Adam Roberts

It's the End of the World. But What Are We Really Afraid of?

Copyright © Adam Roberts 2020

First published by Elliott & Thompson Ltd. www.eandtbooks.com. This edition published by arrangement with Elliott & Thompson Ltd, Louisa Pritchard Associates and The Van Lear Agency LLC.

© С. Афонин, В. Бойер, перевод, 2021

© ООО «Индивидуум Принт», 2021

* * *

Конец марта 2020 года. Над входом на станцию «Сокольники» недавно восстановили барельеф, вернув ему (как утверждается) первоначальный вид. Не знаю, что там было 85 лет назад, но теперь это — вселяющая ужас пластилиновая поделка, эталонный образец «искусства новых темных веков», к которому обычно приводит неумелая реставрация. Головы героических метростроевцев оторваны от тел, конечности оплавлены, а кричащие рты настолько искажены, будто их проделали тычком пальца. Я ненадолго замираю напротив гротескных гомункулов, изучая их несуразное шествие. На лестнице репродуктор обдает меня предупреждением, что в городе распространяется опасный вирус и всем пассажирам необходимо «применять средства защиты». На платформе стоят люди в белых скафандрах и с оранжевыми чемоданчиками — таких я уже видел: неделю назад, в поликлинике. Тогда передо мной к врачу зашел мужчина средних лет и надолго застрял там, очередь не двигалась — двадцать человек покорно ждали перед дверью. Минут через пятнадцать подошли сотрудники больницы в химзащите и без промедлений вывели мужчину, отправили его с сопровождающим куда-то прочь, а затем вернулись в кабинет. Увлеченный зрелищем, я не заметил, что остался в коридоре один, остальных как ветром сдуло. Страх. И вот новая встреча, уже в метро. Я думаю о том, как круто за месяц изменилась жизнь, захожу в открывшиеся двери вагона, шагая в полуметре от упакованного в белоснежный полиэстер человека. Он похож одновременно на ученого-ядерщика из Half-Life, еще не знающего, к чему приведет эксперимент, и на неудачливого медика — истребителя заразы из «Обители зла». Последнее время я часто ловлю себя на мысли, что где-то я все это уже видел.

Как и вы, впрочем. Сложно уберечься от апокалиптических образов, когда культура поливает ими нас с завидной регулярностью — попробуй увернись. Так, в 2010-х фильмов об упадке цивилизации или же ее стремительном разрушении вышло в 2,5 раза больше, чем за 1990-е[1], — и с книгами примерно то же самое. Апокалипсис и то, что будет после него, — давно уже самостоятельные жанры, и произведения внутри них могут быть какими угодно: тяжелыми, легкими, страшными, смешными или даже ностальгическими (раз мы до сих пор живы, то, значит, тридцать лет назад боялись чего-то несерьезного — не то что сейчас). Мы вольны выбирать картину конца света, наиболее подходящую нашим страхам или мечтам. Какую предпочитаете вы?

Одни считают, что рост углеводородных выбросов и разрушение озонового слоя приведут нас в безмолвную пустошь с каннибалами вроде описанной в «Дороге» (2006) Кормака Маккарти (люди с более взрывным темпераментом могут уповать на исход в духе последнего «Безумного Макса» (2016)). Другие уже сегодня живут в зомби-апокалипсисе с лишенными мозга кровожадными оппонентами, приближающими своей тупостью общую гибель. Третьи зачитываются пророчествами старцев о приходе Антихриста, трактуя QR-коды как его печать. Некоторые успешно совмещают. И все в каком-то смысле правы: вне зависимости отобстоятельств каждое движение секундной стрелки — еще один шаг к смерти, как нашей собственной, так и коллективной. Религия и литература помогают нам справляться с этой гнетущей мыслью и нормализовывать происходящее, придавать ему знакомый вид, а в конечном итоге рассчитывать на хеппи-энд. Все-таки по-настоящему беспросветные произведения — вроде той же «Дороги» — встречаются редко: нам хочется верить, что даже сквозь пепелище пробьется новая жизнь.

Конечно, мы не можем быть уверены в том, что именно убьет человечество: вирус, мегапожары, пробуждающаяся раз в 17 лет саранча, утечка в Даркнет инструкций по изготовлению атомных бомб в домашних условиях, извержение супервулкана, падение кометы или медленное угасание Солнца. При наличии воображения все звучит одинаково опасно. Но точно не приходится сомневаться в том, что сценарий нашей гибели неизбежно упирается в развилку с ограниченным количеством дорожек. Перед вами книга о них.

Историк фантастического жанра, преподаватель британской литературы, большой любитель пошутить в твиттере и автор шестидесяти книг (как самодостаточных, так и пародийных — тут стоит отметить «Дракона с татуировкой девушки» хотя бы потому, что до такого додумается не каждый), англичанин Адам Робертс — идеальный кандидат для написания путеводителя по нашим мрачным представлениям о заключительной серии последнего сезона. Сам Робертс неоднократно заступал на эту безрадостную территорию. В его «Стене» (2001) человечество переживает не лучшие времена после неудачного эксперимента: гравитационное поле Земли изменилось, и большинство населения смело в космос, а для немногих выживших поверхность планеты стала непреодолимой преградой, буквально вдоль которой разворачиваются события тех самых «новых темных веков». «Снег» (2004) апеллирует к одному из сценариев экологической катастрофы, напоминающей пошедшую наперекосяк рождественскую сказку из рекламы кока-колы: планету заметает бесконечной снежной бурей, сугробы закрывают улицы, машины, мосты, телеграфные столбы; вскоре и небоскребы тонут в удушающих ледяных объятиях. В «Обломке» («Splinter Thoughts», 2007), своеобразном парафразе «Гектора Сервадака» Жюля Верна, Земля раскалывается от удара кометы — одна из частей продолжает дрейфовать по Вселенной, каким-то чудом сохранив атмосферу и былую силу притяжения. Оставшиеся в живых не хотят признавать очевидного и продолжают верить в шарообразность небесного тела под своими ногами. В пояснительной записке на своем сайте Робертс так характеризует замысел книги: «Это метафора того, что миру может прийти конец, а мы можем даже не понять этого. Безусловно, мы не сможем не заметить этого совсем (в конце концов, это же апокалипсис!), но в то же время мы не сможем быть полностью в этом уверены. Это длинный переходный период, в течение которого к нам постепенно будет приходить осознание, что с нами произошло нечто непоправимое». Что ж, если в умышленно странном «Обломке» и есть что-то реалистическое — то только это предположение.

По Робертсу, сюжет о конце света — рабочая лошадка научной фантастики. При этом ее не стоит рассматривать как андеграунд «большой литературы», скорее наоборот. В интервью изданию Factor Daily Робертс на вопрос о непризнанности сай-фая пуристами от литературы заявил за себя и за всех своих коллег «мы выигрываем эту войну» и был совершенно прав: в том или ином виде она присутствует в каждом втором современном мифе — их, впрочем, чаще называют франшизами.

Кроме того, научная фантастика подогревает тревогу об упущенных возможностях: после всех описаний изобретения эликсира бессмертия, позволяющего жить без скафандра в открытом космосе, наноаугментации, межгалактических путешествий через гудящие червоточины, да и всех прочих спейс-голубей, нестерпимо стыдно за лишенный всего этого 2021 год, с другой — как будто ждать осталось недолго, нужно совсем еще немного протянуть.

Мысль о том, что конца света ждали уже не раз, странным образом успокаивает. Большинство таких сюжетов выходят из мифов дописьменных времен — представление об Армагеддоне религиозно per se, как справедливо указывает Робертс. Но если обратиться к характерному для научной фантастики первой половины XX века технооптимизму (и сегодня тоже встречающемуся — но больше в публичной риторике IT-корпораций), то и там мы увидим то же самое. Представление о «золотом веке» глубоко мифологично: бессмертие для каждого, полное искоренение насилия, стертые границы между особенностями абсолютно всех людей схожи с верой в благодушных львов, что кормились травой в Эдеме. Собственно, наше неверие в лучший мир и содержит в себе упоение мыслью о том, что человечество получит сполна за свою глупость и бессердечность, — даже в прагматических разговорах о будущем окружающей среды нет-нет, да мелькает мистическое чувство вины за содеянное прошлыми поколениями. Ужасный конец или ужас без конца — исчезновение всей жизни на планете в одно мгновение кому-то может представляться вполне справедливым финалом.

Жизнь подражает искусству: вымышленные сюжеты формируют мир вокруг нас. Например, фильм «Враг государства» (1998), повествующий о конфликте сознательного гражданина с продвинутой системой слежения, способной выявить месторасположение любого человека на планете, равно как и содержание его разговоров, вдохновил DARPA, подрядчиков Министерства обороны США, на разработку аналогичной системы Gorgon Stare[2] (информация об успешных испытаниях датируется 2014 годом). О боевых роботах тех же DARPA вы уже наверняка слышали, как и многих других приметах недалекого будущего, ставшего нашим настоящим. Даже отец киберпанка, писатель Уильям Гибсон, жаловался на то, что ему пришлось переписывать последний роман «Агент влияния» (2020): никак не мог угнаться за происходящим в реальности[3]. И действительно: майнинг криптовалют с помощью биометрических данных, дроны-убийцы, самостоятельно выбирающие жертв, боевые роботы, перерабатывающие пищу в энергию, боты, публикующие написанные нейросетями комментарии в соцсетях, — насколько киберпанково это по десятибалльной шкале?

Литература, кино, музыка влияют на то, как мы говорим и думаем о дне Х — и как мы его в конечном счете будем переживать. Неслучайно в нулевые в оборот вошло слово «doom-monger» — человек, предвкушающий праздник общей беды. Непрекращающийся шквал апокалиптических сценариев заставляет задуматься: не являемся ли мы все в той или иной степени doom-monger’ами? Или, быть может, во времена холодной войны мы настолько глубоко запустили фантазию о ярчайшей вспышке, за секунду обнуляющей все достижения цивилизации, что теперь будем передавать ее по наследству веками?

Одно и то же навязчивое явление мы можем рассматривать и как предсказание, и как следствие невроза — циничный вариант оказывается куда более оптимистичным. Паруса романтизма надувает предчувствие неизбежной смерти — и горячечное желание жить, покуда возможно. У какой-нибудь современной метал-группы вполне мог бы встретиться текст из анонимных «Лирических баллад»[4], опубликованных в конце XVIII века:

Однако жизнь показывает, что и такой подход тоже не лишен определенного метафизического оптимизма. Упомянутый взгляд на небеса предполагает наличие веры, а она, в свою очередь, возможность чуда, которое совершается вопреки всем законам, всем ожиданиям, всему опыту человека. Робертс точно подмечает, что конец света — это чудесное событие, поскольку в него, как правило, вшита возможность избежать катастрофы или хотя бы засвидетельствовать ее. Близость конца света провоцирует нас действовать подобно героям мифам — встреча один на один с Сатаной предполагает возможность диалога, схватки, сделки, чего угодно, что делает человека в этой ситуации субъектом, а не единичкой в списке жертв. Большинство сюжетов об апокалипсисе неисправимо романтичны — и, возможно, поэтому они так привлекательны.

«Вот и всё.» раскрывает преимущественно англосаксонскую историю жанра, упуская из виду то, что было написано и снято по теме в России и СССР. А здесь есть что вспомнить. В XVII–XIX веках конец света отображался в рамках дихотомии Бог/Дьявол — к образу пришествия Антихриста и наступающих перед этим последних времен обращались протопоп Аввакум и Федор Достоевский, Владимир Печерин и Дмитрий Мережковский, Валентин Свенцицкий и Андрей Белый, Леонид Андреев и Николай Клюев и т. д. Расцвет секулярной антиутопической и апокалиптической литературы пришелся на начало XX века. Объединение этих нарративов под одной крышей неслучайно: если апокалипсис — это конец человечества, то антиутопия — это конец человечности, и выйти из нее, как правило, можно только через радикальный слом системы. Другими словами, большинство счастливых концовок в той или иной степени предполагают очищение через катастрофу — это мнение разделяет и Робертс, включивший в список апокалиптических произведений трилогию «Матрица».

Идеи из книг тех лет сильно опередили свое время. В «Гибели главного города» (1918) Ефима Зозули небо целиком отдают под рекламу, перекрывающую звезды, в его же «Живой мебели» (1919) бухгалтер, знаток нескольких языков, нанимается к олигарху служить ножкой кровати вместе с еще пятью людьми. В «Бриге „Ужас“» (1913) Антония Оссендовского симбиотическая (полугриб-полуплесень) форма жизни, поднятая из глубин Земли, стремительно превращает все, с чем соприкоснется, в студень — и это за три года до дебюта Лавкрафта! Патриархальный мир победившей евгеники в «Вечере в 2117 году» (1906) апологета всеобщего воскрешения Николая Федорова сделал бы честь Маргарет Этвуд. «Под кометой. Высеченные на камне записки очевидца о гибели и разрушении Земли» (1910) С. Бельского (Симона Савченко) описывает последние дни цивилизации, открывшей холодный синтез, геоинжиниринг и глубокий анабиоз, позволяющий жить практически сколько угодно. Однако даже так люди не смогли разглядеть угрозу из космоса — упавшая на Землю комета уничтожает все живое, кроме шести потерянных человек, вяло ругающихся на развалинах. Пьеса «Праздник Сатаны» революционера Александра Вермишева (1918) — антиутопия про мир победившего технокапитализма, где простым людям не остается ничего другого, кроме как продавать свое тело богачам, научившимся добывать из органов все необходимые для производства элементы. Отдельно стоит отметить, что для некоторых писателей их сочинения воплотились в жизнь: так, Ефим Зозуля погиб на фронте 3 ноября 1941 года в ситуации, схожей с описанной в «Гибели последнего города», а Николая Клюева, принявшего советскую власть за явление Антихриста, расстреляли в 1937-м.

За вольницей двадцатых годов, оставившей нам абсурдистскую мясорубку «Иприта» (1925) Всеволода Иванова и Виктора Шкловского, последовал поворот, предвосхищенный памфлетом Алексея Крученых «Апокалипсис в русской литературе» (1923):

В тридцатые годы мрачные взгляды антиутопистов и doom-monger’ов оказались не очень угодны советским издательствам и театрам. До 1987 года пролежала завернутая цензурой пьеса «Адам и Ева» (1931) Михаила Булгакова, повествующая о супероружии — похожем на радиацию «солнечном газе», — уничтожившем население Ленинграда, да и, по всей видимости, планеты. На несколько десятилетий лейтмотив гибели человечества затихает в советской литературе, изредка проявляя себя на уровне агитации за разоружение капиталистических стран. Отдельные произведения датируются уже второй половиной века: «Улитка на склоне» (1966) и «Пикник на обочине» (1972) братьев Стругацких, «День свершений» (1986) Виктора Жилина. С кино тоже негусто: пока кинотеатры западных стран крутили картины о Чужих, Хищниках, зомби и прочей занимательной нечисти, советский зритель узнавал о ней в основном в пересказах. Если хоррором все-таки еще худо-бедно можно назвать полдюжины картин[6] («Посредник», «Прикосновение», «Семья вурдалаков», «Господин оформитель», «Пьющие кровь»), то за апокалиптические мотивы в позднесоветском кино отвечают разве что «Записки мертвого человека» (1986) и «Посетитель музея» (1989) великого скорбца Константина Лопушанского, шестидесятнический манифест «Сталкер» Андрея Тарковского (1979), чрезмерно жизнелюбивая «Кин-Дза-Дза» (1986) Георгия Данелии, (с большой натяжкой) мистический «Посвященный» (1989) Олега Тепцова и отдельные ленты объединения некрореалистов. Особого упоминания стоит поразивший души многих позднесоветских школьников мультфильм «Будет ласковый дождь» (1984) Назима Туляходжаева — правда, он снят по мотивам одноименного произведения Рэя Брэдбери.

С распадом СССР фильмов о конце света стало больше, правда, упали оригинальность материала и качество его исполнения (что не всегда плохо — любители китча должны посмотреть «Монстров» (1993) Сергея Кучкова, где спекуляция на теме Чернобыля соединяется со спецэффектами уровня «Спокойной ночи, малыши»). Так, «Третья планета» (1991) Александра Рогожкина — это очевидный оммаж «Сталкеру», а «Дикий восток» Рашида Нугманова (1993) — «Безумному Максу». Рассказывать о более известных произведениях последующей эпохи вроде «Кысь» (2000) Татьяны Толстой и «Метро 2033» (2002) Дмитрия Глуховского вроде как-то и неловко — их до сих пор можно найти на полках книжных магазинов.

Каталоги, подсчет, категоризация невероятно успокаивают — это знает каждый коллекционер. Вот и перечень выше должен был немного сбавить градус тревоги этого не в меру взбудораженного предисловия. Подобные списки — это обещание самому себе, незыблемый план, не зависящий от обстоятельств и, в конечном счете, не требующий выполнения. Нам приятно само знание, что есть нечто выдающееся, что мы не читали или не смотрели, но что подпадает под наши интересы. Верно и обратное: плохое искусство воспринимается как символ упадка цивилизации — взять хотя бы тот убогий барельеф на станции «Сокольники». А покуда люди делают нечто прекрасное, в нас еще будет теплиться вера в силу человеческого духа и его изобретательность, которая, быть может, позволит всем спастись.

Раздражителей, связанных в нашей голове с образом конца света, в ближайшее время вряд ли станет меньше. Но из опыта предыдущих поколений, помышлявших конец света на своем веку, можно вынести немало ценных уроков, помогающих справиться с тревогой, не потеряв при этом бдительности. И прежде чем передать вас в заботливые руки профессора Робертса, приведу цитату из итальянской зомби-комедии «Влюбленный гробовщик» (1994): «Tra morti viventi e vivi morenti, siamo tutti uguali». Что означает: разница между ожившими мертвецами и умирающими живыми невелика.

Конец света всегда с нами. Вот уже тысячи лет, как цивилизации всего земного шара одержимы идеей неминуемого конца. Религиозные секты, как это у них заведено, утверждают, что вот еще чуть-чуть — и по велению Господа небо скрутится в свиток и нам хана. Атеисты ничем не лучше: если верить поп-культурным мифам, человечество постоянно находится под угрозой уничтожения либо в результате вторжения инопланетян, либо из-за восстания машин — в виде подлых программ или армии хромированных роботов. Прямо сейчас сквозь Вселенную к нам мчится астероид, на котором высечены наши имена. Ученые предупреждают о надвигающейся климатической катастрофе, и эти предсказания обретают конкретные черты в книгах и фильмах, становясь наводнением, голодом и очередным ледниковым периодом. Старые и новые инфекции выстроились в очередь, чтобы заразить нас. Я начал писать эту книгу еще до того, как коронавирус вынудил людей по всему миру сидеть дома, а заканчиваю ее уже в полной самоизоляции. Для всех нас эта пандемия стала чем-то пугающим и сюрреалистичным, но для меня особенно, потому что мне пришлось наблюдать, как сбываются мои предсказания о смертоносных эпидемиях и глобальных катастрофах[7].

Центральный вопрос этой книги — почему всех нас так захватывает идея конца света. Я решил написать ее, потому что меня самого давно заворожил этот образ. Вы наверняка понимаете, что я много думал о причинах подобного интереса. В этой книге свел все мои размышления воедино и теперь я гадаю, не связано ли мое отношение к апокалипсису с моей профессией. Дело в том, что я пишу научную фантастику. Любому писателю приходится профессионально разбираться в структуре повествования — а именно в зачинах, серединах и концовках. Последние много говорят о том, зачем история вообще началась и как она разворачивалась: так становится понятнее, что же в ней действительно важно. Конец света — это не просто конец истории, он напрямую (или, возможно, по чуть более извилистой траектории) связан с ее началом и серединой. Конечно, некоторые писатели уделяют больше внимания персонажам, их личному опыту жизни и смерти, но научные фантасты предпочитают переключаться с частных вопросов на проблемы межпланетного или даже галактического и вселенского масштабов.

Вероятно, здесь кроется объяснение того, почему истории о конце света так распространены в массовой культуре. Что о нас говорят они: от Апокалипсиса Иоанна Богослова до «Доктора Стрейнджлава», от «Машины времени» Герберта Уэллса до фильма «Человек Омега», от нашествий зомби и эпидемий инопланетных вирусов до гигантской голубой планеты, которая врезается в Землю в «Меланхолии» Ларса фон Триера? Из-за чего в 2012 году в СМИ разгорелась истерика, что календарь майя, высеченный на камне более пяти тысяч лет назад, заканчивается 21 декабря того же года? Сейчас этот дешевый апокалиптический ажиотаж выглядит глупо, но тогда он увеличивался по мере приближения заветной даты. Почему?

Думаю, дело не в том, что все мы меланхолики, пессимисты или мазохисты: в каком-то смысле интересоваться концом света совершенно естественно. В жизни много начал, но, как говорится в кинотрилогии «Матрица», «все, что имеет начало, имеет и конец». Все мы смертны, все мы умрем. Стремление человека экстраполировать собственную смертность на весь мир — один из способов объяснить очарование историй о конце света. Однажды весь мир погибнет — точно так же, как и каждый из нас.

Есть такое латинское выражение timor mortis — страх смерти. Мы думаем о конце света — строим гипотезы, пишем книги и снимаем фильмы, — чтобы осмыслить конечность собственной жизни. Кажется, человек — единственное животное, которое осознает свою смертность. Сейчас, читая это предложение, вы по-прежнему дышите и знаете, что однажды сделаете последний вздох. Смерть пугает, но она неизбежна. По словам поэта и проповедника XVII века Джона Донна, «смерть равным образом приходит к каждому, и перед нею все становятся равны». Писатель и литературный критик XX века Г. К. Честертон писал об этом подробнее:

Честертон здесь обращается к идеям Вальтера Скотта — писателя, о котором не так часто вспоминали в XX веке, но чье имя вы наверняка слышали. Миллионы пассажиров ежегодно приезжают на станцию Уэверли в Эдинбурге, над которой возвышается его памятник и которая была названа в честь его первого романа[9]. В его произведениях Честертону нравилось осознание «мрачной основы» всего человечества — «темного достоинства человека»:

Честертон проницательно выбирает тот момент из «Антиквара» Вальтера Скотта, от которого у меня мурашки бегут по коже. Возможно, мы стали жить богаче — или скорее раньше жили беднее, — с материальной или духовной точки зрения. Последнее даже вероятнее, и чем больше мы ощущаем, что потратили жизнь впустую, тем сильнее нам хочется зацепиться за нее. И здесь переход от смерти отдельного индивида к коллективной смертности становится простой экстраполяцией. Если может умереть один человек, то умереть может и целый народ. Если может закончиться одна жизнь, то может закончиться и весь мир. И поэтому мы строим теории.

Существует два основных подхода к изображению апокалипсиса. В первом случае конец света — это действительно финал: Элвис покинул здание, и на этот раз навсегда. К этой категории относятся гипотезы астрофизиков о том, какая судьба в конечном счете ожидает Вселенную, а также мрачные фантазии о неотвратимой гибели человечества — например, у Байрона или Герберта Уэллса.

Как ни странно, второй подход встречается гораздо чаще. В этом случае авторы, описывающие конец света, все же сохраняют жизнь горстке избранных, которые пережидают глобальный катаклизм в безопасном месте или находят неожиданную лазейку, чтобы избежать общей участи, — а затем им удается возродить цивилизацию. Например, в романе Нила Стивенсона «Семиевие» (2015) Луна сталкивается с неким объектом — нам не сообщают, с каким именно, но это может быть странствующая черная дыра — и разбивается на множество осколков. На Землю обрушивается Каменный Ливень — метеоритный дождь, который уничтожает все живое и продолжается пять тысяч лет. Кажется, что миру действительно пришел конец. И все же Стивенсон придумывает, как развить сюжет. Он описывает, как группки землян покидают планету на космических кораблях или опускаются в подводных лодках на дно океана, а потом повествование резко смещается на пятьдесят веков в будущее, и мы видим, как выжившие начинают заново обустраивать разрушенную Землю. В подобных историях речь тоже идет об апокалипсисе: мир, каким мы его знали, подходит к концу — и тем не менее настает время заняться чем-то другим.

Эти два подхода соответствуют двум типичным реакциям человека на неотвратимость смерти. Некоторые из нас считают, что смерть — это финальная точка, и принимают свою судьбу угрюмо или стоически. Но есть и те, кто верит, что конец будет как бы понарошку — и нам каким-то образом удастся пережить смерть.

В последнее время, например, резко вырос интерес к страхованию от апокалипсиса. Застраховать себя можно практически от чего угодно, но совсем недавно люди начали массово страховаться на случай конца света[10]. Может показаться, что для страховых компаний это беспроигрышная ситуация: если конца света не будет, они не должны ничего выплачивать, если же он действительно наступит, выплачивать будет уже некому. Выходит, что такую страховку покупают какие-то безумцы? Не совсем так. В конце концов, вы платите за свое душевное спокойствие. Вся система финансовых компенсаций основана на базовом предположении, что после наступления страхового случая будет возможность провести переговоры и обсудить выплаты. Страховка дает надежду, а это и есть лучшая защита перед лицом смерти[11]. Кто знает? Возможно, конец света затронет не весь мир, а только его часть? Может быть, те умники, которые ставят на то, что конец света ознаменует собой новое начало, будут правы?

Оказывается, такое отношение к концу света настолько далеко от безумия, что почти является нормой. В Откровении Иоанна Богослова на Землю одна за другой обрушиваются жуткие катастрофы, многократно уничтожая все живое, а венчает все это описание нового девственного мира и нового рая, где избранные будут удостоены вечного блаженства. То же самое можно сказать и о скандинавском мифе о Рагнарёке, и о триллере «Дитя человеческое» (2006), и о зомби-хорроре «Рассвет мертвецов» (1978) Джорджа Ромеро, и о видеоигре Apocalypse[12] (1998), и о блокбастере о вторжении пришельцев «День независимости» (1996). Я вижу во всем этом занятный парадокс: конец света наступает окончательно, но в то же время становится чудесным новым началом.

Смерть — прекрасный тому пример. Мы можем представить себе уход из жизни, но не можем представить себе, каково это — быть мертвым, потому что смерть по определению означает исчезновение мыслящего субъекта. Смерть — это не то, что можно пережить. Субъективность лежит в основе нашего мышления, нельзя просто избавиться от нее и продолжить думать. Мы, конечно, можем рассуждать о характерных чертах жизни, которые исчезают с приходом смерти: свет сменяется тьмой, движение — неподвижностью и так далее. Но мы не можем вообразить, что именно значит умереть. Мы не можем помыслить отсутствие мыслей, так уж это устроено.

Именно поэтому многие считают, что происходящее после смерти — это другая форма жизни. Смерть может восприниматься как уход в мир иной, в радужные облачные города под сопровождение звуков арфы. Она может трактоваться как бледное подобие жизни: холодная, бесформенная и обнаженная. Человек навсегда останется в своем гробу, не в силах пошевелиться. Именно так представляли себе загробную жизнь древние греки. Гомер считал, что души умерших влачат жалкое существование в мрачном и темном царстве, лишенные как menos (силы), так и phrenes (разума). Нечто подобное мы находим и в Ветхом Завете: и праведники, и грешники попадают в загробный мир Шеол, туда, где нет ни света, ни жизни, ни общения с Богом.

Но и христианские клише о рае, и эта более мрачная дохристианская картина загробной жизни отражают одну и ту же проблему: неспособность мышления отказаться от порожденных им конструкций. Кроме того, оно ошибочно полагает, что, когда нас не станет, мы каким-то образом все же продолжим быть. Если после прекращения существования мы все еще существуем, значит, оно не прекратилось.

Я пишу это не для того, чтобы посмеяться над вашими убеждениями, если вы считаете смерть вратами в некую новую жизнь, где вас ждет рай или реинкарнация. Возможно, вы и правы[13]. Мне, скорее, хотелось бы обратить внимание на то, как мы представляем этот конец — и смерть человека, и гибель человечества — в искусстве и культуре. И в этом отношении можно сказать, что именно настойчивость нашего воображения определяет то, как мы видим конец света. Вот почему во множестве воображаемых версий светопреставления описывается некое мироздание, упорно продолжающее существовать и в момент конца, и даже после. Почти всегда после апокалипсиса нас ждет трансцендентное царство, где мы оказываемся свободны от всех жизненных невзгод.

И тут мы обращаем собственный финал в начало.

Когда мы говорим о конце света, какой именно его конец имеем в виду? У поездов, змей и танцующих паровозиком есть передний и задний конец. Но в нашем случае эти понятия предстают в непривычном ракурсе. Полагаю, вы сначала подумали, что конец света представляет собой задний конец существования мира. Ведь это последнее, с чем мы имеем дело перед тем, как все завершится. Артисты вышли на финальный поклон. Сигарета докурена до фильтра. Последняя страница книги дочитана. А что, если конец света — на самом деле его передний конец? Мы ведь говорим о процессе, и едва ли я буду оригинален, если скажу, что мы не можем перемещаться в будущее. Может быть, вы со мной не согласны, но задумайтесь: если бы мы действительно продвигались во времени вперед, мы могли бы видеть, куда идем. А видим мы только то, что с нами уже случилось, и это означает, что мы перемещаемся во времени назад, уносясь каждую секунду еще на одну секунду, спиной к месту назначения.

Если идея о том, что апокалипсис — это передний край мироздания, кажется вам нелогичной, возможно, до сих пор вы мыслили в неправильном направлении[14]. Вы предполагали, что мы начинаем с какой-то точки «во времени» — скажем, в Городе Погибели Джона Баньяна, в начале дороги из желтого кирпича в стране Оз или на первом квадрате в настольной игре «Жизнь», — а затем движемся оттуда вперед, переживаем разные приключения, пока не достигнем цели, нашего Изумрудного города. А что, если мы движемся не вперед, а назад? Мы можем протянуть руку немного назад и нащупать наше ближайшее будущее, но не в состоянии так повернуть голову, чтобы разглядеть, куда мы идем. Но, как бы то ни было, выбора у нас нет: мы можем только продолжать путь, спиной к месту назначения. Мы можем видеть прошлое — действительно, большинство загипнотизировано этим пейзажем и смотрит на него или с тоской (насколько же то, вдалеке, лучше, чем здесь и сейчас!), или в ужасе (это же была такая травма!). Многие из нас все свое внимание направляют на то, что можно видеть, но то, к чему мы идем, остается невидимым. Надо бы как следует поразмыслить над этим парадоксом — мы затылками вперед проживаем свою жизнь, не зная, что нас ждет позади. Может, там совершенно свободная дорога, а может, мы вот-вот врежемся в кирпичную стену.

Вопрос, почему мы продолжаем это безумие, равносилен вопросу, зачем мы существуем. Мы бежим, потому что альтернатива — отсутствие движения, то есть отсутствие жизни. Полны ли мы при этом энергии юности или накопившейся с возрастом усталости, мы все равно бежим, так уж заведено. Мы бежим все вместе, в направлении, скрытом от наших взоров. Время от времени некоторые спотыкаются и падают, их гонка заканчивается, но остальные продолжают свой несуразный марафон задом наперед.

А что у нас за спиной? Где конец этой гонки? И сколько нам осталось бежать? Быть может, выбоина на дороге (сердечный приступ) заставит нас оступиться? Или же полоса зыбучих песков (рак) медленно затянет нас. Быть может, мы продолжим бежать, пока не откажут ноги и мы не рухнем на землю или не навернемся с обрыва в пропасть. Быть может, до конца гонки остались считаные мгновения. Как знать? Все, что мы знаем: смерть существует и с ней нам нужно попытаться смириться.

Мы по-разному относимся к мысли о неминуемости смерти. Например, наплевательски, хотя это и нездорово. Эта неизбежность способна вселить в нас либо ужас, либо экзистенциальный покой.

Я же предпочитаю относиться к этому с юмором, хотя такой подход не особо популярен, и вам может показаться, что в целом мои доводы о конце света сводятся на нет моей склонностью к ерничанью. Каждому свое.

Вряд ли мне удастся отстоять свое ерничанье, примеры которого вам уже доводилось встречать, раз вы дочитали до этого места, но я бы отметил огромную роль юмора в историях о конце света. Вот почему без него большинство постапокалиптических фантазий настолько безвкусны, ходульны, мелодраматичны и преувеличенны. И напротив — роман Терри Пратчетта и Нила Геймана «Благие знамения» (1990) изображает Апокалипсис Иоанна Богослова в жанре комедии, объединяя сатиру и юмор в нечто одновременно глубокомысленное и уморительное[15]. В «Конце света — 2013: Апокалипсис по-голливудски» (2013) Сет Роген и Эван Голдберг обращаются к той же теме сквозь призму вульгарного фарса и цинизма. Фильм Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав» (1964) — черная комедия о тотальной ядерной войне. Как говорится, «я спешу посмеяться надо всем, иначе мне пришлось бы заплакать».

Моя книга написана с юмором, но это не значит, что она несерьезная: я не пытаюсь высмеять болезненную для многих тему и я посетил слишком много похорон, чтобы не уважать человеческую скорбь. Но комедия благодаря своему свойству превращать противоречия и парадоксы в повод для смеха, а страхи — в удовольствие кажется мне самым подходящим способом писать об апокалипсисе.

Фантазии о конце света могут быть самыми разными: смешными, оригинальными, жуткими, притянутыми за уши и пугающе правдоподобными. Это плодородная почва для нашего воображения. Если же мы внимательно приглядимся к тому, как именно мы изображаем конец света, станет заметно: то, какие образы мы выбираем, многое говорит о нашем взгляде на мир и людей вокруг нас, а не только о нашем отношении к смертности. Картины конца света могут обнажить наш страх перед Страшным судом, степень важности социальных связей, темную сторону человеческой натуры. От религиозных разновидностей Судного дня и полчищ монстров до пандемии смертельного вируса и восстания машин, от коллапса Вселенной до экологической катастрофы — на этих страницах мы исследуем не только наш страх смерти, но, что важнее, и то, чего мы по-настоящему боимся в жизни.

Однако сначала, будто стереотипный мультперсонаж, расхаживающий с плакатом «Конец близок», я хочу убедить вас, что название введения абсолютно верно: конец света гораздо ближе, чем вы думаете. Человечество тысячелетиями предсказывало конец света и каждый раз считало, что он уже близок. Предположение, что какое-то явление столетиями остается близким, кажется противоречивым: прилагательное «близкий» означает, что нечто очень скоро случится, но во временном отрезке в десятки веков нет ничего скорого. Перефразируя The Smiths, когда именно это скоро наступит[16]?

Итак, когда же наступит конец света: через миллионы лет или в ближайшем будущем?

Обратимся к теории вероятности. Она позволяет определить, какой исход вероятнее: что апокалипсис ждет нас уже завтра или что человечество просуществует еще многие триллионы лет. Заранее скажу, что ответ вам не понравится. Речь идет о так называемой теореме о конце света, основанной на принципах байесовской вероятности[17].

Теория вероятности по определению ничего не утверждает, а лишь предполагает. Если подбросить игральный кубик и загадать одну из граней, то вероятность, что выпадет именно она, составит один к шести. В случае с миллионом бросков вероятность, что каждая грань будет выпадать один раз из шести, возрастает. Предположим, мы сделали миллиард бросков и составили график — насколько часто выпадала каждая грань. На этом графике все столбики были бы примерно одинаковой высоты. Когда фактор произвольности накапливается в таком масштабе, что сама произвольность исчезает и мы начинаем видеть подспудную логику происходящего, — вот тогда и можно говорить о вероятности.

В XVIII веке английский священник Томас Байес сформулировал один из основных принципов теории вероятности, который теперь известен как теорема Байеса. Вот как это работает. Если я спрошу вас, какова вероятность, что на улице идет дождь, вам достаточно подойти к окну, чтобы ответить на мой вопрос. Но предположим, что до окна слишком далеко и вы не можете разглядеть капли дождя. Зато вы видите, что на улице много людей с раскрытыми зонтами. Это нельзя считать однозначным доказательством, однако любое другое объяснение выглядит куда менее вероятным.

Это тривиальный пример, но есть множество других, менее очевидных способов показать, как логика Байеса применяется в реальной жизни. Например, вероятность заболеть определенным видом рака повышается под влиянием таких факторов, как возраст, пол и образ жизни. Врачи могут использовать это и в результате улучшить профилактику и повысить показатели выживаемости. Другими словами, добавление в теорему Байеса определенных данных в медицинском контексте может буквально спасать жизни.

Как это связано с концом света? А вот как: группа не чуждых статистике философов недавно использовала теорему Байеса, чтобы подсчитать вероятность того, что миру скоро придет конец. Впрочем, это было скорее упражнение в теории вероятности, чем конкретное предсказание. Суть исследования заключалась не в том, чтобы прямо указать на природную катастрофу, ядерную войну или внеземное вторжение, а в том, чтобы в целом определить вероятность вымирания человечества. Используя теорему Байеса, исследователи не учитывали данные о количестве углекислого газа в атмосфере или количестве ядерных боеголовок в мире. Известно было только то, что сейчас мы живы. В итоге — интересный результат: вероятность того, что люди вымрут в относительно обозримом будущем, возросла.

Конечно, логично переживать о том, что экологическая стабильность планеты находится под угрозой или что ядерное оружие, случайно или преднамеренно, может нанести нашему миру непоправимый ущерб. Однако теорема Байеса повышает вероятность вымирания человечества независимо от других данных. Говоря простыми словами, конец света, о котором идет речь в этом исследовании (ведь, несомненно, есть несколько видов конца света), подразумевает, что все люди вымрут, а не то, что планета будет обязательно уничтожена. Нас как представителей рода человеческого это должно встревожить. Разумные люди недаром беспокоятся о конкретных проблемах: например, что таяние замерзшего метана в Сибири и его выбросы в атмосферу делают более вероятным неизбежную гибель мира, пригодного для жизни. Хорошо. Результат этого исследования следующий: если мы опираемся на теорию Байеса, нужно пересмотреть оценку этой вероятности, какой бы она ни была, и повысить ее. Это утверждение кажется странным, даже парадоксальным, но оно вовсе не обязательно является неправильным.

Рассмотрим две гипотезы: «конец близок» (предположение о скором окончании истории человечества) и «конец откладывается» (предположение, что вид Homo sapiens будет существовать еще долго). Во втором случае количество живущих человеческих особей будет огромным и, возможно, станет исчисляться триллионами. В сценарии «конец близок» это число окажется намного меньше, ведь люди перестанут рождаться. Статистики использовали теорему Байеса для оценки вероятности обоих сценариев и заключили, что вероятность того, что вы живете прямо сейчас, выше, если «конец близок», и ниже, если «конец откладывается».

Поясню на примере: то, что вы родились именно тогда, когда вы родились, — это дело случая, как и вытаскивание лотерейного шарика из гигантской коробки. Если половина шариков в нашей воображаемой коробке черная, а половина — белая, то вероятность вытащить шарик каждого из этих цветов составляет 50 %. Шансы равны. Пока все просто.

А теперь представьте, что вам нужно вытащить шарик из коробки, в которой либо десяток, либо сотня последовательно пронумерованных от одного до ста шариков. Вы запускаете руку в коробку и достаете шарик с номером три. Что более вероятно: десяток или сотня шариков в коробке? Согласно теореме Байеса, если вы вытаскиваете шарик номер три, то в коробке скорее десять шариков, так как вероятность вытащить шарик с этим номером выше в том случае, если в коробке десять шариков, чем если их сто, — в десять раз выше, если точнее. Конечно, шарик номер три не доказывает, что в коробке десять шариков, ведь их может оказаться и сто, но вероятность гипотезы о десяти шариках увеличивается.

Теперь давайте применим этот мысленный эксперимент к проблеме конца света. Предположим, я — пятидесятимиллиардный человек, родившийся на планете Земля. В сценарии «конец близок» общее количество людей, когда-либо родившихся на свет, составило бы сто миллиардов, а в сценарии «конец откладывается» — гораздо больше, возможно, даже триллион. Но раз мне выпал шарик с числом пятьдесят миллиардов, то вероятность сценария «конец близок» гораздо выше, чем сценария «конец откладывается», — точно так же, как в предыдущем примере номер три скорее означает, что шариков в коробке было десять, а не сто.

В споре о конце света есть аналогичный аргумент. Рассмотрим сценарий «конец откладывается»: возможно, человечество колонизирует Вселенную, просуществует миллиарды лет и разрастется до популяции в триллионы особей. Если так оно и будет, то мы с вами появились лишь на заре человеческой истории — насколько это возможно? Согласно вероятностному подходу, мы предполагаем, что находимся где-то посередине. Это суждение перемещает нас по направлению к сценарию «конец близок»: не то чтобы конец света произойдет сегодня в полночь (это тоже маловероятно), но, скорее всего, он случится в ближайшие несколько сотен лет.

С вероятностной точки зрения конец действительно близок.

Среди множества историй о конце света, что придумало себе человечество, апокалипсис у верующих — самая древняя и жизнестойкая. Любая религия, которая утверждает, что у Вселенной есть создатель, обязательно предусматривает и ее разрушителя, начиная с четырех всадников христианского апокалипсиса и семи солнц буддийской эсхатологии и заканчивая леденящим душу Рагнарёком — гибелью богов и всего мира в скандинавской мифологии. В большинстве вероучений эти две фигуры сливаются в единое целое.

Как уже было отмечено, мы представляем себе конец света для того, чтобы осознать свою смертность как индивидов. И одна из важнейших функций религии — давать нам точку опоры и утешение перед лицом неизбежного, а значит, одновременно помогать осмыслить конец всего и вся.

Начнем с традиционных представлений о конце света. Согласно иудейской и христианской верам, Бог сотворил Вселенную за шесть дней, а седьмой посвятил отдыху. С этого момента и до сих пор история человечества продолжает разворачиваться во всей своей блистательной сложности. Между тем отсутствие развязки — перспектива непривлекательная, и раз уж Господь способен создать мир, то он может и испытать соблазн его отменить, разнести на части и уничтожить, отправив праведников в царствие небесное, а грешников — в преисподнюю. Похожее развитие событий предрекает и ислам: сперва люди увидят признаки наступления Последнего Дня, а затем солнце взойдет на западе и появятся три катастрофических «раскола земли» — на востоке, на западе и в Аравии. После этого воскреснут все мертвецы, а в Йемене вспыхнет огонь, все соберутся на поле Махшар для свершения Суда, и праведники попадут в рай.

Итак, когда же это произойдет? Верующие убеждены, что скоро. Недавний опрос показал, что 41 % от общего числа американцев и 58 % белых христиан-евангелистов в США верят, что Иисус «вероятно» или «точно» вернется до 2050 года. В мусульманском мире результаты опроса, проведенного в 2012-м, демонстрируют аналогичное распределение голосов: 83 % мусульман в Афганистане, 72 % в Ираке и 68 % в Турции ожидают возвращения Махди (мессии, появляющегося перед концом света) еще при своей жизни[18].

Конец, похоже, и в самом деле близок.

Почему же эти предсказания столь часто относятся к «здесь и сейчас»? По утверждению литературного критика Фрэнка Кермоуда, людям не нравится мысль, что их жизни занимают столь короткий период времени в намного более долгой истории мира. Кермоуд считает, что апокалиптические сюжеты существуют, чтобы дать нам шанс поразмыслить о собственных жизни и смерти, осознать свое место во времени и свое отношение к началу и концу. «Похоже, это обстоятельство, связанное со способом мышления о будущем: время собственной жизни человека должно находиться с будущим в особых отношениях»[19]. Именно поэтому «срединным людям»[20], как их называет Кермоуд, нравится предсказывать и конкретные даты ближайших событий, и время наступления конца света. Мы боимся, что упустим кульминационную точку истории. Лучше раньше, чем никогда.

И все же религиозные мифы нужны нам далеко не только для того, чтобы помочь примириться с тем, что мы смертны. Несмотря на то что религия часто используется для предсказания близкого конца, многие религиозные истории об апокалипсисе были придуманы очень давно, а поскольку мы все еще живы, предыдущие концы света, совершенно очевидно, не увенчались успехом. Если вы верите в то, что Бог способен сотворить Вселенную, вы с таким же успехом поверите в то, что он способен ее разрушить, но в таком случае почему все его попытки оказались безуспешными? Это явно говорит не в пользу могущественности наших многочисленных богов.

Всегда ли дело обстоит так, что создатель может и уничтожить свое детище? Современный миф о Франкенштейне говорит нам о том, что сотворение способно повлечь за собой не просто ужасные, но и необратимые и непредусмотренные последствия. Мы строим ядерные реакторы, но не знаем, как выводить их из эксплуатации; мы производим триллионы тонн пластика, но не представляем, как от них избавиться. Наши творения начинают жить собственной злонамеренной жизнью и слетают с катушек. Возможно, как показывают наши попытки спасти землю от катастрофического изменения климата, мрачная правда в том, что мы можем создавать, но не способны отменить свое создание. Если это так происходит у людей, то почему это должно быть иначе для бога?

Разумеется, наши боги сильнее нас — их всемогущество безусловно подразумевает способность разрушить то, что было ими создано. И все-таки — от древнегреческой мифологии до Библии — везде нам встречаются божественные творцы, которые решают уничтожить свое детище, но оказываются неспособны довести дело до конца.

Античность особенно богата на описания провалившихся планов богов. Возьмем для примера легенду о Прометее[21]. История гласит, что Зевс создал людей, но пожалел об этом, увидев их склонность к пороку, и решил дать им умереть в холодном и враждебном мире, а затем сотворить кого-нибудь получше. Однако Прометей, один из титанов (персонажей не столь высокого уровня по сравнению с обитателями Олимпа, но все же могущественных и бессмертных), пожалел нас: он похитил у солнца[22] огонь и тайком пронес его на землю в полом стебле фенхеля. Людям удалось выжить, и план Зевса умертвить весь человеческий род провалился. Он так страшно разозлился, что приказал приковать Прометея к скале на Кавказе, где, согласно некоторым версиям мифа, он остается и по сей день. Ежедневно к нему прилетает орел, разрывает клювом живот и пожирает его печень, которая ночью чудесным образом вырастает вновь — поэтому наказанию нет конца[23].

То, что Зевс вымещает свой гнев на Прометее таким варварским способом, вполне в его духе, но нас все же может удивить, почему, коль скоро он решил истребить человеческий род, он не завершил начатое? Стая орлов и град молний могли бы поспособствовать быстрому решению вопроса. И, кстати, как насчет потопа?

В некоторых версиях мифа после первой неудачной попытки Зевс решает утопить человечество. Однако смертный сын Прометея Девкалион, предупрежденный отцом, строит гигантский ящик, в котором прячется вместе с женой и семьей. В нем они спасаются от потопа девять дней и ночей, после чего воды отступают. Что бы еще ни говорил нам этот миф, думаю, все согласятся с тем, что он демонстрирует прискорбное разгильдяйство Зевса. Отец богов властен вызвать наводнение, чтобы затопить весь мир, но не может направить одну-единственную молнию в деревянную коробку, болтающуюся на волнах? Возможно, дело не в том, что ему не хватает сил, чтобы покончить с Девкалионом, а в его нежелании сделать это. Он знает, что ему следует очистить мир от людей, но у него просто не доходят руки.

История Девкалиона очевидным образом перекликается с историей о Ное, которая тоже начинается с того, что Бог оказывается сыт по горло человеческой безнравственностью. Согласно Торе и Ветхому Завету, Бог решает, что Ной должен выжить как единственный праведник на земле, и предупреждает его о грядущем потопе. Это предлагается в качестве объяснения того, почему Бог не уничтожает всех этих недоделанных существ, представителем которых является Ной.

Общее в приведенных сюжетах то, что боги решают истребить людей, потому что они больше не в состоянии терпеть человеческую греховность. Иными словами, суть в наказании, но если после него в мире не остается никого, кто вынес бы из случившегося уроки, то какой в нем смысл? Получается, что речь здесь скорее о моральности, чем о мортальности. Все мы в разной степени испытываем чувство неудовлетворенности собой, связанное со стыдом и виной. Только социопат не испытывает этих ощущений, но на большинство нормальных людей они влияют довольно сильно. Мы опасаемся, что наша натура по природе греховна, а потому мы получаем по заслугам. Все эти истории рассказывают, что общество сошло с пути истинного. Это назидательные сказки, придуманные для того, чтобы припугнуть нас и склонить к добродетели. Если наказание исходит от человека, мы можем предположить, что при вынесении приговора допущена ошибка. Но если нас наказывает Бог, ошибки быть не может, ведь он сам и есть правосудие.

В мире существует множество версий именно такого конца света — из-за гнева господня — потопа, который перемещается по нашей планете, подобно курсору в игре «Волшебный экран» (Etch A Sketch), стирая жизнь до полного исчезновения. Мир изображается рожденным из воды, аналогично человеку, появляющемуся на свет после отхождения вод у его матери, поэтому мысль, что в итоге он и исчезнет в потопе, не лишена логики. Утверждение, что такие сюжеты свидетельствуют в пользу нашего коллективного опыта, куда разумнее идеи о привязке к какому-либо историческому событию. В истории Земли, разумеется, были наводнения, в том числе колоссального масштаба. Существует гипотеза, что Черное море появилось примерно в 5600 году до н. э., когда в результате подъема уровня Мирового океана Средиземное море буквально перелилось через Босфорский перешеек и превратило пресноводное озеро в полноводное море. Морские геологи Уильям Райан и Уолтер Питман предположили, что память об этом гигантском наводнении отразилась в многочисленных рассказах о потопах, которые появились в Месопотамии и на Ближнем Востоке, включая библейский сюжет о Всемирном потопе и Ноевом ковчеге[24]. Между тем есть причины, по которым стоит избегать такой узкой трактовки: истории о потопах входят в мифологии самых разных регионов мира, а не только территорий близ Черного моря. Поверхность нашей планеты по большей части залита водой, и почти все ранние сообщества жили на берегах морей и океанов или вблизи них. Наводнения случаются и сейчас: приливы, подъемы воды и цунами постоянно происходят на всех побережьях Мирового океана. До глобализации, когда сообщества людей жили изолированно, подобные локальные события, несомненно, казались концом света. За неимением другого объяснения, кроме разгневанного бога, легенды и мифы, созданные по следам таких катастроф, часто изобилуют идеями наказания и нравственного обновления мира.

В индуистской мифологии есть сказание о великом потопе под названием Пралая. Оно повествует о прародителе людей Ману, который получает от верховного божества Вишну предупреждение о грядущем потопе и строит лодку, чтобы спастись. В Мезоамерике народы тлапанеков и хуастеков рассказывали о том, что разгневанные людскими пороками боги утопили всех. Выжить удалось лишь одному мужчине и его собаке. Эта собака обладала способностью по ночам превращаться в женщину, что позволило парочке вновь населить землю — на счастье человечества, которое смогло таким образом продолжить существование. В Индии Пулуга, бог-творец, почитаемый жителями Андаманских островов, наказывает людей за грехи, насылая на них опустошительное наводнение, однако двум мужчинам и двум женщинам удается спастись на лодке. Одна из старейших легенд, дошедших до нас из доисторической эпохи, вошла в эпос о Гильгамеше, зафиксированный в 2100 году до н. э. в Месопотамии. Она рассказывает о великом потопе, с помощью которого боги решают смыть с лица земли все неправедное человечество. Их план терпит крах, потому что один из богов, Эа, выступает против воли коллег и предупреждает о потопе Утнапиштима — человека, которому он благоволит. Эа убеждает его построить корабль и взойти на него вместе с семьей и «всеми животными с его поля», чтобы спастись. Утнапиштим следует совету и выживает, обеспечивая тем самым и выживание человеческого рода.

Многие религии представляют такие истории в положительном свете, чтобы обрести последователей, ведь они показывают, что бог наказывает только еретиков и неверных, а не нас с вами. Нам он оставляет лазейку, позволяющую спастись и попасть в царствие небесное и на возрожденную землю. Наше избавление обычно появляется в образе спасителя, посланного, чтобы провести верующих сквозь конец света. Иудеи по-прежнему ждут прихода своего Мессии, а христиане, отделившиеся от этой древней веры две тысячи лет назад, верят, что Спаситель уже посещал землю и вернется вновь. В V веке н. э. в Китае неизвестный проповедник даосизма написал книгу «Священное писание божественных заклинаний». Она обещает приход мессии, который будет повелевать правоверными и уничтожит всех остальных. В этой книге конец света изображается как битва между богами (они называются «чиновниками небесной бюрократии», а противостоят им «демоны-короли») — это метафизическая война между порядком и хаосом, которая приведет к обновлению нашего земного мира[25]. Автор призывает людей следовать дао («пути»), чтобы вести высоконравственную жизнь, подчиняясь правильным авторитетам и демонстрируя «деятельное послушание». Он обещает последователям и помощь небесных «призрачных воинов». Книга была настолько популярна, что два века спустя люди поверили, что Ли Хун, принц династии Тан, является мессией. Его мать испугалась, что он может использовать свою славу для захвата власти, и приказала его отравить.

Не в каждой из таких историй находится лазейка для спасения праведников. Скандинавские эсхатологические мифы рассказывают о том, что перед лицом грядущей катастрофы боги и люди оказываются в равном положении и ни тем ни другим не удастся спастись. Это тоже своего рода потоп, но ледяной. Согласно легенде, верховный скандинавский бог Один знает, что однажды Вселенная перестанет существовать. Он готовится к этой ужасной участи и созывает армию эйнхериев — лучших, геройски погибших воинов, души которых валькирии переносят в чертоги Валгаллы и устраивают для них пир. Один хочет, чтобы они всегда были рядом — готовые к битве, когда наступит время конца и на них нападут великаны, чудовища и огромный небесный волк Фенрир. В этот день он с воинами даст отпор — и не одержит победу, но это неважно. Один прекрасно знает, что они проиграют: Тор погибнет от яда змея Мидгарда, жену Одина Фригг убьет огненный великан Сурт, а сам он погибнет в схватке с Фенриром. Солнце померкнет, звезды исчезнут, земля уйдет под воду, а небеса сгорят в огне. Люди в страхе будут пытаться спастись бегством, но, куда бы они ни отправились, они обречены. Однако неважно, что мы проиграем, важно, как именно мы проиграем — и то, что мы будем сражаться до последнего. В скандинавской культуре считается позорным жаловаться на страдания и невзгоды. Они неминуемы. Поэтому важно не то, что нам их не избежать, а то, насколько мужественно мы их встречаем — и в жизни, и на пороге смерти.

Удивительное совпадение, но этот отчет о неизбежной смерти Вселенной едва не оказался утраченным. Истории, придуманные древними скандинавами и передававшиеся из уст в уста, почти исчезли к началу эпохи Возрождения — например, в пьесах Шекспира о них нет ни единого упоминания. Однако позже, в 1662 году, епископ по имени Бриньольфур Свейнссон обнаружил в фермерском доме в Исландии манускрипт на древнескандинавском языке. Если бы эта кучка записей сгорела, была съедена мышами или погибла бы другим путем, мы бы практически ничего не узнали о древних мифах викингов. Поскольку в те времена Исландия входила в состав Дании, Бриньольфур передал манускрипт в Королевскую библиотеку в Копенгагене, где он тихо пылился на протяжении нескольких столетий. И только в XIX веке благодаря случайной находке этого древнего исландского манускрипта у человечества вновь появился интерес к скандинавской мифологии. До того момента, по словам Тома Шиппи[26], эта традиция была мертвой, хотя он и отмечает, что «в наше время все изменилось, теперь одноглазые Одины, хитроумные Локи и вооруженные молотом Торы стали расхожими персонажами фэнтези и комиксов».

Почему же эти истории вышли за пределы кабинетов ученых и кружков любителей древностей? Одна из разгадок их популярности заключается, несомненно, в том, что они написаны в стиле, который всегда считался присущим англосаксам и скандинавам, и что они беспросветно мрачные, но в чем-то и жизнеутверждающие. Самое поразительное в скандинавской мифологии — ее глубочайшая безысходность[27].

Эта фундаментальная обреченность — очень важный аспект, поскольку именно он таит в себе корни жизнелюбия. Все мы, скорее всего, согласимся с тем, что, когда надвигается беда, отчаяние — это деструктивная и непродуктивная реакция. Гораздо больше споров вызывает мнение, что надежда немногим лучше, ведь именно она вызывает тревогу и напряжение, наполняющие человека ужасом неуверенности. Намного разумнее и с психологической, и с практической точки зрения встречать надвигающиеся несчастья с жизнеутверждающей обреченностью. В конце концов, все мы обречены. Все мы умрем. Без исключения. И отрицать этот факт — лишь терять свое достоинство. Единственное, что действительно имеет значение, — способность мужественно встретить неотвратимую судьбу.

Но есть еще одна, последняя загвоздка: после того как все потеряно, жизнь начнется сначала. Первая часть «Младшей Эдды» Снорри Стурлусона под названием «Видение Гюльви» подробно рассказывает о Рагнарёке, а также о событиях после гибели солнца, опустошения мира, затопления суши морем и раскола небес. «Что же будет потом, когда сгорят небеса, земля и целый мир и погибнут все боги, эйнхерии и весь род людской?» Дочь солнца займет место матери, мир снова вернется к жизни, и появятся двое людей, которых боги спрятали во время Рагнарёка, — скандинавские Адам и Ева по имени Лив и Ливтрасир. «Утренняя роса служит им едою, — рассказывает нам „Видение Гюльви“. — И от них-то пойдет столь великое потомство, что заселит оно весь мир»[28].

Итак, конец вовсе не оказывается концом: Рагнарёк губит Вселенную, но она возрождается. Что ж, люди по-прежнему не могут заставить себя смириться с полным отсутствием жизни. Что-то должно продолжаться, что-то должно существовать. Так мы оказываемся в замкнутом круге: представляем себе конец истории, но боимся по-настоящему завершить ее раз и навсегда. И это парадоксальным образом оказывается одним из самых устойчивых мотивов всех сюжетов о конце света. Миру приходит конец. Но не навсегда.

Коренная народность Северной Америки хопи, потомки которой живут в резервации хопи в Аризоне, и поныне верят, что наш мир — четвертый по счету, созданный солнечным духом Тава. В первом дела сначала шли благополучно, но затем люди перестали следовать законам Тава, опустились до насилия и неразборчивости в сексуальных связях, и потому дух покончил с этим миром и сотворил новый. Еще одно божество народа хопи — Женщина-паук — пожалела нескольких людей, что жили праведной жизнью, но оказались заложниками первого мира. Она построила мост из гигантского стебля тростника, по которому беглецы перебрались во второй мир — и цикл начался заново. Четвертый мир, в котором мы живем сейчас, вполне может повторить судьбу предыдущих[29], а следующий — судьбу четвертого и так до бесконечности. Конец света, таким образом, событие не окончательное, а повторяющееся.

На самом деле это одна из особенностей авторитетнейшей из когда-либо написанных версий конца света — Откровения. Его автором был человек по имени Йоханан. Он был евреем, жил в I веке н. э. и говорил на греческом языке, поэтому транслитерировал свое имя как Ἰωάννης (Iōánnēs)[30].

Откровение Иоанна Богослова — последняя книга канонической Библии. Она предлагает ряд причудливых представлений о конце света — самых знаменитых из всех существующих в мире. Религиозные фанатики и верующие продолжают изучать ее в мельчайших подробностях, а поп-культура, потребителями которой являемся мы все, по-прежнему проявляет острый интерес к этой впечатляющей версии апокалипсиса. Откровение широко используется в современных произведениях, столь сильно отличающихся друг от друга, как, например, толстый роман Стивена Кинга «Противостояние» (1978) и размашистый прог-рок группы Genesis «Supper’s Ready» (1972), как серия фильмов ужасов «Омен» (1976–1991) и мастерски сделанный комический пастиш писателей Терри Пратчетта и Нила Геймана «Благие знамения» (1990). Все эти авторы брали книгу Иоанна Богослова за основу сюжета, видоизменяя ее и помещая в новый контекст. Викторианский живописец Джон Мартин создавал гигантские полотна со сценами из Откровения, которые и по сей день оказывают прямое влияние на работу создателей спецэффектов в кинематографе, подражающих Мартину в передаче масштаба и детальности картин катастрофы.

Вот как кончится мир — не всхлипом, а взрывом[31].

«Апокалипсис» — стандартный перевод первого слова книги Ἀποκάλυψις, которое первоначально означало «раскрытие», поскольку Иоанн снимал завесу, скрывающую от нас будущее. В современных реалиях, возможно, стоило бы перевести это слово как «стриптиз»: история развивается неспешно, постепенно нагнетая напряжение, одну за другой разворачивая ужасные картины, щекочущие нервы. В клипе на песню Робби Уильямса «Rock DJ» певец раздевается перед толпой экзальтированных женщин, сначала снимая с себя одежду, затем кожу и, наконец, плоть, превращаясь в пляшущий и кривляющийся скелет. Подобный стриптиз вам предложили бы в ночном клубе «Апокалипсис по Иоанну».

Базовую фабулу повествования Иоанна Богослова стоит изложить подробнее — как потому, что она очень сильно повлияла на позднейшие версии конца света, так и потому, что она показывает, насколько затяжным и мучительным он будет.

Сначала Иоанну является видение небесного престола Господа, окруженного 24 престолами меньшего размера. Перед престолом возникает магический свиток, запечатанный семью восковыми печатями. Снятие каждой сопровождается страшными событиями, указывающими на конец времен. Снимается первая печать — и появляется конь белый, вторая — конь красный, затем конь вороной. Все они несут всадников. Наконец, появляется конь бледный, на котором восседает Смерть. Это и есть печально известные четыре всадника апокалипсиса. Пятая печать вызывает души убиенных за слово Божие, а шестая возвещает о начале высокобюджетного блокбастера, имя которому конец света:

События, которые следуют за снятием шестой печати, весьма похожи на конец времен, но на самом деле все только начинается. После снятия седьмой печати появляются семь ангелов с семью трубами, и каждый из них возвещает о новой череде пагубных для мира катастроф: огненный град уничтожает треть растительности на земле; пылающая гора низвергается с небес в океан и губит треть морских животных и растений; на землю падает звезда Полынь и отравляет реки; солнце, луна и звезды теряют треть своего света; с небес обрушивается метеор, и разверзается дымящаяся пропасть, из которой выкарабкиваются чудовищные существа — человекообразные гибриды саранчи и скорпионов в железных доспехах. Затем происходит освобождение четырех ангелов, связанных при реке Евфрат. Они созывают двухсотмиллионную армию всадников, убивающих треть человечества огнем и ядовитым дымом. Мир, как сообщает Иоанн, теперь находится под контролем сущности, которую он называет Зверем.

Подобно тому как снятие седьмой печати вызывает на сцену оркестр из семи труб, каждая из которых возвещает приход следующей беды, так и глас седьмой трубы провозглашает появление семи новых вестников несчастья, заключенных в чашах (хотя греческое слово phialas можно также перевести как «склянки»). Внутри них мало хорошего. Содержимое первой вызывает появление на коже у людей страшных язв, второй — полностью отравляет море, третьей — превращает реки в кровь, четвертой — вызывает засуху, пятой — удушающий туман, который погружает весь мир во тьму, а шестой — иссушает Евфрат, после чего начинается «Армагеддонская битва».

После снятия семи печатей и гласа семи труб выливается содержимое последней из семи маленьких склянок — и мир наконец получает coup de grâce[33]. Земля содрогается, а небо раскалывается на глыбы, каждая из которых весит один талант — около 25 килограммов в метрической системе Каждый остров тонет в море, и каждая гора рушится. Мир мертв.

Однако я поторопился. Пророчества Иоанна продолжаются, а с ними и мир, хотя каким образом хоть кто-то мог выжить в предыдущих апокалиптических катастрофах, остается загадкой. Гибнет великий город, олицетворяемый блудницей, оседлавшей гигантское чудовище. Бог и Зверь продолжают сражаться, появляется дракон, и мы снова видим гибельную для мира войну, и снова Зверь оказывается повержен. Наконец Иоанну является видение: как старые небеса и старую землю сменяют новые, где больше нет ни страдания, ни смерти, ни греха и где Бог живет вместе с человечеством — вечно! Уфф…

В мире существует больше толкований Откровения Иоанна Богослова, чем других книг Библии вместе взятых. Я вовсе не предлагаю его новую интерпретацию, но все же есть несколько моментов, на которые мне хотелось бы обратить внимание. Для понимания Откровения чрезвычайно важно знать контекст, в котором оно было написано. В тот период христианство представляло собой одно из течений иудаизма, а Иоанн был иудеем, веровавшим в то, что Христос — это Мессия, приход которого обещали священные иудейские книги. Он мог верить или не верить, что Христос пришел также и к людям других вероисповеданий, но больше всего его волновала судьба собратьев.

Ни в Новом Завете, ни в апокрифах нет текстов, хоть сколько-нибудь похожих на Откровение, и хотя большинство подробностей видений Иоанна вполне справедливо кажутся нам сейчас странными или невнятными, они становятся намного понятнее в контексте пророческих еврейских текстов, в которых сформировался собственный символический язык. По словам Гезы Вермеша, крупнейшего британского исследователя Библии, «Откровение, в отличие от Евангелия, представляет собой типичный иудейский апокалипсис, в котором воинственный Христос, одетый в запятнанное кровью облачение воина, истребляет всех врагов Бога перед тем, как превратиться в Небесного жениха»[34]. Однако даже древние иудейские пророки, хотя они иногда и призывают кару на нас, несчастных грешников, не рисуют столь замысловатую и подробную картину конца света так, как это делает Иоанн. В традиции иудаизма раньше такого не было, но ко времени создания Откровения — к концу I века — в иудейском мире произошла кардинальная перемена.

В 66 году н. э. евреи начали длительное и кровавое восстание против римского владычества, которое римлянам пришлось жестоко подавлять в течение нескольких лет. Предводитель римской армии Веспасиан сломил сопротивление повстанцев на севере Иудеи, а затем двинулся на юг и осадил Иерусалим, где оставил командование армией на своего сына Тита. После семимесячной блокады Тит прорвался сквозь стены города, все жители которого были убиты или проданы в рабство, а сам город — почти полностью сожжен или разрушен. Но Тит совершил и самое страшное для иудеев — он ввел своих солдат через семь ворот в Храм, святая святых иудейской веры, ее сердце, и разрушил его до основания.

Разрушение Храма евреи оплакивают по сей день. Единственная сохранившаяся его часть — небольшой фрагмент западной стены — теперь является местом паломничества иудеев и носит название Стена Плача, поскольку именно здесь они молятся и оплакивают Храм. До 70 года н. э. евреи жили в Иудее, центром которой был их великий Храм в Иерусалиме, где служил первосвященник. После гибели Храма евреи стали народом, рассеявшимся по всему миру. Им пришлось жить в диаспорах, во враждебном окружении, в атмосфере, отравленной ощущением поражения, притеснения и нетерпимости. Они строили синагоги везде, где селились, а в религиозной жизни их наставляли раввины — скорее «учителя», нежели священники. Кстати, меня всегда поражали заключительные слова молитвы во время празднования Песаха — важнейшего религиозного праздника в иудаизме, выражающие нечто среднее между острой тоской и беспечным ощущением несбыточности, которое столь точно отражает стойкость человека. Где бы евреи ни праздновали Песах в этом году, они обещают друг другу в следующем году отпраздновать его в Иерусалиме.

Иоанн написал Апокалипсис непосредственно после разрушения Храма. На самом деле, слово «Армагеддон» имеет теперь широкое и глобальное значение, в то время как Иоанн использовал его более узко: «ar» означает холм, а «Megiddo» — это город на севере Израиля, который когда-то был крепостью и охранял торговые пути из Египта в Сирию и Турцию. Таким образом, «Армагеддон» значит просто «битва при холме Мегиддо». Хотя Иоанн и говорит о мире в целом, он концентрирует внимание на маленьком клочке земли — современном Израиле, но не южнее Иерусалима, не севернее Евфрата (который берет начало в Турции и протекает по территории Сирии), не восточнее Вавилона (рядом с современным Багдадом) и не западнее Рима. Люди превратили описанный Иоанном локальный конец света в драму космического масштаба ровно так же, как они поступают со своей грядущей смертью, раздувая ее до размеров мировой катастрофы.

Итак, ко времени создания Иоанном своей книги мир уже пережил катастрофу, то есть он писал ее на руинах. Было уничтожено нечто, что являлось неотъемлемой частью иудейской религиозной практики, — и уничтожено безвозвратно. Однако, хотя это и не стало концом абсолютно всего, обездоленный еврей и гонимый последователь самопровозглашенного иудейского Мессии Иисуса Христа ощущал все произошедшее именно так. Приход Мессии должен был возвестить конец времен, но вместо этого Христа распяли, а история пошла дальше. Что же это могло означать? Четыре Евангелия рассказывают о том, как Иисус сам заявил, что слушающие его останутся в живых, когда миру придет конец (например, Евангелие от Матфея, 16:28, и Евангелие от Луки, 9:27). Через четверть столетия миру иудеев действительно пришел конец.

Иоанн пишет, что беды и невзгоды обрушились на мир, точнее на тот его кусочек, который действительно для него важен, тот кусочек, у которого был особый договор (завет) с Богом. Он описывает, как этот мир был уничтожен в результате череды ошеломительно трагических событий, но по-прежнему так или иначе продолжает существовать. Иоанн рассказывает, что мир погиб в огне, в точности как был сожжен Иерусалим, что горы превратились в развалины, в точности как был разрушен Храм, что бедствия посыпались с неба — а один из главных римских легионов, разгромивших Иудею, носил название «Двенадцатый Молниеносный» — и что эти жуткие человекообразные чудовища, одетые в железные доспехи, разорили страну.

Автор Откровения сознательно скрывает отсылки к римлянам, используя шифры и намеки. И тому была веская причина — прямые нападки на римские власти могли повлечь за собой наказание, вплоть до распятия на кресте. Например, называя римских легионеров гибридами саранчи и скорпионов, Иоанн подчеркивал их чудовищность, но, если этих насекомых действительно соединить, получится летающее насекомое с острым жалом — оса. Когномен (родовое римское имя) Vespasianus означает «изобилующий осами» (на латыни vespa — оса), и сам Веспасиан, и его сын Тит носят именно его. Можно допустить, что Иоанн сначала пишет о «людях Осы», несущих смерть его стране, а потом решает, что это слишком прозрачно, и маскирует ос под «саранчу-скорпионов».

Зверь Иоанна не имеет имени, но у него есть обозначение: 666 — число зверя, то самое число, которое более всего ассоциируется с концом света. Оно также, скорее всего, представляет собой шифр. В Греции того времени цифры обозначались буквами (арабские цифры появились в Европе только в Средние века). Нижеприведенная таблица показывает соответствие букв и цифр.

В I веке н. э. было обычным делом суммировать численные значения букв имени человека, чтобы получить число, которым можно его обозначить. Изопсефия[35], если использовать труднопроизносимый научный термин, была в те времена совершенно рядовым явлением. В Помпеях сохранились надписи на стенах: «Я люблю ту, чье число 545» или «Америмнус прекрасно помнит свою госпожу Гармонию. Число ее благородного имени 45». Это забавная игра[36], если вы хотите сохранить чье-то имя в секрете по причинам любовного свойства, а то и политической целесообразности.

Но чье же имя зашифровано числом 666? Большинство ученых считают, что это имя Нерона, римского императора, правившего в момент начала восстания евреев. Однако Нерон умер еще до падения Иерусалима и не он разрушил Храм. Я считаю, что за числом 666 скрыт тот самый Тит, римский военачальник, который уничтожил мир иудеев, разграбив Иерусалим и разрушив Храм, а затем унаследовал власть от отца и стал императором. И в самом деле, если Иоанн написал Откровение в 79, 80 или 81 году н. э., а это весьма возможные даты создания книги, то в тот момент Тит уже был правителем Рима.

Итак, я считаю, что Иоанн описывает нечто локальное, специфическое и соответствующее историческим фактам, но одновременно и нечто универсальное, общее и духовное. Он поступает так потому, что для него Иерусалим — не только город на земле, но и материальное воплощение божественного духа. Именно поэтому Откровение отличается такой шокирующей психоделической странностью — то, что мы видим, это два образа, наложенные друг на друга. Иоанн Патмосский считал локальное бедствие событием, имеющим как космическое, так и местное значение. Да и разве мог еврей поступить иначе в 80 году н. э.?

На всякий случай оговорюсь — я не утверждаю, что Иоанн Патмосский создал именно историческую хронику падения Иерусалима, а не пророческое описание конца света. Совершенно очевидно, что Откровение — это второе, а не первое. Кроме того, если бы Иоанн захотел написать историческую хронику, он бы так и сделал, подобно его соотечественнику Иосифу Флавию (также говорившему по-гречески), без всякого сюрреализма и фантасмагорических символов. Иоанн, безусловно, создал пророческое повествование о конце мира, только в качестве прототипа использовал реальное событие. Для Иоанна Иерусалим был центром Вселенной, а значит, его гибель во всех деталях предопределяет грядущую гибель мира.

Я столь подробно разбираю Откровение Иоанна, во-первых, потому, что оно оказало огромное влияние на изображение армагеддона в искусстве и литературе. А во-вторых, потому, что мое понимание этой книги порождает мысль, которую я считаю важной для нашей концептуализации конца света. Это мысль не только о том, что конец света происходит не единожды, а повторяется снова и снова, каждый раз заканчиваясь новым возрождением, но и о том, что все эти грандиозные апокалиптические картины изначально связаны с теми или иными локальными событиями.

Книга Иоанна важна еще и с точки зрения ее последующих интерпретаций, а также ее влияния на реальность. Люди постоянно отыскивают признаки появления описанных в ней символов в окружающем их мире — чтобы предсказать наступающий конец времен.

В 1000 году правление короля Англии Этельреда было ослаблено не столько в результате постоянных нападений викингов на королевство, сколько из-за предупреждений со стороны духовенства, особенно епископа Лондонского Вульфстана, которые гласили, что следует приветствовать эти набеги — для того чтобы, согласно Откровению Иоанна, по окончании тысячелетнего царства мог наступить апокалипсис. Вера в то, что он действительно скоро свершится, парализовала Этельреда и лишила его возможности защищать свои владения. На роль Зверя из Откровения Иоанна в разное время предлагались и папы римские, и политические лидеры, и просто знаменитые люди. Например, Пьер Безухов, герой романа Льва Толстого «Война и мир» (1869), становится одержим идеей, что зверем является Наполеон Бонапарт, и пытается доказать, что именно его имя складывается в число 666. После катастрофы на Чернобыльской АЭС в 1986 году сторонники буквального толкования текста Откровения были взбудоражены тем фактом, что вид полыни, имеющий научное название Artemisia vulgaris, по-русски называется чернобыльником. И это несмотря на то что катастрофа не привела к отравлению всех рек в мире, а ядерный реактор вряд ли можно признать звездой, рухнувшей с неба.

Некоторым образом все это объяснимо: в Откровении нам представлен затейливый узор из странных деталей, однако они сводятся к вариациям на две фундаментальные темы, пронизывающие все повествование. Первую из них мы можем назвать экологической катастрофой: огонь и яд, падающие с неба, гибель растительности, засуха и загрязнение Мирового океана. Другая — политическая: повсеместно злонамеренные правители угнетают простой люд, а армии захватывают чужие земли. Голод и природные катаклизмы усугубляются войной, массовыми убийствами и разорением. Уберите фантастический гротеск, в который Иоанн облекает свой рассказ, и вы получите не просто что-то очень знакомое, но нечто типичное и вечное.

Так, по мере того как образы Откровения становились все более известными, а обстоятельства, в которых оно создавалось, забывались, люди все больше переносили его толкования на свою жизнь. Если бы вы жили в Англии в 1000 году, в наступающем конце света вас могли бы убедить набеги викингов, политическая нестабильность и неотвратимость грядущего нового тысячелетия, о чем Иоанн упоминает в своей книге. Если бы вы были американским евангелистом образца 1980-х годов и узнали, что по-русски полынь называется чернобыльник, вы могли бы уверовать в близость конца света. Возможно, современные катаклизмы напоминают вам события из крайне убедительной книги Иоанна: падение уровня Мирового океана, кислотные дожди, катастрофическое загрязнение окружающей среды и бесконечные войны. Если это так, вы делаете ровно то, к чему призывает Откровение: переходите от личного и локального к обобщенному и космическому и обратно. Это естественно, поскольку космический апокалипсис неизбежно влияет на жизнь каждого. Смерть становится концом света для отдельного человека. Она неминуема — но кого это интересует? И, как ни парадоксально, важность проблемы как раз и состоит в том, что это никого не интересует. Мы все — обычные люди, но однажды с каждым из нас произойдет необычное событие — все мы умрем. Иоанн Богослов постоянно возвращается к ужасу самого этого факта, пока перед немногими избранными не откроется волшебная дверь и они не войдут в новое царствие небесное — и в новую землю.

В живых остались единицы — и вы среди них.

Вы прятались, пока хватало запасов, но теперь нужно или выйти на поиски еды, или умереть от голода. Нужно быть предельно осторожным, ведь на каждой улице и в каждом сквере бродят зомби, на ходу разваливающиеся на части, но странным образом все еще способные передвигаться. Полчища зомби везде, и хотят они только одного: схватить вас, разорвать на части и сожрать. Они нетвердой походкой преследуют вас, их плоть стремительно гниет, а в глазах — пустота.

Такова завязка тысяч книг и фильмов — сценарий настолько знакомый всем и каждому, что почти превратился в клише. Для многих поколений самыми очевидными картинами апокалипсиса были те, что нарисовал Иоанн Богослов, но теперь нам ближе образ зомби-апокалипсиса. Вот так теперь и кончается мир — не взрывом, а монстром.

На полпути между религией и наукой возникают те мифы, в которые мы хоть и не верим, но подвергаемся их влиянию. Большинство людей не верят в привидений, вампиров и зомби, но это не помешало историям о них пропитать нашу культуру. В частности, в сюжетах о конце света никто не встречается так часто, как зомби. Начиная с вышедшего в 1968 году первого фильма Джорджа Ромеро «Ночь живых мертвецов» и вплоть до голливудских блокбастеров вроде «Войны миров Z» (2013) зомби прочно занимают особое место на киноэкране. Существуют даже книги о том, как пережить будущие зомби-апокалипсисы[37]. Их авторы стремятся соединить небрежно-развязную и ироничную интонацию с практическими советами: читатель понимает, что все это несерьезно, но информация подана так, что ей вполне можно при случае воспользоваться.

Сочетание этих противоречивых качеств поражает: мы будто бы не хотим верить в этих монстров, но при этом до конца не отказываемся от веры в них.

Но почему именно зомби стали самыми популярными персонажами конца света, потеснив всех остальных чудовищ? Отчасти потому, что этот жанр весьма разнообразен, а темы смерти, разложения, массового уничтожения и потери контроля могут быть удобными метафорами для выражения самых разных смыслов. Они отражают страх смерти как отдельных людей, так и всего биологического вида, но кроме этого ожившие трупы намекают на ужасы каннибализма, подавление разума в пользу тупого вожделения, промывку мозгов, бессловесность и стадный инстинкт.

Итак, хотя эта метафора зомби стала почти обыденной, множество писателей и режиссеров используют этот образ изобретательно и самобытно — пускай и предвосхищая раздражение опытного читателя, ненавидящего любые клише, они часто избегают самого слова на букву З. Поэтому, например, в серии комиксов Роберта Киркмана и художника Тони Мура «Ходячие мертвецы» (2003–2019), на основе которой позднее был снят успешный телесериал, вместо термина «зомби» употребляется слово «ходячие»[38]. Эти мрачные персонажи придают постапокалиптической мыльной опере привкус постоянной опасности: даже когда они уходят на второй план, а выжившие люди начинают грызться между собой, мертвецы все время бродят где-то рядом, в итоге почти сливаясь с фоном. Можно сказать, что ходячие воплощают наш страх перед действительностью, ощущение того, что за пределами наших уютных кружков — дом, работа и т. д. — мир остается ужасным и опасным местом.

Знаменитая трилогия Джастина Кронина «Перерождение» (2010), «Двенадцать» (2012) и «Город зеркал» (2016) аналогичным образом исследует наши страхи перед инфекциями и болезнями — весьма провидчески для книг, написанных до пандемии COVID-19 и локдауна, — рассказывая о гибридах зомби и вампиров — «виралах». Роман Колсона Уайтхеда «Зона один» («Zone One», 2011), действие которого происходит в захваченном «скелами» Нью-Йорке, представляет собой глубокий анализ подсознательных страхов жителей американских городов, включая проблемы иммиграции. А изящно скроенный роман Майка Р. Кэри «Дары Пандоры» («The Girl with All the Gifts», 2014) написан от лица умной и наблюдательной девушки-зомби (так называемой голодной), которую обследуют в некоем учреждении. Другие персонажи ищут столь необходимое человечеству лекарство всеми доступными средствами, включая убийство и препарирование почти человекоподобных детей-зомби. В книге тщательно рассматриваются конфликты между наукой, этикой и состраданием, а также борьба за выживание и законы эволюции.

Избитые или самобытные, современные образы зомби сильно изменились со времен возникновения самой идеи живых мертвецов на островах Гаити, где, согласно культу вуду, колдуны умеют воскрешать мертвых, полностью подчиняя их своей воле. Как пишет писатель-фантаст Чарли Стросс[39], «миф о зомби впервые возник среди рабов на плантациях Гаити. Очевидно, эти истории прямо отражали страх рабов, что и после смерти им предстоит все тот же бесконечный тяжкий труд».

Собравшись с самых дальних концов империй — от Гаити до Антильских островов, — зомби впервые прорвались из фольклора в кино в неожиданно успешном фильме Виктора Гальперина «Белый зомби» (1932), в котором Бела Лугоши играет гаитянского мельника, использующего магические приемы вуду не только для того, чтобы контролировать своих чернокожих рабов-зомби, но и чтобы подчинить собственной воле молодую белую красавицу. Постеры кинокартины кричали потенциальному зрителю: «Глаза зомби сделали ее беспомощной!» и «Хватка зомби заставила ее исполнять любые его желания!»

Со временем общество изменилось — отменили рабство и положили конец превосходству белых, — поэтому и образ зомби претерпел изменения. Они тоже избавились от хозяев и вырвались на свободу, чтобы покорять континент за континентом. Стросс пишет об этом так:

«Этот сюжет был апроприирован и прижился в американском кино, на телевидении и в художественной литературе, где смешался с нарративом о страхе белого переселенца перед восстанием рабов. Сумевшие выжить в условиях зомби-эпидемии протагонисты должны вызывать симпатию аудитории, но реакция героев на орду нелюдей не менее брутальна и жестока, чем реакция любого плантатора на мятеж рабов, — и здесь мы видим специфический для американцев когнитивный диссонанс, панику элит»[40].

Хотя изначально у зомби была безусловная расовая принадлежность, за последние полвека эти коннотации по большей части исчезли. Однако их отзвуки все еще слышны, поскольку проблемы расовой дискриминации во всех ее многочисленных формах никуда не делись. Особенно в Америке, где протестное движение Black Lives Matter распространилось по всей стране в ответ на жестокость полиции, направленную на чернокожее население, и где борьба за равенство по-прежнему остается заметным мотивом в популярной культуре. В фильме «Прочь» (2017) нет привычных нам образов зомби, но ужасающие похищения и промывка мозгов чернокожих жертв напоминают нам о первоначальных образах зомби и связанных с ними страхах доминирования и подавления. Конечно, сегодня слово «зомби» означает не то, что раньше. Есть единое мнение по поводу их характеристик: они выглядят так же, как мы — обычные люди в обычной одежде, но уже на стадии распада, плоть тронута гниением, некоторых частей тела не хватает, ни искорки осмысленности во взгляде, ни самосознания. В большинстве случаев они передвигаются нетвердой раскачивающейся походкой. Ими движет не разум, а голод — они хотят схватить нас, живых, сожрать наши мозги и превратить в себе подобных. Фильм Джорджа Ромеро «Ночь живых мертвецов» запустил образ зомби в поп-культуру. Роль предводителя выживших в нем играет афроамериканский актер Дуэйн Джонс — смелый выбор Ромеро, намеренно переворачивающий расистские коннотации, о которых пишет Стросс. Однако в своих многочисленных сиквелах о зомби Ромеро не стал больше фокусироваться на расовой теме, как и его последователи.

Как мы уже видели, в современном популярном искусстве этот фокус может в значительной мере смещаться, но тема болезни всегда остается в центре внимания. В следующей главе мы рассмотрим наши страхи перед инфекциями более подробно, но очевидно, что со временем зомби стали прочно ассоциироваться с идеей заражения. Например, в фильме «28 дней спустя» (2002) они прямо названы зараженными. Они надвигаются на своих жертв с ужасающим упорством: сценарист Алекс Гарланд и режиссер Дэнни Бойл вывернули наизнанку архетип медленного зомби[41]. От картины распространения настоящей болезни эту историю отличает одна ключевая деталь: вирусы и бактерии слишком малы, чтобы разглядеть их невооруженным глазом, в то время как зомби, волочащихся или мчащихся за вами сломя голову, трудно не заметить. Они явно воплощают — и поэтому делают столь визуально захватывающим — тот процесс, который иначе было бы невозможно показать на экране. Зомби олицетворяют заразу. И она с устрашающей скоростью распространяется среди людей, создавая полчища современных живых мертвецов. Возможно, именно привычка собираться толпой и сделала зомби популярнее любых других монстров. Сравните их с еще одними неистребимым чудовищами из наших ночных кошмаров — вампирами. Они преследуют нас уже много веков, но жанр «апокалипсиса вампиров» так и не развился — причем не вполне понятно почему[42]. В конце концов, и вампиры, и зомби «размножаются» через укусы; и те и другие движимы прежде всего страстью к поиску новых жертв. Комбинация этих двух факторов означает, что если бы эти монстры действительно существовали, то быстро привели бы мир к катастрофе. В 2008 году профессор физики из Университета Центральной Флориды Костас Эфтимиу подсчитал, что если бы в 1600 году один вампир раз в месяц кусал одну жертву, превращая ее в вампира, то чисто математически уже к середине 1602 года все человечество превратилось бы в вампиров и пищи для них не осталось. А будь вампиры чуть более прожорливыми, апокалипсис наступил бы еще быстрее[43]. Однако в современной поп-культуре вампиры не устраивают конец света, а предпочитают прятаться по темным углам небольшими группами и только изредка выходят поохотиться. Возможно, дело в том, что они — существа рациональные и прекрасно понимают: если они заразят все человечество, им просто нечего будет есть, — и поэтому ограничивают свои аппетиты? На удивление сентиментальный роман Брайана Олдисса «Дракула освобожденный» («Dracula Unbound», 1990) — один из немногих примеров изображения «вампирского апокалипсиса». В нем показано далекое будущее — пыльный мир под лучами слабеющего солнца, мир, в котором захватившие землю вампиры все же оставляют себе для прокорма немного людей. Однако это редкое исключение. В целом вампиры остаются маргинальными персонажами, а вот зомби — идеальный инструмент для того, чтобы положить миру — каким мы его знали — конец. С точки зрения сюжетосложения это может быть не вполне логичным, но в том, что касается символического смысла, — вполне. Типичный вампир высокомерен, элегантен, обходителен, сексуален, хорошо одет и прекрасно воспитан. Конечно, пока не начнет кусаться, само собой. Мы представляем себе вампиров как своего рода аристократов, которых в мире тоже осталось совсем немного, хотя в наших глазах они все еще могущественны и даже подчас злонамеренны. Зомби же не изысканны и не сексуальны[44]. Зомби — не аристократы. Зомби — это массы. Зомби — это все мы. Посмотрите на бездумные толпы посетителей торговых центров, мозги которых опустошены поздним капитализмом и социальными сетями. Зомби не думают ни о чем, кроме собственных примитивных желаний. Они, пошатываясь, бредут (или, в современных версиях, бегут) к объекту вожделения — оставшимся в живых. Их цель — потребление, что вполне соответствует вирусу консюмеризма, заразившему сегодняшний мир. Есть важная причина для столь частого появления в зомби-апокалипсисах торговых центров и супермаркетов, и дело не только в том, что съемки в таких местах обходятся дешевле стесненным в средствах продюсерам. Зомби отражают наш образ мысли о демократизации, консюмеризации и глобализации — ведь все эти явления массового масштаба. Кинокритик Роджер Локхерст пишет об этом так: «Нападение беспощадных зомби стало расхожим готическим тропом после фильма Ромеро „Рассвет мертвецов“ (1978)… который вновь достиг своего пика в 1996 году, когда японский компьютерный гигант Capcom выпустил первую видеоигру Resident Evil. С тех пор вышло более двадцати версий этой игры (а также одноименная кинофраншиза). Эти товары принесли миллиарды долларов прибыли, а также стали одним из важнейших факторов, обеспечивших зомби поистине всемирную популярность, — возможно, их можно считать ключевой готической метафорой для глобализации как таковой»[45]. Возьмите один из самых успешных фильмов о зомби, снятых в XXI веке, — «Зомби по имени Шон» (2004). Это комедия — и правда, физиологичность слэпстика[46] и традиции зомби-кино имеют много общего и могут быть одинаково смешными. Истошные вопли, смачные удары и немного крови могут вызвать у зрителя тошноту, поскольку все это слишком явно напоминает нам о реальном насилии. Однако, с другой стороны, мастерская гиперболизация этих эффектов — оперное визжание, чрезмерно детализированные раны и сгустки крови — заставляет нас испытывать прямо противоположные эмоции. Наша реакция на ужасы тщательно рассчитана и может в любой момент быть сдвинута в сторону страха или смеха. Авторы этой картины прекрасно умеют добиваться второго. Сцена, в которой засевших в баре трех главных героев в исполнении Саймона Пегга, Кейт Эшфилд и Ника Фроста держат взаперти толпы зомби, а одного из оживших мертвецов избивают бильярдными киями, разыгрывается точно под ритм песни «Don’t Stop Me Now» группы Queen (внезапно заигравшей из джукбокса), что делает ее столь же смешной, сколь и уместной. Но настоящая комичность этого фильма заключается в его ординарности, как будто конец света не является из ряда вон выходящим событием, а становится всего лишь продолжением обыденности. В начале картины, еще до появления зомби, скромный продавец бытовой техники, которого играет Саймон Пегг, как-то утром выходит в магазин у дома и возвращается к себе, проходя мимо сонных, похмельных или просто бездомных лондонцев. Эти кадры повторяются и после начала зомби-апокалипсиса, когда Шон снова проходит мимо сонных, похмельных и бездомных лондонцев, не замечая, что теперь все они — тихо постанывающие и шатающиеся зомби. Это не только забавный сценарный прием, но и нечто большее — весомое заявление, что в апокалипсисе нет ничего нового, это всего лишь слегка гиперболизированное повторение нашей повседневной жизни. Мы настолько привыкли к его обыденности, что сами едва отличимы от безмозглых монстров.

Фактически зомби-жанр стал реакцией на вездесущность капитализма. Разложение наших умов ведет к разрушению всего общества, поскольку эти существа — то есть мы сами — ведут к краху системы. Как пишет Майкл Ньютон, «будто бы мы сами хотим все это сокрушить, хотим, чтобы Филадельфию захватили орды зомби и чтобы небоскребы Атланты сгорели дотла. Все что угодно, но только не еще одна тысяча лет в опостылевших супермаркетах»[47]. Поймите меня правильно: капитализм проявил себя как мощная машина для создания материального богатства (однако не для равного его распределения, но мы пока не об этом) и для насыщения нашей жизни разнообразными товарами, технологиями и игрушками. Однако даже самые рьяные его сторонники согласятся с тем, что все это было достигнуто за счет утраты социальной сплоченности и гармонии. В жизни мы иногда больше полагаемся именно на «вещи», а не на личные отношения с людьми. Мы настраиваем наши биологические часы на жесткие рабочие графики, вываливаясь по утрам из спальни, словно зомби. Мы все чаще живем в изолированных городских коробках, страдая от одиночества и с трудом продираясь через повторяющиеся циклы современной жизни. Роман «О дивный новый мир» (1932) Олдоса Хаксли — не книга о зомби в традиционном смысле, но в нашем контексте он явно становится таковым: в этой гиперкапиталистической утопии каждый человек генетически модифицирован (как мы сказали бы сейчас) для работы, шопинга и секса и способен получать удовольствие исключительно от этих трех занятий. Если вдруг накатит грусть, нужно просто принять лекарство «сома», и все пройдет. Только это и доступно персонажам романа Хаксли, и, хотя придуманный им мир ярок и высокотехнологичен, а его обитатели здоровы и красивы, по сути, он столь же бездушен, движим голодом и мертв, как и любой мир, населенный зомби. В определенном смысле наибольший ущерб от капитализма как системы заключается в том, что он ставит во главу угла богатство — и больше ничего. Погоня за деньгами важнее любых ценностей, которые делают нас людьми, важнее сопереживания, справедливости, эмпатии и чести. В этой системе идеальный гражданин движим страстью к потреблению и не слишком долго и глубоко задумывается над тем, например, какие люди сейчас у власти и что они собираются делать. Возможно, именно здесь следует искать тайную суть историй о зомби. Дело тут не столько в конце света, сколько в кончине ценностей, на которых этот свет держался. Не исчезновение рода человеческого, но исчезновение человечности как таковой. На фоне полчищ зомби моральный упадок общества больше не скрыть за сверкающими фасадами процветающих мегаполисов — на фоне разрухи и останков наших «цивилизаций» все становится четким и ясным. Выжившие зачастую пытаются цепляться за традиционные общественные конструкты и идеалы, собираясь в кучки и помогая друг другу пробираться через этот безжалостный и хаотичный новый мир. Но их попытки найти выход постоянно пресекаются не только бездумными жертвами нового порядка, но и другими выжившими, которые с радостью восприняли исчезновение социальных ограничений. Последние движимы жаждой власти и жадностью и в своем стремлении преуспеть основываются только на базовых инстинктах. Самыми страшными монстрами в этом мире часто оказываются вовсе не зомби: как пишет философ Юджин Такер, «нечеловеческое чаще всего поселяется именно в человеке»[48]. Однако до нынешнего состояния нас, возможно, довели не только изъяны капиталистической системы. Вспышки зомби-эпидемий стали синонимичны многим саморазрушительным тенденциям человечества, от термоядерного холокоста до биоинженерии. В трилогии «Паразит» («Parasite», 2013), «Симбионт» («Symbiont», 2014) и «Химера» («Chimera», 2015) Мира Грант создает мир недалекого будущего, в котором люди носят в себе искусственно созданных ленточных червей «СимбоГен», помогающих от болезней и ожирения. Однако включается закон Франкенштейна о непредвиденных последствиях: черви начинают жить сами по себе, вырываются из тел носителей на свободу, после чего люди либо умирают, либо превращаются в толпы «лунатиков». Все в большем числе историй о зомби их нашествия становятся результатом наших собственных ошибок, и мы должны принять их последствия. Вот что пишет Хавьер Алдана Рейес[49]: «Зомби… всё чаще предупреждают нас о конце цивилизации, к которому могут привести глобальные кризисы (отягощенные экономическими проблемами в отдельных странах), такие как изменение климата или использование биологического оружия. Современные истории о зомби демонстрируют резкий сдвиг от их нашествия как ключевого элемента сюжета в сторону долгосрочных последствий катастроф, прямую ответственность за которые несут сами люди»[50]. Может быть, еще и поэтому фильмы о зомби отражают наше чувство безысходности по отношению к будущему. По мере уменьшения числа людей и истощения ресурсов становится все очевиднее, что прежней жизни больше не будет. Выжившие просто толкут воду в ступе, влачат жалкое существование без всякого смысла и будущего, одинокие и покинутые, и просто дожидаются неминуемого исчезновения человечества. Если даже они смогут справиться с нашествием безумных монстров, они останутся на полностью разоренной земле. Роман Макса Брукса «Мировая война Z» рассказывает о зомби-апокалипсисе и восстановлении мира после него, но истории о таком возрождении — большая редкость[51]. Было бы очень грустно, если бы наше экзистенциальное одиночество достигло той границы, за которой мы не смогли бы увидеть ничего. Горе и одиночество — ужасные состояния. Они притупляют сознание, разрушают тело и подчиняют себе нашу жизнь без остатка. Во французском фильме «Париж. Город Zомби» («La nuit a dévoré le monde», режиссер Доминик Роше, 2018) главный герой просыпается после вечеринки — и оказывается совсем один, окруженный следами кровавого пиршества зомби. Он пытается привыкнуть к жизни в новом мире, но одиночество постепенно сводит его с ума, и у него начинаются галлюцинации.

Но даже если ты остался не один — это немногим лучше. Оплакивая гибель человечества, группы выживших беспомощно наблюдают за тем, как их товарищи один за другим заражаются и медленно умирают. Фильм «Зараженная» (режиссер Генри Хобсон, 2015) — не самая известная картина с Арнольдом Шварценеггером, но одна из самых интересных. В фильме рассказывается о пандемии болезни, называемой некроамбулизм (еще одна попытка отойти от клише зомби-фильмов, опирающаяся при этом на их символическую силу), которая разрушила общество. Дочь Арни по имени Мэгги кусает зомби, и он беспомощно наблюдает, как она постепенно превращается в монстра. Поначалу, несмотря на очевидные страшные изменения (в одном эпизоде она просыпается среди ночи из-за червей, копошащихся в ране на ее руке), она ведет себя более-менее нормально. Но исцеление невозможно, и они оба знают, что, когда Мэгги окончательно превратится в зомби, отцу придется найти в себе силы убить ее. Это исследование горя из-за неизбежной утраты трогает до глубины души. Такие эмоции находят мощный отклик в душе всякого, кто пережил смерть родных и близких от неизлечимой болезни. Напоминая о нашей смертности, зомби также заставляют нас вспомнить о физической ограниченности наших тел. Они отражают наше отвращение к дряхлению и неизбежному увяданию нашей плоти. Ведь мы разрушаемся постоянно, и немощь наших тел дает о себе знать задолго до смерти. При этом зомби вызывают у нас еще один страх: глядя на них, мы осознаем, что после смерти наши тела будут разлагаться. Все это отражает один из уникальных аспектов нашего отношения к собственной телесности. Есть то, чем мы являемся — храбрыми, умными, любопытными, любящими, ленивыми и т. д., а есть то, что мы имеем — например, одежду или книги. При этом наше тело одновременно принадлежит к обеим этим категориям: мы имеем наше тело, но и являемся им. Особое место, которое телесные страхи занимают в культуре человечества, отражает именно это странное сочетание обладания и существования. С одной стороны, наши тела звероподобны, подвержены болезням и старению, чего мы очень хотели бы избежать. С другой стороны, если бы наша жизнь ограничивалась только нашим сознанием, это было бы стерильное, бессодержательное существование — жизнь хороша тем, что мы живем в реальном мире, осознавая при этом всю чувственную роскошь обладания своим телом[52]. И хотя мы часто думаем, что наше сознание — это и есть «мы», для многих тело остается основной частью идентичности, и сама мысль о том, что когда-нибудь оно будет гнить в земле, отвратительна. Размышления о том, что происходит с телом после смерти, занимали человечество тысячелетиями. Многие похоронные ритуалы связаны с выражением чувства горя, но в них также немало внимания уделяется тому, что произойдет с телом дальше. Древние египтяне, например, верили, что тело обязательно понадобится человеку в следующей жизни, и поэтому придумали сложнейший процесс мумификации. В новейшее время все еще изредка применяются процедуры сохранения тел, хотя многие теперь предпочитают медленному разложению быструю кремацию. Образы зомби очень точно отражают эти страхи послесмертия: при всем отвращении мы должны бороться с гниющими телами, восставшими из могил. Мы настолько напуганы знанием о том, что с самого рождения наши тела встали на путь, который закончится тленом, что некоторые из нас прибегают к сложным и неимоверно дорогим медицинским, в том числе хирургическим, процедурам, лишь бы отсрочить признаки старения и создать иллюзию того, что тело не дряхлеет и остается вечно юным. Мы знаем, как это происходит: в определенный момент истерическое отрицание неминуемой судьбы становится все более нетерпимым и остервенелым. Но с ней приходится смириться. Время не остановить. Хуже того: возможно, наш интерес к зомби проистекает не столько из страха смерти, сколько из страха того, что мы не умрем, что нам никогда не вырваться из наших тел и что после смерти мы не перенесемся в мир духов и не прекратим существовать, а так и будем жить дальше и наши души будут разлагаться вместе с нашими телами. Вот что действительно ужасно. Видимо, эти страхи отчасти связаны с теми разнообразными унижениями, которые нам приходится испытывать по мере старения. Мы все еще управляем своими умственными способностями, но остаемся в собственном теле, которое разрушается прямо на глазах. Или наши тела почти в полном порядке, но зато разумом постепенно завладевает деменция. Наблюдать за этим постепенным и неизбежным переходом в состояние зомби — ужасный опыт, который переживают миллионы сиделок и родственников, ухаживающих за пожилыми людьми с болезнью Альцгеймера.

И безумие, и разложение тел зомби прямо отражают наш страх старения. В историях о людях, наблюдающих превращение родных и близких в неузнаваемых монстров, персонажи часто задаются вопросом: а осталось ли в этом существе хоть что-то от прежнего человека? Иными словами, когда наш разум и тело в итоге предадут нас, останемся ли мы самими собой?

Зомби страшны не тем, что мертвые хотят умертвить нас, но тем, что находятся в бесконечном процессе умирания и хотят вовлечь в него и нас, чтобы мы тоже бесконечно разлагались и теряли самих себя. Мы думаем, что хотим избежать неминуемого конца, улизнуть от смерти, но при этом мечтаем о том покое, который она приносит, — естественной кончины после естественной жизни на самом деле не стоит бояться. Поистине ужасно только одно — неотвратимое разрушение всего в нашей жизни: разложение наших тел, нашего разума, нашего общества и даже самой нашей человечности.

Благодаря символической многозначности зомби создают жанр, в котором пересекаются самые разные сюжеты: апокалипсис в результате эпидемии, климатический апокалипсис, апокалипсис как неизбежное следствие энтропии. Эти разлагающиеся трупы вбирают в себя столько наших страхов и неуверенности, что поистине становятся самой яркой метафорой конца света.

В «Илиаде» Гомера, действие которой происходит в XII веке до н. э., осаждающая Трою греческая армия опрометчиво проявляет неуважение к одному из жрецов Аполлона. В ответ разгневанный бог мечет в ее лагерь зараженные стрелы: «в самом начале на месков напал он и псов разнобродных, после постиг и народ, смертоносными прыща стрелами; частые трупов костры непрестанно пылали по стану»[53]. Эпидемия продолжается девять дней — по нынешним меркам совсем недолго. После того как греки признают свою вину перед жрецом и приносят в жертву Аполлону овец и коз, им удается избавиться от чумы.

Семь столетий спустя Афины поразила уже настоящая эпидемия, унесшая жизни четверти населения и поставившая город-государство на грань поражения в войне со Спартой[54]. Греки нашли простую причину — волю Аполлона: спартанцы умолили его пообещать им победу, и вскоре их враги начали умирать от заразы. Современный анализ тех событий показывает, что осажденный город был переполнен беженцами, поэтому люди жили в антисанитарных условиях и риск заражения у них был гораздо выше, чем у спартанских воинов, свободно передвигавшихся по местности. Однако такое объяснение не приходило в голову древним грекам, и в своем несчастье они обвиняли бога.

Существует великое множество историй об апокалипсисе, наступившем в результате инфекционного заболевания, таковы, например, сюжеты фильмов «Эпидемия» (1995) и «Заражение» (2011)[55]. Между тем, в отличие от богов и чудовищ, которым посвящены предыдущие главы, болезнь всегда зримо присутствовала в жизни людей. Сейчас мы гораздо больше знаем об инфекциях и располагаем богатым арсеналом лекарств и гигиенических навыков для борьбы с ними, но все равно можем заразиться. Это и плохо, и хорошо: плохо потому, что болезнь может покалечить или убить человека, а хорошо потому, что наш организм реагирует на инфекцию выработкой антител. Все родители знают, что кажущаяся бесконечной череда насморков и других хворей у маленьких детей необходима для формирования иммунитета, каким бы мучительным этот процесс ни был для всех участников.

То, что справедливо для индивида, справедливо и для всей цивилизации, и раз уж болезнь порой уносит жизнь отдельного человека, то ровно так же она может уничтожить — и уничтожала — целые людские сообщества. В своей влиятельной книге «Ружья, микробы и сталь: судьбы человеческих обществ» (1997) американский ученый Джаред Даймонд рассматривает определяющую роль эпидемий в истории человечества. Он утверждает, что в Европе в силу массовых перемещений людей, например в связи с торговлей, болезни легко распространялись по разным регионам. В этом точно не было ничего хорошего, в Средние века и в эпоху Возрождения Европа действительно страдала от череды страшных эпидемий: в XIV веке жертвами чумы стали 75 миллионов европейцев — почти половина населения. Но у выживших появилось преимущество, пусть и доставшееся высокой ценой, — теперь они обладали антителами к возбудителям инфекций.

Когда европейцы начали открывать мир, они использовали самые передовые технологии и оружие для покорения других континентов. Но куда более важную роль в истории человечества сыграло то, что в другие части света путешественники привозили с собой болезни, к которым у местного населения не было иммунитета. Именно болезни убили в Северной Америке и в Австралии гораздо больше коренных жителей, нежели оружие колонистов. Ветряная оспа и корь, от которых европейцы могли вылечиться, несли смерть другим народам и приводили к страданиям невероятного масштаба.

В этот момент инфекционные болезни из локальных бедствий превратились в грандиозные события, которые ощущались как конец света. Многие эпидемии имели для коренных народов катастрофические последствия. Население индейского народа вампаноагов, жившего преимущественно на территории современной Новой Англии[56], сократилось почти на 90 %, когда среди его племен распространилась европейская болезнь, которую сейчас называют лептоспирозом. В 1545–1548 годах во время эпидемии коколицтли (в переводе с наутле «великий мор») на территории современной Мексики погибло 12 миллионов человек (сокрушительные 80 % населения!) от принесенной европейскими колонистами болезни — либо разновидности ветрянки, либо чего-то гастроэнтерологического. Еще два с половиной миллиона человек, то есть половина выживших, умерли от повторной вспышки этой инфекции в 1576-м. В 1803 году, до британской колонизации, на Вандименовой Земле (Тасмания) проживало около десяти тысяч аборигенов (народ палава), но уже к 1847-му их численность составляла менее пятидесяти человек — остальные погибли от европейских болезней или были убиты. В Австралии до сих пор живут люди, происходящие от тасманийских аборигенов, но последняя чистокровная представительница умерла в 1905 году. Приведенные цифры ошеломляют чудовищным масштабом.

И все же, нисколько не умаляя ужаса этих фактов, следует отметить, что болезнь никогда не истребляет буквально всех. Даже в случае с народом палава, для исчезновения которого потребовались война, голод и колониальный гнет. Крупнейшей эпидемией XX века стал испанский грипп (испанка), бушевавший в 1918–1920 годах. Он унес жизни ста миллионов людей во всем мире, но, как бы произошедшее ни было печально, все же число погибших составило менее 5 % населения Земли. Я вовсе не хочу показаться скептиком, потому что сто миллионов — это кошмарное, умопомрачительное число, но это и близко не конец света.

На самом деле риск того, что всадник на белом коне из Откровения Иоанна Богослова истребит всех смертоносной болезнью, давно снижается.

По мере роста населения планеты и перемешивания народов в ходе глобализации эпидемии наносят все меньше ущерба благодаря тому, что мы глубже понимаем механизмы, позволяющие предотвратить распространение инфекций, а также благодаря медицинским контрмерам: вакцинации и эффективному лечению. Однако осознаваемый людьми риск продолжает расти: мы лучше знаем особенности болезней и то, насколько гибельными они могут оказаться. Современная жизнь представляет собой глобальную взаимоувязанную систему, и ее взаимоувязанность синонимична возможным путям распространения инфекции. Популярная культура и современная журналистика страдают от регулярных приступов «страха пандемии». Телесериал BBC «Выжившие» (1975–1977) наглядно отразил это в заставке: человек, зараженный новой ужасной инфекцией, но еще не знающий об этом, перелетает из одного аэропорта в другой, получая в паспорте штамп за штампом. Действие сериала разворачивается уже после того, как болезнь убивает 4999 человек из каждых 5000. Этот вирус был полностью вымышленным, а вот в вышедшем в 1995 году блокбастере «Эпидемия» рассказывается о вирусе, похожем на Эболу, который попадает из Африки в Америку. Сюжет фильма оживлен схватками, погонями, военным заговором с целью использования вируса как биологического оружия, а также — для пущего мелодраматизма — планами бомбардировки американского города для прекращения распространения болезни. Между тем картина начинается с цитаты из выступления молекулярного биолога и нобелевского лауреата Джошуа Ледерберга: «Единственное, что всерьез угрожает господству человека на планете, — это вирус».

Выдумки влияют на нашу с вами реальность. В начале 2000-х годов мир охватила паника перед птичьим гриппом H5N1, а сейчас на нас наводит ужас одна только вероятность вспышки вируса Эбола или Зика. Иногда эти опасения оказываются обоснованными — как мы убедились во время пандемии коронавирусной инфекции COVID-19. И все же, несмотря на глобальные потрясения и горе из-за вызванных коронавирусом смертей, он не стал вестником апокалипсиса. Разумеется, когда речь идет о любом инфекционном заболевании, необходимо принимать меры предосторожности, но перебарщивать с ними и поддаваться панике — как неразумно, так и непредусмотрительно.

Я хочу сказать, что эпидемии играют двойную роль в нашей жизни: реальную и воображаемую — и именно последняя подчас связана с сюжетом о конце света. В то время как наше столкновение с болезнью может быть ужасно и даже смертельно, в самой природе апокалиптических фантазий заложен перенос личного на всеобщее. Другой элемент вымысла, который мы приписываем пандемиям, — это смысл, то есть ощущение, что у них есть цель, что они не просто случайность. Когда во время Пелопоннесской войны болезнь поразила лишь афинян, современники сделали вывод, что боги разгневались именно на них, а когда ВИЧ впервые обнаружили среди геев, некоторые решили, что гомосексуалы прогневали бога. Оба утверждения неверны: ВИЧ распространяется как ему заблагорассудится, ему плевать на вашу сексуальную ориентацию. Тем не менее, когда речь идет о наших страданиях, мы хотим, чтобы они что-то означали. Нам не нравится произвольность. Мы хотим понять, почему так происходит, чтобы справиться — или хотя бы попробовать — с бедой. И по иррациональным причинам мы всегда предпочтем безликому врагу противника, у которого есть лицо. Нам хочется ощущать, что мы можем дать ему отпор, даже если это невозможно, — как те люди, что палят из ружей в ураган, надвигающийся на их дома. Похоже, те, кто утверждает, что коронавирус — экспериментальное биологическое оружие Китая[57], вышедшее из-под контроля, испытывают ровно такое желание — приписать вирусу смысл.

Другой пример — сторонники Дональда Трампа, которые верят, что пандемия — результат заговора «глубинного государства»[58], готового пожертвовать миллионами жизней, чтобы сорвать переизбрание их президента[59]. Козни злых сил для них служат куда более обнадеживающим объяснением, нежели слепой случай, — ведь разгневанные боги лучше, чем их отсутствие.

Однако эта мысль ошибочна — ведь у инфекции нет смысла. Бактерии и вирусы распространяются где только могут, и это наш сверхглобализованный мир обеспечивает им пути, впрочем, как и средства борьбы с ними. В связи с пандемией коронавируса все мы усвоили (благо о том постоянно твердили эксперты), что нужно часто мыть руки, не трогать лицо и соблюдать социальную дистанцию там, где это возможно. Однако представление о происходящем как о чистой случайности не слишком греет сердца людей. Они предпочитают считать, что существует некий план. «Знаешь, что я заметил? — спрашивает Джокер в фильме Кристофера Нолана „Темный рыцарь“ (2008). — Никто не впадает в панику, когда все идет „согласно плану“ <…> даже если план чудовищен». Это не слишком лестно для нас, но так и есть. Ведь какая у нас альтернатива? Анархия по Джокеру?

Потребность найти в инфекции смысл наиболее наглядно отражена в описаниях множества эпидемий, которые насылают на человечество авторы научной фантастикий. В жуткой и потрясающей новелле Элис Шелдон «Эффективное решение» («The Screwfly Solution», 1977) новая инфекция заставляет мужчин массово убивать женщин. В финале мы узнаем, что нейроинфекцию занесли инопланетяне для того, чтобы занять Землю после самоистребления людей, — такой вот апокалипсис в результате планового заражения. В рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Цвет из иных миров» (1927) на Землю прибывает метеорит с инфекцией, которая сводит людей с ума[60]. В других историях виновником угрожающей миру эпидемии выступает еще один излюбленный персонаж научной фантастики — сумасшедший ученый. Экорадикал из фильма «Дьявольский микроб» (1965) заражает себя, чтобы стать переносчиком смертоносной болезни и таким образом уничтожить весь мир. В романе Фрэнка Герберта «Белая чума» (1982) ученый-генетик, обезумевший после гибели своей семьи, создает патоген, убивающий только женщин. По другую сторону гендерного барьера — феминистский шедевр Джоанны Расс «Женоподобный мужчина» («The Female Man», 1975), предлагающий альтернативную версию будущего, где вирус уничтожает исключительно мужчин. В финале есть намек на то, что зараза — дело рук ученой, которую достал патриархат. Аналогичным образом десятки фильмов о зомби начинаются с того, что ученый-изгой заражает население генно-модифицированным вирусом[61].

Поиск смысла пандемии настолько характерен для современной культуры, что в компьютерной игре Plague Inc. (2012) игрок выступает не в роли врача, пытающегося остановить распространение болезни, а в роли нее самой. Задача игрока — помочь инфекции уничтожить жизнь на Земле. В механике Plague Inc. используется сложный и реалистичный набор переменных, симулирующий распространение заразы и моделирующий убедительную версию современного взаимосвязанного мира. Если созданный вами возбудитель инфекции будет чересчур вирулентным, люди умрут еще до того, как передадут его, а если слишком слабым — они выработают иммунитет или же фармакологи успеют изобрести лекарство. Продажи, превысившие 85 миллионов экземпляров игры, позволяют предположить, что существует изрядное число людей, которым было бы интересно добавить черную оспу в The Sims[62] или сифилис в «Цивилизацию» Сида Мейера.

Множество научно-фантастических историй, начиная с культового романа Г. Дж. Уэллса «Война миров» (1898) и заканчивая современными его пересказами вроде «Дня независимости», предлагают другой сюжет: вирус встает на нашу сторону и уничтожает лишенных иммунитета пришельцев.

Пожалуй, лучше всего он изложен в романе Грега Бира «Музыка, звучащая в крови» (1985). Безумный ученый, разъяренный из-за увольнения, крадет из лаборатории экспериментальный вирус. Этот вирус заражает всех людей, сам становится мыслящим существом и захватывает все вокруг — не только людей, но и их дома, города и природу, — превращая все это в сверхумную серую слизь, покрывающую планету. Звучит неприятно, но ведь на самом деле это акт освобождения — критическая масса сконцентрированного сознания приводит к рождению нового мира. Вирус Бира открывает двери своеобразному секулярному вознесению.

Не странно ли, что в наших историях мы иногда становимся на сторону пандемии? Возможно, и нет. Трактовка инфекции как воплощения гнева господня подразумевает, что мы грешны и заслуживаем наказания. Когда сценаристы и кинопродюсеры Рик Джаффа и Аманда Сильвер решили перезапустить франшизу «Планета обезьян», они исходили из того, что то же самое лекарство (нейростимулирующий препарат в соединении с вирусом обезьяньего гриппа), которое повышает уровень интеллекта обезьян, окажется смертоносным для людей. В результате их трилогия (2011–2017) стала не только коммерческим хитом, но и выразительным, хотя местами и довольно прямолинейным манифестом экологических страхов человечества. Несколько выживших людей пробираются сквозь густые лесные заросли, встречая разумных обезьян, которые теперь обращают против людей их пренебрежение природой. Уничтоживший нас вирус даровал этим животным мудрость, и они крепко разозлились за все содеянное нами. Право, их сложно за это осуждать.

Завороженность темой чумы связана со страхом, что мы совершили какое-то преступление, а болезни выступают в качестве богинь отмщения, раздраженных нашими грехами. Вспомните мистера Смита — искусственный интеллект из фильма «Матрица» (1999), роль которого с ехидным щегольством играет Хьюго Уивинг. Люди, говорит он Морфеусу (Лоуренс Фишберн), неспособны прийти к естественному равновесию с окружающей их средой:

В третьей части «Матрицы» есть моя любимая сцена: визуально изобретательное и невероятно убедительное критическое высказывание об инфекции, внедренное в рассказ о войне людей и машин. Внутри Матрицы Смит превратил всех живых людей в свои копии. Города мира заполнены его клонами в черных костюмах и темных очках, пристально и недобро глядящих на Нео и готовящихся его уничтожить. Под потоками грозового ливня Нео идет мимо их бесчисленных рядов. Теперь каждый вокруг — Смит, олицетворяющий зло и разрушение, а битва Нео с одним из миллиардов Смитов — на земле, в воздухе, в зданиях и, наконец, в кратере, где разыгрывается сцена его неминуемой гибели, — великолепное кинематографическое зрелище. Их схватка подобна битве двух богов — и Нео проигрывает. «Это мой мир!» — вопит торжествующий Смит, паря в небе на фоне вспышек молний. Что ж, он прав.

Я считаю эти сцены непревзойденными в качестве визуальной метафоры распространения инфекции, выведенной как размножение человеческого ро1да. Здесь несущая миру гибель болезнь персонифицирована и показана со всей драматической энергией и спецэффектами, на которые только способен кинематограф. Особенно важно то, что у инфекции наше лицо. Зараза — это мы. Мы и есть та сила, которая разрушает планету, в то время как бубонная чума, черная оспа, сыпной тиф, испанский грипп и СПИД всего лишь питаются крохами со стола нашей непрекращающейся экспансии.

Наш способ изображения болезни постоянно меняется в ходе борьбы человечества с разными обрушивающимися на него заболеваниями и их последствиями. Знаменитое собрание новелл Боккаччо «Декамерон» (1353) — книга об эпидемии. Она состоит из историй, которые несколько самоизолировавшихся аристократических особ рассказывают друг другу для развлечения во время вспышки чумы, однако они ни в коей мере не фокусируются на болезни как таковой. Большинство новелл — это сатирические байки, комические басни и любовные истории, в которые изредка вплетены элементы трагедии. Эпидемия, по всей видимости, была настолько ужасной, что люди хотели избежать даже малейшего напоминания о ней. Знаменитые гравюры на дереве Ганса Гольбейна «Пляска смерти», сделанные в начале XVI века, наводят страх, но в то же время остроумны и даже смешны. На нескольких десятках гравюр Гольбейн изображает смерть в образе ухмыляющегося скелета, неожиданно появляющегося рядом с самыми разными людьми — пахарем, аббатом, прихорашивающейся светской дамой, уличным торговцем, королем — в какой-то момент их повседневной жизни: Выглядит жутковато, но в удивленно-вопросительном взгляде каждого из них — «Кто? Я?» — есть и мрачный комизм.

Распространившиеся в эпоху модерна инфекции пускай и были не менее ужасны (туберкулез, холера, сыпной и брюшной тиф унесли сотни миллионов жизней в Европе XIX века), однако их влияние все же компенсировалось ростом численности населения и тем, что вспышки заболеваний не были сконцентрированы в конкретных очагах. Возможно, именно поэтому в XIX столетии тон повествования о них меняется с комического и беспечного на мрачный и ужасающий. Отличными примерами служат произведения Джорджа Гордона Байрона, Джона Полидори, Перси Биш Шелли и Мэри Годвин (впоследствии ставшей Мэри Шелли), созданные во время их социальной изоляции на вилле Диодати в Швейцарии в 1816 году[63].

Возьмем роман Мэри Шелли «Последний человек» (1826): тяжеловесный, угрюмый текст, чьи действующие лица все как один — позеры, а в основе сюжета лежит неправдоподобная смесь аристократической мыльной оперы и военного эпоса. Действие происходит в Англии конца XXI века, которая при этом почти не отличается от Англии 1800 года. В трех главных героях романа зашифрованы сама Шелли и ее друзья. Лайонел Вернэ, Последний человек, — это сама Мэри, но мужского пола; граф Виндзорский Адриан (сын последнего короля Англии) — Перси Биши Шелли, а харизматичный и страстный молодой аристократ лорд Раймонд (который становится лордом-протектором Англии, пока болезнь продолжает выкашивать население) — лорд Байрон. Люди вымирают, и Вернэ с друзьями покидает Англию в надежде избежать заразы. Надежда оказывается напрасной: протагонисты умирают по дороге или гибнут при кораблекрушении, кроме Вернэ, который доплывает до берега недалеко от Равенны, зная, что он — последний живой человек на Земле. Роман заканчивается его пешим походом в Рим с единственным компаньоном — овчаркой, которую он подбирает по дороге. Здесь он планирует провести остаток жизни в скитаниях по теперь уже пустынному миру:

В начале XIX века появилось великое множество поэтических и прозаических произведений о последнем человеке, среди которых роман Шелли был далеко не первым, а скорее стал продолжением этой традиции. Пионер жанра — французский писатель Жан-Батист де Гренвиль, чья поэма в прозе «Последний человек» (1805) открыла дорогу сотням последователей. Можно предположить, что истории о вымирании человечества от болезни — это обязательно трагедии, которые должны восприниматься удрученно или стоически, но на самом деле обычно они передают пьяняще-грустное ощущение свободы, пусть даже за нее и пришлось дорого заплатить. Характерное смешение печали и радости обуславливает львиную долю обаяния подобных рассказов. В них мы видим упоение героя свободой и одиночеством (не без чувства вины, конечно): картину трагической необратимости в сочетании со всеми мыслимыми возможностями, которые предоставляет мир, избавленный от других людей.

Фрейд писал о цивилизации и недовольстве[65], утверждая, что ценой жизни в цивилизованном обществе является психологическая фрустрация, вызванная необходимостью подавлять желания убивать и насиловать. Один из способов устранения этого недовольства — покончить с цивилизацией навсегда. В книге Д. Г. Лоуренса «Влюбленные женщины» (1920) любовники Биркин и Урсула во время прогулки обсуждают апокалипсис:

Такая перспектива смерти всего человечества может казаться Биркину прекрасной, но прекрасна она будет, только если неким фантастическим образом мы сможем ее наблюдать, если наше сознание не умрет за компанию с остальными, а отправится блуждать по вновь первозданному миру.

Здесь кроется нечто любопытное. Когда мы фантазируем о конце света (чем мы, собственно, и занимаемся со времен Откровения Иоанна Богослова), мы одновременно испытываем как чувство вины (ведь мы вообще-то представляем гибель миллиардов людей), так и ощущение свободы — свободы от кого бы то ни было, от несметного числа внешних сил и препятствий, мешающих нам быть свободными. Это, я полагаю, и делает зомби-апокалипсисы из предыдущей главы столь устрашающими. Ведь в подобных историях конец света действительно наступает, однако вместо одномерной гармонии одиночества последнего человека мы видим планету, наполненную людьми, которые утратили навык доброго обращения друг с другом, но сохранили способность угрожать, нападать и подавлять.

На контрасте с сюжетами о зомби «Последний человек» Мэри Шелли выходит в чисто прибранный мир, получая в наследство территорию сомнительной свободы — сомнительной потому, что она абсолютна и получена ценой чужой смерти. Но все же это свобода — доведенная до предела неприкосновенность личного пространства, апокалипсис в форме побега от Другого.

Байрон был особенно озабочен этим вопросом и стремился охранять святая святых своей частной жизни от вторжения. «Я выхожу в свет только для того, — написал он в дневнике в 1813 году, — чтобы заново почувствовать желание побыть одному». Уже после отъезда из Англии в 1816 году он понял, что сама эта идея находится под угрозой или что она даже может быть, пользуясь его любимым словом, лицемерна. Один из критиков называл это «патологическим стремлением к приватности», но, вероятно, Байрон все яснее догадывался, что пресловутой приватности вовсе не существует.

Может быть, парадоксальная сила образа последнего человека заключается в причудливой мысли, что единственная возможность полного сохранения своего права на уединение заключается в уничтожении всех остальных. Все-таки, как известно, ад — это другие, и привлекательность этой апокалиптической мечты состоит не только в той самой гармонии одиночества, но и в молчаливом согласии с тем, что она одна стоит жизней всех людей в погибающей Вселенной.

Конечно, остается неприятный довесок в виде необходимости влачить существование после того, как зараза уничтожила человечество. И это вновь возвращает нас к реальности — к ситуации, когда коронавирус столкнул фантазию о неограниченной свободе передвижения последнего человека Шелли с фактом изоляции и домашнего ареста. Легко сказать, что наше представление об эпидемическом апокалипсисе отличается от действительности, однако все куда серьезнее: вымысел и реальность эпидемии диаметрально противоположны.

Впрочем, здесь кроется фундаментальная ошибка. В конечном счете люди — существа социальные. Разве большинство из нас не опирается на связи и общение с себе подобными? Именно на этом построено общество. Инфекция угрожает человеку или группе людей не только смертью, но и разрушением коллективного образа жизни.

Фантастический роман Хелен Маршалл «Миграция» («The Migration», 2019) — блестящее размышление об этих ужасах и удивительном потенциале заразной болезни. Один из персонажей замечает:

Важнейшая истина об инфекции состоит в том, что она связана с физической близостью людей. Если мы контактируем с больным, то рискуем подхватить заразу. А если мы изолируем больных, запирая большие группы людей, например, в лепрозориях или просто оставляя дома заболевших школьников, — мы сдерживаем распространение инфекции. Коронавирусный локдаун 2020 года не только подтвердил эту банальную, но непреложную истину, но и заставил нас осознать бесспорную корреляцию: как болезнь предполагает близость, точно так же и близость способствует болезни. Мы можем страшиться близости с другими людьми, но чаще мы стремимся к ней, ведь она успокаивает, приносит наслаждение и вдохновляет.

Между инфекцией и сексом существует естественная связь[68]. Вспомните эротическое стихотворение Джона Донна «Блоха», в котором кровососущее насекомое (переносчик бубонной и септической чумы) становится метафорой совокупления:

В новейшей истории до пандемии 2020 года самую страшную панику у человечества вызвал СПИД — тяжело протекающее и потенциально смертельное аутоиммунное заболевание, возбудитель которого передается в том числе половым путем. Свои самые глубокие интимные переживания мы испытываем во время секса, который не только доставляет нам наивысшее наслаждение, но и приносит в этот мир новую жизнь. Секс стал возможным способом передачи не только нелетальных венерических болезней, но и новой инфекции, буквально превращающей его в смерть, — этот казус странным образом обладает большим культурным потенциалом. Секс — творец людей, и если думать, что ему под силу их уничтожить, то в наших глазах он станет как привлекательным, так и отталкивающим.

В 1980-х и 1990-х годах СПИД породил тревожные и порой истерические псевдонравственные дебаты о сексе. В марте 1983 года в журнале Observer в рецензии на телевизионный документальный фильм о новом феномене, который впоследствии был назван «СПИДом с полной клинической картиной», Мартин Эмис[70] писал:

Истина, как оказалось, не имеет ничего общего с этим паническим передергиванием: любой может с одинаковой вероятностью заразиться ВИЧ во время как первого, так и тысячного незащищенного сексуального контакта. Медики взвешенно отнеслись к этому опасному и мучительному, но в конечном счете не апокалиптическому заболеванию. А вот о популярной культуре такого не скажешь. СПИД обнаружил ту точку, где страсть и отвращение сливаются, где секс и смерть становятся единым целым.

СПИД, как и любая другая болезнь, — это индивидуальный опыт, но, став культурным феноменом, он был воспринят многими как приговор всему человечеству. Он продемонстрировал то, что я называю внутренней логикой апокалипсиса: локальное и конкретное, спроецированное на целое; нашу личную смертность, вновь воспринятую как смерть всего и всех. Как писала Сьюзан Сонтаг[71], «спровоцированный СПИДом кризис свидетельствует о том, что в нашем мире важные явления впредь не могут иметь локальный, региональный, ограниченный характер. Все, способное перемещаться, пребывает в динамике, и проблемы имеют либо неизбежно приобретают мировой характер»[72].

ВИЧ/СПИД по-прежнему опасен, хотя его угроза не так глобальна, как раньше. Несмотря на то что лекарства от него до сих пор не существует, современные антивирусные препараты и другие виды терапии переводят его в разряд скорее хронических, нежели смертельных инфекционных заболеваний. В 2004 году мировой показатель смертности от СПИДа достиг своего пика, но к 2020-му сократился на 50 % и по-прежнему продолжает снижаться.

Тем не менее СПИД продолжает воздействовать на наше коллективное воображение так, как это не удавалось никаким другим инфекциям, включая даже те, которые по объективным критериям имели более катастрофические последствия. Эпидемия испанского гриппа за два года унесла в пять раз больше жизней, чем СПИД за пятьдесят лет, но после нее люди фактически о ней забыли и не вспоминали вплоть до вспышки коронавирусной инфекции в 2020 году. От испанки погибло несколько процентов населения земного шара — больше, чем за две мировые войны, — а власти всех стран продемонстрировали свою беспомощность. Некоторые из них делали что могли: в Сан-Франциско, например, были введены драконовские санитарно-гигиенические правила, запрещавшие рукопожатия и обязывавшие носить маски в общественных местах. Джон Райл[73] отмечает, что благодаря этим мерам «в первый год пандемии в Сан-Франциско было зарегистрировано лишь несколько тысяч умерших», но добавляет, что «в других регионах, включая Европу, потери были намного выше. На Аляске, в Центральной Африке и Океании с лица земли были стерты целые сообщества». И добавляет:

Почему же эпидемия испанки не оставила в истории сколько-нибудь заметного культурного отпечатка? Где великие романы и фильмы об этой ужасающей глобальной катастрофе? Ответ, возможно, следует искать в контексте. Первая мировая война способствовала распространению инфекции в результате массового перемещения миллионов людей — военнослужащих и беженцев — по земному шару. Более того, она завладела умами и воображением людей в послевоенном мире так, как это не удалось испанке. Война дала нам героев и антигероев, врагов с узнаваемыми лицами, противников, с которыми мы могли сразиться. Эпидемия же не оставила нам ничего подобного.

Коллективная амнезия закончилась в 2020 году с распространением нового вируса — COVID-19. Во время повсеместного локдауна в нашу жизнь буквально ворвалась многовековая история вируса гриппа и гриппоподобных патогенов, и людям пришлось пересмотреть свой взгляд на эпидемиологию. Наша жизнь в корне изменилась на фоне психологического стресса в связи с болезнью и смертью близких, а также разрушения привычного уклада из-за самоизоляции, которая в кратчайшие сроки трансформировала человеческие сообщества.

Еще слишком рано говорить о том, как коронавирус повлияет на наше многовековое увлечение сюжетом о конце света. Но он уже демонстрирует важнейшую истину о человеческих существах: мы — это наши взаимодействия с другими людьми, то есть дружеские и сексуальные связи, общение на работе и в социальных сетях, семьи и друзья, а также добрые дела, которые мы совершаем для незнакомцев. Затворники и анахореты — исключение из правила. Наше существование сплетается из огромного множества тесных связей, которые нужны нам, чтобы адаптироваться в обществе, чтобы сострадать, любить и даже чтобы просто говорить. Эта сеть связей определяет нас, однако при этом она же является условием существования инфекционной болезни — не просто потенциального заражения определенным микробом или вирусом, но и его распространения по всему миру.

И это самое важное. Наше понимание механизмов инфекционных болезней и достижения медицины делают мрачные предсказания пессимистов от научной фантастики все менее и менее правдоподобными. Никакая инфекция не убьет 4999 из каждых 5000 человек, ведь, как мы видели, даже если общее количество погибших велико, то показатель смертности, скорее всего, окажется весьма низким[76]. Конечно, я пишу эти строки в разгар пандемии COVID-19 и судьба может еще посмеяться надо мной, но тем не менее инфекционная болезнь сама по себе не сможет привести к концу света. Однако постковидный мир несомненно будет другим, возможно, кардинально по сравнению с прошлым. Мы освоим новые формы социального взаимодействия — дистанцированно, удаленно, в масках, в более разобщенных маленьких ячейках. Зараза вряд ли уничтожит мир, но она может положить конец миру, каким мы его знали.

В 1958 году в Соединенных Штатах вышел роман-бестселлер «Красная тревога» Питера Джорджа. В нем американский генерал-параноик Квинтен начинает ядерную войну против Советского Союза. Правительства США и СССР всеми силами пытаются вмешаться, но он, единственный в мире знающий коды отмены операции, кончает жизнь самоубийством. В итоге все бомбардировщики, кроме одного, удается развернуть, но разрушение любого советского города неминуемо должно привести к глобальной войне. Отчаянно стараясь предотвратить катастрофу, президент США предлагает советскому руководству в обмен разрушить Атлантик-Сити.

Совсем не удивительно, что после применения ядерного оружия в Японии и последующей гонки вооружений между США и СССР умы людей занял ядерный апокалипсис. Атомная бомба наглядно иллюстрирует потенциальную возможность самоуничтожения человечества и показывает, что человеку не стоит доверять те разрушительные технологии, которые он сам и создал.

Успех романа «Красная тревога» породил волну подражаний — например, книгу Юджина Бёрдика и Харви Уилера «Гарантия безопасности» (1962), в которой ядерная атака на Советский Союз начинается, когда гражданский авиалайнер принимают за вражеский военный самолет. Американские бомбардировщики уже невозможно отозвать, и, хотя большинство из них сбиты советским ПВО, один все же остается невредимым и берет курс на Москву. Президент США звонит советскому лидеру и обещает собственными силами разрушить Нью-Йорк, чтобы компенсировать ущерб и избежать тотальной войны.

Оба романа породили киноверсии: фильм Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» по «Красной тревоге» и картину Сидни Люмета «Система безопасности». Сегодня «Стрейнджлав» считается безусловной классикой, а фильм Люмета почти забыт. Возможно, это связано с тем, что первый вышел на экраны в январе 1964 года и вызвал восторг публики по всему миру, в то время как «Система безопасности» опоздала на восемь месяцев и была принята прохладно, так как ажиотаж уже прошел. Но, может, дело еще и в том, что вторая картина слишком серьезна и исторична, а «Доктор Стрейнджлав» благодаря комедийной интонации в изображении конца света сохраняет свежесть исходного материала, хотя режиссер тоже попытался наполнить фильм признаками своего времени.

В сценарии Кубрика безумный бригадный генерал Джек Д. Риппер объясняет необходимость ядерного удара тем, что коммунисты загрязняют его «драгоценные телесные жидкости». Питер Селлерс играет в картине сразу три роли: президента США Меркина Маффли, аристократичного капитана британских ВВС Лайонела Мандрейка, который сохраняет поразительную вежливость, даже когда Риппер берет его в заложники, и, наконец, самого доктора Стрейнджлава. Доктор — сумасшедший профессор и бывший нацист, отчасти списанный с реального создателя ракетного оружия Вернера фон Брауна. Действие фильма разворачивается как на британской авиабазе, откуда взлетают бомбардировщики, которые американцы пытаются перехватить, так и в «военной комнате» в Пентагоне, где находятся президент США и его советники, стремящиеся предотвратить ядерную войну.

Искусственная рука прикованного к инвалидному креслу Стрейнджлава то и дело норовит вскинуться в неуместном нацистском приветствии[77], а как-то раз даже пытается задушить своего хозяина. Он действительно уверен, что ядерную войну можно выиграть, а руководство США просто какое-то время посидит в бункерах и дождется снижения уровня радиации. Чтобы восстановить численность населения, говорит Стрейнджлав, выжившим, «к сожалению», придется отказаться от «так называемой сексуальной моногамии»: на каждого мужчину придется по десять женщин. Он настаивает, что эта «жертва необходима ради будущего человечества».

Мрачный юмор кубриковской сатиры заключается в том, что те, кто пытается предотвратить апокалипсис, принадлежат именно к тому типу людей, которых возбуждает его перспектива. Питер Селлерс изначально должен был играть еще и четвертую роль — пилота бомбардировщика B-52, который не успели отозвать (это объясняется тем, что на самолете сломался радиоприемник) и который все же сбрасывает свою бомбу. Однако Селлерс не сумел сымитировать техасский акцент, необходимый режиссеру, и эту роль в итоге сыграл американский актер Слим Пикенс. Он, крича от удовольствия, седлает бомбу, будто это лошадь на родео, и ведет ее к цели. В финальных кадрах фильма по всей планете прорастают ядерные грибы, пока Вера Линн поет «We’ll Meet Again»[78].

Юмор работает прекрасно: в конце концов, шутки подчеркивают именно то, что в обычной жизни люди пытаются скрыть, высвечивают абсурдность наших привычек и ханжества и опрокидывают ожидания. А что может быть более абсурдным, чем ядерный апокалипсис, когда человечество оказывается не способно предотвратить спровоцированный им же самим конец света? У нас есть все основания опасаться именно этой естественной (естественной ли?) склонности к саморазрушению.

Но даже если мы не будем преднамеренно использовать для этого технологии, за нас это могут сделать машины. Научно-фантастическая литература полна историй о вышедших из-под контроля творениях, о победе искусственного интеллекта, которые решил избавиться от породившего его хозяина как от чего-то ненужного. Здесь нет ничего нового: на рассвете научной фантастики первой историей о человеке, потерявшем контроль над своим созданием, причем с ужасными последствиями, стал «Франкенштейн» Мэри Шелли. Однако в эпоху постоянного технологического прогресса и с каждым днем умнеющего искусственного интеллекта (добавим сюда нашу растущую зависимость от машин во всех сферах жизни) эти истории выражают страх человечества, что в своем амбициозном стремлении к бесконечному развитию мы, возможно, становимся архитекторами собственной гибели.

Возьмем, к примеру, «Терминатора» (1984) Джеймса Кэмерона, где конец света становится прямым следствием людской гордыни. Человечество создало Скайнет, всемирную самообучающуюся нейросеть, которая в итоге принимает решение уничтожить всю жизнь на Земле. В фильме перемежаются сцены колоссальных разрушений в будущем, где гигантские машины смерти передвигаются по заваленному черепами ландшафту под темным и грозным небом, и сцены из настоящего, еще до катастрофы. Логика этих монтажных стыков в том, что Скайнет изобрел механизм перемещения во времени, чтобы уничтожить потенциально опасных для себя людей еще до рождения, убивая их родителей.

Терминаторы — это человекообразные роботы-убийцы, названные так потому, что их единственная цель — довести человечество до терминальной стадии и прикончить его. Подчеркнутое отсутствие актерской игры у мускулистого Арнольда Шварценеггера придает этому стремлению очаровательно серьезную неумолимость. Машины-убийцы должны, согласно логике кинофраншизы, быть покрыты человеческой кожей, чтобы путешествовать в прошлое и находить наши секретные убежища — хотя по сценарию люди будущего держат собак, которые могут почуять роботов-убийц, поэтому резонно предположить, что весь этот маскарад более-менее бесполезен. Но «настоящая» цель того, что терминаторы выглядят так же, как мы, — подчеркнуть, что именно мы являемся основной причиной собственного истребления. По ходу действия плоть терминаторов постепенно отваливается, обнажая их ухмыляющиеся металлические черепа.

Впрочем, конец человечества никогда не наступит — благодаря череде все более унылых сиквелов: «Терминатор 2: Судный день» (1991), затем «Терминатор 3: Восстание машин» (2003), а потом еще и «Терминатор: Да придет спаситель» (2009), «Терминатор: Генезис» (2015) и «Терминатор: Темные судьбы» (2019). За ними последовали телесериал «Терминатор: Битва за будущее», множество видеоигр по мотивам франшизы от T2: Arcade Rampage, RoboCop Versus The Terminator и Terminator: Dawn of Fate и до «гостевых» появлений в Tom Clancy’s Ghost Recon и Mortal Kombat 11, не говоря уже о мириадах комиксов и новеллизаций. Перемещение во времени позволяет и хорошим, и плохим парням возвращаться в прошлое и исправлять то, что натворили их антагонисты, — это создает бесконечные возможности для повторения сюжетов. Хорошие парни поворачивают конец света вспять, а плохиши возвращают его на место. В первом и втором фильмах конца света едва удается избежать, зато в третьем злодеи в последний момент предотвращают предотвращение конца света — и мир в очередной раз гибнет.

У фанатов научной фантастики для таких упертых и безжалостных убийц есть свое название — берсеркеры[79]. Это слово было заимствовано из терминологии викингов (первоначально оно означало воина, который настолько увлекается сражением, что доходит до ужасающего безумия — крушит все вокруг и уже не задумывается о собственной безопасности) американским писателем-фантастом Фредом Саберхагеном в 1963 году. Берсеркеры Саберхагена — это умные машины-убийцы — гигантские космические корабли, бороздящие просторы галактики и запрограммированные своими создателями уничтожать все живое. Берсеркеры были созданы как идеальное оружие уже вымершими органическими существами под названием Строители, чтобы выиграть межгалактическую войну с их врагами — Красной расой. По не проясненным в книге причинам эти машины сначала уничтожили Красную расу, а затем обратились против Строителей и заодно убили их.

В 1960-х и 1970-х годах Саберхаген опубликовал в нескольких научно-фантастических журналах десятки рассказов о берсеркерах, впоследствии объединив их в 16 довольно толстых книг. Хотя эти рассказы сейчас не особо популярны, их идеи сильно повлияли на научно-фантастическую литературу и кинематограф. Грегори Бенфорд написал целую серию романов «Центр галактики», в которых человечество вынуждено спасаться бегством на другой конец галактики, поскольку его преследуют идеальные машины-убийцы, стремящиеся уничтожить всех людей. Романы британского писателя-фантаста Аластера Рейнольдса из серии «Ингибиторы» (первый роман «Пространство откровения» вышел в 2000 году) построены на том же сюжете. Вышедший в 1978 году телевизионный сериал «Звездный крейсер „Галактика“», создатели которого пытались воспользоваться недавним успехом «Звездных войн», знакомит зрителей с роботами-человеконенавистниками под названием сайлоны, которые гоняются за последними выжившими людьми по всему космическому пространству. Яркий ремейк этого проекта (2003–2009) уделяет чуть больше внимания мотивации сайлонов, хотя при этом понятнее они не становятся.

Различные варианты аналогичных концов света встречаются и в других фильмах и видеоиграх. Популярная игра Mass Effect (2007) представляет собой масштабную космическую мыльную оперу, в которой на органических существ постоянно нападают ненавидящие любые проявления жизни машины — Жнецы. Они опять же представлены в виде космических кораблей, наделенных разумом.

По мере того как машины и технологии становятся все более неотъемлемой частью нашей жизни, растет и число историй об их восстании. Наиболее успешным и значимым из всех новейших рассказов о технологическом апокалипсисе следует признать трилогию «Матрица» сестер Вачовски. Эти фильмы объединяют несколько тем, часть которых связана с технологиями. Здесь присутствует и религиозный апокалипсис — история о наделенном чудодейственными способностями спасителе, который послан для защиты мира. С другой стороны, это история о зомби, точнее, технозомби, воплощенном в образе Смита, злобного искусственного разума, который превращает население планеты в армию воинов, одержимых единственной страстью — к разрушению. Для меня же эта история — увлекательный рассказ о болезни.

Как это часто бывает с образцовой научной фантастикой, трилогию «Матрица» лучше воспринимать как метафору, чем как безупречно выстроенную картина мира. В постапокалиптическом будущем машины неминуемо порабощают людей: нас запрут в индивидуальных контейнерах и будут использовать для выработки энергии. Чтобы отвлечь нас от убогости такой судьбы, наши мозги подключат к коллективной виртуальной реальности — Матрице. В этой фабуле трудно найти внутреннюю логику, но поиски неувязок бессмысленны: эти фильмы прежде всего выражают образную истину о зависимости современного человека от компьютеров и о нашем предпочтении виртуальных симулякров реальной жизни. И эти метафоры столь же выразительны, сколь и изобретательны.

«Матрица», первый фильм трилогии, стал классикой жанра. Его ключевой посыл и многие специфические детали превратились в широко известные мемы, хотя его сиквел «Матрица: Перезагрузка» (2003) теперь считается разочаровывающим пшиком, а на долю «Матрицы: Революции» (2003) досталось совсем уж мало добрых слов. Большую часть времени сюжет фильма заплетается и путается сам в себе, однако в финале ему удается найти компромисс между человеком и машиной. После продолжительной битвы с армией машин, посланных для уничтожения человечества, люди понимают, что никогда не смогут победить. Нео возвращается в Матрицу, чтобы договориться о перемирии со всемогущим искусственным разумом.

Сама мысль о существовании форм жизни, которые могут оказаться умнее, чем мы, явно нас беспокоит. Если это не искусственный интеллект, созданный нашими руками, то это пришельцы. В прошлые времена инопланетяне часто превосходили человека не только технологически, но и нравственно. Огромный мудрый пришелец со звезды Сириус в книге Вольтера «Микромегас» (1752) с суровым неодобрением смотрит сверху вниз на Землю, охваченную войнами и несправедливостью. Большинство пришельцев XIX века живут в чисто духовном мире, как, например, в когда-то знаменитом, а теперь забытом «Романе о двух мирах» (1886) Мари Корелли. В нем страдания человека вызваны его приземленностью, а межзвездные пространства, в которых путешествует главный герой, наполнены духовными чудесами[80] (эту идею заимствовал К. С. Льюис для своей «Космической трилогии» (1938–1945)).

Тем не менее сегодня научная фантастика обычно рассматривает пришельцев как могущественных захватчиков, стремящихся покончить с нашим миром. Хотя вероятность такого сценария апокалипсиса мизерна, этот сюжет важен как в литературе, так и в популярной культуре в целом.

Почему же все так изменилось? Похоже, сдвиг в восприятии произошел между серединой XVIII и концом XIX века и был вызван экспансией западного империализма. Начало XIX века сложно назвать эпохой невинности: европейцы нещадно эксплуатировали остальной мир, а к концу столетия империализм достиг небывалых масштабов бесчеловечности. В метрополиях его стало так же сложно игнорировать, как в угнетенных странах, и это не могло не вызывать беспокойства по поводу того, что же произойдет, когда конкурирующие империи вступят в открытый конфликт друг с другом.

Повесть Джорджа Томкинса Чесни «Битва при Доркинге» (1871) о воображаемом нападении Германии на Британские острова породила целую волну «историй о вторжении». Она плохо написана, груба и безвкусна, но автору удалось затронуть тайные струны британской души: журналу Blackwood’s Magazine пришлось допечатывать тираж номера шесть раз, а потом издавать повесть отдельной книгой: за два месяца разошлось 110 тысяч экземпляров. В последующие десятилетия появилось множество книг с аналогичными сюжетами, где в качестве агрессоров выступали европейцы, китайцы, американцы и другие народы.

Впервые в истории заменил врагов-людей на врагов-пришельцев Герберт Уэллс в романе «Война миров» (1898) — гениальная идея еще и потому, что это позволило представить вторжение как угрозу планетарного масштаба. Автор задался вопросом, каково это — оказаться целью апокалиптической экспансии космических захватчиков. В «Войне миров» ужасные осьминогообразные марсианские агрессоры размером с медведя с грохотом приземляются на Землю в гигантских металлических цилиндрах, вылезают из них, загружаются в огромные механические треноги и разрушают Юго-Восточную Англию. Несколько месяцев они сеют смерть и разрушение, а затем сами начинают гибнуть от заурядных микробных инфекций, от которых у них нет иммунитета. Впрочем, вы уже знаете сюжет самого знаменитого романа Уэллса. «Война миров» повлияла на развитие всей научной фантастики XX века больше, чем какая-либо другая книга (за исключением разве что «Франкенштейна»).

Пришельцев Уэллса материальные блага интересуют куда больше духовных, это высокоразвитые и технологически продвинутые существа, совершенно равнодушные к моральному облику человечества. Они возвращают Британии должок, обрушивая мощь империалистической экспансии на самих британцев и принося в Лондон разрушение, эксплуатацию и смерть. По ходу действия мы узнаем, что «высокоразвитость» пришельцев означает, что они избавились от желудка и системы пищеварения и просто высасывают кровь из других животных, совсем как вампиры. Они прилетели на Землю за едой.

Если бы пришельцы не перемерли от болезней, случилась бы глобальная катастрофа: наш вид был бы истреблен, а цивилизации пришел бы конец. Впрочем, можно предположить, что инопланетяне не захотели бы уничтожить всю жизнь на Земле: ведь надо же чем-то питаться!

Многие современные писатели-фантасты представили нам более экстремальные версии этого сюжета. Есть немало книг и фильмов, в которых пришельцы решительнее марсиан Уэллса. Наиболее известная свободная адаптация «Войны миров» — кинокартина Роланда Эммериха «День независимости», ставшая самым кассовым фильмом в 1996 году. У Уэллса пришельцы покидают свой опустошенной засухой мир и ищут новые места обитания. У Эммериха они больше похожи на саранчу: бесконечно перемещаются с планеты на планету, пожирают все природные ресурсы и летят дальше.

Роман «Задача трех тел»[81] китайского писателя-фантаста Лю Цысиня вращается вокруг вопроса: какова связь между популярной иммерсивной игрой в виртуальной реальности и самоубийствами видных ученых? Ответ парадоксален: высокоразвитая цивилизация с планеты Трисолярис, которая находится на расстоянии многих световых лет от Солнечной системы, планирует уничтожить землян. Хотя космическим кораблям понадобится 400 лет, чтобы долететь до нас, кое-какие меры трисоларяне уже приняли. Используя технологию, основанную на софонах — частицах, транслирующих все, с чем они сталкиваются, трисоларяне давно наблюдают за человечеством и при желании могут с нами связаться. Их технология настолько продвинута, что от них ничто не может скрыться: у них есть доступ ко всем нашим компьютерным базам данных и каналам связи. Единственное, на что они не способны, — читать человеческие мысли.

Во второй части трилогии Лю Цысиня, в книге «Темный лес» (2008), вопрос поставлен так: как победить приближающегося всесильного врага, если он видит все ваши действия? Земляне придумывают оригинальный план. Тщательно выбраны четыре человека: президент страны, ученый, генерал и социолог Ло Цзи — главный герой романа. Эта группа, «Отвернувшиеся», должна разработать план спасения человечества, при этом каждый из участников работает сам по себе — при этом в их распоряжении все возможные ресурсы планеты. Сколь бы странными или непонятными ни были их запросы, они беспрекословно выполняются. Если кому-то кажется, что они действуют иррационально, глупо или даже безумно, — не беда, отсутствие логики только поможет обмануть системы наблюдения трисоларян. Когда Ло Цзи, ленивого и не очень успешного ученого, выбирают на столь престижную роль, он не верит в случившееся, но, когда он пытается отказаться, весь мир считает, что это уловка для обмана трисоларян. Тогда Ло Цзи соглашается и решает использовать открывшиеся возможности для удовлетворения собственного гедонизма. Он переезжает в роскошный дворец в горах и требует исполнения всех желаний, в том числе желания заполучить девушку своей мечты — идеальную женщину, о которой он грезил еще в юности.

Лю Цысинь рассказывает о приближающемся конца света с полной невозмутимостью. Мир делится на тех, кто намерен победить трисоларян любой ценой, и тех, кто настаивает, что землянам следует построить космические корабли и эвакуировать как можно больше людей еще до прибытия пришельцев. В конце концов, побеждают сторонники конфронтации.

Ко времени вторжения трисоларян на Земле уже построено множество боевых космических кораблей, и кажется, что планы «Отвернувшихся» больше никому не понадобятся. Однако пришельцы технологически настолько сильны, что быстро расправляются со всей земной обороной. Ло Цзи объясняет своему приятелю Ши Цяну истинную природу космоса:

История заканчивается в романе «Вечная жизнь смерти» (2010). Ло Цзи использует угрозу гарантированного взаимного уничтожения, чтобы принудить трисоларян к перемирию: если они нападут на Землю, он сообщит об их существовании всей Вселенной и на охоту за ними и землянами выйдут еще более ужасные цивилизации. На время устанавливается непрочный мир. Трисоларянскую звездную систему разрушают еще более могущественные пришельцы, и трисоларяне спасаются бегством, решив, что Земля станет следующей целью. Это еще не развязка трилогии, но мы на время ее оставим.

Мы не только в ужасе от того, что технологии уничтожат нас — неважно, с помощью наших собственных или чужих рук, — не меньше мы боимся того, что они нас и не спасут. Есть еще один связанный с космосом сценарий конца света, в котором нашу планету разрушает нечто бездумное и случайное. Во Вселенной полно объектов — от планет до астероидов, — которые могут нас прикончить при столкновении с Землей, и в таких историях технология остается нашей единственной надеждой.

Наиболее яркая версия такого конца света представлена в картине «Когда столкнутся миры» режиссера Рудольфа Мате (1951), успех которой обусловил бум научно-фантастических фильмов 1950-х годов. Картина основана на двух романах Филипа Уайли и Эдвина Балмера (одноименном фильму Мате и его сиквеле «После столкновения миров») и рассказывает историю астронома Эмери Бронсона, открывшего опасную звезду, которую он называет Беллус. Астроном вычисляет, что она скоро врежется в Землю, полностью разрушив ее. Когда Бронсон сообщает об этом в ООН, никто ему не верит, однако группа предусмотрительных миллионеров все же финансирует строительство космического корабля «Ноев ковчег». Он должен полететь на единственную вращающуюся вокруг звезды Беллус планету Зира, которая признана пригодной для обитания человека. В конце фильма корабль взлетает, неся сорок человек навстречу новой жизни на новой планете.

Фильм не растерял своей силы и по сей день — но кроме того он породил множество подражаний. В картине «День, когда загорелась Земля» (1961) в результате советских и американских испытаний ядерного оружия орбита Земли неожиданно сдвигается ближе к Солнцу, что вызывает ужасные последствия. В «Метеоре» (1979) к Земле приближается гигантский разрушительный метеор и катастрофы удается избежать лишь в последний момент. В 1998 году в прокат вышли сразу два блокбастера — «Армагеддон» и «Столкновение с бездной», — в которых смельчаки летят на космических шаттлах навстречу опасным астероидам, чтобы взорвать их ядерными зарядами. Фильм Ларса фон Триера «Меланхолия» (2011), как это свойственно артхаусу, куда сдержаннее: бродячая планета столкнется с Землей и эту катастрофу предотвратить невозможно. Картина рассказывает о двух сестрах (их играют Кирстен Данст и Шарлотта Генсбур) вплоть до момента столкновения голубой планеты с Землей и гибели мира. Тот факт, что планета Меланхолия является очевидной метафорой суицидальной депрессии (от которой страдает персонаж Кирстен Данст), не снижает накала фильма и не затмевает мрачной красоты его финальных кадров.

В воображаемом крахе мира от удара гигантским космическим молотком есть своеобразное мрачное наслаждение. Мы с трудом можем представить медленное отравление окружающей среды, но вполне можем вообразить кулак, разбивающий пополам деревянную доску, лежащую на двух кирпичах. Это действие наглядно. Мы уже переживали его: войны XX века воплотились в образах падающих авиабомб, а катастрофические разрушения и смерть, которые они несут, стали для нас неизбежными картинами войны. Именно искушение экстраполировать эти образы на космическую бомбу, врезающуюся в Землю, и привело к появлению такого жанра апокалиптического кинематографа.

И это не просто паранойя. Наблюдать за астероидами необходимо, поскольку любое достаточно большое небесное тело в случае столкновения с Землей может буквально разрушить наш мир. У нас есть разумные основания бояться такой катастрофы, тем более нечто подобное уже случалось. На Землю падали целых пять крупных астероидов, не считая десятка более мелких. Первая такая катастрофа произошла 450 миллионов лет назад, в поздний ордовикский период. Около 250 миллионов лет назад, на рубеже пермского и триасового периодов, от астероида погибло 90 % обитателей Мирового океана, а 65 миллионов лет назад астероид размером с Эдинбург упал на полуостров Юкатан, что по мощности было эквивалентно взрыву ста миллионов водородных бомб. Профессор-эколог Питер Уорд описывает «худший день для жизни на Земле» следующим образом:

Это, как отмечает Уорд, был «общий смертный приговор», а тот факт, что подобное происходило уже не раз, означает, что оно вполне может случиться снова. По мнению экспертов «Фонда B612» (калифорнийской неправительственной организации, изучающей близкие к Земле опасные объекты и призывающей к созданию средств защиты от них), в XXI веке вероятность падения астероида, подобного метеориту, упавшему в районе реки Тунгуска в Сибири в 1908 году, составляет 30 %. Сейчас наша планета населена гораздо плотнее, чем раньше, поэтому и риск значительных людских потерь выше. Вероятность падения астероида-убийцы — не тривиальная проблема[84]. И если наши телескопы однажды засекут нечто подобное, что мы будем делать? Смогут ли ученые и инженеры нас спасти? Или мы просто должны смириться с неизбежным?

Мы осознали свое настоящее место во Вселенной — теперь мы не центр мироздания, а всего лишь крохотная беззащитная песчинка, висящая посреди невообразимо огромной, безжалостной и холодной пустоты. Чтобы поверить в возможность защиты от нее, нам и нужны технологии. Они нужны нам для исследования космоса, для доказательства собственной важности, для подтверждения нашего интеллектуального превосходства — особенно если рядом появится недружелюбный сосед. И все же, полностью осознавая слабость своей природы, мы боимся технологий — как того, что они могут сделать с нами, так и того, что мы с их помощью можем натворить с собой.

В 1895 году Герберт Уэллс написал роман о «путешественнике по времени» (в книге его имя не раскрывается), который изобрел машину, позволяющую перемещаться в прошлое или будущее. Он выбирает второе, оказывается в 802701 году и обнаруживает, что человечество эволюционировало или, скорее, «деволюционировало», разделившись на два вида: внешне прекрасных, но тупых элоев, которые праздно и в свое удовольствие живут на поверхности земли, и технологически продвинутых, но жутко безобразных морлоков, что обитают под землей и вылезают лишь по ночам полакомиться мясом элоев.

Это самый известный эпизод «Машины времени», но по его окончании путешественник перемещается дальше в будущее и видит еще более кошмарную «деволюцию» — превращение людей в кроликообразных существ, а затем в похожих на крабов чудовищ, ползающих взад-вперед под умирающим солнцем. В финальных сценах романа мы вместе с героем перелетаем из 802701 в 802701600509408307206105004[85] год, когда мир уже окончательно подошел к закату, а вся жизнь в нем трансформировалась в странное, трудно различимое круглое существо жуткого вида:

Этот мрачный финал указывает на нечто сокровенно важное. Уэллс создает машину, обещающую человеку абсолютную свободу, побег от «настоящего» и возможность изучения прошлого и будущего. Это фантазия о побеге от смертности, ведь что есть смерть, как не просто формальный прием, обозначающий неизбежный фатальный исход для каждого из нас? Гений Уэллса заключается в осознании того, что побег от смерти на самом деле оборачивается возвращением к ней, а гибель одного человека становится концом биологического вида. Именно поэтому образ уэллсовского «последнего берега» стал настолько популярным у писателей-фантастов — Дж. Г. Баллард даже написал одноименный рассказ.

Я утверждаю, что «Машина времени» — не только одно из самых влиятельных научно-фантастических произведений, но одновременно шедевр апокалиптической беллетристики особого жанра — повествования об умирающей Земле. Эта книга вышла в то время, когда человечество делало успешные шаги к пониманию сущности Вселенной, что наконец позволило ученым разработать более точные теории о механизмах функционирования и дальнейшей судьбе нашего Солнца — ведь именно оно дарит свет и жизнь Земле.

Солнце — это огонь, поэтому логично, что когда-нибудь оно просто догорит дотла. Неутешительная мысль: без него в нашем мире станет холодно и темно, а мы все умрем. Люди столетиями строят предположения о таком конце света. В XVII веке английский натуралист и ученый Джон Рэй утверждал, что пятна (по-латыни «maculae»), которые мы видим на диске Солнца, являются признаками начала его умирания. Это пророчество он включил в книгу «Разные размышления о растворении и изменениях мира» (1692):

«Возможно, что через некоторое, очень продолжительное время Солнце будет настолько безнадежно закрыто Maculae, что совсем утратит свой свет. Вы можете живо представить себе, что станется тогда с жителями Земли»[87].

В XIX веке ученые были особенно обеспокоены угрозой угасания Солнца. Уточнение фактического возраста Земли в сочетании с остальными наблюдениями привело их к выводу, что оно давным-давно должно было исчерпать свое топливо. В 1871 году британский ученый Уильям Матье Уильямс писал, что даже если «огромный океан взрывоопасных газов» Солнца действительно был бы «громадным запасом горючего», он был бы уже израсходован за миллионы лет существования Земли. Уильямс подсчитал, что «постепенное уменьшение потока солнечного излучения и, как следствие, медленный, поступательный процесс угасания Солнца» должны были произойти задолго до настоящего времени.

Ключ к этой загадке обнаружился лишь в 1904 году, когда физик Эрнест Резерфорд предположил, что источником энергии Солнца является радиоактивный распад в его ядре. Благодаря работам Альберта Эйнштейна стало возможным создание теории на основе догадки Резерфорда, и в 1920 году сэр Артур Эддингтон выступил с утверждением, что сверхвысокие давление и температура в центральной части Солнца вызывают термоядерную реакцию, с такой силой сжимая атомы водорода, что они превращаются в ядра гелия, высвобождая огромное количество энергии. Эта гипотеза по сей день остается лучшим толкованием механизма солнечной активности — правда, еще никто не добрался до Солнца, чтобы проверить ее, но все же мы в ней вполне уверены.

Это, конечно, объясняет, почему Солнце уже так долго светит нам, но одновременно под ковер заметается очень серьезная проблема: даже если нашей звезде и хватит топлива еще на миллиарды лет, оно все равно в конце концов иссякнет. А когда это произойдет, само Солнце изменится — и все формы жизни вокруг погибнут.

Когда воображаемая стрелка индикатора уровня топлива приблизится к нулю, произойдут четыре события, которые мы можем соотнести с четырьмя всадниками Апокалипсиса. Первое: Солнце сильно увеличится, превратившись в красного гиганта (назовем это периодом красного коня), поглощающего ближайшие планеты, если, разумеется, через пять миллиардов лет они все еще будут двигаться по нынешним орбитам[88]. Период красного коня продлится сто миллионов лет или около того, после чего Солнце сожмется до гораздо менее крупной и более тусклой версии самого себя (период бледного коня). Этот этап займет пятьсот миллионов лет, после чего наружные оболочки Солнца разрушатся, оставив от него лишь ослепительно-белое ядро (период белого коня). К этому моменту все топливо израсходуется, а тепло и свет звезда будет излучать лишь благодаря своим очень горячим составным элементам. Со временем, возможно через триллионы лет, это тепло иссякнет, и тогда Солнце достигнет финального состояния, превратившись в черного карлика, не излучающего никакого света (период вороного коня).

Но и на этом все не закончится. Если наше Солнце умрет, то же самое произойдет со всеми звездами во Вселенной. Несмотря на то что новые звезды рождаются постоянно, в том числе пока я пишу эти строки, процесс не будет вечным. В конце концов все они израсходуют топливо и потухнут. А после, в течение невообразимо долгого времени, Вселенная будет темной, холодной, инертной, мертвой — и останется такой навсегда.

Почти все ученые сходятся во мнении, что Вселенная возникла в результате Большого взрыва, когда некая безразмерная точка «взорвалась», разбросав материю во всех направлениях. Такое расширение Вселенной — непрерывный, поддающийся измерению феномен. По мере того как материя продолжает расширяться, становясь менее плотной, прекращается формирование новых звезд. В итоге спустя квадриллионы лет все без исключения звезды Вселенной исчерпают топливо. Температура в непредставимо огромных пространствах расширяющегося космоса понизится до значения чуть выше абсолютного нуля.

Этот процесс описывают термином «энтропия» — словом, имеющим как бытовое, так и научное значение. Последнее ведет свою историю с 1865 года, а первое, гораздо более старое, таково: все на свете конечно. С древних времен люди понимают эту базовую истину о природе вещей — порядок постепенно становится беспорядком, подобно молодости, которая неминуемо увядает. Человек, разумеется, строит себе дом, вставляет окна и красит стены. Но он прекрасно знает: если не продолжать вкладывать в этот дом свой труд, он превратится в заросшую сорняками развалину, с ветхими стенами и облупившейся краской. В этом и заключается нехитрый смысл энтропии: беспорядок будет увеличиваться, если мы не станем поддерживать порядок.

Итак, это конец, который предсказывают нам большинство ученых: бесконечно расширяющаяся, холодная, темная и безжизненная Вселенная, каким бы теплым, светлым и живым ни был сейчас окружающий нас мир. Не очень-то радостная перспектива.

Теории о будущем нашего Солнца были разработаны и широко распространились в XVIII и XIX столетиях и укоренились в массовом сознании, послужив толчком к созданию некоторых удивительно мрачных описаний конца света. Возможно, самое яркое из них — поэма Байрона «Тьма» (1816), которая начинается так:

Поэма заканчивается недвусмысленно: всё кончено и все мертвы. Последние строки звучат так: «Тьме не нужно было / Их помощи… она была повсюду…»

Байрон, типичный рок-н-ролльный бунтарь, родившийся за столетия до появления этого жанра, глядя в будущее, видит то, что увидел бы любой здравомыслящий атеист, — разрушение, смерть, угасание. Космосом неминуемо будет управлять логика конечности всего и вся, если только за пределами Вселенной не появится нечто сверхъестественное, которое ее обновит.

Возникает вопрос, почему мы должны считать такой сценарий столь уж мрачным? Разумеется, это конец, но никак не близкий — от него нас отделяют триллионы лет. Для астрофизиков это всего лишь краткий миг в долгом течении нашего коллективного будущего, но для всех остальных людей как индивидов и даже как биологического вида — вряд ли повод для беспокойства. В среднем каждый вид млекопитающих существует около миллиона лет, а потому маловероятно, что мы доживем до момента, когда примерно через миллиард лет усиливающийся жар Солнца сделает нашу планету необитаемой. Быть может, нас тревожит именно понимание того, что мы разделяем злой рок со Вселенной?

Возможно, мы были бы способны принять мысль о собственной смертности, если бы знали, что это не равно концу истории всего человечества, которое обойдется и без нас, двигаясь по пути к своей финальной цели, какова бы она ни была. Выживание человеческого рода — ключевая проблема почти всех апокалиптических сценариев. Но если наш пункт назначения неизбежно оказывается конечной остановкой, то, право, в чем же тогда смысл всего этого?

Подобный ход рассуждений может привести к довольно пессимистическому взгляду на жизнь. Среди философов, чья задача скорее вскрывать настоящее положение вещей, а не приукрашать его духоподъемными историями, распространен такой абсолютный пессимизм. Румынский мыслитель Эмиль Чоран невозмутимо взирал на подчиненный энтропии космос и бесстрастно замечал: «Когда-нибудь эта старая лачуга, которую мы называем миром, развалится. Как именно, мы не знаем, да и, в сущности, нам нет до этого дела. Поскольку ни в чем нет ничего важного, а жизнь — это вращение в пустоте, ее начало и конец не имеют значения»[90].

Родоначальником подобного философского пессимизма был Артур Шопенгауэр, человек настолько угрюмый, что его собственная мать писала ему: «Ты возмутительный, пренесносный тип, с которым не представляется возможным жить под одной крышей. Твое самомнение перекрывает все твои достоинства, делая их совершенно бесполезными для общества просто потому, что ты не можешь сдержать свою склонность находить недостатки во всех, кроме самого себя». Шопенгауэр считал космос в целом намного более несчастным, чем счастливым, и, таким образом, на космическом уровне утверждал, что не только несуществование мира так же возможно, как и его существование, но и что первое предпочтительнее второго. Если бы Шопенгауэр был знаком с концепцией современных физиков о холодной и неподвижной стерильности, в которой закончит свои дни наша Вселенная, он, возможно, отнесся бы к ней благосклонно.

Между тем большинство людей избегают мысли о таком финале. Ведь всегда найдется лазейка — если наш мир обречен, мы улетим на Марс. Если нашему Солнцу суждено погаснуть, к тому моменту мы уже высадимся в какой-нибудь далекой галактике. Однако вот что на самом деле Уэллс подразумевал под «последним берегом»: рано или поздно очередной запасной аэродром окажется последним. Рано или поздно иссякнут и время, и пространство.

Уверены ли ученые в том, что Вселенная закончит свое существование именно так? Если отвечать коротко — нет, поскольку абсолютная уверенность — это вообще не про них. Наука выдвигает гипотезы, которые получают большую или меньшую поддержку, но никогда — точное подтверждение, потому что они всегда фальсифицируемы[91]. И вообще, наука — это такой же нарратив, как религия, мифы или художественная литература. Я не стану утверждать, что наука описывает Вселенную менее точно по сравнению с ними — напротив, я считаю, что почти во всех аспектах она более правдива, поскольку подкрепляется данными, воспроизводимостью экспериментов и непротиворечивостью концепций. И все же ученые рассказывают нам истории. И даже если самые продвинутые астрофизики считают, что наша планета движется к тепловой смерти, некоторые из них верят в другой вариант ее гибели — допускающий возрождение и обновление. Мы уже видели такую версию конца света в религиозных мифах, в которых вместо медленного умирания мир после апокалипсиса рождается заново. Но вот только как это возможно?

Между тем не исключено, что Большой взрыв когда-нибудь обернется вспять. Вся материя, разлетевшаяся в тот момент, обладает массой, а значит, подвержена гравитации. Некоторые ученые полагают, что сила тяжести триллионов нашпигованных звездами галактик замедлит расширение, остановит его, а затем постепенно притянет все обратно. Этот процесс может привести к Большому сжатию, когда вся материя Вселенной с постоянно возрастающей скоростью начнет возвращаться в центральную точку. А затем энергия всей массы свертывающейся Вселенной, возможно, окажет такое сильное давление на теперь уже мизерный отрезок пространственно-временного континуума, который она занимает, что сила притяжения на мгновение поменяет направление — и произойдет второй Большой взрыв, точнее, Большой отскок.

В эту теорию больше верили в прошлом, нежели сейчас. И хотя в научном сообществе у нее по-прежнему остаются сторонники, согласно самым последним данным и теория Большого сжатия, и теория Большого отскока ошибочны. Наш мир не сожмется и не отскочит — он просто медленно сойдет на нет. Победу скорее одержит энтропия, а не возрождение.

Уверены ли мы в этом? Ответ зависит от массы Вселенной, поскольку именно сила притяжения способна затянуть космическую материю в новую сингулярность. Если плотность всей Вселенной будет достаточной, тогда силы притяжения хватит, чтобы замедлить расширение и со временем дать ему обратный ход. Между тем новейшие научные открытия свидетельствуют, что масса Вселенной ниже этой пороговой величины и поэтому гравитационного притяжения ей не хватит[92].

Несмотря ни на что, научная фантастика продолжает хранить верность идеям побега и возрождения. Джон Р. Р. Толкин придумал термин «евкатастрофа» (неожиданная счастливая развязка) для описания собственных сюжетов, например в романе-эпопее «Властелин колец». «Ев» в этом слове означает «благо», и Толкин имел в виду рассказы, в которых дела идут плохо, но внезапно все меняется к лучшему — причем в самый последний момент. Ситуация в таких историях бесконечно ухудшается, пока окончательно не заходит в тупик. В трагедиях это финал повествования, и мы покидаем театр или закрываем книгу погрустневшими, но ставшими чуть мудрее. Однако за последние сто лет у человечества развилась аллергия на трагедии, и теперь нас куда больше манят евкатастрофы — последний поворот событий, когда зло оказывается поверженным в мгновение ока, а стремительное падение на Землю гигантского астероида удается остановить в последнюю минуту. Евкатастрофа — это когда рассказчик превращает безвыходную ситуацию в хеппи-энд, подобно фокуснику, неожиданно достающему из шляпы кролика. Мы видели это на примере религиозных и мифологических апокалипсисов в предыдущих главах. Мир гибнет в огне, люди неимоверно страдают и гибнут, а затем — сюрприз! — рождается новый мир, чистый и светлый.

Правда в том, что хоть научной фантастике и нравится гордиться своей «научной» компонентой, религиозное мировоззрение повлияло на нее гораздо больше, чем она готова признать. Конец мира в большинстве научно-фантастических произведений — по сути, религиозный апокалипсис в псевдонаучной оболочке, который проводит нас через мытарства, чтобы мы смогли возродиться на новом месте. Эта книга о том, как люди представляют себе конец света — хотя на самом деле он почти нигде не представлен.

Энтропия — явление реальной жизни, но мы склонны цепляться за истории с более оптимистичным «концом» даже вопреки научным доказательствам. Поразительно, как мало писателей последовали за Уэллсом и Байроном по пессимистическому пути описания вечной зимы, несмотря на всё новые и новые научные открытия.

За несколько лет до «Тьмы» Байрона ученый и поэт Эразм Дарвин (дед Чарльза Дарвина) опубликовал эпическую поэму «Ботанический сад», в которой тоже обратил свой взор на возможный конец всего и вся. Его представление о закате Вселенной не радостнее предложенного Байроном:

Однако Дарвин не был Байроном. Он трудился на благо человечества и истово верил в Бога, а потому смягчил сумрачность своего прогноза несколькими обнадеживающими строками:

В романе Уильяма Хоупа Ходжсона «Ночная земля» (1912) действие происходит после смерти Солнца, но эта история посвящена выживанию человечества после катастрофы: пережившие ее люди укрылись в гигантской пирамиде — «последнем редуте», согреваемом остаточным теплом Земли. Авторы научно-фантастических произведений чаще рассказывают о событиях незадолго до гибели Солнца, что позволяет им вести повествование мечтательно-грустным тоном. Моду на такой жанр (теперь он называется «литература об умирающей Земле») ввел американский писатель Джек Вэнс рассказом «Умирающая Земля» (1950), однако остроумие и изощренная изобретательность автора весьма далеки от пустынного «последнего берега» Уэллса. Возможно, самое известное произведение в этом жанре — четырехтомник Джина Вулфа «Книга Нового Солнца» (1980–1983). В этом внушительном труде рассказывается о подмастерье гильдии палачей Северьяне, который странствует по одновременно средневековому и высокотехнологичному миру, освещаемому последними лучами умирающего солнца. Вулф так же изобретателен, как и Вэнс, но не настолько дерзок и поэтому решает проблему конца света со всей серьезностью и прямодушием. Но Вулф был к тому же католиком, и, вместо того чтобы следовать немилосердно энтропической логике собственных романов, он в итоге написал сиквел «И явилось Новое Солнце» (1987), в котором Северьян оживляет погибающее Солнце и возрождает свой мир.

«Города в полете» (1955–1962) Джеймса Блиша — классическая тетралогия золотого века научной фантастики[94] — завершается тем, что обитатели путешествующих в космическом пространстве городов узнают, что коллапс Вселенной ускоряется и Большое сжатие неизбежно. Понимая, что оно уничтожит всю жизнь в космосе и приведет к рождению новой Вселенной, герои Блиша ухитряются найти способ заложить в основание нового мира нечто нематериальное — любовь.

Надо сказать, что не только авторы научно-фантастических произведений размышляют на эту тему. Ученого Франка Типлера не удовлетворяет мысль о возможности такого эфемерного «влияния» на следующую версию Вселенной, он желает навечно сохранить человеческую жизнь в существующей. В книге «Физика бессмертия: современная космология, Бог и воскресение из мертвых» (1994) он заявляет, что такое бессмертие не только возможно, но и неизбежно. Типлер называет Большое сжатие «точкой Омега» и пытается доказать, что оно станет трансцендентальной кульминацией космической обработки информации. По его мнению, мы найдем способ использовать неравномерность в сжатии Вселенной как источник безграничного количества энергии, чтобы, в свою очередь, запитать компьютеры далекого будущего, на которых в безупречных цифровых мирах будут эмулироваться идеальные копии всех когда-либо живших людей. Время, по мысли Типлера, будет идти асимптотически (по гиперболической кривой, которая становится все круче и круче, но никогда не станет абсолютно вертикальной), то есть этим копиям, неотличимым от воскрешенных людей, оно будет казаться бесконечным.

Несмотря на то что Типлер является уважаемым космологом[95], он не избежал насмешек из-за искреннего буквализма, с которым описал свою божественную концепцию. Он обращает внимание даже на такие мелочи, как «А воскреснет ли моя собака вместе со мной?». (Его ответ: коллективный интеллект точки Омега хочет, чтобы мы были счастливы, а если счастье зависит от возможности взять с собой собаку, значит, так оно и будет.) Однако его видение во многом является столь же беспримесным вариантом религиозного апокалипсиса, как и у Иоанна Богослова, — евкатастрофический образ неминуемого бедствия, предотвращенного в самый последний момент.

Но в этой теории есть один фундаментальный аспект, над которым стоит задуматься, — почему этот Большой взрыв должен быть вторым? Почему Вселенная, в которой мы живем сейчас, является первой? Может, наша текущая реальность — миллионная по счету версия, а следующий Большой взрыв станет миллион первым. Или, возможно, этот процесс, включающий Большой взрыв, Большое сжатие и Большой отскок, — вечный и бесконечный. Если вы продолжите размышлять в таком ключе, окажется, что есть лишь одна проблема, еще более удручающая, чем перспектива погружения космоса в нескончаемый холод, тьму и безжизненность, — а именно вероятность, что этого не произойдет.

Задумайтесь: каждая возможная комбинация атомов Вселенной возродится бессчетное число раз. Если Вселенная представляет собой конечное количество атомов, которые бесконечно перетасовываются, вы проживете свою жизнь не единожды, а бессчетное число раз.

Вы снова и снова будете проживать все — и ту ночь, когда мучились бессонницей от зубной боли, и появление на свет ваших детей, и каждую радость, и каждое страдание, и каждый момент скуки, и каждый поступок — точно так же, как уже однажды прожили их. И это будет повторяться вечно. Если вам трудно в это поверить, возможно, вы еще не совсем осознали грандиозность бесконечности.

Ницше был увлечен именно этой идеей, которую называл «вечным возвращением». Впервые он упоминает о ней в книге «Веселая наука» (1882) и развивает в шедевре «Так говорил Заратустра» (1883–1885). Некоторые умники попробуют убедить вас в том, что Ницше рассматривает вопрос о вечном возвращении лишь умозрительно, но не дайте себя одурачить — он самым буквальным образом верил в него, и если теория Большого отскока верна, тогда и он совершенно прав. Вот что он пишет:

Мысль Ницше заключается в том, что лишь сильнейший дух способен принять такую судьбу — с великой радостью прожить все без исключения моменты своего существования, неприятные и счастливые, увлекательные и скучные, даже если они будут в точности повторяться раз за разом — вечно. Способность принять такую судьбу — ключевое качество знаменитого «сверхчеловека» Ницше, которому, как он полагал, суждено заменить вид Homo sapiens. А для того чтобы стать сверхчеловеком, нужно заглянуть в свою душу и абсолютно точно убедиться в том, что вы искренне принимаете Вечное возвращение.

Я полагаю, что идея Большого отскока привлекает многих, поскольку позволяет избежать ужасов нарратива тепловой смерти, приоткрывая тайную дверь, через которую можно от нее ускользнуть. Меня же его последствия просто ужасают — в прямом смысле этого слова. Мысль, что я должен буду проживать свою жизнь снова и снова во всех ее подробностях, словно попав во временную петлю «Дня сурка», шедевра предельного кошмара бытия[97], вызывает у меня глубокое экзистенциальное отвращение. Несмотря на то что перспектива всеобщей тепловой смерти зловеща, ее альтернатива гораздо страшнее. Если у нас есть только два этих варианта, тогда я знаю, какой предпочту.

В экокатастрофе Роланда Эммериха «Послезавтра» (2004) харизматичный ученый-климатолог Джек Холл (которого играет Деннис Куэйд) выясняет, что очень скоро весь мир накроет мощнейшее и крайне пагубное изменение климата. Власти не обращают на его предостережение никакого внимания, но он оказывается прав — на все Северное полушарие обрушивается колоссальный шторм, в результате которого арктические холода приходят на юг и весь мир мгновенно замерзает. Потоки грязи сметают Токио с лица земли, гигантские торнадо разрушают Лос-Анджелес, а вся британская королевская семья погибает, когда резкое падение температуры буквально замораживает перевозящие их в замок Балморал вертолеты прямо в воздухе. Джек бредет по свежей, но уже вечной мерзлоте в поисках сына, застрявшего в скованном льдом Нью-Йорке. События развиваются, можно сказать, весьма рагнарёкнутым образом.

Фильм увлекательный, но глуповатый: по словам одного персонажа, «температура падает на десять градусов в минуту!», что в реальности довело бы нас до абсолютного нуля меньше чем за полчаса. Мне особенно запомнилась мизансцена, в которой сына Джека Сэма (Джейк Гилленхол) падающая температура буквально преследует по пятам: он и его друзья бегут, а пол замерзает прямо за ними, будто мороз преследует именно их, но они успевают добраться до безопасной комнаты и вовремя захлопнуть дверь. Впрочем, грешно высмеивать такую картину — она ведь не претендует на документальность, а яркие спецэффекты эффективно доносят до зрителя всю серьезность поднятой темы.

Изменение климата — угроза реальная и непосредственная. Если вы в это не верите, то мне просто нечего вам сказать. Научный консенсус по этому вопросу неопровержим, если только не учитывать возможность всемирного заговора ученых, решивших обмануть человечество. Однако, чтобы представить себе, что сотни яйцеголовых год за годом фальсифицировали массивы данных и публиковали их в малоизвестных научных журналах, чтобы снизить прибыль гигантских нефтехимических корпораций, нужно обладать весьма специфическим воображением.

Но давайте честно: климат теплеет и за это отвечаем в основном мы сами. Кто-то может, конечно, указать на его исторические колебания, но стремительные глобальные процессы, которые мы наблюдаем прямо сейчас, не имеют прецедентов и не сравнимы ни с чем, что было раньше. Они приведут к экстремальным погодным явлениям, подъему уровня Мирового океана и росту температур, в результате чего некоторые части нашей планеты станут непригодными для обитания[98]. Кажется, эти аргументы уже сами по себе достаточны для того, чтобы изменение климата стало доминирующим образом апокалипсиса как в искусстве, так и в разговорах людей. При этом нон-фикшн вполне успешно конкурирует с художественной литературой в описании надвигающейся катастрофы и ее ужасных последствий.

В книге ученого и журналиста Эдварда Штрузика «Огненный шторм: как лесные пожары определят наше будущее» («Firestorm: How Wildfire Will Shape Our Future», 2017) с тревогой описывается будущее, в котором станут доминировать «мегапожары»: по мере роста температур леса становятся суше, а удары молний — чаще. Чем выше температура, тем дольше длятся сезоны пожаров, в результате чего в атмосферу выбрасывается еще больше углерода, что опять-таки приводит к нагреву планеты. В качестве примера Штрузик приводит пожар 2016 года на Хорс-ривер в канадской провинции Альберта, который уничтожил 1,5 миллиона акров обитаемых земель. Этот «Зверь», как назвали его канадцы, превратил в пепел 2,5 тысячи домов и 12 тысяч транспортных средств, заставив эвакуироваться 90 тысяч жителей. «Огненная буря была настолько мощной, — пишет Штрузик, — что создала локальные погодные аномалии, в том числе множество молний, которые вызывали новые небольшие возгорания, предупреждающие о ее наступлении». В сентябре 2019 года жесточайшие пожары начались в австралийском буше, и к марту 2020-го, когда властям удалось взять ситуацию под контроль, огонь охватил уже 46 миллионов акров, разрушив шесть тысяч зданий и убив миллиард животных и десятки человек. Где-то в раю Иоанн Богослов сурово покачал головой.

Эта проблема возникла не то чтобы недавно. С начала индустриальной революции XVIII века человечество все более рьяно загрязняло планету, особенно когда ископаемые энергоресурсы стали использовать в промышленных масштабах. Очень немногие тогда интересовались или заботились о последствиях этих процессов для окружающей среды. Их больше занимала другая потенциальная катастрофа — перенаселение. Расширение производства продуктов питания привело к быстрому росту численности населения, который многим казался угрожающим. Особенно влиятельными были аргументы английского демографа и экономиста XVIII века Томаса Мальтуса: тот подсчитал, что рост населения будет всегда опережать производство пищи и это приведет к массовому вымиранию бедняков от голода. Его неоднозначные теории поспособствовали тому, что страдания бедняков кто-то стал считать неизбежными, а то и вовсе частью божественного замысла[99].

Считать перенаселение нашей первостепенной глобальной проблемой — очевидная ошибка. Да, политика Китая «Одна семья — один ребенок» существенно снизила безумные темпы роста населения, но никак не повлияла на уменьшение объемов углеродных выбросов. Напротив, некоторые могут вполне справедливо указать, что глобальное снижение показателей рождаемости в совокупности со старением населения — более насущные угрозы. Тем не менее беспокойство по поводу перенаселения, будущего нашего биологического вида не обязательно основано на точных научных данных. Это страх, который часто проникает в популярную культуру.

Возьмем, например, «Зеленый сойлент» (1973) — культовый фильм режиссера Ричарда Флейшера с Чарлтоном Хестоном в главной роли, снятый по мотивам романа Гарри Гаррисона «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» (1966). Фильм заметно отличается от первоисточника[100]. Притча Гаррисона о перенаселении повествует в основном о деградации жизни в городах. Действие разворачивается в 1999 году в грязном Нью-Йорке, который уже настолько перенаселен, что жителям приходится делить свои квартиры с чужими людьми. Для всех, кроме сверхбогачей, пища больше не может быть вкусной и разнообразной — большинство довольствуется одним продуктом из сои и чечевицы, «сойлентом». Сюжет романа не особо изобретателен, но предлагаемое Гаррисоном решение проблемы глобального перенаселения состоит в широком распространении средств контрацепции. В последней сцене романа начинается 2000 год и огромный экран на Таймс-сквер провозглашает: «Согласно данным переписи населения, прошлый год в Соединенных Штатах завершился с рекордным населением в 344 миллиона человек!» Это практически обыденность[101].

Адаптируя роман для кино, Стэнли Р. Гринберг внес ряд изменений (в том числе исключил упоминания любой контрацепции, чтобы не отпугнуть зрителей-католиков) и добавил интересный финал, который стал самой знаменитой частью истории. По ходу сюжета Чарлтон Хестон приходит к невеселому заключению: на самом деле «зеленый сойлент» изготовляется вовсе не из сои и чечевицы, а из переработанных человеческих останков. Картина заканчивается сценой, в которой шокированный герой бродит по улицам города, предупреждая всех ньюйоркцев: «Зеленый сойлент — это люди!»

Это, безусловно, драматически сильный финал, но если задуматься хотя бы на несколько секунд, то он не выдерживает никакой критики. Сою и чечевицу легко выращивать и превращать в калорийную пищу, а люди не отличаются этими двумя качествами. Кроме того, такое производство довольно сложно и дорого хранить в тайне. Однако не стоит судить о «Зеленом сойленте» с позиций обычной логики, равно как и об упоминавшемся ранее фильме «Послезавтра». Напротив, его знаменитый финал становится символическим выражением великой истины: мы жадно пожираем наш мир, поглощая свои средства к существованию и отравляя природные ресурсы. Проблема в неустойчивости нашего развития. «Зеленый сойлент» — это мощная метафора экологической катастрофы. Мы, как Черный рыцарь из комедийного телешоу «Монти Пайтон», весело подставляем конечности под меч, громко хвастаясь своей неуязвимостью.

Хотя нас вряд ли когда-либо смогут обманом заставить пожирать себе подобных, вопрос о том, как мы будет кормить растущее население, когда изменение климата существенно повлияет на наши модели производства и потребления, вовсе не праздный. И дело не просто в том, что сейчас на планете живет больше людей, чем когда-либо. Реальная сложность связана с тем, что эти люди уже не готовы жить примитивно и на грани выживания. Им нужны все современные удобства: центральное отопление (или кондиционирование воздуха), доступ в интернет, автомобили, авиаперелеты, несезонные фрукты и овощи. Как напоминают нам климатологи, каждого человека окружает среда влияния, которая гораздо больше нас самих, — я, как вы понимаете, имею в виду наш углеродный след. Это то количество углерода, которое мы выбрасываем в атмосферу, сжигая ископаемые виды топлива, чтобы обеспечить качество нашей жизни, хотя у нас есть и другие сомнительные отрасли производства и модели потребления, от быстротечной моды до разведения скота.

Если мы будем продолжать в том же духе, последствия могут быть крайне неблагоприятными. Исследования тысяч ученых периодически обобщаются в докладах Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК) ООН, последним из которых стал документ 2018 года «Специальный доклад о глобальном потеплении на 1,5 °C». В нем сформулировано предупреждение, что если в ближайшие два десятилетия мы не сможем значительно сократить выбросы углерода, чтобы к 2100 году ограничить глобальный рост температуры полутора градусами выше доиндустриального уровня, то на планете начнутся периоды невиданно жаркой погоды, что приведет к десяткам, а возможно, и сотням тысяч жертв. Может вымереть почти половина видов растений и животных, урожаи сельскохозяйственных культур значительно снизятся, и миллионы людей останутся без продовольствия[102]. При этом уровень Мирового океана повысится более чем на два метра, что приведет к затоплению целых городов[103].

Некоторые считают, что уже слишком поздно. Изменение климата идет полным ходом, и все наши усилия могут лишь снизить или отсрочить ущерб. Поэтому в мире проводятся исследования, чтобы выяснить, могут ли наука и технологии обеспечить нам более эффективные методы вмешательства вплоть до геоинжинирования: например, поиск способов управления солнечным излучением или методов удаления парниковых газов из атмосферы. Истории о спасительной силе науки вселяют в нас оптимизм. Как мы уже видели, многие картины потенциального апокалипсиса предполагают попадание на грань катастрофы, а то и ее фактическое начало, после чего случается евкатастрофа — то есть неожиданное избавление или счастливый конец. Тем не менее в реальной жизни всерьез надеяться на такого «бога из машины» глупо[104].

Идея управления климатом также непроста, отчасти из-за того, что не предполагает необходимости систематически перестраивать нашу жизнь для решения никуда не исчезающей проблемы. Другое важное соображение заключается в том, что мы с готовностью соглашаемся с предложенным планом спасения, но и у него затем появляются ужасные побочные эффекты, которые либо все только ухудшат, либо создадут новую проблему. На таком сценарии основан фильм режиссера Пон Джун Хо «Сквозь снег» (2013) — мощная картина упадка человечества: попытка остановить глобальное потепление привела к новому ледниковому периоду, после чего последние выжившие остаются в поезде, который бесконечно кружит по замерзшему миру.

Особое внимание в фильме обращается на противоречия между низшими классами в последних вагонах и пассажирами первого класса в передних, что подчеркивает еще один важнейший аспект климатического апокалипсиса: страх того, что бедных оставят умирать или влачить самое жалкое существование, в то время как богатые смогут защититься от ужасных последствий катастрофы. Мы уже сейчас видим нечто подобное: богатейшие 10 % населения ответственны более чем за половину выбросов углерода в мире, но при этом им под силу выпутаться из петли: например, они могут в любой момент просто улететь частным рейсом от экстремальной погоды. А в то же время миллиарды беднейших жителей планеты, которые при этом оставляют за собой минимальный углеродный след, сильнее всего пострадают от изменения климата: от засух, наводнений и небывалых ураганов. И, похоже, чем дальше, тем больше будет расти эта пропасть между богатыми и бедными.

Многие могут небезосновательно бояться происходящего. Опасность климатической катастрофы становится все более ощутимой, равно как и убеждение в том, что необходимо что-то делать. Недавний опрос Исследовательского центра Пью показывает, что 68 % населения планеты в среднем считают изменение климата серьезной проблемой, но, например, в отдельно взятой Греции этот показатель равен 90 %[105]. Но достаточно ли мы напуганы? Учитывая мрачные прогнозы ученых — а ведь именно такой сценарий апокалипсиса сейчас имеет смысл считать самым вероятным, — глобальная обеспокоенность должна быть еще выше, а соответствующие действия должны бы осуществляться полным ходом. В конце концов, экологическая тревожность с нами уже несколько десятилетий.

У нашей замедленной реакции есть причины. Определенные группы, заинтересованные в дальнейшем использовании ископаемых видов топлива, давно уже сознательно пытаются запутать нас или преуменьшить научные данные, чтобы предотвратить политические решения о переходе на другие источники энергии. Впрочем, аргумент, что у ученых плохо получается работать с массмедиа, более правдоподобен: действительно, годы в лаборатории не способствуют красноречию под софитами телестудии. При этом никто не отменял базового правила качественных СМИ: нужно в равной степени представлять обе стороны спора. В отношении политики это разумно: нельзя предоставить крайне левому политику возможность доминировать в эфире, не дав его правому оппоненту возможности ответить и возразить, и наоборот. Но проблема изменения климата имеет в первую очередь чисто научный характер, а политикам нужно делать то, что предложат ученые. Мы не хотим, чтобы на сообщение о новом орбитальном спутнике отвечал сторонник плоской Земли или чтобы новость об уникальном проекте на ускорителе частиц в ЦЕРН комментировал человек с улицы, убежденный, что электричество создается чертиками, бегающими взад-вперед по медной проволоке. Однако уже много лет отрицатели изменения климата получают равные права в СМИ, хотя ученые давно в большинстве своем договорились о том, что потепление — реально. Поэтому, даже если ученые изначально не смогли донести информацию об исключительной серьезности ситуации до широких масс, это, возможно, не только их вина.

В наши дни изменение климата — постоянный герой газетных заголовков. Отрицатели еще есть, но повсеместные забастовки, протестные митинги и экологические кампании показывают, что все больше людей понимают важность проблемы. Однако даже на фоне такого роста общественного сознания ученые утверждают, что для преодоления кризиса делается крайне мало. Согласно упомянутому выше докладу МГЭИК, чтобы избежать наихудшего варианта развития событий, нам нужно к 2100 году ограничить рост глобальной температуры полутора градусами. Однако, если все продолжится по-старому, этот рост составит два-четыре градуса.

В основе наших историй — реальных или выдуманных — часто лежит предупреждение о том, что случится, если мы не начнем решать проблему прямо сейчас. И хотя нас может небезосновательно пугать изменение климата, гораздо больше нам стоит бояться собственной апатии и бездействия. Изменение климата не сводится к текстам на дисплеях, а мы — к несчастным жертвам неотвратимой судьбы. Это не вымышленное нашествие живых мертвецов, не безумный генерал со своей красной кнопкой и не Солнце, которое поглотит нас через миллиард лет. Мы делаем это своими руками — и себе во вред. И только мы сами можем что-то изменить.

Безусловно, мы все еще можем снизить нагрузку на окружающую среду и избежать наиболее катастрофических последствий глобального потепления — изменив методы производства продуктов питания и пищевые привычки или прекратив массовую вырубку лесов и добычу ископаемых, равно как и вкладываясь в возобновляемые источники энергии. Это потребует совместных усилий отдельных людей, правительств и корпораций по всему миру. Но почему мы до сих пор не можем собраться с силами?

Возможно, мы просто ошеломлены масштабами и глубиной проблемы в сочетании со сложностью координирования глобальных усилий для полного изменения нашего образа жизни. Страх перед гигантской задачей нас парализует. Некоторые уже подняли руки в знак своего поражения, обреченно утверждая, что мы ничего не можем сделать. Но эта «экотравма», судя по всему, влияет на диалог об окружающей среде: уже слышны голоса, говорящие не о панике и катастрофе, а о возможных решениях. Например, австралийский документальный фильм «2040» (2019, режиссер Деймон Гамо) показывает будущее, в котором проблема изменения климата решена с помощью технологий, доступных нам уже сейчас. Оптимистический настрой этой картины вселяет надежду и воодушевление и призывает нас действовать.

Одной из причин долговечности франшизы Джина Родденберри «Звездный путь», со всеми ее телесериалами, кинофильмами, новеллизациями, видеоиграми, ремейками и cпин-оффами, произведенными с 1966 года до наших дней, следует признать позитивный подход к будущему и много возможностей, которые предлагаются фанатам. Согласно вымышленной хронологии, на которой основана история космической утопической Федерации XXIII века, когда-то в середине XXI столетия на Земле происходят война и экологическая катастрофа, приводящие к полному коллапсу. И только дойдя до края, человечество находит в себе силы объединиться и построить гармоничный новый мир[106].

Однако же большинство историй о климатическом апокалипсисе скорее апеллируют к нашим страхам. Некоторые из этих историй поумнее и поаккуратнее, как, например, тщательно обоснованная и проработанная трилогия Кима Стэнли Робинсона «Наука в столице» («Science in the Capital»)[107]. В ней автор экстраполирует сегодняшние тенденции изменения климата на ближайшее будущее, весьма правдоподобно описывая всю серьезность ситуации: многие персонажи трех романов — ученые, подробно объясняющие своим собеседникам все возможные последствия климатических процессов. Однако прочие авторы предпочитают разбавлять науку большими дозами мелодрамы. Писателям и режиссерам нужны захватывающие коллизии и драматические твисты, которые в своем чисто научном изложении не так уж и занимательны. Поймите меня правильно — проблема климата крайне важна, но она такая незаметная, а температура изменяется медленно и постепенно, так что это совсем не напоминает истории о судьбоносном противостоянии хороших и плохих парней, которые так любят в Голливуде.

Современная культура старательно подражает современному же обществу: лошадиные дозы кофеина и сахара, зачастую с вперемешку с наркотиками, делают социум настолько зависимым от различных стимуляторов, что не остается ничего другого, как только постоянно увеличивать их объемы. По сути, сегодняшняя культура и есть гиперстимулятор. Изменение климата плохо описывается с помощью этого возбужденного и возбуждающего популярного дискурса, но иначе привлечь внимание людей к проблеме крайне трудно.

Люди легко осознают непосредственные угрозы: заморозки, преследующие главных героев в фильме «Послезавтра», — яркий образ прямой и явной опасности. В реальности изменение климата развивается постепенно, и даже если люди понимают всю важность проблемы, им тяжело представить всю ее безотлагательность. Хотя некоторые последствия уже можно наблюдать воочию, они весьма неравномерно распределены по планете. Все мы ужасаемся картинам австралийских пожаров, но это происходит не с нами. Изменение климата еще не срикошетило по большинству людей. Поэтому угроза, которая реализуется только через десять лет, может казаться предотвратимой, а сто лет для нас — все равно что миллион. Чего практически никто не понимает, так это того, что решение проблемы — тоже очень медленный процесс и что уже сегодня нужно принимать меры, которые дадут результат весьма нескоро. Как точно заметил писатель Уильям Гибсон в своем твиттере, «у нас никогда не было культурной модели апокалипсиса, который длится сто или двести лет. Мы просто не умеем снимать фильмы или сочинять песни о таких медленных катастрофах»[108].

Экоактивист Джордж Маршалл считает изменение климата «окончательным вызовом нашей способности понимать окружающий нас мир. В гораздо большей степени, чем любые другие проблемы, оно раскрывает механизмы работы нашего мозга и показывает наш исключительный и врожденный талант видеть только то, что мы хотим видеть, и не замечать все то, чего мы предпочитаем не знать»[109]. По его мнению, наше бездействие становится результатом не недостатка знаний или отсутствия политической воли, но нашей неспособности понять происходящее. Сейчас мы действуем вопреки требованиям реальности, поскольку иначе нам пришлось бы ее признать. Другими словами, мы имеем дело с проблемой буквально окружающей среды. Пока эта среда нас окружает, мы не погружены в нее полностью, а потому нам трудно взглянуть на нее и на себя как бы со стороны. Мы можем позволить себе игнорировать проблему и дать ей отойти на второй план, стать фоном — и будущим.

Таким образом, хотя мы в теории и боимся изменения климата, в нашем сознании оно не стало той проблемой, которая прямо влияет на многих жителей стран Запада, и поэтому не становится приоритетной по сравнению с другими напастями. Страх перемен и нарушения сложившегося порядка вещей, а также боязнь потерять роскошь и комфорт, к которым мы так привыкли, перевешивают осознание угрозы, что развернется лишь в будущем. Например, один из аргументов против смены образа жизни состоит в возможных экономических проблемах, от которых многие пострадают. На самом же деле многие исследования показывают, что мы получим массу преимуществ — например, новые рабочие места и улучшение нашего физического и психического здоровья. Но даже если остановка некоторых отраслей, таких как добыча угля, не сразу компенсируется развитием новых зеленых технологий, нам не следует проявлять близорукость: нужно учитывать и интересы будущих поколений. Это то, что называется «ответственное планирование и управление» и является одной из обязанностей человечества, которая обусловливает и обосновывает наши права человека (поскольку прав без обязанностей не бывает). Однако нести эту ответственность непросто, потому что думать нужно не только о самих себе, но и о других. Проще всего убедить себя, что ничего плохого не произойдет или что в один прекрасный день гениальные ученые что-нибудь придумают и спасут нас от катастрофы в самый последний момент. Ирландский политик XVIII века Бойд Рош во время дебатов в парламенте однажды задал знаменитый вопрос: «Почему мы должны лезть из кожи вон ради будущего, ведь разве будущее сделало хоть что-нибудь для нас?» Коллеги подняли его на смех и правильно сделали. Нам тоже не стоит уподобляться Бойду Рошу. Однако во многих дискуссиях о климатических проблемах точка зрения Роша зачастую звучит вполне отчетливо.

Конечно же, сейчас мы гораздо лучше относимся к окружающему нас миру, чем когда-либо в прошлом. Мы принимали нашу планету как данность и, фокусируясь на сиюминутных потребностях и эгоистических интересах, позволяли разгуляться нашим худшим качествам. Мы привыкли безоглядно эксплуатировать ее и ее ресурсы. Мы бездумно ставили себя на первое место, не размышляя о долгосрочных последствиях наших действий, начиная еще с тех времен, когда наши предки истребили всех шерстистых мамонтов. Особенно ярко это наше качество проявилось в относительно недавнем изобретении — видеоиграх. В этих придуманных мирах у действий игрока нет никаких последствий, он может не думать ни о чем другом и считать себя вершиной мироздания.

В последнее время популярность иммерсивных видеоигр резко возросла. Многие считают, что в XXI веке игровая индустрия стала самой интересной и распространенной формой популярной культуры, а наиболее успешными играми стали те, в которых игроки исследуют трехмерную виртуальную среду и взаимодействуют с ней. Самая коммерчески успешная отдельная игра — Minecraft: с 2011 года продано 200 миллионов экземпляров. Она как раз представляет собой среду как таковую, в которой действующие от первого лица игроки роют шахты, строят здания, исследуют виртуальные пространства и воюют друг с другом. Другие иммерсивные игровые франшизы тоже принесли создателям ошеломительные суммы денег: серия игр Call of Duty (действие некоторых из них происходит во время Второй мировой войны, другие посвящены иным историческим периодам) во всем мире собрала 17 миллиардов долларов, а игры World of Warcraft, в которых игроки совместно исследуют фантастические миры, заработали десять миллиардов и породили несколько успешных телешоу и кинофильмов.

Основной посыл всех этих игр состоит в том, что их миры являются средством для достижения цели, и именно так игрок и должен к ним относиться. Как раз это отношение, перенесенное на реальный мир, постоянно подпитывает развивающуюся климатическую катастрофу, внутри которой мы живем.

Несколько лет назад английский прозаик Уилл Селф написал статью о том, как потусовался со своим сыном-тинейджером, который все время играл в видеоигры (Селф хотел таким образом сдружиться с сыном). Одной из игр была Skyrim, в которой игроки бродят по фантастическому миру, получая разные предметы и оружие, убивая монстров и воюя с другими игроками:

Этот диалог — а особенно его забавное окончание — подтверждает справедливость замечания о сути видеоигр: в них всё и все становятся всего лишь ресурсами, которые игрок волен эксплуатировать для достижения своей цели. Жена здесь хороша лишь постольку, поскольку дает преимущество в игре.

Краеугольный камень этической философии Иммануила Канта — это тезис о том, что мы должны всегда воспринимать других людей в качестве цели, а не в качестве средства для ее достижения. Во многих романах о Плоском мире Терри Пратчетт продвигает ровно ту же идею. В «Carpe Jugulum. Хватай за горло» (1998) один из персонажей описывает понятие греха следующим образом: «Это когда к людям относятся как к вещам. Включая отношение к самому себе». А когда Иммануил Кант и Терри Пратчетт в чем-то соглашаются, есть все основания полагать, что это и есть истина.

Конечно же, между видеоиграми и изменением климата нет никакой прямой связи (кроме разве что необходимости произвести миллиарды компьютеров и электроэнергию для их работы). Однако сама логика компьютерных игр ярко символизирует то самое эксплуататорское отношение, с которым мы подходим ко всему остальному, включая нашу планету. Изменение климата — это результат отношения к миру как к ресурсу, подлежащему эксплуатации, а не как к системе жизнеобеспечения, за которой нужно ухаживать[112]. И мы часто подходим к этому совершенно бездумно, как будто массированное уничтожение природы — абсолютно естественное явление.

В качестве наиболее яркого отражения экологического апокалипсиса мне прежде всего приходит в голову одно явление популярной культуры: трилогия видеоигр Dark Souls (первая часть появилась в 2011 году, вторая — в 2014-м, а третья — в 2016-м).

В Dark Souls вы играете за персонажа, который перемещается в огромном, тщательно разработанном полуразрушенном мире готического фэнтези. У этого мира несколько связанных между собой параллельных реальностей, но все они в той или иной степени лежат в руинах, обожжены огнем или заброшены. При этом если во множестве других приключенческих игр «от первого лица» возбуждение игрока поддерживается быстро меняющейся, активно развивающейся и зачастую насыщенной красками средой, мир Dark Souls беспросветно мрачен, суров и плохо освещен. Все вокруг пепельно-серое. В игре скудный саундтрек, лишь иногда на заднем фоне звучит невеселая оркестровая музыка. Все остальные звуки — это шаги самого игрока, эхом отражающиеся от полуразрушенных стен замков и угрюмых ущелий, да разве что еще бряцание оружия, вонзающегося в плоть. Визуальное решение игры можно назвать красивым, хотя это скорее красота мрака и упадка. Но особенно зачаровывает очевидная неизбывность этого придуманного мира — мощная и часто отвратительная смесь разрухи и явного убожества. Если в игре и появляется хоть какая-то жизнь, так это когда враг превращается из рыцаря в огромное мерзкое существо со щупальцами, в своего рода апогей уродства. В игре есть несколько сюжетов, но основная дилемма состоит в том, стоит ли попытаться возродить мир или лучше встать на сторону Темного охотника Кааса, навсегда затушить огонь, поддерживающий жизнь человечества, и способствовать наступлению окончательной Эры тьмы.

Вся эта игра представляет собой идеальную метафору антропоцена, и далеко не только потому, что видеоигры нынче настолько популярны. Они дают игрокам возможность выбора, во многом иллюзорного. Возможные ходы ограничены фантазией дизайнера, пытающегося уложиться в заранее придуманный сюжет. В реальной жизни наши возможности точно так же ограничены, но только не «дизайнером игры», а теми выборами, которые уже сделали предыдущие поколения в отношении окружающей нас среды.

Тем не менее у нас все еще остаются некоторые возможности поменять ход истории. Мы уже доказывали, что способны принимать решительные меры в случае острой необходимости. Например, когда в конце 1970-х годов стало очевидно, что озоновый слой разрушается под воздействием хлорфторуглеродов и других рукотворных химикатов, в 1987 году международное сообщество разработало и ввело в действие Монреальский протокол, ограничивающий их использование и выбросы в атмосферу. К середине 1990-х озоновый слой стабилизировался, а в 2000-х вновь начал расти. Аналогичные истории можно вспомнить и в связи с защитой исчезающих видов животных или успешной борьбой с промышленным загрязнением рек[113]. Однако сделать предстоит еще немало, и мы сами как биологический вид должны найти в себе решимость предпринять все необходимое. Опасения за будущее нашей планеты вполне обоснованны. Но нам не следует принимать это как данность. Климатическую угрозу можно устранить, если мы полностью откажемся от наших давних хищнических и эксплуататорских привычек.

Конец света не выходит у нас из головы. Как мы видим, вся популярная культура озабочена предсказаниями и картинами гибели человечества — от религиозных мифов до видеоигр, от журналистики до научной фантастики. Наше увлечение концом времен породило множество ярких апокалиптических поджанров, то зловещих, то несущих странное ощущение свободы: восстание машин, нашествие полчищ зомби, истребление человечества пришельцами. Каждая подобная история по-своему поучительна, но все вместе они рассказывают нам о человечестве нечто гораздо более важное.

Иногда их посыл довольно прямолинеен: реальный конец света нас пугает. Весьма вероятно, что изменение климата сделает нашу планету непригодной для проживания или из космоса на нашу погибель примчится огромный астероид. Не так уж неразумно бояться таких сценариев. Я начал писать эту книгу, анализируя расчеты байесовской вероятности, согласно которым светопреставление наступит намного раньше, чем нам кажется. Часы Судного дня, созданные в 1947 году, показывают, насколько близко мы можем подойти к последней черте — количество минут до полуночи (то есть окончательной катастрофы) символизирует уровень опасности. Когда их только завели, стрелки показывали 23:53, а теперь вследствие растущей угрозы изменения климата и ядерного конфликта нас отделяет от конца всего лишь сто секунд. Похоже, мы действительно живем в интересные времена.

Но такой ли конец света человечество имеет в виду в своих историях? На самом деле, большинство сценариев армагеддона вряд ли могут реализоваться в обозримом будущем: боги, похоже, не хотят или не могут уничтожить свое творение, у Солнца еще есть в запасе пара миллиардов «топливо-лет», а эпидемия может оказаться смертоносной (в разгар пандемии COVID-19 мы очень хорошо это понимаем), но все-таки не апокалиптической. Вероятность уничтожения всей жизни в рамках одного драматического события представляется ничтожной. Вариант нашего медленного вырождения больше похож на правду, но в этом случае что-нибудь обязательно займет наше место. Мы умираем, а другие люди остаются жить, и ровно так же вместо нас в ходе эволюции могут возникнуть другие биологические виды, а другие планеты продолжат существовать, когда Земли не станет. Совсем как в концепции вечного возвращения: конец наступает — конец никогда не наступит. Возможно, на самом деле конец света не близок. А возможно, он никогда и не случится.

Что касается апокалипсиса, то в действительности мы озабочены вовсе не концом света. Мы озабочены концом нашего света. Мысль о личной смертности пронизывает всю апокалиптическую беллетристику — мы уже убедились в том, что переносим наш страх перед собственным уходом из жизни на весь мир. Выше я анализировал картины возможной гибели человечества, нарисованные Гербертом Уэллсом: сокрушительный удар с небес в «Войне миров» и всеобщий энтропический ужас тепловой смерти Вселенной в «Машине времени». Его последняя книга, которую он написал десятилетия спустя, будучи уже старым и немощным, называется «Разум на краю своей натянутой узды» (1945) и опять предлагает нам новый сценарий. Это скорее не книга, а памфлет — восемь коротких глав на тридцати четырех страницах. Написанный умирающим человеком и изданный уже после его кончины, он представляет собой бесконечно пессимистическое предсказание неминуемого заката человечества.

Это, безусловно, самое странное произведение Уэллса. Уже на пороге собственной смерти он делится с читателями внезапно пришедшей к нему мыслью о том, что конец всего и вся наступит «в течение периода, который исчисляется скорее неделями и месяцами, нежели вечностью». В космосе произошла какая-то неожиданная и глубочайшая перемена: «с самого момента зарождения жизни не только людей, но и всех других обладающих самосознанием существ в ней совершается некое фундаментальное преобразование». Если эта мысль «разумна», говорит Уэллс, «то этот мир находится на краю своей натянутой узды. Конец всего, что мы называем жизнью, совсем близок и неизбежен». Homo sapiens выдохся: «звезды в своем полете обратились против него, и поэтому ему нужно уступить место другим животным». Книга «Разум на краю своей натянутой узды» не предлагает неопровержимых доказательств странного предчувствия Уэллса о близящемся конце мира, она лишь настойчиво повторяет идею рокового финала, который несет нам безымянное нечто. Разумеется, в мире самого Уэллса происходила перемена — он осознавал неотвратимость своей собственной смерти.

Это и есть то, чем мы занимаемся по сей день — снова и снова воображаем себе конец в непреодолимой петле стереотипных катастроф и продолжаем сообща бороться с мыслями о неминуемой смерти. И в некотором смысле это и есть конец мира, ведь с нашей личной точки зрения он существует только потому, что в нем живем мы. В противном случае мир погибнет, когда погибнем мы.

Апокалипсис — это не просто концептуализация смерти, коллективной или индивидуальной. Иными словами, это именно она, но не только она. Такого рода истории также рассказывают о наших полных неуверенности представлениях о мире и нашем месте в нем. Существует, по-видимому, множество неопределенностей в той ситуации, в которой оказалось человечество: хрупкие сообщества, способные в любой момент разрушиться и превратиться в хаос; ничтожность нашей одинокой планеты, обращающейся вокруг одной из триллионов звезд невообразимо огромной Вселенной; человеческая натура, которая столь часто склонна к саморазрушению. С помощью таких историй мы сконструировали версию мира, который создает у нас иллюзию безопасности — безопасности, сформированной нашими сообществами, законами, религиями. Однако этот сотворенный нами мир беззащитен перед переменами и потрясениями, и даже если он не исчезнет физически, то его основы могут рухнуть — как это уже случалось. Воображаемые нами картины конца света — отражение нашей общей тревоги как о жизни, так и о смерти.

Подобные истории нам нужны, чтобы осмыслить все это, упорядочить равнодушную и хаотичную Вселенную, вообразить, что мы хоть в какой-то мере понимаем и контролируем происходящее. Однако Вселенная существует сама по себе. Большой взрыв — это не сюжет, он просто есть — или был. Гравитация и энтропия не имеют никакого особого смысла, кроме того, что они существуют и действуют. Космос, в конце концов, ничем нам не обязан.

И тем не менее мы фантазируем, чтобы наполнить смыслом и структурировать наш опыт, и придуманные нами истории основываются на линейной логике повествования: у них есть начало, середина и конец. Чтобы понять историю, нам нужно знать, как она закончится. Например, многие люди читают Библию как линейное повествование о мире в целом — имеющем начало (Бытие), середину (время, в котором живем мы сами) и конец (Откровение). И именно так мы склонны понимать наши личные истории: рождение, жизнь и смерть. Знание конца нашей истории может дать нам шанс поразмышлять о собственных жизни и смерти, осознать свое место во времени и понять, что же именно для нас имеет значение. Итак, истории о конце повествуют не о конкретном событии, хотя и считается, что это так. Они рассказывают о том, как все мы живем, независимо от конкретного времени. Конец — это всего лишь граница нашей жизни, но принципиально важно ее наполнение: взаимосвязи, смысл и, как ни странно, жизнь как таковая.

Одна из наиболее плодотворных идей, которую литературный критик Фрэнк Кермоуд выдвигает во влиятельной книге «Предчувствие конца», — это различение двух типов времени. Первый тип он называет chronos — обычное время, текущее со скоростью одна секунда в секунду, а другой — кairos, и это более трансцендентный и непостижимый его тип. Chronos включает все те обыденные моменты, что наполняют нашу повседневную жизнь, но не имеют существенного значения. Это рутинные события, которые не дают правдивой картины жизненного опыта человека. А kairos — это мгновения, наполненные важным содержанием, дающим нам понимание того, кто мы есть[114]. Это яркие и переломные моменты нашего существования, заряженные смыслом.

Мы имеем дело одновременно и с chronos, и с kairos, но должны жить в chronos — нормальном течении времени. Это, возможно, и хорошо, когда мы ведем обычную жизнь, но когда-нибудь мы можем вдруг ощутить, что заперты в невыносимом однообразии повседневности. С другой стороны, нас влечет kairos — правильное время, необычное и волшебное, но жить в нем 24 часа в сутки семь дней в неделю просто невозможно. Хуже того, нам бывает трудно даже разглядеть по-настоящему важное. Как и в любой истории, значение этих мгновений становится понятным только тогда, когда мы узнаем, чем все закончится.

Но что может быть более важным и значимым, чем конец сам по себе? Развязка — ключевая часть любой истории, мы хотим принять в ней участие, быть ее героем, а не каким-то второстепенным персонажем, от которого автор поспешно избавился. Если человечество будет существовать еще тысячи лет после нашей смерти, то каков же был смысл нашей жизни по гамбургскому счету? Нас манит апокалипсис, поскольку, когда он наступит, он сделает время нашего пребывания в мире более значимым. Именно поэтому люди, предсказывающие реальный конец света, представляют его неминуемым и происходящим при их жизни, и именно поэтому большинство таких прогнозов на самом деле говорит не о конце, а о времени трансцендентальности и возрождения — чтобы уловить момент kairos, который будет длиться вечно.

Почти никто из нас не трубит на весь мир о близком конце света. Мы просто обращаемся к нашим историям о катастрофах, чтобы исследовать свое желание сбежать от обыденности, то воображая себя в звездной роли, которую мы могли бы сыграть, то представляя себе дальнейшую судьбу человечества и то, как можно развеять скуку повседневной жизни ради одной высочайшей цели — выживания. Мы испытываем столь сильную тягу к концу света, каким бы мрачным его ни рисовали, именно потому, что нас соблазняет сияние чуда, которым kairos освещает наши скучные жизни.

Попытки человека найти смысл жизни, равно как и его потребность поставить себя в центр истории, абсолютно естественны. Наша собственная жизнь и наши переживания — это единственная данная нам система координат. Вот почему нас так тревожит мысль о дальнейшем существовании мира после нашей смерти, и вот почему в итоге мы не можем представить себе конец — наш собственный или всего мира — до самой последней точки.

Наши истории помогают нам понять смысл жизни лишь до этого предела, поскольку основаны только на пережитом нами опыте. А поскольку смерть по определению не переживают, ее и не «проживают» как что-то происходящее ежедневно. У нас нет способа представить себе себя как несуществующих. Когда мы все же пытаемся поместить смертность и конечность в рамки какой-либо истории, наш разум этому сопротивляется.

В действительности то, что мы воображаем, не является концом. Читая эту книгу, вы увидели, что человечество постоянно придумывает лазейки для немногих выживших, воскресения и потайные ходы, позволяющие избежать бесповоротной гибели всего и вся — и начать сначала. Кажется, что единственный путь осмысления конца лежит через новое начало. Мы не только находимся в западне линейного времени, но еще и сталкиваемся со временем, разделенным на циклы и повторы: дни, годы, времена года. Мы наблюдаем, как осенью облетают листья с деревьев и как весной они возрождаются. Жизнь уходит и приходит.

Раз уж мы не можем по-настоящему испытать момент смерти, возможно, конец действительно никогда не наступит. Вселенная, как мы увидели в пятой главе, скорее всего, медленно сожмется, погружаясь во все более темную и холодную энтропию, бесконечно приближаясь и никогда не достигая параболической плоскости безусловного конца. Может статься, именно так мы и ощутим смерть — она окажется чем-то вроде парадокса Зенона, конечным пунктом назначения, в который мы никогда не сможем прибыть. Конечно же, она «произойдет», но не с нами, не с нашими разумом и сознанием. В смысле пережитого опыта смерть никогда не настанет. «Конец» не только не близок, он невозможен.

В сентябре 1919 года, к концу войны, которая должна была положить конец всем войнам, Франц Кафка написал рассказ «Императорское послание». Он очень короткий, едва на страницу, но я считаю его одним из лучших произведений писателя. Когда Кафка создавал его, мир вокруг рушился. Он жил в Праге, одном из крупнейших городов находившейся на грани поражения Австро-Венгерской империи. Император Франц-Иосиф, правивший ею с 1848 года, умер в конце 1916-го в возрасте 86 лет. К концу его правления подданные империи уже не могли припомнить то время, когда он не был их властителем, — им уже стало казаться, что он вечен. Но он все-таки умер, и Австро-Венгрия распалась спустя всего два месяца после рассказа Кафки. Вот как начинается «Императорское послание»:

Посыльный отправляется в путь. Послание адресовано нам, но перед тем, как он доберется до нас, он должен проложить себе дорогу через толпу людей, наблюдающих за смертью императора. Затем он должен выйти из огромного дворца, пройдя через бессчетные залы и коридоры. Кафка пишет, что, если бы перед посыльным открылось свободное пространство, он бы быстро добрался до адресата, но, увы, его усилия безнадежны:

Мы понимаем, что никогда его не получим. Последняя строчка рассказа гласит: «А ты сидишь у твоего окна и, когда опускается вечер, мечтаешь о том, что в нем сказано». Я всегда считал этот рассказ одним из самых выразительных произведений Кафки — благодаря его великолепной и завораживающей недосказанности. Конец этой истории остается неясным — мы должны представить его сами.

Наше увлечение концом света всегда содержит в себе противоречие. Мы чувствуем, что смерть придает жизни смысл, знаем, что она неизбежна и нас привлекает обещанное ею переживание, но в то же время мы не можем ни принять, ни понять ее реальность. Больше всего нам не хочется, чтобы все завершилось хаосом и неизвестностью — так, как решит Вселенная. И поэтому мы продолжаем вновь и вновь представлять себе конец света и искать в нем смысл — и момент трансцендентности. Искать способ преобразования его неотвратимости в опыт, который мы наконец-то сможем постичь.

Издатели: Андрей Баев, Алексей Докучаев

Исполнительный директор: Николай Ерюшев

Главный редактор: Феликс Сандалов

Переводчики: Сергей Афонин, Виолетта Бойер

Редактор: Феликс Сандалов

Выпускающий редактор: Мария Москвина

Корректоры: Наталья Витько, Марина Нагришко

Дизайнер: Василий Кондрашов

Верстка: Ильяс Лочинов

Принт-менеджер: Денис Семенов

Директор по маркетингу: Ксения Мостовая

PR-менеджер: Наталья Носова

Директор по продажам: Павел Иванов

Менеджеры по правам: Валерия Бурлина, Яна Казиева

Издательство благодарит за помощь в подготовке книги Анну Антипину, Ивана Жиркина и Алену Сидорову

ООО «Индивидуум Принт»

individuum.ru · info@individuum.ru · facebook.com/individuumbooks

vk.com/individuumbooks · instagram.com/individuum_books

Наши книги можно купить в «Киоске»: https://bookmate.store

Подписано в печать 12.07.2021.

См. дающий срез преимущественно американского и европейского кино, но достаточно репрезентативный список: https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_apocalyptic_films. — Прим. ред.

С англ. — взгляд Горгоны. — Прим. ред.

Leith S. William Gibson: ‘I was losing a sense of how weird the real world was’ // The Guardian. 2020. 11 января. URL: https://www.theguardian.com/books/2020/jan/11/william-gibson-i-was-losing-a-sense-of-how-weird-the-real-world-was. — Прим. ред.

На самом деле их написали Сэмюэль Тейлор Колридж и Джон Вудсворт, но они предпочли скрыть свои фамилии на момент публикации. — Прим. ред.

Перевод В. Левика. — Прим. ред.

Как утверждает один из редких представителей советского хоррора Игорь Шевченко (автор великолепного и недавно отреставрированного «Часа оборотня» (1990)), помимо идеологических причин, развитию жанра мешала неравномерная перфорация советской кинопленки — что в случае съемок наложением не давало достоверной картинки: другими словами, в кадре все дрожало. — Прим. ред.

Надеюсь, следующая моя книга будет о том, почему лысеющие писатели средних лет из графства Беркшир достойны миллионных гонораров и всеобщего почитания. — Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.

Честертон Г. К. Чарльз Диккенс / Пер. Н. Трауберг. М.: Радуга, 1982. Глава X. — Прим. пер.

Кстати, эдинбургский футбольный клуб «Харт оф Мидлотиан» (или просто «Хартс») был назван в честь одного из лучших романов Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» (буквальный перевод оригинального названия — «Сердце Мидлотиана»; 1818).

«Основатель и генеральный директор Ассоциации семейных офисов Анжело Роблес заявляет: „Многие из наших весьма обеспеченных клиентов начинают беспокоиться о конце света. Все больше руководителей и членов нашей ассоциации обсуждают апокалипсис и просчитывают вероятности различных сценариев, чтобы определить, насколько активно им нужно реагировать на это“», — Расс Алан Принс, статья «Богатейшие люди и семейные офисы покупают „страхование от апокалипсиса“». Russ A. P. Many of the Super-Rich and Family Offices are buying «Apocalypse Insurance» // Forbes. 2017. 26 сентября.

И не только смерти — организаторы Уимблдонского теннисного турнира на протяжении 17 лет платили за страховку на случай отмены мероприятий из-за пандемии и в итоге оказались одними из немногих, кто получил выплату (в их случае она составила внушительный 141 миллион долларов), когда COVID-19 отправил мир в локдаун. — Прим. ред.

Названия видеоигр в русском издании книги Робертса мы решили давать в оригинальном написании: именно так чаще всего они приводятся в Рунете и литературе. Но, раз уж мы решили сделать здесь примечание, отметим, что Apocalypse — это игра по мотивам одноименного фильма-катастрофы с Брюсом Уиллисом в главной роли. — Прим. ред.

Я думаю, что из дальнейшего изложения вам будет ясно: я не верю, что мое сознание продолжит существовать после кончины. На самом деле, я тревожусь не о том, что меня совсем не станет, — напротив, мне страшно думать, что я могу продолжить существовать, поскольку перспектива жить вечно вызывает у меня куда более сильный экзистенциальный ужас. Пусть теология у меня выходит неважная, но мне нравится думать, что Господь Бог воплотился в Христе, чтобы положить конец собственной бесконечности. «Бог ожесточается, — сказал Жак Риго в 1920 году. — Он завидует человеку за то, что тот смертен».

Мыслить в неправильном направлении — все равно что смотреть не в ту сторону.

Чего только стоит предупреждение в начале книги: «Дети! Устраивать Армагеддон может быть опасно. Не пытайтесь повторять это дома» (в пер. М. Юркан). — Прим. ред.

Роберт имеет в виду песню The Smiths «How Soon Is Now». — Прим. ред.

Эту концепцию прекрасно объясняет Джон Лесли в книге «Конец света: наука и этика человеческого вымирания» («The End of the World: The Science and Ethics of Human Extinction», 1996). Именно у него я позаимствовал метафору лотерейного шарика.

Torres P. How religious and non-religious people view the apocalypse // The Bulletin. 2017. 18 августа.

Kermode F. The Sense of an Ending. Oxford University Press, 1967. С. 8.

«Люди умирают, потому что они не могут сопрячь начало и конец». Цель их вымыслов, по Кермоуду, — определить настоящий «срединный» момент с точки зрения воображаемого конца. Цит. по: Нарратология // Современный философский словарь. URL: http://philosophy.niv.ru/doc/dictionary/modern/articles/228/narratologiya.htm. — Прим. ред.

Поскольку «Франкенштейн» стоит у истоков давней традиции научно-фантастической литературы об узурпирующих божественную власть ученых, создающих нечто, над чем они затем теряют контроль, стоит отметить, что подзаголовок этого романа Мэри Шелли — «Современный Прометей». Правда, она подразумевала другой миф о Прометее, но давайте не будем копаться в мелочах. Или, вернее, в печенках.

В «Прометее прикованном» Эсхила — самом раннем дошедшем до нас источнике — Прометей похищает огонь у Гефеста. — Прим. ред.

Prometheus suffered profuse Zeus abuse.

Pitman W., Ryan W. Noah’s Flood: The New Scientific Discoveries about the Event that Changed History. Simon & Schuster, 1999.

«Согласно верованиям китайцев, околополюсные звезды представляют дворец императора и различных членов небесной канцелярии, а император, в свою очередь, является Полярной звездой. Китайцы действительно считали ночное небо зеркальным отражением своей империи, а свою империю — зеркальным отражением неба». McLeod A. Astronomy in the Ancient World: Early and Modern Views on Celestial Events. Springer, 2016. С. 89–90.

Томас Алан Шиппи — английский литературовед, филолог и писатель; изучает средневековую литературу, научную фантастику и фэнтези. — Прим. ред.

Shippey T. Gloomy/Cheerful // London Review of Books. 2008. 3 января. С. 22.

Младшая эдда / Пер. О. А. Смирницкой. Л.: Наука, 1970. — Прим. пер.

Вопрос о том, что произойдет в этом четвертом по счету мире, усложняется другим вопросом — концептуализируют ли хопи настоящее, прошлое и будущее так, как это делаем мы. Считалось, что язык хопи не имел форм времени, и это ставило под сомнение концепцию грядущего конца света. Сейчас сложилось мнение, что в их языке все-таки существуют временные формы, хотя вопрос по-прежнему является предметом споров.

По-русски его имя звучит как Иоанн. — Прим. пер.

Крылатая фраза из стихотворения Томаса Элиота «Полые люди» (в пер. В. Топорова). — Прим. ред.

Откровение Иоанна Богослова, 6:12–17, Синодальный перевод.

Удар милосердия (фр. coup de grâce) — смертельный удар, который наносится либо охотником тяжело раненному животному, либо же солдатом своему противнику соответственно, которому невозможно оказать медицинскую помощь. Часто обозначает «убийство из жалости». — Прим. ред.

Вермеш Г. Христианство. Как все начиналось. М.: Эксмо, 2014.

На иврите этот подход называется гематрией и лежит в основе многих каббалистических практик. — Прим. ред.

Мое собственное имя, Αδάμ, дает в сумме 46, что, откровенно говоря, несколько разочаровало меня (я не дотягиваю даже до полувека!).

Только за последнее десятилетие были опубликованы такие книги, как «Самоучитель по выживанию в условиях зомби-апокалипсиса» («The Do-It-Yourself Guide to Surviving the Zombie Apocalypse», 2010) Бада Хэнзела и Джона Олсона, «Сможете ли вы пережить зомби-апокалипсис?» («Can You Survive the Zombie Apocalypse?», 2011) Макса Брэльера и «Этическое руководство по зомби-апокалипсису: как сохранить разум, не потеряв сердце» («Guidebook to the Zombie Apocalypse: How to Keep Your Brain Without Losing Your Heart», 2019) Брайана Холла.

Во вселенной «Ходячих мертвецов» это не единственный термин для обозначения зомби. В разных странах, сообществах и группировках их называют гнилые, кожееды, бродячие, ушедшие, павшие, страшилы, муэртос, скрытни, торчки, кусаки, проклятые, зубастики, цзянши.

Примечательно, что Киркман все же использовал слово «зомби» в комиксах. А отказ от термина в сериале он объясняет так: «Мы хотели показать, что сериал происходит во вселенной, где зомби в массовой культуре не существует. Никто не видел фильма Ромеро, так что они не знают правил. Мы считали, что если избегать этого слова, то мы сможем более явно отделить мир сериала от нашего». Цит. по: Башкиров А. Автор «Мертвецов» объяснил, почему в его сериале нет слова «зомби» // Канобу. 2016. 7 декабря. URL: https://kanobu.ru/news/avtor-mertvetsov-obyasnil-pochemu-v-ego-seriale-net-slova-zombi-387334. — Прим. ред.

…попутно жалуясь на то, что пандемия коронавируса не позволила ему опубликовать новый роман, в котором, по его замыслу, фантастический вирус должен был превращать людей в зомби…

Stross Ch. Yet Another Novel I Will No Longer Write // Antipope.org. 2020. 2 апреля.

…и так появились быстрые.

Традиционно зомби делят на две большие категории — медленные (с которых все начиналось) и быстрые (которые ворвались в поп-культуру в 2000-х). Нетрудно догадаться, что первые отличаются не самой впечатляющей скоростью передвижения, а еще отсутствием самосознания и необратимым разложением. От них можно убежать и спрятаться, поэтому чаще всего опасность представляет их толпа. А вот быстрые зомби — обычно не ходячие трупы, а живые люди. Из-за вируса (или наркотиков, как в «Охотнике на зомби» (2013)) у них нарушена работа мозга, поэтому на первый план выходят инстинкты — убить и съесть. Они стремительные, сильные и яростные.

Кстати, Пентагон предлагает более обширную классификацию, изложенную в CONOP 8888 — плане выживания в случае зомби-апокалипсиса. Живые мертвецы могут быть: патогенными, радиационными, чернокнижными, космическими, боевыми, симбионтами, вегетарианскими и… курами. Мы серьезно. И они тоже. См.: Оживет такой парень: 8 типов живых мертвецов на случай зомби-апокалипсиса // Esquire. 2020. 13 июля. URL: https://esquire.ru/entertainment/5161-conplan-8888/#part2. — Прим. ред.

Но в некоторых произведениях вампиры действительно устраивали конец света (по крайней мере, человеческого). Взять, к примеру, книжную серию «Штамм» и одноименный сериал Гильермо дель Торо: вампиры устраивают ядерную зиму и, когда солнце им больше не угрожает, захватывают власть. Люди же становятся кормовой базой. Также можно вспомнить трилогию «Прохождение» («The Passage») Джастина Кронина, серию «Кровь Эдема» («Blood Of Eden») Джули Кагавы, книгу «Я — легенда» (1954) Ричарда Мэтисона, сериалы «Войны света» (2009), «Вампирские войны» (2019), фильм «Земля вампиров» и т. п. — Прим. ред.

Эфтимиу не проводил сравнительных подсчетов для зомби, но поскольку они куда менее сдержанны в гастрономических предпочтениях, чем вампиры, для наступления глобального апокалипсиса потребовалось бы еще меньше времени.

Если, конечно, в сексе вас не привлекают безмозглость и гниющая плоть.

Luckhurst R. Zombies: a Cultural History. Reaktion Books, 2015. С. 7–8.

Более известен как буффонада — нарочито комичная актерская игра. Сатирический эффект достигается через гротеск и карикатурность. — Прим. ред.

Newton M. The Thrill of It All: Zombies // London Review of Books. 2016. 18 февраля. С. 27.

Thacker E. Weird, Eerie, and Monstrous: a review of Mark Fisher’s The Weird and the Eerie // B20: an Online Journal. 2017. Июнь. URL: http://www.boundary2.org/2017/07.

Хавьер Алдана Рейес — исследователь английский литературы, основатель Манчестерского центра готических исследований. — Прим. ред.

Reyes H. A. Contemporary Zombies // Twenty-First-Century Gothic: An Edinburgh Companion / Ред. M. Wester, X. A. Reyes. Edinburgh University Press, 2019. С. 90.

Но «Мировая война Z» — не единственное такое произведение. Уже упоминалась книга «Первая зона», в которой группа выживших восстанавливает Манхэттен. В «Resource Economies: Reclaiming the zombie apocalypse (World of the Dead Book 2)» (2018) Трэверса Дэвиса люди уже одержали победу над зомби и постепенно приближаются к прежней жизни, когда обнаруживают новую угрозу — каннибалов. Сборник рассказов «We shall rise» (2021) посвящен жизни после зомби-апокалипсиса. А сериал «Во плоти» (2013–2014) поднимает вопросы социализации бывших живых мертвецов (или «частично мертвых», как их называет один из героев) в новом мире без вируса. — Прим. ред.

В фильме «Любовь и смерть» (1975) главный герой Борис, которого играет сам режиссер Вуди Аллен, так резюмирует суть кинокартины в финальном монологе: «Вопрос таков: узнал ли я что-нибудь о жизни? Люди — единственные существа, которые разделены на ум и тело. Ум отвечает за высокие порывы, за поэзию и философию. Но все удовольствие достается телу».

Перевод Н. И. Гнедича.

Речь идет об Архидамовой войне (431–421 до н. э.) — первом этапе Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.), военного конфликта в Древней Греции. В нем участвовали Делосский союз во главе с Афинами с одной стороны, и Пелопоннесский союз под предводительством Спарты — с другой. — Прим. ред.

Примечательно, что с началом полномасштабного локдауна «Заражение», снятое Стивеном Содербергом за восемь лет до вспышки COVID-19, стало выглядеть как документальная лента о пандемии — фильм взлетел с 270-го места в каталоге Warner Bros. до второго, количество соответствующих поисковых запросов увеличилось в шестьсот раз по сравнению с 2018 годом, а в феврале 2021 года британские власти заявили, что кинокартина повлияла на их решение закупить как можно больше вакцин. — Прим. ред.

Новая Англия — регион на северо-востоке США, включающий в себя следующие штаты: Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд, Вермонт. Граничит с Атлантическим океаном, Канадой и штатом Нью-Йорк. — Прим. ред.

Гипотеза, что источником COVID-19 мог стать Уханьский институт вирусологии, изначально считалась ложной и конспирологической, но в последнее время стало появляться всё больше свидетельств в ее поддержку. Например, данные о том, что несколько сотрудников китайской лаборатории были госпитализированы в ноябре 2019 года, еще до того, как власти Китая сообщили о первом случае коронавируса. Президент США Джо Байден в мае 2021 года поручил органам разведки в течение трех месяцев разобраться с происхождением вируса. А в июне глава ВОЗ заявил, что не исключает версию лабораторной утечки COVID-19, поскольку со стороны Китая не было достаточной «прозрачности и сотрудничества»: представители ВОЗ, расследовавшие происхождение вируса, не имели полного доступа к медицинским документам о случаях заражения COVID-19 в конце 2019 года. Анисимова А. В ВОЗ заявили об отказе Китая предоставить данные о первых случаях COVID // РБК. 2021. 13 февраля. URL: https://www.rbc.ru/society/13/02/2021/6026fd859a7947762a6df7e3. — Прим. ред.

Глубинное государство (англ. deep state) — конспирологическая теория, согласно которой в Америке существует скоординированная группа госслужащих, реализующая свои цели без оглядки на действующую власть; иначе — теневое правительство. Дональд Трамп и его сторонники называли так сотрудников разведки, органов исполнительной власти и должностных лиц, которые влияли на политику через утечки информации в СМИ. — Прим. ред.

Так или иначе, второй раз главой государства он не стал, набрав лишь 232 голоса — на 75 меньше, чем у Байдена. Количество зараженных и погибших во время пандемии, реакция и действия тогда еще президента и стремительное ухудшение экономической ситуации привели к падению рейтинга доверия к Трампу. — Прим. ред.

Если бы все ограничилось инфекцией и помутнением рассудка. Спойлеры: «нечто извне» воздействовало не только на людей, но и на окружающую среду. Тогда на ферме созрел небывалый, правда, отвратительный на вкус урожай. В округе появились странные следы; животные сторонились зараженной территории; живописное место становилось Испепеленной Пустошью. А через некоторое время «отвратительная тварь», кровожадное и беспощадное газообразное (или парообразное?) существо, насытилась, высосав жизнь из всего живого, и «рванулась в небо и бесследно исчезла в идеально круглом отверстии…» (в пер. И. Богданова). — Прим. ред.

«Бешенство» (1977) Дэвида Кроненберга, «12 обезьян» Терри Гиллиама (1995), Дэнни Бойла, «Ярость» (2007) Роберта Куртцмана и т. д. — Прим. ред.

В The Sims действительно нет черной оспы — а вот чума есть. Ведьмы и колдуны из третьей части при высоком уровне мастерства способны напустить на других персонажей «чумной мор» (который, впрочем, проходит через несколько дней). А в одном из игровых наборов The Sims 4, «Стрейнджервиль», можно расследовать загадочную эпидемию, создать вакцину и спасти (или нет) город. И это уж не говоря о многочисленных пользовательских модах, воссоздающих зомби-апокалипсисы и пандемии. — Прим. ред.

Эта коллективная изоляция писателей принесла нам первое произведение в истории литературы, в котором изложен «канонический» образ кровососущего монстра с аристократическими повадками, — повесть «Вампир» Полидори, которую он написал на основе идеи Байрона. — Прим. ред.

Перевод З. Александровой. — Прим. пер.

Он писал об этом в трактате с достаточно подходящим названием — «Недовольство культурой» (1930).

Перевод Е. Колтуковой. — Прим. пер.

Marshall H. The Migration. Random House, 2019. С. 44–45.

Английское слово «plague» происходит от латинского plāga (рана или порез). В разговорном языке Древнего Рима оно также означало женский половой орган. Английское слово cut (порез) в раннем написании cunt имеет такое же двойное значение.

Перевод И. Бродского. — Прим. пер.

Мартин Эмис — английский прозаик и критик. — Прим. ред.

Сьюзан Сонтаг — американская писательница, критик, философ, сценаристка и режиссер. — Прим. ред.

Сонтаг С. СПИД и его метафоры // Болезнь как метафора / Пер. М. А. Дадян, А. Е. Соколинская. М.: Ad Marginem, 2016.

Джон Райл — антрополог, профессор Бард-Колледжа в Нью-Йорке, писатель, колумнист и журналист. Специализируется на Восточной Африке, активный член благотворительных, правозащитных и просветительских организаций. — Прим. ред.

Черный мор, или Черная смерть — вторая пандемия чумы, чей пик пришелся на 1346–1353 годы, хотя отдельные вспышки наблюдались до XIX века. По оценкам историков, унесла жизни не менее 25 миллионов людей — от 30 до 60 % населения Европы. — Прим. ред.

Ryle J. Zero Grazing // London Review of Books. 1992. 5 ноября. С. 13.

По данным ВОЗ, в 2020 году от коронавируса скончались 1,92 миллиона человек (см.: https://www.worldometers.info/coronavirus/), в от рака — около десяти миллионов (см.: https://www.who.int/ru/news-room/fact-sheets/detail/cancer), от болезней сердца в 2019-м — примерно 17,9 миллиона (см.: https://www.who.int/en/news-room/fact-sheets/detail/cardiovascular-diseases-(cvds)). — Прим. ред.

Я вовсе не считаю, что бывают уместные нацистские приветствия.

Одна из самых известных песен времен Второй мировой, «We’ll meet again», принесла мировую славу британской певице Вере Линн — во время холодной войны эта композиция была включена в пакет музыкальных программ, которые должны были вещаться в английских бомбоубежищах в случае ядерной атаки на протяжении ста дней для подъема духа уцелевших. — Прим. ред.

Сложившееся в русском языке написание — берсерки, однако в романе Саберхагена речь идет о «берсеркерах». — Прим. ред.

Мари Корелли известна религиозностью и интересом к оккультизму. Она описывает видения героини, в которых ее душа путешествует к планетам Солнечной системы и встречается с обитателями Сатурна, Венеры и Юпитера — высшими существами, верующими в Бога и способными общаться с живущими среди них духами. Героине является и ангел-хранитель, благодаря которому она переживает религиозное откровение и признает истинность христианства. — Прим. ред.

Впервые опубликован в Китае в 2008 году, а затем (в переводе на английский язык) стал первым китайским романом, получившим премию «Хьюго» — самую престижную в мире премию за научную фантастику.

Цысинь Л. Темный лес / Пер. Д. Накамура. М.: Эксмо. С. 458.

Ward P. Nautilus and Me // Nautilus. 2013. 29 апреля. URL: http://nautil.us/issue/0/the-story-of-nautilus/ingenious-nautilus-and-me.

На веб-сайте организации размещено много интереснейших, хотя порой и пугающих материалов: https://b612foundation.org/.

В действительности Уэллс не указывает год, в котором происходят последние события книги, но, мне кажется, этот вариант не из худших.

Перевод К. Морозовой. — Прим. пер.

Ray J. Three Physico-Theological Discourses. 1715. С. 315.

Спойлер: не будут. Весьма велика вероятность, что к тому моменту ни одна из планет, движущихся сейчас вокруг Солнца, не останется на своей нынешней орбите. Следует помнить, что Солнце перемещается по гигантской дуге вокруг внешнего края нашей Галактики и в течение грядущих пяти миллиардов лет много раз тесно сблизится с другими звездами и гравитационно значимыми объектами, которые могут создать помехи для орбитальной механики Солнечной системы, их результатом может стать изменение траекторий движения планет. С другой стороны, столь же вероятно, что к тому времени Солнце получит новые спутники, а значит, ему будет что поглотить, когда придет время расти.

Перевод И. С. Тургенева. — Прим. пер.

Cioran E. Tears and Saints / Пер. I. Zarifopol-Johnston. University of Chicago Press, 1995. С. 23.

Фальсифицируемость — принципиальное качество науки в определении философа Карла Поппера. Биолог может утверждать, что «все лебеди — белые», но когда нам встретится черный лебедь, окажется, что мы фальсифицировали эту универсальную истину. Важно отметить, что такая фальсифицируемость не равна абсолютной опровергаемости. Столкнувшись с данными, фальсифицирующими теорию, ученый обычно вносит в нее поправки («большинство лебедей — белые»).

И в самом деле, современные ученые отмечают, что расширение космического пространства, судя по всему, ускоряется. Они не знают почему и объясняют происходящее, ссылаясь на некий феномен, который называют «темной энергией».

Перевод С. Афонина, А. Антипиной. — Прим. пер.

Период с конца 1930-х и до 1950-х годов XX века, когда научная фантастика стал очень популярной в англоязычных странах и вышли многие классические произведения этого жанра. К золотому веку относят книги Айзека Азимова, Рэя Брэдбери, Генри Каттнера, Артура Кларка, Альфреда Бестера, Ли Брэкетт и других. — Прим. ред.

Космология — раздел астрономии и астрофизики, в котором изучается происхождение, крупномасштабная структура и эволюция Вселенной. — Прим. ред.

Перевод К. А. Свасьяна. — Прим. пер.

Возможно, вы считаете, что это очаровательная и забавная романтическая комедия? Ошибаетесь. Я не могу отрицать, что бесстрастная игра Билла Мюррея вызывает смех, равно как и отличные сценарные находки, но если вы хорошенько задумаетесь, то поймете, что в истории кинематографа нет картины страшнее. Как надолго герой должен был застрять там, чтобы научиться виртуозно играть на пианино, делать ледяные скульптуры и выучить французский? Этот глюк продолжался не две недели, а годы и десятилетия или даже дольше — режиссер Гарольд Рамис, буддист по убеждениям, в момент выхода фильма в прокат заметил, что, согласно буддистским верованиям, душе нужно десять тысяч лет, чтобы перейти на следующий уровень, и, по его задумке, именно столько лет Фил и должен был провести во временной петле. Сам я не смог бы выдержать так долго, снова и снова переживая один и тот же день. Я бы сошел с ума. Как вы думаете, в какой момент ваша психика сломалась бы? В какой момент вы бы плюнули на этические и моральные нормы, осознав, что у ваших действий нет никаких последствий? Может, вам и кажется, что вы испытаете радость от каждой секунды вновь проживаемой жизни, но вот меня этот сурок никогда не заманит в свою ловушку ницшеанского кошмара.

Подробнее о климатическом апокалипсисе и жизни после глобального потепления можно прочитать в книге «Необитаемая Земля» Дэвида Уоллес-Уэллса, которая вышла в издательстве Individuum в 2020 году. — Прим. ред.

Мальтус, будучи англиканским пастором, равно как и социологом и экономистом, верил в то, что диспропорция между «гиперболическим» ростом населения и «линейным» ростом мощностей для производства продуктов питания придумана для нас самим Богом, чтобы научить нас добродетели, под которой он понимал воздержание и самоограничение: он писал, что ответом на «неостановимый рост населения» могут быть либо «моральные ограничения», либо «пороки и нищета».

Как минимум название фильма звучит повежливее.

Когда Гаррисон писал роман, население США составляло 200 миллионов, поэтому это число, видимо, казалось ему ужасающе большим. Теперь, когда я пишу эту книгу, население США составляет уже 328 миллионов, но я не вижу ни малейших признаков коллапса.

В книге «Даже не думай об этом: почему мозг заставляет нас игнорировать изменение климата» («Don’t Even Think About It: Why Our Brains Are Wired to Ignore Climate Change», 2014) Джордж Маршалл подсчитал, что, если к 2100 году глобальная температура поднимется на четыре градуса, растениеводство прекратится по всей Африке, а «падение производства кукурузы, соевых бобов и хлопка в США может достичь 82 %». Доклад МГЭИК 2018 года можно прочитать здесь: https://www.ipcc.ch/sr15/.

Помимо очевидных (и уже страдающих от регулярных наводнений) Венеции и Мумбаи достанется также, например, Санкт-Петербургу. См.: Гордеева С. М., Малинин В. Н., Митина Ю. В. и др. Негативные последствия штормовых нагонов и «векового» роста уровня в Невской губе // Вода и экология: проблемы и решения. 2018. № 1 (73). С. 48–58. — Прим. ред.

Бог из машины (лат. deus ex machina) — понятие из истории древнегреческого и древнеримского театра. Античные драматурги имели обыкновение развязывать многочисленные сюжетные узлы одним махом: на сцену специальным краном («машиной») спускали бога, который разрешал все перипетии мановением божественной руки. Боюсь, что чрезвычайную ситуацию с климатом так просто не разрешить. Это потребует серьезных усилий и, конечно же, кучи денег. Другими словами, нам потребуется бог из мошны — и нет, мне не стыдно за эту игру слов.

Fagan M., Huang Ch. A look at how people around the world view climate change // Pew Research Center. 2018. 18 апреля. URL: https://www.pewresearch.org/fact-tank/2019/04/18/a-look-at-how-people-around-the-world-view-climate-change/.

Кажется, «Звездный путь» — почти уникальный пример представления климатического апокалипсиса как события прошлого, причем такого, которое человечество преодолело своими коллективными действиями. Любое изображение Земли XXIV века — это утопическая смесь пасторальных и урбанистических пейзажей. Тем не менее в двойном эпизоде «Конец будущего» из сериала «Звездный путь: Вояджер» (1996) космический корабль Федерации попадает в прошлое, и тогда мы узнаем, что в 2047 году Калифорнию затопило из-за глобального потепления. В эпизоде «Истинная Кью» сериала «Звездный путь: Следующее поколение» (1992) мы выясняем, что в конце XXI века человечество объединилось, чтобы найти научное решение проблемы повсеместных разрушительных торнадо, вызванных изменением климата. Возможно, наиболее известная история рассказана в кинофильме «Звездный путь IV: Дорога домой» (1986), посвященном спасению последних китов от полного исчезновения.

«Сорок признаков дождя» («Forty Signs of Rain», 2004), «На пятьдесят градусов ниже» («Fifty Degrees Below», 2005) и «Шестьдесят дней и отсчет» («Sixty Days and Counting», 2007).

@GreatDismal. 2019. 25 августа.

Marshall G. Don’t Even Think About It: Why Our Brains Are Wired to Ignore Climate Change. Bloomsbury, 2014. С. 2.

Self W., Video Games // London Review of Books. 2012. 8 ноября. URL: https://www.lrb.co.uk/v34/n21/will-self/diary.

Скорее всего, его жену звали Лидия, Изольда, Йордис, Муири, Эйла или Камилла — это самые популярные пассии в игре. А вообще герой может жениться на одной из тридцати невест, пройдя небольшой квест, нарубив для возлюбленной дров, построив дом или одержав победу в драке. — Прим. ред.

Но есть исключения. В уже упомянутом The Sims 4, в дополнении «Экологичная жизнь», игрокам нужно следить за своим экоследом, перерабатывать одежду, сортировать мусор и озеленять участки. Также можно вспомнить игры Beached Az, Beyond Blue, ANNO 2070, Digital Assessment. — Прим. ред.

Хорошее описание других успешных историй см. в Frank M. Dunnivant’s Environmental Success Stories: Solving Major Ecological Problems and Confronting Climate Change. Columbia University Press, 2017.

Различение двух типов времени — хронологической последовательности событий и неуловимого момента удачи — придумали древние греки, которые также выделяли двух соответствующих богов: Хроноса и Кайроса. Кайроса часто изображали со свободно спускающимся локоном волос с головы, за который решительный и везучий человек мог схватить его. Хронос же почитался как один из предвечных богов, стоящий у сотворения мира. — Прим. ред.

Перевод Г. Ноткина. — Прим. пер.