© Пелевин А. С., 2023

© ИД «Городец», 2023

Дизайн обложки Татьяны Перминовой

Да, дорогой читатель, не жди большого романа: это будет коротенькая повесть об истории одного предательства. И, учитывая провокационную и непростую тему, затронутую в книжке, все-таки вынужден оставить тут небольшое предисловие.

Текст выходит в сложные военные дни, и было бы соблазнительно воспринять его как пропагандистскую повесть с нехитрой моралью «предавать Родину плохо»; хотя эта мораль там, конечно, есть, да и я против такого восприятия не возражаю. К тому же трудно было удержаться от неких параллелей с нынешней ситуацией, тем более что они действительно есть. Но историю хотелось сделать не об этом.

Идея написать текст о власовцах появилась сразу после завершения «Покрова-17»: я почитал о Дабендорфской школе РОА и захотел поработать над этой историей. Сделал первую главу, да на том и закончил — перестал быть интересен изначальный замысел. Потом в течение года возвращался к этой идее, думал, с какой бы стороны подключиться… И наконец летом 2022 года пазл сложился в голове. Итог можно сформулировать как «„Повесть о настоящем человеке“ наоборот», ну или «Калинова яма — 2», кому как больше нравится.

Возможно, читатель в какой-то момент будет сочувствовать главному (анти)герою, но никакой цели (и желания) морально оправдать власовцев я перед собой не имею, из книги это будет понятно. А насчет сопереживания — что уж поделать, все мы люди, просто иногда плохие.

Не могу претендовать на абсолютную историческую точность, но старался руководствоваться источниками.

Он не творил зла, чтобы сделать кому-то плохо. Он творил зло, чтобы сделать себе хорошо.

Трое в подпоясанных ремнями шинелях, без оружия, в начищенных сапогах устало шагали по грязной наледи дороги. Во влажном весеннем воздухе пахло землей и прошлогодней травой.

— Скучно, — вполголоса сказал Иван Гуляев и повернулся к остальным, продолжая идти спиной вперед. Ободряюще им улыбнулся — до остановки еще долго, надо как-то разбавить уныние, да и негоже офицерам выглядеть печальными доходягами в глазах местных. — «Варяга» все помнят?

Фролов и Бурматов переглянулись и понуро закивали.

Их высадили из грузовика, пришлось идти своим ходом, а в такую промозглую погоду хотелось поскорее в тепло, туда, где еда и выпивка. Но не в каждом кабаке их приняли бы с радостью.

Гуляев просил довезти до центра, но водитель отмахнулся и сказал, что не будет с ними возиться, у него другие дела; повернул на перекрестке в пригороде, всех высадил и отправился в сторону завода. Теперь пришлось преодолеть квартал до ближайшей автобусной остановки.

— Ну… — Гуляев набрал воздух в грудь. — Песню за-пе-вай!

И все трое грянули:

Гуляев воодушевленно задирижировал рукой, улыбнулся самому себе.

По обеим сторонам дороги стояли аккуратные домики из белого да красного кирпича, двухэтажные, с ухоженными террасами… Выглядело все это непривычно, дома было совсем не так. Казалось, будто само окружение хочет быть приветливым, машет, зовет, показывает себя в лучшем свете, мол, смотри, как хорошо у нас.

Только местные смотрели на них с недоверчивым удивлением, будто никогда не слышали таких песен, но точно знали, на каком языке их поют. Строгие пожилые женщины выглядывали из окон и странно морщились, пытаясь разглядеть лица. Пузатый дядька в брюках с подтяжками вышел было на балкон раскурить трубку, да так и встал с зажженной спичкой, услышав песню на чужом языке, да на каком! Молодая женщина в коричневом платье — наверное, учительница — ехала на велосипеде, сбавила скорость, обернулась и вперилась в Гуляева, точно увидела кого-то в страшном сне.

«Ничего, — думал Иван, — им все это в диковинку».

Гуляев, Фролов и Бурматов шли в серых немецких шинелях с бело-сине-красными триколорами РОА на шевронах. Их ждал уютный вечер в кабаке на Принц-Альбрехтштрассе.

Иван Гуляев — молодцевато-подтянутый, с рыжими вихрами из-под фуражки, тридцати пяти лет — выглядел теперь намного лучше, чем летом прошлого года. Тогда, прибившись к чужому отряду, грязный и отощавший, он попал в плен после разгрома на Волховском фронте. Только нос так и остался сломанным, чуть повернутым направо, после общения с одним не самым приятным типом.

Тонкий и светловолосый Денис Фролов, поэт и офицер с внешностью графа и голосом певца Вертинского, приехал в Германию сам, из Парижа — «помогать добровольцам в борьбе со сталинской диктатурой». Помогал чем мог: вел курсы на тему «Россия и большевизм», писал стихи в газету «Заря»[1]. Издал две книги стихов в Париже. Россию он покинул в конце Гражданской вместе с остатками армии Врангеля. Тогда ему было двадцать лет, теперь сорок три.

Владимир Бурматов, бритоголовый великан почти под два метра, с квадратной челюстью и маленькими глазами, попал в плен еще в 1941-м, когда его контузило под Киевом. Немцы взяли его в бессознательном состоянии — не стали добивать, увидев четыре полковничьи шпалы на петлицах.

Сзади зарокотал мотор. Гуляев обернулся: за ними ехал немецкий мотоцикл с коляской, в которой сидел похмельный майор.

«Точно похмельный», — понял Гуляев: он почти спал в своей коляске, подняв ворот шинели, голова его безвольно болталась, но время от времени он приоткрывал глаза и отупевшим, непонимающим взглядом смотрел по сторонам. Железный крест на груди был ему не к лицу.

Уродливое, раскрасневшееся лицо его с прямым римским носом было изрыто оспинами, на правом глазу мутнело голубоватое бельмо.

По всей видимости, офицера разбудила песня.

Иван пригляделся к майору и понял, что тот даже не похмелен, а попросту все еще пьян. И явно хотел выпить еще. Уже в семь вечера. И без того неприятное лицо его говорило, что пил он точно не первый день.

Поравнявшись с офицерами, майор приказал остановить мотоцикл.

Петь перестали — все выжидающе глядели на него. Остановились.

Майор посмотрел на Гуляева единственным видящим глазом, задал вопрос по-немецки:

— Русские?

— Русские, герр майор, — ответил Гуляев.

Из них троих Иван знал немецкий лучше всех. До войны он преподавал его в школе. Поэтому, младше всех и по званию, и по возрасту, в кругу своих он держал субординацию, но при гитлеровцах обычно говорил за остальных, когда те поддерживали разговор лишь изредка. Фролов знал язык неплохо, но предпочитал отмалчиваться и «не позориться». Бурматов говорил в пределах фронтового разговорника, изданного для общения с пленными. Не пригодился. Учеба давалась ему с трудом, да и особого желания он не показывал.

— Слышал о вас… Из Дабендорфа? — спросил немец.

— Да, герр майор.

— Пить едете?

— Да, герр майор.

— Я хочу пить с вами.

— Да, герр майор.

— Рольф, едем помедленнее, — сказал майор водителю.

Водитель по имени Рольф не смотрел в их сторону. К пьянству майора он явно привык.

Мотоцикл тронулся, и офицеры снова пошли по дороге. Несколько минут они двигались в полном молчании: майор будто снова чуть не уснул, но поднял голову и спросил у Гуляева:

— Что это за песня, которую вы пели?

— «Варяг», герр майор.

Офицер мотнул головой, не понимая, о чем речь.

— Что это за слово? Что оно значит?

— Так назывался русский крейсер, который мы затопили во время войны с Японией, чтобы он не достался врагу, — сказал Гуляев и зачем-то добавил: — А еще так в Древней Руси называли скандинавских воинов, которых позвали править нашей страной.

Майор еще полминуты переваривал в голове сказанное, а потом улыбнулся:

— Вы назвали свой боевой корабль в честь иностранцев, которые пришли править вами?

— Да, — улыбнулся Гуляев.

— Ты слышал, Рольф? — со смехом сказал майор водителю.

Водитель коротко кивнул без улыбки. Майор махнул на него рукой — мол, не понял шутку. Поправил фуражку, неуклюже перегнулся через край коляски и протянул Гуляеву руку в перчатке:

— Майор Цвайгерт, Триста сорок третья пехотная[2]. Гуляев пожал холодную перчатку:

— Поручик Иван Гуляев.

Он любил называть себя поручиком, хотя это звание, введенное по настоянию белоэмигрантов, не особо прижилось в РОА, и обычно к нему обращались «старший лейтенант».

— Веду политические занятия в Дабендорфской школе РОА, отдел восточной пропаганды особого назначения[3], — продолжил Гуляев, а потом кивнул на своих: — Это мои друзья, капитан Фролов и полковник Бурматов.

— Рад знакомству! — перебил Цвайгерт, и Гуляев учуял, как несет спиртом из его рта.

Фролов и Бурматов тоже поздоровались с Цвайгертом. Рольф ограничился тем, что махнул им рукой.

Пока власовцы шли по дороге, а мотоцикл Цвайгерта неторопливо катил рядом, Гуляев вдруг вспомнил, на что похоже это сопровождение: точно так же чуть меньше года назад, в сорок втором, его вместе с остальными вели в лагерь пленных близ Тесово-Нетыльского, на Волховском фронте. Они шагали большой колонной, их было около сотни, грязные, изъеденные вшами и комарами, дьявольски голодные, в драных ватниках и шинелях, и совершенно не знали, что будет дальше. А мимо точно так же проезжал немецкий офицер на мотоцикле. Только он был трезв и строен, в противоположность Цвайгерту, и с худым, щетинистым лицом.

И сидел не в коляске, а за рулем. И взгляд у него был совсем другой. Холодный, цепкий, бегающий, того и гляди — слетит с катушек да пристрелит.

Здесь Гуляев давно не видел, чтобы на него так смотрели. Во взглядах читалось разное — дружелюбие, покровительственное панибратство, иногда брезгливость, но чаще всего равнодушие. Порой проскакивала и сдержанная ненависть, но не было этой звериной готовности убить здесь и сейчас. По крайней мере, пока.

«Это вполне объяснимо, — думал он, — представляя себя на месте этих немцев. Вот ты сидишь в тихой и даже вполне сытой, по военным меркам, Москве, а по улицам маршируют немцы, одетые в советские гимнастерки. Ну, поют иногда песни на своем языке. Но воюют за нас. Как бы наши, собственные немцы». Что бы он испытывал? Гуляев не мог ответить на этот вопрос. Наверное, тоже равнодушие. А может, и выпил бы водки с парочкой фрицев.

«Фрицев…» — мысленно он ударил себя по губам. Странно говорить это здесь, даже думать странно. Какие уж тут теперь фрицы.

— А вы куда пить отправляетесь? — спросил Цвайгерт.

— Не самое элитное место, герр майор. Возможно, вы знаете. «У Луизы» на Принц-Альбрехтштрассе.

Цвайгерт присвистнул, а Рольф криво ухмыльнулся.

— Так вы по бабам! Так бы сразу и сказали, — засмеялся майор. — Тогда нам совершенно точно по пути! Только…

Он понизил голос, снова перегнулся через коляску, икнул.

— Гестапо не боитесь? — спросил он Гуляева.

— Нет, герр майор, — ответил Гуляев. — Напротив, так спокойнее.

Кабак и бордель, знакомый избранным под условным названием «У Луизы», на самом деле никак не назывался. Вход без вывески, со двора. Но коллекции выпивки, которую подавали в зале, позавидовали бы многие легальные берлинские рестораны: хозяйка заведения, пожилая Луиза, умудрялась достать и настоящий шотландский виски, и бренди, и отличное вино, и хорошую, добрую водку. Многие ходили сюда не ради плотских удовольствий, а просто выпить и поговорить по душам. Например, гестаповцы.

Штаб-квартира гестапо располагалась в одном квартале от заведения. Полицейские работники облюбовали это место и, по слухам, покровительствовали ему. Поэтому Гуляев, Фролов и Бурматов здесь ощущали себя спокойнее — меньше риск нарваться на недопонимание, конфликт или случайную драку. Здесь их знали и помнили. Услугами проституток они пользовались редко — слишком дорого. Предпочитали просто пить.

Для остарбайтеров немцы запретили вход во многие заведения Берлина, а к добровольцам относились немногим лучше.

Когда они дошли до остановки, Гуляев сказал Цвайгерту, что им придется подождать тут автобус. Майор разочаровался.

— Почему вам не выделили машину? — спросил он. — Это безобразие. Об офицерах надо заботиться.

— Все машины сегодня заняты, герр майор. Выходной, — ответил Гуляев.

Он соврал. Никаких машин им, естественно, не полагалось.

Цвайгерт пожал плечами:

— Встретимся там! Будем пить водку. Только водку, и ничего, кроме водки! — сказал он и скомандовал водителю на полном ходу мчать дальше.

Когда мотоцикл скрылся за поворотом, Бурматов облегченно выдохнул.

— Он совсем вдрабадан надрался, — сказал он. — О чем вы говорили? Он хочет с нами в кабак?

— Ну да, — кивнул Гуляев. — Не отказывать же ему в компании.

— От него сивухой за километр разит. А что ты ему все «герр майор» да «герр майор», как будто ты денщик какой-то? Ему же посрать на это.

Гуляев промолчал. Достал пачку папирос, предложил остальным. Закурили.

Рядом с ними на остановке сидела только пожилая фрау с небольшим чемоданом. Она подозрительно покосилась на них, услышав чужую речь, но потом разглядела шевроны и успокоилась.

— Может, подружимся, — сказал Фролов, затянувшись дымом. — Вообще, конечно, не думал, что они могут так пить. Пока они в Париж не пришли…

— А я слышал, французы больше всех пьют. Правда? — спросил его Гуляев.

— Да все пьют. Как-то не сравнивал. Но эти, конечно, у нас в ресторанах кутили как черти… Да и я с ними кутил, что уж тут.

— А француженок, это самое, как… — с вопросительным намеком усмехнулся Гуляев.

— А француженок да, это самое. Только так.

Вдалеке на дороге появился автобус.

Из допроса бывшего капитана РОА Фролова Дениса Андреевича, Москва, 1946 год[4]

В начале зимы 1942 года после захвата Любанского выступа никто на Волховском фронте и представить не мог, что ждет их через пару месяцев. И даже в самых кошмарных снах они не видели май и июнь.

Иван Гуляев, получивший в конце января звание старшего лейтенанта за успешное командование стрелковым взводом, обмывая с товарищами новые кубы на петлицы, никак не мог представить, где и кем окажется через год.

Пил он мало, но общался с нетрезвыми сослуживцами охотно. Больше наблюдал, чем пил. Возможно, поэтому на него обратил внимание капитан Полетаев из особого отдела НКВД Второй Ударной.

В конце января Гуляева неожиданно срочно вызвали в штаб армии.

Не понимая, чего от него ждут, он волновался в пути, пока трясся в кузове полуторки. Дважды за поездку приходилось выпрыгивать из машины и залегать на обочине — летали немецкие самолеты. Чудом добрались по разбитой дороге до деревни, где располагался штаб.

В лицо летел противный колючий снег, хмурилось свинцовое небо, мерзли руки в варежках.

Гуляев нашел нужную избу, представился, и его направили в соседний дом. В особый отдел.

По спине прошел холодок. Снял ушанку, пригладил рыжие вихры, вздохнул.

В избе, в которой стоял особый отдел, было темно и пахло керосином, а за столом сидели двое в васильковых фуражках — один с полковничьими петлицами, другой с капитанскими. Оба изучали доклады из папки, склонившись над освещенным керосинкой столом, и тихо о чем-то спорили. Увидев вошедшего Гуляева, предложили сесть.

Гуляев испуганно сглотнул слюну, машинально поправил ремень на шинели, вытянулся.

— Да вы не тревожьтесь, товарищ старший лейтенант, — сказал особист с петлицами капитана. — Садитесь, садитесь. Мы недолго совсем.

— Я послушаю, — сказал полковник и опустился на табурет в углу, прихватив бумаги из папки.

Лицо капитана казалось добрым — с ярким южным колоритом, сухое, морщинистое, но моложавое, ему явно не исполнилось еще и сорока. Гуляеву почудился тот самый «ленинский прищур» с портретов вождя революции. Почему-то ему хотелось доверять. И почему-то он показался Гуляеву похожим на испанца, хотя испанцев он не встречал.

Гуляев уселся на стул, заерзал.

— Так, где это… — Капитан стал копаться в бумагах, сначала в одной папке, потом в другой. — Я капитан Полетаев, рад знакомству. И поздравляю с новым званием. Читал, что отличились на фронте.

— Так точно, товарищ капитан, — ответил Гуляев. — Повел взвод в атаку и уничтожил пулеметную точку противника.

— Очень хорошо. Вас бы наградить. Что ж в штабе не подумали о представлении… А семья ваша как? У вас вроде незадолго до отправки на фронт сын в Ленинграде родился? Как его… Сергей?

— Алексей, — поправил Гуляев. — Они в Ташкенте уже. Писали две недели назад, все в порядке.

Капитан молча кивнул, не отвлекаясь от бумаг, видимо, ему нужно было услышать только имя. Полковник в углу еле заметно усмехнулся.

— О! Нашел! — И капитан вытянул листок с машинописным текстом.

Гуляев вытянул шею, чтобы рассмотреть документ, но вчитаться не получилось.

Полетаев взял со стола круглые очки, нацепил их на уши, пробежался глазами, перевернул чистой стороной вверх и положил на стол.

— Вы, товарищ Гуляев, знакомы с полковником Ильинским?

— Так точно, товарищ капитан. Встречал его несколько раз.

— На пьянках?

Этот вопрос прозвучал внезапно, ехидно, без укоризны, но с какой-то насмешливой издевкой. Гуляева передернуло.

— Ну, значит, сами знаете, — ответил он. — Я-то пью мало…

— А это я тоже знаю, — продолжил Полетаев. — Меня сейчас не вы интересуете. Выдыхайте. Можете закурить.

Протянул Гуляеву открытый портсигар. Тот взял папиросу, чиркнул спичкой, закурил.

В голове его проносились мысли — одна страшнее другой. Слова особиста, что он их не интересует, звучали малоубедительно. Хотелось верить, но мозг твердил, что верить нельзя.

— Слушайте, вы чего так трясетесь? — спросил Полетаев. — Есть что скрывать?

— Никак нет, товарищ капитан, — ответил Гуляев, а внутри у него от слов Полетаева обрушилась снежная лавина.

— Да шучу я, шучу, — улыбнулся капитан. — Так вот, полковник Ильинский. Он сейчас много пьет, верно?

— Так точно, много пьет. По крайней мере, в последний раз я видел его очень пьяным.

— Да вот не только вы…

Полетаев перевернул бумагу, снова пробежался глазами по тексту.

— У нас тут есть донесение в политуправление фронта. Сообщается, что, цитирую, «борьбу вынуждены вести крепкую, особенно с пьянством. — На этом месте капитан поднял глаза на Гуляева, слегка улыбнулся и продолжил читать: — Особенно с пьянством старшего начальствующего состава. Отдельные из них буквально спились. Полковник Ильинский дошел до того, что пропил свой френч с двумя орденами». — Полетаев положил бумагу на стол, слегка прихлопнул по ней ладонью, вновь посмотрел на Гуляева. — Что скажете? Можете подтвердить?

Гуляев очень хорошо помнил этот момент. Это было совсем недавно — пили ядреный самогон в землянке. Ильинский в тот вечер надрался до невменяемого состояния и много ругался. Гуляеву он не нравился.

После вопроса об Ильинском он почувствовал сладкое облегчение.

— Могу, товарищ капитан, — ответил он. — Только не пропил, а проиграл в карты по пьяни.

Полковник в углу присвистнул от удивления.

— Ого, — сказал Полетаев. — Все еще хуже, чем мы думали. А кому проиграл? С кем играл? Вы тоже играли?

— Не играл, товарищ капитан. Там еще был майор Степанов из Пятьдесят девятой армии, прибыл к нам по каким-то делам. С ним он и играл.

— То есть вдвоем играли?

— Так точно.

— Оба пили? Что именно?

— Оба пили. Самогон.

— Где достали?

— Степанов привез из Малой Вишеры.

— Ну дела! Про Степанова не знали. Какой хитрый жук оказался, а, товарищ Афанасьев? — обратился он к полковнику. — Что, узнаем у него, где самогон достал?

Полковник кивнул.

Полетаев достал чистый лист бумаги и карандаш, поправил очки, снова посмотрел на Гуляева:

— Как в целом можете охарактеризовать полковника Ильинского?

Здесь Гуляев не стал бы молчать, даже если б хотел.

— Пьяница, — четко ответил он. — Пьяница, разложившийся элемент. Орет на людей не по делу, провоцирует ссоры и драки. Я видел, как в начале января он, пьяный, ударил по лицу красноармейца, фамилии его не помню, за то, что тот не выполнил воинское приветствие при встрече. Самодур.

Полетаев быстро записывал все карандашом.

— В общем, дурной пример, значит, подает? — спросил он, заканчивая писать.

— Так точно.

Полетаев протянул бумагу Гуляеву, дал карандаш:

— Подпишите.

Гуляев быстрым росчерком поставил свою подпись.

Полетаев с удовольствием вложил бумагу в папку и закрыл ее.

— Вы, товарищ Гуляев, свободны. Объявляю вам благодарность от особого отдела. Вы молодец, что мало пьете и наблюдаете за остальными. Я бы с вами еще поработал. Наблюдайте там время от времени… Разложение в армии надо пресекать.

Гуляев докурил папиросу, ткнул окурок в пепельницу из консервной банки.

— Наблюдать? — переспросил он.

— Ну да. Кто пьет, кто в карты играет, кто панику разводит… А мы вам тоже поможем, в случае чего. Может, с представлением к награде все же срастется, а?

Гуляев дважды кивнул, не глядя Полетаеву в глаза, потом поднял голову и тихо ответил:

— Так точно, товарищ капитан.

— Вот и славно. Свободны! Я за вами пришлю в следующее воскресенье. Всегда лучше быть друзьями, верно?

И подмигнул.

Когда Гуляев вышел из избы, он увидел, что перестал идти снег и посветлели облака.

На той самой пьянке полковник Ильинский, проиграв френч, обрушил свою злость не на Степанова, с которым он играл в карты, а почему-то на самого Гуляева. Стал вдруг ни с того ни с сего кричать, что он недотепа, сосунок, прошел офицерские курсы и не видел настоящего ада войны, а он-то, Ильинский, прошел Финскую и видел такое… Гуляев не возражал. Слушал и молчал.

«Вот тебе и сосунок», — подумал Гуляев и пошел к грузовику.

Ивану нравилось думать о том, как ловко он смог умыть этого урода.

Из воспоминаний Героя Советского Союза сержанта Владимира Русанова, 1960 год

В темном полуподвальном баре вечер только начинался. Один офицер был еще трезв, другой уже неприлично трезв — так Фролов называл состояние, когда ты вроде как и выпил по-человечески, но все еще сохраняешь трезвый рассудок и мир тебе отвратителен. Еще один дремал за столом. В уголке сидели двое в гражданском. Они мельком взглянули на русских и вернулись к своим делам. Власовцев тут уже хорошо знали. В местном гестапо привыкли, что проблем от них можно не ждать — знают свое место.

Из мембраны патефона звучал голос Эрика Хелгара[5].

Едва Гуляев, Фролов и Бурматов заняли угловой столик, к ним подскочила бойкая полуодетая девица и принялась щебетать на ломаном немецком с отчетливым южнославянским говором.

Иван виновато улыбнулся и развел руками — мол, не до тебя. Девица все поняла, нахмурилась и отошла. А напоследок обернулась к ним и спросила по-русски:

— Водки?

Все трое кивнули.

С графином и тремя лафитничками подбежала уже другая девица — полячка, знакомая Гуляеву еще с прошлых визитов. С дежурной улыбкой накрыла на стол, забрала деньги.

На закуску попросили соленых огурцов и жареных колбасок.

— Огурцы тут говно, — сказал Бурматов, разливая водку по лафитникам. — По нашим скучаю.

— Ты это, — ответил Гуляев. — С такими фразами осторожнее. «По нашим скучаю». Могут не так понять.

— По огурцам, конечно, — усмехнулся Бурматов. — По огурцам. Мама моя, царствие небесное, такие в бочке солила. Я даже, когда еще не пил, за обе щеки уламывал.

— А пить когда начал? — спросил Фролов.

— А как в армию пошел, так и начал. До того ни-ни. С тех пор огурцов маминых так и не видел. Да и маму тоже. В тридцать пятом умерла. На похороны в Рязань съездил. А сейчас когда еще в Рязани окажусь…

— Ну, кончится война… — сказал Гуляев.

— Кончится-то она всяко кончится, — и как будто хотел договорить, но не стал. — Ладно, вздрогнем.

Чокнулись, выпили, закусили огурцами.

Девица с южнославянским говором пыталась охмурить неприлично трезвого офицера в другом углу. Тот отмахивался.

Спустя полчаса в бар ворвался Цвайгерт, и не один, а с двумя хмельными лейтенантами. Майор явно успел догнаться алкоголем и, судя по необыкновенной бодрости, чем-то еще.

— Вот они! — улыбаясь во все зубы, Цвайгерт показал лейтенантам на русских. — Шли по улице и русские песни пели! Звери, друзья, они просто звери!

Он совсем не походил на того Цвайгерта, которого они видели на дороге — ни капли сна в глазу, веселые глаза, развязная походка, безобразное красное лицо перекошено дикой улыбкой, а бельмо будто еще сильнее помутнело.

— Они назвали свой боевой корабль в честь иностранцев, которые пришли править ими! — продолжал веселиться майор. — Не удивлюсь, если они еще ходят в атаку под музыку Вагнера.

Гуляев напрягся. Майор явно что-то принял, и его поведение могло оказаться непредсказуемым. Кокаин? Ну да, точно, и движения дерганые, и настроение слишком приподнятое… Иначе он бы спал на ходу.

Цвайгерт притащил три стула, подсел к власовцам, пригласил лейтенантов. Те сняли фуражки, майор же остался в ней, свернутой набекрень, и в расстегнутом кителе. Теперь Гуляев увидел, что он еще и шмыгает носом. Что ж, понятно.

— Что вы пьете? Господи, водку! Водку! Вы в России водки не напились?

— Вы же сами хотели пить только водку и ничего, кроме водки, — ответил Гуляев.

— А-а… Это… — Цвайгерт засверкал глазами. — Понимаете, я очень ветреный и внезапный человек. Война, друзья! Война! Что только она может сделать… Ах да. Друзья, выкладывайте.

Лейтенанты, как по команде, открыли походные сумки.

Гуляев не думал, что в сумках может уместиться столько бутылок.

Спустя полминуты стол оказался заставлен тремя бутылками французского коньяка, рейнским вином, ветчиной, шоколадными плитками…

— Угощайтесь, берите все! — сказал Цвайгерт. — Не жалейте, у меня еще много такого.

Персонал заведения не обращал на это ровно никакого внимания. Видимо, Цвайгерт был у них совсем своим. Даже двое в штатском не взглянули на майора.

Фролов, увидав знакомый французский коньяк, принялся открывать бутылку.

— Познакомьте нас с вашими друзьями, герр Цвайгерт, — сказал он, разливая коньяк.

— Совсем забыл, прошу прощения! Но не имеет никакого значения, как их зовут. Они скоро уйдут. Вы даже забудете, как они выглядели.

Один из лейтенантов вдруг взглянул на часы, встал из-за стола, надел фуражку и совершенно чистым, трезвым голосом сказал:

— Прошу простить, у нас дела. По долгу службы.

Второй тоже встал и надел фуражку, ничего не сказав.

Оба откланялись, вытянули руки в приветствии и пошли к выходу.

Когда за ними захлопнулась дверь, Гуляев вдруг понял, что и правда не помнит, как они выглядели: «Цвет волос? Глаза? Лица? Телосложение? Стройные, полные? Рост? Тьфу! Как будто они как пришли, так и ушли с размытыми пятнами вместо лиц. Что за чертовщина? Как…»

— Ты помнишь, как они выглядели? — спросил он шепотом у Бурматова.

Полковник пожал плечами:

— Как-то не обратил внимания.

— Да что вы к ним прицепились! — вскрикнул Цвайгерт. — Ну были и были. Это не имеет ровно никакого значения. Давайте пить!

И немедленно присосался к открытой Фроловым бутылке коньяка.

— Я же вам налил… — сказал тот.

Цвайгерт не ответил. Он сделал, кажется, глотков десять.

— Как воду пьет, — прошептал Бурматов Гуляеву.

Майор закончил пить, вытер ладонью лицо и ответил:

— Война, друзья. Бессердечная тварь, война. Вот что она делает с людьми.

Шмыгнул носом, подмигнул всем троим и вновь присосался к бутылке.

Дождавшись, когда он перестанет пить, Бурматов впервые заговорил с Цвайгертом, спросив на ломаном немецком:

— Извините, где вы воевали?

— Везде! — выпалил Цвайгерт и шмыгнул носом.

— Это как? — переспросил Гуляев.

— Друзья называют меня духом войны, потому что я везде, — и засмеялся. — Шучу. Я воевал в Польше, во Франции, год провел на Восточном фронте. Воевал с вами, да-да, с вами. Жизнь помотала меня в разные стороны. Война, война… А вы почему не пьете?

Гуляев и Бурматов залпом выпили коньяк, Фролов сделал пару глотков.

— А где именно на Восточном фронте воевали? — уточнил Фролов.

— Я получил это, — он указал на Железный крест, — в битве за Волхов.

Гуляев поперхнулся коньяком.

— Я там был, — сказал он. — Вторая Ударная армия. Попал в плен в начале июля сорок второго.

— Не попали, а сдались, — с улыбкой поправил Цвайгерт.

Иван неуклюже хмыкнул и снова выпил.

— Да, были времена, — продолжал майор. — Может, и встречались там, как знать? Вот, взгляните. Это была настоящая жопа мира!

Из кармана Цвайгерт вытащил небольшую желтоватую фотокарточку. Выложил на стол, повернув к Гуляеву.

На фотокарточке действительно стояли Цвайгерт и двое его сослуживцев, уже в летней форме, а значит, незадолго до разгрома Второй Ударной. А на заднем плане — выложенная досками просека в березовом лесу и огромная табличка с надписью «Здесь начинается жопа мира»[6].

— Да, это под Тесово-Нетыльским. Там мы и стояли, — сказал Гуляев, возвращая фотокарточку. — Это действительно была жопа мира.

— Для всех, мой друг. Для всех, — ответил Цвайгерт. — О, девочки!

Две невесть откуда взявшиеся полуголые девки в мехах и жемчугах, стройные, разукрашенные, сели по сторонам от Цвайгерта на стулья, оставленные лейтенантами. Захохотали, стали обнимать его, целовать в щеки и призывно поглядывать на власовцев.

— Герр майор, герр майор! — щебетали они. — Как давно вы у нас не были! Мы скучали, да-да, очень скучали!

Гуляев не видел их здесь раньше; говорили они, в отличие от остальных работниц, на чистейшем немецком, да и выглядели не в сравнение краше.

Цвайгерт сально усмехнулся, достал из кармана кителя несколько купюр, раздал девицам.

— Попозже, дорогие, попозже, — говорил он им, шмыгая носом. — И позовите потом подруг, моих друзей тоже не оставьте. Сегодня все для них! Сегодня они короли!

Гуляев завороженно смотрел на Цвайгерта — пьяного, под кокаином, в расстегнутом кителе, с двумя девицами — и поймал себя на чувстве зависти. Он хотел быть сейчас на его месте. Хотел быть таким же. Откуда у него столько денег?..

— Сегодня у вас будет королевский вечер и королевская ночь, — сказал майор, будто услышав его мысли. — Клянусь, вы в жизни такого не испытывали.

Девицы взяли деньги и ушли, помахав на прощание тонкими ручками всем троим.

Как только они исчезли, Гуляев понял, что опять не помнит, как они выглядели. Прямо как с теми лейтенантами. Да, красивые. Но как…

Власовцы переглянулись, подумав об одном и том же. Всем троим это уже казалось слишком странным. Но в следующие несколько секунд Цвайгерт усилил это ощущение до максимума.

— Грета! — Он хлопнул в ладоши. — Поднос!

Девушка по имени Грета (ее Гуляев тоже раньше не видел) тут же возникла за правым плечом Цвайгерта со сверкающим серебряным подносом, со звоном поставила его на стол.

Майор сунул ей в руку смятую купюру и извлек из кармана кителя плоскую жестяную баночку из-под помады для волос. Открыл ее одним движением, поставил на стол рядом с подносом.

Баночка оказалась наполненной белым порошком.

Не глядя на вытянувшиеся в удивлении лица собеседников, достал из кармана перочинный нож, высыпал порошок на поднос, принялся аккуратно ровнять четыре жирные полосы.

— Нет-нет, — замотал головой Бурматов. — Только не это.

Цвайгерт, не глядя, придвинул его порцию к своей.

— Я тоже, — сказал Фролов. — Спасибо, но…

Его порцию Цвайгерт тоже прибавил к своей. Получилась чудовищная доза, которая свалила бы с ног лошадь. Он с вызовом посмотрел на Гуляева.

Тот смутился.

— Я… Мне чуть поменьше.

Майор молча кивнул и отнял ножом часть дозы Ивана, тоже прибавил к своей. Свернул в трубочку купюру, протянул перед собой.

— Я выпью для храбрости, — сказал Гуляев и присосался к бутылке коньяка, точно как Цвайгерт.

Майор с одобрением ухмыльнулся. Фролов и Бурматов вернулись к водке.

Спустя десять минут к ним, взбодрившимся и веселым, подошел неприлично трезвый офицер, до того косо поглядывавший на всю компанию.

На власовцев он не смотрел, все его внимание теперь было приковано к Цвайгерту. В глазах читалась бычья ненависть.

Майор не удостоил его взглядом. Он чертил ножом новую порцию.

— Мы потеряли Ржев, — сказал офицер.

Цвайгерт не ответил.

— Мы потеряли Ржев, — офицер не унимался.

Цвайгерт поднял на него ополоумевший взгляд и улыбнулся во все зубы, будто не понимая, о чем речь, хотя он, очевидно, прекрасно все понял.

— Я знаю, — ответил он.

— Вы тут пьете, нюхаете, баб за сиськи дергаете. Сколько наших ребят полегло. Вы слышали про Ржев?

— Слышал, — сказал Цвайгерт и продолжил чертить дорожку.

Гуляев, Фролов и Бурматов притихли и решили не вмешиваться.

— Мало того, — продолжал офицер. — Вы тут пьете с ними. С этими свиньями.

Гуляев сжал зубы.

— С этим большевистским отродьем. Какого черта они вообще тут делают! Вы верите этим предателям? Вы с ними, значит, весело попиваете коньяк, пока наши ребята гибнут на фронтах? Скоты!

Цвайгерт не ответил.

Тогда офицер вдруг резко схватил край подноса и с лязгом опрокинул его на пол.

В воздухе поднялась белая пыль. Потом она медленно осела на столе, на кителе Цвайгерта и его фуражке.

Лицо майора оставалось совершенно невозмутимым, он снял фуражку, слегка отряхнул ее, отложил в сторону, пригладил волосы и встал.

— Как вас зовут? — спросил он у офицера.

— Аксель Вебер, Семьдесят шестая пехотная. Воевал под…

— Сталинградом, — перебил Цвайгерт. — Эвакуирован раненым. Я знаю, как вас ранило. Вы самострел.

— Ч-что?.. — У Вебера глаза полезли на лоб.

— Об этом никто не знает, правда? Вы пытались застрелиться. Вам было очень страшно. Этот темный штабной подвал, эти постоянные обстрелы… Понимаю, дорогой мой. Понимаю. Смалодушничали. Вышли покурить зимним вечером на воздух и пустили пулю себе мимо сердца. Вы сами до сих пор не знаете, хотели покончить с собой или сделали это, чтобы выжить. Так бывает. Нашло что-то.

Вебер не знал, что ответить.

Власовцы замерли в пьяном изумлении.

— Правда, вы получили знак за ранение и уже несколько месяцев с гордостью рассказываете всем, что это был снайпер. Ну да, ну да. Хорошо, что ваш отец погиб в семнадцатом и не видел этого позора.

Побледневший Вебер схватился за край стула и с трудом уселся.

— Ничего страшного. — Цвайгерт дал ему бутылку коньяка. — Пейте сколько влезет. Какое дело вам теперь до Ржева? Пейте!

Вебер присосался к бутылке и начал пить без остановки. По его щекам текли слезы.

Когда он поставил бутылку на стол, Цвайгерт улыбнулся, похлопал его по плечу, резко сменил выражение лица и жестким тоном сказал:

— А теперь вон отсюда.

Вебер, всхлипывая, медленно встал, руки его дрожали. Шатаясь, он пошел к своему столу и уселся, непонимающе оглядываясь.

Возле их столика уже хлопотали девицы, они подметали рассыпанное и хихикали, поглядывая на власовцев.

Все это было дико, необычно, волшебно и вместе с тем чудовищно; все кружилось в вихре абсурдного танца: и музыка из патефона, и полуголые девки, и этот коньяк, и белая пыль в воздухе. Гуляева уносило. Он никогда не чувствовал себя таким счастливым. Никогда еще не было так пьяно и смело.

Он готов был отдать Цвайгерту всю свою жизнь, лишь бы это длилось вечно.

— Я готов отдать вам жизнь, — сказал он это вслух. — Лишь бы это длилось вечно.

Майор улыбнулся в ответ, не глядя на него, и чертил на подносе новую порцию.

Унесенный вихрем Гуляев не заметил, как две женщины в мехах утащили куда-то Фролова и Бурматова, а потом еще одна обняла его за плечо и прошептала на ухо с придыханием:

— Пойдем со мной, рыженький.

Роскошная, черноволосая, с пухлыми алыми губами. Валькирия.

Она взяла Гуляева за руку и повела в полутемный коридор, оклеенный алыми обоями. Гуляеву все виделось в неземном свете, искрилось, смеялось в ответ, и в этот момент он чувствовал себя богом.

Девица завела его в роскошную комнату, залитую бордовым светом, с огромной кроватью и охотничьим гобеленом на стене. Усадила на кровать, провела ладонью по лицу, поцеловала в щеку и игриво ткнула пальцем в кончик сломанного носа.

Гуляев зажмурился от счастья.

Девица легонько щелкнула его по носу и игриво захохотала.

— Я сейчас приду, рыженький, — сказала она. — Пять минут.

Встала и ушла, оглядываясь и смеясь.

Господи, думал Иван, куда же это я попал, что же это за счастье, почему мне так хорошо.

Он расстегнул китель и лег на кровать, широко расставил руки, представляя, будто он летит в этот темный потолок со старинной лепниной, в гобелен, в лес, на охоту, в сказочный мир.

Скрипнула дверь.

На пороге стоял Цвайгерт с «люгером» в руке.

Гуляев резко вскочил и сел на кровати.

Лицо Цвайгерта опять казалось другим, в нем не было и тени от былого веселья и развязности, глядел он строго и сурово.

— Гори огнем, — сказал он на чистом русском без малейшего акцента.

Прицелился и выстрелил Гуляеву в лоб.

Из статьи полковника РОА Владимира Бурматова в газете «Заря», март 1943 года

Новорожденный просыпается в открытом гробу из черных обугленных досок, запах дыма бьет в ноздри.

Прямо над Новорожденным своды старого храма, размалеванные ужасными фресками. Нарисованный огонь пожирает людей, драконы терзают их скованные цепями тела, черти рубят мечами головы; круговерть огня, реки крови, и все это выцвело старинной мазней на облупленных сводах.

Вот толпа грешников ждет своей очереди у адских врат в виде пасти дракона; а вот жрет их живьем огромный змей, закованный в кандалы; а вот белый скелет верхом на трехголовом псе поражает людей трезубцем.

А в вышине храма, в самом центре, там, где должен быть купол, — огромная дыра, через которую светит ярко-алое небо с бордовыми облаками.

Сквозь пыльные витражи с картинами ада пробивается слабый бордовый свет.

Новорожденный смотрит на свое грязное голое тело. Это тело взрослого человека, но он знает, что имя ему — Новорожденный.

Больше он ничего не знает.

Он с трудом приподнимает руки, хватается за края гроба, гнилые доски крошатся под пальцами и разъезжаются в стороны. Гроб с треском ломается, и Новорожденный падает на холодный каменный пол церкви.

Первая мысль появляется в его голове, она будто нарисована черными печатными буквами прямо перед глазами:

Когда гестаповцы вели скрученного Гуляева через бар, Фролова и Бурматова нигде не было; либо развлекались с девицами, не услышав выстрел, либо их тоже забрали. Гуляев ничего не соображал, все это казалось продолжением безумного сна.

— Это не я! — говорил он. — Господа, это не я, я лежал на кровати и потерял сознание. Цвайгерт! Ищите Цвайгерта! Он был здесь, у него был пистолет…

Гестаповцев было двое, один низкорослый и рябой, в клетчатом пиджаке, другой белобрысый и с маленькими свинячьими глазками, в одной рубахе. Алкоголем от них не пахло. Прибежав на второй этаж кабака и увидев происходящее, они без промедления приложили Гуляева лицом к стенке и защелкнули на его запястьях наручники.

— Дожили, — сказал рябой. — Русские наших в собственных кабаках стреляют. Пьянь чертова.

— Он еще и обнюхался своим носом свиным, — сказал белобрысый. — Что, дерьмо, совсем от рук отбился? На фронт обратно не хочешь?

— Послушайте меня… — попытался объяснить Гуляев.

И тут же получил кулаком в нос.

Брызнула кровь.

Вдалеке ревела сирена — владельцы заведения уже вызвали криминальную полицию.

На улице похолодало и стемнело, свет в городе почти нигде не горел, только рокотали в небе моторы истребителей, и фары полицейского «фольксвагена» выхватывали из темноты брусчатку дороги.

У машины уже стояли двое полицейских в двубортных шинелях и серых шако с коричневыми козырьками.

Следом приехала еще одна — из нее вышли четверо в гражданском, сразу пошли внутрь кабака.

Гуляева запихнули на заднее сиденье авто, где уже сидел хмурый седоволосый мужчина в бежевом пальто и в шляпе. Один из полицейских остался снаружи, и они долго спорили о чем-то с рябым гестаповцем.

Полицейский возмущался и показывал документы, рябой качал головой. Вздохнув, тот вернулся к машине и уселся на переднее кресло.

— Трогай, — сказал он водителю. — Гестапо хочет, чтобы им отдали.

Гуляев испуганно взглянул на седоволосого в пальто. Тот ничего не говорил.

— Я не понимаю, что произошло, — сказал Гуляев. Седоволосый промолчал.

Машина тронулась по ночной Принц-Альбрехтштрассе. Гуляев знал, что ехать недолго, отдел всего в квартале.

Страшно колотилось сердце, немели руки, опухал разбитый нос.

— Я действительно не понимаю, — лепетал Гуляев. — Я просто потерял сознание.

Полицейский, сидевший спереди, раздраженно ответил:

— Похрюкай!

До отдела ехали молча.

Гуляева заперли в одиночной камере, четыре на четыре метра, с железной скамейкой и без туалета. С потолка свисала слабо мерцающая лампочка с ржавым плафоном.

Наручники сняли, на запястьях остались красные полосы.

Когда закрылась дверь, Гуляев рухнул на скамейку и схватился руками за голову.

Опьянения как и не было вовсе.

«Что все это было, черт возьми, и чем все это закончится?» — подумал он и утер наконец кровь из носа, заливавшую губы.

В коридоре топали сапоги, лязгали тяжелые двери, кто-то пьяный пел по-итальянски.

Гуляев вспомнил: а ведь это оказался первый за месяц вечер, когда он лежал на мягкой пуховой кровати. До этого только однажды удалось, в гостях у милой барышни в Берлине. Барышня, правда, не осталась с ним, а ушла пить с офицерами. Зато хоть выспался на мягком.

Он вспоминал плен. Соломенные подстилки лагеря в Боровичах, который поначалу казался раем по сравнению с Волховским котлом, но на третий месяц отношение стало хуже, а еды меньше. Потом отправили под Витебск, еще два месяца, там уже были деревянные нары, но обращение — настоящий кромешный ад.

А потом…

Сказать себе «да», шагнуть вперед после речи агитатора РОА — что может быть проще?

«Я», — именно так он это сказал, на самом деле агитатор спросил: «Кто еще?», и Гуляев ответил: «Я», а прозвучало как немецкое «да».

И в начале февраля — долгий поезд в Берлин. Спать приходилось на полу, дрожа под стук колес, прижавшись друг к другу под шинелями.

Условия в Дабендорфской школе пропагандистов РОА тоже не баловали. Необустроенный лагерь на триста человек с колючей проволокой, семь бараков, двухъярусные кровати. Зато тепло. Зато почти свобода, неограниченный отпуск для офицеров. И нормальная еда. И немецкая форма.

А самое главное — никто больше не бил и не издевался. Да, это был сущий рай.

По прибытии в Дабендорф его, как бывшего учителя, идеально владевшего немецким, тут же назначили вести политические занятия. Изучал воззвания Власова, общался с немецкими офицерами, помогал редактировать статьи в «Зарю», вместе писали тексты. Очень здорово помогал идейно подкованный Фролов.

Что теперь будет с этой «почти свободой»…

Опять в лагеря? Или тюрьма? Или смерть? Может, фронт?

Лучше, конечно, фронт.

Опять вспомнил сон в борделе и черное, распухшее лицо вонючего Клауса.

И другого мертвого немца — Акселя Вебера, лежавшего с простреленной головой на окровавленной кровати.

Кто, как, почему…

Может, и правда он, Гуляев, сделал это в пьяном угаре? Вебер вел себя мерзко. Оскорблял, называл свиньями. Заслужил.

Цвайгерт…

Куда он пропал? Кто он такой? Что он такое?

Спустя два часа снова затопали сапоги, и с лязгом открылась железная дверь.

Охранник скомандовал на выход, заставил повернуться, заковал в наручники, повел по ярко освещенному коридору.

«Шлепнут прямо здесь?» — мелькнуло в голове у Гуляева.

Но за поворотом его затолкнули в комнату допросов. Выглядела она светлой, чистой, просторной. За резным дубовым столом с кипой документов сидел тот самый хмурый и седоволосый, что встретил Гуляева в машине. Его пальто и шляпа висели на крючке, а сам остался в клетчатом костюме с острыми лацканами и черным галстуком.

С портрета на стене ледяным взором глядел фюрер.

Седоволосый жестом попросил снять наручники, пригласил Гуляева сесть. Несколько секунд молча оглядывал его, а затем, дождавшись, пока уйдет охранник, сухо заговорил:

— Отдел по борьбе с противником и саботажем, инспектор криминальной полиции Вальтер Келлерман. Рад знакомству.

— Поручик Гуляев, отдел восточной пропаганды особого назначения, ранее старший лейтенант Красной…

— У вас идеальный немецкий, — перебил его Келлерман. — Работали учителем немецкого в Линдеманштадте, верно?

— Где?

— Так теперь называется город Красногвардейск.

Он кивнул, сглотнув слюну.

Келлерман достал из кармана портсигар, раскрыл перед Гуляевым:

— Курите?

— Только когда очень нервничаю. — Он облизнул губы и вопросительно взглянул на портсигар.

— Тогда угощайтесь.

Пока Гуляев закуривал, Келлерман вытащил из кипы листок с отпечатками пальцев, помахал им перед собой, шлепнул на стол.

— Расслабьтесь, — сказал он. — Пистолет не ваш, отпечатки на нем тоже чужие.

Сердце у Гуляева заколотилось еще сильнее, будто он только что вынырнул из ледяной купели. Закрыл глаза, вздохнул. Келлерман на секунду замолчал, будто наслаждаясь реакцией, а потом продолжил:

— Одна шлюха видела пьяного майора, который вышел с черного хода сразу после выстрела. С вами получилось недоразумение. Будем искать, дело передали в криминальную полицию.

Гуляев крепко затянулся, выдохнул струю дыма. Потом разлепил пересохшие губы и сбивчиво заговорил:

— Его звали Цвайгерт. Триста сорок третья пехотная дивизия. Он очень странно себя вел…

— В чем странность?

— Мы познакомились по дороге в бар…

— В бордель, — улыбнулся Келлерман.

— Мы чаще в нем просто пили. Денег нет.

— А теперь решили не только пить?

— Цвайгерт угостил. Он нас чем только не угощал.

— Я заметил. Что еще странного было в его поведении?

— Он нес порой какую-то чушь… Впрочем, он обнюхался и был пьян. А потом к нам пристал этот парень, убитый, как его…

— Аксель Вебер. Бедолага.

— Да. Стал приставать к нам, оскорблять, называть свиньями… А Цвайгерт вдруг встал и выдал ему всю его подноготную. Рассказал, что Вебер эвакуировался из Сталинграда по самострелу.

Келлерман приподнял правую бровь.

— Откуда он это знал?

— Не имею понятия, герр инспектор. У Вебера глаза на лоб полезли. Сел за свой стол, да так и сидел.

Келлерман стал хмуро перебирать бумаги.

— Из какой, говорите, он части?

— Триста сорок третья пехотная. Говорил, что везде повоевал. В Польше, во Франции, на Восточном, даже у нас под Волховом.

Гестаповец подозрительно хмыкнул:

— Триста сорок третья, герр поручик, нигде, кроме Франции, не воюет. Да и не воюют они там толком. Сидят себе в Бретани, тухнут в береговой обороне. Так что ваш Цвайгерт наврал. Ну или вы что-то перепутали.

— У меня хорошая память на цифры. — И затушил окурок.

— Ладно, ладно… — вздохнул Келлерман. — Будут вашего Цвайгерта искать, далеко не убежит. За все спросим. У меня к вам теперь другое дело.

Гуляев вопросительно заглянул ему в глаза.

Келлерман вытянул из стопки еще одну бумагу, бегло прошелся по ней глазами, положил обратно.

— Почему вы вообще разговариваете с сотрудником отдела по борьбе с противником и саботажем? Не подумали?

Иван покачал головой.

— Вчера нам пришло донесение, что в вашей школе пропагандистов действует подпольная антинемецкая организация. Она может называться «Комитет» или что-то вроде того.

Гуляев удивленно поднял брови:

— Мне об этом ничего не известно.

Инспектор ошарашенно посмотрел на него, а потом неожиданно расхохотался:

— Еще бы вам было известно! Вы бы уже в Моабитской тюрьме[9] гнили! Ну даете…

Смех его выглядел неестественным и оттого пугающим. Закончив хохотать, он продолжил:

— Нам надо, чтобы все причастные к «Комитету» сгнили в Моабитской тюрьме. Поможете?

— Как я вам помогу?

— Информацией. Сейчас вы ничего не знаете. Или… — Он хитро прищурился. — Возможно, ничего не знаете. Потом, вероятно, будете знать больше. Мы еще не уверены, существует ли эта организация на самом деле, не знаем, сколько там человек… Может, всего двое, а может, вообще вся ваша школа, а? Если что-то об этом разузнаете, в долгу не останемся. В конце концов, можем похлопотать о награде или повышении. Всяко жалованье станет больше, сможете хоть каждый вечер к «Луизе» кататься.

Что-то знакомое послышалось Ивану в этих словах.

— А если не разузнаю?

— Ни к чему не принуждаю. Исключительно на добровольной основе. Но если выяснится, что «Комитет» действительно существует и вредит Германии… Откуда мы знаем, может, вы сам пособник? Да и аморальное ваше поведение в этих злачных местах, мягко говоря, на службе не скажется.

— То есть выбора нет?

Келлерман опять рассмеялся, увидев его испуганное лицо.

— Да не бойтесь вы так, герр поручик. Я просто пугаю. Просто слушайте, о чем говорят люди. Может, в вашей компании есть кто-нибудь очень скрытный и недоверчивый. Присмотритесь к людям. Вы же пользуетесь авторитетом, я поднял справки, вас там любят и вам доверяют. Иначе бы я тут с вами не расшаркивался.

Гуляев задумался.

— Если вы честны со мной, вы не рискуете абсолютно ничем, — продолжил Келлерман. — Ну так что?

— Так точно, герр инспектор.

— Вот и славно. Свободны! Возвращайтесь в лагерь. Я за вами пришлю в следующее воскресенье. Всегда лучше быть друзьями, верно?

И подмигнул.

Гуляеву вдруг слегка закружило голову непреодолимое ощущение дежавю.

— Верно, — ответил он.

— Машину вам вызову, — сказал Келлерман и поднял телефонную трубку.

К четырем часам утра на улице становилось пугающе тихо, только лаяли во дворах собаки. Пахло сыростью и бензином. Мостовая сверкала отблесками далеких фар, по черным тучам ползли лучи прожекторов.

Гуляев поднял ворот шинели и сел на пассажирское сиденье «фольксвагена». За рулем сидел тот же водитель. Без слов он повернул ключ зажигания и вдавил педаль.

Они выехали по Принц-Альбрехтштрассе на набережную Шпрее и повернули в сторону Фридрихштрассе.

И пока они ехали, бывший старший лейтенант Рабоче-Крестьянской Красной армии Иван Гуляев вспоминал начало зимы 1942-го и заснеженную деревню, где располагался особый отдел НКВД Второй Ударной армии с капитаном Полетаевым.

Многое с тех пор изменилось, а что-то — нет.

Но пить с тех пор он стал больше.

Он закрыл глаза и вспомнил белого червя на амвоне сгоревшей церкви.

Стихотворение-капитана РОА Дениса Фролова, опубликованное в газете «Заря» от 23 марта 1943 года

Фролов и Бурматов опоздали на завтрак. Пришли в столовую опухшие, красноглазые и встревоженные, но, увидев Гуляева, облегченно выдохнули.

Иван уже сидел за столом и хмуро ковырялся ложкой в застывшей овсяной каше.

Лагерь просыпался. Вчерашние русские пленные, будущие пропагандисты РОА, — чистые, побритые, в новенькой немецкой форме — стояли в очереди за едой, им наваливали тарелку каши, вручали по два ломтика хлеба и кружку с горячим чаем. За окном медленно светало.

Фролов и Бурматов подсели с подносами к Гуляеву.

— Вы до утра, что ли, там зависали? — спросил он, не поздоровавшись.

— А ты где был? — спросил Фролов. — Кто-то стрелял, началась суматоха, нас просто выставили за дверь и велели убираться.

— В полицию забрали, — сказал Гуляев.

— Ого… — Бурматов почесал в затылке. — И что?

— Да ничего. Спросили, кто такой и откуда, да и отпустили.

Рассказывать обо всем, что произошло, ему не хотелось. Немного поели молча.

— Слушайте, — сказал он, чуть подумав. — А этого странного майора, Цвайгерта, больше не видели?

Оба замотали головами.

Иван ощущал тревогу. То самое чувство, когда ужасно хочется, чтобы все продолжалось как шло, но уже случилось нечто непоправимое, отчего жизнь больше не станет прежней. А ведь для этого он и пошел на сотрудничество; ему отчаянно хотелось, чтобы существование стало хотя бы немного более предсказуемым, чтобы был не только день сегодняшний, с попытками не опухнуть с голоду в лагере и не замерзнуть на деревянной кровати, но и хоть какое-то завтра.

Слово «завтра» теперь сулило мало хорошего.

В одиннадцать часов после строевой подготовки начались занятия по пропаганде. Гуляев вел политические курсы.

В учебном бараке собрались тридцать человек, те самые вчерашние красноармейцы, которым после этих курсов придется выступать в лагерях и вербовать пленных в ряды освободительной армии генерала Власова.

Слушатели курсов делились на «привилегированных» — бывших поваров, полицейских, переводчиков, хорошо накормленных и вполне довольных жизнью — и «доходяг», которые прошли все ужасы немецкого плена. Отличить их можно было по лицу, взгляду, походке. Но все — русские.

Простые русские парни, кто с широкими рязанскими скулами и носами картошкой, кто с кубанскими черными глазами, кто явно с Вологодчины или из-под Архангельска, они уселись за парты с тетрадками и готовились слушать Гуляева.

Совсем как в школе.

— Итак, — начал Гуляев, встав у доски. — На предыдущем занятии мы с вами говорили о том, почему Россия при Сталине не имеет никаких перспектив для развития. Давайте закрепим пройденное. Пономарев, расскажи, почему сталинская тирания чужда русскому народу?

Пономарев, низкорослый одутловатый парень с маленькими интеллигентными глазками, из «привилегированных», встал из-за парты и заговорил:

— Сталин отошел от ленинских принципов свободы и равенства, подменил диктатуру пролетариата на диктатуру личности. Уничтожил в России малейшие ростки свободы, пошел на преступный сговор с Британией… Помимо этого, русскому народу чужда сама идея азиатской диктатуры. Мы заслуживаем жить в свободной стране бок о бок с Европой…

— Верно, — сказал Гуляев. — Садись. Кто добавит?

Поднял руку Бабченков, пухловатый и обритый наголо курсант с кривым носом. Про него рассказывали, что на родине он числился погибшим.

— Скажи ты, Бабченков.

— Сталин отдал Россию во власть жидам.

Гуляев покачал головой:

— А вот тут не совсем верно. Точнее, это не то, что стоит рассказывать пленным. В последнее время наши друзья пришли к выводу, что антисемитизм не так сильно оказывает влияние на наших соотечественников за решеткой, как думало об этом ранее немецкое командование. Я уже как-то упоминал об этом вскользь и хочу повторить: в разговоре с нашими пленными соотечественниками не надо делать ставку на антисемитизм. Это не работает. Ставку надо делать на позитивный образ будущего. Какой будет Россия в составе свободной европейской семьи после избавления от сталинского ига? И об этом мы начнем говорить сегодня. Открываем тетради.

Зашелестели тетрадями, достали ручки.

Гуляев начал ходить по бараку взад и вперед, заложив руки за спину, и заговорил о том, что давно обсуждали с немецким начальством:

— Генерал Власов в своем воззвании четко определил место России в обновленной Европе. Это свободная, независимая страна, тесно сотрудничающая с великой Германией. Страна, освобожденная от большевистского деспотизма. Страна без колхозов, в которой каждый крестьянин самолично распоряжается своей землей. Солдат освободительной армии, сражаясь бок о бок с германскими войсками, должен понимать, что воюет он не за Германию, а за новую Россию, за новый дом для всех нас. — Закашлялся, немного задумался, продолжил: — Знаю, есть опасения, что Германия хочет превратить Россию в колонию. Генерал Власов четко дал понять, что его цель в другом. Мы не будем немецкой колонией. Мы станем независимым государством, которое будет максимально тесно сотрудничать с Германией во всех сферах жизни — в экономической, культурной, социальной. Наше командование видит новую Россию такой же свободной страной, как, например, Бельгия. Мы займем достойное место в европейской культуре и не будем отгорожены стеной от Запада. Этого невозможно достичь без полного разгрома большевизма, тянущего Россию в дремучее азиатское болото деспотизма.

Поднял руку Жданов, пухловатый бровастый брюнет.

— Да, Жданов?

Тот сбивчиво заговорил:

— Ребята видели в Берлине такую брошюру, называется «Недочеловек». Полистали немного. Там про нас…

— Я понял тебя, — перебил его Гуляев. — Это сложный вопрос. Мы обсуждали это с начальством. Действительно, не все немцы хорошо к нам относятся.

Он запнулся, пытаясь подобрать нужные слова.

— Стоит понимать, что между нашими государствами идет война. Война всегда в какой-то мере расчеловечивает неприятеля. Это стоит воспринимать как неизбежность. Вместе с тем в наших силах преодолеть эту стену недоверия. И она, поверьте, уже преодолевается. Смотрите: вы помыты, одеты, обуты, сыты. Разве так относятся к недочеловекам?

Аудитория молчала и слушала.

— Чем больше мы будем работать бок о бок с германской армией во имя свободной России, тем больше будет между нами доверия. Хорошее отношение завоевывается делом. Итак, еще немного о программе Власова…

Ему отчего-то стало жарко: расстегнул верхнюю пуговицу кителя.

— Итак, уже давно стало очевидно, что сталинский режим не оправдал тех надежд, которые мы возлагали на новую власть после октября семнадцатого. За что мы боролись тогда и за что боремся теперь? Сражались ли мы за нашу свободу, за честь и достоинство русского солдата и офицера? Нет! Мы боролись за торжество большевистской клики узурпаторов. И когда с помощью немецкого оружия сталинский режим падет, возникнет вопрос: а что делать дальше?

Последняя фраза вдруг отдалась эхом в его голове: «А что делать дальше?» Странное ощущение разлилось по всему телу, одновременно легкое и тревожащее, будто он терял контроль над собой, а все происходящее вокруг воспринималось словно через прозрачную туманную пелену.

А что делать дальше?

Гуляев окинул взглядом учебный барак. На него смотрели тридцать человек.

— Как я уже говорил, место России — в семье свободных народов Европы.

Мир вдруг легко качнулся и оказался ненастоящим, будто пластмассовым, и собственный голос Иван слышал словно бы издалека, точно чужой, и даже собственное тело казалось ему не своим. Он взглянул на свои руки, и это были не его руки.

Страх прошел холодком по спине. Больше всего на свете он сейчас боялся упасть в обморок. Схватился за спинку стула, чтобы хоть как-то уцепиться за ускользающую реальность.

— Таким образом, — продолжил он, — если воззвание генерала Власова найдет свое место в сердце каждого русского добровольца, мы сможем уничтожить сталинскую клику и вернуть себе Россию такой, какой она должна быть. Ту самую Россию, которую мы когда-то оставили, чтобы вернуться победителями. Сегодня мы сидим в учебном бараке и готовимся вербовать пленных в ряды оружия.

«Оружия? В ряды оружия?» — Гуляев понял, что сморозил какую-то чушь.

По аудитории прошел подозрительный шепот. Гуляев держался за спинку стула, тяжело дышал и продолжал:

— Триколор свободной России подхватят наши друзья и соратники из Тамбовщины и Рязанщины. Орошение дремучей листвы стремительно переходит в падение. После марта наступит август, и мы попадем в Закавказье. Там много вина и разных пальцев, правых и левых, там печень и селезенка сделаны из черепицы. Я чувствую, как входит в голову эта мысль, да, а вот мои руки, они не восковые, они деревянные, их вырубил Папа Карло для страшного Буратино. Из дерева сделаны мои руки.

— Господин поручик… — сказал кто-то из зала.

— Я очень боюсь, — сказал громко Гуляев, будто моля о помощи, и выбежал из барака, борясь со страшными, непонятными, чудовищными мыслями, приходящими откуда-то извне; это были не его, Гуляева, мысли, и не его руки, вот он идет, держась по стеночке, и какой-то голос внутри безостановочно несет полнейшую чушь. О деревьях, из которых сделаны его руки, а еще из них можно делать гробы, целые леса будущих гробов, они словно мачты кораблей, да, гробы как мачты кораблей, представьте себе корабли с огромными гробами вместо мачт, это гробабли, как какой-нибудь Гренобль, а что такое Гренобль, это вроде где-то во Франции, а много ли во Франции гробов? Говорят, был один французский король, который правил Африкой и отрубал детям руки, или не французский, а бельгийский, Бельгия — это, наверное, от слова «белый», там все белое, как это небо, как этот ослепительный свет в глаза, чужой и нездешний свет, а может быть, это снег…

Ему захотелось застрелиться; он представил, как в момент гибели время максимально замедляется, и, наверное, пуля очень медленно входит в голову, сначала разламывает височную кость, потом входит в мозги, как нож в масло, разрушает один отдел мозга, потом другой, переходит во второе полушарие, а потом вырывается с другой стороны вместе с фонтаном крови и серой жидкости, разрушен мозг, нет его больше, как разрушили римляне Карфаген, как пал Вавилон, да хватит, сука, хватит, НЕВОЗМОЖНО, усилием воли Гуляев пытается остановить этот поток бредовых мыслей, он не может его контролировать, и это страшно, но поток мыслей сильнее.

«Почему все вокруг такое белое, почему свет такой белый, как Бельгия, неужели и вправду пошел снег?»

Гуляев пришел в себя, сидя на крыльце барака. Вокруг стояли курсанты, обмахивая его газетами и хлопая по щекам.

Шел снег.

Он беспокойно оглянулся, увидел рядом Фролова и Бурматова.

— Мне нехорошо, — сказал Гуляев.

И его вырвало на ступеньки крыльца.

Вокруг шумели, кричали, просили вызвать врача — он отмахнулся. Помогли добраться до своего барака, уложили в постель и накрыли одеялом.

Он не помнил, как засыпал, но в голове все еще крутились эти странные чужеродные мысли — и Гуляев ушел в забытье, устав с ними бороться.

На следующий день Гуляев попросил отпуск. Проспал до полудня, вышел к своим уже в обед. Курсанты заканчивали есть, Фролов и Бурматов ждали его за столом.

Гуляев уселся с ними, не поздоровавшись, поставил поднос, начал нехотя ковыряться ложкой в каше.

— Перепугал всех, — сказал Бурматов. — Что на тебя нашло-то? Это после прошлого вечера?

Гуляев кивнул.

— Сам не знаю, — сказал он. — Очень плохо стало. Да и сейчас…

— Послезавтра выпуск, приезжает Власов, — сказал Фролов. — Хочет провести смотр школы. Хочешь, за тебя твое занятие проведу?

Гуляев безразлично кивнул, дожевывая кусок хлеба.

— Ты очень красиво говоришь, — продолжил Фролов. — С огоньком, это важно. Но слишком мало конкретики. Забываешь о цифрах. Ты молодой, это нормально… Но в пропаганде важны цифры. Любые! Вот, например: два миллиона пленных в первые месяцы войны. Почему так?

Иван пожал плечами.

— Бросило командование, — сказал он.

— Нет! То есть да, но нет. А ведь это очень важно, ведь они не захотели воевать за кровопийцу Сталина.

Бурматов вдруг косо посмотрел на Фролова, хмыкнул:

— Тогда почему до сих пор воюют?

— Конечно, если бы все были такими сознательными, война бы давно закончилась. Но сталинская пропаганда сильна, не стоит ее недооценивать. И в последние годы она усилилась. Вот тут и вступаем в дело мы.

— Ты воевал последний раз только в Гражданскую, так? — спросил Бурматов.

— Да.

— Сейчас совсем другая война.

— Так-то оно так. Но люди все те же.

— Люди тоже другие, — сказал Бурматов угрюмо. — Ладно, не будем об этом. Ты, Гуляев, как себя чувствуешь?

Иван задумался. Чувствовал он себя неважно.

— Будто кусок мозга оттяпали, — признался он. — Все это после той попойки. Очень странное дело.

Ему опять вспомнился Цвайгерт со своей дьявольской ухмылочкой, и этот вечер, и его, Гуляева, слова, будто готов отдать жизнь, лишь бы это длилось вечно.

Еще не давал покоя этот гестаповец с поручением «прислушиваться к людям». Что за «Комитет»? Вдруг и правда существует?

И этот Аксель Вебер с простреленной головой.

Хотелось отменить эту ночь, сделать так, чтобы ее не было вовсе. Или отменить вообще все. Все, что случилось после лета 1942-го.

Или вообще отменить всю свою жизнь.

Захотелось вдруг, чтобы прямо сейчас пришел Цвайгерт и все исправил. Но как? Этого он не знал.

Бросил тарелку, не стал доедать, распрощался и ушел дремать в свой барак.

Снилась ему сгоревшая церковь со страшными фресками, запах серы и дегтя, и огромный белый червь, взобравшийся на амвон, и червь почему-то говорил с ним голосом Цвайгерта.

— Измени все прямо сейчас. Это мой подарок тебе, — говорил червь.

— Как? — кричал Гуляев.

— Это очень легко. Ты изменишь свою жизнь так, чтобы она снова нравилась тебе. Ты просто вступил однажды на кривую дорожку и пошел по наклонной.

— Да, — сказал Гуляев.

— Тебе плохо?

— Мне очень плохо.

— Расскажи, как.

И Гуляева прорвало. Он заплакал. Каким-то уголком сознания он понимал, что это сон, и оттого плакал, понимая, что рыдает прямо во сне.

— Я хожу по краю, червь. По самому краешку бездны. Каким чудом я все еще жив? Может, кто-то присматривает за мной, распоследним идиотом? Но ведь это не будет продолжаться вечно, он отвернется, я оступлюсь… Я уже сколько раз оступился! Теперь моя жизнь ничего не стоит. Я закапываю себя все глубже и глубже с каждым разом, совершаю одну ошибку за другой, и кажется, что нет уже никакого пути назад. Я ничтожество. Я абсолютно конченый, и у меня нет никаких сил, чтобы это изменить… Я хочу что-то сделать! Взять себя в руки и сделать хоть что-то, чтобы выйти на свет, перестать быть вот этим… Вот этим червем подземным, этой тварью! Во мне же есть еще хоть что-то человеческое? Есть же?

— Ты раскаиваешься в том, что делаешь?

— Да, да! — горячо зашептал Гуляев. — Я хочу прощения. Хочу покаяния. Ведь был же я раньше чем-то другим, чем-то, что лучше и сильнее? Был?..

— Я дарю тебе шанс, — сказал червь. — Это шанс изменить все. Раз — и изменить. По щелчку пальцев.

— Я не знаю, как это сделать. — Иван утирал слезы. — Я просто хочу, чтобы всего этого не было. Я теряю рассудок. Помоги мне, прошу.

— Мы скоро снова увидимся наяву. Жди.

— А что делать сейчас?

— Просто гори огнем, — ответил червь, и церковь озарилась ярко-алым светом.

Утром из Берлина пришло письмо от Келлермана.

На Волховском фронте Гуляев часто видел Власова, но после попадания в плен удалось встретить его лишь однажды, когда тот зачитывал свое воззвание в феврале перед строем пленных под Витебском. Тогда генерал не произвел впечатления: все такой же высокий и сутулый, короткостриженый, в роговых очках и в советском френче без знаков различия, он держался не очень уверенно и, казалось, сам до конца не верил в успех своего предприятия. Его быстро увезли выступать по другим лагерям, а то самое судьбоносное «да» Гуляев сказал только спустя неделю.

Теперь Власов ехал в Дабендорф посмотреть, как курсанты первого выпуска будут принимать присягу.

В ожидании гостя, как водится, лагерь спешно привели в порядок. Вместо утренней строевой подготовки отдраили полы, начистили столы в учебных бараках, отутюжили форму. В столовой приготовили борщ и отварили гречку с говядиной и грибами. Власов должен был прибыть после обеда.

На обед в столовую заглянул комендант лагеря, молодой немецкий лейтенант Регер. Офицеры курсов не подчинялись ему напрямую, но обязаны были приветствовать; а потому все завтракающие вытянулись по струнке и отсалютовали. Регер заглянул буквально на минуту, осмотрел внешний вид курсантов, одобрительно кивнул и ушел.

Гуляев, Фролов и Бурматов, как всегда, обедали вместе.

Ивану стало лучше. Сутки он отсыпался и приходил в себя, а накануне даже вернулся к ведению занятий.

Но поймал себя на том, что стал хуже соображать. Забывал простейшие слова. Запинался. Раньше проблем с памятью у него не было, а теперь как будто действительно «кусок мозга оттяпали».

И он опять вспоминал Цвайгерта, выстрел в лоб, червя и это странное возвращение во сне, точно наяву, в лето 1942-го.

— Не знал, брат, что у тебя такая тонкая душевная организация, — сказал Бурматов, доедая борщ. — Может, попросишь Благовещенского[10] выписать тебе доктора? Доктора по мозгам в Германии, говорят, чудо как хороши.

Генерал Благовещенский командовал всеми курсами пропагандистов в Дабендорфе, и Гуляев был у него на хорошем счету.

— Ага, — буркнул в ответ Иван. — И что доктор скажет? «Голубчик, да вы ушиблены войной». Вот новость-то!

— Тут все войной ушиблены, — сказал Бурматов. — Только в обморочном бреду что-то никто не валяется.

Фролов скривил губы: ему не нравилось думать о том, что он не провоевал на этой войне и дня.

— А между прочим, во Франции доктора тоже хороши, — решил он переменить тему. — Но к ним надо вовремя обращаться, пока чердак совсем не улетел. Был у меня в Париже приятель, тоже из белых эмигрантов, бывший штабс-капитан Хомаченко. Так он на старости лет себя третьим полом вообразил! Так и говорит: я, мол, теперь не мужик и не баба, и называйте меня впредь Сюзанной. Почему Сюзанной — да бог его знает, он вообще Василий был. Мы с сослуживцами в гости к нему как-то пришли, а он в черное женское платье вырядился, так нас и встретил. А побриться забыл.

— Тьфу, срамота, — поморщился Бурматов.

— Фрицев, кстати, ужасно боялся, думал, что за его фокусы расстреляют сразу. Когда немцы Польшу брали, впал в настоящую паранойю, искал всюду нацистов. Мы над ним подшучивали, вскинем правую руку, а его аж корежит всего, кричит, корчится, благим матом на всех орет. Ну а когда немцы вошли — ничего, заткнулся, привык. Пару раз в кабаках его с офицерами видели. В том же платье…

— И небритым? — спросил Бурматов.

— И небритым.

Генерал Благовещенский, легок на помине, ворвался в столовую резко и быстро, взмыленный, с испариной на лице. Высокий, бритоголовый, в немецкой генеральской шинели, он обвел взглядом столовую, откашлялся и выпалил:

— Личный состав, слушай мою команду! Прибыл генерал Власов. Все на построение!

С Власовым в Дабендорф прибыл весь костяк основателей КОНР[11] — генералы Трухин[12] и Жиленков[13], подполковник Поздняков[14], капитан Зыков. Были с ними и немцы — оберлейтенант Клейц и зондерфюрер Шульц.

Все двести человек выстроились перед деревянным зданием комендатуры. Власов стоял у крыльца, он выглядел потерянным и слегка разочарованным.

Погода была отвратительная, пасмурная, под ногами плескалась весенняя слякоть, часть курсантов стояла прямо в огромной луже, и вода неумолимо подтекала в сапоги.

Приказ о выпуске зачитал перед строем капитан Стрельников. Потом приняли присягу под Андреевским флагом[15].

Новорожденный снова просыпается в обгоревшем гробу посреди старинной церкви, и снова его окружают фрески с изображениями ада и вечных мук, и в разломе под куполом горит красное небо.

Пахнет гарью от почерневших стен, бордовый свет пробивается сквозь витражи, и тело Новорожденного бьет мелкая дрожь, будто его только вынесло бурной волной на берег.

Опять эти адские картины, эти драконы, пожирающие грешников, языки пламени, обвивающие их тела; трехголовые псы, глодающие руки и ноги несчастных.

Мучают жителей ада рогатые черти, варят живьем в котлах, пилят на части, пьют мозг из их черепов, рубят топорами, пронзают копьями и трезубцами.

Фрески эти, облупившиеся и потускневшие от древности, — первое, что видит, просыпаясь в гробу, Новорожденный. И только потом, слегка приподняв голову, он замечает кроваво-красное небо в разломе под куполом.

Новорожденный не знает, кто он и что здесь делает. Он только что родился.

У него чистые глаза, белая кожа и пересохшие губы.

И опять (но для него нет слова «опять», для него всё впервые) перелезает он через стенки гроба и падает на холодный пол, и снова его тошнит глубокими спазмами, и он выблевывает белого червя.

Червь быстро растет, точно чужой ребенок, ползет на амвон, обвивает его, оставляя мазки желтой слизи, и говорит не своим голосом, будто это вся церковь своими стенами обращается к Новорожденному.

— Ты знаешь, как тебя зовут?

— Новорожденный.

— Ты человек?

— Я не знаю, что это такое.

— Ты помнишь, кем был?

— Я всегда был Новорожденным.

— Может, ты был кем-то еще?

— Нет.

— Вспоминай.

— Я не могу.

— Вспоминай и измени это.

И Новорожденный вспоминает отвратительный прогорклый вкус супа из горелого проса, который давали каждый день в лагере под Витебском, куда их перевезли из-под Боровичей. При раздаче обеда немцы всех били, и Гуляеву тоже доставалось. Он чудом расплескивал только половину миски, остальное жадно лакал и вылизывал. У остальных порой не оставалось и того: от удара палками пленные роняли миски и доедали остатки гущи прямо с земли, собирая крошево из проса грязными пальцами и облизывая их. Немцы, глядя на это, смеялись.

На второй день пребывания в новом лагере Ивана осмотрел немецкий врач. Впрочем, «осмотрел» громко сказано: взвесил да приказал встать у ростовой линейки. Прикасаться к грязному и вонючему пленному даже не стал. Весы показали 48 кг. Врач сказал: «Кляйне русс», — посмеялся и отпустил в барак.

Вместе с Гуляевым в одном бараке жили двести пленных. Вонь стояла невыносимая: от гниющих ран, от тухлой еды, от пота, мочи и дерьма. Но к вони привыкаешь быстро, а к ежедневным побоям не привыкнешь никогда.

Били постоянно. Кулаками, сапогами и палками. Иногда прикладами. Каждый день кого-то забивали до смерти, могли просто расколошматить дубиной череп. В первый же день Гуляев увидел, как одного парня просто выдернули из строя, бросили на землю и отдали на растерзание собакам.

Но хуже немцев оказались свои. Лагерную полицию набирали из таких же военнопленных, и отличались они совершенно звериной жестокостью. Казалось, они пытались изо всех сил выслужиться перед немцами за усиленный паек и выместить на бывших товарищах все те унижения, что пережили сами. Гуляев не мог понять, как за такой короткий срок можно превратить человека в остервенелое чудовище — но можно, вот, он видел это своими глазами.

Начальника лагерной полиции называли Мишка Жирный. Его действительно звали Михаилом, в плен сдался еще под Минском и за время службы умудрился наесть себе второй подбородок.

Мишка Жирный каждый день устраивал особую экзекуцию, которую называл «утренней молитвой».

«Утренняя молитва» проводилась так: на построении пленные рассчитывались по порядку номеров, и каждый десятый должен был шагнуть вперед. Этого бедолагу Мишка Жирный подзывал к себе, заставлял встать перед собой на колени и со всей дури бил кованым сапогом в лицо.

От этого удара выживали не все.

Гуляеву везло.

Все восемь раз. Да, он считал.

Может, он оказался крепче остальных, а может, Мишка Жирный некоторых щадил и бил не так сильно — но Иван выжил, оставшись навсегда с расплющенным, переломанным, повернутым набок носом.

Еще у Мишки Жирного была своя овчарка, которую он порой с радостью натравливал на пленных. Пару раз так не повезло и Гуляеву: собака разодрала ему плечо.

— Каждый из вас хуже последней вшивой собаки, — говорил пленным Мишка. — Вы все здесь не люди, вы сталинские бандиты, и лучше всего будет, если вас увезут рабами в Германию, но до этого доживут не все.

Иногда врывался в бараки по ночам, пьяный, с двумя друзьями. Они орали песни и занимались тем, что любили больше всего, — били пленных.

Люди умирали каждый день.

От голода, от побоев, от тифа, от гноящихся ран, в которых заводились черви.

На второй месяц, в ноябре, Гуляев окончательно потерял волю. Как и все, он ходил живым мертвецом по лагерю, безразлично смотрел на постоянные избиения, терпел боль, терпел голод, терпел, терпел…

Боль так и не притуплялась. Она казалась бесконечной.

В начале декабря Мишку Жирного повесили немцы. По слухам, он украл у офицера серебряный портсигар.

Начальство лагеря сменилось, полицию возглавил бывший приятель Мишки Жирного, звали его Андреем, без прозвища. И то ли Андрей обладал более мягким сердцем (конечно же, нет, он был такой же мразью), то ли немцы дали указание попуститься, но таких сильных зверств больше не было. «Утренние молитвы» прекратились.

Бить продолжали, и били сильно, но больше не травили собаками и не разбивали палками черепа. Стали лучше кормить — давали молочный суп, иногда какие-то рыбные консервы, по двести грамм хлеба.

А может быть, просто наступала зима, и лагерное руководство хотело, чтобы хоть кто-то выжил для будущих работ в Германии.

Об отправке говорили постоянно. Кого-то, кто был покрепче, дважды в месяц отбирали и грузили в вагоны. Гуляеву не везло.

Кто-то из пленных тогда горько пошутил, что из категории «кромешный ад» существование перешло в категорию «кромешный ад, но черти хотя бы перестали ежедневно совать в жопу раскаленную кочергу».

В начале февраля случилось чудо — целый день без побоев и издевательств, даже хлеба выдали больше, чем обычно.

А следующим утром всех выгнали на ежеутреннее построение. Перед пленными стоял высокий человек в советском кителе без знаков различия, в роговых очках, с басовитым голосом.

В этом человеке Гуляев с удивлением узнал Власова.

О переходе генерала к немцам в лагере знали давно, но чтобы он приехал и лично обратился к пленным — о таком даже подумать никто не мог.

Бывшие солдаты изумленно перешептывались.

Власов начал читать по бумажке.

— «Товарищи! Братья! — заговорил он. — Большевизм — враг русского народа. Неисчислимыя бедствия принес он нашей Родине и наконец вовлек русский народ в кровавую войну за чужие интересы. Эта война принесла нашему Отечеству невиданныя страдания. Миллионы русских людей уже заплатили своей жизнью за преступное стремление Сталина к господству над миром, за сверхприбыли англо-американских капиталистов. Миллионы русских людей искалечены и навсегда потеряли трудоспособность. Женщины, старики и дети гибнут от холода, голода и непосильного труда. Сотни русских городов и тысячи сел разрушены, взорваны и сожжены по приказу Сталина».

Гуляев не верил своим ушам.

Значит, все, что поговаривали о Власове, оказалось правдой. Генерал рассказывал о каком-то «русском комитете», о создаваемой в составе вермахта русской армии… Что за бред?

— «Русские люди! Друзья и братья! — продолжал генерал. — Довольно проливать народную кровь! Довольно вдов и сирот! Довольно голода, подневольного труда и мучений в большевистских застенках! Вставайте на борьбу за свободу! На бой за святое дело нашей Родины! На смертный бой за счастье русского народа! Да здравствует почетный мир с Германией, кладущий начало вечному содружеству немецкого и русского народов! Да здравствует русский народ, равноправный член семьи народов Новой Европы!» — Закончив читать по бумажке, Власов поправил очки и продолжил, уже не так громко и без лишнего пафоса: — Каждый из вас, кто согласится вступить в Русскую освободительную армию, получит хорошее обращение, денежное довольствие и новую форму. Вы больше не будете бесправными рабами. Вас будут хорошо кормить, вы сами станете хозяевами своего положения. Немцы станут вам друзьями, а не врагами. Кто хочет сделать выбор прямо сейчас — сделайте шаг вперед.

Никто не шелохнулся. В воздухе повисло тяжелое молчание.

Наконец один из пленных сделал неловкий шаг вперед, виновато оглядываясь. Увидев его, шагнул еще один. И еще.

Из строя на двести человек вышло четверо.

Гуляев остался стоять.

Власов выглядел недовольным, сопровождавшие его немцы тоже. Тех, кто шагнул вперед, в лагере больше не видели.

Всю следующую неделю пленные шумели о произошедшем.

— Зря я не шагнул… — говорил один. — Тут все одно помирать, выбора нет! Либо сдохнуть, либо к немцам.

— Ах ты, сучий выродок, — кричал другой. — Я б тебя за такое лично расстрелял! Против нас же с оружием? Как эти полицаи проклятые? Лучше уж как собака тут сдохнуть!

— Ну и подыхай!

— Обманут вас фрицы, дурачины вы. Как пить дать обманут! Кому нужны предатели?

Гуляев не спорил. Лежал и слушал. И думал: «Тут все одно помирать… Против нас же с оружием…»

На следующий день в лагере снова стали бить. Казалось, еще даже сильнее, чем раньше.

А спустя неделю, после вечернего построения, в барак к вонючим и голодным пленным вошел парень в немецкой унтер-офицерской форме, но с подозрительно круглым русским лицом и носом картошкой. На плече у него красовался бело-сине-красный триколор. Вместе с унтером вошли два лейтенанта, на вид явно немцы.

Барак замолчал. Раньше их здесь не видели.

Парень осмотрел пленных, тяжело вздохнул, пододвинул к себе табуретку, уселся и достал из кармана красную пачку немецких сигарет «Вальдорф-Астория». Раскрыл ее, протянул перед собой:

— Братцы, кто курева хорошего хочет, угощайтесь.

Пленные подорвались как ошпаренные, протянули грязные руки. Гуляев протолкнулся вперед, кого-то опередив, успел перехватить предпоследнюю сигарету. Парень в немецкой форме достал зажигалку, дал прикурить каждому.

Гуляев затягивался дымом жадно, глубоко, да так, что потемнело в глазах, закружилась голова и онемели ноги. Уселся на пол, чтобы не упасть. Продолжал курить.

Казалось, не было в мире ничего слаще этого дыма.

Сквозь шум в ушах до него доносились слова парня в немецкой форме:

— Меня звать Кириллом. Родился под Воронежем в двадцать первом году. Попал в плен в прошлом сентябре. Испытал все те же муки, что и вы. И я вступил в Русскую освободительную армию. Как видите, я нормально одет, хорошо питаюсь, ко мне хорошо относятся. Никакого обмана, братцы. Генерал Власов дал мне этот шанс, и я им воспользовался.

Пленные смотрели на него — кто-то ошалевшими глазами, кто-то сжав челюсти от злобы. Но никто не решался сказать ни слова.

— Это война не против русского народа, — продолжал Кирилл. — Это война против Сталина и большевизма. Вы же знаете, сколько бед причинил народу Сталин и его клика? Они загоняли нас в колхозы, отнимали землю, морили голодом, расстреливали по доносам. Разве это жизнь?

— А здесь? — раздался глухой голос из глубины барака.

— Что? — переспросил Кирилл.

— А здесь разве жизнь? К нам тут немцы относятся хуже, чем к собакам. Почему мы должны вдруг поверить в добрых немцев, которые не против русских?

Весь барак обернулся на смельчака. Это был тощий парень с выбитым глазом.

Кирилл вздохнул:

— Идет, братцы, война, и на войне, к сожалению, неизбежны перегибы. Генерал Власов регулярно ведет переговоры с немецким начальством, чтобы жизнь пленных в лагерях была лучше. Кое-где это удается, кое-где — нет. Но в Русской освободительной армии к вам будут относиться лучше в тысячу раз. Там вы будете своими среди своих. Вы же никогда не были в Германии! Я видел Берлин, свободно гулял по нему… Мы, солдаты и офицеры РОА, чувствуем себя в Германии свободными живыми людьми. И вы сможете.

— Это же в своих стрелять, — сказал кто-то еще, видимо осмелевший после предыдущего оратора.

— Понимаю, это сложно. А как в Гражданскую было? Тоже ведь в своих стреляли.

Вновь нависло над всеми неловкое молчание, и пахло сладким сигаретным дымом, как будто новой жизнью запахло вдалеке.

Гуляев держал в руке докуренную сигарету, она совсем истлела, но выбрасывать не хотелось. Этот маленький обгоревший огрызок бумажного фильтра вдруг показался ему спасительной соломинкой, тончайшей ниточкой к новой жизни, даже не просто к новой — к жизни как таковой. «Тут все одно помирать».

Он вспомнил вдруг, как лежал под деревом перед самым пленом и попытался закурить, да так и не отыскал нигде спичек, даже у трупа, а потом в ярости смял и выкинул папиросу.

— Обратного пути не будет, — тихо сказал вдруг Гуляев.

— Не будет, — кивнул Кирилл. — Ну что? Кто-нибудь принял решение? Выходите сюда, вперед.

— Я, — сказал, выходя, один из пленных, сидевший далеко в углу.

— Еще?

Гуляев со всей силы сжал окурок между пальцев, встал с пола и шагнул вперед.

— Я.

И мир вдруг пошатнулся в его голове.

И ему показалось, что все это уже происходило. Совершенно точно происходило.

И этот барак, и этот сигаретный дым, и окурок, зажатый в руке…

Это было! Было!

И он мог этого не говорить.

Мог!

Но сказал.

— Что за… — пробормотал Гуляев, не понимая, что происходит.

Но Кирилл уже хлопал его по плечу, и сзади, за спиной, несколько человек тоже говорили «я», как будто немцы — «я-я», и сами немцы тоже что-то говорили, и еще один шаг вперед, и еще, и огрызок бумажного фильтра в руке…

— Молодец, братец, — слышал он прямо над ухом.

Гуляев поднял дрожащую руку к губам, сжал зубами истлевший окурок и затянулся дымом.

Темнело, Берлин погружался в слепоту, и опять гудели моторы самолетов. К вечеру похолодало. Иван поежился и пожалел, что забыл взять шинель.

Между пальцами у него дымилась хорошая немецкая сигарета, которую он только что стрельнул у Позднякова в ресторане.

Стоп.

Что это было?

Иван провел рукой по вспотевшему лбу.

Бежевый «фольксваген» неспешно выехал из-за угла, моргнув фарами, и покатился по мостовой в сторону набережной Шпрее.

Гуляев оглянулся. Сквозь фасеточное стекло на двери он увидел, как пляшут пьяные офицеры, а в углу о чем-то кричит разбушевавшийся Власов.

Из воспоминаний партизана НИКИФОРОВА, опубликованных в 1954 году.

«А может в жизни случиться чудо? Изменить свое прошлое, переиграть судьбоносный выбор одним щелчком пальцев, получить шанс прожить лучшую свою жизнь — это разве не чудо? Лучшую жизнь или просто другую? — так думал Гуляев, ворочаясь под утро на своей койке и вконец оставив попытки уснуть. — Неужели действительно этот черт Цвайгерт, этот мертвец, этот человек-наваждение уже второй раз позволил ему вернуться в прошлое и изменить его?»

Ведь это ощущалось таким подлинным на всех уровнях восприятия, таким настоящим. Всякий раз в момент выбора Ивана охватывало такое странное чувство, будто он вдруг вспоминает, что все уже происходило и это можно изменить…

Почему? Зачем?

Или это просто бред и он сходит с ума?

Но разве может бред выглядеть таким настоящим?

И почему так и не удалось изменить выбор?

Ведь можно было не идти тогда в плен к немцам, и можно было не говорить «да» власовскому агитатору в лагере, и не жить как предатель. «Ведь да, — думал он, — можно сколько угодно убеждать себя в необходимости борьбы с большевизмом, говорить себе, будто это война против Сталина, а не против русских, что Германия поможет построить новую Россию… Но ведь это вранье. К чему идеологический самообман? Нет, в эту ложь многие верят искренне. Денис Фролов — совершенно точно. Денис человек идейный, стихи пишет, с коммунизмом сражается. Благовещенский, кажется, тоже. Бурматов?.. Непонятно. А сам Власов? Точно нет. Да, даже сам Власов не верит. Открыто говорит, что немцы обманули его. К чему тогда это все?»

Гуляев сжал кулаки под покрывалом и сквозь зубы вздохнул. Небо в квадрате окна из черного становилось синим.

А если бы он изменил выбор? Что, стало бы все лучше?

Погиб бы в пропащем новгородском болоте, как бедолага вонючий Клаус, и раздутое черное лицо старшего лейтенанта Ивана Гуляева точно так же облепили бы мухи.

Или загнулся бы в лагере от побоев и голода.

Но ведь были и другие варианты. Были?..

— Были, — прошептал Иван тихо-тихо, едва слышно самому себе. — Были, черт.

Прорваться к своим. Бежать. Опять воевать. Может, и погибнуть бы, но не жрать самого себя в этой бессмыслице, не думать об этом, не представлять даже саму ситуацию — а что будет, когда…

Нет, не «когда». «Если». Все-таки «если».

Да что толку думать, нет у истории никакого «было бы». Как говорят, «если б у бабушки кой-чего было…».

Гуляев перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку.

Он ненавидел себя.

«Попадись мне еще чертов майор, попадись, — думал он. — Всю душу из тебя вытрясу. Всю. Только дай снова шанс».

Иван вспоминал, как выступали на Волховский фронт и остановились возле старой церкви, переделанной под склад, одна стена ее была расписана, на ней были изображены адские муки, точно как в тех видениях.

И заметил он тогда на одной из фресок любопытный мотив. По лестнице в небо взбирались праведники, и их там встречали ангелы с облупившимися крыльями, а чуть ниже и поодаль черные грешники падали в глубокий колодец, где ожидали их черти с трезубцами и мечами.

Тогда он подумал: «А ведь все верно. В рай ведет лестница, в ад — колодец. Чтобы попасть в рай, надо долго взбираться, а для ада не нужно делать ничего. Просто падаешь. Падаешь, падаешь, падаешь».

Он падал в сон, веки его тяжелели, бредовые мысли крутились в голове одна за одной, будто чужие, назойливые образы кто-то вкладывал сильной рукой в его голову, и бились друг с другом разноцветные треугольники да пестрые ромбы, точно с красноармейских петлиц, треугольники, ромбы, шпалы сталкивались и звенели, и летели звезды, и крутились колеса, стрекотали шустрые шестеренки, и звенел в висках заливной колокольчик — дин-дон, дин-дон…

И будто бы снова издалека, сквозь бордовый туман, звала его, улыбаясь, та девица с бархатной кожей:

— Пойдем со мной, рыженький.

— Да, милая, да, — говорил Иван в полусне. — Я твой рыженький, сейчас только открою глаза.

Он обернулся на голос и увидел перед собой лицо вонючего Клауса.

Тридцать первого марта в Дабендорфе начался второй сбор слушателей пропагандистских курсов. Первый сбор, который насчитывал двести человек, начальство не удовлетворил: занятия проводились наспех, программа еще четко не оформилась, да и условия в лагере были так себе. Выпуск, по мнению германского командования, оставлял желать лучшего — сказывались и антинемецкие настроения, и плохая организация.

Зато ко второму сбору лагерь заметно подтянули. Заработала баня, открыли офицерское казино, в котором теперь обедали командиры и преподаватели — отдельно от слушателей. Сформировали клуб с библиотекой.

Новый сбор составил уже тысячу человек, для этого число рот увеличили до пяти, потребовались и перемены в организации. Всем выдали одинаковую новую форму, установили денежное довольствие — 16 марок в неделю.

Генерал Трухин, возглавивший учебную часть, заметно улучшил организацию курсов, логично решив уделить больше внимания России, чем Германии: усиленная пропаганда всего немецкого, в самом деле, часто только усиливала антигитлеровские настроения среди вчерашних пленных.

Гуляев мало участвовал в этих преобразованиях. Чувствовал он себя еще хуже.

После новой встречи с Цвайгертом он стал еще тяжелее соображать, чем раньше: забывал слова, запинался, путал людей… Занятия он вел из рук вон плохо.

И сны. Каждую ночь он видел ужасные сны о белом черве, сгоревшей церкви и вонючем Клаусе.

Просыпался с чувством, будто и не спал всю ночь.

Но кое-что все же заняло его мысли по-настоящему. Это был новенький слушатель из вчерашних пленных, рядовой Демидов, высокий, стройный, черноволосый, очень вежливый. В плен попал еще под Минском, до войны работал, как и Гуляев, учителем; но что-то сразу в нем напрягло. Как-то слишком быстро он подружился с Бурматовым.

Казалось, где интеллигентный Демидов, а где крестьянский великан Бурматов — но каждый вечер они беседовали о чем-то наедине возле пропускного пункта. Гуляев увидел это в первый день, потом во второй…

И начал присматриваться.

Бурматов все больше уходил в себя, стал тревожнее, подозрительнее, молчаливее.

Гуляев даже решил было поначалу, что они гомосексуалисты, тем более что Бурматов за все это время ни разу не проявил интереса к женщинам.

Но это, конечно, был самообман. Иван помнил слова Келлермана: должен быть кто-то малообщительный, скрытный, и полковник подходил на эту роль лучше всех.

Иван вспоминал те немногочисленные искренние разговоры с полковником. Однажды, неделю назад, когда они гуляли с ним и Фроловым по лесной тропинке под Дабендорфом, Бурматов вдруг заговорил о странных вещах.

— Вы же понимаете, — сказал он. — Что каждому из нас придется рано или поздно объяснить свой выбор?

— Я свой давно объяснил, — сказал Фролов. — Ты о чем?

— Ну ты-то ладно, — кивнул Бурматов. — Я про Гуляева. Про себя. Про тех, кто изначально не идейный.

— А ты что, не идейный? — хмыкнул Фролов.

— Э, ты не подкалывай. Я о другом. Вот смотри: иногда оказываешься в ситуации, когда приходится выбрать меньшее зло.

— Ты думаешь, наша служба в РОА — меньшее зло? Да что ты мелешь такое? — спросил Фролов.

— Да опять ты меня не понял!

Впрочем, в голосе Бурматова не было уверенности: то ли он осознал, что ляпнул не то, то ли сам запутался в собственных словах.

— Смотри: есть такая христианская добродетель, смирение. Так?

— Так, — кивнул Фролов. — А ты с каких пор вдруг в богословы заделался?

— Да хватит тебе! Вот есть добродетель смирения. Почему-то принято воспринимать ее как сдачу позиций, капитуляцию перед трудностями. Вот случилось какое-то дерьмо, а ты смирился и опустил лапки. Но это не так, и это совершенно не об этом! Это о том, что реальность у нас только одна и другой нет. И необходимо принять эту реальность, чтобы уже в ней действовать. Не жаловаться на нее, не кричать, размахивая руками: караул, какая реальность плохая, не ждать, что тебе Бог выдаст волшебную палочку, чтобы все исправить. Бог волшебную палочку не выдаст и не исправит все. Реальность одна, и другой нет. И чтобы дальше в ней действовать, этот факт нужно принять.

— Ничего не понял, — сказал Фролов.

Гуляев начал было понимать, но решил не думать об этом.

— Вот, допустим, началась война, — продолжал Бурматов. — И можно в панике бегать по потолку и кричать «караул», да что толку? Реальность уже повернулась вот так, ты не изменишь ее. В ней надо жить, в нашей единственной реальности, и в ней же работать. Исходя из той ситуации и тех сил, что у тебя есть.

— Ну, — сказал Гуляев. — Значит, мы все правильно делаем?

— Я вообще не о том, но… — Полковник осекся и задумался. — Да нет, о том, все так.

Пятого апреля, на исходе первой недели сборов, во время ужина в офицерском казино Иван подозвал к себе Бурматова и предложил поговорить наедине.

Тот согласился нехотя, отложил тарелку, что-то пробурчал себе под нос, и они с Гуляевым вышли на крыльцо казино.

Уже стемнело, стало зябко, оба закурили, кутаясь в шинели.

Иван не знал, с чего начать.

— Скажи, Володь, — заговорил он. — А как тебе этот курсант, как его… Демидкин?

Бурматов поморщился, отвернулся.

— Демидов. Нормальный парень. Идейный. Из него будет толк. А почему ты спросил?

Гуляев замялся:

— Да так… Просто я заметил, что вы ни с того ни с сего начали общаться довольно плотно.

— А… — Бурматов достал папиросину, поджег спичку и закурил. — Мы гомосексуалисты.

И посмотрел с хитрым прищуром на Гуляева.

Тот кашлянул от неожиданности.

Бурматов расхохотался, похлопал его по плечу:

— Да шучу я, господи. Земляки мы с ним, оказалось. С Рязани оба. Да и просто хороший парень, с ним есть о чем поговорить.

Иван усмехнулся, тоже закурил. Надо было как-то продолжить диалог. Ему казалось, что Бурматов многое недоговаривает.

— Я не к тому… — сказал он. — Просто, ну… Новости с фронта такие себе.

Бурматов кивнул, не глядя на Гуляева, и выдохнул дым в почерневшее небо.

— А если мы проиграем? — спросил Гуляев.

Полковник посмотрел ему прямо в глаза:

— Мы — это кто?

— Ну, мы. РОА. Предатели.

От слова «предатели» Бурматов криво усмехнулся одним уголком рта.

— И что тогда?

— К нам будут вопросы. Очень много. Ты представляешь, что с нами сделают советские, если победят?

— Ничего хорошего.

Гуляев снова затянулся дымом и задумался. Он понял, что этот диалог пора выводить на прямую до рогу.

Пойти ва-банк.

И будь что будет.

Иван сжал зубы и еле слышным сбивчивым шепотом выпалил на одном дыхании:

— У меня появилось ощущение, что ты занимаешься здесь чем-то еще, кроме преподавания.

Отвернулся и смущенно замолчал, как будто сморозил какую-то ужасную пошлую глупость.

Бурматов нервно повел плечом. Вопрос застал его врасплох. Пару секунд задумчиво помолчал, потом ответил:

— И откуда же это, кхм… ощущение?

Гуляев пожал плечами:

— Да вот появилось, и все тут.

Бурматов усмехнулся:

— Параноик ты, Ваня. Прости уж. — А потом вдруг вперился ему прямо в глаза и четко спросил: — Что, в гестапо сдашь?

Иван вздрогнул.

— Нет, нет… — забормотал он. — Просто… — Задумался и понял, что не может ничего ответить. — Просто… Понимаешь…

— Да? — выжидающе сказал Бурматов, не переставая глядеть ему в глаза.

— Если мы проиграем, если Советы победят Германию, я хочу, чтобы мне было что предъявить.

Бурматов непонимающе приподнял бровь.

— Да, понимаю, звучит глупо… — продолжил Гуляев. — Но я хотел бы, если ты действительно что-то знаешь об этом… — Он замолчал, нервно сглотнул слюну, расстегнул ворот кителя. — В общем, если ты действительно что-то знаешь об этом… То есть, если ты и правда в подполье…

— Ну? — нетерпеливо спросил Бурматов.

Из непонимающего дурачка он вдруг преобразился в хищника, крепко уцепившегося за жертву.

— Я бы хотел помочь.

Эту фразу Иван сказал таким голосом, каким обычно признаются в краже карманных денег у родителей.

Бурматов замолчал, снова затянулся папиросой, бросил окурок на ступеньку крыльца, затоптал сапогом. Вздохнул. Огляделся по сторонам, потом зачем-то посмотрел в черное небо.

Снова вздохнул.

Гуляев ждал.

Наконец Бурматов снова криво усмехнулся, покачал головой, с улыбкой сказал:

— Выдумываешь ты много, Вань. Парень ты хороший, но выдумщик тот еще. Ну какое тут может быть подполье, сам подумай… С мировым большевизмом сражаемся во имя новой России. Не до шуточек тут твоих.

Похлопал его по плечу и быстрым шагом направился обратно в казино.

Открывая дверь, застыл на пороге, обернулся и сказал Гуляеву:

— Отдохнуть бы тебе, Вань. Плох ты в последнее время. Переживаю.

И закрыл за собой дверь.

Гуляев докурил папиросу, затоптал окурок, с облегчением выдохнул.

«А ведь это точно он, — подумал он. — Совершенно точно».

И хлопнул себя ладонью по коленке.

Этой ночью спал он тихо и спокойно, без белых червей и вонючих Клаусов.

Утром во время завтрака Бурматов выглядел беспокойным, ел неохотно, все время озирался по сторонам с потерянным лицом. Гуляев никогда не видел его таким: полковник, всегда спокойный как статуя, молчаливый и неторопливый в движениях, производил впечатление могучей глыбы с ясным и трезвым умом. Теперь же он заметно нервничал, держать внешнее спокойствие не удавалось ему совершенно.

Гуляев было подумал, что это из-за вчерашнего разговора, но полковника заботило другое.

— Никто Демидова не видел? — спросил тот наконец, допивая кофе.

Фролов пожал плечами:

— Да как-то не обратил внимания. На построении не помню, рота не моя.

— А что так? — спросил Гуляев. — Пропал?

Бурматов мрачно кивнул:

— Да перед завтраком должны были пересечься по одному делу…

И вдруг бросил резкий, подозрительный взгляд на Гуляева. Всего на секунду, но Ивана точно обожгло этим взглядом, пробрало до самого нутра.

А уже в следующую секунду полковник спокойно допил кофе.

— Ерунда. Может, он просто забыл.

Встал из-за стола и вышел из казино, не попрощавшись.

Незадолго до обеда, после занятий по строевой подготовке, когда Гуляев отлучился в свой барак, чтобы умыться, его вдруг остановил у крыльца незнакомый немец в гауптманской форме.

— Вы поручик Гуляев? — спросил он без приветствия.

— Да.

— За вами просил прислать господин инспектор криминальной полиции Келлерман. Вам нужно поехать со мной прямо сейчас. Машина ждет за воротами.

Пока ехали в Берлин, Гуляев нервничал и безуспешно гадал, что происходит. Ему думалось, что это может быть как-то связано с исчезновением Демидова: действительно, он сегодня даже не появился на строевой подготовке.

А Бурматов?..

У Ивана не оставалось сомнений, что он связан с подпольем, но никаких прямых доказательств тому не было.

Когда Гуляева привели в кабинет Келлермана, тот явно обрадовался ему: встал из-за стола, с улыбкой пожал руку, вежливо пригласил сесть.

— Вы, господин поручик, не пугайтесь, — сказал он, усаживаясь за стол. — К вам никаких вопросов. К тому же я знаю, что в последние дни вы действительно начали заниматься моей просьбой…

Гуляев думал было спросить, откуда ему это известно, но сразу понял бессмысленность этого.

— Я вас совсем ненадолго позвал. Дело, честно говоря, пустяковое.

Он достал из ящика стола серебристый портсигар и поднял крышку.

— Спасибо, у меня есть свои, — сказал Гуляев.

Но вместо папиросы Келлерман извлек из портсигара маленькую тонкую бумажку, сложенную в четыре раза, и протянул Ивану.

— Взгляните, — сказал Келлерман.

Гуляев недоверчиво взял бумажку, развернул и прочел написанное аккуратным, мелким, ювелирным почерком, причем по-русски:

«Квартира И. возможно под наб. Срочным порядком меняйте место сбора. Ближайшие две нед. воздержаться от люб. контактов с лагерем. Б.».

— Это изъято у одного из курсантов в Дабендорфе, — сказал Келлерман. — Вам знаком этот почерк?

Гуляев сложил бумажку, передал обратно инспектору. Тяжело вздохнул.

Значит, Демидова взяли.

А значит, нет смысла скрывать или врать.

И он сказал — тихо, на одном дыхании, слыша свой голос будто в отдалении со стороны:

— Это почерк полковника Бурматова.

Поздно ночью Гуляев вернулся в свой офицерский барак. Все спали в полной темноте, только за окном покачивался уличный фонарь над крыльцом администрации.

Осторожно, чтобы никого не разбудить, Иван расстегнул ремень, снял шинель и повесил на крючок. Тихо-тихо пошел между двухъярусными кроватями к своей койке, сделал несколько осторожных шагов и остановился у места, где спал Бурматов.

Полковник, как всегда, крепко спал, накрывшись одеялом, и посапывал во сне. Лицо его выглядело спокойным в желтовато-тусклом свете уличного фонаря.

Гуляев опустился перед ним на корточки, вгляделся в лицо. В его голове проносилась бешеная вереница мыслей: «Как? Что делать? Может, разбудить его сейчас? Все сказать? Чтобы немедленно бежал? — Иван поднял было руку, чтобы толкнуть в плечо, но так и замер на месте. — Самому ведь придется бежать, — подумал он. — Пристрелят как собак обоих. И его пристрелят… А так — разберутся».

Убрал руку, снова взглянул в окно.

Потом опять на Бурматова.

«Господи, какое же я дерьмо», — застучало в голове, и эти слова захотелось проговорить прямо сейчас во весь голос и, может, даже этими словами разбудить Бурматова, нельзя же это держать в себе, нельзя же так жить.

Какое же дерьмо.

Нет, надо разбудить.

Он снова поднял было руку, но со двора вдруг послышался тихий рокот автомобильного мотора и далекие крики на немецком.

Гуляев быстро, пригнувшись и стараясь не топать, пошел к своей койке, залез под одеяло прямо в сапогах и отвернулся к стенке.

С улицы послышался топот сапог.

Дверь барака со скрипом отворилась, темноту рассеял луч уличного фонаря.

Еще несколько шагов — и звук тихого удара тяжелым во что-то мягкое.

Сдавленное мычание.

Гуляев сжал зубы и еле дышал, борясь с соблазном обернуться и посмотреть, что происходит. Хотя он прекрасно знал, что происходит.

Грузное тело свалилось на пол.

Снова мычание. Еще один удар.

Несколько быстрых шагов, шуршащий звук, будто что-то тяжелое волокут по полу и переваливают через порог — и дверь закрылась.

А потом — снова крики на немецком и рокот мотора.

Иван закрыл глаза.

Из протокола допроса военнопленного СЕРГЕЯ ДЕМИДОВА. Переведено с немецкого

Утром Гуляев пришел на завтрак в офицерское казино и впервые за все это время не увидел, как Бурматов разбавляет кофе молоком, которое заранее достал у интенданта и всегда приносил с собой на завтрак.

Кофе с молоком пил только он — говорил, что терпеть не может этот вкус, а взбодриться как-то надо. Не любил черный хлеб — ел с бутербродов только колбасу, а краюшку отдавал лагерным собакам.

Любил пшенную кашу, всегда просил добавки масла к ней.

Этим утром полковник Бурматов не разбавлял кофе молоком, не кормил собак, не просил добавки масла.

Иван взял поднос и сел за стол к Фролову. Тот не прикасался к еде.

— Доброе утро, — неловко пробормотал Гуляев.

Денис кинул на него короткий пространный взгляд — без осуждения, без гнева, скорее недоумевающий, — встал из-за стола и пошел к выходу, не оборачиваясь.

Гуляев не стал ничего спрашивать.

Сделал пару глотков кофе, отломил кусок хлеба, с трудом прожевал его пересохшим ртом. А потом в ярости стукнул кулаком по столу и быстрым шагом направился к крыльцу.

Фролов курил, не оборачиваясь на Гуляева.

Утро стояло противное и пасмурное, над деревянными бараками шел мелкий снег, не долетая до земли.

Гуляев тоже хотел было закурить, достал папиросу и начал нерешительно крутить ее в руках. Думал, что сказать, но Фролов заговорил первым:

— Да, я знаю, он работал против нас.

— Работал, — кивнул Иван.

Фролов ничего не ответил. Гуляев долго думал, что бы еще сказать, и не нашел ничего лучше:

— Это доказано. Взяли того юнца, как его… Демидова, при нем бумажка с Володиным почерком. Что-то про квартиру под наблюдением, просил менять место сбора.

Денис обернулся к нему и впервые за это утро посмотрел наконец в глаза.

— Я знаю, — сказал он потерянно. — Наверное, ты все правильно сделал.

— Наверное.

И Фролов пошел к своему бараку, докуривая на ходу.

Гуляев со злостью смял пальцами папиросу и швырнул в лужу.

Вспомнил опять разгром на Волховском фронте, ту самую папиросу, вонючего Клауса и фотографию его любимой, а потом отряд красноармейцев, идущих в плен, и это грязно-белое полотнище из порванных кальсон.

Тогда он тоже все правильно сделал.

Наверное.

— Блядь, — сказал он в пустоту.

И пошел допивать кофе.

— Очень много приходит в ряды добровольцев РОА… людей, переживших ужасы войны и плена. Конечно, для них много нерешенных вопросов, много противоречий, много непонятного. Это вчерашние крестьяне, которые взялись за винтовки, потому что партизаны сожгли их дома.

Гуляев шагал взад и вперед перед аудиторией, заложив руки за спину. Ему трудно было подбирать слова, старался твердить заученное, но смысл порой ускользал даже от него.

— Это военнопленные красноармейцы… которых Сталин бросил на произвол судьбы и объявил преступниками. Но можно ли думать, что они пришли в ряды Русской освободительной армии и сразу стали непримиримыми борцами с большевизмом? Конечно, нет, это было бы смешно. И здесь на первый план выходите вы, будущие пропагандисты.

Курсанты в новенькой форме, круглолицые, русоволосые, кто из Воронежа, кто из Брянска, аккуратно записывали его слова в тетрадки.

— Поэтому расскажу несколько принципов пропаганды среди военнопленных. Принцип первый — иллюзия…

Он задумался на несколько секунд, потому что забыл слово.

— Принцип первый — иллюзия объективности. Когда к голодным и избитым пленным приходят пропагандисты и говорят, что немцы на самом деле наши добрые друзья, их только поднимут на смех… А были бы силы побить — побили бы. Дайте этим людям как бы объективный, непредвзятый взгляд на происходящее. Как бы! Говорите так: «Да, немцы часто ведут себя как конченые скоты, иногда устраивают в лагерях пленных сущий ад…» Но всегда добавляйте, что с этим уже ведется борьба, и довольно успешная, в том числе силами командования РОА и германского начальства. Во многих лагерях удалось снизить уровень жестокости и даже улучшить условия. И чем больше пленные будут сотрудничать с немецкой администрацией, тем выше станет уровень доверия.

Один из курсантов — Гуляев не помнил его фамилию — поднял руку.

— Да, спрашивай.

— А это действительно так?

Гуляев замялся:

— В некоторых лагерях действительно так. Но дело тут даже не в правде, а в нужном выводе, который мы делаем через объективную информацию.

И сразу продолжил:

— Принцип второй. Назначить виноватого. Я расскажу вам историю, которую услышал от человека из Шталага…

Опять забыл.

— Нет, из Офлага — пятьдесят семь. Дело было весной сорок второго года. В лагере постоянно не хватало еды, пленные дрались за нее на раздаче, и охрана, соответственно, зверски избивала их во время этих голодных бунтов. Но что же случилось дальше?

Он улыбнулся самому себе. Эту историю ему действительно рассказал лейтенант Регер в самые первые дни Дабендорфа, но в лагерях пленных Регер никогда не был, и откуда тот мог это знать, непонятно. Может, и ему кто-то рассказал. А может, выдумка.

— Все это происходило во время карантина, когда отсутствовало немецкое начальство. Когда же оно вернулось, почти вся лагерная полиция сбежала к партизанам. А когда на их место назначили немцев, избиения из-за голодных драк прекратились. Выяснилось, что в лагере орудовала советская агентура. Они воровали продукты, провоцировали бунты и драки, сами же за это и избивали пленных. Именно они создавали пленным невыносимые условия в лагере! А все для того, чтобы потом рассказывать, какие немцы звери.

Аудитория слушала внимательно и с удивлением.

Вновь поднял руку тот парень, фамилию которого забыл Гуляев. Иван кивнул ему.

— Это правда? — спросил парень.

— Да. И эта история — пример того, о чем вы должны рассказывать пленным. Назначьте виноватого! Рассказывайте, что иногда советская агентура сама провоцирует подобные случаи в лагерях. Им не жалко жизни своих пленных, им важно устроить как можно больше кровавых зверств. Пропагандируйте ненависть к врагу, обвиняя его самого в пропаганде ненависти. Именно так это и работает.

Гуляев устал говорить. Он теперь очень быстро уставал. Формулировать мысли удавалось с трудом; рассказывал все ровно то же, что заучил во время первых сборов.

— Принцип третий, — устало продолжил он. — Будьте милыми.

Курсанты недоумевающе уставились на него, не ожидая услышать такое слово.

— Да, да, — сказал Иван. — Будьте милыми. Будьте приятными. Вспомните самих себя в лагере. Вот вы сидите среди вшей и дерьма, и тут приходит такой чистенький паренек в форме, встает по струнке и начинает речь: «Братья! Идите вместе с великой Германией против большевизма!»

Он карикатурно изобразил максимально пафосное лицо и на всякий случай вскинул правую руку. Курсанты засмеялись.

— Это так не работает. Будьте людьми… Присядьте к ним, душевно поговорите, угостите сигаретами. Хорошими какими-нибудь. Скажите им: «Братцы, ну что, как ваши дела?» По плечу похлопайте…

Ему вдруг стало трудно стоять, опять навалилось это странное ощущение нереальности происходящего, опять какие-то чужие мысли лезли в голову.

Гуляев присел на стул.

— Как-то так, — опустошенно сказал он, глядя перед собой. — Занятие окончено. Разойдись.

Он сидел на стуле и не замечал, как расходятся из-за парт курсанты, потому что в голове его снова одна за другой роились чужие мысли.

Чужие мысли, странные мысли, непонятные мысли, как будто их выдувал из стекла реальности неведомый мастер скляночных дел, разноцветные пузатые бутылочки, вазы и баночки надувались, сталкивались друг с другом, лопались, разлетались осколками прямо под закрытыми веками; а что, если это не скляночки и не бутылочки, а самые что ни на есть глаза, то есть просто глаза разбиваются под закрытыми веками, и вот ты уже ничего никогда не увидишь, кроме собственных глаз, интересно, а каково жить со зрачками наружу, неужели ты все время смотришь на собственный мозг, на реки-извилины, канавки-ручейки, эх, речка Волга, долго ж тебя не увижу, да и не видел ни разу в жизни; черт, ведь я никогда не бывал на Волге, хотя нет, я был в городе Калинине, а там тоже Волга, но как будто ненастоящая, маленькая совсем, где-то есть Волга побольше, а где-то совсем большая, где однажды суровой зимой выстрелил в себя неприлично трезвый офицер Аксель Вебер, а потом его добил другой человек, где же ты, Цвайгерт, где…

Встал, пошел по стеночке к выходу, чтобы не упасть — ему почему-то казалось, что вот-вот подкосятся ноги и он свалится в обморок, хотелось держаться хоть за что-нибудь, лишь бы не сдуло, как ветром, этим страшным потоком мыслей из ниоткуда.

Мир казался нереальным, пластилиновым, будто видишь его то ли сквозь толщу стекла, то ли на дне океана, и он, Гуляев, ощущал себя водолазом в огромном тяжелом костюме с трехболтовым шлемом.

И сам он был стеклом, и был океаном, и был пластилиновым миром.

Выйдя на крыльцо, он с трудом уселся на ступеньки и схватился за голову, пытаясь собрать мысли хоть как-то. Мысли не собирались.

Он вновь вспомнил Цвайгерта, вспомнил его слова и понял, что нужно делать.

Нужно просто убить себя прямо сейчас, и тогда можно будет вернуться в прошлое и все изменить.

«Так это и работает», — вспомнил он собственные слова, сказанные на занятии.

Встал с крыльца, пошел шатаясь к своему бараку. Мимо проходили курсанты, он не видел их лиц и не разбирал их слов — они что-то говорили, вроде даже именно ему, но все меняло свой смысл и звучание.

Иван добрался до своего барака.

Офицеров в нем не было — в это время начались занятия по строевой подготовке.

Гуляев дошел до двухъярусной кровати, на нижней полке которой он спал, поднялся на верхнюю, уселся на ней, свесив ноги, и снял ремень с кителя.

Один конец закинул за перекладину на потолке, протянул вниз, сомкнул на пряжке.

Потянул для проверки.

Просунул голову, крепко зажмурился и сказал:

— Гори огнем.

Спрыгнул с верхней полки и упал на холодный каменный пол сгоревшей церкви.

Он снова Новорожденный, и он же Иван Гуляев, и все тот же обгоревший храм с адскими фресками, но теперь он почему-то все помнит — и кто он такой, и сколько раз он уже здесь был, и что он здесь делает; теперь он не голый, а в кителе вермахта без ремня.

Иван Новорожденный сидит на сыром полу, обхватив колени руками. Его не тошнит больше белым червем, и никто не говорит с ним страшным многоголосием.

И небо, которое видно сквозь дыру в куполе, больше не красное, нет — оно грязно-серое, как этой ранней весной в Дабендорфе, и идет дождь, и капает вода прямо на обгоревшие доски.

Все больше и больше воды, и вот она уже по щиколотку его сапога.

Новорожденный встает во весь рост.

Воды все больше — она капает и капает, журчит бесконечно, заливает его целиком: размокли волосы, отяжелел мундир, повлажнело лицо. Иван облизывает губы, и вода почему-то соленая, как кровь.

Он стоит и чего-то ждет.

Капает вода, капает, кап-кап, заливает пол церкви, и стоит Гуляев уже по колено в воде, и идет к пустому амвону, и смотрит на него — все ждет и ждет белого червя, или кого там, да хоть кого-нибудь…

Отчего все не так, как раньше? Почему такое серое небо и почему везде вода?

И тут Иван чувствует, что за его спиной кто-то стоит.

Он резко оборачивается.

Это Цвайгерт. Красное лицо его перекошено злостью, бельмо на глазу наливается кровью.

А в руке его — немецкий ремень.

— Да как ты посмел? — говорит ему Цвайгерт. — Это так не работает. Ты нарушил правила.

И, размахнувшись, со всей силы хлещет Гуляева ремнем по лицу. От удара темнеет в глазах.

Иван лежал на дощатом полу офицерского барака и тяжело дышал.

Рядом валялся расстегнутый ремень, упавший с перекладины.

Приказ генерал-майора И. А. БЛАГОВЕЩЕНСКОГО от 13 апреля 1943 года

Пробежали около сотни метров и залегли в землю, как только раздались встречные винтовочные хлопки и стрекот автоматов. Но сзади уже наступали другие роты: отлежаться не получилось. После команды «Вперед» пошли дальше — пригнувшись, стреляя на ходу, прячась за деревьями.

В воздухе сладко пахло дымом. Светало, над берегом Одера стоял густой туман. В советских окопах уже можно было различить зеленые каски бойцов: они высовывались на секунду, пускали очередь и снова прятались.

Гуляев командовал взводом автоматически, заработали все старые рефлексы. Усевшись за поваленным бревном, приказал рассредоточиться, насколько это было возможно, пропустил взвод вперед, побежал дальше. Уже в первые минуты потеряли одного из бойцов, ему прошибло голову пулей.

Шли дальше: добежал до ближайшего дерева или поваленного бревна, пустил очередь по окопу противника, и снова, и снова.

В ушах стоял грохот выстрелов и гул взлетевших на новый круг самолетов.

По переполоху в советских окопах видно было, что атака действительно оказалась неожиданной. Но уже скоро заработала артиллерия с восточного берега Одера. Свистнуло над головами, ударило в землю, обсыпало песком и деревянными щепками. Взвод поднялся и пошел дальше, к разбитому участку проволочного заграждения.

Взвод Фролова первым ворвался во вражескую траншею, бойцы сцепились в жесткой рукопашной. Взвод Гуляева подоспел на помощь, достреливая солдат из-за бруствера. Сам Иван залег за насыпью и пустил две короткие очереди в воздух над окопом.

Первую траншею удалось занять.

Но с советской стороны вновь зарокотали пулеметы, не давая даже развернуться как следует в окопе. Скосило троих, еще одному прилетел осколок от гранаты. Во взводе Фролова погибли уже четверо, у Гуляева — двое.

Над головой постоянно свистело и стрекотало — не поднять головы. Бойцы Гуляева залегли за проволочным заграждением, а за ним буквально толпились две роты, прижатые к земле огнем.

В траншею, занятую Фроловым, прилетела еще одна мина. Двоих разорвало на куски.

— Приказ отходить из окопа! Оставляйте траншею! — раздалось где-то сзади.

Гуляев на пару секунд поднял голову и увидел, как Фролов, грязный, засыпанный землей, с окровавленным лицом взмахнул пистолетом и приказал отходить.

Покинув окоп, залегли за проволокой, тесно сбившись рядом, а сверху постоянно свистело и гремело.

Советские солдаты тоже залегли за покинутым окопом, медленно переползая вниз, и спустя пару минут снова заняли его. Завязалась позиционная перестрелка.

— Эй, советские! — закричал вдруг Фролов. — Мы ваши братья! Переходите к нам, вместе свалим Сталина!

«Нашел время», — подумал Гуляев.

Из траншеи раздались ожидаемые выкрики:

— На хер пошел!

— У нас тут предателей нет!

— Сами лучше сдавайтесь! Потом в плен брать не будем!

И снова загремели винтовки, затрещали пулеметы.

Так и лежали между берегом Одера и разливом в лесу, вжавшись в сырую, пахнущую болотом землю, в пожухлую прошлогоднюю траву, а над головами свистело и разрывалось.

— Сдавайтесь! — кричали из советских окопов.

Боец, залегший рядом с Гуляевым, приподнялся, чтобы дать очередь из «штурмгевера», да так и рухнул лицом в землю.

Вот она, смерть, подумал Иван, вот она, уже рядом, уже скребется костлявой рукой прямо в грудную клетку.

Снова прострекотала очередь, снова Гуляев вжался щекой в мокрую землю и дал короткую очередь в ответ, не глядя.

И сзади прокричал басовитый голос:

— Приказ отходить на позиции!

Гуляев давно так не радовался приказам.

— Отходим! — крикнул он своим.

И они медленно поползли обратно, через кусты и поваленные деревья, под плотным огнем противника.

Как только палить стали меньше — встали и побежали к позициям, пригибаясь и отстреливаясь.

Запыхавшиеся, смертельно уставшие, попрыгали в траншеи.

— Что, постреляли по своим? — задыхаясь, сказал кто-то справа от Гуляева.

— Живыми ушли, и то хорошо, — говорил другой. — Мишка там остался убитый. Вытащить бы…

Гуляев почему-то вспомнил, что Мишка — тот самый со «штурмгевером», который лег рядом с ним.

Иван убрал пистолет в кобуру, он тяжело дышал и утирал пот со лба. Страшно ныли ноги, болела голова, во рту ощущался вкус крови.

Ему захотелось, чтобы все это закончилось прямо здесь и сейчас.

Но бой продолжался, гремели выстрелы, совсем рядом били минометы.

В окоп спрыгнул командир роты, капитан Стекольщиков, совсем молоденький, даже моложе Гуляева, с залихватскими усиками, насмерть перепуганный, но державший себя в руках.

— Скоро снова атакуем, — сказал капитан. — Приказ генерала Буняченко. Доведите до личного состава. Готовность десять минут.

И ушел через траншею к другим командирам.

Гуляев понял, что следующая атака точно станет смертельной. Ни у кого больше не осталось сил, наступление захлебнулось. Да и желания воевать на лицах солдат он не видел.

Он привалился спиной к грязной стенке окопа и закрыл глаза, и от запаха гари вокруг вдруг вспомнился ему снова белый червь посреди сгоревшей церкви, и вспомнилось, что еще ночью он приготовился к одному из вариантов развития событий.

Иван осмотрелся вокруг. С ним в окопе сидели трое его бойцов и еще два — из соседнего взвода, их имен он не знал, да и ни к чему оно.

Сейчас или не сейчас?

Ждать приказа атаковать?

Гуляев вздохнул, расстегнул китель и сунул руку за пазуху — там еще с ночи лежал припасенный для этого решения обрезок белых кальсон.

— На хер все, — прошептал он пересохшими губами и полез из окопа.

Вылез на насыпь и, пригнувшись, погнал короткими перебежками от дерева к дереву, одной рукой снимая с плеча MP-40, а другой доставая из-за пазухи белый платок.

Пересохли губы, колотилось сердце, в голове билась одна только мысль: «Убьют или нет? Свои убьют или чужие?»

Увидев уже мелькающие за насыпью зеленые каски, бросил автомат в траву, взмахнул рукой с белым платком.

Но не успел ничего крикнуть.

Его сбили с ног, плотно ударили темечком об дерево, прижали к земле.

В глазах потемнело, каска съехала на лоб.

Поправив каску, Иван увидел перед собой перекошенное яростью лицо Дениса Фролова.

— Ты что?!

Фролов навалился на него всем телом и орал нечеловеческим голосом, брызгая слюной. Он хлестал Ивана ладонью по щекам и повторял одно:

— Ты что творишь?! Ты что?! Ты что…

На его лице выражалась и ненависть, и изумление, и оторопь; он не знал, что еще говорить, кроме как бесконечно повторять «Ты что»…

— Уйди! — заорал Гуляев. — Не мешай, сам сдохнешь! Над их головами засвистели пули. Оба рефлекторно вжались в землю.

Гуляев снова пополз в сторону советских позиций, пригибаясь лицом к траве при каждом свисте.

— Стой, сука! — раздался позади голос Фролова.

Поручик обернулся. Фролов лежал в траве за поваленным бревном, нацелив на Гуляева автомат.

Иван перевернулся на спину, нашарил свободной рукой пистолет в кобуре, резко вскинул руку и прицелился в Дениса.

— Трус! — заорал Фролов. — Предатель! Тебя же там убьют!

— Выкручусь уж как-нибудь, — прохрипел Гуляев. — Выкручусь. Я всегда выкручусь. Не мешай, Богом прошу, уйди!

— Я считаю до трех!

Гуляев решился было нажать на спусковой крючок, но тут просвистело рядом что-то тяжелое и разорвалось над землей, ослепило обоих, оглушило, увело в сторону, бросило на землю и присыпало ветками.

Иван поднялся на карачки, не чувствуя своего тела, а особенно левой ноги, рухнул в траву, снова поднялся и пополз куда-то вперед, не разбирая дороги, а в ушах звенело, и перед глазами стелился кровавый туман.

Тело не слушалось, голова перестала работать, и вокруг все мешалось в разноцветном дыму, расползалось калейдоскопом, темнело, темнело и темнело…

Чьи-то сильные руки схватили его за ворот мундира, потащили куда-то, и он свалился на дно окопа.

Разлепив глаза, Гуляев понял одно: он попал в траншею к своим.

К своим в немецких касках и с шевронами РОА на рукавах.

И все рухнуло в темноту.

Гуляев очнулся в обозе раненых, в открытом кузове немецкого грузовика с красным крестом, лежа на грязных носилках, пыльный и в расстегнутом окровавленном кителе. Сильно болела голова. Он прикоснулся рукой ко лбу и нащупал пропитанный чем-то мокрым и липким бинт. Левую ногу тоже перевязали, Иван совершенно не чувствовал ее.

С трудом он приподнял голову и вспомнил, что, кажется, за это время уже не раз просыпался точно так же, на пару минут: помнил, как санитарка поила его из фляги, как бинтовали голову, как проверяли пульс…

Стоял теплый солнечный день, дивизия двигалась куда-то по пыльной дороге. Не стрекотали больше выстрелы, не грохотала артиллерия, только ревели моторы тяжелых грузовиков и проезжавших мимо танков.

С ним в одном кузове лежали еще бойцы — кто-то без сознания, кто-то тоже с перевязанной головой, кто-то сидел, ухватившись забинтованной рукой за кузов, и глядел по сторонам.

Иван разлепил губы и понял, что еле может говорить.

— Братец, — позвал он тихо-тихо того, кто смотрел за дорогой.

Солдат не услышал.

— Братец! — простонал Иван громче.

Тот обернулся.

— О, живой, — сказал солдат.

— Братец, — повторил Гуляев. — Куда мы едем?

— На запад, поручик, — усмехнулся солдат. — Мы теперь немцу не подчиняемся. Сами по себе.

Гуляев выдохнул и рухнул головой на носилки.

— Совершаем героическое наступление в обратном направлении, — сказал солдат, смеясь, но Гуляев больше не слышал его.

Снова он пришел в себя уже вечером, на стоянке в какой-то небольшой деревеньке. Санитарка снова поила его водой из фляги.

— Милая, — пролепетал Гуляев. — Ты Фролова не знаешь? Капитана Дениса Фролова? Где он?

Санитарка печально покачала головой:

— Говорят, пропал.

И сознание вновь покачнулось, помутнело перед глазами, все опять погрузилось в черноту.

Снилась ему школа.

Маленький, на пятнадцать учеников, класс на окраине Красногвардейска, в помещении, похожем на тот самый учебный барак в Дабендорфе, только он, Гуляев, совсем молодой, и перед ним восьмилетние детишки в маленьких темных гимнастерках. Темное январское утро за окном, первый урок — немецкий.

Иван совсем молодой, двадцати семи лет, он уже встречался с Машей, думали завести ребенка.

В школе проходили числа.

— Итак, — говорил Гуляев, прохаживаясь перед доской. — Вчера мы учились считать по-немецки до десяти. Давайте вспомним.

Заглянул в классный журнал, выбрал фамилию наугад.

— Воронцов, ты.

Встал конопатый мальчишка с большими грустными глазами. Заговорил, как и учил:

— Айн, цвай, драй, фир, фюнф…

Замялся.

Сзади прошептали:

— Зекс…

— Не подсказывать, — сказал Гуляев.

— Зекс… — продолжил мальчишка. — Зибен, ахт, нойн, цейн.

— Айф видерзейн, — раздалось вдруг с задних парт. И Гуляев увидел, что за самым задним столом сидят парой Фролов и Бурматов, а перед ними раскрыты учебники по немецкому.

Из воспоминаний бывшего узника Васильева Е. В., 1960 год

Первая дивизия РОА действительно совершала героическое наступление в обратном направлении: как можно дальше от наступавших советских войск на запад. Главной задачей было, как выражался Буняченко, «спасти дивизию» — то есть выторговать побольше времени, чтобы сдаться американцам и не допустить ее пленения советской армией.

Командующий 9-й армией генерал Буссе от такого положения дел пришел в состояние крайнего изумления.

В первую ночь, когда дивизия без предупреждения снялась с позиций и отправилась на запад, генерал несколько раз пытался вызвать Буняченко к себе в штаб, но тот отказывал под разными предлогами.

Наконец Буссе устал вежливо уговаривать и пригрозил Буняченко расстрелом в случае дальнейшего неповиновения. Тот, справедливо прикинув соотношение сил (не в пользу немцев), потребовал в ответ выдать дивизии все необходимое продовольствие и не мешать продвигаться дальше. В противном случае, добавил генерал, пробиваться придется с боями. Заодно Буняченко попросил, чтобы в дивизию привезли Власова. Буссе, смекнув, что лишняя кровь сейчас в тылу никому не нужна, согласился.

Спустя еще несколько дней марша на запад дивизия расположилась близ деревни Клеттвиц. В штаб Буняченко прибыли представители германского командования и принесли приказ… точнее, слезно попросили еще немного повоевать, заняв оборону на новом участке фронта.

Буняченко напомнил, что немцы до сих пор так и не привезли Власова, и разразился прямо в присутствии офицеров пафосной тирадой: немцы-де нас обманули и предали, все время относились к нам как к скотам, а на самом деле мы всегда были против нацизма.

И хлопнул дверью, послав куда подальше новый приказ немецкого командования.

После чего дивизия, ввиду усилившегося наступления советских войск, «пополнила из местных складов свои запасы» и двинулась на запад ускоренными темпами.

Командующий группой армий «Север» генерал Вейс от такого положения дел пришел в состояние крайнего изумления.

Двадцать третьего апреля Первая дивизия РОА подошла к Дрездену. Тут в штаб Буняченко прибыли уже представители командования группы армий «Центр». Проникновенную речь генерала с хлопаньем дверью немцы решили считать недоразумением, но слезно попросили еще хотя бы чуточку повоевать на обороне Дрездена.

Буняченко, может, и согласился бы (нет), но в 12 километрах от расположения уже появились советские танки. Поэтому генерал вежливо отказал немецкому командованию, снял дивизию с места и продолжил марш как можно дальше от фронта ускоренными темпами.

Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Шернер от такого положения дел пришел в состояние крайнего изумления.

Дивизии нужно было в срочном порядке перейти Эльбу, но на мосту их ждала проблема: немецкий заслон с приказом никого не пропускать. Буняченко пошел на хитрость: попросил пропустить через мост хотя бы обоз с ранеными. И, когда немцы сняли заслон, вся дивизия радостно двинулась по мосту. От такой наглости немцы растерялись и не смогли ничего поделать.

Полки дивизии спокойно взяли под контроль мост и расположились в ближайших деревнях.

Фельдмаршал Шернер, придя в себя от состояния крайнего изумления, послал к Буняченко офицеров с требованием явиться в штаб. Буняченко отговорился, что повредил ногу и лежит в постели.

Две следующие ночи вокруг расположения полков РОА стали собираться части СС. Снова запахло жареным, и Буняченко, немного подумав, приказал дивизии двигаться дальше, чтобы не попасть в потенциальное окружение.

Дальше так продолжаться не могло. В дивизию прибыл на переговоры начальник штаба группы армий Шернера генерал фон Натцмер. Он уже не слезно просил еще немного повоевать, а категорически приказал принять участие в боях против наступающих советских войск в районе Брно. В противном случае пригрозил тяжелыми последствиями, в том числе и военными.

На сей раз Буняченко крепко задумался. У дивизии, помимо нависшей угрозы прямого столкновения с немцами, была еще одна проблема: продовольствия и фуража осталось на один день.

Поэтому генерал согласился на приказ, принял его, получил от фон Натцмера все необходимое для полков снабжение…

…И дивизия отправилась дальше на юг.

Начальник штаба группы армий «Центр» генерал фон Натцмер от такого положения дел пришел в состояние крайнего, невероятного, чудовищного изумления вперемешку с ужасом и яростью.

Майор Генштаба Гельмут Швеннингер, все время сопровождавший Первую дивизию и уже уставший все это наблюдать, выложил наконец Буняченко все, что об этом думает.

— Что вы творите? — кричал он. — Это нечестно! Вы обманули нас!

— Да, — ответил Буняченко.

Дивизия в ускоренном темпе двигалась в Чехословакию.

Гуляев несколько дней провалялся в обозе раненых с переломанной ногой и сильнейшей контузией. В полевых условиях наложили гипс, выдали костыли. Постоянно болела голова.

Воевать Иван больше не мог.

Но радовало одно: никто так и не расспрашивал, что произошло в том злополучном бою. По всей видимости, бойцы, сидевшие с ним в одном окопе, не заметили его попытки к побегу — было не до того. Единственным свидетелем остался пропавший без вести Фролов.

Гуляев ругал себя последними словами за эту глупость. На что он рассчитывал? Расстреляли бы прямо там, да и все.

А может, не расстреляли бы.

Слухи о том, что делают советские солдаты с пленными власовцами, приходили самые разные. Одни рассказывали, что расстреливают прямо на месте. Но было и много свидетельств, что при переходе на советскую сторону власовцам давали шанс «искупить вину».

Вспомнил он и услышанную недавно историю о Гиль-Родионове, парне, который перешел к немцам, а потом сражался на стороне советских партизан.

Но в любом случае Гуляев страшно ненавидел себя за этот идиотский и в итоге бессмысленный поступок.

И Фролов…

Где он? Жив ли? В плену?

Иван старался об этом не думать.

И еще он старался не думать о судьбе Бурматова. Последнее, что он слышал о полковнике летом 1943-го, — он в Моабитской тюрьме, той самой, о которой тогда говорил Келлерман. Далее след Бурматова терялся. Скорее всего, там и сгинул.

Забавлял Ивана доблестный марш Первой дивизии РОА подальше от фронта. Все прекрасно понимали, что ничего героического в этом нет, но было и осознание, что время героики прошло и пора бы уже просто спасать свою жизнь. А спасать свою жизнь намного приятнее в составе 16-тысячной дивизии, до зубов вооруженной новыми немецкими автоматами, с танками и артиллерией.

Появлялись, однако, тревожные вести, что вскоре придется-таки повоевать с немцами. Дивизия приближалась к Праге, и командование раздумывало принять предложение партизан поддержать восстание в городе.

Задача эта выглядела легкой: Прага превратилась в проходной двор для беспорядочно отступавших немцев, и взять город можно было голыми руками.

Но Ивану, валявшемуся в обозе раненых, уже не было дела до того, что происходит на передовой. Много спал, мало ходил, только пару раз в день мог доковылять на костылях к раздаче провизии.

— Куда на этот раз драпаем? — равнодушно спрашивал он по утрам у бойцов.

— В Прагу, — отвечали ему.

— Ну и славно.

В Праге действительно пришлось повоевать с немцами, но единственным неудобством для Гуляева было просыпаться среди раненых от звуков канонады. Впрочем, и канонада оказалась недолгой.

Но Прага тоже оказалась недолгой. Ввиду приближения советских войск новое правительство Чехословакии рассудило, что власовцев лучше прогнать из города. Сам Буняченко тоже не рад был перспективе встретиться с Красной армией и двинул дивизию дальше.

Дальнейший путь был теперь только один — скорее к американцам.

Однажды Гуляева разбудил раненый, раскачав за плечо. Он разлепил веки. Стоял жаркий день, солнце слепило глаза, голова ничего не соображала. Они ехали в кузове грузовика по пыльной деревенской дороге среди уютных чешских домиков.

— Все, поручик, — сказал раненый, едва Иван поднял голову.

— Что «все»?

— Война кончилась. Германия капитулировала.

— Ну и славно, — ответил Гуляев и закрыл глаза.

На все ему стало теперь плевать — лишь бы отлежаться, поспать да поесть, а там будь что будет. Черт с ним, с мертвым Гитлером, с Красной армией, с новым миром, да и Буняченко с Власовым пусть горят в аду.

Закончилась война, заканчивалась и история Первой дивизии РОА. Появились новости, что партизаны пленили Трухина.

Десятого мая дивизия уткнулась в район, занятый американскими танками. В ожидании дальнейшей своей судьбы расположились близ деревни Хвождианы, недалеко от города Пршибрам. Американцы приказали дивизии сдать оружие.

Гуляев валялся на шинели в санитарной палатке и почти все время спал. На происходящее ему было по-прежнему плевать.

Ровно до тех пор, пока не стало известно, что к расположению дивизии приближаются советские танки, а американцы не спешат пропускать власовцев на свою территорию.

Днем 11 мая Гуляева разбудил переполох в лагере: кто-то громко ругался, кричал, вдалеке рокотал мотор грузовика. Иван поднялся на костыли, с трудом доковылял до выхода из палатки и увидел посреди лагеря столпотворение власовцев, которые слушали невысокого человека в советской форме с офицерскими погонами.

Офицер стоял в кузове полуторки и о чем-то громко говорил. С ним стояли еще двое красноармейцев с ППШ.

Водитель, тоже в советской гимнастерке, курил папиросу, опершись на колесо.

Советские? Уже здесь?

Иван, ничего не понимая, добрел до толпы, вклинился между бойцами.

— Товарищи! — говорил офицер власовцам. — Братцы! Война ваша закончилась. Американцы вас обманут, как обманули и немцы. А больше всего обманули вас собственные командиры. Сначала продались немцам, теперь пытаются продаться американцам… А вам, простым солдатам, советская родина готова все простить.

Бойцы хмуро молчали.

— Прямо так и все простить? — робко спросил один.

— Никто вас пытать и расстреливать не будет, братцы, — отвечал офицер. — Вы теперь простые русские люди. Нет у вас теперь полков, нет командиров, нет теперь вашей дивизии. Но вы можете начать новую жизнь в Советском Союзе.

Опять «братцы»… Гуляев вспомнил власовского пропагандиста из лагеря пленных. Они даже в чем-то были похожи внешне с этим офицером.

Пока офицер говорил, Гуляев рассматривал стоявших в толпе бойцов. Лица их выражали подавленность, кто-то уже сорвал с себя погоны, кто-то и вовсе переоделся в гражданское, которое заблаговременно выменял у чехов.

— Ну, — говорил офицер. — Кто хочет перейти на советскую сторону?

Из толпы нерешительно вышли двое. Виновато оглядываясь, пожимая плечами, стали неловко забираться в кузов полуторки. Красноармейцы протягивали им руки, помогали подняться.

— Молодцы, — сказал офицер. — Кто еще?

И Гуляев быстро поковылял сквозь толпу, дошел до грузовика, опершись на костыль, поднял неловко руку:

— Я.

И сам словно оглох от собственного «я», не слыша ни гомона в толпе власовцев, ни слов советских офицеров.

— Я, — повторил он, чтобы услышать собственный голос. — Помогите забраться.

Его втащили в грузовик.

Красноармейцы похлопали по плечу, усадили на деревянную скамейку.

На оставшихся в толпе власовцев Гуляев смотреть не хотел.

Вслед за ним в грузовик забрались еще двое в грязных вермахтовских мундирах без погон.

Все угрюмо молчали, не переглядываясь.

И спустя десять минут грузовик тронулся к выезду на дорогу.

Май расцветал пышной зеленью, пахло в воздухе яблонями и сиренью вперемешку с соляркой. Ехали, не торопясь, по песчаной дороге вдоль уютного леса.

Давно уже исчезли запахи войны. Не стало в воздухе дымной взвеси и сладкого пороха, ушел аромат смерти, теперь только цвела и звенела вокруг новая жизнь.

Первый мирный май.

Ехали молча, стараясь не пересекаться взглядами с советскими бойцами. По пути стояли советские танки, на броне отдыхали солдаты. Играли на аккордеоне, пели песни, стреляли в воздух. Кто-то даже помахал власовцам рукой.

— Что, хлопцы, помог вам ваш Гитлер-освободитель? — смеялись они.

Смеялись над ними и бойцы, сторожившие их в грузовике. Один, с черными казацкими бровями, подсел к Гуляеву, со стуком приставил винтовку к краю кузова и спросил:

— Ну вот хоть ты мне скажи, морда…

Иван поднял на него отсутствующий взгляд.

— Да ты, ты, морда, — продолжил боец. — Вот ты нахрена к немцам пошел?

В его голосе не было ненависти, ощущался только легкий смешок.

Иван пожал плечами.

— Сам не знаешь, что ли? — спросил солдат.

— Жить хотелось, — пробормотал Гуляев.

— Ну хоть честно сказал! Остальные, знаешь, что бухтели? Мол, вступили, чтобы при любом удобном случае бежать. Как под копирку. Спрашиваем: а что ж не бежали, скотиняки? Молчат.

Боец оглядел дорогу, прищурился на солнце, заломил пилотку на правое ухо, засмеялся, будто вспомнив что-то свое.

— Не ссы ты, — добавил он. — Органы разберутся. Полицаем не был?

Гуляев покачал головой.

— Хоть так. Мы когда Белоруссию освобождали, помню, повесили полицая одного, известная на всю округу была мразина. Фамилия еще была такая, то ли Охотник, то ли…

— Рыбак, — хмуро отозвался другой солдат.

— Во, точно. Он детей вешал, стариков… Так его на той же виселице и вздернули. Спрашивали: чего ж ты, сука, своих же вешал? А он тоже говорит: жить, мол, хотел… Такая тварюга. Умолял, на коленях ползал, простите, говорит, братцы…

— Да ладно тебе, — сказал другой боец, — цацки разводить. Все они, падаль предательская, на одно лицо.

«Падаль предательская… — подумал Гуляев. — Неужели я?»

Но как же красиво расцветал май, и как пахло весной на этой жаре, и как много было вокруг веселья и смеха, но чужого смеха, не своего, не про него.

Советских танков и грузовиков было на дороге все больше, и уже скоро полуторка въехала в небольшую чешскую деревеньку, занятую Красной армией.

«Вот я и у своих, — думал Иван. — У своих ли?.. Кто теперь свои? Я же падаль…»

Грузовик остановился на площади у аккуратного двухэтажного кирпичного домика, над которым развевался красный флаг.

Подошли солдаты с ППД и «светками»[20], открыли кузов, приказали спускаться.

Гуляеву помогли.

Советские бойцы окружали власовцев, и во взглядах их читалось разное — у кого-то интерес и удивление, у кого-то холодное презрение.

Завели в дом, усадили на скамейку перед закрытой дверью.

Зашел высокий офицер с лейтенантскими погонами, оглядел власовцев с ног до головы.

— Будем вызывать по очереди, — холодно сказал он. — Не рыпайтесь тут.

И зашел в комнату.

Пока открывалась дверь, краем глаза Гуляев заметил сидевшего за столом офицера в васильковой фуражке.

Лицо его показалось Ивану чертовски знакомым.

И действительно — когда его, второго по очереди, завели в комнату и усадили за стол, Гуляев увидел, что у офицера в васильковой фуражке моложавое и сухое лицо с южным колоритом.

Офицер поднял глаза от документов на столе, взглянул на Гуляева и сказал:

— Я майор Полетаев. Назовите ваше имя и фами…

И вперился в Гуляева изумленным взглядом.

Из приговора Военной коллегии Верховного суда СССР от 12 мая 1946 года

Не надо печалиться вся жизнь впереди.

Старый дворник докурил беломорину, затушил ее и кинул в урну. Неохотно встал со скамейки, взял метлу и поковылял по аллее. Нужно было подмести еще один дворик, а потом забежать домой, пообедать, может быть, немного подремать.

Старик жил так уже двадцать лет. Из лагеря он освободился в 1955-м, как и многие другие. Пытался найти жену и сына, наводил справки — выяснилось, что Маша, узнав о его судьбе, решила жить с другим, переехала в Москву.

«Ну и славно», — подумал он тогда.

И сейчас он так же думал примерно обо всем: «Есть работа, пусть и дворником — ну и славно, хоть что-то полезное сделает в жизни. Есть небольшая квартирка, пусть и совсем тесная — ну и славно, зато тепло. Есть небольшая зарплата — ну и славно, больше и не надо ничего».

Старик шел по весенней аллее, щурился на солнце, смотрел на прошлогоднюю пожухлую траву и черные пыльные листья под ногами.

Люди вокруг уже спешили на работу, у остановки автобуса собрались молодые студентки, катались по улице «москвичи» да «запорожцы». Город проснулся.

Дворник хотел было дождаться зеленого светофора и перейти уже через дорогу, но заметил вдруг, что на скамейке у поворота читает газету некий дядечка средних лет, в красивом черном пальто и в шляпе.

Заметив дворника, дядечка оторвался от газеты и вгляделся в него ненадолго, будто узнал, но потом, видимо, понял, что обознался, и продолжил читать.

А дворник узнал его.

Узнал красное лицо майора Цвайгерта с прямым римским носом, изрытое оспинами, с голубоватым бельмом на правом глазу.

Именно так он и выглядел тогда, в сорок третьем. Не изменился ни капли.

Дворник выронил метлу. Ноги его задрожали, в горле застрял горький ком.

Ему показалось, что сейчас он потеряет сознание.

Непослушными ногами поковылял он к Цвайгерту; тот больше не смотрел на него, но когда дворник оказался возле скамейки, удивленно поднял голову, ожидая вопроса.

Старик не решался ничего сказать. Он завороженно смотрел на Цвайгерта и ничего не понимал.

Цвайгерт отложил газету на скамейку, выразительно посмотрел на дворника и робко спросил, видимо, поняв, что от него что-то хотят.

— Чем могу помочь? Вам что-то надо?

Дворник сглотнул слюну и дрогнувшим голосом сказал:

— Это же вы…

Цвайгерт хмыкнул:

— Ну, я… В каком смысле? Мы встречались?

— Это вы… — продолжил дворник. — Майор Цвайгерт! Вы!

Цвайгерт смутился:

— Вы меня с кем-то путаете, уважаемый. Никакой я не майор… Вы выпили, что ли?

Дворник растерялся, крепко сцепил пальцы рук, чтобы не так дрожали.

— Точно же вы… Слушайте, не издевайтесь! Это я, Гуляев! Помните меня?

— Да что мне с того, что вы Гуляев? Слушайте, никакой я не майор, я даже в армии не служил. Учитель я в школе, историю детишкам преподаю. И никакой я не Цай… Цвай… да что вы лопочете?

У дворника сильно кольнуло вдруг с левой стороны груди, потемнело в глазах. Одной рукой он схватился за сердце, а другой, опершись на скамейку, осторожно уселся и тяжело задышал.

— Вам плохо? — спросил учитель. — Давайте добегу до таксофона, вызову скорую!

Дворник покачал головой. В ушах шумело.

Это совершенно точно был майор Цвайгерт — и тот же голос, и те же оспины на красном лице, и такой же нос, и бельмо на глазу…

— Но это же вы! — взмолился дворник. — Почему вы обманываете?

— Вам плохо, — сказал учитель. — Ждите здесь, я позвоню в скорую. Вот хотел же взять с собой валокардина…

Он уже встал со скамейки, но дворник одернул его за рукав:

— Не надо врача, не надо.

— Да как не надо? Вы белый весь и бредите! Сердце болит?

Сердце действительно сильно болело. В глазах мутилось.

Старик простонал, прижимая ладонь к груди.

— Слушайте… — сказал он. — Если вы и правда не он…

— Я не он, — терпеливо ответил учитель. — Я сейчас вызову вам врача.

— Нет-нет. Если вы не он… У меня просьба.

— Что нужно?

Дворник вновь тяжело вздохнул: грудная клетка будто уменьшилась в размерах и со всей силы сдавливала сердце, и немели ноги, и он уже не чувствовал пальцев.

Он поднял глаза на учителя, стоявшего прямо перед ним, и сказал:

— Знаете что? Приставьте мне палец ко лбу. Как будто стреляете из пистолета.

Учитель ошеломленно развел руками:

— Да что за бред!

— Это важно! — почти простонал дворник. — Пожалуйста, я очень прошу! И как будто выстрелите… Да-да, пальцем.

Он взял сам его за руку, выставил вперед его указательный палец, направил себе в лоб.

— Какой же бред… — бормотал учитель. — Ладно, что ж с вами поделать.

Учитель приставил палец к вспотевшему, морщинистому лбу дворника.

— И что теперь? Стрелять?

— Да, да… — шептал старик. — Как будто выстрелите. И скажите одну фразу. Скажите: «Гори огнем».

Учитель вздохнул, выстрелил пальцем в голову дворнику и сказал четко, уверенно, таким знакомым голосом:

— Гори огнем.

Новорожденный просыпается в открытом обугленном гробу, и в ноздри бьет запах дыма, и своды старого храма разрисованы адскими фресками с круговертью огня и реками крови; и сквозь огромную дыру вместо купола сияет ярко-алое небо.

Новорожденный с трудом приподнимает голову и смотрит на свое грязное голое тело; хватается за края гроба, ломаются сгнившие доски, и он падает на холодный пол.

Он ошеломленно смотрит по сторонам, оглядывает страшные выцветшие фрески, на которых драконы пожирают людей, толпятся грешники в черных колодцах, жгут их факелами рогатые черти, пилят на части, пожирают, отрывают головы.

Тело его начинает содрогаться спазмами тошноты.

И тошнит его прямо на пол белым червем; вот он ползет от Новорожденного, увеличиваясь в размерах, растет и ползет, а потом взбирается на амвон, обвивает его целиком, и звучит его голос, будто не он говорит, а вся церковь своими стенами.

— Ты знаешь, как тебя зовут?

— Новорожденный.

— Ты человек?

— Я не знаю, что это такое.

— Ты помнишь, кем был?

— Я всегда был Новорожденным.

— Может, ты был кем-то еще?

— Нет.

— Вспоминай, — продолжает червь. — И измени это.

И Новорожденный вспоминает, как привалился спиной к ободранному стволу березы, совершенно выбившись из сил, бросил рядом ППШ и закрыл глаза. Красноармеец Русанов бросился к нему.

Сильно пахло мертвечиной. Гуляев осмотрелся по сторонам и увидел раздутое тело немца. Почему-то ему показалось, что его должны обязательно звать Клаусом. Почему Клаус? Черт знает…

Иван тяжело дышал и облизывал пересохшие губы.

— Товарищ старший лейтенант, идти надо на позицию, — пробормотал Русанов. — Добьют же здесь.

Гуляев снял пилотку, утер ею вспотевший лоб. Помотал головой.

— Посижу немного, — сказал он. — Ты иди.

— Не пойду без вас никуда. Там всего сто метров, и уже наша тропинка, — настаивал Русанов.

— Лучше о Шишакове позаботься, — сказал Гуляев. — Он не соображает ничего.

Действительно, Шишаков уже убрел далеко вперед, и он все так же бормотал что-то под нос, рассеянно глядя перед собой.

— Шишако-о-ов! — крикнул Русанов.

Тот не обернулся.

— Контузило его крепко, — сказал Гуляев. — Иди-иди, не оставляй его. Я-то хоть немного еще соображаю…

— Шишаков, твою мать! — повторил Русанов.

Он метался, поглядывая то на все дальше уходящего Шишакова, то на Гуляева.

И вдруг Ивана кольнуло под сердцем, и ему показалось, что все это уже как будто было. Но где и когда?

Странная, неизвестная раньше тревога вдруг застучала в висках, задрожали руки, и стало все предельно ясно.

Вспомнил, что у него осталась в портсигаре папироса, которую хранил на крайний случай.

Русанов уже собирался уходить.

— Постой, — сказал Иван. — У тебя спички есть?

— Осталась пара-тройка в коробке.

— А у меня папироса, — сказал Гуляев. — Ты прав, нехрен отсиживаться. Надо Шишакова догнать. А до позиций дойдем, покурим на двоих.

— Перекурить — это дело хорошее.

— Помоги встать.

Русанов дал ему руку, Гуляев поднялся, подхватив с земли ППШ, оперся на руку товарища, и вместе они пошли вслед за Шишаковым, по болотному лесу, пропахшему смертью, по мокрой осоке, проваливаясь по колено в вязкую жижу — но шли, и где-то вдалеке гремела канонада, трещали винтовочные выстрелы, стрекотали пулеметы.

Гуляев обернулся, увидел место, где лежал у дерева, увидел мертвого Клауса и зачем-то с ним мысленно попрощался.

И они шли, в ободранных грязных шинелях, обнявшись, волоча за собой оружие, собрав последние силы, шли через поваленные обгоревшие бревна, через колючие кусты, через трясины и лужи; а лес был пронизан солнечным светом, и с каждым шагом свет становился сильнее и ярче, и еще, и еще, и скоро не осталось в мире больше ничего, кроме белого света.

— Да вот он тут прямо сидел, на этой скамейке. Держался за сердце, а потом завалился на бок, захрипел и перестал дышать… Я хотел ему скорую вызвать, так он бред какой-то нес, — растерянно говорил учитель молоденькому милиционеру с сержантскими погонами.

— Не знали его раньше? — спросил сержант.

— Не видел ни разу. Я вообще не из этого района, просто гулял тут, уселся газету почитать…

— Понятно.

Милиционер захлопнул блокнот, сунул его в планшет, снова взглянул на полулежащее на скамейке тело старого дворника в оранжевом жилете поверх ватника. Вгляделся в небритое, пожелтевшее лицо с поломанным носом, свернутым набок.

— Вспомнил его, — сказал сержант учителю. — Дворник наш, Иван Андреич. Он в войну власовцем был. Ну, вызову машину, пусть заберут. Не беспокойтесь. Как там в песне поется… «Не надо печалиться, вся жизнь впереди».

— Надейся и жди, — кивнул учитель. — Ну, я свободен?

— Да, идите, конечно.

Учитель подобрал со скамейки газету, еще раз взглянул на мертвого дворника, попрощался с милиционером и пошел по аллее дальше.

Отойдя на несколько шагов, вновь обернулся, помахал сержанту рукой и с улыбкой ему подмигнул.

Пропагандистская газета РОА, выпускавшаяся в Берлине. — Здесь и далее примеч. автора.

Дивизия.

Кадровый учебный центр РОА, созданный в 1943 году в 40 км к югу от Берлина близ деревни Дабендорф на месте бывшего лагеря для французских военнопленных.

Все документы здесь и далее, включая письма реально существовавших людей, вымышлены.

Эрик Хелгар (1910–1992) — немецкий певец и киноактер, звезда эстрады Третьего рейха.

Широко известная фотография придорожного щита с надписью «Hier beginnt der Arsch der Welt!», установленного по распоряжению командира 121-й пехотной дивизии вермахта в районе Волховского фронта.

Согласно воспоминаниям и фотоматериалам.

Красногвардейск — название Гатчины с 1929 по 1944 год.

Берлинская тюрьма, в которой содержались политические заключенные.

Иван Алексеевич Благовещенский (1893–1946) — советский военачальник, позднее коллаборационист и генерал-майор Русской освободительной армии.

Комитет освобождения народов России (КОНР) — орган политического руководства коллаборационистским Русским освободительным движением, созданный по инициативе Власова.

Фёдор Иванович Трухин (1896–1946) — генерал-майор РККА, затем коллаборационист, начальник штаба ВС КОНР.

Георгий Николаевич Жиленков (1910–1946) — бригадный комиссар РККА, затем коллаборационист, начальник Главного управления пропаганды КОНР.

Владимир Васильевич Поздняков (1902–1973) — подполковник РККА, затем полковник ВС КОНР, активный деятель власовского движения.

Использовался как официальный флаг РОА.

Сергей Кузьмич Буняченко (1902–1946) — полковник РККА, затем коллаборационист, генерал-майор и командир Первой пехотной дивизии ВС КОНР.

Чан Кайши (1887–1975) — военный и политический деятель Китая, возглавивший партию Гоминьдан в 1925 году. В 1939 году генерал Власов выполнял обязанности его военного советника.

Теодор Буссе (1897–1986) — командующий 9-й армией вермахта в 1945 году.

Андрей Дмитриевич Архипов (1892–1979) — белоэмигрант, затем полковник ВС КОНР, командир Первого полка Первой дивизии РОА.

СВТ-40.

Ныне — Новокузнецк; в Сталинске и Кузбассе после войны располагалась сеть лагерей, в которых содержались военнопленные, в том числе и власовцы.