Однажды я шел окраиной города. День был по-весеннему теплый. Лениво падали на землю редкие снежинки и тут же таяли. На тротуарах поблескивала вода-снежница. Дышалось легко, и я не торопился.

Впереди, посреди улицы, копошилась стайка воробьев. Вдруг неожиданно появилась серая ворона. Она прямо с лета спикировала на воробьев. Те шарахнулись в сторону. Но было поздно — один, менее проворный воробышек, оказался в клюве нахальной птицы.

Однако то ли ворона слабо держала его, то ли он уже пришел в себя, выскользнул из крепкого клюва и пустился наутек. Изрядно помятый и взъерошенный, он уже не летел, а неровными скачками и как-то боком удалялся в сторону от дороги.

Ворона не хотела упускать лакомой добычи. В несколько взмахов крыла она догнала свою жертву. Послышался слабый писк — и бедняга снова оказался в клюве.

Ошеломленный такой дерзостью вороны, я с криком бросился на помощь воробью.

Ворона выпустила его, но улетать не торопилась. Села метрах в двадцати и уставилась на то место, где неподвижным комочком лежал воробей. Спустя минуту-две тот встрепенулся, медленно поскакал к забору и там затих.

Я замахал на ворону-хищницу руками. Она нехотя поднялась с дороги и улетела восвояси не солоно хлебавши.

Весна постепенно набирала силу. Солнце с каждым днем пригревало все ласковее, посылая на землю все больше тепла. Голубело небо. На оттаявших пригорках, на южных склонах канав, вдоль дорог расцветают на коротких, зеленовато-серых стеблях желтые корзиночки цветов, похожих на одуванчик, только поменьше размером. Это мать-и-мачеха, весеннее растение.

Оно необычно: имеет длинное ветвящееся корневище, стебли цветка покрыты мелкими чешуйчатыми листочками. Когда отцветает, вырастают широкие зубчатые листья. Верхняя сторона их ярко-зеленая, блестящая, на ощупь холодная. Это «мачеха». Нижняя — белая, густо опушенная, теплая и мягкая. Это «мать». Растение лекарственное.

Но как верно дали ему название в народе! Точнее, пожалуй, не скажешь. И каждый раз, когда только-только сойдет снег и зазолотятся шапочки мать-и-мачехи, невольно остановишься полюбоваться первыми нежными цветами: «Ишь, выскочили, точно солнышки!»

От камского берега до озера Казак — подать рукой, не более километра. Озеро это продолговатое, километра на три в длину, а шириной до двухсот метров. По обоим берегам его раскинулись густые кустарники, кое-где тянутся ввысь молодые тополя и вязы, да у самой воды желтеет камыш.

В первый же день приезда сюда, немного отдохнув с дороги, мы, трое казанских охотников, отправились на вечернюю «сидку». На плоскодонке переправились на противоположный берег озера. Вначале осмотрелись, выбрали подходящее место, затем каждый соорудил себе из сухого камыша и веток скрадок с отверстиями для стрельбы. Двое из нас метрах в двадцати от скрадков расставили деревянные чучела различных уток, а третий наш товарищ высадил на воду и подсадную утку.

Пролетной дичи в это время было еще очень мало, и ни один шальной селезень за весь вечер так и не подсел к чучелам.

К вечеру подул порывистый северный ветер. Высокое небо скрылось за пеленой облаков, свет сразу потускнел. Задолго до темноты не стало слышно голосов певчих птиц. Становилось все холоднее и холоднее, быстро надвигались сумерки. Все предвещало резкое изменение погоды.

Действительно, на другой день рано поутру, еще до восхода солнца, подойдя к озеру, мы были крайне удивлены: все озеро покрылось блестящей корочкой льда. Все оно светилось и отливало синевой.

Забравшись в скрадки и поеживаясь от холода, мы стали терпеливо ждать, когда поднимется весеннее солнце и своими теплыми лучами растопит образовавшуюся тонкую ледяную корочку. Наши чучела, оставленные в озере с вечера, неподвижно замерли в ледяной глади.

Едва взошло солнце, как на искрящейся поверхности молодого льда появился темный комочек.

Наблюдая за ним из своего скрадка, я разглядел, что это был небольшой темно-коричневый зверек с длинным, гибким телом. Зверек этот легкими, грациозными прыжками направлялся к моим деревянным чучелам. Вот до них осталось двадцать, десять, три и, наконец, один метр.

Я, затаив дыхание, ждал, что же произойдет дальше. И не поверил своим глазам: зверек с ходу ухватил одно из деревянных чучел за шею зубами и поволок от берега. Мои дальнейшие наблюдения неожиданно прервал выстрел соседа. Зверек молниеносно бросил деревяшку-чучело и исчез с поверхности льда.

Ошибиться было невозможно — зверек был норкой, которая ведет полуводный образ жизни. Крепко все-таки обманулся этот хищник, приняв обыкновенную деревяшку за живую утку.

Лес поредел, впереди открылась поляна. Посредине ее виднелось несколько старых обомшелых пней, толстая поваленная осина. По краям росли молодые березки, клены, виднелись крепкие дубки. Вдоль поляны проходила малозаметная дорога, кое-где на ней еще лежал снег.

— Ну вот и пришли, — сказал мне охотник Саша. — Из года в год мы с братом здесь охотимся и всегда тут «тянут» вальдшнепы. — Он глядит вокруг, прищурившись, потом добавляет: — Сейчас самый разгар. Снега в лесу еще порядочно, погода стоит подходящая, а это верный признак хорошей тяги.

Мы присели передохнуть на сухую осину, наметили места для предстоящей охоты и полчаса спустя отправились в разные стороны…

И вот я с ружьем в руках у края вырубки. Рядом бежит говорливый ручеек, монотонно булькает вода. А птицы, не умолкая, все звенят и звенят, славят наступившую весну. «Фи-липп, фи-липп, при-ди, при-ди, чай пить, чай пить» — это напевы певчего дрозда.

«Пинь-пинь-пинь-р-р-р-ю-ю-у, пинь-пинь-пинь-р-р-р-ю-ю-у!» — задорные посвисты зяблика.

Где-то неподалеку барабанит дятел…

Медленно уходит апрельский солнечный день. Солнце опускается к горизонту, через частокол чернолесья видится багровое зарево заката. Вскоре и оно исчезает. Смолкают почти все птицы. Только неугомонные певчие дрозды еще подают свой звучный голос.

Слышу выстрел Юры. Еще. Я же пока весь в ожидании и напряжении. Никакой дичи нет. Может, думаю, место выбрали неудачное. Но тут я уловил что-то похожее на глухое хоркание. Звук нарастал. И вот уже знакомое: «хорх, хорх, хорх». Вальдшнеп. Он летит прямо на меня, низко опустив голову с длинным клювом и спокойно работая полусогнутыми крыльями. В полете он выглядит куда крупнее, чем на самом деле. Обыкновенная сова, не более.

Не успел я выстрелить, как внезапно с земли круто устремляется вверх еще один вальдшнеп, и они вместе продолжают спокойно лететь парой…

Я невольно опускаю ружье: нельзя разрушать птичью любовь. Пускай себе живут, украшая лес.

Еще пролетают одна за другой несколько птиц, но у меня уже не поднимаются руки.

Стало темно. Загорелись первые звездочки. Верхушки деревьев потеряли очертания.

Я сошел с места и направился к осине.

— Ты что же это, дядя Коля, не стрелял? — спросил Юра. — Я хорошо видел: на тебя налетели два вальдшнепа. Проглядел, что ли?

Я объяснил, что к вальдшнепу-самцу подлетела, по всей вероятности, самка и у меня не поднялась рука расстроить вальдшнепиную «свадьбу».

Пусть одним выводком будет больше на земле.

Серая лента шоссе Казань — Зеленый Дол то взбегает на пригорок, то опускается вниз или ровно стелется перед нами. Как в калейдоскопе, проплывают темный сосновый лес, светлые березняки, обширные совхозные поля.

Вот и поселок Айша.

Мы с Виктором Колесовым — моим давним товарищем, грибником — сходим с автобуса и по полевой дороге спешим в знакомое Айшинское лесничество. Через полчаса ходьбы уже на опушке леса. Сворачиваем в березнячок и начинаем искать самые ранние грибы. Среди стройных зеленокосых берез встречаются осины, липы, клены, изредка в белой кипени — невысокая черемуха.

В лесу настоящий концерт. Звонко заливается зяблик, поют синицы, дрозды, славки, раздается гулкий голос кукушки, слышится томное воркование лесных голубей.

Идти по лесу легко, мягко, влажная земля, устланная прошлогодними листьями и мелкими веточками, податлива и глушит шаги. Воздух как будто хмельной пахнет прелью, оттаявшей землей, пробудившимся лесом.

— Вот он, красавчик! — слышу голос Виктора и спешу к нему. На ладони он держит большой и крепкий гриб. Ножка у него цилиндрическая, кремовая, а шляпка буровато-коричневого цвета, морщинистая, напоминающая наперсток.

Я во все глаза смотрю на этот стройный, словно подпаленный, чудо-гриб: действительно красив, ничего не скажешь. И пахнет хорошо, настоящим грибным духом. Обернулся — сморчки тут повсюду. Словно заостренные колышки торчат из невысокой и редкой травы.

Корзины наши быстро наполнились, и, отдохнув, мы пошли обратно. У деревни повстречали одного из жителей.

Пожилой мужчина удивленно посмотрел на наши полные, присыпанные травой корзины:

— Да какие могут быть сейчас грибы?

Мы показали наши трофеи. А вечером всей семьей ели отменное грибное блюдо.

Сморчки и строчки — грибы съедобные: в западных странах считаются даже деликатесом. По питательности они превосходят многие овощи.

Выберите время и с корзинкой в руках отправляйтесь в весенний лес по сморчки и строчки. Не пожалеете.

Утром меня разбудил птичий переполох: цикали, верещали на все лады скворцы и вместе с ними тревожно чирикали воробьи.

Я быстро вскочил с постели, отдернул занавеску и выглянул в окно. Напротив на высоком молодом тополе — скворечник. Из года в год в нем поселяются птицы — видимо, по душе им сделанное человеком жилище. Сейчас он тоже не пустует.

Птичья ватага перелетала с ветки на ветку и громко шумела. Что могло ее так встревожить? Я глянул наверх — никакой опасности, затем вниз… И тут на траве увидел скворчонка.

Выйдя во двор, поднял желторотого птенчика, величиной с воробья, но уже достаточно оперившегося. Сердечко его учащенно билось, а острые коготки царапали мою ладонь. Наверное, вылез из «дома» посмотреть на белый свет, не удержался и упал на землю. Посадил я несмышленыша на крышу сарая. Он с писком отбежал к середине и затаился.

Тут откуда-то появилась под тополем большая серая кошка. Птичий гвалт усилился: скворцы так и сновали над кошкой, стараясь отвлечь ее внимание от птенчика, Но она спряталась в траве и хитро поглядывала в сторону скворчонка. Пришлось коварную кошку прогнать.

Шум, поднятый птицами, постепенно стих. Невольно подумалось: «Любовь к детям у всех одинакова».

Ранней весной, едва сойдет снег, одним из первых оживает в наших лиственных и смешанных лесах кустарник — волчье лыко.

Он небольшой, до полутора метров в высоту, с тонким и гибким стволом и тремя-четырьмя боковыми ветвями, крепкой желтоватой корой. Ранее незаметный в лесу, он распускает свои душистые лилово-розовые колокольчики и поистине украшает неодетый весенний лес. И что необычно: цветки густо сидят прямо на стебле, на верхушке, а листьев еще нет и в помине. Ягоды ярко-красные, привлекательные, созревают летом.

Назван этот кустарник волчьим лыком потому, что кору его можно сдирать как лыко, а волчьим, очевидно, за ядовитость ягод.

Сейчас это редкое растение взято под охрану. Его нельзя выкапывать, рвать цветы, вообще наносить какие-либо повреждения.

Среди многих лесных деревьев обращает на себя внимание черемуха. На первый взгляд, дерево как дерево. Обычное, как все. Но это только так кажется.

Как прекрасна черемуха в пору весеннего цветения! Стоит всем напоказ, словно невеста в нарядном белом платье. Встретить ее можно на лесных прогалинах, по берегам речек и ручьев, в оврагах. Пряный аромат, заглушая вокруг все запахи, разносится по лесу и кружит голову.

Зацветет черемуха — и к неприметному ранее дереву начинается настоящее паломничество. Пчелы взахлеб пьют сладкий нектар. Соловьи по ночам там поют. А по осени созревают на черемухе ароматные ягоды, обладающие к тому же и целебными свойствами.

Только вот некоторые горе-любители природы не ценят этой волшебной красоты, целыми охапками обламывают ее ветви, нанося этим дереву немалый вред.

В народе давно приметили: «Когда черемуха цветет — всегда холод живет». Но, однако, «черемуховые холода» долго не держатся. Постоят несколько дней и снова тепло.

Эта июльская ночь на редкость выдалась очень теплой и тихой. Я не спеша шел по железнодорожной линии, что находилась на нашем химкомбинате. От фонарей узкой полосой падал свет на рельсы, и они отсвечивали яркими бликами. Впереди показалась полуосвещенная цистерна. Я стал обходить ее. И вдруг легкое шуршание. Успел заметить: под цистерной пробежал кто-то небольшой, темно-серого цвета, и затаился. «Наверное, крыса», — подумал я. А когда всмотрелся, то очень удивился — под цистерной сидел самый настоящий еж.

Мне захотелось его поймать. Подняв обрывок бумаги, я кинулся к ежу. Но едва прикоснулся, как он сразу же свернулся в клубок, выставив во все стороны, точно копья, свои длинные иголки. Осторожно накрыл его бумагой, взял в руки. Он притих и почти не шевелился, когда я нес его до конторы цеха. Показал его своим сослуживцам и выпустил на асфальтированную площадку. Еж некоторое время не двигался, словно превратился в колючий камень, затем развернулся и засеменил к складу, что был напротив. Там в двери чернела дыра, в которую он и скрылся.

Долго я размышлял: как же еж очутился на территории большого комбината, расположенного не так уж и далеко от центра миллионного города. Может, убежал из живого уголка какой-нибудь ближней школы, а может, жил тут постоянно. Укрыться ему было где: травы и кустарников предостаточно.

В июльские дни стояла на редкость сухая и жаркая погода. В лесу было тоже сухо, шумно и как-то неприветливо.

С корзинкой в руках я отмерил уже километров десять и только у лесного болотца нашел парочку белых боровичков, молодых и красивых, словно литых. О таких мечтает каждый грибник. Тут же неподалеку повстречал несколько темно-желтых маслят, сыроежек-зеленух и три коричневых моховичка…

Возвращался я из леса по пыльной полевой дороге. Не торопился: устал. При подходе к деревне Каипы заметил на поле с овсом два выводка гусей. Они выходили с поля по направлению к дороге, что вела к крайним избам околицы. Гуси были явно встревожены: чуть не бежали, молодые еле успевали за своими родителями.

«Что-то неладно», — подумал я и ускорил шаги.

С краю поля увидел небольшого пушистого желтого гусенка. Он лежал на спине и, перебирая лапками, жалобно пищал. Ни ушибов, ни царапин на нем не было. Цел и невредим. Перевернул я несмышленыша, легонько подтолкнул рукой. Тот встрепенулся и пустился со всех ног догонять свою братию. Только его и видел.

Значит, гусиная тревога была не напрасной. Гуси спешили за помощью к людям.

По узкой зимней тропке, что уходила в сторону города, возвращался я домой с рыбалки. Мое внимание привлекла пара воронов. Крупные угольно-черные птицы в лучах зимнего солнца то разлетались в разные стороны, то соединялись вместе и летели парой. Затем, будто передумав, круто набирали высоту и с большой скоростью пикировали вниз. Над заснеженными просторами раздавался их прерывистый, гортанный клекот: «крог-крог». Звуки эти были волнующими и по-своему музыкальными. Куда там обыкновенной серой вороне с ее грубым и резким криком: «карр-карр». Это были токовые брачные полеты черных воронов.

Налюбовавшись их воздушными играми, я подумал: «Весна уже не за горами, она где-то на подходе и ждать ее недолго. Ведь недаром же так оживились эти угрюмые птицы».

Наверное, где-нибудь в глухом лесу, на высоком и старом дереве, у четы воронов сложено гнездо. В марте ворониха будет высиживать птенцов, а ворон останется у гнезда. В гнезде бывает пять-шесть зеленоватых с коричневыми пятнышками яичек. Через три недели из них вылуплятся птенцы.

Ворон — самая крупная птица отряда воробьиных, семейства вороновых. Птица обычная, оседлая, но немногочисленная. Живут парами, соединяясь на всю жизнь. Питаются эти птицы в основном падалью, за что снискали себе славу хороших санитаров. Вороны завидные долгожители.

Едва приметная лесная тропинка вывела меня на опушку леса. Тут проходила полевая дорога, за которой шло гороховое поле, а правее, километрах в двух, виднелись постройки совхозного поселка.

Неподалеку от дороги рос большой дуб. Темно-коричневая кора дерева потрескалась, кое-где плешинами обнажалась древесина. Но раскидистая густая крона его говорила о том, что дуб еще не состарился и полон жизни.

Время было около полудня, я несколько притомился и решил отдохнуть, да и заодно перебрать грибы, которые собрал в небольшую ивовую корзинку. Не торопясь, внимательно осматривал хрупкие разноцветные сыроежки, молоденькие маслята с ватными перепонками у корешков, крепкие подберезовики. Тут были и несколько подосиновиков с красноватой шапочкой да два или три темно-коричневых боровичка.

Вдруг послышалось громкое и тревожное стрекотание сорок. Я насторожился — лес всегда полон неожиданностей, — стал искать виновника поднявшейся суматохи у длиннохвостых. Однако на первый взгляд ничего подозрительного не было.

Но вот одна из сорок слетела с вершины дуба, и тут же на нее ринулся невесть откуда появившийся пестрогрудый ястреб-тетеревятник. Хищник промахнулся: сильные и страшные когти его, заранее выставленные для мертвой хватки, вырвали лишь из сорочьего хвоста несколько перьев. Сорока же очумело метнулась обратно к дубу, забилась в крону его и затихла…

Ястреб еще несколько раз облетел вокруг дуба, надеясь поживиться, но увы… сороки не показывались. Знали, наверное, что шутки плохи с этим коварным лесным разбойником и не сдобровать им, попадись еще раз на глаза.

Кончается май, в народе называемый «веселым» месяцем. Это месяц зелени и цветов, пора расцвета живой природы, лучшая, радостная пора весны.

В этом месяце обычно прилетают к нам последние пернатые путешественники: ласточки, перепела, коростели, малиновки, соловьи. А с их прилетом еще больше оживают леса, луга, поля.

В такое время побывал я на одном из кочкариных болот. Словно завороженные, по пояс в воде, стояли здесь кусты тальника с нежными зелеными листочками. По закрайкам болота возвышались над водой сухие кочки с побуревшей, прошлогодней травой.

Я сидел рядом с болотом на большой кочке и слушал разноголосый птичий гам.

Кувыркаясь и как-то тоскливо и жалобно крича: «тиу-ви, тиу-ви, тиу-ви», проносились над болотом ширококрылые чибисы. С соседнего поля доносилась неумолчная песня жаворонка. Хотя была она и однообразная, но в то же время радостная, веселящая душу. Слышались ворчливые крики грачей, веселый посвист перепархивающих скворцов. Изредка над полем появлялся маленький соколок-пустельга. Он то висел в воздухе, часто трепеща крылышками, то вдруг стрелой опускался к земле и, тут же поднявшись, пес в когтях добычу — серую полевку.

Вдруг где-то в вышине послышалось блеяние молодого барашка. «Что за наваждение, откуда же здесь ему быть?» — подумал я и поискал его глазами. Но ни в небе, ни на земле барашка, конечно, не нашел, озадачился: кто же это мог быть? Пока я раздумывал, снова, почти над головой, послышалось блеяние. Забавно!

Оказалось, что издает такие странные звуки небольшая птичка, чуть-чуть побольше скворца — бекас. За это ее прозвали лесным барашком или просто барашком.

Бекас прилетает к нам весной из Средней Азии, Закавказья и из южных стран. Почти весь он серый, только брюшко белое, а клюв тонкий и длинный, как шило. Таким клювом удобно доставать различных насекомых в жидком иле.

Вскоре после прилета бекасы начинают токовать. Высоко в небо забирается самец-кулик, затем с быстротой камня пикирует вниз и несколько вбок; при падении перья крыльев и хвоста издают вибрирующий звук, так схожий с блеянием барашка. Когда бекас взмывает вверх, он издает крик: «ток-ток-ток», а опустившись на кочку, — «те-ке, те-ке, те-ке».

Теперь я сидел не шелохнувшись, и наблюдал за бекасами.

Над обширным болотом в воздухе беспрестанно носились барашки, стремглав падали вниз. Будто соревнуясь с ними, вокруг разноголосо пели другие птицы. Жизнь шла своим чередом.

В первый раз мне пришлось встретиться с ястребом-тетеревятником на охоте по уткам. Было это в начале осени. На одном из зарастающих озер, рядом с лесом, я сбил во время вечернего лета утку. Она шлепнулась в густую осоку.

Начинало смеркаться. Сбитую птицу я так и не нашел, хотя искал до самой темноты.

На другой день рано утром пришел на это же место и вновь начал поиски. Невдалеке поднялся ястреб-тетеревятник и не спеша полетел к лесу. Я подошел к месту взлета ястреба и увидел на небольшом травянистом бугорке распластанную, с красными лапками, утку-широконоску. Вся грудка ее была исклевана до костей.

Так гроза пернатых — ястреб — расправился с моей добычей. «Выходит, он не только охотится сам, но и не прочь на готовенькое».

Все, наверное, видели маленького проворного жучка — божью коровку. Встретить эту красивую букашку можно в лесу, лугах, полях, садах, парках, огородах и даже во дворе своего дома.

Я часто спрашивал знакомых ребят, что им известно про этих насекомых, полезны ли они? Большинство в недоумении пожимали плечами, не зная, как ответить, другие и вовсе считают их не нужными и при случае не прочь раздавить.

Эти семиточечные, округлой формы, ярко окрашенные жуки очень полезны: они уничтожают в больших количествах тлей, мелких гусениц, яйца вредных насекомых. Короче, они — верные помощники человека в борьбе с насекомыми-вредителями.

За полезную деятельность жучков ласково называют в народе «коровка», «ивашечка — красная рубашечка», «солнышко», а чаще — «божья коровка». Последнее название имеет и свое объяснение. Издавна для славян божья коровка впрямь была олицетворением солнечного божества. Объясняется просто и слово «коровка». Возьмите ее в руки, и на пальцах останется «молочко» — желтая жидкость с неприятным запахом. Вот поэтому жуков стали называть «коровками».

Божьи коровки стали первыми применяться в биологическом методе борьбы с вредными насекомыми.

Рано утром ко мне в комнату вбегает младшая дочь — десятиклассница Таня и взволнованно, с порога, кричит: «Папа! Папа! Выйди, посмотри: стрижей уже нет, они улетели».

Я поспешно выскакиваю в сад и, вскинув голову, пристально ищу в безоблачном синем небе темные силуэты кружащихся длиннокрылых птиц. Но, как ни всматриваюсь, ничего не замечаю. Не слышу и обычного громкого визга: «визз-визз-визз». Видно, и впрямь улетели.

Еще не далее, как вчера, стрижи без устали, один за другим, проносились в вышине, то исчезая, то появляясь, чтобы снова и снова прочертить в воздухе невидимую линию. Так повторялось бесчисленное количество раз: черные птицы все время реяли в просторах неба.

И я задумываюсь: стриж действительно удивительная птица. Почти весь длинный летний день она проводит в воздухе, стремительно, с резкими звуками, рассекая воздух. Более тысячи километров налетывает в течение суток. А скорость полета стрижа иногда превышает сто пятьдесят километров в час. Такая большая скорость позволяет ему без особого труда в течение одних только суток попасть из Африки в Европу. Наши современные реактивные самолеты летают со сверхзвуковой скоростью. А не стремительный ли полет этих шустрых птиц все время воодушевлял человека искать пути увеличения скоростей полета! Долго-долго человек наблюдал быстрый полет стрижей, завидовал их ловкости, проворству, изучал их строение, хотел летать, как и эти птицы. И он добился своего: летает намного быстрее, выше и дальше, чем птицы.

Говорит за себя постоянство стрижей: они прилетают и улетают почти в одни и те же сроки. Очень чувствительны к холодам и дождливой погоде. Питаются исключительно насекомыми: мухами, комарами, мошками — и ловят их только на лету, в воздухе. На земле птицы эти почти беспомощны: крылья длинные и узкие, а лапки чересчур короткие и не дают им возможности легко взлетать.

Появляются стрижи у нас во второй половине мая, когда все птицы уже прилетели и насекомых достаточно, а улетают, как обычно, во второй половине августа, когда легкая позолота украсит первые листья.

Да, стрижи улетели. Быстрокрылые летуны отправились далеко-далеко в Африку. Они унесли с собой лето. Заметно короче стали дни, не слышно птичьих песен, увядают травы.

На душе становится грустно. Наступает пора осени.

Любителей «тихой охоты» (так называют издавна сбор грибов) можно условно подразделить на несколько категорий, заметно отличающихся друг от друга. Это торопыги, копуны, пробочники и настоящие грибники.

Грибник-торопыга по лесу бежит вприпрыжку, словно его все время подстегивают. Он стремится как можно больше леса обежать, опередив всех. В большинстве случаев такой грибник довольствуется довольно скромными трофеями. Ему, конечно, не до красоты леса.

Грибник-копун. Этот в лесу не побежит, он тихо-тихо обходит лес участок за участком и уж если нападет на стайку груздей или подгруздков, то так «перепашет» лесную подстилку, что и грибницу повредит, и оставит это место открытым солнцу и ветру. И долго-долго потом не появится здесь ни одного грибочка. От таких копунов только вред природе.

Грибники-пробочники выезжают обычно на природу на грузовиках да автобусах. Прибыв на место, разбегаются на самое короткое время, затем собираются к машине, извлекают из рюкзаков различные бутылки и снедь. И начинается пир. Грибов, как правило, они не привозят, зато засоряют лес консервными банками, стеклотарой, полиэтиленовыми пакетами и прочим мусором. Да еще оставляют после себя вытоптанную траву, срубленные ветки и, случается, непотушенный костер. Где уж им думать о бережном отношении к природе!

Неторопливой походкой, вдыхая полной грудью запахи леса, идет настоящий любитель «тихой охоты». В руках — палочка с развилкой на конце. Он шевелит ею бугорочки, закрытые листьями и разным древесным хламом, под ними любят прятаться от посторонних грузди и подгруздки. Знающий грибник не будет выдергивать с корнем свои трофеи, осторожно срежет их ножичком: грибница сохранится, а на этом месте вырастут новые грибы.

Сбор грибов — огромное удовольствие и здоровый отдых. Да и сами грибы не только вкусны, но и полезны. В килограмме белых сушеных грибов белков в два раза больше, чем в говядине, и в три раза больше, чем в рыбе.

Как только затуманятся по утрам лесные дали — пора за грибами.

Нарядный осенний лес стоял не шелохнувшись, словно о чем-то задумался. Было как-то особенно хорошо, привольно в эту чудесную пору увядания природы.

Я сидел на невысоком пеньке у заросшей лесной тропинки с еще зеленой травой и подманивал с помощью пищика рябчиков. Манил то голосом самочки, то петушка. Ранее тут я всегда встречал рябчиков и потому надеялся — откликнутся.

Птицы эти домоседы, не любят бродяжничать, а держатся по возможности в одних и тех же участках леса.

Но как я ни старался: сидел тихо, вроде бы и манил правильно, желанного ответного посвиста не было: «Значит, охотники повыбили или лисица переловила лесных птиц? Тогда тут делать мне нечего», — решил я и только хотел подняться с пенька, как услышал за спиной легкий, осторожный шорох. Обернулся: на тропинке, метрах в трех… лисица.

Набежав на меня так близко, она замерла от неожиданности, затем молнией метнулась в сторону, в густой подлесок. Только рыжий хвост ее мелькнул перед моими глазами.

— Как и не бывало, ловко! — невольно вырвалось у меня.

Так наше знакомство и не состоялось. А как хотелось бы сказать: «Здравствуйте, Патрикеевна! Вы крепко ошиблись: я не рябчик, а настоящий охотник. Только смотрите, зимой не ошибитесь — останетесь без пушистой теплой шубки».

Поздней осенью отдыхал я в доме отдыха Набережные Моркваши.

Решил пройтись по окрестностям. День выдался серый, пасмурный. Не спеша прошел заброшенный фруктовый сад, почти засохший, и очутился на гороховом поле, уже убранном, Впереди, недалеко от дороги, то взлетала, то вновь садилась на землю стая обыкновенных сизых голубей. В глаза бросилось: они чем-то встревожены. Тут же, на поле, я заметил трех больших черных птиц, которые сгрудились в одном месте. Это были вороны.

Я подошел поближе: на земле… перья растерзанного голубя… Сам он лежал без головы. Вся грудка до спины выклевана, в зобу горошины.

Я всегда считал ворона падальщиком, санитаром полей и лесов, частенько наблюдал за этой птицей. Но, выходит, он при случае не прочь поживиться и свежатинкой.

Вечером в землянке, что стояла на берегу извилистой обмелевшей протоки Духовое, весело потрескивала печка. На чугунной плите подогревался чай, а мы, охотники, тесным кружком расположившись на устланных сеном нарах, делились впечатлениями о прошедшем дне. Он выдался на редкость ветреным, холодным, охота на уток утром и вечером была неудачной, и никто из нас не мог похвалиться трофеями.

Утром я проходил берегом озера с красивым названием — Золотое. Озеро — неширокое, метров восемьдесят, сто, но изрядно вытянутое. Края его поросли болотной растительностью, теперь уже пожелтевшей, по берегам кое-где маячили кустарники, сбросившие свои продолговатые листья. В нем, как видно, водились небольшие водяные зверьки — ондатры: над поверхностью воды выступали их конусообразные хатки. На другой стороне озера я увидел зверька, бегающего по берегу у самой воды. Он словно что-то искал — двигался взад, вперед, опустив низко мордочку к земле. Зверек был темного цвета, с белым пятном под горлом. Норка! — узнал я. Вот она приостановилась, видимо, заподозрив что-то неладное, а затем проворно юркнула в траву. Вскоре на поверхности воды показалась ее маленькая головка. Норка легко и быстро поплыла вдоль озера.

О встрече с норкой я рассказал в тот вечер своим товарищам по охоте.

— Вот так встреча! — удивился местный охотник Пашка. — Прямо совпадение! Я тоже ее, воровку, встречал.

— Ты о чем это? — спросил я, уловив в его голосе какую-то неприязнь.

— Сейчас поймешь, — усмехнулся Пашка.

Охотники затихли, ожидая, о чем пойдет речь.

— В прошлом году, — начал рассказывать Пашка, — прикатил я сюда на мотоцикле: рыбешки половить, душу, как говорят, отвести. Сел на старое место, настроил удочки — рыбачу. Дело было под вечер. Набежала небольшая лохматая тучка, враз потемнело и сыпанул дождик. Ну, думаю, все. Пропала рыбалка. Нет, тучка умчалась и вновь посветлело. И такой тут после дождя клев объявился, что умаялся таскать то сорожек, то окушков. Рыбу кидал в ямку, что была недалеко от ивового куста, а потом решил взглянуть: много ли наловил, может, пора и заканчивать. Обратный путь не близкий, да и рыбу всю не переловишь. Поглядел — и глазам своим не поверил: ямка-то пустая, без единой рыбки! Что за оказия, куда она подевалась? Думаю, уж не норка ли ненароком таскает мою рыбу? В нашей местности встретить норку не в диковинку, о проделках ее я наслышался немало. Выломал я прут на всякий случай, положил его рядом с собой и продолжаю рыбачить. А сам нет-нет да и кину взгляд на ямку. Вдруг слышу — шорох: из куста сперва показалась круглая мордочка, а затем и весь зверек с гибким вытянутым телом. Так и есть — норка! Легкий прыжок — и рыбка оказалась в пасти зверька. Ловко! Я схватил прут и кинулся к воровке: мол, сейчас проучу! Куда там, ее как ветром сдуло.

Вот так и перетаскала эта бестия всю мою рыбу, не оставив даже на уху.

Охотники ничего не стали выспрашивать или уточнять, только от души посмеялись.

В ту осень охотились мы на уток недалеко от деревни Березовая Грива. Жили в невзрачной и ветхой избушке, на пасеке. Ульи были выставлены на небольшой лесной поляне. С одной стороны пасеки за песчаной дорогой круто в гору поднимался смешанный лес, с другой простирались еще зеленые луга.

Воды в тот год было мало, и Волга сильно обмелела. Образовались отмели, острова и островки, разделенные протоками, которые тянулись широкой лентой на десятки километров. Вот над этими отмелями и островками лежала дорога на юг пролетных птиц. Тут проносились многочисленные утиные стаи, говорливые косяки гусей, караваны журавлей.

Погода не баловала. По небу ползли темно-серые тучи, в воздухе кружились колкие снежинки. Холодный низовой ветер пронизывал до костей, поднимал на воде белые пенистые барашки.

Обычно мы охотились на «черных» островках, а тут как-то один вечер решили провести на озерах. У меня на примете было целых четыре: они находились один за другим, почти рядом. На одно из них, самое большое, заросшее рогозом, камышом и осокой, я пришел еще засветло. Постоял с полчаса, а затем уселся на сухую кочку у воды. По берегу виднелись потемневшие от времени пеньки, что остались от порубки.

Стало темнеть, утки не появлялись. Лес потонул в дымке. Стояла тишина, густая, недвижимая. И тут я почувствовал: на голове у меня кто-то шевелится. Хвать рукою — податливо-мягкое. Никак, птица! Я инстинктивно отдернул руку, птица бесшумно взлетела. Отлетела немного и плавно опустилась на взгорок, в березнячок, уже сбросивший листья. Это была сова. Нахохлившись, она сидела совершенно открыто. Словно говорила: «Как же это я промашку дала, вместо пенька на человека села».

На дворе поздняя осень. Отцвели и поблекли краски листопада. Сплошной серой пеленой затянуто небо. Уставшее за лето солнце уже редко ласкает глаз своими яркими лучами. Заметно похолодало, в воздухе нет-нет да и проносятся снежные крупинки. Потемнела и как бы стала глубже вода в реках и озерах.

Холодный, порывистый ветер срывает с деревьев последние листья, и лес обнажается, «светлеет», становится тише и потаеннее. Редко раздаются в нем голоса пернатых. Не видно уток, гусей, улетели крикливые грачи.

Снова я на любимом болоте. Небольшое, почти сплошь заросшее камышом, осокой и редкими кустиками тальника, оно в летнее время было постоянным пристанищем бекасов, этих быстрокрылых птиц. Каждый раз, заходя сюда, я поднимал до десятка шустрых птиц и клал в охотничью сетку несколько длинноклювых куликов. Так было в августе и сентябре, первых числах октября. А ведь сейчас уже заканчивается октябрь и будет ли что живого на болоте?

С этой мыслью я прохожу серединой болота. А его и не узнать, насколько оно изменилось: обмелело, оголилось, трава на кочках высохла и стала чернеть. Лишь в топких, трясинных местах еще зеленела осока, выделяясь своими густыми островками. Пройдя почти все болото, я не поднял ни одной птицы. Ну, думаю, прощай охота на болотную дичь до следующего сезона. Видимо, ничего нет, и я только зря теряю время. Да и что в самом деле можно ожидать на болоте, когда до этого уже прошли первые морозы, и лужицы, затянутые тонким матовым ледком, мягко похрустывали под ногами.

Но все же решил попытать счастья и пошел к кустикам тальника, почти сбросившим листья. И, как оказалось, не напрасно. Из-под раскидистого куста, около самых ног, лениво поднялась темноокрашенная небольшая птица, чуть побольше обыкновенного воробья, и, слегка покачиваясь в воздухе, низко полетела от меня. По величине и медленному полету я узнаю в ней гаршнепа. Ветер подхватывает его и начинает бросать из стороны в сторону, как щепку. После выстрела я остался с трофеем. Затем у этого же куста одного за другим «вытаптываю» еще четырех долгоносиков и удачно по ним стреляю. Это была, по всей вероятности, предотлетная высыпка болотных красавцев.

Поздней осенью, действительно, и гаршнеп радует сердце охотника.

Как-то в конце августа, спеша на работу, на школьной площадке я увидел человека. Полусогнувшись, он что-то искал на земле. Видно обронил, а теперь никак не найдет…

Подойдя поближе, я увидел в его руках небольшой складной ножичек. Площадка была ровная, песчаная, по бокам ее — дорожки. Там и тут виднелись чуть заметные бугорки земли с трещинками во все стороны. Мужчина подходил к такому бугорку, ловко вскрывал его ножичком — и на поверхности земли появлялся… молодой шампиньон. Вскоре у «охотника» за шампиньонами бумажный пакет был полон доверху. Экая благодать — не надо далеко ходить, грибы прямо под носом, на школьной площадке. Недавно тут бегали школьники, азартно гоняли футбольный мяч, а теперь всем на диво выросли грибы.

Шампиньон — гриб съедобный. По питательности его приравнивают к мясным продуктам. Но что примечательно: во время роста он обладает огромной силой. Мне доводилось видеть: настлали асфальт, а через несколько дней покрытие поднялось пузырями. Оказывается, это сделали шампиньоны.

Однажды поздней осенью провел я несколько дней на утиной охоте в камских лугах. Большие и малые озера с темными островками куги и тростника чередовались здесь с обычными травянистыми болотами. На одном из озер сооружен был у меня небольшой скрадок из ивняка и травы. На воду, метрах в пятнадцати-двадцати от скрадка, я выставлял несколько резиновых чучел: трех-четырех чирков, пару кряковных и одну-две шилохвости. Забирался в скрадок затемно, затаивался и терпеливо ждал. С рассветом начинался перелет уток с озера на озеро. Завидев чучела, утки подсаживались к ним и… становились добычей.

В один из дней охоты я, как обычно, еще до рассвета сидел в скрадке. Чувствовалось заметное похолодание. Воздух свежий и острый сверлил нос. Стужа заползала за воротник, холодила спину.

Светало медленно. Тьму сменила серая мутная мгла. Густыми хлопьями повалил крупный мягкий снег. Вскоре он покрыл траву, копны сена, луговую дорогу, кусты ивняка. Поеживаясь, я сидел в скрадке и любовался такой переменой в природе. Еще часа полтора тому назад все вокруг было зеленым, а сейчас сплошь выглядело белым, как будто густо перекрасили белилами.

Вдруг послышался упругий нарастающий свист крыльев. На скрадок стремительно и низко шли три птицы. Со свистом сверля воздух, они пронеслись над самой моей головой. Я развернулся, быстро вскинул ружье и ударил дуплетом. Одна из уток резко пошла на снижение, грудью пропахала снег и застыла, разбросав крылья. Я подошел к птице, поднял. Это была северная чернеть. Крови нигде не было, птица была совершенно целой, не поврежденной. Задумался: куда же я попал? И лишь дома при разделке тушки загадка прояснилась: единственная дробинка поразила сердце.

Стало не по себе. И хотя охотой я занимаюсь давно, меткости своей на этот раз уже не радовался.

Она появляется на самое короткое время и, как привидение, бесшумно исчезает. Видимо, когда-то эта рослая черная дворняга была очень напугана и сейчас смертельно боится коварства человека. Да и как не бояться: на шее собаки вместо ошейника болтается… плотное ожерелье из обыкновенных досок. Только злой, безжалостный человек мог так надругаться над животным, укрепив на шее деревянную решетку, освободиться от которой собака сама не в состоянии.

Рабочие комбината, на территорию которого она заходит, не раз пытались изловить беднягу и освободить ее от такого «ошейника», но куда там — собака в руки не дается, всегда прорывается сквозь цепи людей и панически, стремглав, убегает.

Так и носится из конца в конец по большой территории комбината черная собака с нелепым ошейником, как немой укор жестоким людям.

Холодный северный ветер гонит тяжелые, напитанные влагой облака, они плывут медленно, низко, цепляются за верхушки деревьев, разбросанных по холмам. Внизу, у ручья, в затишке, стоит дом егеря. Я сижу у окна. В печке весело потрескивают березовые дрова, тепло, уютно, не хочется и выходить на слякоть и сырость: рано, неожиданно пожаловала осенняя непогода.

Вдруг за окном что-то мелькнуло раз, другой… Я привстал: ласточка! Как случилось, что она отстала от подружек, улетевших в жаркие края? Они уже там, а она — спасается от ветра здесь, с южной стороны дома. Надолго ли хватит тепла у желтых смолистых бревен его?

Я высунулся из окна. Да тут целая компания: мухи, жучки, всякая мошкара — сидят на стене сонные, оцепенелые. Нет-нет да сквозь тучи прорвется солнечный луч, скользнет по стене.

И вот уже ожили, зашевелились насекомые, начали взлетать. Ласточке того и нужно. Склевать со стены сидящую муху, как это делают воробей или синица, она не может: ловит ее на лету, как стриж или козодой. Потому много сил тратит: еды в день ей требуется почти столько, сколько сама весит. А мошки под солнечным лучом взлетают, но не очень охотно. Надо помочь бедняжке.

Я вышел во двор, приблизился к ласточке. Не улетает, сидит на наличнике окна и, поворачивая головку, то одним глазом на меня посмотрит, то другим, точно спрашивает, не помогут ли в беде? Сухим стебельком полыни я смахнул со стены целую пригоршню жирных мух.

Ласточка сразу оживилась: сорвалась с места, мелькнула и, поймав муху, села на наличник. Опять мелькнула — и опять мухи нет. До того дружно пошло у нас дело, что скоро чувствовалось: сыта моя подружка.

Наутро — ласточка опять мелькнула. Я тоже за стебелек полыни. И так несколько раз в день. Птичка заметно оживилась, смотрю: уже так близко меня не подпускает и от стены норовит все дальше. Ну, что же, я ведь не ждал «спасибо», рад, что помог, чем мог.

Дальше — потеплело и не стало моей ласточки. Значит, все-таки улетела в теплые края. Я тоже остался доволен: там ласточка сама найдет тепло и сытость. А кончится зима, быстрые крылья опять принесут ее к нам, на милую родину.

Охотник ранил волка. Волк убежал, охотник шел по его следу, ружье было заряжено крупной дробью — пули для волка не требуется. Охотник вышел на опушку леса. Вдруг кусты затрещали, что-то огромное, грузное вылетело на тропинку, загородило дорогу. Кабан-секач. Старый одиночка!

Наверное, раненый волк, пробегая, неосторожно разбудил его, обеспокоил. А много ли нужно кабану-одиночке, чтобы рассердиться, с яростью налететь все равно на кого. Человек и оказался на его пути.

Опушка леса — место открытое, спрятаться негде. И в ружье дробь — что она для шкуры старого секача! А у того уже щетина на загривке встала дыбом, поблескивают клыки, пасть в пене, нервно дергается кисточка вздернутого хвоста. С виду кабан неуклюж, но убежать от него и думать нечего. На первых шагах догонит, затопчет и клыками изорвет.

Охотник видит: надо защищаться. Там будь что будет. Всхрипнув, кабан уже бурей понесся по тропинке. Ближе, ближе… дышит хрипло — ярость душит. Он не разбирает, кто виноват, ему все равно. Кто первый на глаза попался — тот и виноват.

Пятнадцать метров осталось, десять… Охотник не поднимает ружье: стрелять надо в упор. И метко. Пять метров… Ждать больше нельзя. Выстрел…

Заряд не остановил зверя. Живая торпеда, центнеры мускулов обрушиваются на место, где только что стоял охотник. Но где же он? В последнюю секунду он успел отскочить в сторону. Кабан пролетел мимо, однако с разгона задел-таки охотника клыком в бедро. Сам не зная, как человек сумел остаться на ногах и не выпустил ружья из рук. А кабан круто повернул и опять устремился в атаку.

Снова выдержка до последней секунды. Удар клыком, как и прошлый раз, отбросил охотника. И опять он удержался на ногах, не выронил ружья. Ведь помощи ждать неоткуда. Только бы уловить мгновение, последний точный выстрел… Обязательно точный. Потому что ни времени, ни сил уже может не хватить.

Наконец такая секунда выпала: кабан, поворачиваясь перед очередным броском, на мгновение задержался, подставил бок. Раздался выстрел. Кабан словно споткнулся и, странно оседая, распластался у самых ног охотника.

Рука, успевшая поднять ружье, не дрогнула при выстреле, а вот ноги вдруг сделались непослушными, сдали. Человек медленно опустился на землю, рядом с огромной неподвижной тушей. И встал не сразу.

Так спасли охотника удивительная выдержка и ловкость.

— Дядя Митя, я просто хочу в лесу все услышать и все увидеть. Хорошо?

Егерь улыбнулся.

— Только и всего? Немного. Вот завтра приходи, как солнышко встанет. Да еще, у тебя другой рубашки нету?

Мальчик вопросительно взглянул на него.

— А эта разве плохая?

— Да не плохая, а желтая. Ее в лесу далеко видно. Понял? Темненькую надень. И ногами загребаешь. Вон камешек подкинул, на ветку ступил, а она хрусть… Зверь — он всегда начеку.

Утром, чуть свет, оба уже шагали по лесу.

Всюду перекликались птицы. Сереже казалось, что они еще только проснулись и пробуют голоса после сна. Поежился: майское утро свежее, а рубашка тонкая, но тут же спохватился, прибавил шагу. Дядя Митя строгий, идет быстро, не разговаривает. Вдруг он остановился: мальчик чуть на него не налетел. Обернулся, рукой на что-то в стороне под кустом показывает, а другой делает знак, предостерегает — «смотри и молчи».

— Чего там? Что-то пестрое. Ой, глаза, глаза!

Но тут шершавая рука егеря закрыла мальчику рот.

Действительно, большие темные глаза на маленькой мордочке глядели настороженно, тельце слилось с листвой, облитой лучами. Светлые пятна, похожие на солнечных зайчиков и раскиданные по спине и бокам детеныша, надежно защищали его от посторонних глаз. Животное не шевелилось. Может, мертвое?

Медленно, чуть дыша, егерь и Сережа попятились назад. Вот уже и не видно того, кто сейчас лежал под кустом.

— Дядя Митя, кто это такой? — прошептал он чуть слышно, когда они отошли подальше.

— Не думал я, что удастся нам с тобой такое чудо увидеть, — так же тихо ответил егерь. — Косуленок это, вот кто. Мать его близко стояла, не заметил? Наверно, сердце у нее зашлось. Боялась, какого бы вреда детенышу мы не сделали. А она чем поможет? Только и велела ему лежать, затаиться.

— Косуля это кто?

— Оленей знаешь? Вот это оленья порода. Совсем олень, только маленький. Их к нам в Татарию беда с Урала пригнала: снег был в ту зиму глубокий, трудно корм находить. Пропадешь. А мы помогли: сена в лес привезли, веников развесили, в кормушки желудей засыпали. Даже соль-лизунец выложили. Животным лучшего угощения и не надо. К кормушкам трактором в снегу дороги промяли. Сначала, напуганные, гости дичились, убегали. Да голод научит. Тихонько подглядываем — и сено съедено, и веники потрепаны. Словом, много в ту голодную зиму таких лесных столовых для зверей мы устроили. Косулям понравились наши места. Теперь они который год живут, детей плодят. Сейчас уже табунками ходят. Эта мать косуленка, может, и другого еще под куст спрятала. Подрастут детеныши, в свой родной табунок приведет. К осени косулята сменят защитную пятнистую окраску на серую, станут почти взрослыми животными. Косуля легка на ноги, спасаясь от преследования, бегает очень быстро.

— Дядя Митя, — попросил Сережа. — Давай мы хоть этого домой возьмем.

— Дома ему лучше не будет. В лесу приволье, мать молоком кормит. И траву есть научит, ягоды, грибы. Зимой, если надо, охотники сена подвезут. Никогда из леса зверей не бери, не мучай. И собак с собой не води, другим наказывай. Мы в лесу всякому зверю рады. Для косуль в этих местах объявлен заказник, охота запрещена. Так что пусть малыши растут спокойно.

— А где косулю-мать можно увидеть?

Егерь улыбнулся любопытству Сережи.

— Ты думаешь, она далеко? Тут где-то у нас за спиной, следит, вдруг мы что плохое малышу сделаем. А защитить его ей нечем, рожки есть только у отца. Уйдем, зачем ее мучить.

— Ладно. Не будем мучить, — согласился Сережа и повернул на тропинку. Но едва сделал несколько шагов, закричал: — Ой, смотри! Кто это?

— Мать, — сказал егерь. — Видишь: сторожит, не уходит.

— Ага, — кивнул Сережа и, поглядев еще немного, решительно сказал: — Пошли!

Все знают, что кукушка откладывает яйца в гнезда других птиц, а сама не высиживает и не кормит своих птенцов — перекладывает эти заботы на плечи добрых соседей.

Дело было в июне. Порядочно устав, я присел у лесного озера. Тихо. Лес замер. Только с полянки доносится стрекот неугомонных кузнечиков. Не успел я осмотреться, как мое внимание привлекла небольшая птица. Она не спеша летела над озером. Серое оперение, удлиненный хвост. Да, я сразу узнал кукушку. В клюве она держала яйцо. Вот, решил я, опять гулевана сейчас подбросит его какой-нибудь зазевавшейся мамаше, а та, выбиваясь из сил, будет выкармливать ее прожорливое потомство.

Но что это? Кукушка устроилась невдалеке на кряжистое дерево и крутит головой, делает глотательные движения, стараясь проглотить яйцо. Наконец скорлупка его лопнула. Птица выпила содержимое, скорлупка полетела вниз.

Пока я удивлялся, кукушка вспорхнула, покружила над поляной и скрылась в кустах. Вскоре ловкачка появилась с новым яйцом. Вот оно что: свои яйца подкладывает, а чужие ворует. Во мне заговорила профессиональная любознательность. Верна ли эта версия? Для того чтобы ее подтвердить, надо было разыскать скорлупки. Долго я шарил в густой траве. Потом, сориентировавшись по направлению ветра, все-таки нашел. Скорлупки были от яичек из гнезда маленькой птички — садовой славки.

Галка — живая, умная птица, и голос у нее под стать характеру — веселый, дружелюбный, не то что мрачное воронье карканье — «карр». Людей галки не боятся, и человек их не обижает. Живут они большую часть года стаей, но каждая пара верность друг другу хранит так же крепко, как лебеди.

…На шоссе, отполированном до блеска шинами многочисленных машин, в поисках корма опустилась пара галок. Но одна потом проворно взлетела, а другая беспомощно затрепыхалась, завалилась на бок, взмахнув ушибленным крылом: ее сбила машина. Ударила колесом. Однако первая птица тут же опустилась на крик раненой и крепко ухватила ее клювом за крыло.

Грузовые, легковые машины так и мелькали. Шоферы, будто сговорившись, сбавляли скорость, объезжали, жалея смелую птицу.

Что есть силы, упираясь лапками, пятясь, тянула галка подружку с проезжей части на обочину. И это ей почти удалось. До спасительной бровки оставалось немного.

Но вот из водителей нашелся один: не только не объехал птиц, а еще к бровке свернул, и на всем ходу — на обеих.

И осталось на дороге после тяжелой машины темное пятно — кровь и перья.

Кто это видел, сказал: «Не шофер это, шофер такого не позволит…»

В тот год недалеко от села поселилась пара ястребов-тетеревятников (есть еще мелкие ястреба-перепелятники). Для всех пернатых соседство с ястребом нежелательно. Этот смелый и сильный хищник не знает страха и часто нападает на жертву, в несколько раз крупнее себя. Берет глухаря, зайца, тетерева, серую куропатку. Словом, от его острых изогнутых когтей не уходит никто. Человек стал пользоваться этим и, приручив птицу, брал с собой на охоту. Она была верным и надежным его помощником. Вот почему в старину так высоко ценились ловчие птицы.

Привязанность у ястребов друг к другу большая, и пары соединяются на всю жизнь. Охотятся чаще вместе. Обычно самка (она всегда крупнее самца) располагается в засаде, а супруг делает стремительный облет участка охоты, поднимает дичь на крыло и гонит к засаде. Тут в действие вступает его подруга. Выбрав себе жертву, она кидается из укрытия и, подхватив ее на лету когтями, легко уносит к гнезду. Так продолжается все лето, пока не окрепнут и не станут самостоятельно добывать себе корм молодые ястребята.

Но однажды самка не рассчитала и, гоняясь за верткой птицей, врезалась в окно ремонтной мастерской. Удар был сильный, и она, пробив стекло, упала замертво.

Гибель подруги ястреб перенес тяжело, долгое время не показывался. Но вот он появился вновь. Ошибиться было нельзя: на широкой дымчатой груди словно натянута матросская тельняшка — признак взрослости. (Молодые, пока не войдут в полную силу, имеют совсем скромное оперение с небольшим крапом на груди.)

Теперь ястреб переменил тактику охоты. Стояла зима. На белом снегу отчетливо выделялись голые сучья старого тополя. Ястреб прилетал сюда рано, чуть забрезжит рассвет, и терпеливо ждал.

Холодно, пар идет от дыхания. Слышно поскрипывание снега под ногами людей — село просыпается. Ястреб сидит на тополе и, несмотря на мороз, не шелохнется. Желтые глаза с темными зрачками устремлены на полуразвалившуюся часовню — тут обитают голуби-сизари. Но они почему-то не появляются.

Всходит солнце, рассеивается морозная дымка. Голуби с опаской вылетают из башен. Настороженно глядят на силуэт неподвижного хищника. А тот, уловив момент, вдруг ожил и в стремительном броске подхватил зазевавшуюся птицу когтями.

Хотя ястреба отличные охотники, но сытые ни на кого не нападают. В природе все устроено разумно, и соотношение между хищником и жертвой поддерживается в равновесии.

В настоящее время ястреба малочисленны. Многие из ястребиных занесены в Красную книгу СССР редких и исчезающих видов и взяты под охрану государства.

Дальняя дорога утомительна, но все было забыто: впереди целый день в зимнем лесу. И охота. С гончими, которые поднимают зверя и гонят его не щадя сил. Их голоса только и говорят охотнику, где идет спугнутый ими заяц или лиса. И уже дело охотника, его опытности, знания леса рассчитать, где пройдет зверь, которого они преследуют. Зверь от собак уходит по кругу и, замыкая его, опять возвращается на свой след. Охотник, зная это, становится на след, выжидает или стремится опередить зверя и встретить его в удобном месте…

В этот день при нас, городских охотниках, пара русских гончих: Трубач и Флейта. Обе собаки норовистые, усердные, рвутся с поводка. Еще бы: кругом не видимые глазу, не ощутимые людьми звериные запахи. И, наконец, свобода!

Вот и свежий заячий след… Звонко залаяла Флейта, за ней, басом, — Трубач. Сна и томления как не бывало. Руки твердо держат ружье, шаг легкий, глаз зорок: охотники сразу рассыпались по лесу, стоят на перехватах, ждут.

Один заяц, второй, третий… Уже пора кончать охоту, возвращаться восвояси.

Флейта покорно подошла на зов хозяина и спокойно доедает свою долю сытного обеда, а Трубача все нет.

Мороз крепчал, пощелкивал стволами больших деревьев. В сумраке будто затаились обледенелые ели, светились куржаком березы и орешник. Холод заползал под воротник разгоряченных охотой людей, стало клонить в сон. Каждому захотелось скорее домой, к теплу, но все молчали Лишь издалека доносился голос хозяина Трубача — Имама, звавшего свою собаку. То один, то другой охотник приходили ему на помощь. Но Трубач не отзывался. Только ветер в ответ шумел в кронах деревьев все сильнее и сильнее. Пробовали стрелять — тоже безрезультатно. Видимо, Трубач продолжал азартно гнать зверя и находился так далеко, что никакие посторонние звуки до него не доходили.

Говорить было не о чем. Всех одолевало одно желание — скорее покинуть неприветливый ночной лес. Испытывая неловкость, по общему молчаливому согласию, решили, наконец, ехать домой, не дожидаясь собаки. В глаза друг другу не смотрели: бросать в лесу собаку совестно.

У загашенного костра оставили краюху хлеба. Хозяин Имам до опушки леса прошел пешком, чтобы Трубач по следу мог взять направление. В последней надежде, что он услышит и отзовется, выстрелил два раза в воздух.

Потом все сели в машину и так же молча уехали в город. Охотничьи трофеи не радовали. Казалось: лес опустел и стал еще угрюмей, сумрачней.

Всю ночь мела колючая поземка, старательно засыпая ночные следы.

На другой день мы все, кроме Имама, — он поехать не смог — направились к вчерашнему месту охоты.

В морозной утренней дымке среди больших ветвистых деревьев промелькнула тень. Трубач! Но как он сгорбился и похудел за эту длинную морозную ночь! Очутившись один в ночном лесу, он растерялся. Днем все иначе, рядом хозяин, другие охотники, все понятно и просто. А сейчас все настораживало, непонятный скрип деревьев, незнакомый ночной шорох и шум леса, леденящий душу предсмертный крик зайца, пойманного рысью. А рысей в лесу много, это их владения.

Услышав наши голоса, Трубач бросился к нам, видимо, подумал, что за ним пришел хозяин. Не добежав метров двадцать, остановился, понял: хозяина нет — ошибся. Сразу сник и, сгорбившись опять, отошел. Больше к нам он не подходил. Не подействовал и вынутый из мешка хлеб. Собака не пожелала взять его от чужих: она была верна хозяину. Ничего не добившись, мы оставили на снегу завтрак и двинулись дальше, в глубь леса.

Охота у нас в тот день тоже не клеилась, мысли невольно возвращались к четвероногому другу. Вспомнили, как в прошлом году трагически погиб один охотник. Выехал проверять капканы на ондатру и не вернулся. На четвертый день его нашли, а при нем — собака лайка, голодная, одичавшая. Ни на шаг не отходила от своего мертвого хозяина, даже не стремилась где-нибудь укрыться от дождя и пронизывающего осеннего ветра. По ночам далеко разносился ее жалобный вой на опустевших островах, и люди, слышавшие его, долго не могли понять причину, пока не стало известно о гибели охотника.

Под вечер я разошелся с охотниками. Завернул к тому месту, где осталась собака. Завтрак исчез, значит, собака нашла его и подобрала. В нескольких местах пыталась ловить мышей, но, видимо, безуспешно. Следы показывали, что она все время ходила поблизости, надеясь на появление хозяина, и только перед сумерками направилась к поселку. По дороге наткнулась на брошенную лисой кость. Погрызла немного. Затем ее видели в поселке, но и там ни к кому собака не подходила.

На следующий день кончался срок моей лесной жизни. Прежде чем распрощаться, попросил охотников: как только поймают собаку, чтобы дали мне знать.

Едва рассвело, я направился в лесхоз к автобусу и по дороге опять встретил знакомые следы. Собака уже ходила ночью по другую сторону поселка. Я стал ее звать, но она не появлялась, не хотела ни с кем иметь дела, кроме своего хозяина.

Из письма, которое получил вскоре из лесного поселка, стало ясно: она так ни к кому и не подошла, ее видели несколько раз только издали, но поймать не было возможности. Сильно исхудала, ночевала где-то в стогах сена, около животноводческой фермы. Я искренне обрадовался, узнав, что за ней, наконец, приехал хозяин и увез с собой.

Невольно подумалось: хозяин может оставить собаку, а собака не бросит никогда. Такова собачья верность.

Мы с братом Пашей и соседский Федя пробираемся тропкой на пасеку к деду Панкрату. Путь неблизкий, идешь в тайгу на день — бери продуктов на неделю. К походу приготовились по-настоящему: в котомке за плечами хлеб, соль, луковицы, котелок и, главное, спички. У Феди они даже в жестянке особенной — в воде не промокнут. Ну и, конечно, у всех в руках удилища с прочной леской из конского волоса, специально на хариуса. В холодных быстрых ручьях недалеко от пасеки его ловить не переловить. Для хариуса и котелки взяты.

Федина мать долго не хотела отпускать сына с нами в такую даль, да еще с ночевкой. Но под конец согласилась. Раздобрилась, накормила нас творожными шаньгами и пирожками с молотой черемухой, завернула в чистую холстину гостинцы для дедушки Панкрата.

Дед Панкрат не просто дед, как другие деды. Те, другие, живут каждый со своей семьей, в селе. А дед Панкрат живет один, и не в селе, а на пасеке, он — пасечник. В селе появляется редко и то по особой нужде.

У деда Панкрата напьемся чаю из душистых трав, с медом. Ух! Его угостим ухой, он это любит. Так мечтали мы, мальчишки. Дед Панкрат строгий, но это больше с виду, сам от души всегда рад нашему приходу. Бегать к нему на пасеку очень любили. Хотя и побаивались немножко. Тайга, она такая, тянется неизвестно куда, заблудишься — и дороги назад не найдешь. А то зверь встретится — жутко.

А деду Панкрату ничего не жутко: живет себе один. Пчелы его знают, кусать не собираются. Если какая налетит, в бороде запутается, он ее осторожно выпутает, посадит на ладошку, скажет ласково: «Лети, глупая, куда тебе надобно». Она и полетит. Видно, дедовы руки осторожные, ей крылышки не помяли.

Этой весной дед собаку завел. Щенка взял. Ему ведь на пасеке и словом не с кем перемолвиться, разве с Колчаком. А щенок Колчак уши навострит, голову набок повернет, внимательно смотрит за каждым движением — как будто и поговорили. Мы сами Колчака очень любим, идем и прислушиваемся: не подаст ли где голос, когда нас учует. Ему, наверно, вдвоем с дедом Панкратом скучно: ни побегать, ни поиграть не с кем.

Дорога сначала шла по открытому месту, и только на подходе к Тыргану — возвышенность, покрытая лесом. Мы вступили в таинственный полумрак больших деревьев. Даже шорох шагов тонул в плотной, как ковер, хвойной подстилке. Шагали мы бодро, в охотку, а все-таки очень обрадовались, когда Федя вдруг остановился и принюхался.

— Первый я учуял, — заявил важно. — Дед это Панкрат, дымарь раздувает. Близко. Нос у меня такой, за версту слышит.

Правда, немножко досадно, что не у меня, а у Феди такой нос удивительный. Но и у Колчака нос и уши оказались не хуже: нас и без дымаря учуял, с веселым визгом несся навстречу. Еле мы от него отбились. А тут за поворотом и ульи на полянке оказались, и сам дедушка Панкрат. Высокий, жилистый, в домотканом рыжем зипуне, с дымарем в руках, чем-то напоминая потемневший от времени кедр.

Он, не торопясь, отставил дымарь, откинул с лица сетку из конского волоса.

Мы остановились и, отбиваясь от Колчака, вразнобой сказали несмело:

— Здравствуй, дедушка…

— Чо, паря, поди устали? — пророкотал он раскатистым голосом.

«Чо» можно было принять как приветствие и как одобрение, что пришли его проведать. В деревне он никого не звал по имени и ко всем обращался — «паря». Это мы тоже знали.

— Нет, дедушка, не устали, — ответили мы.

— Ну, коли не устали, то молодцы. Сейчас попьем чайку и пойдем на перекаты. Нынче рыба хорошо клюет.

В небольшом домике с маленьким оконцем стоял до блеска выскобленный стол, широкая лавка и нары, покрытые овчинами. По стенам развешаны пучки душистых трав, от запаха их с непривычки щекотало в носу.

Дедушка Панкрат, продолжая разговаривать, расшевелил тлеющие под золой в печурке угли и положил на них сухую растопку. Вскоре закопченный железный чайник сердито забурлил.

После долгой дороги чай из душистых трав с сотовым медом и принесенными гостинцами был необыкновенно вкусным. Пили не спеша, с удовольствием. В домике было хорошо и уютно, приятно ныли ноги, и уже совсем не хотелось куда-то идти. Паша и Федя «клевали носами», дедушка Панкрат, заметив, осторожно сгреб их в охапку и, уложив на нары, укрыл зипуном. Вскоре из угла послышалось их ровное дружное посапывание. Я продолжал крепиться, чтобы не уснуть, но до меня уже откуда-то издалека доходил голос деда Панкрата. Я делал неимоверные усилия, чтобы понять, о чем это он.

— Ты лежи, лежи, — говорил дед. — А я тебе вот что расскажу: с весны в тайге у нас пара беркутов загнездилась, ну Колчак их никак невзлюбил. Они над пасекой кружат, а он лает, аж надрывается. Долго потом не может в себя прийти…

Дед еще что-то говорил, а я уже и не помню — меня окончательно сморил сон.

Проснулись мы все трое только на другой день рано утром, сбегали на речку, умылись холодной водой. Колчак нас встретил радостно, соскучился — ждал, пока проснемся, но тут же отбежал на середину поляны и залился сердитым лаем, какого мы от него еще не слыхали.

— Чего это он? — удивился Федя, протирая глаза.

— Все то же, — отозвался дед Панкрат и снял с огня запевший на железной печурке чайник. — Теперь, покуда не улетят, покою не даст и сам не успокоится.

Высоко над поляной парили две большие степные птицы. Они широко распластали огромные крылья и, казалось, совсем ими не шевелили, их поддерживал поток теплого воздуха, поднимавшийся от земли.

— Может быть, наш беркут, — предположил Федя. — Помнишь, отец прошлым летом из тайги принес раненого, в сарае у нас жил.

Как не помнить. Мы целое лето ловили ему сусликов и полевок. Но из рук давать не решались. Уж больно грозный был, особенно когда приподнимал крылья и щелкал клювом. Потом привык, встречал нас радостным клекотом. Отец рассказывал: в Средней Азии с ручным беркутом охотятся — спускают его даже на волка, и он когтистыми лапами переламывает волку спину. Мы тайно мечтали и своего беркута приучить к охоте. Но как к этому приступить — не знали. В Сибири беркутов охоте не учат. А пока думали, беркут совсем выздоровел, раны зажили. Отец сказал: «Он даже в сарае хорошо стал перелетать, здоров, завтра утром выпустим на свободу».

Жалко было нам расставаться со своей мечтой — приучить беркута для охоты, но делать нечего, со старшими у нас не спорят. В ту ночь я и Паша долго не могли заснуть, гадали, улетит ли беркут от нас или останется с нами. Так ни до чего не договорились.

Рано утром у сарая собралась вся детвора и с нетерпением ждала появления охотника. Двери широко распахнулись, поток яркого света, порыв ветра, донесшего запах тайги, ворвались внутрь и ошеломили птицу. Однако беркут быстро пришел в себя, спрыгнул с жерди, на которой сидел, на порог, навстречу свободе. Прошелся по двору, пугая кур и петуха, но на них не обратил внимания, как и на нас, рассевшихся на заборе. Замер, вглядываясь в далекие облака на высоком небе. Издал отрывистый клекот. Мы решили, что это он с нами простился. Действительно, несколько раз подпрыгнув — отталкивался ногами — и тяжело взмахивая крыльями, оторвался от земли и полетел над домами, пугая кур, уток, гусей… Обрадовавшись случаю, в сумятицу включились и собаки. Шум получился изрядный.

На краю деревни у самой горы беркут попал в струю восходящего воздуха. Сильные крылья, почувствовав опору, распластались и понесли его выше и выше. В свободном парении птица почти не делает усилий и не чувствует веса своего тела. Постепенно беркут превратился в еле заметную точку и растаял вдали.

Но это было прошлым летом, а теперь беркуты улетели, и Колчак успокоился.

— Сейчас, ребятки, — сказал дед Панкрат, — кончу с пчелами, накормлю вас кашей, и чай готов.

Я достал нож и стал пока очищать от сучков срезанное у речки новое удилище. Федя и Паша затеяли с Колчаком веселую возню, чтобы отвлечь его от беркутов — очень уж надоел своим лаем.

Вдруг над поляной снова мелькнула большая тень и один из беркутов опустился на прошлогодний стог сена.

— Это, наверное, наш! Нас узнал! — крикнул Федя и замахал рукою.

Мы не успели стронуться с места: Колчак опередил нас, с лаем кинулся к стогу и… Вторая быстрая тень мелькнула над головой, крылатый разбойник железными когтями вцепился в спину щенка и тут же взмыл вверх. А первый, со стога, последовал за ним.

Мы как вскочили, так и остались на месте, беспомощно махая руками. Дед Панкрат бросился в дом за ружьем, но стрелять уже было не в кого: визг щенка умолк в синей дали.

Думали ли мы тогда, что вторая встреча с беркутом окончится так грустно.

Невеселые вернулись мы домой. Хотя и лов хариуса был хорош, и уха на поляне отменная. Но пронзительный визг маленького веселого щенка отдавался в душе каждого из нас.

Антон Корнев на первый взгляд будто ничем не выделялся: серые спокойные глаза, волосы гладкие, светлые, как спелая пшеница. Выделялся он разве что ростом — самый высокий в нашей части, да еще сила была непомерная, сибирская, могутная. Уроженцем он был из Горного Алтая.

Антонова сила на войне часто выручала: не по дорогам, не по ровному месту шли, выбирать не приходилось. И лес, и болото. Увязала пушка в грязи, лошади бьются, люди — тоже.

— Антон, — скажут, — подмогни.

А он уже нагнулся, подставил плечо.

Минута, другая — и колеса сдвинулись, зачавкали в грязи.

— Подложи, — выдохнет Антон.

И тут же палки, пучки веток, целые деревца шли в дело.

Антон выпрямится, вздохнет, плечами поведет и опять за работу — дорогу равнять, лошадей подбодрить, товарищу помочь. Не терпел он одного: грубости, и хуже — издевательства над лошадьми.

Если какой ездовой, измученный не меньше лошади, на свою конягу замахнется, а Корнев вблизи окажется, повернется к обидчику и скажет только: «А ну…» Больше не требовалось: солдат руку с кнутом или ремнем быстро опустит. Антон тут же подойдет, молча поможет, что надо.

В орудийном расчете при пушке он был ездовым. И его пара коней, что тянули пушку, как ни тяжко им приходилось, всегда против других были лучше: и сытые, и шерсть на них лоснится. Когда только успевал он их вычистить и накормить, сам с виду как будто медлительный, не торопится.

— Лошади сочувствовать надо, — говорил он участливо. — Мы за землю свою воюем, за Родину. А коняга за что мучается?

Зато лошади и понимали его. Самые ленивые, а то и непокорные, слушались, все силы по первому его слову отдавали, хоть и недолго в его руках военную науку проходили.

Мы шли тогда на восток, нелегко оставляли фашистам свою землю. Уже не одну убитую или тяжело раненную лошадь пришлось сменить в упряжке. И опять новые лошади прытко тащили пушку Антона Корнева.

В бою он тоже за всех успевал — и раненого товарища на могучих плечах в медсанбат снесет, и сам за наводчика, если произойдет убыль в расчете. Не одну благодарность получил, когда-нибудь, может, и расскажет дома — когда и за что.

Но тогда об этом не думалось. Шестеро их было при пушке. Когда приходилось, останавливались, отбивались, как и полагается солдатам.

В тот день война дала краткую передышку. В часть пришло пополнение — привели лошадей, взамен убитых и раненых. Отправился и Антон: тоже за обещанным.

Лошади стояли в роще, у коновязи, немного их было. Один конь из них выделялся — рослый, гнедой, с белой звездочкой на лбу.

— Антон, которого берешь? — спросил солдат.

Конь, не шевелясь, смотрел на стоящего перед ним сержанта. Тот тоже стоял неподвижно, и было в этой неподвижности что-то такое, отчего все кругом замолчали и насторожились.

Вдруг конь тихо, ласково заржал, ступил вперед, сколько позволил повод.

— Мишка, — негромко произнес Антон и обнял коня за шею.

Тот снова тихо заржал и положил Антону голову на плечо.

— Мишка, Мишка, — повторял Антон и гладил коня, не мог глаз от него оторвать.

Конь все ржал ответно, теплыми губами тронул Корнева за ухо, словно поцеловал.

— Товарищ старший лейтенант, — дрогнувшим голосом произнес сержант, — товарищ старший лейтенант, это же Мишка из нашего колхоза. Я его сам вырастил, работал на нем. Он меня знает, сам от меня не отойдет, глядите!

Антон разнял руки, шагнул в сторону: конь тут же заржал тревожно и двинулся за ним.

— Ровно человек понимает, — обронил кто-то.

Сержант снова обнял коня за шею.

— Человек еще того не поймет, чего конь понимать может, — проговорил он. — Когда запрягать?

— Постой, надо же как положено, — вступил в разговор стоящий у коновязи боец. — Кому какой конь дан. Разрешено, значит.

Антон быстро обернулся.

— Разрешено? — переспросил тихо, но отчетливо. — Это кому же разрешено моего Мишку…

Вмешался молодой лейтенант.

— Веди, веди своего Мишку, — махнул он рукой. И так это прозвучало по-человечески тепло, что Антон сразу просветлел лицом.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — произнес он, и голос его снова дрогнул. — Кому же, как не мне, Мишка достанется. Верно я говорю? Пойдем, Мишка, к новой работе привыкать.

Так они и пошли.

Вскоре на этом участке фронта был дан приказ задержать наступление противника.

Батарея знаменитых сорокапяток двигалась на восток медленно, с боями, то и дело прикрывала пехоту, давая ей время укрепиться на новых позициях. В болотах вязло орудие, проваливались кони, в нехоженых лесных завалах все чаще прорубали проходы. Обессиленные люди руками толкали колеса пушки, помогали лошадям и, отстреливаясь, шли дальше.

Показалось шоссе. Большая колонна грузовых автомобилей. Открыли огонь, многих подожгли.

Был убит командир, и ездовой взял команду на себя: остальные, все раненные, еле держались на ногах. Но шли, поворачивали пушку, отстреливались последними снарядами. Сержант был и заряжающим, и наводчиком. И опять шли дальше.

На седьмой день завалилась на бок одна из лошадей, раненная в шею, и не смогла подняться.

— Пушку не покинем, — сказал сержант тихо, может, потому, что голоса тоже не хватало.

Солдаты и вовсе ничего не ответили, молча, не сговариваясь, оттащили убитую лошадь в сторону, так же быстро переделали сбрую на одного коня.

Мишка стоял, понурив голову, тяжело поводя боками. Покормить его днем времени не было. Снарядный ящик бросили, оставшиеся боеприпасы разложили по пустым вещевым мешкам.

Сержант подошел к коню, крепко обнял его за шею.

— Мишка, — сказал затаенно, — выручай, брат.

Конь грудью налег на шлею. Падающие люди удерживались за колеса и все-таки толкали их, помогали коню, с тоской замечая, что и его пошатывает. Но он шел, и люди тоже шли…

Ночью Мишка успевал немного подкормиться травой и ветками. Людям на свою еду времени тратить не приходилось — есть-то нечего. На двенадцатый день они вышли к месту, где уже можно было остановиться, отдохнуть в безопасности. Орудие было спасено. Люди и конь — тоже.

Дивизия, в которой они воевали, за боевые заслуги получила почетное звание «Гвардейская стрелковая дивизия». И Мишку теперь не называли иначе, как ласково: «Гвардии Мишка».

Прошло время.

В том же орудийном расчете сержант с верным конем двигался уже на запад, вслед за отступающими немецкими войсками. Враг озверело огрызался, каждая небольшая победа давалась нелегко. Опять выбывали из строя и кони, и ездовые. На их места становились другие. Но все ближе граница, за которой кончалась наша земля и начиналась вражеская.

На трудной военной дороге бывают не только наступления или отступления, но и краткие остановки на отдых. Тогда сержант, не жалея сил, прежде всего выкапывал для Мишки глубокое надежное укрытие — на случай обстрела.

Так было и на этот раз. Мишка спокойно стоял возле Антона и, казалось, понимающими глазами смотрел: достаточно ли все надежно. Вдруг выстрел…

Солдаты расчета вышли из землянок, вырытых в косогоре: пока тихо — погреться на солнышке, и замолчали. Вдоль землянок медленно шел сержант, а за ним, с трудом, — Мишка.

Конь судорожно вздрагивал, в боку виднелось темное пятнышко, с которого стекала струйка крови. На груди, животе, ногах обозначились узловатые пульсирующие вены. Сильное, выносливое животное старалось преодолеть смертельный недуг. Но все было напрасно. Ноги коня, не знающие усталости (хорошая лошадь даже спит всегда стоя), с трудом удерживали крупное тело и предательски отказывались служить ему: они немели и подгибались.

Мишка бессознательно чувствовал: сейчас самое главное, превозмогая боль, устоять на ногах, не лечь, потому что встать обратно сил уже не будет. От напряжения белки глаз налились кровью и все окружающее доходило до него в каком-то розовом тумане. Он продолжал стоять. Судороги все чаще проходили волнами по его телу. Приближался конец.

Солдаты, много повидавшие всяких смертей, угрюмо молчали, стараясь не встречаться взглядом с сержантом, который повторял одну фразу:

— Как же так, я обещал своим селянам вернуться после победы с конем?

Мишка, словно понял сказанное, тяжело всхрапнул, положил, голову на плечо хозяина. Сзади шел полковой фельдшер.

— Что? — спросил один солдат.

— Пуля с передовой, — ответил тот. — Никакой надежды. Зря мучить… — недоговорил и отвернулся.

Корнев молча смотрел в землю.

Конь со всхлипом вздохнул и осторожно переступил ногами: струйка побежала быстрее.

Один из солдат встал и взял сержанта за руку.

— Иди, — предложил он. — Уйди, мы сами. Иди.

Корнев поднял голову, хотел что-то сказать, но, махнув рукой, быстро ушел.

Мишка попробовал двинуться, не смог и тихо-тихо жалобно заржал. Сержант не оглянулся. Раздался глухой выстрел.

В наступившей тишине кто-то отчетливо произнес:

— Мы им эту пулю припомним…

В пятидесятые годы из боров Алтая завезли и выпустили в наших местах белку-телеутку. Новоселы крупнее европейской белки, и мех лучше. Они хорошо прижились и размножились по берегам Волги.

Белки не боятся людей. Около дачных домиков их подкармливают орехами, семечками, сухой корочкой хлеба.

Понаблюдаем за ними.

…Из скворечника, приспособленного под домик, высунулся рыжеватый зверек с плутоватой заостренной мордочкой и блестящими темными глазами. С пушистым хвостом. Осмотрелся. Не заметив никакой опасности, проворно, головой вниз, сбегает по дереву на землю и направляется к оборудованной около дач кормушке. Слышно громкое недовольное цоканье. Белка сердится: кормушка опять оказалась пустой. Ребята проспали и позабыли положить сюда любимое ее лакомство — орешки.

Но делать нечего: сердись не сердись на ребят-засонь, а завтрак должен быть. И белка, еще раз отрывисто цокнув, поспешает через забор, через дорогу и дальше по поваленному буреломом стволу сосны в глубь леса. Путь выбирает осторожно, чтобы не замочить лапки и шубку от обильно выпавшей росы.

Солнце поднялось выше, его луч заглянул в беличий домик, разбудил малышей. Семья у белки большая — до восьми слепых, совершенно беспомощных бельчат. Около месяца мать кормит их молоком, а затем они начинают выходить из гнезда, лакомиться растительностью, привыкают к самостоятельной жизни.

Выбравшись из домика, сладко позевывая и потягиваясь, бельчата садятся рядком на суку и умываются, разглаживают и расчесывают свои шубки язычком и передними лапками. А потом, пригретые ласковым солнышком, начинают, как и положено детям, шумную возню, игру в «догонялки». С большой ловкостью и проворством перескакивают с ветки на ветку, спускаются по стволу почти до самой земли, а потом снова поднимаются вверх. Других забот у них пока нет.

Взрослые зверьки хлопочут целый день — делают запасы на зиму. Каждая белка имеет свои потайные места, кладовые, куда складывает отборные орехи, желуди, на сучках развешивает для сушки грибы. Все это пригодится в длинную холодную зиму.

Последние годы в Поволжье стоит неустойчивая погода, и потому будет очень кстати, если кто-нибудь припасет своим лесным друзьям желуди, ягоды, сушеные грибы, другой корм и будет подкармливать белок в трудное для них время.

Столбищенский государственный заказник невелик, но только тут и вокруг, на сосновых посадках, можно встретить белку-телеутку.

В Татарии за селом Верхние Чершилы Лениногорского района находится Шугуровский государственный заказник. В нем обитает несколько тысяч сурков.

Это редкий у нас зверек, самый крупный из семейства беличьих.

С начала октября по март месяц сурки крепко спят в норках, как ни тормоши их, разбудить трудно.

Зимой самый страшный их враг — степной хорь, проникающий в норы и расправляющийся с вялыми, сонными зверьками. Летом немалый вред наносят бродячие собаки и браконьеры.

Сурков в связи с освоением целинных и залежных земель стало мало, поэтому их охраняет государство. Охота на них полностью запрещена.

Живут сурки большими колониями. Норы-сурчины располагаются по склонам холмов и балок, в основном на одном уровне, и тянутся на большое расстояние. Пищу зверьков составляют злаковые и разнотравье, клубни, луковицы, корешки.

Звери доверчивы и, если не причинять им вреда, быстро привыкают к людям.

Интересно наблюдать, как они занимаются своими делами. Неуклюже сгорбившись, придерживают что-нибудь передними лапками — совсем как маленькие сказочные человечки. Или вдруг стремительно перебегают от одной норы к другой, где чувствуют себя в полной безопасности.

Трудовой день у сурков начинается с восходом солнца: убирают помещение от обвалившейся земли, заменяют подстилку. И о себе не забывают — передними лапками и языком споро расчесывают и разглаживают шубку. В этих хлопотах принимают деятельное участие все члены семьи.

Потом наступает время завтрака, и зверьки расходятся добывать корм. Насытившись, любят поваляться и погреться на солнышке. Случается — борются, и не как-нибудь, а по всем правилам.

Взрослые и молодые сидят на задних лапках полукругом и глаз не сводят с двух сурков, которые находятся в центре. Те медленно сходятся, неуклюже переваливаясь на задних лапах. Потом, обхватив друг друга передними лапами, начинают бороться, как настоящие батыры.

Каждая удача того или другого вызывает у «зрителей» живейший интерес, иные от удовольствия даже попискивают.

Но вот борцы, видимо устав, выпускают друг друга из крепких объятий и расходятся. Однако борьба на этом не кончается. Отдохнув, сурки сходятся вновь и продолжают свое дело.

Борьба ведется честно, без подножек, и потому ни один из них не повален на землю.

Тут «дозорный» заметил людей — встрепенулся и отрывисто свистнул: все сборище сурков мигом скрылось в норы…

Сейчас после долгой зимней спячки сурковые колонии ожили. Свежей яркой зеленью оделись древние холмы. На их фоне, словно каменные изваяния, застыли «дозорные» суркового заказника.

Миллионы лет развивается на земле жизнь. Условия обитания меняются. Многие виды животных и растений не могут приспособиться к этим изменениям и потому вымирают. Ученые читают их грустную историю по остаткам, какие находят в разных слоях земли.

Другие, оказывается, сумели приспособиться к новым условиям, но так, что и сами изменились очень сильно. И их история прочитана учеными по остаткам, сохранившимся на земле.

А вот живет в нашей стране (обратите внимание: встречается только в нашей стране) маленький незаметный зверек, которым интересуются ученые многих стран. Почему? Потому, что он жил еще в то время, когда по земле бродили огромные мамонты и страшные саблезубые тигры. Но мамонты, и эти тигры давно вымерли. А маленький зверек живет себе и, что примечательнее всего, нисколько не изменился. Что же это за упрямый зверек?

Это выхухоль. Ростом зверек невелик, похож на ондатру, только мордочка вытянута, вроде хоботка. Шубка у него темно-дымчатая, блестящая, еще в недалеком прошлом дорого ценилась на рынке. Не изменилась красота меха, но на рынке его уже не увидишь: современник мамонта стал таким редким зверем, что охота на него запрещена совершенно, он взят под охрану государства.

Чтобы сохранить этого редкого и удивительного зверька, был организован и существует специальный заповедник — Воронежский, на эмблеме которого красуется выхухоль.

Выхухоль наполовину водный обитатель: норы копает в берегах рек, а вход делает из-под воды, как ондатра или бобер. Питается насекомыми, мелкой рыбой, ракушками, ловко разгрызая острыми зубами двухстворчатые раковины, лакомится их содержимым. Детенышей выводит до пяти штук, кормит и оберегает их заботливо.

В нашей республике из года в год выхухоли тоже становится все меньше: еще лет пятнадцать назад мы видели ее следы в пойме реки Ик — норы, покинутые зверьками.

Только после долгих поисков мне посчастливилось подержать в руках диковинного зверька. И шубка его хороша, и удивительный нежный запах. В старые времена ароматное выделение желез выхухоли применяли при изготовлении дорогих, стойких духов. А сейчас выхухоль записана в Красную книгу СССР как редкий и исчезающий вид.

Отчего она тысячи лет держалась, а теперь ослабела?

Может быть, не выдержала загрязнения водоемов, беспокоят ее люди, пастьба скота по берегам рек? Или соседство ондатры ей почему-то мешает? Или… Их много этих «или».

Во всех местах обнаружения этого животного запрещается ставить рыболовные сети с ячейками меньше шести сантиметров, чтобы он случайно в них не запутался. Не о шапках и воротниках, которые получали от выхухоли, сейчас заботы, не о драгоценных духах. А о самой жизни такого древнего и стойкого маленького зверька.