колонна Гамильтона, поскольку враг не удерживает позицию. Я решил тогда, что, раз сражения не будет, надо посмотреть на захват Кроонстада. Так как у меня был свежий пони, купленный мною в Винбурге, я вскоре оставил позади кавалерию, нагнал обозы Такера, проделал миль пять вдоль линии марша его дивизии, затем нагнал хвост одиннадцатой дивизии и наконец поравнялся с головой пехотных колонн милях в трех от города.

Лорд Робертс вошел в Кроонстад около полудня со всем своим штабом. Одиннадцатая дивизия, включая гвардейскую бригаду, прошла мимо него по рыночной площади, а затем, выйдя из города, устроила привал на его северной окраине. Остальная армия остановилась к югу от Кроонстада. Кавалерийская бригада Гордона расположилась в миле от него, а седьмая дивизия и силы Яна Гамильтона — в трех милях, в просторной долине среди покрытых кустарником и изрытых траншеями холмов, которые буры не решились защищать. Френч, при совершении обходного маневра вновь наткнувшийся на упорное сопротивление, дошел до железнодорожной линии к северу от города слишком поздно, чтобы перехватить какие-либо подвижные составы. Мало того, когда майор Хантер Вестон, дерзкий и предприимчивый инженер, добрался до моста, который он намеревался взорвать, он обнаружил, что тот уже взорван противником.

Таким образом, одним длинным броском из Блумфонтейна был взят Кроонстад, новая столица Свободной Республики.

Прибыв в Кроонстад, лорд Робертс решил задержаться до тех пор, пока его армия не пополнит припасы и не будет отремонтирована железнодорожная линия до Блумфонтейна. Кроме того, ожидая генерального сражения у этого города, он сконцентрировал все силы и подтянул правый фланг поближе к основной армии. Прежде чем начать наступление на вражеские позиции на реке Реностер, он хотел растянуть свой фронт вширь, как делал это во время предыдущих операций. Наступление по схеме сходящихся колонн требует паузы после каждой концентрации, прежде чем маневр может быть повторен; поэтому в то время как сам фельдмаршал оставался на месте, его энергичный помощник вновь выступил в поход.

Генерал Ян Гамильтон, с теми же войсками, что и прежде, к которым добавились четыре малокалиберные пушки, вышел из своего лагеря у Кроонстада 15 мая и после короткого перехода встал лагерем к востоку от города, готовясь двинуться на Линдли, куда отступил президент Стейн. Вопросы снабжения вызывали большое беспокойство, так как нелегко было пройти 50 миль через враждебную территорию, имея с собой провизии и фуража только на три с половиной дня. Мясо в достаточном количестве можно было найти повсюду, но запасы муки, которые можно было обнаружить на фермах, были явно недостаточны. Но даже изобилие мяса несколько обесценивалось нехваткой дров, ибо даже баранья нога едва ли может служить утешением для голодного солдата, если ему не на чем ее приготовить. Прибытие небольшого обоза мало способствовало решению проблемы снабжения, поскольку он, как оказалось, доставил в основном бактерицидные средства для постоянных лагерей и, что очень важно в стране, где и без того много травы, прессованное сено.

Тем не менее, будучи исполнен решимости и имея все основания доверять своему интенданту, капитану Атчерли, Гамильтон выступил 16 мая, и пехота сделала привал в восемнадцати милях от Кроонстада, на дороге на Линдли, которую, впрочем, скорее следовало бы назвать тропой. Кавалерийская бригада с одним корпусом конной пехоты под командованием Бродвуда прошла на десять миль дальше и захватила добротный железный мост, не отмеченный ни на одной карте, он был переброшен через небольшую, но важную речку у Каалфонтейна. Здесь была получена достоверная информация, что большое соединение буров с пушками отступает перед колонной Рандла (восьмой дивизией) на север, к Линдли, в связи с этим следовало занять город до их прихода. Гамильтон приказал своей кавалерии поторопиться и занять высоты к северу от города. Это был двойной переход, при том что и обычные переходы были очень длинными. Результат, однако, оправдал все усилия. Бродвуд «застал врасплох» — выражение, заимствованное из бурского донесения, — Линдли 17 мая. Для его защиты едва набралось пятьдесят буров. После короткой стычки город сдался. Британцы потеряли трех человек ранеными. Бродвуд затем вернулся, согласно приказу, на холм к северу от города, господствующий над ним, и встал там лагерем. Этот холм для удобства мы будем дальше называть холмом Линдли. Пехота и обоз также проделали длинный переход 17 мая, но поскольку на дороге встречались препятствия, к наступлению ночи они все еще были в четырнадцати милях от Линдли. Даже транспорт тащился с трудом, и большая его часть добралась до места только после полуночи, причем, и люди, и животные были страшно утомлены. Интересно, многие ли в Англии представляют себе, что такое овраг, ручей или речка, и как они влияют на военные операции? Жители цивилизованных стран привыкли к тому, что дороги идут по ровной местности, и редко замечают мосты или водопропускные трубы, по которым проходят. В Южной Африке все иначе. Длинные колонны транспорта тащатся по равнине. Вельд кажется гладким, ровным и легко проходимым. И вдруг на пути возникает препятствие. В чем же дело? Давайте проедем вперед, где вереница вагонов вливается в общую кучу, где сцепились телеги, запряженные мулами, повозки с волами, капские вагоны, санитарные повозки, артиллерия, где все чего-то ждут, а возницы нетерпеливо переругиваются между собой. Впереди овраг — глубокая, около пятидесяти футов, расселина в земле, шириной около ста ярдов. Берега крутые и непроходимые, кроме одного места, где спускается вниз неровная тропинка. Дно болотистое, и как ни стараются инженеры выровнять и улучшить дорогу, все равно получается что-то среднее между стремниной Эрлс Корт и Болотом Уныния. Один за другим, после горячих споров за первенство, вагоны продвигаются вперед. Тормоза закручены до предела, иначе тяжелые повозки покатятся вниз по склону и налетят на волов. На дне, как пуховая перина, лежит слой грязи. В ней застревает каждый третий вагон. Мулы, недостойные гибриды, сдаются после первой же попытки. Волы тянут вперед с несгибаемым упорством. Но, в конечном счете, вытаскивать все это приходится человеку. Вперед выходят рабочие отряды усталых людей — солдаты и так уже проделали долгий путь с полной выкладкой. Привязываются канаты и, с потом, кровью, растянутыми сухожилиями, под щелканье длинных бичей, вздохи белых и крики туземцев, очередной вагон выволакивается на противоположную сторону. А транспортная колонна растянулась на семь миль!

Утром 18 мая было решено, что Смит-Дорриен останется там, где был, в двенадцати милях к западу от Лидни, со своей собственной бригадой, одной батареей и корпусом конной пехоты, чтобы помочь ожидавшемуся конвою, а затем срежет угол и соединится с колонной в конце ее первого перехода по направлению к Хейльброну. Ян Гамильтон с остальными войсками направится в Лидни. Маршрут проходит через такую же местность, как и раньше — приятное, покрытое травой нагорье, хотя и не изобилующее водой от природы, но обещающее богатую награду тому, кто даст себе труд соорудить здесь хотя бы простейшую оросительную систему. Ручьи бегут во всех направлениях, и нужна лишь обыкновенная дамба, наподобие бундов, какие строят в Индии крестьяне, чтобы украсить каждую долину сверкающим живительным озером. Но в настоящее время эта местность так мало населена, что усилия ее обитателей не могут сколько-нибудь заметно изменить ландшафт. Недружелюбный характер буров, который заставляет их избегать вида соседских сараев, так широко разбросал их фермы, что только кое-где можно видеть небольшие участки возделанной земли, а в промежутках между ними лежат мили пустыни, и из владений в шесть тысяч акров порой возделаны клочки общей площадью не более двадцати, что весьма печально.

Наконец тропа, которая вилась между небольшими волнистыми холмиками, обогнула большой холм с довольно крутыми склонами, и мы увидели стоящий в миле от нас прелестный маленький городок Линдли. Дома с белыми стенами и серыми железными крышами теснились на дне чашевидной впадины правильной формы и были отчасти скрыты темно-зелеными австралийскими деревьями. Сперва мы направились в штаб Бродвуда, следуя вдоль телеграфного кабеля, который тянулся туда по земле. Прибыв туда, мы узнали новости. Были обнаружены бурские лагеря и бурские патрули, разбросанные по всей территории к юго-востоку и северо-востоку. На линии пикетов время от времени происходили перестрелки. В городе, после очень тщательных поисков, была реквизирована провизия на два дня, и, что важнее всего, Пит Де Вет, брат знаменитого Христиана, прислал письмо, в котором заявил о готовности сдаться вместе со всеми, кто последует его примеру, при условии, что ему позволят вернуться на его ферму. Бродвуд тут же дал ему соответствующие заверения, и Гамильтон, сразу по прибытии, телеграфировал лорду Робертсу, полностью поддерживая взгляды своего подчиненного и настаивая, чтобы это соглашение было утверждено. В ответ была получена срочная депеша с требованием безусловной капитуляции. Де Вет, подчеркивалось в ней, не принадлежит к тем, на кого распространяются льготные условия прокламации лорда Робертса бюргерам Свободной Оранжевой Республики, поскольку он командовал частью вооруженных сил Республики. Поэтому ему не может быть позволено вернуться на ферму. Нечего и говорить о том, какое изумление вызвало такое решение. К счастью, посланник, который вез благоприятный ответ, был вовремя перехвачен при переходе линии наших пикетов, и официальное письмо было заменено. Де Вет, который ожидал ответа на ферме в десяти милях от Линдли, оказался перед выбором: продолжать войну или отправиться на остров Св. Елены или, может быть, на Цейлон. Как показали последующие события, он предпочел первое потере свободы, чести и денег.

Линдли, это типичный африканский городок с большой рыночной площадью посередине и расходящимися от нее четырьмя или пятью широкими немощеными улицами. В нем имеется небольшой чистый отель, основательная тюрьма, церковь и школа. Два самых крупных здания — большие склады-магазины. Отсюда фермеры, живущие за много миль от города, получают все необходимое. Магазинами владеют и содержат их англичане или шотландцы, разнообразие имеющихся у них товаров весьма примечательно. У одного прилавка можно купить пианино, кухонную плиту, широкополую шляпу, бутылку шампуня или банку сардин. Эти магазины — что-то вроде местных конкурирующих «Уайтлиз», и в зависимости от того, насколько они способны удовлетворить разнообразные запросы, растет число их клиентов и их богатство, которое даже ленивый бур может без особого труда извлечь из этой плодородной земли.

Лично мне хотелось купить картофель, и после долгих расспросов мне указали на человека, у которого, по общему мнению, имелось мешков двенадцать. Это был англичанин, с радостью увидевший, наконец, британские штыки. «Вы себе представить не можете, как мы ждали этого дня», — говорил он.

Я спросил, не доставляли ли ему неприятностей буры во время войны.

— «Нет, на самом деле обращались с нами неплохо, только когда мы отказались воевать, они стали забирать у нас имущество, сперва коней и повозки, потом пищу и одежду. Кроме того, страшно было слушать все их вранье, и, конечно, нам приходилось держать язык за зубами».

Было очевидно, что он ненавидит буров, жить среди которых ему пришлось волею судьбы. Эта инстинктивная неприязнь, которую британский поселенец питает к голландским соседям, представляет собой одну из сложных проблем Южной Африки и не особенно обнадеживает. Наконец мы дошли до дома, где хранился картофель. Над входом висел Юнион Джек. Я сказал: «Посоветовал бы вам снять его».

— «Почему?» — недоуменно спросил он. — «Разве британцы не собираются удержать за собой эту страну?» — «Эта колонна не может остаться здесь навсегда». — «Но ведь они наверняка оставят здесь несколько солдат, чтобы защищать город».

Я ответил ему, что это маловероятно. У нас боевая колонна. Потом, может быть, придут другие войска, чтобы нести гарнизонную службу. Но до того может пройти неделя. Тогда я еще не мог предвидеть жаркие баталии, которые будут разыгрываться вокруг Линдли в течение следующих трех месяцев. Он был весьма расстроен, и как оказалось, не без причины.

— ««Это очень плохо для нас, — сказал он. — Что будет, когда буры вернутся? Они сейчас прямо за холмами». — «Вот почему на вашем месте я бы спустил флаг. Если вы не сражаетесь, не лезьте в политику, пока война не закончилась».

Он был очень разочарован и, я думаю, спрашивал себя, до какой степени скомпрометировал себя своим энтузиазмом.

На следующее утро перед завтраком случилась перестрелка на линии пикетов к югу от Лидни. Раскаты выстрелов разносились по долине, а на противоположном склоне, как потревоженные муравьи, скакали британские пикеты. Я был в тот момент с генералом Гамильтоном. Он некоторое время наблюдал за отдаленной стычкой из-под полога своей палатки. Затем сказал: «Разведчики и кафры говорят, что бурские лагеря находятся там, там и там (он указал в разные стороны). Либо я атакую их сегодня, либо они атакуют меня завтра. Атакуя сегодня, я утомлю войска. Если я этого не сделаю, нам придется вести тяжелые арьергардные бои, чтобы выбраться отсюда завтра».

Он не сказал тогда, какой путь изберет, но я был уверен в том, что он не станет отводить войска слишком далеко на юг или на юго-восток, чтобы напасть на неуловимые лагеря. Мы действовали по расписанию, и нам необходимо было соединиться с основной армией. Итак, я не был удивлен тем, что в тот день мы ничего не предпринимали.

20 мая бригада поднялась очень рано, и как только стало достаточно светло, кавалерия Бродвуда заструилась по северным гребням. Пушки и большая часть пехоты незамедлительно последовали за ней, так что к семи часам длинная транспортная колонна уже огибала угол холма Линдли на пути в Хейльброн.

Как только при свете дня стали видны отходящие войска, наблюдавшие за ними буры начали прощупывать и теснить линию пикетов: прерывистая ружейная стрельба постепенно распространилась вокруг города, охватив его с трех сторон. В восемь часов наши войска оставили город, а в девять, когда конвой уже был у холма Лидни, стали подтягиваться пикеты. Это стало сигналом для усиления огня. Как только наши аванпосты оставили город, буры, по двое-трое прискакали туда и стали обстреливать нас из домов. Разные достойные пожилые джентльмены, весьма любезно принимавшие нас накануне, доставали ружья из всяких тайников и стреляли в нас с веранд. Город так быстро перешел в руки врага, что Сомерс Сомерсет, курьер «Таймс», едва не был пойман. Он прибыл накануне ночью и, найдя удобную постель в отеле, отправился спать, не задавая вопросов. Следующее, что он помнит, — это хозяин отеля, ворвавшийся в его комнату в страшном возбуждении с криком «Буры в городе!» Он натянул одежду, вскочил на коня и поскакал по улицам. История умалчивает, сохранил ли он достаточное присутствие духа, чтобы оплатить счет в отеле.

Генерал и его штаб наблюдали за началом сражения с того места, где перед этим был лагерь, — замусоренной площадки, по которой меланхолично бродили беспризорные лошади и мулы. Как только отступающие пикеты собрались к северу от города, он сел на коня и направился на вершину холма Линдли. С этой господствующей вершины видна была вся сцена боя, вся окружающая территория. Внизу у наших ног, за покинутым лагерем видны были дома Линдли, откуда периодически раздавалась ружейная стрельба. По сторонам, на востоке и на западе, поднимались два больших холма, они удерживались ротами конной пехоты, которые уже вступили в бой с противником. Хвост Транспортной колонны изгибался вокруг основания нашего холма, уходя от опасности. Вдали, на просторе, медленно скакали вперед отряды голландских всадников, а вдоль дороги за восточным холмом тоже двигалась длинная вереница людей на конях. Они передвигались, как это принято среди буров, маленькими группами по четыре-пять, а иногда по десять или двенадцать человек. Там и сям одинокие всадники порой выезжали из общего потока. В какой-то момент на пыльной дороге появилась группа человек в тридцать. Но для опытного глаза все это движение было полно зловещего значения.

Было ясно, что они сосредотачивают силы где-то среди холмов к востоку отсюда. Генерал, который служил на индийской границе, разбирался в арьергардных маневрах, и его лицо было серьезным. Буры знали, что им нужно. В их движениях сквозила решительность, которая не обещала ничего хорошего арьергарду или правому флангу. Были отправлены посыльные: один — чтобы предупредить правый корпус конной пехоты, другой — чтобы передать основной массе войск приказ замедлить шаг, еще один отправился на восточный холм, которому угрожал противник, чтобы выяснить ситуацию. Батарея арьергарда была поднята на плоскую верхушку холма и вступила в действие. Это был, я думаю, ключевой момент всей ситуации. Батарея, установленная на холме Линдли и метавшая снаряды то в одном, то в другом направлении, заставила нападающих соблюдать дистанцию и помогла пикетам отойти назад, на новые, более безопасные позиции.

Но теперь, когда арьергард оторвался от города Линдли, место генерала было с его основными силами, и мы отправились, то рысцой, то галопом, преодолевая те семь миль, что разделяли голову и хвост нашего войска. Стрельба на фронте прекратилась еще до того, как мы подъехали.

Мы уже поздравляли себя с успехом этой любопытной операции — любопытной, поскольку в уставах не рассматривается случаев, когда обе стороны одновременно ведут арьергардные бои — как вдруг полдюжины лошадей без всадников прискакали откуда-то издалека, с правого фланга. Очевидно, там шли тяжелые бои; наплыв буров предвещал неприятности. Мирный ландшафт ни о чем не говорил. Не было слышно ни стрельбы, ни шума сражения. В этой разбросанной войне одна часть армии могла с легкостью быть уничтожена, при том что остальные не услышали бы и выстрела. «Зачем же их разбрасывать?» — спросит кабинетный стратег. «Да затем, что, если не разбросать солдат, к тому же достаточно инициативных, чтобы действовать разрозненно, вас уничтожат всех вместе».

Генерал послал арьергарду приказ связаться с прикрытием фланга и приготовил еще один корпус конной пехоты, чтобы поддержать либо тех, либо других, если возникнет необходимость. Затем он занялся подготовкой к переправе бригад через реку Реностер. Между тем показалась голова колонны Смита-Дорриена, которая благополучно прошла с привала при Каалфонтейне, и армия правого фланга вновь объединилась, — факт, требующий некоторого разъяснения ее функций в общем плане наступления лорда Робертса.

После того, как Кроонстад был занят, республиканские силы, стоявшие на железной дороге, отступили к линии Реностера. В полумиле на север от этой реки с гладкой равнины резко поднимается длинная цепь скалистых холмов, и на этой выгодной позиции буры решили занять оборону. Всякая армия, наступающая вдоль железной дороги, встретит серьезные затруднения при переправе через реку, а выбить врага с этой позиции очень трудно — это дорого обходится. Другие низкие холмы, расположенные на флангах, заставляют сильно растягивать любой обходной маневр, делая его практически бессмысленным, так как противник, находясь внутри кольца, может быстро сконцентрировать силы и противостоять атаке, в какую бы точку она ни была направлена. Однако река Реностер поднимается значительно южнее того места, где она пересекает железную дорогу. Как только силы Яна Гамильтона переправятся через нее, для буров, удерживающих позицию на низких холмах, возникнет угроза оказаться отрезанными. Таким образом, результатом нашей переправы через Реностер между Линдли и Хейльброном должно стать освобождение прохода для основной армии. Все вышло так, как ожидал лорд Робертс. Хотя буры сделали большие приготовления для защиты Реностера, соорудили глубокие траншеи и построили боковые пути для разгрузки тяжелых пушек, они оставили всю эту позицию без единого выстрела в результате маневра, проведенного нашей колонной в сорока милях от их левого фланга.

Все, кто представлял себе масштаб и слаженность операции, радовались перспективе переправиться через реку Реностер. Несмотря на фланговые и арьергардные бои, генерал был решительно настроен переправить свою армию вместе с обозом той же ночью. Были найдены два подходящих брода, и пехота, кавалерия, пушки и обоз стали переправляться на другой берег. Обоз увеличился с прибытием Смита-Дорриена, который привел с собой столь необходимый конвой с достаточным количеством припасов, которых нам должно было хватить до Хейльборна и даже дольше.

Поздно вечером пришли известия от прикрытия правого фланга. Они ждали, опасаясь оставить арьергард неприкрытым для фланговой атаки. Бдительные буры, выбрав момент, прорвались внутрь и обратили в бегство лошадей одной из рот конной пехоты. Последовала горячая и яростная схватка, арьергард, услышав стрельбу, бросился на помощь. Наконец буров удалось задержать, что позволило арьергарду и прикрытию фланга сомкнуться и отойти. По общему мнению участников, все это было довольно неприятным делом. Преимущество осталось за бурами, которые перестреляли или захватили в плен большую часть эскадрона, включая двадцать раненых. Что касается последних, Пит де Вит прислал ночью парламентера с предложением выдать их обратно, если мы пришлем санитаров и отдадим нескольких захваченных нами раненых буров. Это было исполнено. Армия сделала привал на северном берегу Реностера, в двух, переходах от Хейльброна, на который она наступала.

Хейльброн лежит в глубокой долине. Рядом с ним со всех сторон ступенями поднимается покрытое травой плоскогорье Свободной Республики — одна гладкая зеленая волна над другой, как мертвая зыбь после большого шторма на море. Здесь, среди этих волн, почти скрытый от взоров, стоит город — каменные домики среди темных деревьев, сгрудившиеся вокруг церкви с высоким шпилем. Это маленькое, спокойное, сонное местечко.

Президент, его секретари и советники прибыли сюда однажды утром из Лидни, привезя с собой «столицу» в капском вагоне. В течение недели Хейльброн оставался столицей. Затем вся эта мимолетная знать столь же быстро, как и появилась, покинула город. Стейн, секретари, советники и капский вагон поспешили на восток, оставив после себя слухи о наступающем противнике и — что было мной засвидетельствовано — три бутылки превосходного шампанского. Это было в воскресную ночь. Жители смотрели и удивлялись весь следующий день.

Утром во вторник, вскоре после восхода, появился Христиан Де Вет с шестьюдесятью вагонами, пятью пушками и 1000 очень усталых бюргеров, которые шли всю ночь от Кроонстада и были рады найти место, где можно подкрепиться и отдохнуть. «Что слышно об англичанах?» — спросили пришельцы, и местные жители ответили, что англичане приближаются, приближается и Рождество, а вся территория на десять миль к югу совершенно пустынна. Тогда усталые командос распрягли волов и сели пить кофе. Через сорок минут передовые патрули бригады Бродвуда стали появляться на холмах к югу от города.

Состав британских войск был, с любой точки зрения, весьма внушительным: Королевская кавалерия, 12-й уланский полк, 10-й гусарский полк с батареями Р и Q, Королевская конная артиллерия (где также имелись батареи Р и Q), две малокалиберные пушки (пом-пом), два пулемета Максима в конной упряжке, и за всем этим спешили легкая кавалерия, конная пехота, девятнадцатая и двадцать первая бригады, тридцать полевых пушек и еще несколько малокалиберных, два больших 5-дюймовых осадных орудия, запряженных волами («коровьи пушки», как их называли в армии), и Ян Гамильтон.

Кавалерия на время задержалась на холмах, поскольку генерал хотел дождаться формальной капитуляции Хейльброна и таким образом избежать уличных боев и бомбардировки. Для переговоров были отправлены офицер с белым флагом и трубач: послание срочное, ответ следует дать в течение двадцати минут. Однако все это занимает время. Парламентеры с флагом (как предписывает закон войны) должны приближаться к линии вражеских пикетов шагом, а полторы мили шагом — это двадцать минут. Затем двадцать минут для ответа, еще двадцать минут на обратный путь — и час прошел. Итак, мы ждали, с нетерпением глядя, как две фигурки с белым пятном над ними подходят все ближе и ближе к линии противника. «Теперь, — сказал бригадир, — выдвиньте две пушки и замерьте расстояние».

У командос и конвоя была тем временем возможность уйти незамеченными, так как дорога на север при выходе из города сперва поворачивает на восток и идет по дну долины, где ее не видно. Но их выдали клубы пыли.

— ««Эй, что это, черт возьми, значит?» — крикнул офицер.

— ««Что?» — спросили все остальные.

— «Да вон там! Посмотрите на пыль. Они там. Это бурский конвой. Они уходят».

И с этими криками началась погоня. Я никогда не видел на войне ничего более похожего на охоту на лису. Запах сперва был слабый, гончие теряли след и останавливались. Перед нами встал длинный ровный покрытый травой склон, и на его гребне можно было отчетливо различить фигурки всадников. Хвост поезда уже исчезал за гребнем. Но кто мог сказать, как много ружей имеется на этом холме? Кроме того, там было несколько заграждений из колючей проволоки, способных, как известно, испортить любой ландшафт.

Сперва медленно, к тому же молча, но гончие все же взяли след. Поп-поп-поп — передовой эскадрон, Синие, нашли какую-то цель, и кто-то начал отстреливаться. Пип-поп, пип-поп, возвращалось двойное эхо бурских ружей. Бам — артиллерия открыла по гребню огонь шрапнелью, и с первых же ударов стало ясно, что противник не выдержит атаки. Всадники исчезли с линии горизонта.

Мы пересекли первую большую изгородь, и запах усилился. За первым гребнем был еще один, а за ним, теперь значительно ближе, высоко поднимались густые клубы пыли. Генерал сам поскакал вперед к только что занятой позиции и подробно осмотрел ее: «Скажите бригаде, чтобы шла сюда немедленно».

Но теперь вся охота переместилась к северу, к линии довольно безобразно смотревшихся холмов. Бродвуд кисло посмотрел на них: «Пусть четыре орудия следят за этими холмами, на тот случай, если они начнут стрелять с них из своих пушек». Не успел он произнести эти слова, как сверкнула вспышка, со стороны оного из холмов взвился коричневый дымок, снаряд с воем пролетел над нашими головами и разорвался среди наступающей кавалерии. В ответ наши пушки немедленно открыли огонь по цели.

Бурские артиллеристы успели сделать пять выстрелов, но затем это место стало для них слишком жарким — после Наталя, я должен сказать, слишком жарким даже для них. Им пришлось высунуться, чтобы убрать свою пушку, и орудийный передок с шестеркой лошадей был хорошо виден на склоне холма. Мы очень надеялись разбить им колесо или убить лошадь, чтобы захватить настоящий трофей. Но в этот критический момент наши малокалиберные пушки опозорились. Мы знали дистанцию, мы видели цель. Артиллеристы выпустили четыре снаряда, наводка была хорошей. Но это четыре снаряда, жалких снаряда. Только пом-пом, пом-пом. И все. Если бы у буров была такая возможность, они выпустили бы всю ленту, дали бы очередь из восемнадцати-двадцати снарядов. Нам больно было видеть, как оружие, столь страшное в руках врага, становится немощным и неэффективным, когда его используют наши артиллеристы.

После этой демонстрации буры убрали артиллерию с нашего правого фланга и наступление стало разворачиваться быстрее. Батареи и эскадроны понеслись галопом. Сам Бродвуд рванулся вперед. Мы преодолели последний подъем. Там, по противоположному склону, четко очерченные на белой дороге, вереницей ползли вагоны — вагоны, запряженные волами и мулами, а позади них — тележка, которую тащили две лошади. Все они из последних сил пытались уйти от преследователей. Но тщетно. Батареи развернулись и приготовились к бою. К ним подбежали артиллеристы со снарядами, некоторые с лентами для малокалиберных орудий. На замер дистанции ушло какое-то мгновение, а затем… Снаряд за снарядом рвались среди вагонов. Одни взрывались на земле, другие — в воздухе, вздымая пыль вокруг людей и мулов. Малокалиберные пушки, очнувшись от апатии при виде такой вкусной цели и к тому же получив кое-какие инструкции от генерала, выпустили очереди маленьких бомб. В течение нескольких минут вагоны продолжали мужественно двигаться вперед. Затем, один за другим, остановились. Возницы побежали к ближайшим укрытиям, а животные сходили с дороги или оставались стоять на месте, не понимая, какая опасность им грозит.

Так обстояло дело под Хейльброном, это тем более примечательно и весело, что, насколько мне известно, ни один человек — ни с той, ни с другой стороны — не был убит. Были ранены только один солдат и пять лошадей. Затем мы вернулись назад.

Хейльброн запомнился мне благодаря еще одному эпизоду, о котором уместно будет здесь рассказать. В местном отеле, обычном деревенском постоялом дворе, я застал нескольких британских подданных, которые помогали голландцам, работая санитарами, а некоторые, возможно, и с оружием в руках. Я не хочу обсуждать благопристойность их поведения. Они оказались в таких обстоятельствах, в какие в мирное время люди не попадают, к тому же сами по себе они были людьми довольно подлыми.

Когда республиканцам, казалось, сопутствовал успех, они работали на голландцев, несомненно говорили о «проклятых красношеих» и произносили другие подобные слова; как только стало побеждать оружие Империи, они поменяли позицию: отказывались идти в командос в каком-либо качестве и заявляли, бросая вызов федеральному правительству, что британцы никогда не будут рабами.

Мы говорили о войне в Натале, за которой они наблюдали с другой стороны. В разговоре всплыло дело при Эктон Хомс. Вы помните, что наша иррегулярная бригада очень гордилась тем, как нам тогда удалось устроить засаду бурам, — единственный эпизод за всю кампанию на Тугеле, когда мы обыграли их вчистую.

— ««Да, — промурлыкали мои ренегаты, — вы тогда здорово подловили чертовых голландцев. Мы были рады, но, конечно, не решались показывать это». Пауза. «Это там убили Де Ментца».

Де Ментц! Это имя напомнило мне яркую сцену — старый фельдкорнет, седой и суровый, неподвижно лежащий в луже крови на куче пустых гильз, с письмом от жены, сжатом в застывших пальцах. Он «ушел воевать», у него не было сомнений, какой путь выбрать. Я понял, увидав его лицо, что он хорошо все обдумал. Теперь они рассказали мне, что не было в Хейльборне другого человека, столь ожесточенно ратовавшего за войну, и что его письмо в «Volksstem» с призывами африкандерам изгнать из страны английских подонков произвело глубокое впечатление.

— ««Пусть они, — писал он, — приведут 50 000 человек, пусть приведут 80 000, пусть даже 100 000, что маловероятно, но мы все равно победим». Однако они привели более 200 000, и это опрокинуло все его расчеты, а сам он был убит, неся все бремя ответственности за то, что завел своих людей в засаду, которой можно было бы избежать, действуй они чуть более осмотрительно. Такова месть войны. Его вдова, очень бедная женщина, живет по соседству с отелем, выхаживая своего сына, которому в том же бою прострелили легкое. Будем надеяться, что он поправится; он храбрый парень.

24 мая войска Яна Гамильтона, двигаясь на запад от Хейльброна, дошли до железной дороги и соединились с основной колонной Лорда Робертса. Длинные переходы без дневных привалов, урезанный рацион, на который пришлось перевести солдат, усталость лошадей и транспортных животных, казалось бы, требовали передышки.

Но гораздо более настойчивый голос призывал: «Вперед!», и на рассвете покрытые дорожной пылью бригады тронулись с места — в разорванных в клочья башмаках, с умирающими от усталости лошадьми, тащившими пушки, с обозом, тщетно пытающимся не отстать: «Вперед, на Вааль!».

Теперь армия правого фланга стала армией левого: Яну Гамильтону велено было пересечь железную дорогу и двигаться к переправе через реку около Бошбанка.

Мы благополучно и мирно переправились через Вааль 26 мая. Бродвуд со своей кавалерией захватил переправы накануне ночью, и когда к реке подошла пехота, противоположные склоны уже были в руках британцев. К тому же инженеры, которым помогали сильные руки Синих и лейб-гвардии, прорезали крутые берега реки и построили широкую удобную дорогу.

Переправившись, мы стали искать место для привала. Двадцатичетырехчасовой отдых означал, что мы дождемся обоза с полным рационом и фуражом для лошадей. Но утром прискакал посыльный от фельдмаршала: основные силы переправляются у Вереенигинга, противник деморализован, только одна секция моста взорвана, возможно, Иоганнесбург будет взят в течение трех дней — во всяком случае, «попытайтесь», несмотря на все напряжение нервов и мышц и нехватку провизии.

Опять вперед. В этот день Гамильтон прошел со своими людьми восемнадцать миль и, кроме того, сумел протащить за собой изнуренный обоз, десять миль, как сказано в учебниках по военному делу, — это хороший переход для дивизии с обозом, а у нашей армии, которая сама несла свои припасы, обоз был в десять раз больше, чем у европейской дивизии. К счастью, кавалерия нашла немного фуража — небольшие поросли странной пушистой травы, называемой манна. Она, несомненно, была послана небом — лошади питались ею и не оставались совсем голодными. Весь день солдаты шли вперед, и солнце уже садилось, когда устроили привал.

Сперва, после того, как мы переправились через Вааль, местность была ровной и травянистой, как в колонии Оранжевой реки, но по мере того, как колонна продвигалась на север, она становилась пересеченной и изломанной — более живописной и более опасной. Темные синие холмы поднимались на горизонте, волнистые вздутия пастбищ становились все более резкими и неровными, заросли деревьев или кустов нарушали плавную линию равнины, а из травы, как кости из-под кожи кавалерийских лошадей, выступали гладкие скалы золотоносных кварцевых конгломератов. Мы подходили к Ренду.

Вечером 27 мая авангард Гамильтона соприкоснулся с Френчем, который с одной бригадой конной пехоты и двумя кавалерийскими бригадами двигался впереди, слева от нас, занимая по отношению к нам то же положение, что мы занимали к основной армии.

Информация о противнике была следующая: воодушевленные тем, что рельеф местности давал им преимущество при обороне, буры заняли удобные позиции либо на Клип Ривьерсберге, либо вдоль линии золотых приисков вдоль гребня Ренда. 28 мая, ожидая на следующий день сражения, Гамильтон сделал короткий переход. Френч же, наоборот, вырвался вперед, чтобы сделать рекогносцировку и, по возможности, прорваться сквозь линию противника.

Я ехал с генералом Бродвудом, чья бригада прикрывала продвижение колонны Гамильтона. Войска вступили в холмистую область, холмы ограничивали обзор со всех сторон и представляли опасность для колонны.

В девять часов мы дошли до прохода между двумя крутыми скалистыми хребтами. С вершины одного из них открывался дикий пейзаж. К северу, поперек нашего пути, лежала черная полоса Клип Риверсберга, тянущаяся на восток, насколько хватало взора, и представляющая на всем своем протяжении серьезное препятствие для наступающей армии. На западе эти хмурые горы постепенно переходили в травянистые склоны, и среди них вставал длинный гладкий хребет Витуотерсренд, подходы к которому были затруднены несколькими сморщенными гребнями. Многочисленные пятна горящей травы, которые сопровождали движение войска в сухую погоду, — следствие нашей неосторожности или умысла врага — окутывали весь этот пейзаж дымом, заставляли воздух дрожать и искажали пространство, как миражи в Судане. Но одно было видно достаточно четко, чтобы привлечь наше изумленное внимание: весь хребет Ренда был утыкан фабричными трубами. Мы прошли 500 миль по стране, которая, хотя и выглядела многообещающей, европейскому глазу представлялась дикой пустыней, а здесь мы свернули за угол, и перед нами предстали свидетельства процветания, производства, неугомонной цивилизации. Казалось, будто я издали смотрю на Олдхэм.

Это впечатление было развеяно грохотом открывших огонь пушек. Френч занимался делом. Мгла и расстояние мешали нам наблюдать за действиями его кавалерии. Все что мы видели, ограничивалось темными силуэтами британских кавалеристов и белым дымом голландских пушек. Впрочем, заметно было, что дела у Френча идут не очень успешно.

Ко второй половине дня громкое эхо тяжелых орудий оповестило нас, что буры раскрыли свою основную позицию, и мы знали, что нужно нечто более основательное, чем кавалерия, чтобы выбить их оттуда. Вечером мы видели, как бригада Френча возвращается через реку Клип и спускается под частый барабанный бой пулеметов Виккерса-Максима, прикрывающих ее отход, это определенно говорило о том, что на утро в бой вступит пехота.

В двенадцать часов Гамильтон получил донесение из кавалерийской дивизии. Посланец Френча рассказал, что у кавалерии в тот день был жаркий бой и ей противостояли 40-фунтовые пушки буров, однако сам этот стойкий полководец только информировал Гамильтона о приказах, полученных им из главного штаба: двигаться через Флориду на Драйфонтейн, не просить помощи и не ссылаться на какие-либо затруднительные обстоятельства. Действительно, как мы узнали позднее, его операция 28 мая свелась практически к артиллерийской дуэли, которая, к счастью, несмотря на большой расход боеприпасов, привела лишь к очень небольшим потерям.

Буры, увидев, что кавалерия стала отходить на закате, решили, что они отбили первую атаку, отчего их уверенность в своих силах и неприступности позиции на Ренде увеличились.

Приказы из генерального штаба на 29 мая подразумевали, что в случае, если противник будет пытаться удержать позиции, следует вступить в сражение. Френч со своей кавалерийской дивизией должен был, обойдя Иоганнесбург, направиться в Драйфонтейн; Ян Гамильтон отправлялся во Флориду; основная армия, под командованием фельдмаршала, собиралась вступить в Гермистон и захватить железнодорожный узел, откуда расходились дороги на Наталь, в Капскую Колонию и Потчефстроом. Эти передвижения, которые начальник отметил флажками на карте, теперь, насколько это возможно, должны были выполнить солдаты на реальной местности.

Операции основной армии выходят за пределы моей темы, однако необходимо здесь вкратце сказать об их результатах, чтобы читатель мог понять их смысл и не забыл об их масштабах и значении, вдаваясь в мелкие детали.

Внезапно предприняв быстрое наступление через Эландсфонтейн, лорд Робертс застал буров врасплох в Гермистоне, и после небольшой стычки они в беспорядке отступили из города, который он занял. Столь спешным было бегство врага и столь стремительным британское наступление, что мы захватили девять локомотивов и много прочих подвижных составов, а линия от Гермистона на юг до Вереенигинга оказалась неповрежденной. Трудно переоценить значение этих преимуществ для успеха операции. Проблема снабжения сразу стала менее острой.

Френч на ночь встал лагерем к югу от реки Клип, всего на расстоянии пушечного выстрела от вражеской позиции, и 29 мая в восемь утра двинулся на запад, пытаясь прорвать или, вернее, обойти барьер, стоявший на его пути.

Территория, которую он отвоевал накануне, удерживалась конной пехотой, и, замаскировав таким образом вражеский фронт, он пытался прорваться сквозь него, если не удастся обойти правый фланг противника. Тех сил, которые были у него для выполнения этой задачи, — три конные батареи, четыре малокалиберные пушки и около 3000 кавалеристов — было явно мало, и они для нее не подходили. Но он знал, что Ян Гамильтон с осадными пушками, полевыми батареями и двумя бригадами пехоты находится неподалеку, позади него и рассчитывал на него.

Стрельба началась около семи часов, когда буры атаковали корпус конной пехоты, который удерживал позицию, захваченную 28 мая, и практически прикрывал фланговое движение остальной кавалерийской дивизии и продвижение колонны Гамильтона. Конная пехота, которая была очень слаба, вынуждена была постепенно отходить назад; ее теснили с фронта, и в какой-то момент она попала под продольный обстрел двух пулеметов Виккерса-Максима.

Однако она оказывала сопротивление достаточно долго, чтобы успеть перебросить силы с правого фланга на левый. К десяти часам Френч проник достаточно далеко на запад и, обойдя по краю глубокое болото, резко повернул свой полк направо, на север и двинулся к Ренду и его предгорьям.

Энергично используя свою конную артиллерию, он очистил от противника несколько стоявших на пути холмов и продвинулся почти на две мили к северу от русла реки Клип, когда неожиданно был остановлен. Эскадрон, посланный к цепи низких скал, возвышавшихся на конце длинного травяного гласиса, был встречен ружейным огнем и вернулся, преследуемый пулями, сообщив, что дальше двигаться верхом невозможно.

Тем временем приближался Гамильтон, который собирался преодолеть хребты Доорнкоп; его пехота, обоз и пушки были рассеяны по всей плоской равнине к югу от реки Клип. Френч остановил свои бригады и подождал его. Инструкции из главного штаба очень четко и подробно определяли отношения, которые следовало соблюдать между собой обоим генералам. Они должны были сотрудничать, однако их командование было полностью раздельным. Если они одновременно атаковали один холм, Френч, как генерал-лейтенант, старший по званию, автоматически принимал на себя командование.

Гамильтон присоединился к Френчу в девять часов, и тот объяснил ему трудности, связанные с дальнейшим прямым наступлением. Он должен продвинуться еще дальше на запад. С другой стороны, Гамильтон, у солдат которого провизии осталось только на один день, не мог делать длинных обходов и должен был прорываться там, где стоял, атакуя — если надо — противника во фронт. Поэтому кавалерийская дивизия двинулась влево, чтобы взаимодействовать с атакующей пехотой, создавая угрозу правому флангу буров. Чтобы их давление было более эффективным, Гамильтон одолжил Френчу на день бригаду Бродвуда и два корпуса конной пехоты. Сам он приготовился атаковать ту позицию, что была прямо перед ним, всеми оставшимися у него силами.

К двум часам кавалерия коричневой стаей умчалась на запад, обе пехотные бригады сосредоточились под укрытием на подходах к хребту Ренд, а обоз собрался в обширной впадине у переправы через Клип — здесь всего лишь болото, которое превращается в реку дальше к востоку. Начавшаяся утром артиллерийская дуэль затихла. Стрельба справа, где все еще держалась конная пехота, периодически возобновлялась. Рекогносцировка была завершена. Сражение вот-вот должно было начаться, и в промежутке наступило короткое затишье — затишье перед бурей.

Ровно в три часа кавалерия пошла в атаку. Генерал-майор Брюс Гамильтон руководил атакой на левом фланге, командуя двадцать первой бригадой, на правом фланге был полковник Спенс с девятнадцатой бригадой. Всей дивизией командовал генерал Смит-Дорриен. Час был поздний, поэтому почти не оставалось времени на артиллерийскую подготовку, и артиллерия вступила в бой всего за несколько минут до того, как пехота попала под огонь.

Следует заметить, что комбинация батарей и та поддержка, которую они давали атакующим, едва ли были столь эффективны, как можно было бы ожидать при таком количестве пушек. Но генерал, командующий смешанными силами, должен доверять различным специалистам, находящимся под его началом, по крайней мере, до тех пор, пока опыт не покажет, что они лишены необходимых способностей и энергии.

Каждая бригада занимала фронт шириной примерно в милю и три четверти, и ряды застрельщиков первой линии выступали вперед не менее чем на тридцать шагов. Брюс Гамильтон, атакуя слева, начал чуть раньше, чем правая бригада, и с Городскими Императорскими волонтерами в первых рядах, вскоре развернул всю свою команду на открытой поросшей травой равнине.

Через несколько минут после трех пушки Френча загрохотали на левом фланге, одновременно снова усилилась стрельба на правом, так что в течение получаса сражение кипело по всей линии фронта, растянутой более чем на шесть миль.

Атака слева, проводившаяся с большой энергией генералом Брюсом Гамильтоном, шла вдоль низкого отрога; она должна была стать чем-то вроде внутреннего поворота, поддерживавшего левый фланг в согласии с действиями кавалерии, развивавшимися полным ходом. Городские Императорские волонтеры двинулись вперед с большим воодушевлением и, несмотря на огонь, беспокоивший их слева, выбивали буров с одной позиции за другой. Конечно, напор Френча позади них существенно поддерживал их продвижение, однако успехи, столь быстро достигнутые двадцать первой бригадой, целиком являются ее заслугой и заслугой ее командира. Камеронские горцы и Шервудские егеря поддерживали атаку. Однако самый жестокий бой шел на правом фланге.

Передовым батальоном девятнадцатой бригады оказались, поскольку выбора не было, горцы Гордона, и я не без трепета смотрел, как этот знаменитый полк пошел в наступление. Они развертывались и продвигались вперед с механической точностью. Офицеры объяснили людям, чего от них требуется. Они должны были быстро наступать под ружейным огнем, а затем либо броситься вперед, либо не бросаться — в зависимости от приказа.

Постепенно весь батальон вышел из-под прикрывавшего его гребня и длинные пунктирные линии коричневых фигурок заполнили равнину. В этот момент две батареи и две 5-дюймовые пушки открыли огонь с правой стороны линии и, вместе с артиллерией Френча и Брюса Гамильтона, устроили громкую канонаду.

Голландцы немедленно ответили из трех или четырех пушек; одна из них была тяжелым орудием, установленным на главном хребте Ренда, а еще одна пушка вела огонь с холма, против которого была направлена атака горцев Гордона. Но бурские стрелки, прятавшиеся среди скал, придерживали огонь для более близкой цели. По мере того, как войска подходили к позиции противника, две бригады, не замечая того, стали постепенно расходится. Батальоны полковника Спена растянулись вправо гораздо дальше, чем того ожидали Ян Гамильтон или Смит-Дорриен. Брюс Гамильтон, продвигаясь вперед на левом фланге, все больше подставлял обстрелу слева и с тыла свой арьергард. Все это следовало исправить. Горцы Гордона были направлены влево одним офицером, капитаном Хиггинсоном, который храбро прискакал на линию огня, несмотря на вихрь пуль. Брюсу Гамильтону было приказано забрать вправо и не обращать внимания на растущее давление за его левым плечом. Тем не менее оставался широкий зазор между бригадами. Ян Гамильтон, однако, сумел извлечь выгоду из этого упущения. Смит-Дорриен уже направил единственный оставшийся батальон — Суссекцев — заполнить промежуток, а главнокомандующий выдвинул через него вперед батарею, установив ее почти на одном уровне с передовыми линиями пехоты, слева и справа.

Огонь этих пушек, вместе с растущим напором со стороны развернувшихся войск Брюса Гамильтона и Френча, которые продвинулись уже далеко вперед на западе, ослабил позицию противника на том холме, который атаковали горцы Гордона. Тем не менее, даже с учетом всего умелого управления и храброго предводительства, основная заслуга, равно как и цена этой победы, в большей мере, чем всем остальным войскам вместе, принадлежат шотландским горцам Гордона.

Скалы, которые они атаковали, оказались в конечном счете сердцем вражеской позиции. Трава перед ними горела или уже выгорела, и на этом темном фоне хорошо были различимы фигуры в хаки. Голландцы не открывали огонь до тех пор, пока они не подошли на 800 ярдов, а затем сосредоточенный ружейный огонь загремел громче, чем артиллерийская канонада. Черный склон густо покрылся серыми клубами пыли. Там, где пули врезались в землю среди наступавших солдат, падающие там и сям фигурки свидетельствовали о тяжелых потерях, но атака не замедлялась и не, ускорялась.

Безжалостно шагая вперед, не поддаваясь ни страху, ни энтузиазму, горцы упорно наступали, слегка меняя направление — то влево, чтобы избежать, насколько возможно, продольного огня, то вправо, чтобы развернуться на краю гребня перед атакой — и наконец все вместе ринулись в атаку. Черный склон неожиданно засверкал штыками. Изломанная линия горизонта ощетинилась фигурами в килтах, когда эти дисциплинированные солдаты с высокомерным молчанием обрушились на врага.

Буры не выдержали этого натиска. Яростно разряжая свои магазины, стреляя в упор, они в беспорядке бежали на главный гребень, исход боя уже не оставался нерешенным.

Но сражение продолжалось. По всему фронту пехоты сверкал страшный ружейный огонь. Далеко слева артиллерия Френча обстреливала отступающих буров. Передовые батареи Гамильтона стреляли без остановки. Бой продолжался с наступлением темноты. Длинные полосы горящей травы отбрасывали на поле странный зловещий свет, и при этом освещении противники продолжали свой спор еще в течение часа.

Наконец, однако, канонада ослабла и затихла, ружья вскоре тоже последовали примеру артиллерии. Прохлада и тишина ночи пришли на смену горячей суматохе дня. Полки собрались и перестроились, санитарные и багажные вагоны подошли с тыла и скучились у передовой линии, горящий вельд был затоптан, и сотни костров, на которых готовилась пища, горели в ночи гораздо более уютными огнями.

Генерал выехал вперед, чтобы отыскать шотландцев Гордона, сгрудившихся среди скал, которые они отбили. Храбрый Берни, который командовал передовой линией, был тяжело ранен. Сен-Джон Мейрик был убит. Девять офицеров и восемьдесят восемь солдат пали в этой атаке — но оставшиеся в живых были горды и счастливы, зная, что они добавили еще один подвиг к тем, что украшали анналы их полка. Ян Гамильтон произнес несколько коротких слов благодарности и похвалы: «Полк, которым командовал мой отец, и в котором я родился» и сказал им, что через несколько часов слава об их подвигах разнесется по всей Шотландии. Шотландия действительно могла гордиться ими, ибо никто из людей ни одной расы не мог бы вести себя более по-солдатски.

Благодаря умелому проведению атаки потери, за исключением горцев Гордона, не были тяжелыми — всего около 150 убитых и раненых. Вся остальная часть сражения, битвы при Иоганнесбурге, как мы его назвали, была сплошным отступлением противника на запад от города, под командованием Дерарея, и на север, к Претории, под командованием Вильджоэна, и, в соответствии с маневром фельдмаршала, сдачей всего Витуотерсренда.

Френч, который продолжал свой поход на Драйфонтейн, захватил одну пушку и несколько пленных. Ян Гамильтон вошел во Флориду и обнаружил там и в Марайсбурге достаточное количество припасов, чтобы продержаться до прихода обоза.

Пришло утро, и армия поднялась, готовая, в случае необходимости, продолжить сражение. Но враг бежал. Главный хребет Ренда все еще лежал у нас на пути. Его защитники оставили все свои позиции под покровом темноты. Эскадрон Френча уже карабкался вверх по склону на востоке и гнал своих лошадей на север, на Эландсфонтейн. Войска Гамильтона, которым предстояло проделать всего шестимильный переход до Флориды, не спешили, и у нас было время осмотреть место вчерашнего сражения. Проехав днем по той местности, где проходила атака шотландцев Гордона, мы были еще более поражены теми трудностями, которые им пришлось преодолеть. На том месте, с которого я наблюдал за сражением, мне казалось, что буры удерживают длинную черную гряду высотой около сорока футов, которая резко поднимается над травянистой равниной. Теперь же оказалось, что иллюзия крутизны склона была вызвана тем, что на этом месте была выжжена трава, — это укорачивало перспективу. На самом же деле там почти не было никакого подъема, а то, что мы принимали за вражескую позицию, было лишь скальным выходом, который отделяла от настоящей позиции полоса голой земли шириной около 200 ярдов.

Я не проехал еще и сотни ярдов, как увидел печальную картину. Около груды камней лежали в ряд восемнадцать мертвых шотландцев, их ноги в серых носках — ботинки с них уже сняли — выглядели очень жалко. Они лежали здесь, застывшие и холодные, у знаменитой рудной жилы Банкет Риф. Я знал, насколько более драгоценной была их жизнь для их соотечественников, чем все эти золотые копи, из-за которых, по утверждению лживых иностранцев, шла война. И все же при виде этих мертвых и земли, на которой они лежали, ни я, ни бывшие со мной офицеры не могли сдержать необъяснимую злость, и мы хмуро посмотрели на высокие трубы Ренда.

Все силы Гамильтона выступили к десяти часам, но еще до этого передовые отряды вошли во Флориду и выставили пикеты на холмах за городом. Флорида — это Кью Гарденс Иоганнесбурга. Прочная дамба, построенная поперек долины, образует глубокое красивое озеро. Аккуратно посаженные австралийские сосны со всех сторон дают приятную тень. Черные с белым высокие трубы над шахтами заметно выделяются на фоне темной листвы. Здесь имеется маленький, но удобный отель, который называется «Убежище» (The Retreat), куда по воскресеньям, в мирное время, приезжают в поисках уединения или разнообразия изнуренные биржевые дельцы, чей разум расшатан колебанием курсов. Повсюду вдоль рудной жилы можно видеть следы индустрии и коммерции. Повсюду расходятся хорошие, покрытые щебенкой дороги, взгляд привлекают яркие рекламные плакаты. Над головой тянутся провода телефона и телеграфа. Земля аккуратно размечена маленькими каменными обелисками на «глубины» и «концессии», на них имеются таблички со всеми теми чудными именами, что заполняют коммерческие колонки газет.

Поскольку солдаты съели свой последний двойной рацион, и еда, которую они получили утром, состояла из всяких остатков, сохранившихся в полевых кухнях, было необходимо как-то пополнить запасы провизии. Фельдмаршал приказал, чтобы никакие войска не входили в Иоганнесбург без особого приказа; однако, найдя мало чего съедобного во Флориде, Гамильтон послал своего интенданта и один эскадрон до самого Марайсбурга, откуда они вернулись с некоторым количеством консервированной крольчатины и сардин, и с новостями о том, что буры занимают позицию рядам с копями Ланглаагте.

Этим утром мы захватили поезд и несколько пленных. Поезд возвращался из Потчефстроома под охраной шести вооруженных бюргеров, но когда на него навели ружья, он послушно остановился и сдался. Среди пленных был командант Бота — но не Луи и не Филип, а Бота из Зутспанберга, храбрый и честный малый, который прошел всю войну от Талана Хилл и до последнего сражения. Он был вполне доволен своей участью и решил, что ему хватит воевать. Узнав, что он содержится под стражей недалеко от штаба, я пошел навестить его. Он не выказывал никакой горечи и, казалось, готов был принять ту судьбу, которую уготовила ему война. Пока мы разговаривали, другой пленный бур, внимательно смотревший на меня, вдруг неожиданно сказал на хорошем английском: «Когда мы виделись в последний раз, вы были в моем положении, а я — в вашем».

Затем он рассказал мне, что он был в том отряде, который уничтожил бронепоезд. «Мне было очень жаль вас тогда», — сказал он.

Я заметил, что гораздо хуже попасть в плен в начале войны, чем в конце, как он.

— ««Вы думаете, это конец войны?» — тут же спросил командант. «Мне хотелось бы спросить вас об этом». — «Нет, нет, это еще не конец. Они еще немного повоюют. Возможно, они будут защищать Преторию. Может быть, вам придется отправиться в Лиденбург, хотя долго это теперь не продлится».

Затем, поскольку и он, и его товарищ участвовали в кампании в Натале, мы стали обсуждать различные сражения. Пока мы разговаривали, пришел Ян Гамильтон. Я только что сказал команданту, что, с нашей точки зрения, буры совершили роковую стратегическую ошибку, бросив свои основные силы на Наталь вместо того, чтобы просто удерживать перевалы, маскировать Мафекинг и Кимберли и двигаться на юг, на колонию, со всеми людьми и пушками, какие у них были. Он признал, что это, возможно, и так, «Но, — сказал он, — нашей большой ошибкой было то, что мы не стали штурмовать Ледисмит — позицию у Платранда, в тот день, после нашей победы при Ломбарде Коп. Мы виним за это Жубера. Многие из нас тогда хотели пойти туда. Укреплений там еще не было, солдаты были деморализованы. Если бы мы взяли Платранд (Лагерь Цезаря), вы не смогли бы удержать город. Сколько людей у вас было там на вершине?»

— ««В первую неделю — только один пикет», — ответил генерал. «О, я знал, что мы могли бы сделать это. Что бы тогда случилось?» — «Нам пришлось бы выгнать вас оттуда».

Командант улыбнулся с чувством собственного превосходства. Генерал продолжал: «Да, выгнали бы штыками ночью или еще как-нибудь, если, как вы говорите, город нельзя было бы удержать».

— ««В настоящее время, — сказал Бота, — вы подтянулись, но в те три дня после Никольсон Нек штыков никто не боялся. Если бы мы тогда пошли на штурм (тогда все наши люди были при нас, и не приходилось думать о Буллере), тогда бы вы нас не смогли выгнать».

Гамильтон подумал. «Возможно, нет, — сказал он после некоторой паузы. — А почему же Жубер не попытался?»

— ««Слишком старый, — ответил тот с полным пренебрежением, — для войны нужны молодые люди».

На этом, насколько я помню, наша беседа закончилась. Две недели спустя я встретил Боту на улицах Претории уже свободным человеком. Он рассказал мне, что его отпустили под честное слово; возможно, что его откровенный и мужественный разговор с генералом подействовал на последнего.

После завтрака мне очень захотелось попасть в Иоганнесбург и, если возможно, пройти через него. Только что произошло важное сражение, и его свидетелями были только два или три корреспондента. А поскольку между нашими силами и телеграфным проводом находился враг, нельзя было послать домой никаких известий. Конечно, Гамильтон послал двух Римингтоновских Проводников с донесениями рано утром, но им предстоит сделать большой крюк к югу, и даже если они вообще сумеют пройти там, то доберутся до лорда Робертса только к вечеру. Самая короткая и, пожалуй, самая безопасная дорога лежала прямо через Иоганнесбург. Но стоило ли ради всего этого так рисковать? Пока я обдумывал это, сидя на веранде у временного генерального штаба, со стороны города подъехали два велосипедиста. Я завел разговор с одним из них, французом, по имени мсье Лотре. Он приехал с шахты Ланглаагте — предприятия, с которым он был как-то связан. По его словам, буров там не было. Может, они и есть в городе, а может, и нет. Есть ли возможность проникнуть туда постороннему? Конечно, ответил он, если только его не остановят и не станут расспрашивать. Он вызвался быть моим проводником, если я захочу попасть в город, и поскольку отправить телеграммы было необходимо, я решил, после некоторых сомнений, принять его предложение. Генерал, который хотел послать более подробный рапорт о своих действиях и сообщить о своем прибытии во Флориду, был рад воспользоваться даже таким ненадежным каналом. Дело было немедленно улажено. Друг Лотре, очень покладистый малый, безропотно слез с велосипеда и предоставил его в мое распоряжение. Я снял хаки, надел обычный гражданский костюм, который был у меня в саквояже, и сменил шляпу с полями на мягкую кепку. Лотре положил депеши в свой карман, и мы отправились без лишних слов. Дорога была плохая. Она извивалась между холмов, местами утопая в песке, но велосипед был хороший, и мы двигались довольно быстро. Лотре, который знал здесь каждый дюйм, избегал больших проезжих дорог и вел меня обходными путями от одной шахты к другой, мимо огромных куч шлака, через маленькие частные узкоколейки, небольшие еловые рощи, между огромными сараями с техникой, стоявшей сейчас без дела. Через три четверти часа мы добрались до Ланглаагте, и здесь встретили одного из разведчиков Римингтона, который осторожно пробирался к городу. Мы перекинулись с ним несколькими словами, укрывшись за домом, поскольку он был вооружен и в униформе. Ему было неизвестно, что нас ждет впереди, однако он точно знал, что войска еще не вошли в Иоганнесбург. «Но, — сказал он, — корреспондент „Таймс“ отправился туда часа за два до меня».

— ««Верхом?» — спросил я.

— ««Да, на лошади» — ответил он.

— ««Ах, — сказал мой француз, — это плохо. На лошади он туда не проберется. Его арестуют». Он был очень возбужден нашим приключением и добавил: «Впрочем, мы его все равно перегоним, даже если он ускользнет от буров».

Мы поспешили вперед. Дорога шла под уклон, домов стало больше. Наконец мы выехали на городскую улицу. «Если нас остановят, — сказал мой проводник, — говорите по-французски. Les francais sont en bonne odeur ici. Вы говорите по-французски, не так ли?»

Я подумал, что мое произношение вполне сойдет для того, чтобы обмануть голландца, и сказал, что говорю. С этого момента мы продолжали разговор по-французски.

Мы избегали главных улиц, выбирая дорогу через бедные кварталы. Вокруг нас лежал Иоганнесбург, тихий, почти всеми покинутый. Кое-где по углам стояли группы угрюмых людей, говоривших между собой, они подозрительно глядели нам вслед. Магазины были закрыты. Почти во всех домах заперты ставни. Быстро приближалась ночь, и ночные тени, казалось, усиливали уныние, нависшее над городом в последний день его существования под властью Республики.

Неожиданно, когда мы пересекали боковую улицу, я увидел на соседней улице, параллельной той, по которой мы ехали, трех всадников в широкополых шляпах, с патронташами, имевших тот самый особый иррегулярный вид, который я привык связывать с бурами. Останавливаться или поворачивать назад было бы роковой ошибкой. В конце концов, когда враг стоит у ворот, у них, должно быть, хватает своих забот. Мы беспрепятственно проскочили на центральную площадь, и мой спутник, который держался с поразительным хладнокровием, указал мне на почту и другие общественные здания, говоря все время по-французски. Уклон перед нами был таким крутым, что пришлось слезть с велосипедов и вести их рядом с собой. Пока мы шли, я услышал за спиной топот конских копыт, весьма меня обеспокоивший. Я с трудом сдерживал себя, чтобы не обернуться.

— ««Encore un Boer», — тихо сказал Лотре. Я не мог вымолвить ни слова. Человек приблизился, обогнал нас и свернул на одну из боковых улиц. Я не смог удержаться и взглянул на него — это было естественно, а потому благоразумно. Он наверняка был буром, к тому же, похоже, иностранцем. Вооружен с головы до пят. Его лошадь несла весь комплект воинского снаряжения, притороченный к английскому седлу. Сумки, седельные мешки, кружка, чехлы — все было при нем. Ружье висело у него за спиной, две патронные ленты крест накрест через плечо, а третьей подпоясан — довольно опасный клиент. Я посмотрел ему в лицо, и наши глаза встретились. Затем он беззаботно отвернулся, пришпорил коня и ускакал. Я снова вздохнул свободно. Лотре рассмеялся. «В Иоганнесбурге полно велосипедистов. Мы выглядим вполне обыкновенно, никто нас не остановит».

Мы приблизились к юго-восточным окраинам города. Если наши войска следуют первоначальному плану наступления, то передовые бригады лорда Робертса должны быть уже близко. Лотре сказал: «Может быть, мы спросим?» Но я подумал, что лучше пока подождать. По мере того, как мы продвигались, улицы становились все более пустынными, и, наконец, мы остались совсем одни. На протяжении полумили нам не встретился ни один человек. Наконец мы увидели какого-то оборванца. Никого не было рядом, ночь была темной, а человек был старый и слабый, поэтому мы решились спросить его. «Англичане, — сказал он с усмешкой, — что ж, их часовые уже вон там, на вершине холма». — «Как далеко?» — «Минутах в пяти отсюда, даже меньше».

Ярдов через двести мы увидели трех британских солдат. Они были без оружия и довольно легкомысленно направлялись в город. Я остановил их и спросил, из какой они бригады. Они ответили: «Максвелла». «А где линия пикетов?» — «Мы не видели пикетов» — сказал один из них. «А что вы здесь делаете?» — «Ищем чего-нибудь поесть. Рацион очень маленький». — «Вас возьмут в плен или застрелят, если войдете в город». «Это как же, начальник?» — сказал один из них, заинтересовавшись такой необычной перспективой.

Я повторил, добавив, что буры все еще патрулируют улицы.

— «Ну, тогда не стоит туда лезть. Пойдем обратно, поищем чего-нибудь поближе к лагерю».

Мы пошли вместе.

Я не нашел никаких пикетов на окраине города. Возможно, у Максвелла они где-то и были, но, во всяком случае, они никому не мешали свободно ходить туда и сюда. Нас никто не окликнул, пока мы шли, и вскоре мы оказались в центре большого бивуака. Теперь я мог быть в какой-то степени полезен своим спутникам: если они знали дорогу, то я знал армию. Вскоре я нашел знакомых офицеров, и от них мы узнали, что штаб-квартира лорда Робертса находится не Эландсфонтейне, на юге, а в Гермистоне, почти в семи милях отсюда. Было совершенно темно, все признаки дороги исчезли, но Лотре заявил, что он знает дорогу, во всяком случае, послания — и официальное, и для прессы — должны быть доставлены.

Мы покинули лагерь бригады Максвелла и пошли напрямик, рассчитывая выйти на главную южную дорогу. Велосипеды превратились теперь в изрядную помеху, поскольку тропинки, по которым мы шли, петляли среди густых хвойных зарослей, а путь нам постоянно преграждали проволочные изгороди, овраги, ямы и высокая трава. Лотре, однако, уверял, что все в порядке, и, как оказалось, он был прав. Медленно продвигаясь таким образом в течение часа, мы дошли до железной дороги и, увидев слева какие-то костры, повернули и пошли вдоль нее. Через полмили мы вышли еще к одному бивуаку, где нас также никто не остановил. Я спросил у одного солдата, из какой он бригады, но он не знал, что с его стороны было достаточно глупо. У огромного костра в нескольких ярдах от нас расположилась группа офицеров, и я направился к ним. По случаю я попал на офицерский ужин генерала Такера. Я знал командира седьмой дивизии по Индии, когда он стоял в Секундерабаде, и он приветствовал меня со своей обычной веселой учтивостью. В полдень он был послан со своей передовой бригадой сделать попытку соединиться с Френчем и завершить окружение Иоганнесбурга, но темнота воспрепятствовала его продвижению. Кроме того, никаких сообщений от кавалерии пока не поступало, и он не знал точно, где находится Френч. Я получил от него немного виски с водой и точные указания, как найти штаб-квартиру фельдмаршала. Он расположился, как оказалось, примерно в двух милях за Гермистоном, в полутора милях к западу от дороги, в одиноко стоящем доме на небольшом холме, расположенном за большой цистерной. На тот случай, если этими указаниями будет трудно воспользоваться в темноте, он повел нас вверх по склону и указал на мерцавшие в ночной темноте огни. Это был лагерь одиннадцатой дивизии. Где-то рядом с ней находилась и штаб-квартира военачальника. Получив эти указания, мы продолжили путь.

Через полчаса, как и обещал Лотре, мы вышли на хорошую твердую дорогу, и велосипеды быстро компенсировали нам все то время, что мы тащили их за собой. Было довольно холодно, и мы с удовольствием проехались со скоростью около десяти миль в час. Двигаясь такими темпами, мы уже через двадцать минут оказались в Гермистоне. Сомневаясь, смогу ли найти здесь ужин и ночлег, я остановился у отеля и, увидев внутри свет и признаки жизни, зашел туда. Там я нашел мистера Лайонела Джеймса, корреспондента «Таймс». Я спросил его, добрался ли его подчиненный из части Гамильтона. Он ответил — нет, и когда я сообщил ему, что тот отправился в путь часа на два раньше меня, очень обеспокоился; француз же не смог скрыть злорадной гримасы. Я предложил ему рассказать кое-что о сражении, чтобы он мог воспользоваться этой информацией (что может быть хуже завидующего журналиста?), но он ответил, что раз мне так повезло и я сумел пробраться, то он не смеет лишать меня моего преимущества.

Мы поспешно и не очень хорошо поужинали, зарезервировали за собой половину бильярдного стола — на тот случай, если не удастся найти более подходящего места для ночлега — и двинулись дальше, к тому времени уже очень устав и сбив себе ноги. Пройдя еще две мили по пыльной дороге, мы достигли лагеря. Я встретил нескольких офицеров, которые знали, где расположен штаб, и, наконец, в половине десятого мы добрались до одиноко стоящего дома. Мы передали туда депеши с ординарцем, через несколько минут к нам вышел лорд Керри и сказал, что начальник желает видеть посланцев.

И вот, впервые за всю войну, я оказался лицом к лицу с нашим прославленным полководцем. Комната была маленькая, скромно обставленная; он и его штаб, только что закончившие ужинать, сидели вокруг большого стола, занимавшего почти всю комнату.

Фельдмаршал встал, поздоровался с нами за руку и весьма церемонно пригласил нас присесть. Он прочитал половину донесения Гамильтона. «Первую часть, — сказал он, — мы уже знаем. Два проводника, кажется из Римингтоновских, добрались сюда около часу назад. Они проделали опасный путь, за ними была погоня, но они ускользнули. Я рад слышать, что Гамильтон во Флориде. Как вы сюда добрались?»

Я вкратце рассказал ему. Его глаза блестели. Я никогда раньше не видел человека с такими необыкновенными глазами. Лицо остается совершенно неподвижным, но глаза выражают сильнейшие эмоции. Иногда они пылают гневом и в них виден горячий желтый огонь. Тогда лучше говорить коротко и ясно и поскорее закончить. В другой раз — серый стальной блеск, холодный и непримиримый, очень отрезвляюще действующий на собеседника. Но сейчас глаза сверкали ярко, весело, может быть, оценивающе, но, во всяком случае, дружелюбно.

— ««Расскажите мне о сражении», — попросил он.

Я рассказал ему все, что знал, примерно то же самое, что написано здесь, хотя и не так подробно, однако не думаю, что рассказ от этого проиграл. Время от времени он задавал вопросы, касающиеся концентрации артиллерии, ширины фронта атакующей пехоты и прочих технических деталей, о которых, к счастью, я имел подробные сведения. Затем он спросил, что мы собираемся делать. Лотре ответил, что намерен тут же вернуться обратно, но главнокомандующий сказал: «Лучше оставайтесь здесь на ночь, мы найдем для вас постель». Мы, конечно же, остались. Он спросил меня, собираюсь ли я вернуться назад утром. Я ответил, что поскольку уже доставил свои послания до телеграфа, то мне не стоит больше рисковать. Лучше дождаться, пока британские войска не займут город. Он рассмеялся и сказал, что я совершенно прав, было бы совершенно ни к чему попасться еще раз. Затем он сказал, что утром отправит со мной письмо Гамильтону, пожелал нам спокойной ночи и удалился в свой вагон. Я же нашел удобную постель, впервые за целый месяц, и, поскольку страшно устал, немедленно уснул.

У главнокомандующего были свои соображения, насколько обоснованные — мы не знали, которые заставляли его скорее двинуться на вражескую столицу, не задерживаясь в Иоганнесбурге. Однако усталость войск и необходимость наладить снабжение вызвали двухдневную задержку. 3 июня наступление возобновилось. Армия двигалась тремя колоннами. Левая, выдвинутая вперед эшелоном, состояла из кавалерийской дивизии под командованием Френча; в центре находились силы Яна Гамильтона; правая, или основная, колонна, ближайшая к железной дороге, включала седьмую и одиннадцатую дивизии (минус одна бригада, которую оставили удерживать Иоганнесбург), кавалерийскую бригаду Гордона и корпус под командованием самого фельдмаршала.

Вся информация, собранная отделом разведки, указывала на то, что мы сможем занять город без кровопролития. Мы были так уверены в этом, что 4 июня колонна Гамильтона получила приказ отклониться от заранее намеченного маршрута на Эландсфонтейн (другой Эландсфонтейн, к западу от Претории) и сблизиться с основной армией, чтобы встать лагерем на Претория Грин, к западу от города.

В десять часов было получено известие, что полковник Генри с корпусом конной пехоты вошел в предместья Претории, не встретив сопротивления. Силы продолжали сближаться, и Ян Гамильтон уже почти присоединился к войскам лорда Робертса, когда грохот пушек возвестил нам, что наши ожидания оказались чересчур оптимистическими. Армия только что преодолела труднопроходимый отрог, и полковник Генри с конной пехотой как раз разворачивался на высотах за ним. Но тут их резко остановили. Буры, которых, очевидно, было достаточно много, удерживали поросший лесом гребень и несколько высоких холмов вдоль общей линии стоящих к югу от Претории фортов.

Намереваясь удержать захваченное, лорд Робертс выдвинул вперед артиллерию и приказал Яну Гамильтону немедленно поддержать полковника Генри всеми имевшимися у него конными войсками. Это было тут же исполнено. Всадники понеслись вперед, вскарабкались по склону и подкрепили тонкую линию огня вдоль гребня. Артиллерия седьмой дивизии вступила в бой перед фронтом британского центра. Буры ответили беглым ружейным огнем, который задел все три батареи, вызвав с их стороны энергичную канонаду.

Пехота тем временем продолжала разворачиваться. Четырнадцатая бригада растянулась для атаки. Через полчаса батареи Пола-Карю продолжили линию пушек вправо, а в половине третьего к ним присоединились еще корпус и тяжелая артиллерия. К трем часам перед фронтом основной армии действовали пятьдесят орудий, а седьмая и одиннадцатая дивизии перестроились, готовясь к атаке. Поднялся воздушный шар, висевший в небе около часа, — сигнал к штурму.

Все это время Гамильтон быстро продвигался вперед, а девятнадцатая пехотная бригада Смита-Дорриена заняла линию высот, освободив конные войска для обходного маневра. Их поддерживала двадцать первая бригада. Перед Гамильтоном стояли такие высокие холмы, что его артиллерия не могла действовать, и только одну пушку и одно малокалиберное орудие с большим трудом удалось втащить туда и установить на позиции. Однако эти орудия могли вести продольный огонь по бурам, удерживавшим лесистый гребень, и потому действовали вполне эффективно.

Как только Гамильтон собрал свои конные войска, он послал их поддержать Бродвуда, который должен был обойти противника с фланга. Местность благоприятствовала этому маневру, и в половине пятого кавалерия вырвалась на равнину позади бурских позиций, охватив их фланг и ставя под угрозу путь к отступлению.

К четырем часам канонада по всему фронту стихла, и только справа тяжелая артиллерия дивизии Пола-Карю продолжала вести огонь по фортам, контуры которых отчетливо вырисовывались на фоне неба, и даже посылая снаряды через холмы в саму Преторию. Буры не выдержали интенсивного обстрела. Обеспокоенные тем, что их стали обходить с фланга, они поспешно отступили через город, так что к заходу солнца вся их позиция была занята нашей пехотой без особых потерь. Ночь, наступающая здесь в это время года наступает в половине шестого, задернула занавес, и бой, в котором принимала участие вся армия, закончился.

Форты никак не отвечали на огонь британских батарей, и это свидетельствовало о том, что все пушки с них были сняты, и у буров не было серьезных намерений защищать свою столицу. Поэтому фельдмаршал приказал, чтобы на рассвете войска продолжили наступление на Преторию, которая, как полагали, должна была в этом случае капитулировать по всей форме.

Как только рассвело, армия двинулась вперед. Гвардия была направлена на железнодорожную станцию. Войска Яна Гамильтона обошли город с запада. Желая войти с первыми победоносными войсками в город, из которого я бежал шестью месяцами раньше, я поспешил вперед и вместе с герцогом Мальборо вскоре нагнал генерала Пола-Карю, который со своим штабом двигался к железнодорожной станции. Мы прошли через узкое ущелье, прорезающее горы, окружающие город с юга, и перед нами предстала Претория — небольшой живописный городок с красными и синими крышами, торчащими среди многочисленных деревьев, и с возвышающимися там и сям остроконечными шпилями и фабричными трубами. За ними, на холмах, которые мы захватили, у коричневых фортов толпились британские солдаты. Менее чем в двухстах ярдах располагалась железнодорожная станция.

Нам, конечно, очень хотелось узнать, что стало с нашими товарищами, которые все это время находились в плену. Ходили слухи, что ночью их отправили в Уотерфол Бовен, в 200 милях отсюда по дороге на Делаго Бей. Но ничего определенного известно не было.

Герцог Мальборо нашел одного голландца, который сказал, что знает, где содержат всех пленных офицеров, и вызвался проводить нас туда. Не дожидаясь, пока подойдут войска, которые продвигались со всеми предосторожностями, мы поскакали туда галопом.

Мы проехали примерно три четверти мили и через несколько минут, повернув за угол и перебравшись через небольшой ручей, увидели перед собой длинный барак из оцинкованного железа, обнесенный плотной изгородью из колючей проволоки. Я понял, что значит все увиденное, сорвал с головы шляпу и закричал. Мне немедленно ответили изнутри. То, что последовало, напоминало сцену из мелодрамы «Близнецы».

Герцог Мальборо потребовал, чтобы комендант немедленно сдался. Пленные выбежали из барака во двор кто в чем, одни в униформе, другие во фланелевых костюмах, но без шляп и курток. Все были страшно возбуждены. Часовые побросали ружья. Ворота распахнулись, и пока остальные охранники — их было пятьдесят два человека — стояли в растерянности, не зная, что предпринять, их окружили пленные офицеры и отобрали у них оружие. Кто-то, из полка Гримшоу или из Дублинских фузилеров, достал Юнион Джек (сделанный за время заключения из Вирклёра). Флаг Трансвааля был сорван, и под громкие крики над Преторией был водружен британский флаг. Время — 8:47, 5 июня.

Затем комендант по всей форме передал герцогу Мальборо 129 офицеров и 39 солдат, бывших у него под охраной в качестве военнопленных, и сдался сам, вместе с 4 капралами и 48 рядовыми голландцами. Последние тут же были загнаны в проволочную клетку и взяты под охрану своими бывшими пленниками. Но вскоре голландцам, поскольку они хорошо обращались с пленными, было разрешено разойтись по домам, дав слово сохранять нейтралитет.

В два часа в город вошли лорд Робертс, его штаб и иностранные атташе, которые проследовали на центральную площадь, где находились городская ратуша, здание парламента и прочие общественные здания. Под приветственные крики на здании парламента был поднят британский флаг. Затем победоносная армия прошла перед ним парадным строем: дивизия Пола-Карю и гвардия шли с юга, части Яна Гамильтона — с запада. В течение трех часов по улицам города текла широкая река стали и хаки, и горожане со страхом и изумлением глядели на этих великолепных солдат, чью дисциплину не могли нарушить ни бедствия, ни тяготы войны, чье непреклонное продвижение не могли остановить никакие препятствия.

С такой помпой и барабанным боем вводился новый порядок. Прежнее правление закончилось бесславно. Думали застать здесь президента, солидного старого голландца, сидящего в кресле с Библией в руках, угрюмо курящего трубку. Но он избрал иной путь. В пятницу, накануне британской оккупации, он покинул столицу и отправился по железной дороге в сторону Делаго Бей, прихватив с собой миллион фунтов золотом и оставив позади толпу чиновников, требовавших выдачи жалования и весьма недовольных выданными им взамен чеками, а также миссис Крюгер, чье здоровье не составляет более предмета заботы британского народа.

Едва заметное сопротивление, которое мы встретили со стороны буров на нашем пути из Блумфонтейна, вселяло надежду, что с падением Претории они запросят мира, и после практически бескровного захвата столицы многие считали эту войну законченной.

Однако успехи, достигнутые в Свободной Республике знаменитым Христианом Де Ветом, и нарушение наших коммуникаций под Реностером поставили всех перед фактом, что потребуются еще некоторые усилия. И хотя буры под началом Боты почти не оказывали нам сопротивления на подступах к столице, известия из Свободной Республики побудили их занять более вызывающую позицию и предпринять последнюю, как мы надеялись, попытку. В этом отношении я не испытываю особого оптимизма. Определенно, что если 7 и 8 июня вожди буров в Трансваале думали о капитуляции, то 9. и 10 они опять стали строить различные смелые планы, надеясь задержать или даже заманить в ловушку британскую армию.

7 июня по лагерю разнесся слух, что с той стороны к нам пожаловала сама миссис Бота с каким-то поручением от мужа, и что сам генерал Шуман сделал некоторые вполне определенные предложения. Поэтому 8 июня обе стороны соблюдали перемирие, и на 9 число была назначена конференция в Зваар Коп, где лорд Робертс должен был встретиться с республиканскими генералами. Однако когда наступило 9 июня, обстоятельства изменились. Фельдмаршал уже вставил ногу в стремя, чтобы ехать к месту собрания, когда явился посыльный от Боты с заявлением, что тот отказывается вести какие либо переговоры, если у лорда Робертса не имеется новых предложений. В результате военные действия были немедленно возобновлены.

Ситуация, коротко говоря, сводилась к тому, что армия лорда Робертса была рассеяна по разным лагерям и привалам вокруг Претории, причем большая часть этих сил размещалась к востоку и северо-востоку от города, а буры под командованием Боты и Де ла Рея, имея 7000 солдат и 25 пушек, занимали сильную позицию примерно в пятнадцати милях к востоку по обе стороны железнодорожной линии на Делаго Бей. Совершенно очевидно, наступающая армия не могла допустить, исходя из всех возможных моральных и материальных соображений, чтобы столице постоянно угрожали организованные силы противника и чтобы она, таким образом, оказалась почти что им осажденной.

Для того чтобы выбить противника из окрестностей города, а также в надежде взять пленных и захватить пушки, была предпринята целая серия комбинированных операций. Были задействованы практически все имевшиеся в нашем распоряжении войска. Однако армия, которая прошла от Блумфонтейна до Претории, была сильно ослаблена болезнями, потерями и прежде всего необходимостью оставлять позади целые бригады и батальоны для охраны и поддержания коммуникаций. Следовало оставить четырнадцатую бригаду для охраны Иоганнесбурга, а теперь восемнадцатая бригада была по необходимости превращена в гарнизон Претории. Таким образом, для боевых операций оставались только одиннадцатая бригада, войсковой корпус и части Яна Гамильтона.

Одиннадцатая дивизия насчитывала примерно 6000 штыков и 20 пушек. Корпус Яна Гамильтона потерял бригаду Смита-Дорриена, которая была размещена вдоль линии между Кроонстадом и Преторией, и хотя был усилен кавалерийской бригадой Гордона, все равно насчитывал не более 3000 штыков, 1000 сабель и 2000 вооруженной ружьями кавалерии, а также 30 пушек. Наибольший урон потерпели конные войска. Кавалерийская дивизия Френча, которая должна была включать не менее 6000 всадников, едва насчитывала 2000, даже вместе с конной пехотой Хаттона. В двух кавалерийских бригадах, которые объединил Ян Гамильтон, было всего 1100 человек, а в конной пехоте Ридли, чья номинальная численность равнялась 4000, едва ли осталась половина личного состава. В результате бригады по силе едва превосходили полки, полки сравнялись с эскадронами, и повсюду, что было бы совсем абсурдным, если бы не было столь серьезным, можно было видеть подразделения, состоявшие всего из восьми или десяти человек. Поэтому следует помнить, что на самом деле в распоряжении лорда Робертса, несмотря на все эти внушительные имена бригад и дивизий, подразумевающие крупные войсковые соединения, была сравнительно небольшая армия.

Позиция противника шла вдоль линии крутых и местами обрывистых холмов, которые тянулись на неопределенное расстояние поперек железнодорожной линии на Делаго Бей, к северу и к югу от нее, примерно в пятнадцати милях от Претории. Фельдмаршал предполагал, что его кавалерия сможет обойти противника с обоих флангов и попытается перерезать железнодорожную линию у него в тылу и тогда буры, ввиду угрозы атаки пехоты с фронта и отрезанного пути к отступлению, вынуждены будут отойти, бросив, вероятно, на месте хотя бы какую-то часть своих тяжелых орудий.

Френчу было приказано сделать широкий обход вокруг правого фланга противника к северу от железной дороги. Пол-Карю с восемнадцатой бригадой и гвардией должен был наступать с фронта вдоль дороги, а Ян Гамильтон — двигаться параллельно ему в шести милях дальше к югу. Бродвуд, который с остальными конными войсками входил в состав соединения Гамильтона, должен был попытаться обойти левый фланг противника.

11 июня вся армия пришла в движение. Френч на самом левом краю британского фронта, растянувшегося от фланга к флангу на шестнадцать миль, скоро установил контакт с бурами и вступил в сражение. Только к полуночи он сумел немного продвинуться. Пол-Карю с одиннадцатой дивизией продвинулся на восток вдоль железной дороги и стал обстреливать врага из дальнобойных орудий, на что буры ответили ему тем же, включая 6-дюймовую пушку, установленную на железнодорожном вагоне. И хотя бомбардировка не прекращалась в течение всего дня, операции в центре свелись к демонстрации.

Тем временем наступавшие справа Бродвуд и Гамильтон обнаружили, что буры не только заняли все плато Даймонд Хилл, но и растянули свой левый фланг — там расположились Гейдельбергские командос и прочие бюргеры из Южного Трансвааля. Это исключало всякую возможность обхода, и потому операции на правом фланге британских войск и справа в центре представляли собой уже не охват, но прорыв. Гамильтон попытался сдержать чрезмерно растянутый левый фланг противника, послав один батальон, две полевые пушки и кавалерийскую бригаду Гордона с ее конной батареей к хребтам Тайгерспоорт. Бригада конной пехоты Ридли свернула назад, к железной дороге, и пока эти два соединения атаковали, пытаясь раздвинуть ряды противника, как руки пловца раздвигают воду, бригада Бродвуда готовилась прорваться в образовавшуюся брешь.

Перемежающийся ружейный и артиллерийский огонь начался вскоре после восьми часов на участке, где наши силы пытались отвлечь буров у Тайгерспоорта, а через полчаса бригада Ридли вступила в бой у южных склонов Даймонд Хилл. Тем временем Бродвуд упорно продвигался на восток. Преодолев труднопроходимый отрог, он вышел на широкую покрытую травой равнину, окруженную холмами, с узким ведущим к железной дороге проходом в восточном конце. Здесь он немедленно был окружен с трех сторон бурами, завязался разрозненный бой, не особо любопытный для стороннего наблюдателя, но изобилующий отдельными яркими эпизодами. Буры выставили, насколько мы могли заметить, семь пушек, которые вели огонь по сходящимся направлениям, и кавалерия Бродвуд подверглась жестокой бомбардировке.

Несмотря на это, он продолжал двигаться вперед. Местность была удобна для кавалерийских маневров, а хорошо видимый между холмами на востоке проход, или ворота (poort), как его здесь называли, побуждал пойти на прорыв. Около одиннадцати часов Бродвуд выдвинул вперед две конные батареи, намереваясь их огнем расчистить себе путь. Буры, однако, сражались с упорством и дерзостью, каких мы давно за ними не замечали. На этом участке их войска состояли в основном из немцев или других иностранцев, повстанцев из колонии и прочих непримиримых.

Как только две пушки вступили в бой, они были немедленно атакованы бурами. Гребень, с которого велся огонь, представлял собой одну из тех плавных выпуклостей, что, повсеместно изгибаясь, нигде не дают достаточно хорошего обзора. Около 200 буров дерзко бросились вперед, рассчитывая обстрелять артиллерийские расчеты с близкой дистанции и захватить наши пушки. Атака была столь неожиданной, что они смогли подойти ярдов на триста и их головы были различимы среди травы. Пушки открыли огонь картечью, но, хотя это и мешало бурам подойти ближе, ситуация оставалась критической. Бродвуд был вынужден послать в атаку 12-й уланский полк. Эффект сказался мгновенно. Полк едва насчитывал человек 150, но буры побежали от них — и те, кто угрожал нашим пушкам с юга, и те, кто был на линии огня с востока и с севера. Последние бросились к Даймонд Хилл. Будь кони свежее и сильнее, враг понес бы более суровое наказание, но усталые животные не смогли нагнать толпу беглецов. Во время этой погони полк приблизился к основной позиции противника и его левый фланг попал под обстрел.

Увидев, что цель, ради которой была предпринята атака, — спасение пушек — достигнута, лорд Эйрли отдал приказ «Кругом!» и отвел свой полк прежде, чем успел завязаться серьезный бой с противником. В тот самый момент, когда он давал команду, его наповал сразила пуля. Поредевшие эскадроны в полном порядке вернулись к позиции, отбитой у противника, при атаке они потеряли, в основном при отходе, 2 офицеров и 17 рядовых, включая одного присоединившегося из 10-го гусарского полка, а также около 30 лошадей.

Тем временем большой отряд буров, который уже сражался с 17-м уланским полком и с другими частями бригады Гордона, но, очевидно, до тех пор не решавшийся атаковать, увидел, что наступление приостановилось, спустился вниз и занял крааль и несколько покрытых травой гребней, откуда мог вести продольный огонь. Бродвуд, сохранявший свое обычное хладнокровие при всех этих чрезвычайных обстоятельствах, приказал кавалергардам выбить буров оттуда.

Гвардейцы стали спешиваться и готовить карабины, но генерал послал сказать им, что стрелять сейчас не стоит, а следует атаковать врага в сабли. Кавалергарды вскочили обратно в седла, засунули карабины в чехлы, выхватили длинные палаши и понеслись галопом прямо на врага. Буры, которых на этом участке было гораздо больше, чем кавалерии, могли бы с легкостью нанести ей большие потери. Но вид высоких всадников, с криками нахлестывавших своих коней, плашмя ударяя их саблями, был столь внушителен, что они не стали ждать, бросились к своим лошадям и бежали с трусливой поспешностью. Кавалергарды в этой атаке потеряли восемнадцать лошадей, потерь среди людей не было.

Две эти атаки, проведенные со всей тщательностью, восстановили равновесие, но хотя Бродвуд удерживал все отбитые им позиции, он не чувствовал в себе сил прорваться через проход, предвидя жестокое сопротивление, с которым придется столкнуться.

Около полудня фельдмаршал, находившийся с одиннадцатой дивизией, заметил перед своим фронтом какое-то движение на позиции противника и пришел к выводу, что враг собирается отступить. Не желая жертвовать лишними жизнями при захвате желанного стратегического объекта, если это можно сделать без потерь, он отправил послание Яну Гамильтону, предупреждая, чтобы тот не заходил слишком далеко и не изнурял напрасно своих людей и лошадей, если сопротивление противника станет слишком упорным. Гамильтон, однако, видел, как глубоко увяз Бродвуд, и, опасаясь, что в случае его бездействия враг бросит все силы против командующего кавалерией, он счел необходимым атаковать врага, закрепившегося на нижних склонах Даймонд Хилл, и протянуть руку Бродвуду.

Поэтому он приказал Брюсу Гамильтону начать наступление с двадцать первой бригадой. Тот немедленно привел в движение свои батальоны. Противник, немалый по численности, занимал длинный поросший кустарником гребень под основной линией холмов. Обе артиллерийские батареи и два 5-дюймовых орудия открыли огонь около двух часов. Суссекский полк, двинувшись вперед, закрепился на северном конце гребня, очищенном от противника артиллерийским огнем, и, пока городские императорские волонтеры и часть конной пехоты, включая корпус Гилли (шотландских егерей) сдерживали врага с фронта, они постепенно вытеснили буров с гребня, напирая на них справа.

Наша пехота, несомненно, усвоила кое-какие уроки этой войны. Растянутая линия стрелков, продвигающаяся вперед и почти невидимая на фоне бурой травы, использующая любое доступное укрытие, не представляет мишени для вражеского огня. Как только наши солдаты захватили правую часть гребня, противник лишился возможности удерживать эту позицию.

В 3:30 буры, группами по 20–30 человек, стали покидать позицию на гребне. Но прежде чем они могли добраться до главного холма, им предстояло пересечь открытый участок, где они попадали под огонь наших войск, удерживавших фронт.

Городские императорские волонтеры заняли весь поросший лесом гребень. Один бурский мальчик, всего четырнадцати лет, был ранен пулей в голову. Он был еще жив, и его отец, весьма респектабельного вида мужчина, отказался покинуть сына, несмотря на приказ фельдкорнета. Он был взят в плен, но за этим исключением все остальные буры, в том числе и раненые, благополучно отошли на основную позицию. Уже почти стемнело, и бой прекратился. Выставив пикеты на захваченных позициях, пехота отошла на ночь к обозным вагонам.

Было необходимо довести дело до конца, и, принимая во внимание неожиданное упорство врага, фельдмаршал приказал, чтобы Пол-Карю поддержал гвардейской бригадой Гамильтона, когда тот на следующий день пойдет в атаку.

Ранним утром пехота Гамильтона двинулась вперед и вновь заняла позиции, которые охранялись выставленными прошлой ночью пикетами. Справа приготовился к атаке корпус конной пехоты Де Лиля. Кавалерия построилась клином и перестреливалась с бурами по всему фронту. Никакие серьезные операции в течение утра не предпринимались, ждали прибытия или хотя бы приближения обещанной бригады. В перерыве буры обстреливали наши батареи из дальнобойных 30-фунтовых орудий, и генерал Ян Гамильтон, сидевший на земле со своим штабом рядом с 82-й полевой батареей, был ранен шрапнелью в левое плечо. К счастью, пуля не попала внутрь, а только оставила ссадину, но плечо онемело, и генералу на время пришлось покинуть поле сражения.

В час дня в четырех милях от нас был замечен передовой батальон гвардии, и тогда бригаде Брюса Гамильтона было приказано атаковать. Дербиширский полк, который уже принял участие в схватке рано утром, вышел на плоский выступ справа. Городские императорские волонтеры наступали в центре, Суссекцы — на левом фланге. И хотя атака подвергалась продольному обстрелу бурских малокалиберных орудий, рассеянный строй позволил уменьшить потери, и войска закрепились по всему краю плато. Но как только они оказались здесь, сражение приобрело совершенно иной характер.

Вершина плато Даймонд Хилл простреливалась с высокого скалистого холма, стоявшего в 1800 ярдах от его края, к тому же противник мог вести по нему продольный огонь со своих позиций справа. Стрельба немедленно усилилась, и сражение ожесточилось. Городские императорские волонтеры в центре стали нести потери, и если бы поверхность плато не была усеяна камнями, за которыми можно укрыться, убитых и раненых было бы еще больше. Находясь внизу, никак нельзя было узнать, что представляет собой вершина холма, поэтому теперь мы оказались в мышеловке. Стало совершенно очевидно, что продолжение атаки на этом участке повлечет за собой большие потери, и читатель поймет, взглянув на приведенный здесь план местности, что войска по мере продвижения вперед все больше попадали под перекрестный и продольный огонь.

После всего виденного в Натале мысль о том, чтобы затащить на плато пушки и поддержать атаку пехоты артиллерийским огнем со столь близкого расстояния от вражеских позиций казалась мне малопривлекательной. Но генерал Брюс Гамильтон не колебался, и в половине четвертого 82-я полевая батарея, которую втащили на вершину, открыла огонь по бурам, засевшим на скалистом гребне всего в 1700 ярдах.

Выдвижение вперед этих пушек, несомненно, решило исход дела. Их огонь немедленно привел к результату. Пули, пролетавшие над головой по пятнадцать-двадцать раз в минуту и заставлявшие нас залегать за камнями, свистели реже, передвижение по поверхности стало сравнительно безопасным. Но батарея, отчасти подавив вражеский огонь и заставив стрелков искать укрытия, привлекла весь оставшийся огонь на себя. Десять лошадей были убиты в тот момент, когда их распрягали, и четверть артиллеристов получила ранения в течение тех двух часов, пока длился бой, несмотря на укрытие, которое предоставляли пушки и вагоны. Тем не менее остальные продолжали обслуживать орудия с механической точностью, проявив выдержку и преданность, вызывавшие восхищение всех, кто это видел.

Около четырех часов генерал Ян Гамильтон сам поднялся на плато и гвардейцам Голдстрима был отдан приказ растянуть линию влево, а шотландским гвардейцам — вступить в бой и поддержать правый фланг. Вперед выдвинулись еще две батареи, и преобладающим огнем британских стрелков и артиллерии огонь буров был подавлен. Ян Гамильтон решил избежать больших жертв, которые, несомненно, сопутствовали бы штурму, его бригадир также был против немедленной атаки, поэтому противники оставались лицом к лицу на расстоянии около мили, продолжая вести интенсивный огонь из пушек и ружей, до тех пор, пока не село солнце и не стемнело.

Буры, понеся потери при перестрелке и потеряв три части своих позиций, при том что их отступлению угрожал теперь захваченный полковником Де Лилем плацдарм на их левом фланге, в полном порядке отступили ночью по всей длине занятой ими позиции и двинулись на восток вдоль железной дороге четырьмя длинными колоннами. Когда наступило утро, тишина провозгласила британцев победителями.

Неизменным успехом своей стратегии лорд Робертс низверг Бурскую республику. Мы захватили Ренд — те внутренности, что питали вражеское правительство золотом и боеприпасами. Мы захватили их сердце в Блумфонтейне и их мозг в Претории. Большая часть железных дорог, их артерий и нервов, тоже была в наших руках. Но тело, даже смертельно раненое, все еще продолжало конвульсивно содрогаться, особенно левая нога, обутая в тяжелый башмак, который уже нанес нам несколько неожиданных и болезненных ударов.

Чтобы завершить дело, требовались две операции: первым делом надо было зафиксировать опасную конечность, а во-вторых — взять противника за горло где-нибудь в районе Комати Поорт. Второе, вероятно, станет задачей Сэра Редверса Буллера и славной Наталийской армии. Выполнение же первой операции привело в движение бригады Гамильтона, что было частью сложного плана, подразумевавшего размещение постоянных гарнизонов во Франкфорте, Хейльброне, Линдли и Сенекале, в сочетании с одновременной отправкой четырех сильных мобильных колонн против Христиана Де Вета.

Я решил вернуться в Англию и со смешанным чувством смотрел на отправку доблестной колонны, с которой прошел столь далекий путь и стал свидетелем стольких славных побед. Они двигались мимо штаба лорда Робертса, и сам старый фельдмаршал вышел проводить их. Первыми мимо прошли две кавалерийские бригады. Они, собственно, уже не были бригадами — гвардейский кавалерийский полк насчитывал всего пятьдесят человек, во всей же кавалерии было не более 1000 сабель. У Ридли осталось 1400 человек конной пехоты вместо положенных 5000. Тощие клячи тащили тридцать орудий, за которыми двигались две надежные 5-дюймовки, запряженные волами. Далее шла пехотная бригада Брюса Гамильтона и городские императорские волонтеры, уставшие от войны, но вдохновляемые надеждой на мир и полные решимости довести дело до конца. Наконец, на многие мили растянулся обоз. Все они текли мимо, растворяясь в клубах красной пыли и исчезая между возвышающимися на юге холмами. Пожелаем им всем благополучного возвращения домой.