Карл Май Моя жизнь и стремление <emphasis>Автобиография</emphasis>

Моя жизнь и стремление <emphasis>Автобиография Карла Мая</emphasis>

Когда мир выбрасывает тебя прочь,

Уходи спокойно и больше не жалуйся.

Он откупился от тебя отказом.

И теперь верни свой долг себе самому.

Карл Май «В царстве серебряного льва»

I. Сказка о Ситаре

Если двигаться строго по прямой от Земли к Солнцу три месяца, а затем прямо за Солнцем в том же направлении в течение еще трех месяцев, то прибудешь к звезде, которая называется Ситара. Ситара в переводе с персидского означает «звезда».

У этой звезды очень много общего с нашей Землей. Ее диаметр составляет 1700 миль, а окружность экватора — 5400 миль. Она вращается вокруг себя и одновременно вокруг Солнца. Движение вокруг себя длится ровно один день, движение вокруг Солнца — ровно один год, не больше, ни меньше ни на секунду. Ее поверхность состоит из одной части суши и двух частей воды. Но в то время как Земля, как известно, насчитывает пять континентов или частей света, материк Ситары устроен намного проще. Здесь все взаимосвязано. Он не образует несколько континентов, но всего лишь один, который делится на очень низкую болотистую Низину и Высокогорье, смело устремляющееся к Солнцу, соединенных несколько более узкой, круто поднимающейся полосой Джунглей.

Низина плоская, нездоровая, богата ядовитыми растениями и дикими животными и подвержена всем штормам, несущимися с моря на море. Она называется Ардистан. Ард означает землю, ком, низкую материю, а в переносном смысле — благополучие в бездумной грязи и пыли, безжалостное стремление к материи, жестокую разрушительную битву против всего, что не принадлежит лично себе или не желает служить эго. Таким образом, Ардистан является домом для низших эгоистичных форм существования, и это напрямую связано с его влиятельными обитателями в Земле Жестокости и эгоизма.

С другой стороны — возвышенное Высокогорье, здоровое, вечно молодое и прекрасное в лучах солнца, богатое дарами природы и плодами человеческого труда подобно райскому саду. Оно называется Джиннистан. Джинни означает гений, доброжелательный дух, доброжелательное неземное существо, а образно — означает врожденное сердечное стремление к чему-то более высокому, восхождение, духовную радость, а также духовное воспарение, усердное стремление ко всему, что хорошо и благородно, и прежде всего, сорадование счастью ближнего, на благо всех тех, кто нуждается в любви и помощи. Джиннистан — территория человечности и милосердия, стремящийся вверх словно горы, некогда обетованная Земля Благородных людей.

Далеко внизу Ардистаном правит раса мрачно мыслящих эгоистичных тиранов, чей высший закон в двух словах таков: вы должны быть дьяволом своему ближнему, чтобы вы могли стать ангелом самому себе!

Высоко наверху с незапамятных времен существовала династия щедрых, поистине царственно мыслящих королей Джиннистана, чей высший закон в восхитительной краткости звучит так: «Ты должен быть ангелом своему ближнему, чтобы ты не стал для себя дьяволом!»

И пока существует этот Джиннистан, эта страна благородных людей, каждый ее гражданин обязан жить в тишине, не предавая ни своего ангела-хранителя, ни другого, быть кому-то кем-то еще.

Итак, в Джиннистане счастье и солнечный свет, с другой стороны, в Ардистане повсюду кругом глубокая духовная тьма и секретность, потому что сострадание к стремящимся освободиться от несчастья этого ада — табу!

Стоит ли удивляться тому, что внизу, в Низине, возникло все возрастающее стремление к Высокогорью? Что наиболее продвинутые души стремятся освободиться от тьмы и искупить грехи?

Миллионы и миллионы чувствуют себя как дома в болотах Ардистана. Они привыкли к миазмам. Они не хотят другого пути. Они не смогли бы существовать в чистом воздухе Джиннистана. Это не только самые бедные и наименьшие, но и самые могущественные, самые богатые и знатные в стране: фарисеи, которым нужны грешники, чтобы казаться праведными; богатые, которым нужны бедные люди, чтобы они служили им верой и правдой; знатные — у них должны быть работники, чтобы кто-то заботился бы о них самих и, прежде всего, — хитрые, для которых глупые, доверчивые и честные необходимы, чтобы их использовать.

Что стало бы со всеми этими избранными, если бы других больше не существовало? Поэтому всё предельно жестко.

Стоит ли удивляться, что здесь строго-настрого запрещено покидать Ардистан, во избежание кары местного законодательства? Все самые суровые наказания обрушиваются на того, кто осмеливается бежать в страну милосердия и человечности, в Джиннистан. Граница закрыта накрепко. Ее не перейти.

Нарушителя хватали и доставляли в «Кузницу призраков», где истязали и мучили до тех пор, пока он не чувствовал, что из-за боли он вынужден вернуться к ненавистному игу, да еще и с признанием вины.

Поскольку между Ардистаном и Джиннистаном лежит Мардистан, лесная полоса, поднимающаяся вверх через лабиринты деревьев и скал, то здесь и проходит бесконечно опасный и трудный путь. Мард — это персидское слово, оно означает «храбрость». Мардистан — промежуточная страна, в которую разрешено входить только «храбрецам»; все остальные обречены на гибель.

Самая опасная часть этой практически неизвестной местности — это «Кулубский лес». Кулуб — арабское слово; оно означает множественное число немецкого слова «Herz» (сердце, середина).

Итак, в глубине души таятся враги, которых нужно победить одного за другим, если вы хотите сбежать из Ардистана в Джиннистан.

А посреди этого леса Кулуб следует искать то место мучений, о котором говорится в «Вавилоне и Библии» стр. 78:

В Мардистане, в лесу Кулуб. Одинокая, глубоко спрятанная Призрачная кузница. «Там призраков выковывают?» «Нет, это лживые фэйки! Буря приносит их с собою в полночь, Когда в сумраке сверкают слезы осени. Ненависть наполняет их мрачным желанием. Зависть вонзает когти глубоко в плоть. Потное раскаяние плачет о любящем. Боль сжимает руку с молотом, Недвижно глядя на закопченное лицо. Да, вот, о, шейх, и тебя ухватили клещи. В огне; шумят меха. Пламя до крыши трепещет, И все, что у тебя есть и что ты есть — Тело, дух, душа, все кости, Сухожилия, жилы, волокна, плоть и кровь, Мысли и чувства, все, все Будет сожжено, мучимо и испытано, До белых углей…» «Аллах, Аллах!» «Не кричи, шейх! Говорят тебе, не кричи! Потому что тот, кто кричит, не стоит этих мучений, Выброшен в брак вместе с хламом, А потом снова переплавлять. Но ты же хочешь стать сталью, клинком, Что сверкает в кулаке Параклета. Так что молчи! Вызволенного из огня — Они бросают тебя на наковальню — и крепко держат. Каждая пора трещит. Боль начинает свою работу в кузнице мастера. Плюнув на кулаки, ухватывает его. Поднимает гигантский молот двумя руками — Падают удары. Каждый — убийство, Убийство тебя. Тебя собираются. Искры летят во все стороны. Твое я становится все тоньше, все меньше и меньше. И все же ты должен вернуться в огонь — И снова — снова и снова, пока кузнец Распознает дух, выходящий из адских мучений, Из дымной копоти и ударов молота, Улыбающийся ему спокойно, благодарно и радостно. Он выкручивает его и забирает суть. Он визжит, хрустит и разъедает Что еще…» «Стоп! Довольно!» «Это длится, потому что приближается бор, Он глубоко ввинчивается…» «Молчи! Ради Бога!»

и т. д. и т. п.

Так вот как это выглядит в Мардистане, и вот как это внутри «кулубской кузницы призраков»!

Каждый житель звезды Ситары знает легенду о том, что души всех великих людей, которым предстоит родиться, спускаются с небес. Их ждут ангелы и демоны.

Душа, которой посчастливилось встретить ангела, рождается в Джиннистане, и все ее пути выпрямлены.

Однако бедная душа, попавшая в руки демона, увлекается им в Ардистан и ввергается в тем более глубокие страдания, чем возвышеннее задача, которая была дана ей Свыше.

Дьявол хочет, чтобы она погибла, и не отдыхает ни днем, ни ночью, чтобы превратить то, что было определено как талант или даже гений, в развращенного и заблудшего человека. Никакое сопротивление и бунт не помогают; бедняги обречены. И даже если кому-то и удастся сбежать из Ардистана, то все равно схватят в Мардистане и утащат в кузницу-призрак, где будут пытать и мучить, пока он не потеряет последнюю каплю мужества к сопротивлению.

Лишь изредка Небесная сила, дарованная такой душе, брошенной в Ардистан, настолько велика и неисчерпаема, что переносит даже величайшие мучения от кузнецов-призраков и благодарно улыбается кузнецу и его товарищам из-за дымной завесы сажи и ударов молота. Даже эта величайшая боль не может повредить такой Небесной дочери, она в безопасности. Она спасена. Она не будет уничтожена огнем, но очищена и закалена.

И когда с нее сходит весь шлак, кузнецу приходится ее отпустить, потому что у нее уже не осталось ничего, что принадлежит Ардистану.

Поэтому ни человек, ни бес не могут помешать ей подняться в Джиннистан под гневные крики всей Низины туда, где каждый человек — ангел своего ближнего.

II. Мое детство

Я родился в самом низу в самой глубине Ардистана, любимое дитя нужды, тревог и печали.

Мой отец был бедным ткачом.

Мои дедушки погибли в результате несчастных случаев. Отец моей матери — дома, а отец моего отца — в лесу. Он уехал в соседнюю деревню на Рождество за хлебом. Ночью случилось ужасное. Он сбился с дороги во время сильной метели и сорвался в пропасть крутого ущелья Крахенхольц, из которого уже не смог выбраться. Ветер замел все следы. Его долго и тщетно искали. И только когда сошел снег, было найдено его тело и хлеб.

Вообще, Рождество очень часто бывало не счастливым, но роковым для меня и моей семьи.

Я родился 25 февраля 1842 года в тогда еще очень бедном и маленьком ткацком городке Эрнстталь, который теперь связан с несколько большим Хоэнштайном.

Нас было девять человек: мой отец, моя мама, две бабушки, четыре сестры и я, единственный мальчик.

Мать моей матери работала у людей по найму, а еще пряла. Иногда она зарабатывала больше 25 пфеннигов в день. Тогда она становилась величественно щедрой и раздавала нам, пятерым детям, по две булочки или даже по три, стоимостью по четыре пфеннига, потому что они были очень твердыми, несвежими, а бывало, что и заплесневелыми.

Она была хорошей, трудолюбивой, молчаливой женщиной, кто никогда не жаловалась. Говорили, что она умерла от старости. Однако истинной причиной ее смерти, вероятно, было то, что в настоящее время сдержанно именуется «недоеданием».

Мне нужно немного больше сказать о другой моей бабушке, матери моего отца, но не здесь.

Моя мать была мученицей, святой, всегда тихой, бесконечно трудолюбивой и, несмотря на нашу бедность, всегда готовой жертвовать ради других, возможно, даже еще беднейших. Никогда, никогда я не слышал плохого слова из ее уст. Она была благословением для всех окружающих, и особенно благословением для нас, ее детей. Как бы сильно она ни страдала, об этом никто не знал. Но вечером, когда она сидела возле маленькой коптящей масляной лампы, деловито касаясь вязальных спиц и воображая, что ее не замечают, случалось так, что слеза выступала у нее на глазах, и, чтобы она исчезла быстрее, чем появилась, она пробегала по щеке одним движением кончика пальца, мгновенно стирая след страдания.

Мой отец был человеком с двумя душами. Одна душа бесконечно мягкая, другая тираническая, переполняющаяся в гневе, неспособная контролировать себя. У него были прекрасные разносторонние таланты, но все они остались неразвитыми из-за большой бедности. Он никогда не ходил в школу, но сам свободно по собственному желанию научился читать и писал очень хорошо. Он был одаренным практически во всем. То, что видели его глаза, делали его руки. Хотя он был всего лишь ткачом, он умел сшить себе пальто, тужурку и брюки, а также сапоги с подошвой. Он любил вырезать из дерева и лепить, и то, что он мог сделать сам, было совсем неплохо и даже замечательно. Когда у меня появилась скрипка, а у него не случилось денег на смычок, он быстро сделал его сам. Ему, возможно, не хватало изящества и элегантности, но для выполнения его задач было вполне достаточно. Отец любил труд, но его трудолюбие всегда спешило. То, на что у другого ткача уходило четырнадцать часов, у него занимало десять; затем он использовал оставшиеся четыре для вещей, которые ему нравились. В течение этих десяти напряженных часов ему не приходилось отвлекаться, все должно были соблюдать тишину, никому не разрешалось двигаться. Мы всегда боялись рассердить его. Или горе нам! На ткацком станке висела плеть с тройной веревкой, оставлявшая после себя синие рубцы, а за печью стоял всем известный «Березовый Ганс», которого мы, дети, особенно боялись, потому что прежде отец любил замочить это в большом «печном котле» для наказания, чтобы сделать вицы эластичнее, и, следовательно, хлеще.

Затем, когда эти десять часов проходили, нам уже нечего было больше бояться, мы все вздыхали с облегчением, и другая душа отца улыбалась нам.

Он мог завоевывать сердца, но все-таки даже в самые счастливые и умиротворенные моменты мы чувствовали, что находимся на вулканической почве, время от времени ожидая вспышки. К тому же для тебя есть плеть или «Ганс», если не что-то похуже. Нашей старшей сестре, одаренной, милой, веселой, трудолюбивой девушке, он даже дал пощечину, хотя она была уже невестой, потому что пришла домой после прогулки с женихом несколько позже, чем ей было дозволено.

Здесь я должен сделать паузу, чтобы позволить себе серьезное, более важное замечание.

Я пишу эту книгу совсем не ради своих противников, например, чтобы ответить им или защитить себя от них, поскольку считаю, что способ, которым меня атакуют, исключает любой ответ или защиту.

Я пишу эту книгу также и не для своих друзей, поскольку они и так знают, понимают и принимают меня, так что мне не нужно снова объяснять им себя.

Скорее, я пишу это только для себя, чтобы прояснить себя и дать отчет в том, что я сделал к этому моменту и что я еще только собираюсь сделать. Поэтому я пишу исповедь.

Но я не исповедуюсь перед людьми, которые даже не думают признаваться в своих грехах передо мной, а скорее исповедуюсь перед моим Господом Богом и самим собой, и то, что эти двое скажут, когда я закончу, станет для меня решающим.

Так что часы, когда я пишу эти страницы, для меня не обычные, а священные.

Я говорю не только об этой жизни, но и о той жизни, в которую я верю и к которой устремлен.

Признаваясь здесь — я придаю себе форму и сущность, в которых однажды буду существовать после смерти.

Я действительно могу быть по-настоящему равнодушным к тому, что говорят об этой моей книге в том или ином лагере. Я передал это совсем в другие руки, а именно, в руки судьбы, всезнающего Провидения, в ком нет ни благосклонности, ни неблагосклонности, а есть только справедливость и истина.

Ничего нельзя скрыть, и ничего нельзя приукрасить.

Придется говорить как на духу и честно рассказать, как все было и как есть, даже если это будет выглядеть не слишком респектабельно, или даже как бы больно ни было.

Было изобретено выражение «проблема Карла Мая». Что ж, я принимаю это и понимаю.

Никто из тех, кто не читал и не понимал мои книги, но до сих пор их осуждает, не разрешит эту проблему за меня.

Проблема Карла Мая — это человеческая проблема — перенесенная из большого всеохватывающего множественного числа в единственное число, в персонализированную индивидуальность.

И точно так же, как эта человеческая проблема должна быть решена, проблема Карла Мая также должна быть решена, и никак иначе!

Тот, кто не может разрешить загадку Карла Мая удовлетворительным, гуманным способом, ради Бога, может оставить свои попытки и придержать свои неадекватные домыслы при себе в решении сложных человеческих проблем!

Ключ ко всем этим головоломкам уже давно существует. Христианская церковь называет это «первородным грехом».

Знать праотцов и праматерей означает понимать детей и внуков, и только человечному, истинно благородному человеческому характеру дано быть правдивым и честным по отношению к предкам затем, чтобы стать правдивым и честным также и по отношению к потомкам.

Прояснить при свете дня влияние умерших на живых — это блаженство справа и искупление слева для обеих сторон, и поэтому я должен отразить именно так, как это и было на самом деле, независимо от того, покажется ли это ребячеством кому-то или нет. Я должен быть верным не только им и себе, но и своим собратьям. Возможно, кто-то сумеет извлечь уроки из нашего примера, как поступать правильно и в их случае…

Совершенно неожиданно мать унаследовала дом от дальнего родственника и несколько небольших льняных кошельков.

В одном из этих кошельков было только два пенни, в другом целых три пенни, а в третьем — звонкие гроши. В четвертом было целых пятьдесят пфеннигов, а в пятом и последнем было десять старых монет по восемь грошей, пять гульденов и четыре талера.

Это была удача! Казалось, что для бедняков это миллион!

Правда, дом был всего в три окна, довольно узких, и построен из дерева, но зато он был трехэтажным и имел голубятню наверху под коньком, что, как известно, не часто бывает в других домах.

Бабушка, мама моего отца поселилась на первом этаже, в комнате с двумя окнами у входной двери.

Дальше находилась комната для мытья и прачечная, которую сдавали в аренду другим людям за два пфеннига в час. Были счастливые субботы, когда эта аренда приносила десять, двенадцать, а то и четырнадцать пфеннигов. Это значительно укрепляло достаток.

Родители наши жили на первом этаже. Имелся механический ткацкий станок с заводным колесом.

На втором этаже спали мы с колонией мышей и некоторыми более крупными грызунами, вообще-то обитавшими в голубятне и приходящими к нам в гости лишь ночью.

Еще был подвал, но он всегда пустовал. Когда-то в нем стояли мешки с картошкой, но они принадлежали не нам, а соседу, не имевшего подвала. Бабушка говорила, что было бы лучше, если бы погреб принадлежал ему, а картошка — нам.

Двор был достаточно вместительным, чтобы мы пятеро могли выстроиться в очередь, не задевая друг на друга.

Рядом был сад, в котором росли старые деревья: куст бузины, яблоня, слива, и там же был бассейн с водой, который мы назвали «пруд».

Если мы простужались, нам подавали чай из бузины, чтобы мы хорошо пропотели, как это делается при обычной простуде, но это длилось недолго, потому что, если простужался кто-то один, все остальные начинали кашлять и тоже хотели пропотеть.

Яблоня всегда цвела очень красиво и очень обильно; но так как мы слишком хорошо знали, что яблоки вкуснее всего сразу после цветения, то их обычно собирали в начале июня.

Но вот сливы были для нас священными. Бабушка их очень любила. Их пересчитывали каждый день, и никто не осмеливался их трогать. Мы, дети, получали больше, намного больше, чем было положено.

Что же до «пруда», то он был очень богат, но, к сожалению, не рыбой, а лягушками. Мы все знали их лично даже по голосу. Всегда их было от десяти до пятнадцати. Мы кормили их дождевыми червями, мухами, жуками и множеством других замечательных вещей, которыми мы сами не могли наслаждаться по гастрономическим или эстетическим причинам, и лягушки также были нам очень благодарны. Они знали нас. Они выходили на берег, когда мы приближались к ним. Некоторые даже позволяли поймать и погладить себя.

Но настоящая благодарность звучала вечером, когда мы засыпали. Никакая сельская цитра не могла доставить больше радости, чем наши лягушки.

Мы точно знали, кого из них слышим, будь то Артур, Пол или Фриц, когда же они начинали петь дуэтом или же хором, мы вскакивали с постели и открывали окна, чтобы квакать, пока мама или бабушка не приходили и не возвращали нас обратно.

К сожалению, однажды в город приехал так называемый окружной врач для проведения так называемого медицинского осмотра. Все было не по нему. Этот странный и черствый человек, увидев наш сад и наш прекрасный пруд, схватился за голову и заявил, что эти чума и холера должны немедленно исчезнуть.

На следующий день полицейский Эберхард принес бумагу от городского судьи Лайрица, в которой говорилось, что пруд должен быть засыпан в течение трех дней, а колония лягушек должна быть уничтожена — плюс штраф на пятнадцать «добрых грошей».

Мы, дети, возмутились. От мысли о гибели лягушек нас бросило в жар! Мы посоветовались, нашли решение и выполнили его. Пруд был настолько мелок, что мы сумели выловить лягушек. Мы их положили в большую корзину с крышкой и отнесли за стрельбище к большому глубокому пруду — впереди шла бабушка, за ней мы. Там каждого по одному вынимали, ласкали, гладили и отпускали в воду.

Сколько было горьких вздохов, сколько пролилось слез и сколько сокрушительных приговоров было вынесено в отношении так называемого окружного врача, сейчас уже трудно установить — более, чем через шестьдесят лет. Но я до сих пор точно знаю: чтобы положить конец нашей ужасной душевной боли, бабушка заверила нас, что каждый из нас может вернуться домой ровно к десяти.

В тот год, когда мы унаследовали дом в три раза больше, с садом в пять раз больше, в котором имелся пруд в десять раз больше, с лягушками в двадцатикратном количестве. Это вызвало внезапную и приятную перемену в нашем настроении. Мы с радостью поехали домой вместе с бабушкой и пустой корзиной с крышкой.

Это произошло в то время, когда я уже не был слепым и уже мог выходить.

Я не родился слепым и не имел наследственных физических недостатков. Отец и мать, определенно, были сильными, здоровыми натурами. Они никогда не болели вплоть до самой смерти. Утверждение о врожденном изъяне — несправедливо, и я абсолютно не могу с этим согласиться.

Тот факт, что вскоре после рождения я настолько серьезно заболел, что потерял зрение и томился целых четыре года, был результатом не наследственности, а чисто бытовых условий, бедности, незнания и пагубных лекарств, жертвой которых я стал.

Но как только я попал в руки компетентного врача, мое зрение вернулось, и я стал очень сильным и выносливым мальчиком, достаточно сильным, чтобы бороться с кем и с чем угодно.

Но прежде чем начать рассказ о себе, я должен какое-то время побыть в той среде, в которой прожил свое первое детство.

Мать унаследовала еще и долги за дом. Взыскивались проценты. В результате мы только жили почти бесплатно, да и то не совсем. Мать была бережливой, и отец был по-своему бережлив. Но поскольку он был неумерен во всем — в своей любви, в гневе, в прилежании, в похвале, в упреках, таким же был и в своей рассудительности.

Разумно было бы рассудить, что небольшое наследство может стать только стимулом для сохранения сбережений и освобождения дома от долгов. Но даже если он действительно не мог поверить, что внезапно стал богатым, то все-таки мог предполагать, что теперь может перейти к другому образу жизни.

Он всю жизнь воздерживался за ткацким станком от всякой внешней борьбы. Теперь у него был дом и у него были деньги, много денег. Он мог достичь чего-то другого, лучшего, чего-то более удобного и более полезного, чем ткачество. Перед сном в своей постели он погружался в мечты. Пока он лежал в постели, не в силах заснуть и размышлял, что же предпринять, он слышал, как крысы грохочут над ним в пустой голубятне. Это грохотание повторялось изо дня в день, и поэтому, как это хорошо понятно любому психологу, он решил прогнать крыс и завести голубей. Он захотел стать торговцем голубями, хотя мало что понимал в этом деле. Он слышал, что здесь можно заработать много денег, и считал, что даже без необходимых специальных знаний у него достаточно ума, чтобы стать более ловким, чем любой торговец. Крыс прогнали и завели голубей.

К сожалению, без денег это приобретение не обошлось. Маме пришлось пожертвовать одним из своих мешочков, может быть, двумя. Она сделала это неохотно.

Она не радовалась голубям так как мы, дети. Больше всего нам нравилось наблюдать, как менялись милые существа, покрываясь нежным пухом и оперяясь.

Он купил две пары очень дорогих «синих» голубей. Принес их домой и показал нам. Он надеялся заработать на них как минимум три талера.

Через несколько дней синие перья оказались на земле: они были ненастоящими, просто приклеенными.

Драгоценные «синие» оказались не слишком ценными полевыми белыми голубями.

Отец купил очень красивого молодого серого голубя за талер и пятнадцать добрых грошей. Спустя короткое время выяснилось, что голубь слепой по возрасту. Он не вылетал из чердака, его стоимость была равна нулю.

Такие и подобные им случаи умножились. В результате маме пришлось пожертвовать третьим мешочком для развития торговли голубями.

Конечно, отец тоже очень старался. Он не бездействовал в праздности. Он обошел все рынки, все гостиницы и таверны, чтобы купить или найти покупателей.

Вскоре он купил горох; душистый горошек, который получил «наполовину бесплатно».

Он постоянно переезжал из одной деревни в другую, от одного фермера к другому. Он все время приносил домой сыр, яйца и масло, в которых мы не нуждались.

Он покупал их слишком дорого для того, чтобы фермеры склонились к торговле, а избавлялся от них лишь с большими усилиями и потерями.

Эта неустойчивая бесполезная жизнь не способствовала, а лишала счастья в доме; это съело даже остальные льняные кошельки.

Мать напрасно увещевала добрыми словами. Она рассердилась и замолчала, пока это не стало грехом продолжать.

Тогда она решилась и пошла к городскому судье Лайрицу, кто в данном случае показал себя гораздо более разумным, чем в те времена с нашими лягушками.

Она описала ему всю свою ситуацию. Она сказала ему, что хотя она очень и очень любит своего мужа, в первую очередь она должна заботиться о благополучии своих детей. Она сообщила ему, что кроме кошельков, о которых она говорила до сих пор, у нее есть еще один, который она еще не показывала своему мужу, но хранила в секрете. Городской судья должен проявить любезность и подсказать ей, как она может вложить эти деньги, чтобы защитить себя и своих детей. Она поставила перед ним сумку. Он открыл ее и посчитал. Было шестьдесят твердых, блестящих, хорошо начищенных талеров.

Поразительно! Так подумал об этом городской судья Лайриц, затем он сказал: «Моя дорогая фрау Май, я знаю вас. Вы хорошая женщина, и я Вас поддерживаю. Наша акушерка состарилась, нам нужна молодая. Вы поедете в Дрезден и станете акушеркой на эти деньги. Я ручаюсь! Если вы вернетесь с хорошими оценками, мы сразу вас примем на работу. Даю вам слово. Но если у вас будут низкие оценки, мы не сможем вас нанять. А теперь идите домой и скажите своему мужу, чтобы он сразу пришел ко мне, мне нужно с ним поговорить!»

Это произошло. Мать уехала в Дрезден. Она вернулась с первыми оценками, и господин Лайриц сдержал свое слово, ее наняли.

Во время ее отсутствия домом управляли отец и бабушка. Это было трудное время, время страданий для всех нас.

Случилась оспа. Мы, дети, заболели все. Бабушка едва держалась на ногах, как и отец. У одной из сестер больная голова превратилась в деформированную забинтованную шишку. Лоб, уши, глаза, нос, рот и подбородок полностью исчезли. Врачу пришлось искать губы ножом, прорезая бинты, чтобы дать пациентке хотя бы немного молока. Она до сих пор жива, самая счастливая из нас, и никогда больше не болела. Мы все еще можем видеть шрамы, которые доктор оставил на ней, когда искал ее рот.

Когда мама вернулась, это тяжелое время еще не закончилось, но ее пребывание в Дрездене принесло мне огромное счастье.

Благодаря своей напряженной работе и спокойствию, глубокому серьезному характеру, она заслужила благосклонность двух профессоров, Гренцера и Гаазе, и рассказала им обо мне, жалком, слепом и эмоциональном мальчике.

Ей предложили отвезти меня в Дрезден, где ей окажут помощь эти два господина. Это вскоре произошло и завершилось чудесным успехом.

Я научился видеть и вернулся домой, сразу же поправляясь и восстанавливаясь.

Но все это потребовало огромных, великих жертв, разумеется, только ввиду наших бедных обстоятельств.

Мы были вынуждены продать дом ради всех необходимых расходов — и все равно той небольшой суммы, которую мы выручили, едва хватило для покрытия самого минимума. Мы переехали в арендованный дом.

А теперь о человеке, который оказал самое глубокое и наибольшее влияние на мое развитие в психологическом отношении.

В то время как мать нашей матери родилась в Хоэнштайне и поэтому ее называли «бабушкой из Хоэнштайна», мать моего отца происходила из Эрнстталя, и поэтому ее следовало называть «бабушкой из Эрнстталя».

Последняя была очень своеобразным, глубоким, благородным и, я бы даже сказал, загадочным существом. С юности она являлась для меня душевной, волнующей загадкой, о глубине которой я мог только догадываться, но никогда не мог ее разгадать.

Откуда она все это брала?

Очень просто: это была — душа, ничего кроме души, и сегодняшняя психология знает, что это означает.

Она родилась в глубочайшей нужде и выросла в самых глубоких страданиях; поэтому она на всё смотрела с надеждой, всё видела глазами упования, жаждущими искупления. А того, кто способен надеяться и доверять правильному пути, оставив несчастья позади себя, того впереди ждет только солнечный свет и мир Божий.

Она была дочерью бедных людей, потеряла мать в раннем возрасте и должна была содержать отца, который не мог ни стоять, ни лежать, прикованный к старому кожаному креслу на протяжении многих лет до самой смерти. Она ухаживала за ним, проливая бесконечные слезы и принося бесконечные жертвы. Бедность позволяла ей только самое дешевое жилье. Окно ее комнаты показывало только кладбище, не более того. Она знала все могилы и думала только об одном пути для себя и своего отца — из своей скудной каморки — об упокоении в гробу на кладбище.

У нее появился человек, полюбивший ее, добрый и честный с ней, но она отказалась от отношений и совместного будущего с ним.

Она просто хотела принадлежать отцу, оставаясь в полном одиночестве, и молодец согласился с ней. Он ничего не сказал, но ждал и остался верен ей.

Там, на верхнем этаже, стояла старая коробка с еще более старыми книгами. Это были реликвии в кожаном переплете разного содержания, как духовного, так и мирского. Легенда гласит, что когда семья была еще богатой, в ней были священнослужители, ученые и много путешествовавшие джентльмены, о которых эти книги напоминают нам и сегодня.

Отец и дочь умели читать; они оба научились этому самостоятельно. Вечером, после дневной работы и трудов они зажигали маленькую старую лампу, и один из двоих читал вслух. Прочитанное обсуждалось потом в перерывах.

Уже по двадцать раз были прочитаны книги, но всегда все начиналось сначала, потому что всегда появлялись новые мысли, которые казались лучше, прекраснее и правильнее предыдущих.

Самым читаемым стал довольно большой и уже сильно зачитанный том, название которого было:

Хакавати

Истории из Азии, Африки, Турции, Аравии, Персии и Индии, переводы с описанием, объяснением и толкованием, а также подробными пояснениями и иллюстрациями

от

Кристиана Кречманна

Издано в Германии

Напечатано Вильгельмом Кандидусом

A. D: M.D.C.V.

✽ ✽ ✽

В этой книге было множество особенных восточных сказок, которых не было ни в одном другом сборнике сказок.

Бабушка знала все эти сказки наизусть.

Обычно она повторяла слово в слово то же самое, но в некоторых случаях, когда она считала это необходимым, вносила изменения и дополнения, из которых становилось ясно, что она очень хорошо знала дух того, о чем рассказывала и чему позволяла вступить в силу.

Ее любимой сказкой была сказка о Ситаре; позже она стала и моей, потому что она рассматривает географию и этнологию нашей Земли и ее жителей с чисто этической точки зрения.

Но это только для пояснения.

Отец бабушки умер в результате серии кровопусканий. Его уход был таким тяжелым, что и дочь была также близка к смерти, но выжила.

Когда траур закончился, верный любящий Май пришел и забрал ее домой.

Ну, наконец-то они по-настоящему счастливы! Бог благословил это супружество.

Родились двое детей, мой отец и его сестра, которая позже перенесла несчастный случай и пострадала от последствий.

Вы видите, у нас не было недостатка в бедах, или, так сказать, экзаменах. И вы также можете видеть, что я ничего не скрываю. У меня не должно быть намерения описывать уродливое как прекрасное.

Но вскоре после рождения второго ребенка произошло то печальное рождественское событие, о котором я вам уже рассказывал.

Добрый молодой человек ночью упал в глубокий снежный каньон со своим хлебом и замерз.

Бабушке с двумя детьми в Рождественские дни было нечего есть, и только спустя долгое время она узнала, что потеряла любимого мужа, да еще и таким чудовищным образом.

Затем последовали годы траура, а потом тяжелые времена наполеоновских войн и голода.

Все было опустошено. Работы нигде не было. Инфляция росла, бушевал голод.

Бедный разнорабочий пришел просить милостыню. Бабушка не смогла ему ничего подать. У нее не было и куска хлеба для себя и своих детей. Он увидел, как она тихо плачет. Как жаль ее. Он ушел и вернулся через час. Он высыпал перед ней то, что получил — куски хлеба, дюжину картошек, брюкву, небольшой, очень хороший сыр, мешок муки, мешок перловой крупы, ломтик колбасы и крошечный кусочек бараньего жира. Затем он быстро ушел, чтобы унести с собой ее благодарность. Больше она его не видела; но Кто-то его наверняка знает и не забудет.

Этот Кто-то также послал и другую, большую помощь.

У старшего лесничего умерла жена. Он жил неподалеку и был хорошо известен своим богатством и благородством.

Его жена оставила ему много детей. Он захотел, чтобы его фермой управляла бабушка.

В это трудное время она почла бы за счастье согласиться, но заявила, что не может разлучиться со своими детьми, даже если бы у нее и было, где их оставить.

Не долго думая, добрый человек пояснил ей, что не переживал бы, будь у нее шесть или даже восемь детей, они все были бы важны. Она должна просто прийти, и не без них, а с ними.

Это было спасением в величайшей нужде!

Пребывание в тихом, уединенном лесном домике пошло на пользу матери и детям. Они выздоровели и окрепли благодаря лучшему питанию.

Главный лесничий видел, как бабушка изо всех сил старается быть ему благодарной и ублаготворить его. Она работала почти сверх сил, но при этом чувствовала себя хорошо. Он молча наблюдал за всем этим и вознаградил их, предоставив ее детям то же самое, что и его собственным.

Конечно, он был аристократом и действительно гордился собой. Обедал он наедине со своей матерью.

Бабушка была всего лишь прислугой, но ела не в комнате для прислуги, а вместе с детьми в детской.

А спустя долгое время, когда он получил представление о ее необычной душевной жизни, тогда он также позаботился о ней и во внутренних отношениях. Он облегчал ей тяжелую работу, позволял читать ему и его матери по вечерам, а затем разрешил ей заглядывать в его книги. С какой радостью она так и поступила! И у него были такие хорошие, такие полезные книги!

Детям была предоставлена разумная свобода. Они вдоволь носились по лесу, их руки и ноги окрепли, щеки их разрумянились.

Маленький Май был самым младшим и самым маленьким из всех, но у него все было хорошо. И он был осторожен, любознателен и внимателен. Он хотел знать все. Он спрашивал обо всем, чего не знал.

Вскоре он уже знал названия всех растений, всех гусениц и червячков, всех жуков и бабочек, обитавших в его местности. Он пытался узнать в чем их повадки, особенности и привычки.

Эта жажда знаний снискала ему особую привязанность главного лесничего, и мальчику даже разрешалось сопровождать его.

Я должен упомянуть об этом, чтобы позже было понятно: последующее возвращение к прежним невзгодам и несчастьям этого солнечного, подающего большие надежды юноши никак не могло показаться ему счастливым.

Именно в то время во время обеда бабушка внезапно потеряла сознание и упала замертво со стула на пол. Весь дом пришел в волнение. Вызвали врача. Он прослушал сердцебиение; бабушка умерла и будет похоронена через три дня.

Но она была жива. При этом она не могла пошевелить ни руками, ни ногами, ни даже губами или не совсем закрытыми веками. Она все видела и слышала, рыдания, плач по ней. Она понимала каждое сказанное слово. Она видела и слышала плотника, который приходил измерять для нее гроб. Когда он закончил, ее поместили в холодную комнату.

В день похорон ее держали в коридоре. Пришли из похоронной службы, пастор и кантор с певчими. Семья начала прощаться с, казалось бы, мертвой. Вы только представьте ее страдания! Три дня и три ночи она делала все возможное, чтобы каким-то движением показать, что она еще жива — напрасно!

Настал последний момент, когда спасение еще было возможным. Когда гроб закроют, надежды больше не останется.

Позже она рассказывала, что в своем ужасном смертном страхе она прилагала нечеловеческие усилия, чтобы хотя бы пошевелить пальцем, когда один за другим подходили к ее руке в последний раз.

Так же подошла и младшая девочка главного лесничего, которую особенно любила бабушка. И тогда-то ребенок вскрикнул, вздрогнув: «Она сжала мою руку; она хочет держаться за меня!»

И верно, увидели, что очевидно умершая женщина поочередно разжимала и сжимала руку медленными движениями.

Конечно, о похоронах уже не было и речи. Привели других врачей; бабушка была спасена.

Но с тех пор ее образ жизни стал еще серьезнее и возвышеннее, чем раньше.

Она редко говорила о том, что думала и чувствовала в эти незабываемые три дня на границе между жизнью и смертью. Должно быть, это было ужасно. Но это только укрепило ее веру в Бога и увеличило ее доверие к Нему.

Точно так же, когда она только казалась мертвой, с того момента она также воспринимала так называемую настоящую смерть только как видимость и потратила годы на поиски правильной идеи, чтобы объяснить и доказать это.

Благодаря ей и этой ее очевидной смерти я верю только в жизнь, а не в смерть.

Внутренне это событие еще не было полностью преодолено, когда бабушка была отброшена к прежним обстоятельствам после переезда с двумя ее детьми и второго брака с главным лесничим.

Она вернулась в Эрнстталь и теперь была вынуждена самостоятельно зарабатывать каждую копейку.

Хороший человек, которого звали Фогель, тоже был ткачом, и попросил ее руки.

Все советовали ей, что ей необходимо дать своим детям отца; она должна была подумать о них. Она так и поступила и не пожалела, но, к сожалению, через короткое время снова овдовела. Он умер, оставив ей все, что у него было, бедность и репутацию хорошего, трудолюбивого человека.

Потом вокруг нее наступила тишина.

Она выучила свою девочку на швею, а мальчика на ткача, с утра до вечера занимающегося своим механическим колесом.

Считалось само собой разумеющимся, что мальчику нечем было заниматься, кроме как ткачеством, хотя, конечно, он полностью потерял желание к этому занятию еще во время пребывания в лесном домике, он уже и мыслил совершенно по-другому.

И, неудивительно, что позже, когда он был вынужден заняться делом, которое ему было не по душе, у него появилась идея освободиться от него, торгуя голубями.

И все же он выполнял свой долг и мальчиком, и юношей.

Он был трудолюбив и стал способным ткачом, чьи изделия были настолько чистыми и славными, что каждый был счастлив сделать заказ у него.

Однако в свободное время он бродил по полям и лугам, чтобы заниматься ботаникой и записывать все знания, полученные им от главного лесничего.

Потому-то его обрадовали некоторые старые, интереснейшие книги, найденные с наследством матери, а их содержание очень пригодилось ему и оказалось великим благом в его дополнительных занятиях.

Я имею в виду, в частности, большой объемный том, фолиант с более чем тысячью страницами, и имевший следующее название:

Книга трав

Высокообразованный и всемирно известный Dr. Петри Андреа Маттиоли.

Теперь снова со множеством новых прекрасных иллюстраций /также полезных и красивых/ и других замечательных описаний / в третьем переиздании/

От Иоахима Камериума,

Достохвального Reichsstatt Nürnberg Medicum, Doct.

Выберите три хорошо упорядоченные, полезные главы из содержания по заголовку в перечне латинских и немецких названий трав /и затем определения видов/для их использования.

Кроме подробного описания/дистилляторов и печей.

Mit besonderem Röm. Kais. Majest. Priviligio,

Не перепечатывать ни в каком формате

Отпечатано во Франкфурте-на-Майне

М. Д. С.

✽ ✽ ✽

Само собой разумеется, что отец должен был немедленно взять эту книгу в руки и внимательно ее изучить. На самом деле она содержала даже больше, чем обещал заголовок. Названия растений часто давались на французском, английском, русском, богемском, итальянском и даже арабском языках, что впоследствии очень помогло мне на моем пути.

Отец так же переходил от страницы к странице этой восхитительной книги, от растения к растению. Он многому научился, намного большему, что уже знал. Не только знаниям о самих растениях, но также их питательным и полезным свойствам, а также их лечебным эффектам.

Предки проверили эти эффекты и снабдили том большим количеством заметок на полях, в которых говорилось, какими оказались эти испытания.

Позже эта книга стала источником самых чистых и полезных радостей, и я могу с уверенностью сказать, что отец отлично мне помог.

Еще одна книга из них представляла собой собрание библейских гравюр на дереве, вероятно, с самых первых дней ксилографического искусства.

Она хранится у меня до сих пор, как и Книга о травах.

В ней очень много прекрасных иллюстраций; к сожалению, некоторые отсутствуют.

Первый — Моисей, а последний — зверь из одиннадцатой главы Откровения Иоанна.

Титульная страница больше не доступна.

Так что я не знаю, кто ее составитель, и в каком году вышла работа.

Это был справочник бабушки, по которому она рассказывала нам библейские истории.

Каждая из этих историй доставляла нам удовольствие, и это подводит меня к величайшему преимуществу бабушки для нас, детей, а именно, к ее несравненному дару рассказывать.

Бабушка даже не рассказывала, она творила — она описывала — она изображала — она формировала.

Каждая, даже самая упорная субстанция, приобретала форму и цвет на ее губах.

И когда двадцать человек слушали ее, у каждого из двадцати создавалось впечатление, что все, о чем она говорила, было рассказано исключительно для него. И это сохранялось.

Независимо от того, брала ли она свои рассказы из Библии или из своего личного богатого сказочного мира, речь шла всегда о тесной связи Неба и Земли, о победе Добра над злом, об уповании, что все на земле — всего лишь притча, символ — потому что Источник всей Истины не в низшей, а только в Высшей жизни.

Я убежден, что она делала это не осознанно и не с ясным намерением; она не была достаточно проинформирована об этом, но это был врожденный дар, она была гением, а известно, что гений наверняка добьется того, что хочет, даже если не знает и не замечает.

Бабушка была бедной, необразованной женщиной, но, тем не менее, милостью Божией — поэтом и, следовательно, рассказчиком, создававшим персонажей из обилия рассказанного ею, живущими не только в сказках, но и в правде.

В моей памяти первой появляется не сказка Ситары, а сказка «о заблудшей и забытой человеческой душе».

Мне было так жаль ее, эту душу. Я плакал по ней своими слепыми, лишенными света детскими глазами. Для меня эта история была полностью правдой.

Но только спустя годы, когда я познакомился с жизнью и глубоко изучил внутреннее существо человека, я понял, какое знание человеческой души на самом деле было утеряно и забыто, и что вся наша психология не могла этого сделать, вернуть нам эти знания.

В детстве я сидел недвижимо и неподвижно в течение нескольких часов, глядя в темноту своих больных глаз, чтобы размышлять, куда делось потерянное и забытое. Я хотел и желал найти это.

Бабушка посадила меня к себе на колени, поцеловала в лоб и сказала: «Успокойся, мой мальчик! Не горюй о них! Я нашла их. Они там!»

«Где?» — спросил я.

«Здесь со мной», — ответила она. — «Ты и есть эта душа, именно ты!»

«Но я не заблудился», — вставил я.

«Конечно, заблудился. Тебя бросили в Ардистан, самый бедный и грязный. Но тебя найдут; потому что, даже если все, все забыли тебя, Бог не забыл тебя».

В то время я не понимал этого; я понял это позже, намного позже.

Фактически, в те дни раннего детства каждое живое существо было всего лишь душой, ни чем иным как душой.

Я ничего не видел.

Для меня не было ни форм, ни линий, ни цветов, ни мест, ни перемены мест.

Я мог чувствовать, слышать и обонять людей и предметы, но этого было недостаточно, чтобы увидеть все как есть, правдиво и ярко.

Я мог только представить это.

Я не знал, как будут выглядеть человек, собака или стол; я мог только мысленно составить образ, и этот образ был эмоциональным.

Когда что-нибудь говорили, я слышал не их тело, а их душу. Не внешность, а внутреннее приближалось ко мне. Для меня были только души, одни души.

И так оно и осталось, даже когда я научился видеть, с детства и до наших дней.

В этом и заключается разница между мной и другими. Это ключ к моим книгам.

Так объясняется все то, за что меня хвалят и все, за что меня критикуют.

Только тот, кто был слеп и снова смог видеть — только тот, у кого есть такой глубоко укоренившийся и такой мощный внутренний мир, что даже тогда, когда он стал снова видеть, этот мир все равно доминирует над всем внешним миром на всю жизнь — только тот может вообразить все, что я вообще спланировал, то, что я сделал и что написал, и только он имеет возможность критиковать меня, и никто другой!

Целыми днями я находился с бабушкой, а не с родителями. Она была моим всем. Она была моим отцом, моей матерью, моим учителем, моим светом, моим солнечным светом, которого так не хватало моим глазам. Все, что я принимал физически и духовно — исходило от нее. Так что, естественно, я стал похож на нее.

То, что она мне рассказывала, я повторял снова и добавлял то, что частично угадывало, а частично прозревало мое детское воображение.

Я рассказывал братьям и сестрам, а также и другим, тем, кто приходил ко мне, хотя я не мог их видеть. Я рассказывал им тоном моей бабушки, с ее уверенностью, без сомнения, терпеливой.

Это прозвучало рано и убедительно. Это создало мне ореол не по годам очень умного ребенка. Итак, взрослые приходили послушать меня, и я бы стал избалованным оракулом или вундеркиндом, если бы не бабушка, такая скромная, искренняя и мудрая, умевшая вмешаться там, где мне угрожала опасность.

Слепому ребенку дается мало работы. У него больше времени на размышление и обдумывание, чем у других детей. Очень легко можно показаться умнее, чем на самом деле.

К сожалению, у отца не было ни проницательной скромности бабушки, ни молчаливой рассудительности матери. Он очень любил говорить и, как мы уже знаем, преувеличивал все, что делал и говорил.

Значит, случилось то, что мне было суждено, и я не смог избежать ужасной участи посмертного признания.

Когда я научился видеть, моя душевная жизнь была уже настолько развита и определена в ее поздних основных чертах, что даже мир света, который теперь открылся перед моими глазами, не имел силы сместить во мне центр тяжести.

Я оставался ребенком на все времена, чем больше я рос, тем больше я становился ребенком, в котором душа имела главное преимущество и до сих пор имеет такое преимущество, что никакое внимание к внешнему миру или материальной жизни никогда не захватывало меня, если я мыслил это эмоционально верным.

И пока я живу, я постоянно чувствую, что люди также далеки от меня, как и я от них, предпочитающий действовать не из внешних причин, а из себя, из своей души.

Величайшие и прекраснейшие дела нации рождались изнутри. И как бы ни был силен и изобретателен ум поэта, ему никогда не удастся превратить историю народа в великую национальную драму, которая бы не была уже дана этому народу духовно.

И если мы найдем сотни ассоциаций молодежных изданий, комиссии по молодежным публикациям и тысячи молодежных, школьных и публичных библиотек, мы достигнем противоположного тому, чего хотим достичь, если выберем книги, необходимость которых состоит лишь в нашем педантизме и нашей методологии, но не в душах тех, кому мы их навязываем.

Я познакомился с этими душами, изучал их с юности. Я сам являлся такой душой, даже сегодня.

Вот почему я знаю, что нельзя давать молодым людям никаких книг с образцами добродетели, потому что нет никого, кто был бы образцом добродетели.

Читатель хочет правды, хочет природы.

Он ненавидит муляжи, всегда стоящие именно так, как вы их поставите, не имеющие ни плоти, ни крови и несущие только то, что привлекает к ним уборщиц со школьной моралью.

Задача юного писателя — молодого писателя состоит не в создании персонажей, действующих настолько изысканно и безупречно в любой ситуации, что просто утомляют. Но его величайшее искусство состоит в том, чтобы позволить своим персонажам уверенно совершать ошибки и глупости, с какими он сталкивался сам, если стремится уберечь, сохранить молодых читателей. Для него было бы в тысячу раз лучше разрешить своим вымышленным персонажам погибнуть, чем позволить разгневанному мальчику испытать зло, на самом деле еще не случившееся, хотя по правде и произошло бы, если бы эти события были бы перенесены из книги в обычную жизнь.

Здесь находится ось, вокруг которой должна вращаться наша молодежь и народная литература.

Образцовые мальчики и примерные люди — плохие образцы для подражания, они отталкивают.

Проявляйте отрицательное, но правдиво и точно — так вы добьетесь положительного.

После того, как мы переехали в съемное жилье, мы поселились возле рыночной площади с церковью посередине. Это место было любимой детской площадкой. К вечеру старшие школьники собирались под церковными воротами, чтобы рассказывать сказки. Это была избранная компания. Не всем разрешалось в нее войти. Если приходил кто-то лишний, там не «гудели», он был избит и потом уж точно не возвращался.

Но я пришел не сам и я не просил, а меня привели, хотя мне было всего пять лет, а остальным тринадцать и четырнадцать. Какая честь! Ничего подобного раньше не было! Этим я обязан своей бабушке и ее рассказам!

Сначала я молчал и слушал, пока не узнал все истории, которые здесь происходили. Они не винили меня, потому что я только недавно научился видеть, все еще был с повязкой на глазах и меня щадили. Но потом, когда и это закончилось, меня привели.

Каждый день другая сказка, другая история, еще одна история. Это требовало многого, очень много, но я делал это и с удовольствием. Бабушка помогала. То, что я должен был рассказать в сумеречный час, мы прорабатывали ранним утром, еще до того, как съедали свой утренний суп. Таким образом, когда я подходил к воротам церкви, я был уже хорошо подготовлен.

Наша прекрасная книга «Хакавати» («Рассказчик» по-арабски — прим. перевод.) дала материал на многие годы.

К тому же этот материал необычайно увеличился со временем, но не в книге, конечно, а во мне.

Это было очень простым и естественным следствием того, что мне пришлось перевести духовный мир, возникший во мне через Хакавати, в видимый мир цветов, форм, тел и плоскостей после того, как я стал снова видеть.

Это привело к бесчисленным вариациям и реминисценциям, которые мне удалось привести в окончательную форму или сформированных уже исключительно в самих рассказах.

Тем временем отец убедил меня пойти в школу.

Вообще, в школу допускали только с шести лет; но моя мать, как акушерка, очень часто пересекалась с пастором, который был очень рад исполнить ее желание в качестве инспектора местной школы, а мой отец и учитель начальной школы Шульц встречались два раза в неделю, чтобы поиграть в скат или в голову овцы (старинная популярная карточная игра, предшественница игры в скат — прим. перевод.), так что им не составило труда получить разрешение и с этой стороны.

Я очень быстро научился читать и писать, потому что мне помогали отец и бабушка, а затем, когда я окреп, отец решил, что пришло время мне сделать за него то, что он собирался когда-то сам. Ибо во мне должно было исполниться не исполнившееся в нем, заглянувшего в дом лесника, но счастливее и добрее.

И он всегда обязывал помнить, что среди наших предков были великие люди, о которых мы, их потомки, должны были сказать, что мы не достойны их.

Он сам хотел быть таким, но обстоятельства не позволили. Это было мучительно, и это его раздражало. Для себя он покончил с этими обстоятельствами. Он должен был оставаться тем, кем был, бедным, необразованным профессионалом, тружеником.

Но теперь он перенес на меня свои желания, надежды и все остальное. И он решил сделать все возможное и не пренебречь ничем, чтобы сделать меня таким человеком, каким ему отказали стать.

Это, конечно, можно признать только достойным похвалы.

Все, что имело значение, каким образом и какое именно он даст мне воспитание. Он хотел для меня всего самого лучшего и счастливого. Он мог добиться этого только добрыми и удачными средствами.

К сожалению, не прозревая будущего, я должен сказать, что мое «детство» закончилось тогда же, в возрасте пяти лет. Оно умерло в тот момент, когда я открыл глаза, чтобы видеть.

То, что эти бедные глаза могли увидеть с тех пор и до сегодняшнего дня, было не чем иным, как работой и трудом, беспокойством и тревогой, страданием и мучением, вплоть до сегодняшней пытки на позорном столбе, на котором я мучаюсь почти без конца.

III. Без юности

Милая, красивая, золотая молодежь! Как часто я тебя видел, как часто радовался тебе! С другими, всегда только с другими! Тебя со мной не было. Ты обошла меня по широкой дуге. Я не ревновал, правда, нет, потому что во мне нет зависти, но мне было горестно, когда я видел жизни других в солнечном свете, а сам прозябал в самом дальнем, холодном углу в тени. А еще у меня было сердце, и я все еще жаждал света и тепла.

Но любовь должна быть даже и в самой бедной жизни, и если такой бедняк только захочет, он может быть богаче богатого. Ему нужно только заглянуть внутрь себя. Там он находит то, в чем ему отказывает судьба, и он может подарить это каждому, любому, от кого ничего не получает. Потому что воистину, поистине, лучше быть бедным и все же дающим, чем богатым, и все же только получающим!

Здесь, вероятно, нужно с самого начала прояснить ошибку, которая касается меня — поясню.

Думают, будто я очень богат, даже миллионер — но нет. Пока у меня только «хорошая жизнь», не более того. Даже этому, скорее всего, придет конец, потому что никогда не дремлющие атаки на меня должны, наконец, достичь того, чего с их помощью добиваются. Я приучаю себя к мысли, что я умру точно таким же, каким и родился, а именно бедняком, ничем не владеющим человеком.

Но дело не в этом. Это чисто внешнее. Это ничего не может изменить в моем внутреннем человеке и его будущем.

Ложь о том, что я миллионер, о том, что мой доход составил 180 000 марок, исходит от умного, хорошо прогнозирующего противника, который хорошо разбирается в людях и никогда не задумывается что важнее: голос совести или выгода с корыстью. Он очень хорошо знал, что делал, когда публиковал свою ложь в газетах. Тем самым он привлек ко мне злейшего и лютейшего врага — зависть.

Вряд ли стоит упоминать о предыдущих нападках на меня. Но с тех пор, как сочли, что я владею миллионами, люди жестоко и беспощадно действуют против меня. Даже в статьях весьма уважаемых и гуманных критиков эта денежная ненависть сыграла свою роль.

Бесконечно неловко видеть людей, которые в любом другом случае оказались бы литературными рыцарями, но гарцующих на этом скакуне пошлости!

У меня есть свободный от долгов дом, в котором я живу, и небольшой капитал как железный актив для моих путешествий, не более того. От того, что я получаю ничего не осталось.

На мою скромную семью довольно и тех тяжелых жертв, которые мне пришлось принести в испытаниях, навязанных мне.

Раньше я мог в угоду своему сердцу быть доброжелательным к бедным людям, особенно к скромным читателям моих книг. Теперь это прекратилось.

В результате этой хитрой лжи про миллион долларов сейчас я больше, чем когда-либо измучен письмами с требованием от меня денег, но, к сожалению, я больше не могу помочь, и почти каждый, кому я вынужден отказать, чувствует разочарование и враждебность.

Я заявляю, что беспринципное изображение меня как очень богатого человека причинило мне больше, много больше вреда, чем вся критика противников и другие враждебные действия вместе взятые.

После этого отступления, которое я счел необходимым, теперь вернемся к «юности» этого предполагаемого «миллионера», который стремится к совершенно другим сокровищам в отличии от желающих его эксплуатировать.

Это были плохие времена, особенно для бедных жителей того района, где находится мой дом.

При нынешнем благополучии практически невозможно представить, как нам тогда было плохо, и как там голодали люди в конце сороковых годов. Безработица, злоупотребления, голод и революция — эти четыре слова объясняют все. Нам не хватало почти всего, что относится к питанию и потребностям организма.

Мы просили у наших соседей, у трактирщика «Zur Stadt Glauchau» картофельную кожуру на обед, чтобы использовать несколько кусочков, которые еще можно было бы добавить в постный суп.

Мы ходили на «красную мельницу», и нам давали несколько горстей из мешков с пылью и отходами из шелухи, чтобы сделать что-то похожее на еду.

Мы собирали объедки из рыбных отходов и дикий салат под заборами, чтобы приготовить это и наполнить наши желудки. Плавники казались жирными. В результате за время приготовления в воде плавали два или три маленьких кружка жира. Каким питательным и нежным нам это казалось!

К счастью, среди множества безработных местных ткачей была и горстка чулочно-носочных ткачей, чей бизнес не остановился полностью. Они ткали перчатки, такие очень дешевые белые перчатки, которые надевают на руки покойников перед тем, как их хоронят. Маме удалось получить заказы на такие покойницкие перчатки. Теперь мы все, за исключением отца, сидели с утра до поздней ночи и возились с этим.

Мама сшивала большие пальцы рук, потому что это было сложно, бабушка сшивала вдоль мизинцы, а мы с сестрами прошивали средние пальцы. Если бы мы были действительно трудолюбивыми, то к концу недели вместе мы зарабатывали бы одиннадцать или даже двенадцать новых пенни. Какое пиршество!

Вместо этого был свекольный сироп за пять пфеннигов, намазанных на пять булочек; они были очень тщательно измельчены и распределены. Это было одновременно наградой за прошедшую неделю и воодушевлением на грядущую.

Пока мы таким образом усердно работали дома, отец был так же занят вне дома, но, к сожалению, его работа была больше почетной, чем прибыльной.

Цель состояла в спасении короля Фридриха Августа и всего саксонского правительства от краха.

Раньше они просто думали ровно противоположное: короля следует свергнуть, а правительство изгнать из страны.

Этого они хотели почти во всей Саксонии, но в Хоэнштайне и Эрнсттале очень скоро от такого отказались — и по самым веским причинам: это было слишком опасно!

Самые громкие крики объединились и ворвались в пекарню.

Затем пришел Святой Ермандад («святое братство» — вооруженная организация по охране общественного порядка, полиция — прим. перевод.) и они затворились.

В течение нескольких дней они чувствовали себя великими и могущественными политическими жертвами и мучениками, только вот их жены не хотели иметь ничего общего с таким героизмом, они сопротивлялись изо всех сил. Они пришли все вместе, они ссорились, они ходили назад и вперед, они убеждали других женщин, они спорили, они прибегали к дипломатии, они угрожали, они просили. К ним присоединились спокойные, рассудительные мужчины.

Почтенный старый пастор Шмидт произнес примирительные речи.

Городской судья Лайриц тоже.

Полицейский Эберхард ходил от дома к дому и предупреждал об ужасных последствиях бунта.

Его поддерживал сержант Грабнер.

В сумерках возле больших церковных ворот мальчики рассказывали друг другу только о расстрелянных, повешенных, и особенно об эшафоте так, что всякий слышащий клал руку на шею и горло себе.

Вот как получилось, что настроение изменилось довольно радикально.

О свержении короля больше не было и речи. Напротив, он должен был остаться, потому что лучше него не было никого. Отныне его нужно было не свергать, а защищать.

Были проведены встречи, чтобы обсудить, как это лучше всего сделать, и, поскольку все говорили о борьбе, войне и победе, само собой разумеется, что мы, мальчики, должны были не только впадать в воинственные настроения, но и усердно работать над военным обмундированием и военными подвигами.

Я только издали, разумеется, потому что я был мал для этого, да и времени не было: приходилось шить перчатки.

Но другие мальчики и девочки, стоя в каждом укромном уголке и закутке, рассказывали друг другу то, что слышали дома от своих родителей, и вели очень важные дискуссии о том, каким образом лучше всего сохранить монархию и отменить республику.

Особенно возмущала злая старая женщина. Она была во всем виновата. Она называлась Анархия и жила в глухом лесу. Но ночью она проникла в города, чтобы сносить дома и жечь амбары, такой зверь! К счастью, все наши отцы были героями, и никто из них не боялся никого, в том числе и этой жестокой Анархии.

Было принято решение о всеобщей вооруженной мобилизации для Короля и Отечества.

В Эрнсттале издревле существовали стрелковая рота и сторожевая рота.

Первая стреляла в деревянную птицу, вторая за ней — в деревянный диск.

Вдобавок к этим двум компаниям должны были быть созданы еще две или три, особенно польская компания по нанесению дальнобойных ударов на расстоянии.

Затем выяснилось, что в нашем маленьком городке было очень необычное количество людей крайне воинственных, как стратегически, так и тактически.

Нам не захотелось упустить ни одного из них. Их сосчитали. Их было тридцать три.

Это оказалось очень кстати и прекрасно сработало, а именно: нам нужен был капитан, старший лейтенант и лейтенант для каждой роты. Если бы было сформировано девять новых рот помимо стрелков и гвардейцев, то в сумме получилось бы одиннадцать, и все тридцать три офицера были бы задействованы.

Это предложение выполнили.

При этом небольшое количество голов при подсчете восприняли как должное.

Но барабанщик, мастер чулочно-носочных изделий, господин Лезер, который проходил службу в армии и, следовательно, мог тренировать все тридцать три офицера, утверждал, что это даже и к лучшему, потому что, чем меньше рота, тем меньше людей может быть застрелено в ней на войне. И поэтому так и оставили все, как решили.

Мой отец был капитаном Седьмой роты.

Ему дали саблю и сигнальный свисток.

Но он не был удовлетворен этим назначением: он искал чего-то более высокого.

Поэтому, как только он вымотался, он тайно решил, никем не замеченный, попрактиковаться в «высшем командовании».

И поскольку он выбрал меня в помощь, я на время избавился от шитья перчаток, и каждый день гулял с ним в лесу, где наши тайные продвижения происходили на лугу, окруженном кустами и деревьями.

Отец был то лейтенантом, то капитаном, то полковником, то генералом; но я был саксонской армией.

Я прошел обучение сначала как «взвод», потом как целая рота.

Потом я стал батальоном, полком, бригадой и дивизией.

Я должен был то ехать, то бежать, то вперед, то назад, то направо, то налево, то атаковать, то отступать.

Я не терялся и испытывал стремление и любовь к этой деятельности.

Но я был все еще тем же маленьким ребенком, и поэтому при резком и вспыльчивом характере моего генерала можно легко представить, что мне было невозможно развиться из простого маленького капрала в полноценную могучую армию за такое короткое время, не испытав на себе строгости воинской дисциплины. Но я не плакал ни при каких наказаниях: я тоже был солдатом Саксонской армии, которая страдает, но борется!

Заработная плата тоже не заставила себя ждать. Когда отец стал заместителем коменданта, он сказал мне:

«Мальчик, ты очень помог в этом. Я сделаю тебе барабан. Ты должен стать барабанщиком!»

Какое это было счастье!

И были моменты, когда я действительно был уверен, что получал все эти шлепки, удары и побои только ради блага и спасения короля Саксонии и служения ему! Если бы король только знал!

Я получил барабан, потому что мой отец всегда держал свое слово.

Мастер-сантехник Лайстнер (да, В Германии того времени существовала сантехника — прим. перевод.) с рынка в Хоэнштайне помог ему построить изготовить его.

Это был очень хорошо сделанный сольный (военный, маршевый барабан — прим. перевод.) барабан; он существует до сих пор.

Позже, когда я немного подрос, но еще был мальчиком, я стал барабанщиком Седьмой роты, и мне придется снова упомянуть этот же барабан.

Одиннадцать компаний сделали свое дело. Они тренировались почти каждый день, а времени было предостаточно, потому что работы не было.

Как мы сумели выжить и чем на самом деле жили, я теперь уже не могу сказать сегодня, мне это кажется чудом.

«Королевские спасатели» были и в других местах. Они были в контакте друг с другом и решили, что как только будет отдан приказ, сразу же отправятся в Дрезден и рискнут всем ради Короля, возможно даже жизнью.

И в один прекрасный день этот приказ пришел.

Зазвучали горны, забили барабаны.

Герои хлынули из каждой двери, чтобы собраться на рынке.

Главный мясник Хаасе стал адъютантом полка. Он позаимствовал лошадь и восседал верхом на ней. Ему было нелегко посреди заместителей командиров и капитанов, потому что лошадь все время старалась сбросить всадника.

Жена городского судьи, фрау Лайриц, вывесила из окон скатерть и свой воскресный салоп.

Это было замечено. Ей стали подражать. Это придало рыночной площади праздничный, веселый облик. Некоторые вообще были в восторге.

Никаких следов от боли разлуки! Никто не чувствовал необходимости прощаться с женами и детьми. Громкое ура по три раза, виват, везде ура!

Комендант произнес речь.

Затем мощно зазвучали духовые инструменты и барабаны.

Затем командование призывает отдельных капитанов:

«Внимание — Смирно, ты — прямой взгляд — Равняйсь — Внимание! — Отставить! — Ррр прямо вокруг — Вперед!»

Впереди адъютант на позаимствованном коне, за ним музыканты с турецкими колокольчиками и барабанами, потом комендант и вице-комендант, затем стрелки, караул и девять других рот — марширующей таким образом армии — влево, вправо-влево, вправо из закоулка того времени и мимо шахтного пруда, которому мы тогда доверили наших лягушек, по Вюстенбранду, чтобы добраться до самой столицы через Хемниц и Фрайберг.

За ними шла толпа родственников, провожая храбрецов на окраину города.

Но я стоял на пороге с очень дорогим для меня человеком, кантором Штраухом, нашим соседом, с Фредерикой, его женой, которая приходилась сестрой городскому судье Лайрицу.

У них не было детей, и меня звали помочь им в их маленьком хозяйстве заняться экономическими вопросами.

Я любил его горячо, однако ненавидел ее, потому что она вознаграждала за все мои усилия гнилыми яблоками или перезревшими рыхлыми грушами, да еще не позволяла своему мужу выкуривать больше двух сигар в месяц, по два пфеннига за каждую.

Мне приходилось покупать их для него у лавочника из-за того, что ему самому было стыдно покупать такие дешевые, и он курил их во дворе, потому что Фридерика не выносила запах табака.

Он тоже сегодня искренне обрадовался, увидев наши войска.

Глядя им вслед, он сказал:

«Есть что-то величественное, что-то благородное в таком энтузиазме по поводу Бога, Короля и Отечества!»

«Но что оно приносит?» — спросила жена кантора.

«Оно приносит счастье, настоящее, подлинное счастье!»

При этих словах он вошел в дом; он не любил спорить.

Я пошел к нам. Сел и задумался о том, что сказал кантор.

Итак, Бог, Король и Отечество, истинное счастье заключается в этих словах; я хотел, я должен был запомнить это!

Затем уже значительно позже жизнь смоделировала и запечатлела эти три слова; хотя формы могли измениться, внутреннее же значение осталось.

Из всех, кто в тот день вышел на великие подвиги, первой вернулась одолженная лошадь.

Адъютант передал ее посыльному, который и привел ее домой, потому что идти пешком было лучше, чем верхом еще и потому, что у всадника было недостаточно денег, чтобы заменить лошадь в случае, если она будет ранена в бою или погибнет при стрельбе.

Затем ближе к вечеру вернулся мастер-ткач Кречмар. Он утверждал, что не может вылечить плоскостопие, не может изменить природный недостаток.

Когда стемнело, появились еще несколько человек, получивших увольнение по уважительным причинам и сообщивших, что наш армейский корпус разбил лагерь за Хемницем недалеко от Эдерана и отправил шпионов во Фрайберг, чтобы разведать там военную обстановку.

К утру пришло удивительное, но отнюдь не печальное известие о том, что Фрайберг приказал им немедленно повернуть назад; в них вообще не было необходимости, потому что пруссаки вторглись в Дрезден, и поэтому королю и правительству бояться было нечего.

Можно догадаться, что сегодня не было школы и работы.

Я также был возмущен пошивом перчаток. Я просто убежал и присоединился к храбрым мальчикам и девочкам, которые должны были сформировать одиннадцать отрядов и выйти навстречу своим отцам, возвращающимся домой.

Этот план был выполнен. Мы разбили лагерь у прудов на пустыре, а затем, как и ожидалось, спустились с ними вниз по Шисхаусбергу под звуки горнов и барабанов, где сиротливо стояли жены и наши матери, чтобы приветствовать нас всех, молодых и старых, иногда трогательных, иногда смешных.

Почему я все это так подробно рассказываю?

Из-за того, что это произвело на меня глубокое впечатление.

Я должен разобраться, обратить внимание на источники, из которых сложились поворотные точки моей судьбы.

И что, несмотря на все произошедшее позже, я ни на мгновение не поколебался в своей вере в Бога, даже если судьба и нарушила жесткие своды предвзятых законов, не потеряв ни малейшего уважения к этим законам, частично коренящихся во мне, но частично также в этих маленьких событиях моей ранней юности, оказавшие на меня более или менее решающее влияние.

Я никогда не забывал слов моего старого доброго кантора, которые не только стали плотью и кровью, но и духом и душой.

После этих волнений жизнь вернулась на свои прежние мирные пути.

Я снова шил перчатки и посещал школу. Но этой школы отцу было мало. Я должен был узнать больше, чем предлагали тогдашние начальные классы.

Мой голос превратился в хорошее, объемное сопрано. В итоге кантор принял меня певчим. На публике я быстро стал вести себя безошибочно и смело. Так вышло, что через короткое время мне поручили петь соло в храме.

Церковь была бедной; у нее не оставалось средств на дорогие церковные предметы. Кантору пришлось копировать, перенимать на слух, и я пел на слух. Там, где это было невозможно, он сочинял сам. И что за композитор он был!

Но он был родом из маленькой скромной деревни Миттельбах, сын анемичных, необразованных родителей, практически морил себя голодом, изучая музыку, до тех пор, соответственно, пока не стал учителем.

Он стал кантором, мог одеваться только в синюю льняную сутану и синие льняные брюки, и видел в талере целое состояние, на которое можно было бы прожить несколько недель. Эта бедность совершенно понизила его самооценку. Он просто не знал как заявить о себе. Его все устраивало.

Превосходный органист, пианист и скрипач, он умел и любил повторить любую композицию на слух на любом музыкальном инструменте, что могло бы скоро принести ему славу и состояние, если бы только он был немного увереннее и смелее.

Все знали: где бы в Саксонии или соседних регионах ни появился бы новый орган, кантор Штраух из Эрнсталля обязательно узнает об этом первым и сыграет на нем. Это была единственная радость, которую он себе позволял. Потому что, желая стать больше, чем просто кантором Эрнстталя, помимо храбрости, ему также не хватало разрешения очень строгой госпожи Фредерики, богатой девушки и поэтому выглядевшей как 32-футовый «директор».

Во время брака г-ну Кантору разрешалось говорить только нежным голосом «Vox humana».

Вместе братом она владела несколькими садами, к своим урожаям она относилась особенно пристрастно, и как я уже упоминал, получал я от нее только порченные или перезревшие яблоки и груши. Но зато она знала, как подать это с таким видом, как если бы она дарила все королевство.

Она совершенно не понимала бесконечно высокой ценности мужа и как человека, и как художника. Она была прикована цепью к своему саду, и поэтому он был прикован цепью к Эрнстталю. Ее не заботила его духовная жизнь или его духовные потребности. Она не открывала ни одной из его книг, и, как только они были завершены, многие его сочинения затерялись в глубине пыльных коробок, стоявших под крышей.

Когда он умер, она продала их бумажной фабрике как отходы, и я не смог предотвратить это, потому что меня не было дома.

Какое глубокое несчастье от непонимания другими, чтобы быть привязанным на всю жизнь к женщине, которая дышит только воздухом Низин, но даже самый одаренный, самый гениальный человек не сможет подняться на большую высоту, добавить здесь нечего.

Мой старый кантор мог вынести такие страдания только потому, что обладал незаурядной покорностью и добродушием, которые никогда не позволяли ему забыть, что он ничтожный бедняк, в отличие от Фредерики — богатой девушки, а также сестры городского судьи.

Позже он давал мне уроки игры на органе, фортепиано и скрипке.

Я уже говорил, что смычок для скрипки отец сделал сам.

Само собой разумеется, что эти уроки были бесплатными, потому что родители были слишком бедны, чтобы платить ему.

Строгая госпожа Фредерика с ними была совершенно не согласна. Уроки игры на органе проводились в церкви, а уроки игры на скрипке — в классе; жена кантора никак не могла найти, чем писать.

Но пианино было в гостиной, и когда я стучал туда, чтобы узнать, кантор выходил девять раз из десяти с ответом:

«Сегодня нет уроков, дорогой Карл. Моя жена Фредерика не может их выносить, у нее мигрень».

Иногда говорилось: «У нее нервы».

Неизвестно, чем именно это являлось на самом деле, но я думал, что это сильное проявление чего-то, о чем не имел понятия, а именно мигрени. Но мне не нравилось, что это происходило только тогда, когда я приходил играть на пианино.

Добрый господин Кантор компенсировал это, постепенно обучая меня, как только предоставлялась возможность, теории гармонии, которую Фредерике незачем было изучать, впрочем, это было уже в более позднем отрочестве.

При этом мой отец был нетерпелив во всем том, что он называл моим «воспитанием».

Nota bene: он «воспитывал» меня, и намного меньше заботился о сестрах. Он возлагал все свои надежды на то, что я достигну в жизни всего того, чего он не смог достичь, а именно, не только более счастливого, но и духовно более высокого положения в жизни.

Поэтому я должен быть благодарен ему за то, что хотя он и желал так называемых хороших средств к существованию, но все-таки придавал большее значение энергичному развитию духовной личности. Он чувствовал это внутри яснее и отчетливее, чем мог выразить словами.

Я должен стать образованным, и если возможно, высокообразованным человеком, который может сделать что-то значимое для общего блага человечества; это было желанием его сердца, даже если он выражал это не этими, а другими словами.

Вы можете увидеть его высокие запросы?

Что хотя у него и были высокие требования, но без самонадеянности, и он всегда верил в желаемое и был вполне уверен, что сможет этого добиться.

К сожалению, однако, он не имел ясного представления о путях и средствах, которыми должна была быть достигнута эта цель, и недооценил огромные препятствия, стоявшие на пути его плана.

Он был готов ко всему, даже к величайшей жертве, но он не предполагал, что даже величайшая жертва несчастного бедняка не должна перевешивать ни мельчайшей унции при противостоянии обстоятельств.

И, прежде всего, он понятия не имел, что я — совсем другой человек, нежели он сам, при том, что именно я и был частью процесса достижения таких целей.

Он чувствовал, что, прежде всего, я должен научиться получать знания как можно больше и как можно быстрее, и это воплощалось с большой энергией.

Я пошел в школу, когда мне было пять лет, и оставил учебу, когда мне было четырнадцать.

Мне было легко учиться.

Я быстро догнал свою старшую сестру второклассницу. Затем были куплены школьные учебники у мальчиков старшего возраста. Мне приходилось выполнять школьные задания дома. Так что я очень скоро стал чужим для своего класса, и это было большим психологическим злом для такого маленького, мягкого добродушного ребенка, которого мой отец к тому же почти совсем не понимал.

Я не думаю, что даже учителя сознавали, какую большую ошибку они сделали. Они исходили из нетребовательного простого соображения, что мальчик, которого больше нельзя обучать в своем классе, может легко перейти в следующий более старший класс несмотря на его еще детский возраст.

Все эти джентльмены являлись более или менее друзьями моего отца, и поэтому местный школьный инспектор даже закрыл глаза на тот факт, что когда мне было восемь или девять лет я уже учился с одиннадцатилетними и двенадцатилетними детьми.

Что касается моего интеллектуального прогресса, который, конечно, не требовал многого в начальной школе, то это было в определенном смысле правильно; но ментально это значило, что меня ужасно и болезненно окрадывали.

Я замечу здесь, что провожу очень резкое различие между духом и душой, между духовным и душевным.

То, что мне давали в обмен за мою маленькую душу на уроках, которые я даже не посещал еще, принимала другая сторона моей души.

Я не находился среди сверстников. Меня считали незваным гостем, и я парил в воздухе со своими маленькими теплыми детскими эмоциональными потребностями.

Одним словом, я с самого начала выбыл из класса, и из года в год становился все более чужим. Я потерял товарищей, которые оказались позади меня, и не приобрёл тех, с кем мог бы быть.

Пожалуйста, не насмехайтесь над этой, казалось бы, мизерной, крайне незначительной судьбой пренебрегаемого мальчика.

Педагог, знакомый с миром человеческих и детских душ, не колеблясь ни секунды, отнесется к этому серьезно, более чем внимательно.

Каждый взрослый, а тем более каждый ребенок желает иметь под ногами надежную твердую почву, которую нельзя утратить. Но эта опора была у меня отнята.

У меня никогда не было того, что называется отрочество, «юность». У меня никогда не было настоящего одноклассника или друга детства.

Самым простым следствием этого является то, что даже сегодня, в преклонном возрасте, я чужой на своей родине, и даже более отчужденный, чем чужой или чуждый.

Меня там не знают: меня там никогда не понимали, хотя так случилось, что вокруг моей персоны накрутилась такая паутина легенд, описать которую мне совершенно невозможно.

То, что, по мнению отца, мне необходимо было выучить наизусть, никоим образом не ограничивалось школьными уроками и школьными занятиями. Он собрал всевозможные так называемые учебные материалы, не будучи в состоянии сделать выбор или определить упорядоченную последовательность.

Он принес все, что нашел.

Мне пришлось это прочитать или даже переписать, потому что он сказал, что это поможет мне лучше запомнить.

Что мне пришлось тогда пережить!

Старые молитвенники, книги по арифметике, естествознанию, научные трактаты, в которых я не мог понять ни слова.

Географию Германии с 1802 года, объемом более 500 страниц мне пришлось полностью переписать, чтобы было легче запоминать числа.

Конечно, это уже слишком! Я сидел целыми днями до полуночи, укладывая в голову эти дикие ненужные вещи. Это был беспрецедентный перекорм и перебор.

Я бы, вероятно, погиб от этого, если бы мое тело не развивалось настолько энергично, несмотря на чрезвычайно скудную диету, что самостоятельно сумело вынести такие перегрузки.

Но еще бывали времена и часы отдыха. Ведь отец не ходил гулять или путешествовать по округе, не взяв меня с собой. Он прибавлял к этому только одно условие, а именно, чтобы не было упущено ни одного учебного развивающего момента.

Прогулки по лесу и роще всегда были чрезвычайно интересными из-за его обширного знания растений. Но это тоже засчитывалось. Были определенные дни и определенные поправки.

Например, если герр Шульц, ректор, богатый Ветцель, канцлер Тиль, купец Фогель, стрелковый капитан Липпольд или другие приходили поиграть в кегельбан или в скат, то отец всегда был рядом, и я был рядом, это было обязательным. Он говорил, что я принадлежу ему. Ему не нравилось видеть меня с другими мальчиками, потому что тогда я не находился под присмотром.

Он не понимал, что мне, конечно, не лучше с ним в компании взрослых мужчин. Я мог слышать там такие вещи и делать такие наблюдения, от которых лучше всего держаться бы подальше для юношей. К тому же отец был на редкость обычным даже в самой оживленной компании. Я никогда не видел его пьяным. Когда он выпивал, обычно, не больше стакана простого пива за семь пфеннигов и стакана тминного или двойного можжевелового за шесть пфеннигов; мне тоже разрешали пить это. В особых случаях он делил со мной кусок торта за шесть пфеннигов.

Никто никогда не обучал меня, как вести себя в таких взрослых обществах, чтобы общаться даже с ректором или пастором, тоже иногда там бывающих. По крайней мере, эти господа должны были сознавать, что сам я был тихим, но очень внимательным слушателем о вещах и обстоятельствах в разрешенных и совершенно чистых сферах развлечений, торжественно открытых мне, от чего я терял десятки лет.

Я не развился рано, в том смысле, в каком это слово используется для обозначения сексуальных вопросов. И я никогда не слышал ничего такого. Но было все гораздо хуже: меня вытащили из детства и потащили на тяжелый, нечистый путь, по которому следовало бы идти самостоятельно своими ногами, а я чувствовал себя так, словно шел по битому стеклу.

Но как же хорошо я себя чувствовал, когда возвращался к бабушке — с ней я мог убегать в мое дорогое, родное сказочное королевство!

Конечно, я был слишком юн для того, чтобы видеть, что это Царство выросло из самой истинной, самой подлинной реальности.

Хотя для меня у него не было опоры: оно было текучим, зыбким.

Лишь позже, когда я уже и сам подошел к пониманию, оно смогло предложить мне столь необходимую поддержку.

Затем настал день, когда мне открылся мир, который с тех пор не отпускал меня. Появился театр. Самый обыкновенный, бедный кукольный театр, но все-таки театр. Это было в доме мастера-ткача. Первое место за три гроша, второе место за два гроша, третье место за один грош, детям в полцены.

Я получил разрешение пойти с бабушкой.

Это стоило нам обоим пятнадцать пфеннигов.

Было объявлено: «Müllerröschen (Мельничная роза или битва под Йеной»).

Мои глаза горели: я светился изнутри — куклы, куклы, куклы!

И они жили для меня. Они говорили. Они любили и ненавидели. Они страдали. Они принимали великие и смелые решения. Они жертвовали собой за Короля и Отечество.

Так говорил кантор, а я восхищался им в то время!

Мое сердце возрадовалось.

Когда мы вернулись домой, бабушка объяснила мне, как передвигают кукол.

«На деревянном кресте», — пояснила она мне:

«От этого деревянного креста спускаются нити, прикрепленные к конечностям кукол. Они начнут двигаться, как только переместишь крест вверху».

«Но они говорят!» — ответил я.

«Нет, вместо них говорит человек, держащий крест. Это как в реальной жизни».

«Что ты имеешь в виду?»

«Ты еще этого не понимаешь, но поймешь».

Я не знал покоя, пока нас снова не отпустили. Спектакль назывался «Доктор Фауст, или Бог, человек и дьявол».

Вряд ли окажется удачной попытка выразить словами впечатление, произведенное на меня этой пьесой. Это не был «Фауст» Гёте, но «Фауст» из старинной народной пьесы, не драма, в которой была собрана вся философия великого поэта или что-либо еще, но это был крик, который прозвучал в Небеса прямо из самых глубин мира, из души народа об Искуплении, избавлении от агонии и страха земной жизни.

Я услышал, почувствовал этот крик и закричал, вторя ему, хотя был просто бедным, невежественным мальчиком, которому в то время едва ли исполнилось девять лет.

Фауст Гете ничего не мог бы сказать мне, ребенку. Откровенно говоря, он даже сегодня не говорит мне то, что вероятно, хотел бы и должен был бы сказать человечеству.

А вот эти куклы говорили громко или почти громко, и то, что они говорили, было большим, бесконечно огромным, потому что это было так просто, так бесконечно просто: дьявол, который может вернуться к Богу только тогда, когда он приведет с собой людей!

И нити, эти нити; и все поднимаются в середину Неба! И все, все, что там движется, зависит от креста, от боли, от мучений, от земных страданий.

То, что не находится на этом кресте, лишнее, неподвижно, мертво для Неба!

Правда, эти последние мысли тогда не приходили мне в голову долгое время, но бабушка говорила так, разве не так отчетливо, и то, что я не видел прямым зрением, я начал прозревать.

Как и прихожанам, мне приходилось посещать церковь дважды по воскресеньям и в праздничные дни, и я был счастлив этому. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо пропустил одну из этих служб.

Но я достаточно искренен, чтобы сказать, что, несмотря на все наставления, которые находил там, я никогда не получал такого неописуемо глубокого впечатления от церкви, как от кукольного театра. С того вечера и до наших дней театр представлялся мне местом, через чьи ворота не должно проникать ничто нечистое, искаженное или нечестивое.

Когда я спросил кантора, придумавшего и написавшего эту пьесу, он ответил, что она не об одном человеке, а о душе всего человечества, и что великий, знаменитый немецкий поэт Вольфганг Гете создал прекрасное произведение искусства, но оно написано не для кукол, а для живых людей.

Я быстро произнес:

«Господин Кантор, я тоже хочу стать таким великим поэтом не для кукол, а писать только для живых людей! Как мне это начать?»

Тогда он посмотрел на меня долгим взглядом и с почти жалостливой улыбкой ответил:

«Начни, как хочешь, мой мальчик, ведь в основном это будут куклы, которым ты найдешь свое применение, и твое Существование будет принесено в жертву».

Конечно, я осознал это решение значительно позже, но эти два вечера, несомненно, оказали решающее влияние на мою маленькую душу.

Бог, человек и дьявол стали, да и всегда были моими любимыми темами, а мысль о том, что большинство людей — это просто куклы, которые не двигаются сами по себе, но движимы, лежит в основе всего, что я делаю.

Держит ли Бог, дьявол или человек, Царь Духа или князь оружия, крест с нитями в своих руках, чтобы влиять на людей, ничто никогда не происходит так уж скоро, но всегда последствия открываются значительно позже.

Через некоторое время я узнал и произведения, написанные уже не душой народа, а поэтами для театра, и тогда я снова вернулся к своему барабану.

Группа актеров на время поселилась в Эрнсттале. Теперь это был не кукольный театр, а настоящий театр. Цены были более чем умеренные: первое место 50 пфеннигов, второе место 25 пфеннигов, третье место 15 пфеннигов и четвертое место 10 пфеннигов, правда, только стоя.

Но, несмотря на эту дешевизну, более половины мест каждый день все-таки оставались пустыми. «Артисты» попали в долги. Режиссер впал в ужас. Он уже не мог платить за аренду помещения. И тогда ему явился спаситель, и этим спасителем стал я.

Однажды во время прогулки он встретил моего отца и пожаловался ему на свои беды. Оба посовещались. В результате отец скоро пришел домой и сказал мне:

«Карл, бери свой барабан; мы должны их поддержать!»

«Как?» — спросил я.

«Ты должен трижды побарабанить Прециозе и всем ее цыганам на сцене».

«Кто такая Прециоза?»

«Молодая красивая цыганка, которая на самом деле дочь графа. Ее ограбили цыгане. Теперь она возвращается и находит своих родителей. Ты барабанщик и получишь блестящие пуговицы и шляпу с белым пером. Это привлечет зрителей.

Об этом будет извещено. Если „зал“ будет полон, директор даст тебе пять новых грошей; но если не полон, ты ничего не получишь. Завтра в 11 часов репетиция».

Я, разумеется, пришел в восторг. Цыганский барабанщик! Дочь графа! Блестящие пуговицы! Белое перо! Трижды по всей сцене! Пять новых пенсов!

Следующей ночью я очень мало спал и явился на репетицию со своим барабаном в точное время.

Все прошло очень хорошо. Мне понравились все артисты. Директриса погладила меня по щеке. Режиссер похвалил мое умное лицо, смелость и понимание. Но и моя роль тоже довольно проста. Возможно, я бы сделал это за сорок пфеннигов. Даже и за тридцать пфеннигов это великолепно.

Но отец присутствовал там и не уступил ни на грош, потому что он признавал мою художественную ценность и не позволил ни продать, ни предать себя.

Я должен был появиться только один раз за пятьдесят пфеннигов, маршируя впереди большого цыганского выхода.

Я стоял на заднем плане, цыгане позади меня.

Напротив меня с другой стороны стоял директор, игравший старого судебного пристава Педро.

Когда он поднимал правую руку, это было знаком для меня немедленно начать марш и после трех барабанных дробей снова исчезнуть таким же образом. Это было очень просто; ошибиться было невозможно.

Я обнаружил блестящие пуговицы сразу после репетиции. Маме пришлось их пришивать для меня. Их было более тридцати; они полностью не умещались на моем жилете.

Днем мне принесли шляпу с белым пером. Она была выставлена в окно как реклама и сделала свое дело.

Мне нужно было приготовиться за четверть часа до начала выступления.

Жена директора встретила меня с сияющим лицом, потому что зрительный зал был уже настолько заполнен, что несколько «коробок», были быстро поставлены впереди по цене десять центов за место. Их тоже быстро продали.

Отец, мать и бабушка получили бесплатные места.

В тот день я был очень ценным ребенком. Это отношение вокруг меня распространилось настолько, что жена режиссера почувствовала желание положить мне пять новых пенни в правый карман брюк, перед открытием занавеса. Это значительно повысило мою уверенность и мой творческий энтузиазм.

И вот они, великие, возвышенные моменты моего дебюта на первой сцене.

События первого действия происходили в Мадриде. Я не имел к этому никакого отношения. Я сидел в гримерной и слушал, что говорят на сцене. Меня позвали туда.

Я пристегнул барабан, надел шляпу с перьями и отправился к своим пейзанам.

Дон Фернандо и Донна Клара вместе с остальными стояли на сцене.

Пристав замка Педро, который должен был подать мне сигнал, прислонился к заднему фону. Он увидел, как я иду таким энергичным шагом, и отчего-то решил, что я направляюсь прямо на подиум. Поэтому он быстро поднял правую руку, чтобы этого не допустить.

Но я воспринял это, разумеется, как знак поддержки, хотя цыган еще не было позади меня, и начал свою барабанную дробь, маршируя по сцене кругами.

Дон Фернандо и Донна Клара застыли в шоке.

«Мошенник!» — крикнул судебный пристав, когда я проходил мимо него. Он возник из-за заднего фона, чтобы ухватить меня и утянуть, но я уже прошел мимо него.

На каждом шагу мне жестами велели остановиться и уйти; но я настаивал на том, о чем договорились прежде, а именно три прохода по сцене.

«Мошенник!» — закричал судебный исполнитель, когда я проходил мимо него во второй раз, и сделал это так громко, что, несмотря на барабанную дробь, его можно было слышно по всему залу.

Оттуда ответили громким смехом, но я уже начал свой третий раунд.

«Браво, браво!» — раздавались аплодисменты и крики публики.

Наконец испуганный герр директор, игравший Дона Фернандо, заметил передвижение. Он подскочил ко мне, схватил меня за обе руки, так, что мне пришлось остановиться и дать голеням отдохнуть, и загремел на меня: «Мальчик, ты молодец? Стой!»

«Нет, не останавливайся, просто продолжай, продолжай!» — засмеялся кто-то в аудитории.

«Да, продолжай, продолжай и дальше!» — ответил я и оторвался от него. — «Цыгане должны прийти! Вон банду, вон банду!»

«Да, вон банду, вон банду!» — кричала, рычала и выла публика.

Но я пошел дальше и снова начал свое кружение.

И вот она вышла, банда, хотя теперь уже по необходимости, Вианда, старая цыганка, и следом за ней все остальные.

Теперь, собственно, и началось, движение, три раза по кругу, а затем снова на заднем плане.

Но публику это не удовлетворило.

Она кричала: «Вон банду, вон!»

И нам приходилось начинать движение снова и снова.

А в конце номера дважды пришлось выйти.

Было ли это удовольствием! Вопрос.

Теперь мне действительно больше нечего было делать, и я вполне уже мог уйти, но режиссер все еще меня не отпускал. Он написал для меня короткое обращение, которое я должен был выучить наизусть и произнести в конце выступления. Он пообещал мне еще пятьдесят пфеннигов, если я хорошо справлюсь. Это воодушевило мою память.

Когда спектакль закончился и аплодисменты начали стихать, я снова вышел, барабаня, а затем вышел к пандусу и попросил «джентльменов» не уходить сразу, потому что жена директора будет продавать абонементы по подписке.

Напоминая смысл сегодняшних аплодисментов, в конце выступления режиссер дал следующую формулировку:

«Так ррррэйн, засунули руку в мешок! И рррраус с деньгами, рррраус!»

Это было встречено не кривой улыбкой, а доброжелательным смехом и имело желаемый успех.

Все лица сияли, как у высшего руководства, так и у всех других артистов, и я не был исключением, потому что получил не только свои пять новых пенни, но и бесплатный абонемент, который действовал на все время пребывания нашего отряда в течение всего года. Я использовал его неоднократно, когда отец позволял мне пойти.

Между прочим, в этом добром коллективе почти не было моральной опасности для публики: когда однажды режиссер пришел поиграть в кегельбан и его спросили по этому поводу, почему он так старался удалить все нежные и чувствительные любовные сцены из своих произведений, то он ответил:

«Отчасти из морального чувства долга, а отчасти из мудрых соображений. Наш первый и единственный любовник слишком стар и уродлив для таких ролей».

В предметах, которые я встречался, я искал крест и нити, которыми приводятся в движение куклы.

Я был слишком молод, чтобы его найти.

Это было отложено на более позднее время.

Я еще не был готов узнать Бога, дьявола и человека.

Это бывает со мной очень часто даже сегодня, хотя эти три фактора не только самые важные, но и единственные, из взаимодействия которых должна строиться драма.

Я говорю это сейчас, как мужчина, как поживший человек.

Тогда же, будучи ребенком, я ничего не понимал в этом и позволял себя впечатлять пустой наружной видимостью, как и любой другой ребенок, большой или маленький.

Люди, которые писали такие пьесы для постановки на сцене, казались мне богами. Но если бы я имел возможность выбора, я бы рассказывал не про цыган конокрадов, а сказку про мою чудесную Ситару, про Ардистан и Джиннистан, про кузницу-призрак Кулуба, про искупление от земных мук и подобное этому!

И вот я снова оказался здесь, в одной из тех точек, где меня вытащили из тисков, что есть и у других детей, и которые мне также так необходимы, в мир, которому я не принадлежал, потому что использовать его могут только избранные мужчины, да и то в зрелые годы.

И еще кое-что стоило бы добавить к этому.

Мои родители были евангелистами-лютеранами. Соответственно, я был крещен в евангелическо-лютеранской вере, получил евангелическо-лютеранское религиозное воспитание и обучение, а когда мне исполнилось четырнадцать лет, я был конфирмован по евангелическо-лютеранскому обряду.

Но это никоим образом не привело к высокомерному предубеждению против людей разных других вероисповеданий. Мы не считали себя лучше или более призванными, чем они.

Наш старый пастор был уважаемым джентльменом-филантропом, кто даже и не думал о том, чтобы сеять религиозную ненависть в помещениях своего церковного храма.

Наши учителя думали так же.

И те, кто здесь имел наибольшее значение, а именно отец, мать и бабушка, все трое изначально были глубоко религиозными, но обладали той врожденной, необучаемой религиозностью, которая не вовлекается ни в какие ссоры и, прежде всего, ставит каждому задачу быть просто хорошим человеком. Если да, то ему тем легче обосновать, что он хороший христианин.

Однажды я слышал, как пастор разговаривал с директором школы о религиозных различиях. Тогда первый сказал: «Фанатик никогда не бывает хорошим дипломатом».

Я запомнил это.

Я уже говорил, что ходил дважды каждое воскресенье и в праздничные дни в церковь, но без фанатизма и даже без намерения заслужить похвалу.

Я молился каждый день, в любой ситуации в моей жизни, и я все еще молюсь сегодня.

С тех пор, как я появился на свет, мне ни на минуту не приходило в голову сомневаться в Боге, в Его всемогуществе, Его мудрости, любви и справедливости. Даже сегодня я непоколебим в этой своей твердой вере.

У меня всегда была склонность к символизму, и не только религиозному.

Для меня священен каждый человек и каждое действие, означающее что-то хорошее, благородное, глубокое.

Вот почему некоторые религиозные обычаи, в которых мне приходилось участвовать в детстве, произвели на меня особое впечатление.

Одним из таких обычаев было следующее: конфирманты, освященные святой водой в Вербное воскресенье, впервые в жизни принимали участие в Святом Причастии в последующий Зеленый четверг (Чистый четверг — прим. перевод.)

Только во время этого вечернего богослужения единственный раз в году первые четыре кандидата стояли парами по обе стороны от алтаря для служения. Они были одеты точно так же, как и пасторы — в облачения священников, с маленькими воротничками и в белых шарфах. Они стояли между священнослужителем и причастниками, подобранными парами, и держали в руках черные с золотым узором ткани покрова, чтобы ничто из предложенной Священной пищи не было утрачено.

Поскольку я пришел в церковную общину совсем юным, мне пришлось несколько раз участвовать в этой службе, прежде чем меня самого допустили к таинству.

Эти благочестивые моменты веры перед алтарем все еще влияют на меня и сегодня, спустя столько лет.

Еще одним из этих обычаев было то, что в первый день празднования Рождества в каждый год во время главного богослужения — один мальчик, должен был взойти на кафедру, чтобы прочитать пророчество Исайи.

9 стих 2 спеть со стихом 7*.

(2 Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет.

7 Умножению владычества Его и мира нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы Ему утвердить его и укрепить его судом и правдою отныне и до века. Ревность Господа Саваофа соделает это. * (Прим. перевод.)

Все это он делал сам, под мягкий аккомпанемент органа. Для этого требовалось храбрость, и органист нередко приходил на помощь маленькому певцу, чтобы не дать ему растеряться.

Я тоже пел это пророчество, и точно так же, как собрание слышало его от меня, оно до сих пор действует на меня и звучит во мне вплоть до самых далеких кругов моих читателей, хотя и другими словами, между строк моих книг.

Любого, кто, будучи младшим школьником, стоял на кафедре и пел бодрым высоким голосом перед слушателями, что появится яркий Свет и отныне не будет конца миру, того эта звезда сопровождает в жизни, если, конечно, он сам не противится этому Вифлеему, и которая продолжает светить даже тогда, когда все остальные звезды погаснут.

Любой, кто не привык смотреть глубже, вероятно, теперь скажет, что и здесь я натолкнулся на одну из точек, в которой крепкие опоры одна за другой были выброшены из-под моих ног, так что, в конце концов, я полностью мысленно вынужден был парить в воздухе.

Но как раз ровно наоборот. У меня ничего не отняли, но было дано очень, очень много — никакой поддержки и защиты от земли, а только веревка, достаточно прочная и твердая, чтобы спастись на ней, если откроется подо мной бездна, от которой, как утверждают фаталисты, я был зависим с самого начала.

Сейчас, когда я начинаю говорить об этой бездне, я вхожу в те области моей так называемой юности, в которой находились и лежат до сих пор болота, от них и поднимались все туманы и все яды, через них моя жизнь и стала для меня непрерывной, бесконечной мукой. Эта бездна имеет свое определение, так что я могу назвать ее точным именем — Чтение.

Я не упал в нее внезапно, нечаянно или неожиданно, но спустился в нее шаг за шагом, постепенно, медленно и сознательно, осторожно направляемый рукой отца. Конечно, он знал не больше моего, куда нас заведет этот путь.

В первую очередь я прочел сказки, затем книгу о травах и иллюстрированную Библию с пометками наших предков.

Затем последовали различные школьные учебники старые и новые, те, что были доступны в городе.

Потом отец позаимствовал самые разные другие книги.

И кроме этого, Библия. Не подборка библейских историй, а целая, полная Библия, которую я неоднократно перечитывал в детстве, от первого до последнего слова, полностью со всем, что в ней было.

Отец считал, что это хорошо, и никто из моих учителей, даже пастор не возражал ему. Он не позволял мне оставаться без дела, хотя бы и наружно. И он был против всякого участия в общении с другими мальчиками «дурных наклонностей».

Он научил меня, как планировать, действовать по плану, рекламировать и продвигать.

Я всегда должен был находиться дома, чтобы писать, читать и «учиться»!

Постепенно я освободился от шитья перчаток. Хотя, если даже если он уходил, от этого было не легче: ведь он брал меня с собой.

Когда я видел, как мои сверстники прыгают, возятся, играют и смеются на рыночной площади, сам я редко осмеливался выразить желание участвовать, потому что, если отец не был в хорошем настроении, это было очень опасно.

Порой, когда я сидел со своей книгой, грустный или даже со слезами на глазах, бывало, что мама тихонько выставляла меня за дверь и с сочувствием говорила:

«Пока что выйди поскорее; но вернись через десять минут, иначе он тебя побьет. Я скажу, что отправила тебя куда-нибудь!»

О, эта мать, эта единственная несравненная хорошая, бедная, тихая мать!

Если вы хотите знать, как и что я до сих пор думаю о ней, откройте стихотворение на странице 105 в моих «Небесных мыслях». А на странице 109 это уже относится к моей бабушке, из чьей души выросла фигура моей Мары Дуриме, дочери восточного царя, которая для меня и моих читателей является «Душой человечества».

А тогда я читал почти все подряд, все, что только имелось в Хоэнштайне-Эрнсталле: книги всех жанров, находящихся в частных руках, а также много переписывал или конспектировал то, что отмечал отец в поисках новых источников. Их было три, а именно: библиотеки г-на Кантора, г-на Ректора и г-на Пастора.

И здесь кантор проявил себя наиболее рассудительным образом. Он сказал, что у него нет книг для развлечения, только книги для учебы, но что я еще слишком молод для последнего.

Но он все-таки передал мне одну из них, потому что сказал, что для меня как юного прихожанина было бы очень полезно научиться переводить латинский текст наших церковных песнопений на немецкий язык.

В этой книге была латинская грамматика, в которой отсутствовал титульный лист, но на следующей странице было написано:

«Буер [пуэр] должен учиться

Если он хочет стать доминусом,

Но если он учится неудовлетворительно,

Тогда он становится асинусом!»

Отец был в восторге от этого катрена и сказал, что я просто должен сделать так, чтобы стать не асинусом, а доминусом.

Так что теперь учи латынь скоро и усердно!

Вскоре после этого некоторые семьи Эрнстталя приняли решение тоже последовать этому примеру, чтобы в следующем году эмигрировать в Америку.

Вот почему наши дети должны выучить как можно больше английского за этот период.

Само собой разумеется, что я должен был участвовать!

А потом каким-то образом, я уже не помню каким именно, в наши руки попала книга, в которой были французские масонские песни с текстом и мелодией.

Она был напечатана в Берлине в 1782 году и посвящена «Его Королевскому Высочеству Фридриху Вильгельму, принцу Пруссии».

Поэтому она обязана быть хорошей и очень ценной!

Название было: «Chansons maçonniques», и на мелодию, которая мне больше всего понравилась, нужно было спеть семь четырехстрочных строф, первую из которых можно поместить здесь:

«Nons [Nous] vénérous de l’Arabie La sage et noble antiquité, Et la célèbre Confrairie [Confrérie] Transmise à la postérité.» «Для нашей Венеры Арабской Сага в старинном обличье, Восславим союз же братский Потомкам на добрую память».

Название «масонские песни» было особенно привлекательно. Какое наслаждение иметь возможность проникнуть в тайны масонства!

К счастью, ректор давал уроки французского также и студентам, обучающимся платно. Он позволил мне войти в этот «круг», и так получилось, что теперь мне нужно было одновременно изучать латынь, английский и французский.

Ректор давал книг поменьше, чем кантор. Его любимым предметом была география. Ему принадлежали сотни географических и этнографических работ, которые он сделал доступными для моего отца. Я набросился на это сокровище с неподдельным энтузиазмом, и добрый джентльмен был только рад, без возражений.

Хотя он и мыслил со своей пастырской позиции, внутренне он был все-таки больше философом, чем теологом, и склонялся к более либеральному направлению. В его словах это выражалось меньше, чем в книгах, которыми он владел.

В это же время пастор открыл для меня свою библиотеку. Он ни в коем случае не был философом, но только и единственно теологом, не больше. Под ним я имею в виду не нашего старого доброго пастора, о котором я уже говорил, а его преемника, который сначала дал мне прочитать все свои трактаты, а затем добавил всевозможные пояснения, назидания и сочинения молодого Реденбахера, а также и других добрых людей.

Вот так и вышло, что с одной стороны, перед ректором Б. лежало восторженное описание исламского благочестия, и тут же рядом с другой стороны — отчет пастора о миссии, в котором были выражены горькие жалобы на явный упадок христианского милосердия.

В одной библиотеке я познакомился с Гумбольдтом, Бонпланом и всеми теми «великими», кто доверяют науке больше, чем религии, а в другой библиотеке — со всеми другими «великими», для кого религиозное откровение выше любого научного результата.

И ведь я не был взрослым, но доверчивым, очень наивным мальчиком; хотя еще глупее меня были те, кто позволил мне пасть и погрузиться в эти конфликты, не зная, что творят.

Все, что было в этих столь разных книгах, могло бы быть хорошим, истинно превосходным; но для меня это должно было стать в будущем ядом.

Но на самом деле все было еще хуже.

За частное обучение языкам, которые я теперь изучал, нужно было платить, и именно мне приходилось как-то зарабатывать эти деньги.

Мы подумали.

Для паба Хоэнштайна требовался умелый и надежный установщик кеглей.

Я подал заявку, и хотя у меня не было практики, я получил работу.

Я там заработал, конечно, много денег, но как! Через какие муки! И чем еще я пожертвовал ради этого!

Кегельбан был популярным, обустроенным и отапливаемым, так что в нем можно было находиться летом, зимой, да в любую погоду. Его посещали каждый день. Всегда толпились посетители.

Отныне у меня не оставалось и четверти часа в собственном распоряжении, особенно в воскресенье днем. Все начиналось сразу после церкви и длилось до позднего вечера.

Однако главным днем был понедельник, потому что это был день еженедельного рынка, когда сельские жители приезжали в город, чтобы продать свою продукцию, сделать покупки и, что не менее важно, поиграть в кегельбане. Но вот их стало пять, десять, потом двадцать, и в эти понедельники случалось, что мне приходилось работать с двенадцати часов дня до полуночи, не имея возможности отдохнуть и пяти минут.

Днем и вечером мне подавали бутерброд со стаканом вчерашнего разбавленного пива. Также случалось, что сострадательный официант заметив, что я уже на пределе, приносил мне стакан шнапса, чтобы взбодрить меня.

Дома я никогда не жаловался на чрезмерную физическую нагрузку, потому что видел необходимость в том, чтобы зарабатывать. Сумма, которую я собирал каждую неделю, была очень даже немаловажной. Я получал фиксированную почасовую плату и фиксированные проценты за каждого игрока, которому устанавливал кегли.

Если же не было игры, но была свободная ставка или даже рискованная, то эту плату удваивали или утраивали.

Бывали такие понедельники, когда я приносил домой больше двадцати грошей, но из-за усталости я еле поднимался в нашу квартиру.

Но какая польза от умствования? Ни малейшей, только вред.

Они пили только простое дешевое пиво, но особенно много шнапса.

Я покажу в другом месте, что мы здесь не имели дело с людьми, знающими или хотя бы представляющими себе, что значит внимание или деликатность. Все, что попадалось на язык, без колебаний выбалтывалось. Можно себе представить, что я там услышал!

Свернутая конусом трубочка действовала как слуховой аппарат. Каждое слово, сказанное игроками в начале игры, казалось отчетливым.

Все, что бабушка и мама создали во мне, включая кантора и ректора также, восставало против того, что я здесь слышал.

Было много грязи и много яда.

Не было такой сильной, совершенно здоровой бодрости, как у Z. например, в Верхней Баварии, но речь шла о людях, которые пришли из пагубной для души атмосферы своих ткацких мастерских прямо в промысел шнапсом, чтобы на несколько часов притвориться довольными.

Что же до меня, так это было не чем иным, как удовольствием пытки, по крайней мере, как физически, так и морально.

И все же в этом пабе был яд даже хуже, чем пиво, бренди и тому подобные гадости, а именно — выдача библиотечных книг, и все, что стояло за этим!

Я никогда не видел такого грязного, внутренне и внешне прямо — такого грубого, крайне опасного собрания книг, как это!

Это было чрезвычайно выгодно, потому что это было единственное место в двух городах. Ничего не покупалось. Единственное, что менялось со временем, так это переплеты становились все грязнее, а страницы — жирнее и истрепаннее.

Содержание снова и снова поглощалось читателями, и я должен, уважая истину, признаться к своему стыду, что, испробовав однажды, я тоже полностью погрузился в преисподнюю, которая обитала в этих томах.

Некоторые названия могут показать, кто и каким дьяволом был: Ринальдо Ринальдини, капитан грабителей, фон Вульпиус, зять Гете. Салло Саллини, знатный вождь разбойников. Химло Химлини, глава благотворительных грабителей. Пещера разбойников на Монте Визо. Беллини, замечательно редкостный бандит. Прекрасная невеста-разбойница или жертва несправедливого судьи. Башня голода или жестокость закона. Бруно фон Левенек, пожиратель священников. Ганс фон Хунсрюк или барон-разбойник как защитник бедных. Эмилия, обнесенная стеной монахиня. Бото фон Толленфельс, спаситель невинных. Невеста в высоком суде. Король как убийца. Грехи архиепископа и т. д. и т. п.

Как-то, когда я пришел устанавливать кегли, а игроков все еще не было, хозяин дал мне почитать одну из этих книг. Позже он сказал мне, что я могу читать их все бесплатно. И я читал; я пожирал их; прочел по три или четыре раза! Я взял ее домой. Я сидел все ночи, склонившись над ней со слезящимися, усталыми глазами. Отец не возражал.

Никто меня не предупредил, даже те, кто должны бы. Все прекрасно знали, что я читал; да я и не скрывал этого. И какой эффект это произвело!

Я и понятия не имел, что со мной происходит, что именно разрушилось во мне. Что те несколько опор, которые у меня, витающего в облаках мальчика, все еще оставались, теперь тоже рухнули, за исключением одной, а именно — моей веры в Бога и моего доверия к Нему.

Психология в настоящее время меняется. Все больше и больше начинают различать дух и душу. Кто-то пытается отличить их друг от друга, четко определить их, продемонстрировать их различия. Говорят, что человек — это не личность, а драма.

Если я и согласен с этим, то все-таки не должен путать то, что было у меня на уме, только начинающем проявляться, с тем, что затрагивало душу моего внутреннего ребенка.

Все прочтенное до сих пор, ничего, вообще ничего не принесло моей душе; только маленькая иллюзия произвела на него эффект, но какой эффект! Она выросла и превратилась из маленького уродца в огромное расплывчатое чудовище.

Мальчик с очень хорошим, добрым, возможно, необычным характером превратился в нечто невнятное, психически неопределенное, в котором уже и не осталось ничего реального, кроме его беспомощности.

И ведь ментально я был без дома, без юности, я цеплялся вверх лишь за упомянутую прочную, неразрываемую веревку и опирался на землю еще как-то лишь потому, что был скорее поэтичным, чем материалистичным, для Короля и Отечества, Закона и Справедливости.

Я испытывал уважение, пришедшее еще с тех времен, когда одиннадцать героических компаний Эрнсталля были сформированы, чтобы спасти находящегося в тяжелом положении монарха Саксонии и его правительство от крушения.

Но теперь я лишился и этой поддержки через чтение этой постыдной библиотеки.

Все вожаки разбойников, бандиты и бароны-разбойники, о которых я читал, были благородными людьми.

Тем, во что они превратились сейчас, они стали из-за злых людей, особенно несправедливых судьей и жестоких властей.

Они обладали истинным благочестием, горячим патриотизмом, безграничной доброжелательностью и сделали себя рыцарями и спасителями всех бедных, всех угнетенных и страждущих.

Они заставляли читателей восхищаться ими и приходить от них в восторг; но вот всех противников этих великолепных людей было необходимо презирать, особенно власти, постепенно теряющие свою силу.

Но главное — избыток жизни, активности и движения, царившее в этих книгах!

Что-то происходило с обеих сторон, что-то очень интересное, какое-то великое, серьезное, смелое деяние, достойное всяческого восхищения.

Но что же происходило во всех тех книгах, которые я изучал до этих пор?

Что приключилось в трактатах министра? В его скучных, бессмысленных ребяческих сочинениях?

А что же приключилось в очень хороших и полезных книгах ректора?

Были описаны большие, широкие и далекие страны, но ничего не происходило.

Изображались странные люди и народы, но они не действовали, они ничего не делали.

Это была всего лишь география, только география, не более того; не было никаких действий.

И только этнография, одна этнография; но куклы стояли на месте.

Это не был ни Бог, ни человек, ни дьявол, чтобы взять крест с веревками в руки и оживить безжизненные фигуры!

И все же есть тот, кто абсолютно точно требует этой стимуляции, и это — Читатель. И до самого верха все ведет к нему, потому что он один и есть тот, для кого написаны книги.

Душа читателя отворачивается от неподвижности, потому что для него это смерть.

Какое же богатство жизни в этой библиотеке! И какой ответ на особенности и потребности тех, кто берет в руки такую книгу! Как только во время чтения он чувствует желание, оно уже исполняется. И какая там замечательная, неизменная справедливость. Каждый хороший, порядочный человек, пусть он десять раз будет капитаном разбойников, будет полностью вознагражден. И каждый плохой человек, каждый грешник, будь он десять раз королем, генералом, епископом или прокурором, обязательно получает возмездие.

Это настоящая справедливость; это божественная справедливость!

Сколько бы Гете не написал стихов о славе и неизменности божественных и человеческих законов, он все равно неправ! Прав только его зять Вульпиус, потому что он написал Ринальдо Ринальдини!

Хуже всего в этом чтении было то, что оно попало в мое более позднее детство, в отрочество, когда все, что поселилось в моей душе, было впечатано навсегда.

К этому добавилась еще и моя врожденная наивность, в значительной степени сохранившаяся и до сих пор. Я верил в то, что читал, и мой отец, мать и сестры тоже верили в это. Только бабушка качала головой, и чем дольше, тем больше; но остальные не соглашались с ней.

В нашей бедности было очень приятно читать о «знатных» людях, которые то и дело раздавали богатства. То, что они раньше крали и отнимали эти богатства у других, было их личным делом, нас это не раздражало!

Когда мы читали, сколько нуждающихся людей поддержал и спас такой-то капитан-разбойник, мы радовались и представляли, как было бы хорошо, если бы такой Химло Химлини внезапно вошел бы сюда к нам через дверь с десятью тысячами новеньких талеров, бросив их горой на стол, посчитал бы их и сказал: «Это для вашего мальчика; он любит учиться и становится поэтом, и напишет пьесы!»

Последнее стало моим идеалом с тех пор, как я увидел «Фауста».

Должен признаться, что я не только читал эти скоропортящиеся книги, но читал их и вслух, сначала моим родителям, братьям и сестрам, а затем другим семьям, которые были без ума от них.

Невозможно сказать, какой бесконечный ущерб может нанести один такой бульварный роман. Все положительное утрачено, и в конечном итоге остается только бессильное отрицание.

Меняются понятия добра и зла, понимание законов и правовые концепции; ложь становится правдой, правда ложью.

Совесть умирает.

Различие между добром и злом становится все более ненадежным, что в конечном итоге приводит к восхищению запретными поступками, которые, оказывается, приносят благо.

Но это не значит, что вы достигли самого дна бездны, скорее, она спускается все ниже, глубже и дальше вниз, вплоть до крайней преступности.

Это было в то время, когда нужно было определить, что со мной будет после конфирмации.

Я так хотел пойти в среднюю школу, а затем в университет.

Но для этого не хватало не более, чем всех средств.

Мне пришлось пройти долгий путь к моим целям и, вот, я добрался до учителя начальной школы.

Но и для этого мы были слишком бедны. Мы искали помощи.

Купец Фридрих Вильгельм Лайриц, однофамилец с городским судьей, но не родственник ему, был очень богатым и очень набожным человеком. Никто еще не мог сказать, что кто-нибудь получил от него помощь, но зато он никогда не пропускал церковные службы, любил поговорить о гуманности, о благотворительности и также был нашим крестным.

Мы все выяснили и стали считать.

Если бы мы работали, как следует, должным образом копили, разумно голодали, и я не тратил бы ни копейки на семинарию без надобности, нам потребовалась бы только субсидия в размере от пяти до десяти талеров в год.

Мы так рассчитали. Это, конечно, вряд ли; но мы так верили.

Мои родители никогда не брали в долг ни гроша; теперь они решили взять в займы ради любви ко мне.

Мать пошла к мистеру Лайрицу.

Он сел в кресло, сложил руки и выслушал ее просьбу.

Она все описала ему и попросила взаймы пять талеров, но не сейчас, а тогда, когда они нам понадобятся, то есть когда я сдам вступительный экзамен.

Но до этого времени оставалось очень-очень много времени.

Тогда он ответил, недолго думая:

«Дорогая моя фрау, я крестный отец, это правда, я богат, а ты бедна, очень бедна. Но у вас тот же самый Бог, что и у меня, и как Он помогал мне до сих пор, так же Он поможет и вам. У меня есть тоже дети, как и у вас, и я должен о них заботиться. Так что я не могу одолжить вам пять талеров. Но ступай домой и усердно молись в уверенности, что в нужное время ты обязательно найдешь кого-нибудь, кто их получит и отдаст тебе!»

Это было вечером. Я сидел и читал в одиночестве книгу о грабителе.

Мать пришла домой и рассказала мне, что сказал мистер Лайриц.

Она больше плакала от негодования на такое благочестие, чем от самого отказа: отец долго сидел неподвижно; затем встал и ушел.

Но у двери он сказал:

«Мы больше не будем даже и пытаться просить! Карл поступит в семинарию. И если я должен работать до кровавых мозолей, то так тому и быть».

После того, как он ушел, мы долго и печально сидели вместе.

Потом мы легли спать.

Но я не спал, я проснулся. Я искал выход. Я изо всех сил пытался найти решение.

Книга, которую я прочитал, называлась «Логово разбойника на Сьерра-Морена или ангел всех страждущих».

Когда отец пришел домой и заснул, я встал с постели, выскользнул из комнаты и оделся.

Тогда же я написал записку:

«Не работай до кровавых мозолей. Я еду в Испанию. Я добьюсь помощи!»

Я положил эту записку на стол, сунул в карман кусок сухого хлеба и несколько грошей от моих кеглей, спустился по лестнице, открыл дверь, снова глубоко вздохнул, тихо всхлипнул, но так, чтобы никто не услышал, а затем пошел приглушенными шагами по рыночной площади и вышел на Нидергассе, на дорогу к Лунгвицу, ведущую через Лихтенштейн в Цвикау, а оттуда в Испанию — в Испанию, страну благородных разбойников.

IV. Время Семинарии и преподавания

Ни одно растение не извлекает из себя то, что у него находится в клетках и плодах, но из почвы, в которой оно растет, и из атмосферы, которой оно дышит.

Люди также подобны растениям в этом отношении. Физически они, конечно, не разрастаются, но духовно и эмоционально у них есть корни, очень глубокие, и даже более глубокие, чем у многих гигантских деревьев в Калифорнии.

Вот почему никто не может нести полной исключительной ответственности за то, чем он занимается и что делает в период своего развития. Полностью перенести на него вину за все его ошибки было бы так же неверно, как утверждать, что он обязан всеми своими заслугами только лично себе.

Только тот, кто действительно узнал, прозрел свою родину от колыбели и до атмосферы ранней юности, тот, кто «состоялся» и умеет правильно судить об этом, способен доказать в какой мере и какие части жизненной судьбы вытекают из определенных обстоятельств, а какие — из действительной личной воли причастного лица.

Это было одним из величайших злодеяний прошлого, когда любой бедняга обнаруживал, что обстоятельства противостоят закону. Это приводило к тому, что помимо его собственной, возможно, и незначительной вины, он становился отягощенным еще и тяжким бременем всех обстоятельств. К сожалению, даже сегодня есть более чем достаточно людей, все еще совершающих эту жестокость, не понимая, что это они сами, если бы здесь работали законы, должны были бы нести ответственность.

И обычно не дальние — а, скорее, дорогие «соседи», «ближние» — бросают камень за камнем в другого, хотя воздействие, влияние, которому тот подвергается, исходит именно от них. Так что это они как раз и виновны в той самой вине, которую возложили на него.

Если я и берусь здесь подвергать обстоятельства, в которых я вырос, непредубеждённому расследованию, то вовсе не с целью перенести какую-либо часть своей вины на других, а лишь для того, чтобы показать, ясно и четко, как в таком случае и насколько нужно быть осторожным, когда ставишь перед собой задачу тщательно исследовать человеческое существование с точки зрения его происхождения и развития.

В то время Хоэнштайн и Эрнстталь были двумя маленькими городками, настолько близкими друг к другу, что местами они касались своими переулками друг друга, как пальцы двух сложенных рук.

Натурфилософ Готтильф Генрих фон Шуберт родился в Хоэнштейне, его произведения изначально создавались под влиянием Шеллинга, но затем обратился к пиетистско-аскетическому мистицизму. В его родном городе ему поставили памятник.

Заслуженный философ и публицист Пёлитц был родом из Эрнстталя, и его библиотека насчитывает более 30 000 томов, которые он завещал городу Лейпцигу.

Меня здесь меньше беспокоит Хоэнштайн, в отличие от того, что происходило в Эрнсттале, где, как любит говорить Хоббл Фрэнк, «я впервые увидел свет».

Первые и самые ранние впечатления моего детства — это тяжелая нужда не только материальная, но и в других отношениях. Никогда в жизни я не видел такой общей интеллектуальной непритязательности, как тогда и там.

Мэр еще только всему учился.

Был ночной сторож, но жители по очереди участвовали в ночном дозоре.

Основным занятием было ткачество. Заработок был скудным, часто его можно было назвать очень скудным. В определенные периоды работы почти не было неделями, а иногда и месяцами.

Там мы могли видеть женщин, идущих в лес, и несущих домой корзины с хворостом, чтобы зимой развести огонь.

Ночью на уединенных тропах можно было встретить людей, несущих домой стволы деревьев, чтобы затем распилить и нарубить на дрова прямо этой же ночью, чтобы ничего не было найдено при обыске в доме.

Бедным ткачам было важно проявлять усердие, чтобы отогнать голод.

День зарплаты был в субботу.

Каждый нес свой «кусок на рынок».

За каждую обнаруженную ошибку производился штраф из заработной платы.

Некоторые приносили домой куда меньше, чем ожидали.

Потом мы отдыхали.

Субботний вечер был посвящен развлечениям и — шнапсу. Так было у соседей. Потом это стало распространяться по всей округе, словно бык очертил круг. Bulle — это сокращение от Bouteille.

В некоторых семьях пели песни, но часто какие!

В других — царили карты. Были «желуди» и пр., и те, что представляли собой запрещенную азартную игру, ради которой некоторые жертвовали прибылью за всю неделю.

Пили из одного стакана. Он переходил из рук в руки, из уст в уста, так сказать.

Даже когда выходили на улицу по воскресеньям и вообще каждый раз, когда выходили на улицу, выпивали.

Вот и сидели за городом и пили.

Шнапс был повсюду; без него не обходилось. Он считался единственным средством против беспокойства, и его ужасные последствия принимали как само собой разумеющееся.

Конечно, были и так называемые лучшие семьи, над которыми алкоголь не имел власти, но их было очень мало.

Ни в одном городе не было патриархальных благочестивых семей.

Некоторые семьи селились в Хоэнштэйне, ценимом больше Эрнстталя.

Пасторы и врачи были единственными людьми с академическим классическим образованием, впрочем, вероятно, их вмешательство совершенно не меняло дела.

Итак, весь образ жизни был чрезвычайно приземленным, а общий тон был настроен на такую ноту, которая сейчас вряд ли возможна.

Обращались по прозвищу чаще, чем по настоящим именам. Единственный пример, который я приведу — это имя Волк. Были: Белоголовый Волк, Рыжий Волк, Волк Дэниель, Битый Волк и множество других волков.

Дома были маленькие, улицы узкие. Каждый мог заглянуть в чужие окна и увидеть, что там происходило. Так что хранить секреты друг от друга было практически невозможно. А поскольку без изъянов нет никого, у каждого был свой кот в мешке, все всё знали, но молчали. Лишь изредка, когда это считалось необходимым, разрешалось сказать свое слово, и этого считалось вполне достаточным.

Это привело к постоянному, но безмолвному лицемерию, к низкой иронии, к наружно добродушному сарказму, в котором, однако, не было ничего истинного. Это было нездорово и развивалось, действуя незаметно. Это было похоже на ржавчину; это было похоже на яд.

Также из субботних карточных игр образовалась легкомысленная компания, ставившая целью культивирование запрещенных, даже и мошеннических карточных игр. Они собирались вместе, чтобы попрактиковаться в изготовлении и использовании фальшивых крапленых карт. Они размещались ради экономии в пригороде. Они расставляли силки и приманки для ловли жертв. Они сидели там ночами и играли по-крупному. Некоторые набивали полные карманы, а некоторые оставались ни с чем. Об этом занятии в городе было хорошо известно. Они говорили о каждом новом выигрыше.

Люди говорили об украденных суммах, но и наслаждались ими, вместо того чтобы отказываться и обличать эти мошенничества.

С шулерами обращались как с честными людьми. Их поддерживали, даже уважали, хвалили их за сообразительность и ни намеком не показывали всего того, что было о них известно.

Для кого-то и не было смысла в этом, что бы это не означало, ведь весь город был вовлечен в обман с втянутыми из-за них потерпевшими, вовлеченными из-за них, которых тащили за собой, хотя всякий, кто знал об этих негодяях, должен был бы, строго говоря, считать себя мерзавцем.

Над любым, кто сказал бы в то время, что это было прискорбным общим моральным падением, посмеялись бы или еще хуже. Общественное чувство справедливости было введено в заблуждение. Все как один восхищались аферами Ринальдо Ринальдини и Химло Химлини из восхитительных собраний книг старой библиотеки с зачитанными томами, потому что это была единственная библиотека в двух городах.

Я никогда не слышал, чтобы мэр, пастор или какое-либо другое должностное лицо, назначенное для этой цели, позволяли себе подойти хотя бы к одному из этих серых кардиналов, чтобы остановить его и прекратить дурной пример, поданный всему обществу. Все было толерантно и покрывалось молчанием.

Однако у молодежи, которая видела и слышала все это, должно было сложиться впечатление, что эти мошенничества были достойны восхищения и приносили очень хорошее вознаграждение, а такое впечатление сохраняется.

Однажды адвокат сказал мне, что я родился в болоте. Прав был этот джентльмен или нет?

Два своеобразных растения этого болота были названы «Батцендорф» и «Люгеншмидт».

Первый основан на хорошо известной старинной южно-германской и швейцарской дивизионной монете под названием Батцен. (Название немецкой разменной монеты с изображением медведя «Betz» — прим. перевод.)

Батцендорф (Медвежья деревня, коммуна, сообщество — прим. перевод.) был вымышленной деревенской общиной, к которой мог присоединиться каждый житель Эрнстталя. Это была, конечно, шутка, но часто, слишком далеко заходящая шутка.

У Батцендорфа был свой приходской совет, свой пастор, своя приходская администрация, но все это относилось к той стороне, которая должна бы быть забавной.

Самый маленький дом в Эрнсттальсе, дом старого овощевода Доре Вендельбрюка, получил статус ратуши Батцендорфа.

Однажды утром на нем появилась башня, сделанная из решеток и коробок для сигар, которую старый Доре поставил на крышу, не спросив хозяйку. А она очень гордилась тем, что была деревенским ночным сторожем. Ей пришлось объявить, что это часы.

Были представлены все авторитеты и каждая партия, вплоть до картофеля и стручков, и все это превратилось в забавную штуку.

Суббота была днем встречи.

Посетители собрались вместе, и рождалось самое лучшее, чтобы затем действительно осуществиться: крещение пятидесятилетних младенцев, женитьба на двух вдовах, проверка шприца без воды, переизбрание местного гуся, публичное испытание нового средства от ленточных паразитов и тому подобное.

Городской судья Лайриц уже состарился и вынужденно терпел это, а пастор был еще старше и верил в лучшее. Он всегда говорил: «Только не переусердствуйте, только не заходите слишком далеко!» При этом он считал, что выполнил свой долг.

Кантор просто качал головой. Он был слишком робок, чтобы публично высказывать порицание. Но наедине ему хватило смелости предупредить отца:

«Не участвуй, сосед, не принимай участия! Это плохо и для тебя, и для Карла. То, что там делается, просто-напросто пародия, ирония, издевательство и глумление над вещами, святость которых никто не должен нарушать! И дети тем более никогда не должны видеть и слышать ничего подобного!»

Он был очень и очень прав.

Этот «Батцендорф», в котором можно было расплачиваться только Батценгельдом, просуществовал несколько лет, прошедших в замалчивании и строгой секретности, что создало еще более зловещий эффект.

Со временем «узы религиозной скромности» ослабли.

Каждую неделю происходило что-нибудь новое.

Мы, дети, с огромным интересом следили за глупостью взрослых, насмехаясь над ними и высмеивая их, хотя те и не подозревали об этом.

Так продолжалось до тех пор, пока в местную администрацию и церковное руководство не вошел новый здоровый состав, и Батцендорф упразднился сам по себе.

Никакой пользы все это никому не принесло. Это было болото, в котором оказались не только взрослые люди, но и мы, юные, где многим пришлось расстаться с детской невинностью, наивностью и чистотой.

Меньше вреда это принесло бездарным; на одаренных, однако, оно продолжало влиять и создавало те внутренние изменения, которые позже, проявившись, не могли сдерживаться.

«Кузница лжи» появилась несколько позже. Говоря о ней, я специально не называю имена. Я только хочу направить то, о чем говорю, против самого явления, но не против людей.

В Эрнсттале существовали молодые люди, необычайно одаренные способностями к сатире и с чувством юмора. Сами по себе очень вежливые и дружелюбные, они могли бы состояться при других, более значительных обстоятельствах, благодаря этому таланту, но тогда они застряли в мелочных отношениях и могли делать только мелкие и заурядные, часто тривиальные вещи. Было действительно обидно за них!

Один из них, возможно, самый предприимчивый и остроумный, пришел к хозяину дома и осмелился открыть магазин деликатесов в этом Эрнсттале, где было так мало вкуса и ресурсов для деликатесов, но, конечно, с реставрацией, потому что без этого было бы совершенно невозможно.

Эти изменения сначала никак не обозначались; но прежде всего пополнились теми, кого назвали кузнецом и хозяином. Почему? И хозяева, и завсегдатаи были повязаны. Хотя кто-то и мог заходить туда, ничего не замечая. Но внезапно его озаряло, совершенно неожиданно и с уверенностью, которой невозможно было сопротивляться. Это было «сделано», так это называлось. Его самая слабая сторона и самый сильный страх обнаруживались, и это прикрывалось хорошо продуманной ложью, в которую он должен был поверить, нравилось ему это или нет. Его смущала эта ложь, как бы он ни сопротивлялся ей и как бы сам не был умнее в десять или сто раз всех тех, кто решил поймать его.

Эта кузница лжи стала широко известна.

Тысячи незнакомцев приходили, чтобы зайти, и каждый, кто догадывался связаться с домовладельцем и его завсегдатаями, принимал участие в этом фарсе и уходил застыженный.

Обычных гостей разыгрывали легко.

Если кто-то просил стакан пива, ему подавали коньяк.

Если он хотел шнапса, ему подавали лимонад.

Если он хотел съесть маринованную сельдь, ему подавали картофель в кожуре с яблочным пюре.

И ведь никто не отказывался взять это и заплатить, потому что все знали, что потом наступит конфуз.

Важных гостей не подвергали таким обычно опасным шуткам. Их заставляли ждать.

«Оно еще должно дозреть», — говаривал лжец.

И все дожидались, ждали все, кем бы ни были и чего бы ни желали, неважно, образованные или нет, состоятельные или простые.

Часто были остроумные шутки, но всегда с оттенком пошлости, приземленности.

Одному гостю, который хотел побриться, сказали, что парикмахера нет на его рабочем месте, ведь он сидит рядом с ним. Но это был не парикмахер, а мастер-пекарь. Он намылил человека анилиновой водой и побрил его безо всякого возражения со стороны присутствующих. Побритый заплатил, а затем счастливо ушел, совершенно посинев. В течение нескольких недель его нельзя было рассматривать иначе, чем как наказание за утверждение в кузнице лжи, что он умнее всех и что никто не может его обмануть.

Другому гостю сказали, что сегодня утром его брат попал в аварию на ярмарке. Он подошел слишком близко к гигантскому органу и попал правой ногой в зубчатую передачу; в результате ему пришлось удалить ногу ниже колена. Мужчина вскочил, испугался и убежал, но очень скоро вернулся, смеясь, вместе со своим совершенно здоровым братом.

Господа из начальства тоже были очень рады время от времени пойти в кузницу лжи, но только когда они знали, что будут там одни и незамеченными. Они так шутили, развлекаясь, и часто только благодаря влиянию сеньора, ответственного за последствия разводок, часто слишком дерзких, обходилось без неприятных последствий.

Ибо, как и все, что исходит снизу, вещи постепенно деградировали. Шутки стали заурядными, они потеряли свое очарование. Они изжили себя. И каждый, кто приходил в кузницу лжи, считал, что ему разрешено лгать и вводить в заблуждение.

Призрак погас. То, что раньше было настоящим юмором, настоящим озорством, настоящими шутками и остротами, теперь превратилось в чушь, двусмысленность, обман, фальсификацию, неосторожные сплетни и ложь.

Кузница лжи исчезла. Здание сровняли с землей.

Но, к сожалению, последствия этой неуместной шутки не исчезли. Они существуют и сегодня. Они продолжают влиять.

Это была все та же трясина, болото, скрытое за ярко-зелеными влекущими цветами. От него страдала душа не только местная, но его миазмы распространились и по всей стране, и, к сожалению, к несчастью, я один из тех, кто очень сильно пострадал и до сих пор вынужден страдать. То, во что мои оппоненты осмелились превратить Карла Мая, кем я и являюсь в действительности, в самую лживую из всех карикатур, и даже проволокли меня как бандита с рынка и капитана грабителей через все газеты. Такое стало возможным по большей части именно благодаря кузнице лжи. Ее рядовые даже не беспокоились о том, что они со мной делали, когда продолжали поражать друг друга новостями и вымыслами о моих якобы приключениях и проступках.

Я еще вернусь к этому в другом месте, а здесь скажу коротко: то, что я должен был рассказать об этом обществе серых кардиналов, о «Батцендорфе» и «Люгеншмиде» — это всего лишь немногие краткие штрихи к положению в моем родном городе в то время.

Я мог бы расширить и углубить этот разбор, чтобы доказать, что это действительно была очень загрязненная почва, в которой моя душа была вынуждена пустить свои корни, но я с радостью и удовольствием воздержусь от подобного, потому что недавно к моему изумлению я увидел, как много там изменилось.

Долгое время я избегал родного города и продолжал бы избегать, если бы не судебное дело, которое заставило вернуться туда снова.

Я был приятно разочарован. Имею в виду не во внешнем смысле, а во внутреннем.

Я видел достаточно городов и мест; ничто уже не может меня ни удивить, ни огорчить. Так же, как сначала я пытаюсь познать душу каждый раз, встречая того, кто до сих пор был для меня незнакомцем — так же и с душой каждого нового места, где я оказываюсь.

А вот душа Хоэнштайн-Эрнстталя осталась прежней, я сразу это увидел; но она выпрямилась, она очистилась, она приняла другое, лучшее и более достойное выражение. У меня была возможность наблюдать за ними несколько дней, и могу сказать, что мне эти наблюдения понравились.

Я нашел разум там, где его раньше не было.

Я столкнулся с живым чувством справедливости, которое было уже не так легко обмануть, как прежде.

Стало больше духа единения, больше сплоченности.

Да, всюду материальные условия стали ближе к идеалу.

Земляки поднялись и стали способны к проявлениям благородства.

Я встретил старых друзей, которые на самом деле «стали кем-то».

Это оказалось для меня неожиданным удовольствием.

Больше не было тех прежних равнодушных лиц с выражением неприятной крестьянской хитрости, но черты лиц говорили теперь о проницательности и способностях, о здоровой сообразительности и вдумчивом суждении.

Было ли это только следствием внешних изменений?

Конечно, не исключено, хотя и спорно, что сторонняя кровь также имеет обновляющий, оздоравливающий и развивающий эффект в общественной жизни. Я откровенно признаюсь, что после того визита и после тех наблюдений — снова сочувствую издали моему родному городу, желая от всего сердца, чтобы прогресс, который сейчас так ясно виден, смог бы стать устойчивым еще и в достижении духовных целей.

Появляются доказательства того, что старые времена прошли. Они распрямляются и поднимаются с юношеской энергией; это приносит успех, а с успехом приходит благоденствие.

После этих общих замечаний теперь я могу снова вернуться к тому раннему утру, когда я покинул Эрнстталь, чтобы получить помощь от благородного испанского капитана-разбойника.

Не считайте, что это была «безумная» идея. Я был в здравом уме. Моя логика все еще была детской, но уже хорошо действующей.

Ошибка заключалась в том, что из-за ошибочного чтения мусорной бульварной литературы, я принимал роман за жизнь и поэтому относился к жизни как к роману.

Богатое воображение, которым одарила меня природа, сделало возможность такой путаницы реальной.

Моя поездка в Испанию длилась всего один день.

Наши родственники жили в районе Цвикау. Я остановился у них. Они приняли меня любезно и заставили остаться.

Тем временем мою записку нашли и прочитали дома. Отец знал, в какую сторону смотрит Испания. Он сразу подумал об упомянутых выше родственниках и, убедившись, что обязательно найдет меня там, немедленно отправился в путь.

Когда он пришел, мы сидели за столом, и я рассказывал им со всей искренностью, куда иду, к кому и зачем.

Родственники были бедными простыми честными ткачами.

От их предположений не осталось и следа. Мой план их просто ужаснул, искать помощь у капитана грабителя!

Сначала они не знали, что со мной делать, и для них стало облегчением, когда они увидели, что вошел мой отец.

Он, вспыльчивый, слегка перегретый человек, вел себя совсем не так, как обычно.

Его глаза были влажными.

Он не сказал мне ни одного сердитого слова.

Он обнял меня и сказал:

«Никогда больше не делай ничего подобного, никогда!»

Затем, немного отдохнув, он пошел со мной — обратно домой.

Дорога заняла пять часов.

Все это время мы мирно шли бок о бок, он вел меня за руку.

Я никогда не чувствовал более ясно, чем тогда, насколько сильно он меня любит.

Все, что он хотел и на что надеялся в жизни, он сосредоточил на мне.

Я дал ему святое обещание впредь никогда не причинять ему такие страдания как из-за меня сегодня.

А он? Какие мысли звучали в нем сейчас?

Он ничего не сказал.

Когда мы вернулись домой, мне пришлось лечь, потому что я, маленький паренек, был в пути десять часов и очень устал.

О моей поездке в Испанию не было сказано ни слова; но ставить кегли и читать эти мерзкие романы перестали.

Когда пришло время, пришла и необходимая помощь, которую не нужно было привозить из страны каштанов.

Пастор замолвил за меня словечко с нашим патроном церкви, графом фон Хинтерглаухом, и он пожаловал мне пятнадцать талеров в год — сумму, которую я посчитал достаточной для учебы в семинарии.

На Пасху 1856 г. меня конфирмовали.

В Михайлов день я сдал вступительный экзамен в Вальденбургскую семинарию и получил место в интернате.

Так что не старшеклассник, а просто семинарист! Не академические занятия, просто начать становиться учителем! Всего лишь? Какое заблуждение! Нет более высокого сословия, чем преподавательский класс, и я думал, чувствовал и жил в моей нынешней задаче таким образом, что мне нравилось все, что с ней связано.

Конечно, эта задача стояла только на первом плане. На дальнем плане, возвышалось над всем остальным то, что стало моим идеалом с того вечера, когда я увидел Фауста: сочинение пьес для театра! О Боге, Человеке и Дьяволе!

Разве я не мог делать это как учитель так же хорошо, как и академик?

Конечно, при условии, конечно, что в таланте недостатка нет.

Как я был горд, когда впервые надел зеленую шляпу!

Как гордились мои родители, братья и сестры!

Бабушка обняла меня и попросила:

«Всегда думай о нашей сказке! Теперь ты все еще в Ардистане; но ты пойдешь в Джинистан. Этот путь начнется сегодня. Ты должен подняться. Никогда не общайся с теми, кто хочет тебя задержать!»

«А кузница призраков?» — спросил я, — «Я должен идти туда?»

«Если ты этого стоишь, то ты не сможешь обойтись без этого так», — ответила она, — «Но если ты этого не стоишь, твоя жизнь будет без борьбы и без мук».

«Но я хочу идти, хочу!» — мужественно воскликнул я.

Потом она положила руку мне на голову и с улыбкой сказала: «Тогда с Богом. Не забывай Его! Никогда не забывай Его в своей жизни!»

Я послушался этого совета, но должен, если честно, признаться, что для меня это никогда не было трудным. Я не могу вспомнить, чтобы мне когда-либо приходилось бороться с сомнением или даже с неверием.

Убеждение, что есть Бог, который также наблюдает за мной и никогда не оставит меня, было, так сказать, во все времена неизменным неотъемлемым элементом моей личности, и поэтому я никоим образом не могу поверить в то, что я когда-либо изменял своей яркой и красивой детской вере.

Конечно, у меня это тоже не обходилось без внутреннего беспокойства; но это беспокойство приходило извне и не воспринималось таким образом, чтобы оно могло остаться надолго.

Это имело свою причину в совершенно особом отношении к богословию и религиозному обучению в семинарии. Каждый день проводились утренние и вечерние службы, которые неизбежно приходилось посещать каждому ученику. Это было совершенно правильно. Нас всех вместе водили в церковь по воскресеньям и в праздничные дни. Это тоже было правильно. Были также определенные празднования в миссионерских и подобных целях. Это тоже было хорошо и уместно. И было хорошо продуманное, очень обширное изучение религии, Библии и сборника гимнов для всех классов семинара. Это было само собой разумеющимся.

Но во всем этом отсутствовало одно, то, что является главным во всех религиозных вещах, а именно — не было ни любви, ни кротости, ни смирения, ни прощения.

Уроки были холодными, строгими, тяжелыми. В них не было и следа поэзии. Вместо того чтобы радовать, вдохновлять, они отталкивали. Уроки религии были теми часами, в которые можно было меньше всего согреться. Когда стрелка доходила до двенадцати, всегда радовались. Из года в год эти уроки проводились по одним и тем же параграфам и одними и теми же словами и выражениями. То, что было сегодня, неизбежно возвращалось в такой же день в следующем году. Это было похоже на старые часы с кукушкой; все это звучало так деревянно, и все выглядело словно искусственно сделанным, сфабрикованным.

Каждая мысль связана с определенной дюжиной и никоим образом не могла быть обнаружена в другом месте. От этого не осталось и следа тепла; внутри безжизненно.

Я не слышал ни от одного из моих одноклассников ни одного теплого слова об этом типе религиозного образования. Не знал никого настолько религиозного, кто бы свободно сложил руки для молитвы.

Сам я всегда молился по любому поводу, и все еще поступаю так и сегодня без чувства неловкости, но тогда в семинарии я держал это в секрете, потому что боялся насмешек одноклассников.

Я желал бы промолчать об этой религиозной обстановке, но мне не позволили бы это сделать, потому что моя задача — честно сказать все, что повлияло на мою внутреннюю и внешнюю карьеру и рост.

Это семинарское христианство показалось мне бездушным и противоречивым. Оно было неудовлетворительным, и при том еще утверждалось, что это единственное чистое, истинное учение.

Каким бедным и забытым Богом я себя чувствовал! Остальные не воспринимали это как несчастье; им было безразлично. Но из-за моей религиозной потребности в любви я чувствовал холод и замкнулся в себе. Мне здесь было тоже одиноко, намного больше, намного, намного более, чем дома. И я стал здесь еще более отчужденным, чем был там.

Частично это было связано с обстоятельствами, а частично и со мной.

Я знал намного больше, чем мои одноклассники. Могу утверждать это, не подпадая под подозрение в хвастовстве. Потому что то, что я знал, было не чем иным, как мусором, случайным, беспорядочным скоплением знаний, которые были бесполезны для меня, к сожалению.

Всякий раз, когда я позволял себе что-то узнать об этом моем бесплодном вездесущем хаотичном знании, люди смотрели на меня с изумлением и улыбались. Инстинктивно чувствовалось, что мне меньше завидовали, а больше жалели.

Остальные, в основном сыновья учителей, научились не многому, но то, что они узнали, было хорошо сохранено и организовано в кладовых их памяти, всегда готово к использованию.

Я же чувствовал, что нахожусь в невыгодном положении по сравнению с ними, и все же я не хотел признаваться в этом ни себе, ни им.

Моя главная, тихая и кропотливая работа заключалась, прежде всего, в том, чтобы привести мою бедную голову в порядок, и, к сожалению, это получалось не так быстро, как мне бы хотелось.

То, что я воссоединял, пытался связать вместе, продолжало возвращаться ко мне. Это было похоже на кропотливое рытье снежной горы, чьи массы продолжали катиться, осыпаясь вниз.

И еще был контраст, категорически не устранимый. Именно контраст между моим необычайно богатым воображением и бездушностью, сухостью тамошних уроков при абсолютном отсутствии всякой поэзии. В то время я был еще слишком молод, чтобы понять, откуда бралась эта сухость. Фактически, то, чему учили, было меньшее из того, чему бы следовало учиться, но большее из того, как именно учиться.

Нас учили учиться и учить.

Как только мы это поняли, остальное стало лего. Они не давали нам ничего, кроме основ; отсюда и откровенно болезненная сухость уроков.

Но из этих костей собирались скелеты отдельных наук, в которые должна быть добавлена позже плоть.

Для меня, однако, до сих пор происходило обратное: масса плоти собиралась вместе без единого поддерживающего стержня. Насколько мне известно, целостность опоры отсутствовала. По отношению к тому, чем я обладал мысленно, я был медузой, не имеющей ни внутренней, ни внешней поддержки, и поэтому не имел места, где можно было бы почувствовать себя как дома. И что хуже всего: бесхребетная плоть этой медузы была не здоровой, а больной, тяжело больной; ее отравили бульварные мусорные романы хозяина кегельбана.

Я только сейчас начинал это понимать и чувствовал себя тем более несчастным, что не мог никому и сказать об этом, не подвергаясь последствиям. Степень черствости и, надо сказать, бездушия этого семинарского обучения — вот что привело меня к осознанию своей отравленности.

Я не нашел в себе здоровой плоти для скелетов, которые, предположительно, оживили бы их. Все, что я собрал и что я пытался построить внутри, стало бесформенным, уродливым, неверным и незаконным.

Я начал бояться себя и постоянно работал над своей ментальной формой, чтобы очистить себя изнутри, очистить, упорядочить и поднять, не прибегая к помощи извне, которая была недоступна.

Я хотел бы признаться хотя бы одному из наших учителей, но все они были такими возвышенными, такими холодными, такими неприступными, и, прежде всего, я чувствовал, что никто из них не понял бы меня, они не были психологами. Они бы странно посмотрели на меня и просто оставили бы так.

К тому же пришло врожденное непреодолимое стремление к духовной деятельности. Я учился очень легко, и поэтому у меня было много свободного времени. Я писал молча; да, я сочинял. Несколько оставшихся у меня пфеннигов были вложены в писчую бумагу. Но то, что я написал, должно было быть не учебной работой, а чем-то полезным, действительно хорошим. И что же я там написал? Естественно, индейская история!

Зачем? Разумеется, для печати!

Для какой? Разумеется, для «Садовой беседки», основанной несколько лет назад, но которую уже все читали.

Мне тогда было шестнадцать лет.

Я отправил рукопись.

Когда неделю ничего не происходило, я запросил ответ.

Ответа не было.

Итак, еще через четырнадцать дней я написал более строгим тоном, а еще через две недели я попросил вернуть мою рукопись для другой редакции.

Ответ пришел.

Письмо, написанное самим Эрнстом Кейлем, объемом в четыре больших четвертых страницы.

Я был далек от того, чтобы оценить это так высоко, как надеялся.

Сначала он очень хорошо меня разгромил, так что мне стало искренне стыдно, потому что он продуманно перечислил все нарушения, которые я совершил в рассказе, конечно, просто от незнания.

Ближе к концу обвинения утихли, и, в конце концов, он пожал руку мне, глупому мальчику, и сказал, что будет не слишком удивлен, если через четыре или пять лет ему встретится еще одна моя индейская история.

Он не получил ответа; но я не виноват в этом, обстоятельства не позволили.

Это был мой первый литературный успех. В то время, конечно, я думал, что это был абсолютный провал, и был очень недоволен этим.

Между тем время шло. Я выбрался из просеминарии в четвертый, третий и второй классы семинарии, и именно в этом втором классе я получил удар судьбы, к выгоде моих противников.

В семинарии было обычным делом, когда дела каждого класса решались по очереди, каждым в течение недели. Вот почему этого человека называли «Дежурный».

Кроме того, в первом классе была «Обычная неделя», а во втором — «Светлая неделя», причем дежурный должен был заботиться об освещении в классах.

В то время это освещение осуществлялось с помощью сальных свечей, и если одна сгорала, ее заменяли на другую.

Дежурным по свету приходилось каждый день чистить старые, никому не нужные подсвечники и, в частности, удалять нагар с прилипшего фитиля и очищать стекший жир.

Эти остатки либо просто выбрасывались, либо переплавлялись для бытовых нужд в крем для обуви или что-нибудь другое. Обычно их считали бесполезными.

Это было в начале Рождественской недели, когда настала моя очередь быть дежурным по свету на неделю. Я исполнял эту работу, как и все остальные.

Наши каникулы начинались перед Рождеством.

Накануне одна из моих сестер пришла забрать мое белье и немного вещей, которые ей пришлось взять с собой на выходные. Она всегда так поступала в выходные.

Путь от Эрнстталя до Вальденбурга длился два часа. И теперь тоже.

Когда она пришла на этот раз, я чистил подсвечники.

Она была грустна. Дома оказалось не очень хорошо. Работы не было, а значит, и заработка.

Мама, как и самые бедные люди, пекла на Рождество хотя бы несколько пирогов. В этом году она вряд ли могла себе это позволить.

Но ничего нельзя было сделать, совсем ничего, потому что денег не хватало.

Рождественская свеча не возгорится.

Даже деревянные ангелы младших сестер не должны оставаться без света.

Эти ангелы включали в себя три маленьких огонька, каждый на пять или шесть пфеннигов, но если эти восемнадцать пфеннигов использовались для других, более необходимых вещей, приходилось смириться.

Мне было больно. Сестра плакала у меня на глазах.

Она увидела длинные остатки, которые я только что соскреб с подсвечников.

«Не могли бы мы сделать из них какую-нибудь свечечку?» — спросила она.

«Очень легко», — ответил я. — «Нам понадобятся бумажная трубочка и фитиль, не более того. Но они будут плохо гореть, потому что это вещество теперь можно использовать только для смазки».

«Ну и что же, даже если и так! У нас будет хоть какой-то свет для трех ангелов. Кому принадлежит эти остатки?»

«Собственно, никому. Я должен заботиться о них как дежурный. Выбрасывать их или нет — его дело».

«Значит, мы их не украдем, если мы возьмем с собой?»

«Украдем? Смешно! Никто не может придумать! Все это сало и трех грошей не стоит. Я тебе немного заверну. Мы сделаем из этого три маленьких рождественских огонька».

Сказано — сделано!

Мы были не одни. Там был еще один семинарист. Один из первого класса, на класс старше меня. Я не хочу называть его имя. Его отец был жандармом. Этот доблестный одноклассник все видел. Он не предупредил меня, он ведь был очень дружелюбен, ушел и — сообщил обо мне.

Директор лично приехал расследовать «кражу».

Я очень спокойно признался в содеянном и ответил о совершенном «ограблении». Я, правда, не предполагал этого и не видел ничего плохого. Но он назвал меня «адским персонажем» и созвал собрание учителей, чтобы обсудить меня и наказать. Об этом мне сообщили уже через полчаса.

Я был исключен из семинарии и мог идти куда угодно.

Я сразу же отправился с сестрой — на святые рождественские каникулы — без сала для рождественских ангелов — это были очень мрачные, темные рождественские каникулы.

Я, наверное, уже говорил, что Рождество часто было для меня временем печали, а не временем радости.

В те рождественские дни во мне погасло священное пламя, свет, который был во мне.

Я научился распознавать христианство в его верующих. Я познакомился с христианами, которые вели себя по отношению ко мне не более по-христиански, чем евреи, турки и язычники.

К счастью, Министерство культуры и народного просвещения, в которое я обратился, оказалось более разумным и гуманным, чем руководство семинарии.

Я получил разрешение продолжить прерванное обучение в семинарии в Плауэне. Я проучился там в первом классе год.

Итак, во втором классе и после окончания первого класса я сдал экзамен на учителя, после чего получил свою первую работу в Глаухау, но вскоре переехал в Альтхемниц, в фабричную школу, ученики которой состояли исключительно из весьма взрослых фабричных рабочих.

Здесь и начинаются мои признания. Делаю их, не раздумывая, в соответствии с правдой, как будто имею дело не с собой, а с другим человеком, мне незнакомым.

Я возвращаюсь к бедности своих родителей.

На экзамен требовались фраки с фалдами, что было дорого по нашим меркам. Вдобавок, поскольку я больше не мог выглядеть как ученики, у меня оставались средства для стирки и других необходимых вещей. Мои родители не могли это оплачивать; я должен был принять это во внимание, пришлось взять в долг, чтобы постепенно расплачиваться из зарплаты. Важно было быть экономным и беречь каждую копейку! Я максимально ограничился и отказался от любых расходов, которые не являлись абсолютно необходимыми.

У меня даже не было часов, практически незаменимых для учителя, который должен следить по времени за графиком уроков.

Владелец фабрики, школу которого мне доверили, по контракту устроил меня на квартире. Он облегчил себе задачу. У одного из его бухгалтеров тоже было бесплатное жилье — комната и спальня. До сих пор он владел обоими в одиночку, теперь я поселился там у него; он должен был делиться со мной. Таким образом, он потерял независимость и комфорт; я смущал его в каждом закоулке и углу, вот как это работало. Я понимаю, что меня не особенно приветствовали, и что эта идея сама подсказала ему способ избавиться от такого беспокойства. К тому же я с ним не очень ладил. Я старался угодить ему как можно больше и, поскольку я видел, что он этого желает, относился к нему как к настоящему хозяину помещения. Это заставляло его вести себя контр-дружелюбно. Возможность проявить это случилась очень скоро.

Его родители подарили ему новые карманные часы. Его старые, в которых он больше не нуждался, висели на гвозде на стене. Их стоимость не превышала двадцати марок. Он предложил мне их купить, потому что у меня не было своих часов, но я отказался, потому что если я когда-нибудь куплю часы, то лучше новые. Конечно, это все еще оставалось спорным, потому что я должен был прежде выплатить свои долги.

Поэтому он сам предложил мне брать с собой его старые часы, когда я пойду в школу, так как я обязан быть пунктуальным. Я согласился и был ему за это благодарен.

Вначале, как только я возвращался из школы, сразу вешал часы на место. Иногда делал это позже; порой я держал их в кармане по несколько часов, замечая, что они не принадлежали мне, что не казалось недобросовестным, а скорее забавным. Наконец, я даже брал их с собой на день и вешал на место только вечером после возвращения домой.

Между нами не было по-настоящему дружеского или даже сердечного общения. Он терпел меня по необходимости и временами ясно давал мне понять, что ему не нравится делить со мной квартиру.

Затем наступило Рождество.

Сообщив ему, что проведу каникулы с родителями, я попрощался с ним, потому что хотел уехать сразу после школы, не возвращаясь снова на квартиру.

Когда последний урок закончился, я поехал в Эрнстталь, всего час поездом, так что не очень далеко.

Оставив у себя часы, я не подумал об этом в праздничной радости. Когда я их заметил, то не стал волноваться из-за того, что они у меня в кармане. Я не имел ни малейшего плохого намерения.

Тот вечер с родителями был таким счастливым. Я не ходил в школу, у меня было жилье, я получал зарплату.

Это было началом подъема. Завтра был бы сочельник. Сегодня мы начали готовить рождественские подарки.

Я говорил о своем будущем, о моих идеалах, которые для меня предстояли все в ярчайшем рождественском сиянии.

Отец грезил этим.

Мать была тихо счастлива.

Старые, верные глаза бабушки сияли.

Когда мы, наконец, пошли отдыхать, я долго лежал без сна в постели и размышлял.

Впервые я действительно осознавал свою внутреннюю неопределенность.

Я видел словно бы зияющие бездны позади меня, но ни одной перед собой в будущем, хотя мой путь казался трудным и тяжелым, но совершенно свободным: стать писателем.

Стремись к великим делам, но прозревай великое заранее! Постепенно выбрось, освободись от всех внутренних ошибок, которые были результатом неправильного воспитания, чтобы освободилось место для чего-то нового, лучшего, более правильного, благородного!

Размышляя об этом, я уснул, а когда проснулся, утро почти уже прошло, и мне пришлось пойти на рождественский рынок Хоэнштайна, чтобы сделать небольшие покупки для сестер.

Там я встретил жандарма, который спросил меня, не я ли учитель Май.

Когда я подтвердил, он потребовал пройти с ним в ратушу, в полицию для беседы.

Я пошел, совершенно ничего не понимая.

Сначала меня проводили в гостиную, а не в офис. Там сидела женщина и шила. Чья жена, прошу разрешения об этом промолчать. Она была хорошей подругой моей матери, ее одноклассницей и смотрела на меня испуганными глазами.

Полицейский приказал мне сесть и ненадолго вышел, чтобы доложить.

Женщина поспешно спросила меня:

«Вы арестованы! Вы это знаете?»

«Нет», — ответил я, до смерти напуганный, — «Почему?»

«Говорят, вы украли карманные часы у своего товарища по аренде! Если они найдут их у вас, вас посадят в тюрьму и уволят с должности учителя!»

Мои глаза ослепило вспышкой. Я чувствовал себя так, словно меня ударили дубинкой по голове. Я подумал о прошлой ночи, о своих мыслях перед сном, а теперь внезапно увольнение и тюрьма!

«Но не украл, а одолжил!» — запинаясь, пробормотал я, вытаскивая их из кармана.

«Они вам не поверят! Избавьтесь от них! Верните их ему тайно, но не позволяйте им обнаружить их у себя! Быстрее, да быстрее же!»

Моя тревога стала неописуемой. Единственная ясная, спокойная мысль спасла бы меня, но она так и не пришла.

Все, что мне нужно было сделать, это показать часы и сказать правду, и все было бы хорошо, но я уже был напуган, пришел в сильное волнение и повел себя как в лихорадке.

Часы исчезли, перешли из моего кармана в костюм, где их прежде не было, и как только это случилось, жандарм вернулся, чтобы задержать меня.

Я перескажу то, что произошло дальше, как можно короче!

Меня изводило отрицать, что я владею часами, но их нашли во время обыска. Итак, ложь погубила меня вместо того, чтобы спасти, она всегда так поступает, я был — вором!

Я был доставлен в Хемниц к следственному судье, провел рождественские каникулы под замком, а не с родителями, и был приговорен к шести неделям тюрьмы.

Защищался ли я и как, прибегал ли я к апелляции, протесту, к любому средству правовой защиты, прошению о помиловании или к адвокату, не знаю, не могу сказать. Те дни ушли из моей памяти, ушли полностью.

По важным психологическим причинам я хотел бы рассказать все максимально искренне и подробно, но, к сожалению, не могу, потому что все это вычеркнуто из моей памяти в результате очень своеобразных эмоциональных состояний, о которых мне придется сообщить в следующей главе.

Я знаю только то, что я полностью потерялся, и что тогда обо мне заботились мои родители и особенно моя бабушка.

Когда я с трудом поправился и снова окреп, я отправился в Альтхемниц, чтобы освежить поврежденную память.

Безо всякой пользы в отношении мест, я не узнавал ничего: ни фабрику, ни свою квартиру в то время, ни какое-либо другое место, где я бывал.

Но неожиданно передо мной оказался мой сосед по квартире, бухгалтер.

Он подошел ко мне на улице и остановился рядом, когда мы встретились. Я сразу узнал его, и он узнал меня тоже, хотя и заметил мне, что я выгляжу совсем не так, как раньше из-за сильных переживаний. Он пожал мне руку и попросил простить его. Он не предполагал, что все так получится.

— Мне очень жаль, что я испортил тебе карьеру!

Я удивился. Испортил мою карьеру? Мог ли кто-нибудь вообще это сделать? Даже если государство больше не захочет меня нанимать, все равно останется достаточно частных агентств, которые платят даже лучше государственных. И я никогда не собирался оставаться учителем начальной школы или даже учителем фабричной школы, я планировал совершенно другие вещи и все еще планирую делать это сегодня.

Я оставил этого человека посреди улицы и ушел, не обвиняя его.

Да, я ушел, но куда?! Тогда я этого не знал.

В последней части этой презентации я сказал, что бездны лежат позади меня, но не впереди меня, и что я намеревался достичь великих вещей, но сначала научиться великому.

Первое оказалось неправдой. Напротив, пропасти были не позади меня, а передо мной.

И самое важное, самое главное, чему я должен был научиться и чего добиться — это погрузиться в эти пропасти, не разбиваясь, и затем свободно подняться из них за их пределы, не падая уже снова.

Это самая сложная задача для смертного, и я считаю, что решил ее.

V. В безднЕ

Теперь я подхожу к тому времени, что является для меня самым ужасным, как и для всякого гуманиста, но самым интересным для психолога.

Моя задача как писателя и смысл моего повествования — придать нынешнему изложению ту психологическую или даже криминально-психологическую окраску, которая лучше всего подходила бы для прояснения того, что тогда происходило во мне, сделать это понятным для эксперта.

Но я пишу здесь не для специалиста по познанию души, а для мира, читающего мои книги, и поэтому я должен воздерживаться от всех попыток заниматься психологией.

В результате, я буду избегать специальных терминов и предпочту использовать образные выражения, а не те, которое в целом непонятны.

Случай, рассказанный в предыдущей главе, поразил меня словно удар, подобный удару по голове, под действием которого человек падает и теряет сознание. И я рухнул!

Я снова выпрямился, но только внешне; внутри я лежал в тупом онемении, оцепенении, омертвении неделями, даже месяцами.

Оттого, что это произошло под самое Рождество, эффект усилился вдвойне.

Я не знаю, обращался ли я к адвокату, подавал ли я апелляцию, прошение или какое-либо другое средство правовой защиты.

Помню только, что шесть недель прожил в камере, в которой вместе со мной были еще двое мужчин. Они были подследственными.

Вероятно, меня, посчитали безобидным, иначе бы не заперли с людьми, которых еще не судили.

Один был служащим банка, другой владельцем гостиницы.

Меня мало волновало за что они оказались под следствием. Они проявили ко мне доброту и пытались вывести меня из состояния внутреннего окаменения, в котором я находился, но безуспешно.

Когда я отбыл свое заключение, я вышел из камеры в таком же ступоре, в каком вошел в нее.

Я пошел домой к родителям.

Моему отцу, матери, бабушке или сестрам никогда не приходило в голову упрекнуть меня. И это было просто ужасно!

Когда по детскому невежеству я хотел ухать в Испанию, и отец вернул меня домой, я решил никогда больше не огорчать его чем-нибудь подобным, а все вышло наоборот и даже намного хуже!

Дело было не в моем будущем или работе; я мог получить это в любой момент.

Теперь, когда все так случилось, передо мной стояла задача не отклоняться в сторону, а теперь и навсегда свернуть на тропу, на другом конце которой лежали идеалы, которые я нес в своем сердце с детства.

Стать писателем, стать поэтом!

Учиться, учиться, учиться!

О, Великое, Прекрасное, Благородное, выведи меня из нынешней глубокой низости!

Познать мир как сцену, и волнующееся, движущееся в нем человечество.

И в конце этой трудной, насыщенной жизни писать для другой сцены другого театра, разгадав загадки, окружавшие меня с раннего детства, те, что я чувствовал и сегодня, но долго, бесконечно долгое время не мог постичь!

Эта мысль или процесс воли, появившиеся во мне, не были ясным, кратким и емким выражением, о нет, потому что теперь во мне преобладала полная противоположность ясности; наступила ночь, было всего несколько свободных минут, когда я смотрел дальше, чем мне позволял видеть сегодняшний день.

Та ночь была не совсем темной; скорее сумеречной. И, как ни странно, это распространялось только на душу, но не на дух. Я был душевнобольным, но не сумасшедшим. У меня была способность прийти к любому логическому выводу, решить любую математическую задачу. У меня было острейшее понимание всего, что было вне меня; но как только оно приближалось ко мне, чтобы стать понятным мне, это озарение прекращалось. Я не мог смотреть на себя, понимать себя, руководить и направлять себя. Лишь время от времени наступал момент, который давал мне возможность осознать, чего я хочу, и затем это желание сохранялось до следующего момента.

С таким положением вещей я никогда не встречался и не читал ни в одной книге.

И я духовно очень хорошо осознавал это психическое состояние, но у меня не было сил изменить его или даже преодолеть его.

Я осознавал, что я больше не целое, а раздвоенная личность, полностью в соответствии с новой доктриной, человек не личность, а драма.

В этой драме были и есть другие действующие личности, играющие роль персоны, иногда очень сильно отличающиеся друг от друга, а иногда нет.

Сначала был я и именно я на все это смотрел. Но кем я был на самом деле и где это было?

Владелец этого был очень похож на моего отца со всеми его недостатками.

Второе существо во мне всегда находилось только вдалеке.

Оно было похоже на фею, ангела, одного из тех чистых, счастливых персонажей из бабушкиной сказочной книги. Оно предупреждало, оно поддерживало. Оно улыбалось, когда я слушался, и горевало, когда я не покорялся.

Третья фигура, конечно, не физическая, а умственная, была мне прямо противна. Роковая, уродливая, презрительная, отталкивающая, всегда мрачная и угрожающая. Я никогда не видел это иначе, и я никогда не слышал это иначе. Я не только видел, но и слышал, что она говорила. Она часто говорила со мной непрерывно днями и ночами. И она никогда не хотела хорошего, только плохое и незаконное. Она было для меня внове; я никогда прежде не видел это, только теперь, когда во мне что-то раскололось. Но когда однажды она затихло, и поэтому я нашел время, чтобы взглянуть на это незаметно и внимательно, она показалось мне такой знакомой и уже известной, словно я видел ее уже тысячу раз. Чем она была для меня?

Потом ее форма изменилась, изменилось и лицо.

Скорее всего, она вышла из Батцендорфа, из кегельбана или из кузницы лжи.

Сегодня она выглядела как Ринальдо Ринальдини, завтра как барон-грабитель Куно фон дер Эйленбург, а послезавтра как набожный директор семинарии, когда он стоял с бумагами перед моим салом.

Я принял эти внутренние наблюдения не с первого раза, а лишь постепенно. Прошло много-много месяцев, прежде чем они развились во мне до такой степени, что я смог уловить их своим духовным взором и удержать в памяти.

И тогда я начал понимать в чем дело.

То, что происходит с каждым человеком, а он этого не замечает или даже не подозревает, вот что произошло во мне, когда я это увидел и услышал.

Было ли это привилегией, Божественной благодатью? Или я был сумасшедшим? Но тогда хотя бы не ментально, а душевно сумасшедшим, поскольку делал эти наблюдения объективно и хладнокровно, будто речь шла не обо мне, а о ком-то совсем другом, совершенно мне чуждом.

И при этом я проживал свою обычную повседневную жизнь, как и любой здоровый человек, не подверженный таким психологическим процессам.

Ко мне вернулись силы и воля к жизни. Я работал. Я давал уроки музыки и иностранных языков. Я писал, я сочинял. Я сформировал небольшую инструментальную группу, чтобы разучивать и исполнять то, что я сочинил. Участники этой группы живы и сегодня. Я стал директором хорового общества, с которым давал публичные концерты, несмотря на молодость.

И я начал писать.

Сначала написал юморески, потом «Рассказы о деревне Рудных гор».

Мне не нужно было искать издателей. Хорошие и захватывающие юморески встречаются крайне редко и высоко ценятся. Мои переходили из одной газеты в другую.

Было приятно видеть, что все так хорошо обернулось.

Но эта радость была самым жестоким образом искажена другим развитием, происходящим в то же время и в соответствии с тем, что происходило во мне. Раскол там продолжал распространяться.

Казалось, каждое ощущение, каждое чувство хотело обрести форму. Я кишел персонажами, которые хотели помогать, работать, творить, писать и сочинять. И каждая из этих фигур говорила; я должен был ее услышать. Это сводило с ума!

Если раньше было только две фигуры, кроме меня, светлая и темная, теперь, кроме меня, появились две группы. И чем больше они отличались друг от друга, тем отчетливее я их узнавал.

Два враждебных армейских лагеря сражались друг с другом: яркие, светлые библейские и сказочные персонажи бабушки против грязных демонов той несчастной библиотеки Хоэнштайна.

Ардистан против Джиннистана.

Унаследованные мысли от болота, в котором я родился, против счастливых идей Высокогорья, к которому я стремился.

Миазмы отравленного детства и юности против чистых, блаженных желаний и надежд, с которыми я смотрел в будущее, ложь против истины, порок против добродетели, врожденный человеческое животное против возрождения, где каждый смертный стремится стать благородным человеком.

Каждому мыслящему человеку, который стремится вперед, приходится проходить через такую внутреннюю борьбу. У него мысли и чувства борются друг против друга.

Но у меня эти мысли и эмоции существовали, сжатые в видимые и слышимые уплотненные формы.

Я видел их с закрытыми глазами и слышал их днем и ночью, они надоедали мне в работе, они будили меня ото сна. Темные были сильнее светлых; не было преграды их навязчивости.

В обычные часы я был спокоен, конфликта не было. Но как только мне приходилось начинать работать, просыпались фигура за фигурой. Все хотели, чтобы работа была такой, какой желают они. Это также во многом зависело от темы, которой я занимался. Никто не имел ничего против забавной юморески. Я мог сделать это без споров и ссор. Однако в серьезной деревенской истории бывало много голосов за и против меня.

В этих деревенских историях я регулярно показывал, что Бог не позволяет насмехаться над Собой, но наказывает так же сильно, как человек согрешает.

Некоторые фигуры во мне восставали против этого.

Но я обнаруживал еще большее сопротивление, едва поднимался еще выше в своей работе или чтении.

Когда я задавал себе религиозную, этическую или эстетическую тему, темная фигура во мне восставала изо всех сил и причиняла мне невыразимые мучения.

Чтобы показать, как это происходило и что это была за агония, я хочу привести наглядный пример: мне было поручено написать пародию на «Проклятие певца» Уланда. (Немецкий поэт-романтик — прим. перевод.) Я это сделал.

Пародия получила название «Проклятие портного».

Портной проклял сапожника, его ветхий дом и крохотный сад, в котором всего и было, что два куста крыжовника. Когда домишко был проклят, всплыли следующие строки:

«Залог припрячь, А то уже сегодня разоришься. Здесь у злых стен уши, Если в двух словах, ребята!»

Я сочинил эту пародию, но она меня не смутила. Не было во мне ни малейшего возмущения против таких низких поступков.

Только светлая фигура исчезла; она скорбела и оплакивала, что моих способностей хватило бы и для лучших, более благородных вещей.

Спустя некоторое время мне нужно было написать поучительную поэму, от которой сейчас у меня остались только следующие строфы:

«Когда вы сами поймете это Слово, Которому ваш Спаситель научил вас, И которому вы повинуетесь в ваших собственных странах И почитаете Его с послушанием, Тогда объединится в речной поток Все человечество далекое и близкое И в обожании преклонит колени В куполе творения перед одним Господом. Тогда восторжествует вера, Познавшая одного Бога и Отца; Имена отпадут, словно раковины, утонут, И все дороги поведут на Небеса».

Едва я сел записывать начало этого важного стихотворения, как ко мне пришла редкая ясность, я увидел веселую улыбку яркой фигуры, и сотня прекрасных, благородных мыслей устремились ко мне, чтобы быть принятыми.

Я взялся за перо. Но тут внезапно мне показалось, что внутри меня опустился черный занавес. Ясность закончилась, светлая форма исчезла; появился темный, презрительно смеясь, и повсюду, во всем моем внутреннем существе он разносился как бы сотней голосов: «Проклятие портного, проклятие портного, проклятие портного и т. д.!»

Это звучало так часами во мне, бесконечно, непрерывно и без малейшей паузы, не только в моем воображении, но действительно реально. Как будто эти голоса звучали не во мне, а перед моим внешним ухом.

Я изо всех сил старался заставить их замолчать, но пока я держал ручку в руке и оставался сидеть, чтобы писать, все было напрасно. Они продолжали звучать, когда я вставал, и лишь когда мне пришла в голову мысль отказаться от поэмы, наступила мгновенная тишина.

Но поскольку я дал обещание, я вскоре снова взял свое перо.

Тут же снова раздались голоса: «Проклятие портного, проклятие портного!»

И когда я все еще держал в сосредоточении все свои мысли на своих задачах, были добавлены громко выкрикиваемые предложения:

«Залог скрывается, залог скрывается; вы слышите это, злые стены, вы слышите это, злые стены!»

Это продолжалось весь день и всю ночь, а затем и дальше. Больше никто этого не видел и не слышал. Никто не подозревал, как ужасно я страдал. Любой другой назвал бы это безумием, но не я. Я хладнокровно следил за собой. Я прошел через все сопротивление, и мое стихотворение было закончено в назначенное время.

Но за такие победы всегда приходилось дорого платить; затем я рушился внутренне.

К сожалению, это жестокое пресечение моих благих намерений перешло не только на мою учебу и работу, но и на многое другое, особенно на мой образ жизни, на мою повседневную деятельность.

Как будто я, выйдя из заточения в шесть недель из тюремной камеры, принес домой целую кучу невидимых преступных существ, которые теперь считали своей задачей поселиться со мной и сделать меня похожим на них.

Я их не видел; я видел только темную, презрительную главную фигуру из болотного дома и мусорные романы Хоэнштайна; но они обращались ко мне, они воздействовали на меня.

И если я сопротивлялся они раздавались еще громче, чтобы ошеломить и утомить меня настолько, что я терял силу сопротивляться.

Главное, что я должен был мстить, отомстить владельцу часов, заявившему обо мне лишь для того, чтобы избавиться от меня в своей квартире, отомстить полиции, отомстить судье, отомстить государству, человечеству, в общем, кому угодно! Я был образцовым человеком, белым, чистым и невинным, как ягненок. Мир предал меня в моем будущем, в моем счастье, в жизни. Зачем? Затем, чтобы я остался тем, кем он меня сделал, а именно, преступником. Это все, что от меня требовал искуситель внутри меня.

Я боролся изо всех сил, как мог. Я опубликовал, отдал все, что написал тогда, особенно мои деревенские рассказы в этических, строго законных королевских тенденциях. Я делал это не только для других, но и для того, чтобы поддержать себя. Но как трудно, как бесконечно трудно мне стало!

Если бы я не выполнял требований этих громких голосов, меня бы осыпали презрительным смехом и проклятиями не только часами, но и днями, и ночами.

Чтобы избежать этих голосов, я вскакивал с кровати и выбегал под дождь и метель. Как далеко, в какую даль это уводило меня!

Я уходил из дома, чтобы спастись, не зная куда, но меня снова и снова тянуло назад.

Никто не знал, что происходило во мне и насколько бесчеловечно или даже сверхчеловечески я сражался, ни отец, ни мать, ни бабушка, ни сестры. И уж тем более не знали об этом чужие, они не поняли бы меня а просто объявили бы меня сумасшедшим. Не знаю, выдержал бы это кто-нибудь в моем положении, но я не верю.

Я был сильным человеком как физически, так и морально, даже очень сильным человеком, но я все больше и больше уставал и утомлялся.

Сначала были дни, а потом целые недели, когда во мне становилось совсем темно; тогда я почти не знал, а часто даже не сознавал, что делаю. В такие времена во мне полностью исчезала светящаяся фигура. Темное существо вело меня за руку. Оно всегда вело к бездне.

Иногда я должен был делать это, иногда то, что было запрещено. В конце концов, я только защищался, словно во сне.

Если бы я рассказал своим родителям или, по крайней мере, бабушке, как все обстояло со мной, то такого глубокого падения, к которому я шел, безусловно, не произошло бы.

И вот я приехал не домой на мою родину, а в Лейпциг, куда меня привело театральное дело.

Там я стал покупать табачные изделия, которые мне были даже и не нужны, и скрылся с ними, не заплатив. Зачем я начал это делать, я даже не могу сказать, наверное, тогда я и сам не знал. Потому что теперь мне полностью очевидно, что тогда я совсем не мог действовать с ясным сознанием.

О последующем процессе я ничего не знаю ни в подробностях, ни в целом.

Не могу вспомнить и формулировку приговора.

До сих пор я полагал, что приговор был на четыре года тюремного заключения, но после того, что сейчас об этом пишут в газетах, получается, к этому прибавлялся еще месяц. Но это мелочи. Главное, чтобы бездна не зря мне была открыта.

Я рухнул; меня отправили в государственную тюрьму Цвикау.

Прежде чем я буду рассказывать о своих задержаниях, я должен возразить против некоторых предрассудков и предвзятых взглядов, направленных против всего, что связано с системой исполнения наказаний, и что должно быть окончательно прояснено.

Я слышал от некоторых образованных заключенных, как они, с понятной, но неоправданной горечью, грозились, что после освобождения напишут книгу о своем заключении, чтобы раскрыть серьезные и бесчисленные недостатки в нашем отправлении правосудия и в нашей пенитенциарной системе.

Разумный человек улыбнется на такие угрозы, что заявляются, но редко выполняются.

Каждый освобожденный заключенный с чувством чести счастлив, что отбыл срок наказания. Ему не приходит в голову доводить до всеобщего сведения известное лишь немногим, теперь, когда все закончилось. Итак, он молчит. И это хорошо, потому что, если бы его книга была написана, это непременно доказало бы, что среди тысяч заключенных вряд ли найдется способный беспристрастно и адекватно судить о себе и своем наказании.

Но я считаю, что я прошел свой путь к этой объективности и беспристрастности. Считаю свое суждение взвешенным и правильным, и считаю своим долгом изложить здесь следующие моменты:

Времена, когда тюрьмы назывались «криминальными школами», давно прошли. Наши пенитенциарные учреждения не менее нравственны и не менее гуманны, чем те, что на свободе. То, что когда-то считалось «преступным миром», больше не существует.

Население сегодняшних исправительных учреждений пополняется из всех слоев населения. В отношении профессии и интеллекта оно состоит из тех же процентов, что и «ненаказанные».

Целое также виновато в поступке отдельного человека. Оно должно «простить» его ради себя.

Судебная система Германии хорошо осведомлена об истинности этого положения.

Я не встречал ни одного судьи даже среди тех, кто выносил решения против меня, кого я мог бы обвинить.

Многочисленные процессы, к которым меня формально принуждают мои оппоненты, дают мне широкие возможности для приобретения опыта, и я должен сказать, что могу только уважать всех этих джентльменов, как уголовных, так и гражданских судей.

Я даже видел случай, когда дрезденский судья стал на мою сторону, хотя все его родственники и знакомые были против меня и пытались, таким образом, на него повлиять.

Какое удовлетворение, и какое доверие это вызывает у всей судебной власти, знают лишь те, кто испытал то же самое, что и я.

Я хочу сказать то же самое о пенитенциарной системе.

За время заключения я не встречал ни одного офицера или охранника, подавшего мне повод для какого-либо осуждения в отношении справедливости и человечности. Я даже утверждаю, что охранники гораздо сильнее чувствуют суровость службы, чем сам заключенный. Сотни раз я восхищался их добротой, терпением и долготерпением, при том, что сам я вряд ли так смог бы. Тюрьма — это не концертный или танцевальный зал, а очень и очень серьезное место, в котором человек должен познать самого себя. Задержанный, кто настолько умен, чтобы сказать себе это, никогда не станет поводом для жалоб, но найдет всю возможную помощь, чтобы убедить людей забыть то, в чем его обвиняли. Были чиновники, которых я очень полюбил, и я полностью убежден, что их реакция на эту мою привязанность была не просто притворной, но честной и искренней.

Если успехи нашей юриспруденции и нашей пенитенциарной системы все еще не таковы как нам бы хотелось, то это не из-за судей или тюремных чиновников. Но причины следует искать в неадекватности законодательства, в безрассудном самодовольстве ближнего, в некоторых, слишком глубоко укоренившихся предрассудках. И не в последнюю очередь в нашей так называемой, высоко ценимой «криминальной психологии», в которую верят лишь некоторые эксперты, но не настоящие знатоки, а уж тем более тот, о ком идет речь, а именно, так называемый — преступник.

Это является источниками, откуда снова и снова вытекают новые преступления и рецидивы, хотя в остальном делается все для сдерживания этих мутных вод и постепенного их осушения.

Если я приведу примеры и начну с последней, «криминальной психологии», то передо мной находятся несколько работ по этой очень интересной, чрезвычайно спорной теме, чье содержание изобилует доказательствами того, что я утверждаю.

Один из авторов, джентльмен, известный прокурор характеризовался своими многочисленными попытками направить законодательство и пенитенциарную систему в более мягкое и гуманное русло. Благодаря этому он сделал себе имя.

Его часто упоминают, когда упоминают эту гуманизацию, и он был бы благословением в этой области, если бы, как криминальный психолог, не разрушал каждый раз то, что стремится создать как поборник человечности. Я тоже не упоминаю имя, потому что для меня здесь важен не человек, а вопрос.

Известный, как в высшей степени филантроп и как «исследователь душ», он, может быть, еще в большей степени неосторожен и жесток. Пытаясь подкрепить свои публичные утверждения доказательствами, он позволяет себе настолько увлечься, что включает в свои «психиатрические» размышления лица, наказанные тридцать и более лет назад, теперь занимающие общественное положение, завоеванное с трудом, и в своих произведениях делает их узнаваемыми таким образом, чтобы каждый узнавал, о ком он говорит.

Когда юрист задал вопрос об этом, он ответил, что как ученый имеет на это право; существует параграф, позволяющий ему так поступать.

Я воздержусь от критических замечаний к этому.

Но если действительно и существует такой параграф, из-за этого пункта, заставляющего прокурора действовать против его собственной человечности и людей, никогда не причинявших ему вреда, и чья защита должна была быть возложена на него как на представителя государства, неужели он должен резать по живому?

Если этот параграф действительно существует, то пора парламенту подвергнуть его серьезной проверке.

Если каждый бывший заключенный, независимо от того, насколько высоко продвинулся, будет по закону вынужден мириться с тем, что криминальные психологи публично помещают его на научный позорный столб, то конечно, не следует удивляться тому, что криминология не обнаруживает никаких тенденций к улучшению.

Мне еще придется вернуться к этому моменту в ходе моего повествования.

Что касается неадекватности законодательства, мне нужно лишь указать на полное отсутствие защиты прежде осужденных некоторыми из адвокатов.

Величайший злодей может завладеть секретными делами того, кого он хочет погубить через своего адвоката, это будет опубликовано, и бедняга погибнет!

А. — подлец;

Б. — человек чести, но, к сожалению, имеет судимость.

А. намеревается уничтожить Б.

Все, что ему нужно сделать, это оскорбить Б. и позволить подать на себя в суд.

Затем как обвиняемый А. требует, чтобы истец представил уголовные доказательства дела.

Это предоставляется. Они будут зачитаны публично.

А. оштрафован на десять марок за клевету на Б., теперь Б. снова бросают в прежнее презрение и несчастья, и он навсегда убеждается, что для того, кто уже был наказан, все решения «по исправлению» бесполезны. Если у него сейчас рецидив, это, конечно, неудивительно.

К сожалению, есть немало юристов, кто, без размышлений прибегающие жестоким и безжалостным образом к крайне несправедливым методам ведения судебного разбирательства, который объективно выиграть невозможно.

Я сам сталкивался с такими противниками, но всегда видел, что наши судьи никогда не позволяют себе поддаваться влиянию такой грязи.

Я убежден, что эти господа были бы счастливы, если бы, наконец, были отменены те законодательные положения, позволяющие, в частности, как уже было сказано, каждому злодею иметь дело с тем, что давно прошло и что уже давно искуплено.

Тогда значительное количество так называемых неприятных рецидивов скоро бы перестало существовать.

То, что я упомянул глупое самодовольство «ближнего», справедливо. Это было и останется основной причиной недовольства, которое здесь будет обсуждаться. Я не хочу сказать, что это связано с этическим недостатком. Скорее, имею в виду, что есть старые предрассудки, настолько глубоко укоренившиеся, что их больше и не считают за предрассудки, а принимают за истину безо всяких колебаний.

Когда-то «преступник» был объявлен вне закона, и это продолжается для него и сегодня. Все взламывают его, следят за ним, вторгаются в его жизнь, а если он независим и не открыт, это происходит тайно.

Он ищет работу, он ищет помощи, он ищет справедливости, потому что им пренебрегают. В жизни есть сотни и сотни моментов, в которых он рассматривается, определяется и воспринимается как неполноценный человек, а с его стороны требуется необычайное спокойствие ума и редкая сила воли, чтобы вновь вытерпеть такое снова, не возвращаясь на старый путь, который необходимо, избегая, отбросить. Самая большая опасность для него заключается в том, что его «ближний» постепенно притупляет или даже убивает его чувство чести. Если он позволит всему этому зайти дальше, он погибнет, а криминалисты никогда не откажутся от своей жертвы ни сознательно, ни по равнодушию.

Это не изменится и не может измениться до тех пор, пока сохраняется старое, столь же бессмысленное, сколь и жестокое предубеждение, согласно которому каждый наказанный человек должен считаться «преступником» на протяжении всей его жизни.

Недавний случай в Шарлоттенбурге заключался в том, что человек, который был наказан более сорока лет назад, но с тех пор вел себя хорошо, был назван злоумышленником, «прирожденным преступником».

Обиженный подал в суд на обидчика, но обидчик был оправдан.

Разве это не означает использование грубой силы, чтобы сбросить бедного человека, кто проделал свой путь из бездны с предельной силой воли и за сорок лет доказал, что преодолевает ее?

Я тоже был там внизу.

Сообщая об этом, я ни в коем случае не собираюсь делать это так, как хотелось бы взволнованным, склонным к сенсации читателям. Более чем достаточно испытать такое только один раз.

Если кто-то вынужден переживать это снова, записывая это для других, то он, безусловно, имеет право быть как можно более кратким. В настоящем я пользуюсь этим правом.

Когда меня поместили в тюрьму, я встретил суровый, но ни в чем не обидный прием.

Любому, кто вежлив, соблюдает законы учреждения и не заявляет глупо о своей невиновности, никогда не придется жаловаться на невзгоды.

Что касается профессии, которую определили для меня, то меня направили в офис. Отсюда видно, насколько тщательно условия содержания заключенных учитываются руководством. К сожалению, в моем случае эта поддержка не принесла ожидаемого успеха. Как клерк я провалился полностью и был признан непригодным для делопроизводства. Как новичку, мне дали самое простое дело, но я также оказался неспособным. Это было замечено. Они сказали себе, что во мне должно быть что-то особенное, потому что я должен уметь писать! Я стал предметом особого внимания.

Мне дали другую работу, причем самый достойный ручной труд. Я вошел в отделение работников администрации и стал членом отряда, в котором зарабатывались мелкие деньги на упаковке сигар.

В этой группе было четыре человека, включая меня, а именно: купец из Праги, учитель из Лейпцига, и я не смог узнать, кем был этот четвертый, он никогда не говорил об этом.

Эти трое сотрудников были прекрасными, добрыми людьми. Они долгое время работали вместе, были на хорошем счету у начальства и приложили все возможные усилия, чтобы мое обучение и трудные времена прошли для меня как можно проще.

Между нами никогда не произносилось грубого или нецензурного слова.

Наша мастерская вмещала от семидесяти до восьмидесяти человек. Я не заметил никого, чье поведение напоминало бы утверждение, что тюрьма — это высшая школа преступников. Напротив! Каждый из них постоянно пытался произвести наилучшее впечатление на своих начальников и сокамерников.

Я никогда не слышал о плохих планах на будущее за все время своего заключения. Если бы кто-нибудь осмелился объявить об этом, его бы категорически отвергли, если бы не доложили.

Надзирателя этой комнаты или, как ее там называли, этого помещения звали Гелер. Я отдаю дань его имени с большой искренней благодарностью. Он должен был наблюдать за мной, и, хотя он не имел ни малейшего понятия о психологии, только в результате его человечности и богатого жизненного опыта, он так увидел мою внутреннюю сущность, что его сообщения обо мне, как это оказалось позже, почти приближались к истине.

Как и все эти надзиратели, раньше он служил в армии, а именно, солистом в оркестре духовых инструментов. Вот почему ему доверили музыку и духовой оркестр из заключенных. По воскресеньям он давал концерты во время свиданий во дворе тюрьмы, и очень хорошо дирижировал. В церковной музыке ему также приходилось аккомпанировать певцам на своих музыкальных инструментах.

Однако, к сожалению, ни он, ни катехизатор, кому подчинялся церковный корпус, не имели необходимых теоретических знаний, чтобы перерабатывать пьесы для разучивания или, говоря профессиональным языком, их аранжировать. Поэтому оба джентльмена давно искали заключенного, способного восполнить этот пробел, но не находили.

Теперь, в результате наблюдений за моим психическим состоянием, надсмотрщик Гелер пришел к мысли принять меня в свой духовой оркестр, чтобы посмотреть, может ли это оказать на меня какое-либо доброе влияние.

Он спросил у руководства и получил разрешение. Потом он спросил меня, и я, конечно, тоже не отказался.

Я пришел в часовню. На тот момент свободной оказалась только валторна. Я никогда не держал в руках альт-рожка (сигнальный охотничий горн — прим. перевод.), но вскоре я стал на нем играть.

Охранник этому обрадовался. Еще больше он обрадовался, узнав, что я изучал композицию и могу аранжировать музыкальные произведения.

Он немедленно сообщил об этом катехизатору, который принял меня в число церковных певчих.

Итак, теперь я стал участником как духового, так и церковного корпуса и занимался просмотром существующих музыкальных произведений и аранжировкой новых. Отныне концерты и церковные выступления приобрели совершенно другой характер.

Надо сказать, что эти музыкальные труды были лишь побочной работой. Я ни в коем случае не был освобожден от нагрузки, которую каждый заключенный должен выполнять в течение дня, если хочет избежать неудобств. Эта рабочая нагрузка не слишком велика, ее может выполнить любой, имеющий желание работать. Опытные специалисты могут справиться с ней даже за несколько часов.

Вот почему у меня оставалось достаточно времени для занятий композицией, от чего я не отказался даже после того, как меня перевели в офисные работники.

Мое сердечное желание быть изолированным исполнилось. Еще когда меня только определяли, я просил дать мне отдельную камеру, тогда исполнение этого желания было невозможным. И только теперь, когда я пришел к психологически полноценному результату, меня перевели в изолятор и разместили рядом с кабинетом инспектора.

Он был высокообразованным, очень сознательным и гуманным джентльменом, специальным литератором которого я стал.

Такой работы раньше не существовало.

Обращаю ваше внимание на психологически значимый факт, что на момент поступления я был совершенно неспособен быть клерком, но теперь считался способным занимать служебную должность, требующую большой интеллектуальной осмотрительности и проницательности, что было высшей точкой доверия во всем учреждении.

Мой инспектор был не только управляющим изолятором, но и профессиональным писателем. Его деятельность была связана со специальной статистикой нашего учреждения, а также с характером и задачами пенитенциарной системы в целом. Он писал соответствующие отчеты и вел активную переписку со всеми выдающимися деятелями пенитенциарной системы.

Моя работа заключалась в том, чтобы определить статистические данные, проверить их надежность, сопоставить, сравнить и затем получить от них результаты. Это было само по себе очень трудным, изнурительным и явно скучным занятием с безжизненными цифрами. Но вот объединить эти фигуры в целое, вдохнуть в них жизнь и душу, дать им язык, это уже было чрезвычайно интересно, и я могу сказать, что я очень многому там научился, и что эта работа в тихой одинокой камере продвинула меня намного дальше в отношении человеческой психологии, чего я бы когда-либо достиг без этого заключения.

Любезный Гелл продвинулся намного дальше в отношении человеческой психологии, чем я вообще сумел бы без этого заточения.

Само собой разумеется, что в моем распоряжении были только самые лучшие и надежные документы.

И меня осеняли очень странные озарения. Я заглянул в самые глубины человеческой жизни и увидел вещи, которые другим никогда не увидеть, потому что они просто не замечают их.

Тогда я понял, что бабушкина сказка говорит правду, что есть Джиннистан и Ардистан, этическое Высокогорье и этическая низменность, и что основное движение, в чем все мы должны участвовать, идет не сверху вниз, а снизу вверх, до самой вершины, до освобождения от греха, вверх, к благородному человечеству.

Это знание стало для меня величайшим благословением, оно меня и также и освободило.

Я слышал внутри себя кричащие голоса, о которых я упоминал ранее, в камере. Я боролся с ними и всегда заставлял их умолкнуть.

Они возвращались; их можно было услышать снова, но с более длительными интервалами, пока я, наконец, не смог предположить, что они замолчали полностью и навсегда.

Я также должен был управлять библиотекой заключенных, и служебная библиотека также была открыта для меня. Работы последней касались не только уголовного права и исполнения приговоров, но были представлены все науки. Я не только читал эти восхитительные, содержательные книги, но изучая их, многому из них научился.

И мне были доступны не только работы институциональных библиотек, но они также были готовы сделать их доступными для меня и за пределами страны.

У меня была непреодолимая потребность максимально использовать тишину и уединение камеры для моего интеллектуального развития, и чиновники с удовольствием помогали мне любым способом, который не противоречил институциональным законам.

Так преобразился для меня период наказания, превратившись в период учебы, благодаря большой библиотеке и большим возможностям для углубленного изучения, чем студент колледжа когда-либо мог бы найти на свободе. Я расскажу дальше об этой огромной, бесценной пользе, которую принесло мне заключение.

Даже сегодня я особенно благодарен за то, что мне не запрещали изучать грамматику иностранных языков и, таким образом, позволили заложить верную основу для моей дальнейшей работы о путешествиях, которые, как хорошо известно, вовсе не являются прогулкой, а должны представлять собой совершенно другой, пока еще неразвитый жанр.

Но пока что я не собираюсь распространяться об этих моих исследованиях, и я здесь единственно и собственно, для того, чтобы иметь дело с тем фактом, что вверенная мне администрацией библиотека заключенных дала мне возможность сделать очень важные наблюдения и выводы, под чьим влиянием мои произведения стали тем, чем они стали.

Если я утверждаю, что я познал литературные потребности, или, скажем так, потребности народной души в чтении, то я прошу вас отнестись к этому утверждению серьезно.

Не следует утверждать, что каждый публичный библиотекарь или каждый кредитный библиотекарь (часть системы «Немецкие кредитные библиотеки» — прим. перевод.) могут иметь точно такой же опыт, поскольку это неправда.

Читатель на свободе и читатель в заключении — две очень разные фигуры. В последнем случае чтение может стать почти духовной потребностью существования.

Ее суть переворачивается, она перевернута. Внешняя личность утратила свою значимость в условиях институциональной дисциплины, возникает внутренняя.

И именно это должно быть официально признано должностными лицами, институциональным образованием, если по-человечески великой, гуманной целью наказания является достижение морального возвышения, облагораживания и примирения общества и так называемого преступника, которые друг против друга согрешили.

Это проявление внутренней личности — исключение на свободе, но правило в неволе. Заключенный должен отказаться от всех своих особых физических прав во время содержания под стражей. В телесных отношениях он больше не личность, а всего лишь вещь, число, которое записано в книгах и которым его также называют. Его внутренняя форма, его душа, проявляется все более энергично и стремительно, чтобы отстаивать свои права и потребности. Тело заставляют подчиняться тюремной одежде и тюремной пище. Горе вам, если вы совершите ошибку, желая оказать такое же принуждение на свою душу! Она воспротивится тюремной одежде и возжаждет пищи, с помощью которой она сможет стать этически здоровой и укрепленной, чтобы освободиться от оков, в которых она томилась до сих пор.

Поверьте, ни один преступник не желает себе зла, все они желают добра. В глубине души у каждого есть стремление быть не только физически, но и морально свободным, даже если он кажется неисправимым. Но где эта голая, голодная душа должна хорошо одеться и хорошо напитаться, и именно в этическом смысле хорошо. Из себя? Из воскресных проповедей о прибежище? Из немногих коротких визитов капелланов и других официальных лиц? Из жизни со своими криминальными товарищами?

Отвечайте на эти вопросы как угодно, главным источником всего образования, совершенствования и возвышения в таких обстоятельствах может быть только библиотека.

Заключенный, кто ведет себя так, чтобы ему не запрещали читать, получает книгу на неделю. Ее содержание составляет духовную диету для тех, кто жаждет еды в течение семи дней. Ему не разрешено выбирать книгу, он должен брать то, что получает. То, что вы даете ему, может сделать его счастливым, а может стать для него несчастьем, может стать для него руководством или наказанием, может привести его к самопознанию и пониманию, но также может возмутить и ожесточить его.

Один из моих товарищей по заключению, остроумный банкир, три года из четырех лет не получал для чтения ничего, кроме старого «Frauendorfer Blätter» (печатный лист «Крестьянка», издание для женщин, живущих в деревне — прим. перевод.), сухих инструкций по садоводству, которые не могли ни заинтересовать его, ни принести ему никакой пользы.

Он терпел это с все возрастающей горечью, пока я не пришел в библиотеку и не предложил ему что-то более подходящее.

Впечатлительный актер был так расстроен рассказами Иеремии Готхельфа (швейцарский народный писатель — прим. перевод.), что был близок к наказанию штрафом. Последнее, что ему пришлось прочесть, называлось «Как пять девочек плачевно гибнут от бренди».

Зато когда я дал ему книгу Эдмунда Хёфера (ведущий немецкий романист второй половины 19 века и известный историк литературы — прим. перевод.), он был так счастлив, как если бы я подарил ему состояние.

Социал-демократ мастер-сантехник пал жертвой длинной серии назидательных книг. Он яростно клялся мне, что ради Бога таких книг выдавать нельзя. Он обанкротился только из-за крайней нужды, но авторы и редакторы этих текстов были банкротами из-за самонадеянности и высокомерия, и заслуживали, по крайней мере, такого же тюремного заключения, что и он.

Такие примеры показывают каким образом я впервые познакомился со своей библиотекой, а затем и с потребностями ее читателей.

Это повлекло за собой серьезные и сложные психологические соображения и привело к печальному выводу, что таких книг, которые нам нужны, было очень мало. Они отсутствовали не только в нашей тюремной библиотеке, но и в литературе.

Я думал о своем детстве, о маленьких трактатах, которые читал, и о мусоре, отравившем меня, я все думал и сравнивал.

Затем меня осенило.

Только ли осужденные содержаться в заключении? Разве все — не заключенные? Разве за стенами не находятся миллионы людей, кого нельзя увидеть глазами, но которые существуют?

Неужели заключенным тюрьмы нужно приручить только тело?

Неужели лишь заключенным пенитенциарного учреждения нужно приручить тело, чтобы высшая часть нашего существа, исходящая свыше, могла вступить в свои права?

Не должно ли все низшее стать связанным у всех смертных, то есть у всего человечества, чтобы душа, обретающая таким образом свободу, могла подняться к высшему земному идеалу, к благородному человечеству?

И разве не религия, искусство и литература должны нас вывести из таких глубин к таким высотам?

Литература, к которой я, заключенный, ограниченный узкой камерой, тоже принадлежал!

Продолжая размышлять в этом направлении, я пришел к соображениям и выводам, которые казались самыми странными, но были, конечно, вполне естественными.

Стало светлее между четырьмя узкими стенами, они расширились. Сначала я прозревал, затем увидел и, наконец, осознал скрытые, но, тем не менее, тесные связи между самым маленьким и величайшим, физическим и душевным, физическим и духовным, конечным и бесконечным.

Именно тогда я начал понимать глубокий смысл старых любимых сказок моей бабушки.

Я всю ночь не спал и думал. Я был прикован цепями к самому глубокому, низшему, самому презираемому Ардистану и отправил все свое желание и все свои мысли в яркий, свободный Джиннистан.

Я представлял себя потерянной человеческой душой, которую невозможно найти вновь, если она не найдет себя снова.

Это новое открытие никогда не произойдет высоко в Джиннистане, но только здесь, в Ардистане, в земных страданиях, в муках человечества в страданиях блудного сына нашей библейской истории.

Мое воображение начало воплощать в жизнь то, что я искал, чтобы суметь ухватить и удержать это. Оно обитало и жило во мне. Но не только там, но и снаружи, повсюду, в каждом другом человеке, в том числе в человеческом роде, рассматриваемом как множественное и единое.

Затем во мне возникла моя Мара Дуриме, великая, чудесная человеческая душа, кому я придал форму моей любимой бабушки.

Тогда же во мне впервые появился мой Тателла-Сатах, тот таинственный «Хранитель Великого Лекарства», с кем мои читатели познакомились в моем тридцать третьем томе.

И тогда родилась идея «Виннету». Конечно, пока только мысль, а не он сам, о ком я узнал позже.

В то время я прочел почти все психологические труды в служебной библиотеке и те другие, что привлекли мое внимание, я сказал почти, но это было бы неправдой, потому что я медленно разбирал их, слово за словом, и впитывал каждое слово с размышлениями в себе, что, скорее всего, не очень обычно, но я делал это задыхаясь, с голодом, с пылом, как будто моя жизнь, мое блаженство зависело от того, чтобы очиститься внутри себя.

И только тогда, когда я поверил, что нахожусь на правильном пути, я вернулся в свое детство и пробудил в себе старое смелое желание «стать рассказчиком, как ты, бабушка».

Я нашел все, что нужно было рассказать в одном из самых больших и богатых мест, в тюрьме.

Все, что течет вовне так легко и так тонко, так свободно, что это невозможно уловить и тем более это увидеть, сгущается и сгущается. И противоположности, которые смешиваются снаружи как на плоской поверхности, так высоко поднимаются там горах, что в таком увеличении становится очевидным все, что остается скрытым в тайне в другом месте.

Я открыл их перед собой, сложные, высоконаучные работы по психологии, особенно по психологии криминала. Во мне отпечаталась почти каждая строчка. Они содержали теорию, конгломерат загадок и проблем. Однако практика была повсюду вокруг меня, с искренностью столь же ясной, сколь и шокирующей. Какая разница между ними двумя? Где искать истину? В открытых книгах или в реальности? В обоих! Наука истинна, и жизнь истинна. Наука ошибочна и жизнь неправильна. Их взаимные пути ведут через заблуждение к истине, там они и должны встретиться.

Мы можем только догадываться, где эта правда, и что это такое. Их предвидеть можно только одним видением, и это видение — сказки.

Вот почему я хочу быть рассказчиком, не более чем рассказчиком, как бабушка!

Мне нужно только открыть глаза, чтобы увидеть их собранными вместе, эти сотни и сотни притч во плоти и сказки, стремящиеся к искуплению.

По одной в каждой камере и по одной на каждом рабочем стуле.

Все они спят, Спящая Красавица, ожидающая поцелуев от милосердия и любви.

Все души томящиеся в оковах в старых замках, превращенных в тюрьмы, или в гигантских современных зданиях, в которых человечество переходит от камеры к камере, от стула к стулу, чтобы проснуться и выпустить, освободить то, что ждет, жаждет пробудиться и получить свободу.

Я хочу быть посредником между наукой и жизнью.

Хочу рассказывать притчи и сказки, в которых глубоко сокрыта правда, которую иначе еще никак не узнать, но можно увидеть.

Я хочу извлечь свет из тьмы моей тюремной жизни. Я хочу превратить наказание, которое постигло меня, в свободу для других. Я хочу превратить строгость закона, из-за которого я страдаю, в великое сострадание ко всем падшим, в любовь и милосердие, перед которыми, наконец, больше не будет никакого «преступления» или «преступников», а будут только болящие, немощные, несчастные.

Но никто не должен подозревать, что то, о чем я рассказываю — всего лишь сравнения и сказки, потому что, если бы это узнали, я бы никогда не добился того, чего собираюсь достичь.

Я должен сам стать сказкой, я сам с моим собственным я.

Конечно, это будет смелость, от которой я легко могу погибнуть, но какова судьба маленького индивидуума, когда дело доходит до великих, гигантских, устремленных ввысь вопросов для всего человечества?

Жалка судьба презираемого узника, уже потерянного для общества, если путь, о котором думают, говоря о «преступлении», не изменится каким-то образом в ближайшее время!

Эта мысль пришла ко мне внезапно, но она пустила корни и никогда не покидала меня. Она получила власть надо мной, она выросла. В конце концов, она захватила всю мою душу, вероятно, потому, что она содержала исполнение всего того, что жило во мне с детства с точки зрения желаний и надежд. Я держался за эту мысль, я расширил и углубил ее, я разобрался. У нее был я, а у меня была она: мы оба стали идентичны.

Но это произошло не быстро, это заняло много-много времени, и были еще более мрачные и даже более тяжелые дни, чем нынешние, прежде чем я увидел, разработал рабочий план и построил его таким образом, чтобы в нем ничего нельзя было изменить.

Я решил сначала продолжить писать свои юмористические рассказы и рассказы о деревне Рудных гор, чтобы стать известным немецким читателям и показать им, что я двигаюсь исключительно по земле, верящей в Бога.

Но затем я захотел перейти к жанру, представляющему всеобщий интерес и имеющему наибольшие возможности произвести впечатление, а именно к повествованию о путешествиях.

Основывать эти рассказы на реальных поездках не было абсолютной необходимости, это должны были быть лишь притчи и сказки, но чрезвычайно красноречивые притчи и сказки.

Тем не менее, поездки были желательны в учебных целях, чтобы познакомиться с разными условиями, обстановкой, окружающей средой, в которых приходилось перемещаться моим персонажам.

Прежде всего было важно правильно подготовиться, заняться географией, этнологией, лингвистикой.

Мне приходилось брать сюжеты из моей собственной жизни, из жизни моего окружения, моего дома, и поэтому я всегда мог справедливо утверждать, что все, что я говорю — это то, что я испытал сам и что перенес лично на своем опыте.

Но мне пришлось перенести эти сюжеты в далекие страны и народы для того, чтобы придать им тот эффект, который они не получат в домашнем облике.

Помещенные в прерии или под пальмы, освещенные солнцем Востока или среди бушующих снежных бурь Дикого Запада, подвергающиеся опасностям, вызывающие величайшее сочувствие читателя, вот как должны были быть изображены все мои фигуры, если я хотел добиться с их помощью того, чего они должны были достичь.

А кроме того, во всех странах, которые можно было описать, я должен быть как дома хотя бы теоретически, так, как может быть способен европеец.

Так что мне приходилось работать, упорно трудиться и упорно готовиться, а тихая, опрятная тюремная комната, в которой я жил, была как раз нужным местом для этого.

Есть земные истины, и есть небесные истины. Земные истины даны нам через науку, а небесные истины — через откровения.

Наука привыкла доказывать свои истины; то, что утверждает откровение, рассматривается учеными как достоверное, но не доказанное.

Такая Небесная Истина нисходит лучами звезд на землю и переходит из дома в дом, чтобы стучаться и входить. Ее всюду отвергают, потому что она желает, чтобы в нее верили, но этого не делают, потому что у нее нет научного обоснования.

И вот так она идет из деревни в деревню, из города в город, из страны в страну, неуслышанная и непринятая.

Потом она снова поднимается звездным лучом и возвращается к тому, с чего все началось. Плача, она жалуется на свои страдания. Но ей мягко улыбаются и говорят:

«Не плачь! Спустись на землю и постучись к тому единственному, чей дом ты не нашла, к поэту. Попроси его облечь тебя в одежду из сказки, а затем попробуй свое спасение еще раз!»

Она подчиняется. Поэт с любовью встречает ее и наряжает. Она начинает свою сказку снова, и там, где она стучится, теперь ей рады. Ей открывают свои двери и сердца. Ее слова слушают с преданностью, верят в них. Ее просят остаться, потому что все ее полюбили.

Но она должна продолжать и продолжаться, чтобы выполнить то, что ей было поручено.

Но это только сказка, истина в ней остается. И даже если этого не видят, она есть и управляет домом все последующие времена. Вот так сказка! Но не детская сказка, а настоящая, правдивая, истинная сказка, несмотря на ее непритязательность, простоту, высшая и сложнейшая из всего поэтического, в соответствии с обитающей в ней душой.

И я хотел быть одним из тех поэтов, для кого приходит Вечная Истина, чтобы облечь ее!

Я прекрасно знаю, какая это была смелость. Но признаюсь без страха. Правду так же ненавидят, а сказку так же презирают, как и меня самого, мы подходим друг другу. Сказку и меня, нас читают тысячи, но не понимают, потому что никто не проникает в глубину. Утверждая, что сказки существуют лишь для детей, меня называют «молодежным писателем», который пишет только для подрастающих мальчиков.

Короче, мне нет нужды извиняться за то, что я настолько осмелел, что пожелал сочинять простые сказки и притчи.

Моя «Жизнь и Стремление» сама по себе похожа на сказку, но с другой стороны, существует еще почти бесчисленное множество притч и сказок, в которые переодевали мою персону!

И если я возражу против этого, мне поверят не больше, чем некоторые верят сказке.

Но точно так же, как каждая настоящая сказка, в конце концов, становится правдой, все во мне также станет правдой, и тому, в чем сегодня не верят мне люди, они научатся верить завтра.

Так что все мои рассказы о путешествиях, которые я собирался написать, должны быть образными, должны быть символическими. Они должны рассказать о том, чего не было на поверхности.

Я хотел принести что-то новое и счастливое, не вовлекая своих читателей в борьбу и споры со старым и прежним. И то, что я должен был сказать, я должен был еще отыскать; мне не разрешили открыто выставлять это перед дверью, потому что вы склонны пренебрегать всем, что можете получить так дешево, и цените только то, за что вам приходится побороться, чтобы получить.

Было бы непростительной ошибкой указывать с самого начала, что мои рассказы о путешествиях следует воспринимать образно. Меня бы просто не читали, и все, что я хотел бы решить, оставалось бы баснями и сказками. Читатель, должен был сам неожиданно обнаружить то, о чем я сообщал, тогда он почувствовал бы себя покоренным и сохранил бы это на всю жизнь.

Но что на самом деле я хотел передать?

Было много разных вещей и что же общего между ними?

Я хотел отвечать на вопросы человечества и решать задачи человечества.

Можете смеяться, но я этого хотел, пытался и буду продолжать. Ни я сам, ни кто-либо другой не могут знать, добьюсь ли я этого. Возможно, при осуществлении были допущены ошибки, потому что я ошибаюсь, но моя воля была доброй и чистой.

Я также хотел опубликовать свой психологический опыт.

Молодой учитель, который был наказан, с его психологическими переживаниями? Разве это не смешнее, чем предыдущее? Можно принять одно за другое, но я видел примеры на сотне и сотнях несчастных людей, как они попадали в беду и застревали в ней лишь потому, что их души, эти самые драгоценные существа всего земного творения, были полностью заброшенными.

Ум извращенный, тщеславный — представлял из себя любимого ребенка, а душа — замкнутую, голодную и замерзающую Золушку.

Все школы созданы для духа, от школы Шутцена до университета, но нет ни одной школы для души.

Миллионы книг написаны для духа, а сколько для души?

Тысячи и тысячи памятников ставятся человеческому духу, а где те, кому суждено прославить человеческую душу?

Что ж, говорю я себе, я хочу быть тем, кто пишет для души, только для нее, посмеются при этом или нет!

Вам это неизвестно. Вот почему многие либо не поймут мои работы, либо поймут их неправильно, но это не должно помешать мне делать то, что я намеревался делать.

На самом деле этого было достаточно для одного человека, но я не хотел этим ограничиться, я хотел гораздо большего.

Я видел, какие глубочайшие человеческие страдания меня окружали, я был в этом центре.

И высоко над нами было искупленное, благородное человечество, к которому мы должны были стремиться.

Но эта задача была не только наша, она дана также и всем людям; разве только нам, находящимся намного ниже остальных, приходилось гораздо труднее карабкаться и разбираться больше, чем им.

Из глубин к высотам, от Ардистана к Джиннистану, от низшего человека к благородному человеку, из низшей человеческой природы к благородной возвышенной человечности.

Я хотел показать, как это нужно сделать на двух примерах, восточном и американском.

Я разделил Землю на две половины, американскую и азиатско-африканскую для этих моих особых целей.

Здесь живет индейская раса, а здесь — семитско-мусульманская.

Я хотел связать свои сказки, свои мысли и объяснения с этими двойными приключениями. Вот почему было важно, прежде всего, иметь дело с арабским и другими языками и индейскими диалектами.

Неизменная вера в Аллаха одного, и возвышенная поэтическая вера в «Великий Добрый Дух» другого, гармонировала с моей собственной непоколебимой верой в Бога.

В Америке мужская фигура, а в Азии женская фигура должны сформировать идеал, к которому мои читатели должны были подняться в своей этической воле.

Одна фигура стала моим Виннету, другая — Мара Дуриме.

На западе сюжет из приземленной жизни саванны и прерий должен постепенно подниматься до чистых и ясных высот горы Виннету.

На востоке через шум и суету пустыни — до самой высокой вершины Джебель Мары Дуриме.

Поэтому мой первый том начинается с названия «Через пустыню».

Ради единства всех этих историй главным героем должен быть один и тот же неопытный благородный человек, постепенно очищающий себя от всего наносного, от всей накипи анимы человека.

Для Америки его следовало бы назвать Олд Шаттерхенд, но для Востока — Кара Бен Немси, тот факт, что он должен был быть немцем, подразумевался сам собой.

Его нужно было изображать как рассказчика, то есть вести повествование от первого лица, от «человека-рассказчика», сторителлера.

Его эго — не реальность, а воображаемый поэтический образ.

Но даже если такого «я» не существует, все, что о нем рассказывается должно быть извлечено из реальности и стать возможностью.

Этот Олд Шаттерхенд и Кара Бен Немси, и, соответственно, по этой причине «Я», задуманы как великий человеческий вопрос, который был создан и задан самим Богом, когда Он прошел через Рай, чтобы спросить: «Адам, где ты?»

«Благородный человек, где ты? [Ты?]

Я вижу только падших, устыженных людей!»

Это человеческий вопрос — вопрос о человеке и человечности с тех пор прошел через все времена и через все страны мира, оглушительно крича, громко жалуясь и сетуя в голос, но так и не получил ответа.

Он видел миллионы и миллионы жестоких мужчин, сражавшихся друг с другом, раздирающих и уничтожающих друг друга, но никогда не видел благородного человека, похожего на жителей Джиннистана и живущего по его славному закону, согласно которому каждый должен быть ангелом своему ближнему, чтобы, нарушив закон, самому не стать демоном.

Но в один прекрасный день человечество должно будет и поднимется так высоко, что откуда-то на бесполезный некогда вопрос придет счастливый ответ: «Вот я. Я первый благородный человек, и другие последуют за мной!»

Так поступает Старый Шаттерхэнд, и Кара Бен Немси путешествует по странам в поисках благородных людей. А там, где их не находит, он показывает своим благородным человеческим поведением то, что он думает. И этот воображаемый Old Shutterhand, Верная рука, этот воображаемый Кара Бен Немси, это воображаемое «Я» не должно оставаться только в воображении, но чтобы реализовать себя в своей реальности, а именно в моем читателе, переживающем все внутри, по этой причине поднимается и облагораживает себя.

Таким образом, я делаю свой вклад в решение великой задачи, которая жестокого человека, то есть низкого человека, может развить в благородного человека.

Обдумывая эти волнующие мысли, я отлично чувствовал, что осуществляя их, подвергался немалой для меня опасности.

Что делать, если вы не поняли этой метафоры и не поняли этого «я»? Если вы решили, что я имел в виду себя?

Разве не очевидно, что любой, кому не хватает ума или доброй воли чтобы отличить реальность от воображения, назовет меня лжецом и мошенником?

Да, такое могло быть, но я не думал, что так уж вероятно.

Я должен был наделить это «Я», этого Кара Бен Немси и Олд Шаттерхэнда всеми достоинствами человечества, которые оно приобрело в процессе своего развития до сегодняшнего дня.

Мой герой должен был обладать высочайшим интеллектом, глубочайшим развитием сердца и высочайшим мастерством со всеми физическими способностями.

То, что в действительности это не могло быть объединено в одном человеке, было само собой разумеющимся. И если я напишу серию из тридцати-сорока томов, как я решил, можно было с уверенностью предположить, что ни один здравомыслящий человек не подумает, что один-единственный человек мог испытать все это.

Нет! Обвинение во лжи и мошенничестве, по крайней мере, для мыслящих людей совершенно исключалось! В это я тогда верил.

Да, я был даже твердо убежден, хотя под «я» вовсе не имел в виду себя, но мог с чистой совестью сказать, что сам пережил содержание этих историй, потому что они было взяты из моей собственной жизни или из моего непосредственного окружения.

Я думал, что это вообще не сложно, скорее, очень легко и, прежде всего, интересно, представить, что Карл Май записывая эти рассказы о путешествиях, сочинял их так, будто они исходили не из его собственной головы, а из этого воображаемого «Я» исходил этот огромный человеческий вопрос.

Было ли это предположение верным, скоро станет ясно после примера с одним эпизодом.

Решение облечь свои фигуры частично в индейские, а частично восточные одежды привело меня, естественно, к глубокому сочувствию к судьбам соответствующих народов.

Начавшееся исчезновение красной расы начало занимать меня безостановочно.

А насчет неблагодарности Запада по отношению к Востоку, которому он обязан всей своей материальной и духовной культурой, у меня возникали всевозможные непростые мысли.

Благо человечества желает между ними мира, а не длительной эксплуатации и кровопролития.

Я решил и дальше подчеркивать это в своих книгах и пробуждать в моих читателях ту любовь к красной расе и народам Востока, в которой мы как люди в долгу перед ними.

Сегодня меня уверяют, что я достиг этого не с несколькими, а с сотнями тысяч, и я не прочь поверить этому.

А теперь главный вопрос: для кого должны быть написаны мои книги?

Разумеется, для людей, для всего народа, а не только для отдельных его частей, для отдельных классов, для отдельных возрастных групп. Прежде всего, не только для молодежи!

Именно этому последнему заверению я придаю наибольший вес и самый решительный тон.

Если бы я намеревался стать писателем для юношества или быть писателем для тинэйджеров, мне пришлось бы навсегда отказаться от исполнения всех своих планов и достижения всех моих идеалов. Но мне никогда не приходило в голову это сделать.

Я должен был подумать и о молодежи, потому что они представляют собой не только первый этап жизни во времени; не только постоянно восполняют общество, но и являются теми, кто по мере стремления древнего человечества вверх, должны успешно пройти путь, подобно первым первопроходцам в новом времени, и занять вновь открывшееся пространство. Окиньте свежим взглядом открывающийся обзор. И так же, как они составляют лишь некоторую часть всех людей, так и предположительно адресованное мной именно им, может быть только частью того, что я написал для всех людей в целом.

Когда я говорю, что хочу писать для людей, я имею в виду, таким образом, что именно для людей в целом, они могут быть такими же молодыми или такими же старыми, как они и есть.

Но не все мои книги для всех.

И снова это касается каждого человека, но постепенно, по мере его развития, по мере того, как он становится старше и опытнее, по мере того, как он становится способным понять и уловить содержание. Мои книги должны сопровождать его на протяжении всей жизни. Он должен читать их как мальчик, как молодой человек, как мужчина, как старик, в каждом из этих возрастов, соответственно своему развитию. Все это медленно, обдуманно и внимательно.

Жаль тех, кто поглощает мои книги без разбора, в любом случае за них еще обиднее! Тот, кто злоупотребляет ими, должен возлагать ответственность не на меня или на них, а на себя.

Я напомню вам о курении, еде и питье. Курение — одно удовольствие. Еда и питье имеют большое значение. Но курить, есть, пить в любое время, курить и есть все, что попало, было бы не только глупо, но и вредно. Хорошим, интересным чтением нужно наслаждаться, но не поглощать, как акула!

Поскольку мои книги содержат только притчи и сказки, само собой разумеется, что их следует тщательно обдумывать, и что они откроются только тем людям, кто способны не только думать, но и желают мыслить.

К тому времени, когда я задумался над этими мыслями и своими составленными планами, я уже написал разные вещи и представил их публике, но мне еще не приходило в голову называть себя писателем или даже художником. А ведь каждый настоящий писатель в то же время должен быть художником. Я даже не считал себя достойным учеником, просто новичок, кто ощущал себя за пределами гильдии и делал свои первые детские попытки ходить.

А пока что далеко идущие планы, далеко идущие!

Когда я просматривал эти планы, я действительно должен был испугаться Неба, потому что мне потребовалось бы несколько занятых спокойных счастливых человеческих жизней, чтобы освоить будущий материал подлинно литературным, то есть художественным способом. Но мне было не страшно, я оставался очень спокойным.

Я спросил себя: нужно ли быть писателем и нужно ли быть художником, чтобы иметь возможность писать такие вещи? Кто захочет и сможет запретить?

Давай сделаем это без гильдии, если только получится!

И давай обойдемся без искусства, если это будет эффективно и даст то, что требуется достичь!

В то время мне было безразлично, соизволят ли писатели и художники считать меня «коллегой».

Это правда, что я обладал своим индивидуальным аутентичным достоинством, как и любой другой человек, и думал об искусстве настолько возвышенно и высоко, насколько это возможно. Но эти мои мысли отличались от мыслей других людей, особенно моих сверстников.

Быть художником казалось мне самым высоким на земле, и горячее желание достичь этой высоты жило в моем сердце, и это должно случиться только в последние часы перед моей смертью.

Тот детский вечер, когда мне довелось увидеть «Фауста», был еще не забыт в моей душе, как и решения, которые я тогда принял, все еще имели ту же волю и ту же власть надо мной, что и раньше.

Пишите для театра! Пишите драмы! Драмы, которые показывают, каким образом человек должен и может подняться от земных страданий к радости жизни, от рабства низшим побуждениям к чистоте души и величию духа. Для того чтобы написать что-то подобное, и нужно быть художником, настоящим, истинным художником.

Но то, что я считал искусством, совершенно отличалось от того, что сегодняшние критики называют искусством, и поэтому не имея примеров, мне не оставалось ничего другого, кроме как просто делать все то, что касается меня как писателя, художника, все, что только возможно.

Будучи настоящим ценным художником, откладывать это на долгие-долгие годы и до тех пор оставаться тем, кем я был, а именно новичком, но и новатором, не являющимся членом гильдии, да и не иметь ни малейшего притязания на то, чтобы стать членом гильдии. Поскольку я всегда стоял обособленно и одиноко с самого начала жизни, я уже тогда был убежден, что мой путь как писателя будет таким же.

Будь и оставайся одиноким, насколько это возможно в своей жизни.

То, что я искал, невозможно было найти в повседневной жизни. Я хотел чего-то запредельного, далекого от обычного человека. И то, что я считал правильным, скорее всего, было неправильным для других. Кроме того, я был наказанным, осужденным человеком. Так что для меня было очевидным оставаться самим собой и не беспокоить более ценных людей. Я не разбирался в искусстве. Возможно, другие были правы, я мог ошибаться.

На всякий случай, однако, мой идеал крепко держал меня для вечера моей жизни, когда я достиг зрелости, чтобы создать великое прекрасное поэтическое произведение, симфонию искупительных мыслей, в которой я осмеливаюсь черпать свет из моей тьмы, счастье из моих несчастий, радость из моих мучений. Это на потом, когда однажды смерть даст мне свой первый намек. А пока задача заключалась в том, чтобы научиться, многому научиться и подготовиться к этой работе, чтобы она не провалилась.

Теперь же рассказывай сказки и притчи, чтобы затем в конце жизни извлечь из них истинность и реальность и вывести их на сцену!

Но эти притчи — не короткие тексты, такие как у Б. или славные притчи Христа, но довольно длинные повествования, где в действии появляется много персонажей. И их число велико, они должны заполнить целую серию томов и сформировать материал для той более поздней великой задачи, которой я хочу завершить свою работу.

Таким образом, это не могут быть тщательно выполненные картины, а только рисунки пером и тушью, только эскизы, предварительные упражнения, наброски, к которым нельзя применять стандарт, приложимый только к явным произведениям искусства.

Я не могу, не хочу и не должен быть художником Паулем Хейзе, но моя задача — разбивать блоки из мраморных и алебастровых частей для более поздних произведений искусства, на форму которых я могу только намекать, потому что у меня нет для этого времени.

Я даю этот намек в сказках, которые вставлены в мои повествования как притчи, и формируют те точки, вокруг которых сосредоточен интерес читателя.

Художественная критика не должна заниматься моими рассказами о путешествиях, потому что я не собираюсь придавать им художественную форму или даже отделку. Они напоминают простые кольца на руке или на щиколотке арабских женщин, ни что иное и не более, чем серебряные кольца. Ценность заключается в металле, а не в работе.

Художник, рисующий беглые наброски, как подготовку к большой картине, наверняка поразился бы критику, желающему применить к этим наброскам тот же стандарт, который он позже должен будет применить к картине.

Так много о планах, которые возникли у меня в то время, которые я записал, и по сей день следую им. Они не появлялись внезапно и не разом все полностью, но медленно, один за другим. И они созревали не в спешке, потребовались месяцы и годы, прежде чем я переходил от одного пункта к другому. Но у меня также было достаточно времени.

Я вел какой-то учет этих планов и их исполнения, я сохранил их в священной неприкосновенности и храню до сих пор.

Каждая мысль была разбита на части, и каждая из этих частей отмечена. Я даже составил список названий и содержания всех рассказов о путешествиях, которые хотел опубликовать. Я не следовал точно в соответствии этим спискам, но все равно это пошло мне на пользу, и я все еще черпаю из того, что возникло у меня тогда. Я также старательно писал, писал рукописи, чтобы иметь как можно больше материала для публикации сразу после освобождения. Короче говоря, я был в восторге от своего проекта и, хотя я был пленником, чувствовал себя бесконечно счастливым в перспективе будущего, которое, как я вполне мог надеяться, обещало быть необычным.

Казалось, судьба согласилась с моими решениями. Она подарила мне, как будто хотела восполнить все мои страдания, щедрый, очень долгожданный подарок: меня помиловали.

Руководство предоставило мне помилование, по которому я закрыл весь срок своего заключения. Я оказался в первом дисциплинарном классе и получил сертификат доверия, который помог мне вернуться в жизнь и преодолеть все полицейские неприятности. Сведущий знает, что это значит!

Был прекрасный, теплый и солнечный день, когда я покинул учреждение, вооружившись своими рукописями, чтобы бороться с сопротивлением жизни.

Я написал домой, чтобы известить семью о моем возвращении. С каким нетерпением я ждал встречи с ними снова. Мне не нужно было бояться упрека, это уже давно было закрыто в переписке. Я знал, что меня ждут, и что ни одним словом меня не обидят.

Больше всего я ждал бабушку. Как, должно быть, она горевала и беспокоилась! И как бы ей хотелось протянуть мне свою старую, милую, верную руку. Как она обрадовалась бы моим планам! Как она поможет мне это обдумать и использовать как можно глубже!

Я пошел из Цвикау в Эрнстталь точно так же, как мальчиком, ища помощи в Испании. Можно представить мысли, которые сопровождали меня на этом пути. По дороге домой с отцом я решил никогда больше не огорчать его такими вещами, но как плохо я сдержал слово! Стоит ли мне сегодня принимать аналогичные решения, выполнение которых не может гарантировать обычное человеческое бессилие?

Передо мной предстала «Повесть о Ситаре». Может быть, я был одним из тех, чьи души, когда они родятся, ждет демон, чтобы бросить их в нищету, чтобы они погибли? Никакое сопротивление и бунт не помогут, они обречены. Это также относится и ко мне?

По мере приближения к дому мои мысли становились все сумрачнее и мрачнее. Как будто оттуда на меня нахлынуло дурное предчувствие. Моя радостная уверенность, казалось, вот-вот покинет меня, пришлось держаться за нее изо всех сил.

С возвышенности Ланквитцера я смотрел на город. Дорожки, по которым я так часто ходил тогда, змеились перед моими глазами, в яростной борьбе с теми ужасными внутренними голосами, которые день и ночь твердили мне слова «проклятие портного, проклятие портного, проклятие портного», крича. И что это было?

Размышляя об этом, я услышал точно такие же голоса внутри меня, очень отчетливо, словно издалека, но они, казалось, приближались: «Проклятие портного, проклятие портного, проклятие портного!» Неужели все повторится? Я очень испугался, и поспешил прочь от места и этого воспоминания вниз с высоты, через город, домой, домой, домой!

Я пришел раньше, чем ожидали. Мои родители жили на первом этаже того же дома. Я поднялся по лестнице, а затем поднялся по второй лестнице на этаж, где бабушка всегда предпочитала находиться. Я хотел сначала пойти к ней, а затем к моему отцу, матери и братьям и сестрам. Затем я увидел несколько вещей, которыми она владела, но ее там не было. Там стоял ее сундук, расписанный синими и желтыми цветами. Он был заперт, ключ вынут. И там была ее кровать, пустая. Я поспешил в гостиную. Родители сидели там.

Сестры удалились. Это было от нежности. Они имели виду, что сначала родители будут в приоритете. Я не поздоровался и спросил, где бабушка.

«Умерла!» — был ответ.

«Когда?»

«В прошлом году».

Затем я опустился в кресло и положил голову и руки на стол. Её уже нет в живых! Это скрыли от меня, чтобы защитить меня, чтобы не осложнять мое заключение. Это было хорошо продумано, но теперь это поразило меня еще больше. На самом деле она не была больна, она просто исчезла от горя и печали — по мне!

Прошло много времени, прежде чем я снова поднял голову, чтобы поприветствовать родителей.

Они испугались. Позже мне сказали, что мое лицо выглядело хуже, чем у покойника.

Пришли сестры. Они были рады снова меня видеть, но так странно, так застенчиво смотрели на меня. Это было не что иное, как отражение моего собственного лица. Я старался изо всех сил, но не мог полностью скрыть удар, который только что поразил меня.

Я просто хотел знать про бабушку, прямо сейчас и ничего больше, и мне сказали. Она много говорила обо мне, но ни одно слово не обидело бы меня, будь я там. И она никогда не жаловалась и даже не плакала. Она сказала, что теперь она знает, что я был одной из тех душ, которые, родившись, были брошены не в то место, чтобы быть там уничтоженными. Теперь она убеждена, что мне нужно пройти кузницу призраков, чтобы выдержать все земные муки. Но она знает, что я не буду рыдать, я приму то, что надлежит принять, и пробьюсь в Джиннистан.

Чем ближе она подходила к смерти, тем исключительнее, тем больше она жила своим сказочным миром и тем больше говорила исключительно только обо мне.

В один из последних дней она сказала, что в ту ночь к ней явился давно покойный господин кантор. Он был нашим соседом.

Два дома сомкнулись. Внезапно стена распалась в темноте, и стало светло, но не обычным светом, а таким, которого она никогда раньше не видела. Освещенный им, появился кантор.

Он выглядел точно так же, как при жизни. Он медленно подошел к ее постели, поприветствовал ее дружеской улыбкой, как это всегда было в его обычае, а затем сказал, что она не должна беспокоиться обо мне; я мог упасть, как любой другой, но не мог оставаться на месте, мне сложно, но я непременно добьюсь своей цели.

После этих слов он снова дружески кивнул ей и пошел так же медленно, как и вернулся к щели в стене. Она закрылась за ним. Свет исчез, снова стемнело.

Когда она это сказала, казалось, что часть этого странного, ранее неизвестного света осталась на ее лице, и свет все еще был там, когда она закрыла глаза и больше не дышала.

Ее смерть была нежной, мирной, благословенной; но я был совсем не умиротворен и совсем не счастлив, когда мне рассказали о ней.

Во мне были упреки, но не упреки, которые являются только мыслями, как у других людей не с таким характером как у меня, а упреки гораздо более существенного, гораздо более сжатого характера. Я видел, как они приходят ко мне, и я слышал, что они говорили — каждое слово, да действительно, каждое слово!

Это были не мысли, а формы, реальные существа, которые, казалось, не имели ни малейшего сходства со мной, но все же были идентичны. Какая загадка! И какая необычная, пугающая, устрашающая головоломка! Они были похожи на те кричащие темные фигуры из прошлого, с которыми я — мой Бог, едва только подумав о них, они снова оказывались там точно так же, и я был вынужден прятать их внутри себя, видя и слыша. Я слышал их голоса так отчетливо, как будто они стояли передо мной и говорили со мной, а не с моими родителями, братьями и сестрами. И они остались. Они улеглись со мной, когда я лег. Но они не спали и не давали мне спать.

Начались страдания еще большие, чем прежде, пытки еще тяжелее прежнего, борьба с непостижимыми силами еще больше, чем раньше, которые были тем опаснее, что я совершенно не мог понять, являлись ли они частью меня или нет. Казалось, да, потому что они знали каждую мою мысль еще до того, как я осознавал это. И все же они не могли принадлежать мне, потому что то, чего они хотели, почти всегда было противоположным моей воле.

Я покончил со своим прошлым. Часть моей жизни впереди должна сильно отличаться от той, что находится позади меня. Но эти голоса изо всех сил пытались утащить меня в прошлое. Как и раньше, от меня требовали отомстить. Теперь еще больше отомстить за мое похищенное время, потерянное в тюрьме! С каждым днем они становились все громче, но я сопротивлялся им, я делал вид, что ничего не слышу, совсем ничего. Но даже при самых больших усилиях продолжить это дольше нескольких дней не получалось.

Тем временем я посетил несколько издателей, чтобы договориться с ними о публикации рукописей, написанных в тюрьме.

Во время этого моего отсутствия оказалось что, чем дальше я удалялся от дома, тем больше умолкали мои внутренние голоса, а чем ближе я подходил к дому, тем они становились отчетливее. Как будто эти темные фигуры поселились там и могли атаковать меня только в том случае, если я по неосторожности оказывался там.

Я решил попробовать. Собрал гонорары и уехал в дальнюю поездку за границу. Куда именно, я должен рассказать вам во втором томе этой работы, где моим путешествиям и их результатам должно быть уделено больше места, чем я мог бы предоставить им здесь.

Во время этого путешествия эти образы полностью исчезли, я полностью освободился от них.

Как следствие, у меня возникло очень необычное желание вернуться домой. Оно было не здоровое, а больное, я чувствовал себя хорошо, но оно стало настолько сильным, что я потерял сопротивление и повиновался.

Я вернулся домой, и как только я оказался там, все, что, как я думал было устранено — снова обрушилось на меня. Проблемы начались снова. Я постоянно слышал внутренний приказ отомстить человеческому обществу, нарушив его законы. Я чувствовал, что если я подчинюсь этому приказу, я стану очень опасным человеком, и я собрал все силы, данные мне, чтобы бороться с этой ужасной судьбой.

Считаю необходимым заявить, что я никоим образом не считал свое состояние патологическим. Все мои предки, насколько я знал, были очень здоровыми людьми как физически, так и умственно. Во мне не было ничего атавистического. То, что привязалось ко мне в этой связи, определенно исходило не изнутри, а скорее, пришло ко мне снаружи.

Я много работал, почти день и ночь, так же как и всегда находя в работе наибольшую радость.

Меня охотно печатали. Так что я не испытывал никаких трудностей, тем более, что жил со своими родителями, которые теперь жили лучше, чем прежде. Я вполне мог бы так и жить, даже если бы ничего не зарабатывал.

С этой работой повторилось то, что я описывал ранее.

Когда я писал что-то обычное, не было ни малейшего препятствия.

Но как только я поднимался до более высокой темы, более важной в духовном, религиозном или этическом отношении задаче, во мне возникли силы, которые восставали против нее и тем самым мешали мне выполнять мою работу, подбрасывая самые тривиальные, глупые или даже самые запретные мысли, пока я писал. Я не должен подниматься, я должен оставаться внизу.

К этому присоединился старый, хорошо известный Халлунке, которому никто не должен доверять, как бы лестно оно ни было, я имею в виду жажду. Я родился с отвращением к бренди, в лучшем случае, я пользуюсь им как лекарством. Вино было не для меня из-за цены, и уж совсем нет привязанности к пиву для того, чтобы стать пьющим.

Но теперь, как ни странно, проходя мимо гостиницы, я всегда чувствовал сильную жажду, а по вечерам, когда другие уже не работали, появлялось желание отложить в сторону ручку и пойти в паб. Но я этого не делал. Отец так поступал. Он не мог обойтись без стакана простого пива для своих сделок. Но мне этого не хотелось, и я оставался дома. Для меня это не было жертвой и было несложно, о, нет.

Я говорю это только ради психологического интереса, потому что мне кажется чрезвычайно странным, что эта жажда спиртного, противоречащая всей моей природе и в остальном совершенно мне чуждая, появлялась только тогда, когда эти голоса преобладали во мне, и никогда иначе!

Я так ждал возможности представить свои планы работы бабушке, теперь она умерла, поэтому я поговорил об этом со своими родителями, братьями и сестрами. Теперь отцу было о чем подумать. У него был в некотором роде свой социальный круг, куда он отлучался, и поэтому он был недоступен для меня, тем более что он никогда не оставался вечером дома. У сестер были другие интересы. Им был чужд весь круг моих мыслей.

Так что я оставался с мамой. Вечером она тихонько сидела за вязаньем чулка возле стола, за которым я писал. Я любил излагать перед ней мысли, занимавшие мое перо. Она спокойно меня слушала. Она согласно кивала. Она ободряюще улыбалась. Она говорила доброе слово утешения. Она была похожа на святую. Но и она меня не понимала. Я просто чувствовал, она предполагала. Но она всем сердцем желала, чтобы все сложилось так, как я этого хотел.

И когда она увидела, насколько твердо и непоколебимо я верил в свое будущее, она тоже поверила и была счастлива, насколько возможно для матери, чей ребенок до сих пор так счастливо полагался на Бога, на человечество и на себя, насколько это дозволено.

Но мне было одиноко, как всегда. Потому что здесь не нашлось ни одного человека, который пожелал бы понять меня или же вообще был способен к пониманию. И это одиночество было в высшей степени опасным для меня, особенно для меня, столь глубоко задетого внутренне.

Для меня нет ничего важнее, чем понимание в общении. Но я всегда был одинок, если не внешне, то внутренне, и поэтому я был почти постоянно открыт и беззащитен перед персонажами, которые хотели меня победить. И посреди этой беззащитности меня теперь одолевали другие враги, которых, хотя они и были не внутренними, а внешними, так же мало можно было поймать руками.

Из-за своей работы моей матери приходилось часто бывать в других семьях. Она была доверенным лицом. Кто-то был к ней расположен. И ей сообщали обо всем без необходимости сохранения секретности. Она знала обо всем, что происходило в городе и в округе.

Где-то произошла кража со взломом. Все говорили об этом. Преступник скрылся. Затем вскоре еще один взлом, осуществленный таким же образом. Вдобавок случились и аферы, вероятно, устроенные дегенеративными умельцами.

Я не слышал, чтобы говорили о нас, но через некоторое время заметил, что моя мать стала еще серьезнее, чем обычно, и всякий раз, когда она думала, что на нее не смотрят, она глядела на меня со странным состраданием.

Поначалу я молчал, но вскоре решил, что должен спросить ее, почему.

Она не хотела отвечать, но я спрашивал дор тех пор, пока она не сдалась. Ходил слух, невероятный слух, что грабитель это я. Кто же еще, кроме меня, освобожденного заключенного?

Внешне я смеялся над этим, но внутри меня все восставало, и были тяжелые ночи. С вечера до утра внутри, голоса ревели и кричали мне: «Защищайся как хочешь, мы тебя не отпустим! Ты принадлежишь нам! Мы заставим тебя отомстить! Ты злодей перед всем миром, и должен оставаться злодеем, если хочешь мира!»

Это звучало ночами. Если мне хотелось работать днем, я ничего не мог. Я не мог есть.

Мать также сообщила отцу. Оба просили меня не принимать это близко к сердцу.

Они могли бы заступиться за меня. Они отлично знали, что в то время я не выходил из дома.

Все, что мы узнали, было сказано конфиденциально. Имя не было названо. Так что не было места, где я мог бы действовать, чтобы защитить себя.

Но стало еще хуже. Местной полиции я не нравился. Я был освобожден с сертификатом доверия и поэтому избежал их надзора. Теперь они думали, что у них есть причина подозревать меня.

Были какие-то новые мошеннические розыгрыши, чьи исполнители обладали определенным интеллектом. Считалось, что это указывало на меня. Тогда же начала формироваться уже упомянутая «кузница лжи». Циркулировали новые слухи, романтично приукрашенные.

Господин вахмистр спросил, взяв под козырек, где я был в тот день в то время дня и с кем.

Все смотрели на меня, где бы я ни появлялся, но как только я замечал эти взгляды, они быстро отводили глаза в сторону.

Потом пришел один бедный, слабый, но хороший парень, одноклассник, который всегда любил меня и все еще был привязан ко мне сейчас. Он был буквально неловок и непростительно искренен. Он считал грубость человеческим долгом. Он не смог дольше выдержать. Он подошел ко мне и, пожав руку, конфиденциально рассказал мне все, что происходило против меня.

Это было так глупо и в то же время так возмутительно, так безрассудно и бессовестно, так — так — так — так — я не мог найти слов, чтобы поблагодарить беднягу, действовавшего из лучших побуждений, за его, доставившую боль, искренность.

Но когда он увидел мое лицо, он убежал как можно быстрее.

Это был тяжелый и более чем несчастливый день. Все это далеко меня завело. Я бегал по лесу и поздно ночью пришел домой смертельно уставший и лег, не поев. Несмотря на усталость, я не мог заснуть.

Десять, пятьдесят, даже сотня голосов внутри меня насмехались надо мной непрерывным смехом. Я вскочил с кровати и снова убежал в ночь, куда, где, не обратив внимания.

Мне казалось, что внутренние фигуры вышли из меня и побежали рядом со мной. Сначала благочестивый директор семинара, затем бухгалтер, кто не одолжил бы мне свои часы, банда конусной горки с шарами в руках из кегельбана, а затем бароны-разбойники, грабители, монахи, монахини, призраки и привидения из библиотеки хлама Хоэнштейна. Это преследовало меня там и здесь; гналось за мной вверху и внизу. Они кричали, приветствовали и насмехались, пока у меня не заболело в ушах.

Когда взошло солнце, я обнаружил, что карабкаюсь по глубокому крутому карьеру. Я потерялся, я не мог идти дальше. Там они меня крепко держали, и я не смог оттуда выбраться. Я застрял между небом и землей, пока не пришли рабочие и не вытащили меня с помощью каких-то лестниц.

Затем это продолжалось, продолжалось и продолжалось, весь день, всю следующую ночь; потом я рухнул и заснул. Не знаю где.

Это было на лугу, между двумя близко расположенными ржаными полями. Меня разбудил гром. Снова наступила ночь, с ливнями и грозами.

Я поспешил прочь и подошел к реповому полю. Я проголодался и вытащил репу. Затем я пошел в лес, залез под густые заросли деревьев и поел.

Потом я снова заснул. Но я не спал крепким сном; я продолжал просыпаться. Меня разбудили голоса. Непрестанно издевались, глумясь: «Ты стал скотом, ты ешь репу, репу, репу!»

Когда наступило утро, я вытянул вторую репу, вернулся в лес и поел.

Затем я поискал чистое место, освещенное солнцем, и солнышко высушило меня. Голоса здесь молчали, это дало мне покой.

Я забылся долгим, хотя и поверхностным сном, я метался из стороны в сторону и мучился короткими, захватывающими образами снов, заставившими меня поверить, что скоро я стану конусом, к которому меня будет толкать цыганка Прециоза, а затем скоро что-то и похуже.

Этот сон только утомил меня, а не укрепил. Я бежал от него, когда наступил вечер и я покинул лес.

Когда я вышел из-под деревьев, я увидел кроваво-красное небо; дым поднимался к нему. Наверняка был пожар. Это произвело на меня уникальное впечатление. Я не знал, где я был, но меня потянуло посмотреть на огонь.

Я добрался до откоса, который показался мне знакомым. Там я сел на камень и уставился на тлеющие угли. Дом горел, но огонь был внутри меня. И дым, этот густой удушающий дым! Это было не там, у огня, а здесь со мной. Он окутал меня и проник в мою душу. Там он сгустился в комочки, которые покрыли руки, ноги, глаза и черты лица, и задвигались внутри меня. Они говорили. Но что?

Лишь позже, намного позже, я понял происхождение таких внутренних ужасов. В то время этого знания у меня еще не было, и поэтому они смогли проявить ужасный эффект, чему мои чрезвычайно напряженные нервы больше не могли сопротивляться. Я упал, рухнул, когда тот поблизости горящий дом обрушился, пламя становилось все ниже и ниже и наконец, погасло.

Я встал и ушел.

Во мне тоже все погасло. Я был в отупении, в совершенном бесчувствии. Моя голова была покрыта толстым слоем грязи и мякины. Я не нашел ни мысли. Я даже не искал. Я шатался на ходу. Я сбился с пути. Я шел, пока, наконец, не добрался, спотыкаясь, до улицы, проходившей вдоль кладбища. Я прислонился к стене с ящиком для подаяний и заплакал. Это было не по-мужски, но сдерживаться у меня не оставалось сил. Эти слезы не помогли. Они не принесли облегчения; но казалось, они очистили и укрепили мои глаза. Я вдруг увидел, что это кладбище Эрнстталя, там, где я стоял. Оно было мне знакомо так же, как дорога рядом с ним, но сегодня я не узнавал ничего.

Был рассвет. Я спустился по траурной дорожке, прошел через рынок и тихонько открыл дверь нашего дома, все так же тихо поднялся по лестнице в квартиру и сел за стол.

Я делал это без цели, без воли, как кукла, которую тянут за нитку.

Через некоторое время дверь спальни открылась.

Дверь спальни. Вышла мать. Она вставала очень рано из-за работы. Когда она увидела меня, она испугалась. Она быстро закрыла за собой дверь комнаты и взволнованно, но тихо сказала:

«Ради Бога! Ты? Кто-нибудь видел, как ты идешь?»

«Нет», — ответил я.

«Как ты выглядишь! Быстрее снова прочь, прочь, прочь! В Америку! Чтобы тебя не поймали! Если тебя снова запрут, я не переживу этого!»

«Уйти подальше? Почему?» — спросил я.

«Что ты наделал, что ты наделал! Этот огонь, этот пожар!»

«А что насчет огня?»

«Они видели тебя! В карьере — в лесу — в поле — а вчера и у дома, прежде чем он сгорел!»

Это было ужасно, просто ужасно!

«Мама! Мужество… тер!» — запнулся я. «Так вы думаете…»

«Да, я поверила в это, я вынуждена в это поверить, и отец тоже», — прервала она меня.

«Все люди говорят это!»

Она сказала это очень поспешно.

Она не плакала и не лила слез; она была так сильна, чтобы нести внутреннее бремя.

Она продолжила на том же дыхании: «Ради Бога, не попадись, особенно здесь, в нашем доме! Уходи, ступай! Прежде, чем люди встанут и увидят тебя! Я не могу сказать, что ты был здесь, я не должна знать, где ты, я тебя больше не увижу! Так что вперед! Когда истечет срок, ты вернешься!»

Она выскользнула обратно из комнаты, не прикоснувшись ко мне и не дожидаясь от меня слов.

Я был один и обеими руками схватился за голову. Я отчетливо почувствовал толстый слой глины и мякины.

Этот человек, тот, кто стоял там, разве это не я?

Во что твоя собственная мать больше не верила?

Кто был тот парень, который выглядел как бродяга в своей грязной, помятой одежде? Вон его, вон! Прочь, прочь!

У меня еще хватило ума открыть шкаф и надеть другой, чистый костюм.

Потом я ушел.

Куда?

Воспоминания меня подводят.

Я снова заболел, как и тогда. Не психически, а эмоционально заболел. Внутренние фигуры и голоса полностью контролировали меня.

Если я попытаюсь поразмыслить над тем временем, я почувствую себя человеком, который видел пьесу пятьдесят лет назад и после этого должен знать, что происходило время от времени, и как менялись сцены. Отдельные изображения остались, но настолько расплывчатые, что я не могу сказать, что, правда, а что нет.

В то время я подчинялся темным фигурам, которые жили во мне и управляли мной. То, что я сделал, любому беспристрастному человеку покажется невероятным.

Меня обвинили в краже коляски! Зачем? Пустого кошелька, в котором всего три пфеннига! Другие вещи более правдоподобны, а некоторые прямо доказаны. Меня арестовали, и где бы что-то ни случалось, меня переправляли туда как «подозреваемого преступника».

Это было очень интересное время для завсегдатаев кузницы лжи Эрнстталя.

Почти каждый день говорили что-то новое или сменяли прежние слухи о том как я поступил на то, как поступлю.

Каждый бродяга, попавший в окрестности этого сказочного места, пользовался моим именем, чтобы грешить за меня.

Это было чересчур и внешне, и внутренне даже для заключенного.

Я сломал кандалы во время транспортировки и исчез.

Куда я шел, я намерен подробно рассказать во втором томе, в котором рассказываю о своих путешествиях.

Сейчас нужно упомянуть то же, что и раньше, а именно, чем дальше я удалялся от дома, тем свободнее становился мысленно, при том, что снаружи меня охватывало непреодолимое желание вернуться домой, что я и сделал, и что внутренне я становился все свободнее по мере приближения к месту своего рождения. Есть ли кто-нибудь, кто может это понять?

Частично я последовал этому непостижимому принуждению, частично вернулся добровольно, ради своих добрых планов и ради моего будущего.

Я согрешил, так что мне пришлось искупать, это само собой разумеется. Но пока это покаяние не закончено, для меня нет ни плодотворной работы, ни будущего.

Итак, через пять месяцев я вернулся домой, чтобы явиться в суд, но, к сожалению, сделал это не так, как было бы правильно, а подпал под те внутренние силы, снова проявившиеся и помешавшие мне сделать то, что я намеревался сделать.

В результате, вместо того, чтобы сдаться добровольно, я был схвачен.

Это настолько ухудшило мою ситуацию, что суровость судьи, вынесшего мне приговор, мне вполне понятна.

Но тем меньше понятен адвокат, назначенный судом в качестве моего защитника. Он не защищал меня, он отягощал меня наихудшим способом. Он воображал, что может или должен практиковать криминальную психологию при этой дешёвой возможности, и все же ему не хватало всего необходимого для решения такой задачи даже в некоторой степени.

Я вполне мог отрицать, но прямо признал все, в чем меня обвиняли. Я сделал это, чтобы любой ценой избавиться от этого вопроса и потерять как можно меньше времени.

Этот адвокат был неспособен понять ни меня, ни душевную жизнь, выходящую за рамки обыденного.

Приговор составлял четыре года тюрьмы и два года полицейского надзора.

Как бы мне ни было трудно записывать это для публики, я не могу освободиться от этого; так и должно быть.

Я сожалею не о себе, а о моих хороших родителях, братьях и сестрах, кого мне до сих пор жаль в их могилах, что их сын, на кого они возлагали такие большие, возможно, не совсем необоснованные надежды, вынужден делать такие признания и показания из-за бесконечной жестокости фактов и обстоятельств.

Я не могу здесь думать о преступлениях, в которых меня обвиняют.

Моему палачу, свежевальщику и кожевнику я оставляю то глубокое бесчестие, что пригвоздило меня к кресту десять лет назад, и за это время ни на минуту не переставало придумывать для меня новые мучения. Он может продолжать копаться в этих фекалиях к восхищению всех тех низших живых существ, для которых эти вещества являются жизненными условиями.

А также я мало готов создавать сенсацию эти моим заключением.

Я просто должен сказать правду, а затем поспешить рассказать об этой мнимой бездне, которая отнюдь не бездна, и навсегда распрощаться.

Мой приговор был тяжелым и долгим, а добавление двух лет полицейского надзора никоим образом не могло служить мне рекомендацией при поступлении. Так что я был готов к суровому обращению. Это было серьезно, но не болезненно. Руководство учреждения совершенно право, если оно не проявляет предвзятости, а просто ждет, чтобы увидеть и посмотреть, вписывается ли доставленный человек и как. Ну, теперь добавили и меня! Конечно, на этот раз моя позиция не рассматривалась. Меня назначили на работу, на которой требовались рабочие. Я стал производителем сигар.

Я просил, чтобы меня изолировали, мне разрешили. Я прожил один в камере четыре года и до сих пор вспоминаю эти дни с тем странным чувством благодарности, которым обязан безмолвным, а не жестоким местам страдания.

Я также любил свою работу. Мне она была очень интересна. Я выучил все сорта табака и сделал все виды сигар от самых дешевых до самых дорогих.

Ежедневная нагрузка не была слишком высокой. Все сводилось к качеству, доброй воле и мастерству. После того, как я попрактиковался, я с легкостью справлялся со своей рабочей нагрузкой, и у меня оставалось несколько свободных часов и половина дня.

Моим самым заветным желанием было использовать это время для себя, и оно исполнилось раньше, чем я думал возможным, гораздо быстрее.

Я подчеркиваю здесь раз и навсегда, что для меня не бывает совпадений. Это знает каждый из моих читателей. Для меня есть только одно совпадение. Так же и в этом случае.

В институциональной церкви в Вальдхайме были протестантская и католическая общины.

Католический катехизатор выступал в роли органиста во время католической службы. Однако со временем он оказался настолько перегруженным новыми обязанностями и большим объемом работы, что ему пришлось искать помощника, кто бы играл на органе, тем более, что как священник он не мог читать проповедь и одновременно играть на органе.

Руководство разрешило ему поискать исполнителя среди заключенных. Он так и поступил. Среди заключенных было немало наказанных учителей. Всех проэкзаменовали. Не знаю, почему никого из них не выбрали. Все они были там дольше меня, так что у них было время завоевать доверие, связанное с пребыванием в таком положении.

Но меня привезли с не чем иным, как хорошими сертификатами, я не мог избежать будущего полицейского надзора и еще не нашел времени, чтобы показать, что я все еще заслуживаю доверия. Вот причина, по которой я полагаю, что это не совпадение, а судьба.

Катехизатор вошел в мою камеру, немного поговорил со мной, а затем ушел, ничего не сказав мне.

Через несколько дней прибыл и католический священник. Он тоже ушел через короткое время, ничего не сказав о причине своего визита.

Но на следующий день меня привели в церковь, посадили за орган, дали ноты и мне пришлось играть. Офицеры сели в нефе церкви, чтобы я их не видел. Со мной был только катехизатор, который давал мне задания. Я сдал экзамен и должен был предстать перед директором, который сказал мне, что меня назначили органистом. Поэтому я мне нужно очень хорошо управлять собой, чтобы быть достойным этого доверия. Это было началом от которого произошло так много всего для меня и моей внутренней жизни.

Я, протестант, органист в католической церкви!

Это изначально дало мне некоторую свободу передвижения, свободу передвижения в здании тюрьмы. Никто не мог приставить ко мне надзирателя за органом!

Но это принесло мне еще большее, а именно уважение и внимание, к которым я стремился в отношении определенных внешних факторов.

Надзирателем нашего помещения был тихий, серьезный человек, который мне очень понравился; когда он прочитал в регистрационной книге, что я стал католическим органистом, он пришел в мою камеру в изумлении, чтобы спросить меня, не было ли ошибки в моих доставленных документах, там я был определен как евангелист-лютеранин.

Я отрицал ошибку.

Потом он посмотрел на меня внимательно и сказал:

«Такого еще никогда не случалось! Должно быть, вы — хм, вы должны быть очень музыкальным!»

Заключенных, конечно, называют на «ты»; но с того момента как он сказал «вы», и другие последовали его примеру.

Это на первый взгляд маленькое достижение, было, тем не менее, очень ценным, поскольку подразумевало многое другое.

Вскоре, к моему радостному удивлению, оказалось, что мой надзиратель является помощником руководителя духовного собрания. Я рассказал ему о моих музыкальных занятиях в Цвикау. Поэтому он быстро поставил мне оценки, чтобы дать мне тестовое задание. Я также прошел этот тест, и отныне он был уверен, что мне не помешают следовать моей цели в свободное время.

Этот начальник был для меня моим дорогим отчим другом, и когда он позже ушел на пенсию и переехал в Дрезден, мы продолжали общаться друг с другом в дружелюбной и уважительной манере в течение долгого времени.

Католического катехизатора звали Кохта. Он был всего лишь учителем без академического образования, но человеком чести во всех отношениях, на редкость добрым и с таким богатым образовательным и психологическим опытом, что то, что он имел в виду, для меня являлось гораздо более ценно, чем целые груды научных книг.

Он никогда не говорил со мной о конфессиональных вопросах. Он думал, что я протестант, и не делал ни малейшей попытки повлиять на мои убеждения.

И каким он был для меня, таким и я был для него. Я никогда не задавал ему вопросов о католицизме.

То, что мне нужно было знать, я уже знал или мог испытать, пережив по-другому.

Прекрасные отношения, которые постепенно развивались между ним и мной, были для меня священными, они не мешали противоположностям проникать в чисто человеческую доброжелательность.

Он служил в церкви, я служил на органе, но в остальном религия между нами оставалась совершенно нетронутой и, следовательно, могла влиять на меня тем более прямо и чисто.

Степень его молчания была настолько красноречивой, что это позволяло говорить о его делах, а это были дела благородного человека, чья сфера деятельности мала, но кто знает, как принять даже самое малое как великое.

Я никогда не играл католических гимнов, теперь я узнал их. Какие органные и другие музыкальные произведения я обнаружил! Я думал, что разбираюсь в музыке. Нет!

Этот простой катехизатор давал мне такие задачки, решать которые было очень интересно, хотя и трудно.

Я только теперь начал догадываться, что такое музыка на самом деле, а музыка — не последнее средство через которое воздействует церковь.

Католический священник приходил ко мне только тогда, когда требовались особые изменения в органном сопровождении. Он говорил только самое необходимое, совсем не о религии; но когда он входил ко мне, всегда бывало так, как если бы на меня начинало светить солнце.

Такие люди солнца редки, и все же каждый священник должен быть человеком солнца, потому что мирянин слишком склонен смотреть и судить церковь по тому, как ее священники к нему относятся.

Я проигнорирую разницу между протестантским и католическим богослужением, но каждый разумный человек сочтет вполне естественным и очевидным, что я не мог участвовать в последнем в течение четырех лет и даже активно участвовать в нем без влияния от него. Мы не камни, от которых все отскакивает! И даже этот камень нагревается от солнечных лучей! И эти службы были солнечными лучами!

Во мне до сих пор есть бесконечная благодарность за эту теплоту и эту доброту к тому, кто заботился обо мне без единого упрека, когда все остальное было против меня.

Я по сей день благословляю вас и буду благословлять вас, пока живу!

Какими внутренне бедными должны быть люди, заявляющие, что я католик! Для них совершенно невозможно познать человеческую душу и святыни, лежащие в ней.

Кстати, о католической вере я вообще ничего не писал, а о мусульманской вере целые тома. Обвинение в том, что я исламизируюсь, кажется гораздо более оправданным, чем обвинение в том, что я католик. Почему бы не обвинить меня в этом?

Мадонна была изображена сотней протестантских художников и описана сотней протестантских поэтов, в том числе Гете. Почему не говорят о них как о католиках?

Я должен поблагодарить католическую церковь за благородное гостеприимство, которое она оказывала мне, протестанту, в течение четырех лет, поблагодарить гимном Ave Maria, который я сочинил для моего Winnetou.

Разве это повод обвинить меня в религиозном лицемерии? Тем более из-за денег! Повторяю: какими бедными должны быть такие люди, какими бесконечно жалкими!

Я должен сказать, что эти четыре года тихого уединения и сконцентрированной сосредоточенности привели меня очень и очень далеко.

Мне стали доступны все книги, необходимые для учебы.

Я доработал свои рабочие планы и начал их выполнять.

Я писал рукописи.

Как только одна была готова, я отправлял ее домой.

Затем родители стали посредниками между мной и издателями.

Я не писал это прямо, потому что они еще не знали, что автор рассказов, которые они печатали, был заключенным.

Но один из них узнал об этом, потому что лично приехал к родителям.

Это был книготорговец колпорта Г. Г. Мюнхмайер из Дрездена, о ком впоследствии придется много упоминать. Он был плотником, играл на валторне танцевальную музыку в деревне, а затем стал издателем. В этом качестве он приехал в Хоэнштайн-Эрнстталь и встретил в соседней деревне горничную, на которой женился. Это привязало его к местности. Там он стал известен, а также узнал обо мне.

То, что он услышал, показалось ему необычайно подходящим для колпортажа. Он пошел к моему отцу и познакомился с ним. Так мои рукописи попали в его руки. Он прочитал их. Некоторые вещи показались ему слишком возвышенными. Но другие так понравились, что, по его словам, привели в восторг.

Он попросил разрешения напечатать это и получил разрешение.

Он хотел заплатить немедленно и положил деньги на стол. Но отец не принял. Он отодвинул их и сказал, чтобы тот передал их мне лично, когда я буду освобожден

Мюнхмайер был очень рад заняться этим. Он заверил меня, что я тот человек, кого он может использовать; он придет ко мне, когда я вернусь домой, и все обсудит со мной.

Я сообщаю это и пока просто утверждаю. В дальнейшем очень важно отметить, что Мюнхмайер не только хорошо знал мое прошлое, как оно было на самом деле, но и также слышал все, о чем лгали.

Что касается душевного состояния, то я был в состоянии покоя, полного мира.

В первые четыре недели прошлых четырех лет все еще случалось, что темные фигуры мучали меня внутри и надоедали криками, но это постепенно прекратилось и, наконец, стихло.

Когда я беспристрастно обдумал это, то пришел к выводу, что эти структуры имеют влияние только до тех пор, пока кто-то находится в соответствующих взглядах. Но как только последние будут преодолены, ужасные образы должны исчезнуть.

И это казалось правильным решением; катехизатор согласился.

Я ничего не рассказывал ему о своих внутренних искушениях, так как, в чисто личных и семейных делах, я никогда не делаю человека своим доверенным лицом.

Но время от времени произносились слова, оговорки, которые не предполагались, но предполагали.

Он стал внимательным.

Однажды в ходе разговора мне в голову пришла мысль о моих темных фигурах и их мучительных голосах, но я притворился, что говорю о ком-то другом, а не о себе.

Затем он улыбнулся. Он очень хорошо знал о ком я говорю.

На следующий день он принес мне маленькую книгу с названием:

«Так называемое разделение человеческого сознания, картина разделенного сознания в целом».

Я прочитал ее.

Как ценно это было! Какое просветление это дало!

Теперь я внезапно понял, что со мной было!

Теперь они могли снова прийти, эти голоса, я больше их не боялся!

Позже, когда он получил книгу обратно, я поблагодарил его за ту радость, которую я испытал по этому поводу. Поэтому он спросил меня:

«Разве вы не сами мне рассказывали?»

«Да», — ответил я.

«Вы во всем разобрались?»

«Еще нет».

«А вот здесь?»

Он открыл работу, в ней было написано:

«Всякий, кто страдает от этих суровых искушений, должен остерегаться места, где он родился. Не жить там подолгу. И, самое главное, если он женится, не брать себе жену оттуда!»

«Нет, я этого еще не понимаю», признался я.

«Я тоже», — признал он. — «Но поразмышляйте об этом!»

Это размышление, которое он мне посоветовал, не привело ни к каким результатам.

Это был чисто психологический вопрос.

Опыт — единственный мудрый учитель, и мне пришлось пережить этот опыт прежде, чем я его понял, к сожалению, к сожалению!

VI. На колпортаже

Это закончилось.

Я вернулся домой.

Был ненастный весенний день, шел дождь и снег. Отец пришел встретить меня. И на этот раз ему снова даже не пришло в голову упрекнуть меня. Он читал мои рукописи и почти наизусть помнил мои письма. Теперь он знал, что ему больше нечего бояться в отношении моего будущего. По этому поводу он поговорил с Мюнхмейером и сказал, что тот хочет меня видеть.

«Это будет излишне», — сказал я. — «Этот человек хочет бульварных романов, захватывающих любовных историй, не более того. Я не пишу таких вещей. Он, вероятно, думает, что я бесчестный, из-за того, что люди говорят обо мне, и что я состряпаю колпортажный роман, что принесет ему много денег, но погубит меня. Он неправ. У меня совсем другие цели и задачи!»

Отец со мной согласился.

Когда мы поднялись над городом и увидели его лежащим перед нами, он указал на ближнюю деревню, на отдельно стоящий, недавно построенный дом, и спросил меня:

«Ты знаешь, что там?»

«Разве это не то место, где тогда был пожар?»

«Да. Через несколько дней после твоего отъезда открылось, кто его поджег. С преступником разобрались очень быстро. Он попал в тюрьму раньше тебя. Мать тебе все расскажет».

«О нет! Я ничего не хочу знать, вообще ничего. Попрошу молчать об этом!»

В тот же вечер я узнал, что местный сержант хвастался в баре, как внимательно он будет следить и наблюдать за мной в течение двух лет, он не сведет с меня глаз ни на день!

Он пришел на следующее утро и толкнул в грудь таким образом, что и обвинить было нельзя, но и последствия были чреваты рецидивом.

Он утверждал, что на два года назначен моим руководителем, которому я обязан ежедневно подчиняться.

Затем он вытащил из кармана соответствующие параграфы закона, чтобы прочитать мне лекцию о моих обязанностях.

Я не сказал ни слова, но открыл дверь и жестом приказал ему выйти.

Когда он замедлил, это сделал я.

Я пошел к мэру и быстро с этим справился. Я попросил заграничный паспорт, и когда мне сообщили, что это невозможно, без лишних слов, на следующий день я уехал без паспорта.

В поезде я сидел в пустом купе.

Пересекли границу.

Внезапно я испытал внутреннее возмущение, начал злиться, кричать и рычать как в деревенской гостинице, где рабочие бьют друг друга ножками стула. Сотни фигур и сотни голосов были тем следствием, что оно вызвало.

Раньше это бы меня ужаснуло, но сегодня оставило равнодушным.

Эти болотные воспоминания, отказывавшиеся сдаться, утратили надо мной власть. Я не отреагировал на это, и им пришлось постепенно затихнуть самим по себе.

Во втором томе будет рассказано, куда и как прошло это путешествие.

Тем временем Мюнхмайер пришел спросить обо мне.

Меня уже не было. Затем он заплатил гонорар и пошел домой, ничего не добившись.

Примерно три четверти года спустя он появился снова и не один, а со своим братом.

На этот раз он застал меня дома, потому что я снова был там, чтобы писать и печатать свои «Географические проповеди».

Его брат был портным, а затем стал разносчиком книг.

Дела до сих пор шли хорошо, в самом деле, замечательно, но теперь появилась опасность резкого разрушения. Ему нужен был спаситель, а я должен был им стать!

Мне это было непонятно, потому что я никогда не имел ничего общего с Мюнхмейером, да и не хотел иметь с ним ничего общего, и не знал ни его, ни его ситуацию.

Он объяснил мне это.

Он был умным, расчетливым, очень красноречивым человеком, и его брат так красиво его поддержал, что я не отверг их сразу, но позволил им высказаться.

Но затем я оказался — в ловушке, хотя никогда не предполагал даже саму возможность любых деловых отношений с «Колпортажем».

«Мюнхмайер» превратилась в солидную типографию с наборным цехом, печатными формами и т. д.

Однако то, что он публиковал, было самыми низкими сплетнями. Он говорил о так называемой «Черной книге» с множеством криминальных историй, о так называемом «Храме Венеры».

«Храм Венеры», настоящая золотая жила, как и некоторые другие изделия того же рода, но теперь эта еженедельная газета издавалась под названием «Наблюдатель на Эльбе».

Основатель и редактор этой газеты — писатель из Берлина Отто Фрейтаг, очень умелый, энергичный, но чрезвычайно опасный человек в бизнесе.

Он рассорился, внезапно ушел из редакции, захватив с собой все рукописи, и теперь намеревался печатать подобные «Наблюдателю на Эльбе» страницы, чтобы уничтожить его.

«Если я не найду теперь же другого редактора, который превзойдет этого человека, зная, как справиться, для меня все потеряно!» — пришел к выводу Мюнхмайер.

«Но зачем вы пришли ко мне?» — спросил я. — «Я не редактор, не корректор правщик!»

«Пусть это будет моей заботой! Я много слышал от вас и, прежде всего, читал ваши рукописи. Я знаю свой путь. Вы тот, кто мне нужен!»

«Но у меня совсем другие планы и на колпорт меня никто не приведет!»

«Потому что вы его не знаете. Вы также можете сделать на нем добро. Чем вы планируете заняться?»

Я объяснил ему свои планы. Тогда он загорелся, он был в восторге от них. Он был одним из тех людей, которые любят восторгаться возвышенным, высоким, но живут низко.

«Это превосходно, великолепно!» — воскликнул он. — «И вы сможете достичь всего со мной, лучше и быстрее всего со мной!»

«Вот как?!»

«Вы напечатаете эти вещи вместе со мной и в пятницу сделаете его новую газету бесполезной!»

«Однако это могло бы быть легко. А что, если мне не понравится ваш „Наблюдатель на Эльбе“? Я с ним не знаком».

«Тогда оставим его, и вы найдете вместо него новый лист!»

«Какого рода?»

«На ваше усмотрение, насколько это соответствует вашим целям!»

Признаюсь, это обещание перевесило больше половины в его пользу.

Что касается моих планов, это прозвучало почти как находка!

Он дал дальнейшие обещания, которыми облегчил мне выполнение его желаний.

На это пришлись мои собственные соображения. Здесь совершенно неожиданно мне представилась прекрасная возможность познакомиться самым удобным способом с печатным станком, наборными шрифтами и всем, что здесь существует. Это была очень ценная возможность для меня как для писателя и, вероятно, никогда больше не представилась бы мне.

Заработная плата, которую Мюнхмайер мог мне выплачивать, была незначительной, но я получал такие гонорары, что на самом деле мне она и не была нужна.

И я совсем не был связан.

Он предложил мне ежеквартальную возможность увольнения.

Так что я мог уйти через каждые три месяца, если мне это не нравилось.

«Попытайтесь! Скажите да!» — просил он меня, увеличив мне месячную зарплату.

«Когда мне следует приступить?» — спросил я.

«Самое позднее послезавтра. Это срочно. Этот Фрейтаг не должен опередить нас».

«Но вы же знаете, что я был осужден?»

«Я знаю все. Но это не важно».

«И я даже под наблюдением полиции!»

«Я этого не знал, но это тоже не имеет значения. Потому что, а так оно и есть, вы для меня самый важный! Примите это!»

Это звучало исключительно трогательно. Он протянул мне руку, отец и мать умоляюще кивали мне, затем я пожал ему руку и стал — редактором.

Когда я приехал в Дрезден, то сначала снял меблированное жилье, но Мюнхмайер очень скоро предоставил мне несколько комнат в качестве редакционной квартиры, и я купил соответствующую мебель.

Я нашел издательство крайне неприглядным, уродливым.

«Черная книга» была откровенно преступной. «Храм Венеры» в действительности оказался отвратителен, рассчитанный на самый низкий уровень чувственного удовольствия, с чудовищными описаниями и заполненный ужасными откровенными иллюстрациями.

Также была аптечка от болезней, передающихся половым путем, с помощью чего можно было зарабатывать суммы, показавшиеся мне почти невероятными.

Эти бесстыдные страницы с картинками были повсюду. Рабочие забирали их домой. Четыре дочери Мюнхмайера, тогда еще дети младшего школьного возраста, читали и играли с ними, а когда я предупредил г-жу Мюнхмайер о последствиях, она ответила: «Вы так думаете? Неужели? Это наше лучшее издание! Это приносит много денег!»

Я решил, что или это нужно изменить, или я уйду без предупреждения.

Что же касается «Наблюдателя на Эльбе», редактирование чего я взял на себя, то с первого взгляда понял, что его следует закрыть.

Мюнхмайер был достаточно разумным, чтобы признать это.

Мы закрылись, пришла бумага, и я основал вместо него три другие, а именно два приличных развлекательных листа, которые назывались «Deutsches Familienblatt» («Страница немецкой семьи» — прим. перевод.) и «Праздничные часы», а также специальный и развлекательный лист для шахтеров, плавильщиков и металлургов, к которым я дал заголовок «Schacht und Hütte» («Колодец и хижина» — прим. перевод.).

Эти три листа были разработаны, чтобы удовлетворить эмоциональные потребности читателей и привнести солнечный свет в их дома и сердца.

Что касается «Schacht und Hütte», то я ездил в Германию и Австрию, чтобы посетить крупные компании, например к Хартманну, Круппу, Борзигу и т. д.,

И так как такие статьи были необходимы в то время, я добился успехов, которые меня самого поразили.

Наши страницы так разошлись, что Мюнхмайер подарил мне на Рождество пианино.

Его конкурент Фрейтаг очень старался, поначалу добившись успеха, но спустя короткое время ему пришлось сдаться.

В это переходное время развития случилось так, что Мюнхмайер оказался должен иностранным властям за распространение «Храма Венеры».

Автором этой позорной работы был Отто Фрейтаг, который порвал с Мюнхмайером лишь потому, что тот не позволял ему участвовать в прибыли, которую приносило сотрудничество.

В книге был восхитительно написанный раздел о «проституции», который, однако, вызвал напрямую внимание полиции с ордером на обыск. Он был выдан Мюнхмайеру с какой-то стороны, и я не знал, что будет проводиться обыск дома из-за «Храма Венеры».

Тут же началась лихорадочная деятельность по предотвращению грозивших здесь неприятностей. Доверяли любому, кто был способен помочь, но никто ни словом не обратился ко мне, видимо стало стыдно.

Там были тысячи печатных экземпляров. Один спрятали целой кипой, доходившей до потолка, позади других кип. Завалили ими лифт. Было использовано каждое потайное место. Многое, находящееся под угрозой изъятия, было перемещено в жилые квартиры и даже спрятано под детскими кроватями.

Все произошло так быстро и так ловко, что в итоге полиция с трудом обнаружила косвенные следы, и в течение долгого времени дом Мюнхмайеров хвастался остатком, который затем был разобран находчивыми властями Дрездена.

Я узнал об этом позже, намного позже, и сделал свои выводы. Места здесь мне не было. Я хотел из бездны прочь, но не наоборот!

Могу сказать, что в то время я много работал и честно старался превратить Колпортаж Мюнхмайера в достойное издательство.

Мюнхмайер так подружился со мной, что мы стали почти как братья.

Я чувствовал себя хорошо, пока он выполнял то, что я считал верным.

В первых выпусках трех, вновь созданных газет, я начал осуществлять свои литературные планы.

Я уже сказал, что в этой связи хотел обратить внимание на жителей двух половин мира, а именно на индейцев и исламские народы.

Я сделал это здесь и сейчас.

Я определил «Немецкую семейную газету» для индейцев, а «Праздничные часы» для Востока.

В первом листе я сразу начал с «Виннету», но в соответствии с другим индейским диалектом, пока назвал его Ин-ну-во.

Я был уверен, что у этих двух газет есть будущее, и представлял, что могу оставаться редактором в течение нескольких лет.

На то, что я хотел, было достаточно места и времени.

Само собой разумеется, я также писал для других компаний, о которых мне нет необходимости упоминать, но без намерения с ними сотрудничать.

К сожалению, мои добрые дальновидные намерения внезапно натолкнулись на неожиданное препятствие, которое на самом деле не должно было стать преградой, а скорее, означало признание, продвижение по службе.

Чтобы привязать меня к компании, они предложили мне жениться на сестре фрау Мюнхмайер.

Для этого мой отец был приглашен в Дрезден. Ему разрешили остаться в качестве гостя у Мюнхмайеров на две недели, а отец госпожи Мюнхмайер предложил ему породниться.

Все вышло ровно наоборот. Я сказал «нет» и подал на увольнение, потому что теперь, само собой разумеется, я не мог оставаться, тем более что именно в это время я больше узнал о трюке, разыгранном с полицией Дрездена.

Теперь о моих планах приходилось молчать, но я не отказался от них.

Когда квартал закончился, я съехал от Мюнхмайера, но не из Дрездена.

Разрыв с колпортажем меня нисколько не задел.

Я снова был свободен, написал несколько неотложных рукописей и отправился путешествовать.

Что касается моего родного города, то я был вызван в местный суд в качестве свидетеля и узнал, что Фрейтаг, автор, и Мюнхмайер, издатель «Храма Венеры», недавно были судимы за это позор. Они скрывали это от меня. Как я был рад, что не женился на этом храме Венеры!

Вернувшись домой из только что упомянутой поездки, мне понадобилось навестить одну из моих сестер, вышедшую замуж в Хоэнштайне.

Я провел несколько дней у нее и познакомился с девушкой, которая произвела на меня очень странное впечатление.

В начале этой моей книги я сказал, что мне свойственно видеть перед собой людей больше ментальным зрением, чем физическим. Затрудняюсь выбрать, является ли это преимуществом или недостатком, но в результате такой моей особенности я нередко воспринимаю уродливого человека как прекрасного, а прекрасного как уродливого. Самыми интересными для меня существами являются те, чья ментальная форма кажется мне загадочной, чьи контуры я не могу распознать или чей колорит я не понимаю. Такие люди меня привлекают, даже если выглядят отталкивающе; я не виноват в этом.

И с девушкой, о ком я говорю, была связана еще одна очень странная вещь. А именно, когда мне было четырнадцать лет, семинаристом в Вальденбурге однажды в ноябре я поехал оттуда в Эрнстталь, чтобы увидеться с родителями и чтобы сменить свою одежду. На обратном пути, проходя через рынок Хоэнштайна, я услышал пение и наткнулся на певчих, стоящих перед домом. Там должно быть шли похороны кто-то умершего. Я узнал дом. Внизу жил торговец мукой, а наверху приехавший издалека человек, кого иногда называли цирюльником, иногда фельдшером, хирургом или врачом. Он не только стриг как парикмахер, но еще было известно, что он может делать намного больше, его звали Поллмер.

У него родилась дочь, которую сочли самой красивой девушкой в мире, во всяком случае, так решили оба города, я знал это. Теперь ее должны были похоронить.

Вот почему я остановился.

Позади меня стояли две женщины, которые тоже хотели послушать и посмотреть. Вошла третья, из селения, спросив, кто это.

«Дочь Поллмера», — ответила одна из первых двух женщин.

«Ох?! Зубного врача? От чего она умерла?»

«От своего собственного ребенка. Было бы лучше, если бы и он и умер, но он все еще был жив. Такой ребенок, от которого умирает мать, никогда не может быть благословенным, это приносит вред всем».

«Кто отец?»

«Его нет!»

«Боже ты мой! Еще и это? Было бы лучше, если бы монетку сразу закопали!»

Теперь пение прекратилось. Гроб вынесли. Собралась траурная процессия. Из открытого окна гостиной появилась женщина с чем-то на руках. Это был ребенок, «монеточка», убившая собственную мать и навредившая всем!

Я ничего в этом не понимал. Что может знать четырнадцатилетний мальчик о людских предрассудках такого рода!

Но когда похоронная процессия завершилась, и я продолжил свой путь, я захватил с собой кое-что, впоследствии сильно занявшее меня, а именно вопрос, почему нужна осторожность в отношении к ребенку, не имеющего отца, и кто виноват в смерти матери. В результате моей молодости и неопытности я поверил всему, что говорили старушки, и чувствовал своего рода ужас, когда думал об этих похоронах и несчастной «монеточке».

Как только я позже забрел на рыночную площадь Хоэнштайна, то невольно взглянул на тот дом, на верхнее окно над комнатой торговца мукой.

Позже, спустя несколько лет, я однажды увидел, как выглянула голова ребенка, девочки.

Я остановился на мгновение, чтобы рассмотреть лицо. Оно не выражало ничего, ни приятного, ни ужасного.

Позже я встретил на улице сильного высокого человека, держащего за руку девушку лет двенадцати. Это был старый Поллмер со своей «монеткой». Старик выглядел очень серьезным, а ребенок — очень веселым и дружелюбным, ничто не указывало на то, что «ее мать умерла от нее».

Потом я видел ее несколько раз, подростком, словно потусторонний ангел, бледный длинный стебель, очень стройную, совершенно неяркую, совершенно равнодушное существо.

Никогда бы не подумал, что эта девушка когда-нибудь сыграет в моей жизни значительную роль.

И теперь, когда я жил у своей сестры, в доме одного из ее друзей меня познакомили с несколькими молодыми девушками, в том числе с «мисс Поллмер».

Это была «монетка», но она выглядела совсем иначе, чем раньше. Она так тихо и скромно сидела за столом, занятая вязанием крючком, что почти не произносила ни слова.

Мне это понравилось.

Ее лицо слегка разрумянилось.

У нее был очень странный, даже загадочный вид.

И если она порой роняла слово, то оно звучало осторожно, задумчиво, совсем не так, как у других девушек, кто говорит обо всем, и чьи языки трещат без умолку.

Мне это очень понравилось.

Я узнал, что ее дед, Поллмер, читал мои «Географические проповеди» и все еще продолжает читать их.

Мне это понравилось даже больше.

Она показалась мне очень непохожей на своих друзей.

За фигурами последних я не видел и следа духа, а только дыхание души.

Однако за Поллмер лежала психологическая земля, высокая или низкая, пустынная или плодородная, этого я не мог различить, но там была земля, я это ясно видел, и во мне возникло желание познакомиться с этой страной.

Тот факт, что она происходила не из богатой или даже не знатной семьи, не мог помешать мне, в конце концов, я сам был всего лишь сыном бедного ткача, а на самом деле гораздо меньше.

На следующий день ее дедушка пришел ко мне.

Она рассказала ему обо мне и заставила его захотеть узнать меня лично после прочтения моих «проповедей».

Казалось, он был доволен мной, потому что он попросил меня навестить его в ближайшее время.

Я так и поступил.

Между нами возникло плотное общение, которое перешло с личного на письменное, когда я закончил свой визит и вернулся в Дрезден.

Но Поллмер не любил писать сам. Письма, которые я получал, писались рукой его внучки. Кто бы мог подумать, что я вступлю в переписку с «монеткой», которая «приносит только вред»!

Наша переписка производила необычайно хорошее впечатление. Она говорила о моей «прекрасной, очень важной работе», о моих «больших задачах», о моих «благородных целях и идеалах». Она цитировала отрывки из моих «Географических проповедей» и добавляла к ним мысли, совершенное превосходство которых меня поразило. Какая склонность быть женой писателя!

Правда, временами мне казалось, что только писатель-мужчина и притом очень образованный может писать такие письма, но я не мог поверить, что они способны на такой обман.

Мне также написала сестра. Она была переполнена похвалами «мисс Поллмер» и пригласила меня снова навестить ее на рождественские каникулы.

Я так и сделал. Я забыл, что Рождество редко бывает дружественным ко мне, и что меня предупреждали о месте, где я родился.

Это Рождество решило все за меня, даже если я не сразу обручился.

У меня было время. Я провел большую часть этого времени в путешествиях, пока не вернулся домой в день Пятидесятницы, чтобы продолжить изучение души «монетки», которая теперь должна была стать «моей монеткой».

Но дело дошло не до предложения, а до решения, которое иначе происходит только на сцене.

Когда Поллмер узнал, что я вернулся, он навестил меня и пригласил к себе на обед. Он давно уже был вдовцом, и его семья состояла только из него самого и его внучки.

Я знал, что он везде отзывался обо мне только хорошо, и что мои прежние судимости нисколько не помешали ему считать меня хорошим, заслуживающим доверия человеком.

Но я также знал, что он считал свою внучку самым прекрасным и самым ценным созданием во всей округе, и о чьем браке имел довольно фантастические мысли. Он считал, что такие сияющие красавицы — самое большое достояние и богатство их семьи, и брак может быть лишь с богатым и знатным.

Разумеется, его мнение не могло не повлиять на его внучку, я это очень хорошо заметил, но, возможно, пора было выйти из-под этого влияния. Поэтому, когда он попросил меня пообедать с ним сегодня, я ответил: «С удовольствием, но только при условии, что я приду не только ради вас, но и ради вашей внучки».

Он с удивлением выслушал.

«Ради Эммы?» — спросил он.

«Да».

«Что вы имеете в виду? Есть ли у вас какие-то намерения в отношении нее? Вы хотите жениться на ней?»

«На самом деле да».

«Вот перемены! Я не слышал ни слова об этом! Но это только ваше намерение! Что она сама говорит на это?»

«Она согласна».

Потом он вскочил со стула, побагровел и воскликнул:

«Ничего, ничего, ничего не выйдет! Моя дочь родилась и воспитывалась не для того, чтобы потратить свою жизнь на босяка! Есть и другие мужчин! Она не должна выходить замуж за писателя, который, если дела идут хорошо, живет только благодаря своей славе, и вечно голоден!»

«Вы тоже думаете о моей судимости?» — спросил я. — «Я бы понял это!»

«Бред какой-то! Мне все равно. Сотни тысяч людей ходят на свободе, из тех, кому место в тюрьме! Нет, это не так. У меня совершенно другие причины. Вы не получите мою дочь!»

Он воскликнул это очень громко.

«Ого!» — ответил я.

«Ого? Никаких ого! Повторяю, вы не получите мою дочь!»

С каждым словом он стучал тростью об пол, чтобы усилить впечатление.

У меня буквально чесались руки, чтобы положить ему трость в подмышку и со смехом сказать: «Что ж, держи!»

Но, с другой стороны, во мне поднялся, унаследованный от отца, крутой, безрассудный гнев, никогда не поступающий правильно. Я тоже теперь рычал:

«Если не получу, то сам возьму!»

«Только попробуйте!»

«Я не только попробую, я сделаю это, действительно сделаю это!»

Затем он рассмеялся.

«Не смейте являться ко мне. Отныне я запрещаю все посещения!»

«Ясно само собой. Но говорю заранее: вы лично придете ко мне в назначенное время и попросите меня навестить вас. А теперь до свидания!»

«Я буду вас просить? Никогда, никогда, ни за что!»

Он ушел.

Но я написал три строчки и оставил их для его дочери. Они гласили:

«Выбирайте между мной и вашим дедом. Если вы выберете его, оставайтесь; если выберете меня, немедленно приезжайте в Дрезден!»

Затем я уехал.

Она выбрала меня, она пришла.

Она ушла от того, кто ее вырастил и для которого она была единственным сокровищем.

Это мне льстило. Я чувствовал себя победителем.

Я поместил ее у вдовы пастора, имевшей двух взрослых высокообразованных дочерей. Общение с этими дамами позволило ей с легкостью обрести все, чего у нее еще не было. Там у нее появилась возможность вести самостоятельно свои дела.

Я также успешно работал, да, очень хорошо и успешно. Я стал известен и получал очень приличные гонорары.

Я начал свои «Рассказы о путешествиях», и сразу же опубликовал в Париже и Туре на французском языке.

Об этом заговорили; это произвело впечатление даже на «старого Поллмера».

Он слышал от сведущих людей, что я скоро стану богатым, возможно, даже очень богатым человеком. Поэтому он написал своей дочери. Он простил ей, что она бросила его ради меня, и попросил ее приехать в Хоэнштайн, навестить его, но привезти меня с собой. Она исполнила его желание, и я поехал с ней.

Но я пошел не к нему, а к родителям в Эрнстталь.

Он послал за мной, но я ответил, что он хорошо осведомлен о том, о чем я его предупреждал. Если он хотел, чтобы я был с ним, ему пришлось бы прийти лично, чтобы пригласить меня.

И он пришел!

Я снова почувствовал себя победителем.

Как глупо с моей стороны!

Здесь выигрывало только соображение, что, вероятно, я сделаю состояние, и для меня даже состояла опасность в том, что это соображение было сделано не одним моим дедушкой.

Между прочим, он попросил ее остаться с ним в Хоэнштайне, пока мы не поженимся.

Я не возражал и отказался от жилья в Дрездене, чтобы жить с родителями в Эрнсттале.

Тогда для меня это было время очень странных внутренних и внешних событий.

Я писал и путешествовал.

Вернувшись из одной из этих поездок, едва выйдя из купе, я узнал, что «старый Поллмер» умер той ночью, с ним случился удар.

Я поспешил к нему на квартиру. Слухи сильно преувеличили. Он не умер, он был еще жив, но не мог ни говорить, ни двигаться.

Его внучка сидела в боковой комнате, бренча, пересчитывая монеты. Она искала его деньги и нашла их. Их было немного, не думаю, что больше двухсот марок.

Я подвел ее к больному. Он узнал меня и хотел говорить, но лишь невнятно бормотал. В его глазах был ужасное беспокойство.

Затем пришел лечащий врач. Он уже осматривал его утром, сделал это еще раз и сообщил нам, что всякая надежда напрасна.

Когда он ушел, дочь умирающего соскользнула вниз передо мной и попросила не оставлять ее.

Я обещал ей и сдержал свое слово.

Я сделал даже больше. Я исполнил ее желание остаться в Хоэнштайне.

Мы сняли верхний этаж возле рынка и могли бы жить там бесконечно счастливо, если бы нам повезло.

В то время я уже несколько лет писал для Пустета в Регенсбурге в «Немецком доме сокровищ» где появились мои «Рассказы о путешествиях».

Компания Pustet — католическая, а Deutsche Hausschatz («Немецкий дом сокровищ» — прим. перевод.) — католическая семейная газета.

Но я был совершенно безразличен к такой конфессиональной принадлежности.

Причина, по которой я остался верен этой весьма респектабельной компании, была не религиозная, а чисто деловая.

Издатель Пустет сообщил мне во втором письме через своего редактора Винзенца Мюллера, что он готов приобрести все мои рукописи, я не должен отправлять их какому-либо другому издателю. И он заплатит немедленно. В случае более объемных рукописей, которые я должен послать ему одну за другой, он очень рад предоставить постраничную оплату!

Редко бывает писатель, которому делают такое предложение. Я с удовольствием его принял.

Около двадцати лет этот гонорар был стабилен, если я отправлял рукопись почтой сегодня, то он приходил ровно послезавтра.

Я не помню ни одного случая опоздания. И по гонорару между нами никогда не было ни малейших разногласий. Я никогда не просил больше, чем было согласовано, и когда Пустет внезапно удвоил его для меня, он сделал это по своей собственной воле, без моего подтверждения на этот счет. Такой добросовестности остаёшься верным, даже не спрашивая об их вере и деноминации.

Но еще более ценным для меня, чем эта пунктуальность, было то, что все мои рукописи заказывались заранее и благожелательно встречались и воспринимались.

Это позволило мне, наконец, осуществить задуманное, относящее к «Рассказам о путешествиях».

Теперь мне уже давно гарантировали необходимое пространство для колонок.

Через кого я позже опубликую эти рассказы в форме книги, это вопрос, который пока может оставаться открытым.

Есть враждебные люди, которые заявляют, что меня волнуют только деньги, как сделал это один католический издатель. На это бессовестную ложь и осуждение я не могу найти слов. Я сделал как раз ровно обратное тому, в чем меня обвиняют. Я приносил даже и такие жертвы «Deutscher Hausschatz» и его издателю, о размере которых семья Пустет понятия не имела.

Передо мной письмо, от 3 октября 1886 года, которое написал мне профессор Йозеф Куршнер, известный публицист, с кем я был очень дружен. Это касалось журнала «Vom Fels zum Meere» («От скал до моря» — прим. перевод.), издательства Шпеманна, с кем я сотрудничал.

Письмо выглядит следующим образом:

«Уважаемый г-н!

Пока вы вносили свой вклад в другие начинания, в то же самое время вы все еще оставляете меня в затруднении с тем, что давно обещали. На самом деле это неправильно, и я призываю вас сдержать данное мне обещание. Я не хочу упустить эту возможность не спросив вас, не захотите ли вы когда-нибудь написать довольно захватывающий, убедительный и ситуативный роман. В этом случае я мог бы гарантировать вам гонорар в размере до тысячи марок за „каменный“ лист (авторский, печатный лист — прим. перевод.), если вы напишете что-то подобное.

С большим уважением

Ваш самый преданный

Йозеф Куршнер».

Гонорар, который я получал от Пустета, был настолько незначительным по сравнению с этой тысячей марок, что я боюсь упоминать его размер здесь.

Если я в любом случае предпочел Пустета, это, безусловно, более чем достаточное доказательство того, что я писал для «Hausschatz» («Домашние сокровища») не для того, чтобы «заработать больше денег, чем я получил бы от других».

Другие мои издатели также платили значительно больше, чем Пустет.

Я должен заявить об этом, чтобы противостоять этому злонамеренному распространению вздорных слухов.

Я сообщу в другом месте о содержании этих моих отчетов о Домашних сокровищах.

Следуя логике фактов, я должен вернуться от Пустета к Мюнхмайеру.

Это было в 1882 году, когда я посетил Дрезден с женой в развлекательной поездке. Я так живо описал ей Мюнхмайера, что она смогла получить очень точное представление о нем, хотя еще не видела его. Но ей очень хотелось познакомиться с тем, о ком другие также говорили ей, что он был красивым парнем, очаровательным артистом и увлекался красивыми женщинами.

В это время года в сумерках он посещал один ресторан в саду. Когда я сказал ей об этом, она попросила меня отвезти ее туда. Я так и сделал, хотя мне не хотелось показывать ему ту, кого я предпочел его невестке.

Я не ошибся. Он был здесь. Единственный гость во всем саду.

Радость снова увидеться со мной была искренней, мы могли это заметить. Но разве у этой радости не было еще и деловой причины?

Он сидел такой угрюмый и подавленный, обхватив голову обеими руками. Но теперь он внезапно повеселел и обрадовался. Он засиял от удовольствия. Он сделал мне самые невозможные комплименты по поводу того, что у меня такая красивая жена, и в тех же выражениях он поздравил мою жену со счастливой удачей иметь мужчину, который так быстро стал знаменитым.

Он знал мои успехи, но весьма преувеличивал их, чтобы польстить нам обоим. Он произвел впечатление на мою жену, и она произвела на него впечатление.

Он начал бредить и выглядел искренним. Она прекрасна как ангел, и должна стать его ангелом спасения, да, его ангелом спасения, кто ему требуется в его нынешней огромной нужде. Она может спасти его, попросив меня написать для него роман.

А теперь он рассказывал: когда я ушел из его бизнеса, он не нашел подходящего редактора для основанных мной газет. Сам он редактировать не умел. Газеты очень быстро потеряли свою значимость, подписчики отпали, они ушли. Но на этом дело не закончилось. Ничто больше не работало. Потеря следовала за потерей, и теперь ситуация была такова, что он больше не мог отрицать Гамлета в вопросе бытия или небытия.

В тот момент он только что думал о том, через кого или через что он сможет найти спасение, но тщетно.

Поскольку мы оба пришли, словно посланные небесами, то теперь он знает, что будет спасен, именно через меня, через мой роман, через мою прекрасную, юную, дорогую, драгоценную даму сердца, которая не оставит меня в покое, пока этот роман не будет в его руках.

Умник полностью уверился в помощи моей неопытной жены через эти грубые похвалы.

Он убедил меня исполнить его желание, и она попросила меня.

Он ловко представил мне тот факт, что на самом деле только я виноват в его нынешнем ужасном положении. Шесть лет назад все было на редкость хорошо; но то, что я не захотел жениться на его невестке и ушел из редакции, превратило все в свою противоположность.

Чтобы исправить это, я морально обязан протянуть ему руку помощи.

Что касается этой последней мысли, то я очень хорошо чувствовал, что в ней есть доля правды. В то время моя готовность жениться на сестре фрау Мюнхмайер считалась само собой разумеющимся, о чем говорили повсюду.

Вследствие того, что я отклонил план, пострадала не только девушка, но и вся семья подверглась почти публичному пренебрежению, в чем я не был виноват, но что заставило меня проявить к Мюнхмайеру взамен некоторую любезность.

К тому же мы не ссорились, а расстались друзьями.

Так что для отклонения его просьбы была бы предпочтительнее причина не личного характера, а делового.

Но и в деловых отношениях также не было веских причин для отказа. У меня было время, я просто должен был это принять.

Поскольку Мюнхмайер был издателем бульварного чтива, от меня не требовалось ничего, кроме бульварного романа с моей стороны.

Это могло быть что-то лучшее органичной последовательности рассказов о путешествиях, подобных тем, что я передавал Пустету и другим издателям.

Если бы я так и поступил, это бы также послужило делу моей жизни, в то же время в последствии, я смог бы разместить в своих томах написанное для Мюнхмайера, как это было с моими рассказами для «Домашних сокровищ»!

Эти соображения приходили мне в голову, пока Мюнхмайер и моя жена разговаривали со мной.

В конце концов, я объяснил, что могу решиться написать роман по своему усмотрению, но только при условии, что он вернется ко мне обратно со всеми правами через определенный период времени. В моих рукописях не следует изменять ни слова; он знал это и раньше.

Мюнхмайер заявил, что пойдет на это, но я не должен давить на него гонораром.

Он был в нужде и не мог много заплатить. Позже, если мой роман попадет в цель, он сможет компенсировать это «денежным вознаграждением».

Звучало хорошо.

Он просил, до того как роман вернется ко мне, дать ему не сроки, а, скорее, число количества абонентов после которого, как только оно будет достигнуто, он должен остановиться и вернуть мне мои права.

Он подсчитал, что на его счету будет от шести до семи тысяч подписчиков, то, что выйдет за рамки этого — премия.

Вот почему я предположил, что, если я буду писать роман, Мюнхмайеру должно быть разрешено подписаться до двадцати тысячного подписчика, не более, а затем он должен был бы заплатить мне «денежное вознаграждение», и роман вернулся бы ко мне со всеми правами.

Позволю ли я ему продолжать представлять меня через него или другого издателя за соответствующую плату, полностью будет зависеть от меня.

Мюнхмайер принял решение без промедления, но я все еще не дал окончательного согласия, заявив, что сначала хорошенько обдумаю этот вопрос, а завтра уже решу.

На следующее утро Мюнхмайер приехал в наш отель, чтобы узнать мое решение.

Я сказал да, наполовину добровольно, наполовину принудительно. Моя жена не сдавалась, пока я не пообещал исполнить его желание.

Он получил роман на тех условиях, которые хотел, а именно до двадцати тысячного подписчика. Для этого ему пришлось заплатить 35 марок за номер и «денежное вознаграждение» в конце. Он пожал руку.

Так что договор у нас был не письменный, а устный.

Он сказал, что мы оба честные люди и никогда не предадим друг друга. Для него это звучит как оскорбление — просить его расписаться.

Я отозвался на это по двум веским причинам.

Во-первых, согласно саксонским законам того времени, при отсутствии контракта можно было напечатать только тысячу экземпляров, Мюнхмайер, если бы и захотел быть нечестным, просто изменил бы себе, так я подумал.

А во-вторых, мне удалось очень легко и ненавязчиво получить недостающий письменный договор с помощью писем.

Все, что мне нужно было сделать, это оформить мои деловые письма к Мюнхмайеру таким образом, чтобы его ответы постепенно содержали все, что было согласовано между нами.

Я так и сделал и надежно сохранил его ответы.

Он очень хотел, чтобы я сразу принялся за роман. Я оказал ему услугу и как можно скорее вернулся в Хоэнштайн, чтобы сразу же приступить к работе.

Моя жена сделала едва ли не больше, чем сам Мюнхмайер: она лично выбрала малосодержательное название «Das Waldröschen» («Лесная роза», «Дикая роза» «Шиповник» — прим. перевод.).

Я занимался этим также, но старался не делать ему никаких других уступок. Через несколько недель пришли благоприятные новости. Роман «пошел». Технический термин «пошел» означает необычайный успех.

У меня не было ни корректуры, ни вычитывания для исправлений, и мне это понравилось, потому что времени у меня было мало.

Я не получал квитанции, потому что они бы меня отягощали. Я получу все бесплатные копии, как только закончу роман.

Я согласился на это.

Конечно, это не давало мне возможности сравнить мою оригинальную рукопись с опубликованной печатной, но меня это не волновало.

Было принято обоюдное решение, что нельзя менять ни слова, и в то время у меня была уверенность, что этого достаточно.

Успех «Лесной розы» оказался не просто хорошим, а чрезвычайным.

Мюнхмайер был очень доволен своими письменными отзывами.

Он неоднократно писал, что уже сейчас, после столь краткого времени думает сэкономить время еще, в надежде, что роман останется таким же увлекательным, как и до сих пор.

Он предложил, чтобы мы не оставались в Хоэнштайне, а переехали в Дрезден, потому что хотел, чтобы я был рядом с ним.

Моя жена с энтузиазмом подхватила эту идею и позаботилась о том, чтобы она была реализована в кратчайшие сроки.

Я совсем не сопротивлялся.

Во время моего пребывания в Хоэнштайне мне приходилось все больше и больше задуматься о предупреждении, которое следовало бы прочесть внимательнее в книге катехизатора. Несмотря на это предупреждение, я не только поселился в том месте, где родился, но и взял оттуда жену.

Некоторое время я был склонен рассматривать содержание этой книжной записи как суеверие, но вскоре взглянул на нее еще раз глазами психолога и затем из-за строгости фактов был вынужден увидеть, что одному пловцу несомненно легче в мутной воде, чем вдвоем с человеком, не умеющим плавать и сопротивляющимся ему же.

Вот почему такая смена местоположения меня устроила, но из осторожности я переехал не в сам Дрезден, а в Блазевиц, чтобы обеспечить себе свободное пространство.

Мюнхмайер тоже бывал там, порой по несколько раз в неделю.

Поначалу между ним и нами сложилось очень полезное объединение.

Я работал так, что почти не позволял себе отдыха.

Роман продвигался очень быстро, и его успех вырос до такой степени, что Мюнхмайер попросил меня написать второй, а возможно, и еще несколько.

Вряд ли я подозревал, что мое решение относительно этого его желания было очень важным для меня и что оно должно было бы являться моим собственным желанием в случае моего согласия, чтобы оно не стало впоследствии источником невыразимых страданий и неописуемых мучений.

Я смотрел только на предполагаемые преимущества, но не видел опасности.

Как и прежде, эта опасность возникла из-за моих литературных планов. Мюнхмайер не забыл об этих планах, он все еще знал их достаточно хорошо. Теперь он напомнил мне о них.

Прежде я не мог этого сделать, потому что отказался от сотрудничества с ним. Но теперь я был не служащим, а свободным человеком, которому невозможно было помешать делать то, что ему заблагорассудится. И главное, мне не нужно было растягивать на многие годы то, что я хотел написать, как в случае с Пустетом, но я мог быстро писать одну вещь за другой, чтобы то, что сейчас было публиковано в виде буклета, позже можно было опубликовать в форме книги.

Это связало меня. На это меня постоянно уговаривала моя жена, которая с очень легко подавляла мелкие возражения, которые мне приходилось выдвигать. Короче говоря, я дал свое согласие на написание еще нескольких романов точно на тех же условиях, что и «Лесная роза».

Даже после двадцатитысячного подписчика мне пришлось снова проделать эту работу со всеми правами, а затем пришлось уплатить мне «денежное вознаграждение».

Было только одно изменение, а именно то, что я получал гонорар в пятьдесят марок за выпуск этих романов вместо только тридцати пяти от «Лесной розы».

В результате этих соглашений с того момента для меня началось время, о котором я не могу думать сегодня без удовлетворения, но в то же время и не без глубокого стыда.

Я не спрашиваю, смущает ли такая моя искренность, мой долг — сказать правду, не более того.

Это была почти лихорадочная индустрия, в которой я работал и потом. Мне не приходилось кропотливо искать сюжеты, как другим писателям, в конце концов, я уже составил их обширные списки, к чему мне нужно было получить только доступ, чтобы сразу найти то, что я искал. И все они были уже продуманы; мне нужно было только действовать, мне просто нужно было писать.

И я делал это с таким рвением, которое вынуждало меня не смотреть ни влево, ни вправо, но именно этого я и желал.

Я должен был понять, что для меня нет другого счастья в жизни, кроме того, что исходит от работы. Вот почему я так много и так интенсивно работал!

Эта беспокойная индустрия позволяла мне забыть, что я ошибся в отношении своего счастья в жизни и что я жил еще более одиноким, чем когда-либо прежде.

Эта глубокая внутренняя заброшенность побуждала меня к неутомимому усердию, чтобы заполнить опустошительное запустение и, к сожалению, сделало меня равнодушным к необходимости быть осторожным в делах.

С Мюнхмайером произошло так много всего, что могло бы заставить меня насторожиться, для чего причин было более чем достаточно, чтобы сделать для будущего все как можно более надежно, сохранить в целости все, что я написал для него.

Тот факт, что я не подумал об этом, и был ошибкой, которую я могу понять, но не могу простить себе сегодня.

Мюнхмайер стал нашим другом. Он арендовал что-то вроде garcon logis в Блазевице, чтобы более комфортно проводить с нами субботу и воскресенье. Он также приходил по вечерам в другие дни и почти всегда приводил с собой своего брата, а очень часто и других людей. Он хотел, чтобы это не мешало моей работе, но это не могло помешать оставаться хозяином своей квартиры, а затем, когда это больше не казалось мне возможным, отказаться от этой квартиры и переехать из Блазевица в город.

Моя новая квартира находилась на одной из самых тихих и уединенных улиц, а мой новый хозяин, очень энергичный владелец замка и усадьбы, не терпел в своем доме никакого беспокойства. Это было именно то, что я искал. Там я нашел внутреннюю и внешнюю тишину и необходимую мне концентрацию.

Мюнхмайер приходил еще несколько раз, но не больше.

В свою очередь, я не мог понять почему приходили приглашения от фрау Мюнхмайер, чтобы сопровождать ее в ее воскресных походах по лесу и лугам. Эти походы были рекомендованы врачом, прописавшего ей глубокое очищающее дыхание.

Волей-неволей мне пришлось участвовать в них, как того и желала моя жена, по непонятным мне причинам.

Она не оставалась в уединении в нашей нынешней квартире, она поссорилась с трактирщиком. Пришлось съехать.

Мы переехали в шумную квартиру в Американском квартале над пабом, так что я не мог работать.

Потом она заболела. Врач посоветовал ей в порядке медицинских предписаний как можно скорее начать прогулки в Большом саду, всемирно известном Дрезденском парке.

У меня не было причин препятствовать этим прогулкам, которые начинались с четырех-пяти утра и длились около трех часов.

Я не знал, что фрау Мюнхмайер тоже не здорова и что она тоже получила указание от своего врача совершать утренние прогулки в Большом саду.

Только через очень длительное время я узнал, что происходило во время этих прогулок.

Моя жена сбилась с пути, заблудилась не только морально, но и коммерчески.

Я потерял свою жену не только эмоционально, но и в делах.

Обе дамы каждое утро сидели с самого открытия в кондитерской в Большом саду и придерживались политики деловитых домохозяек, последствия чего я почувствовал только позже.

Я попрощался и переехал из Дрездена в Кётцшенброду (Радебойль, Саксония — прим. перевод.), самую дальнюю часть его пригорода. Перед этим я уже закончил свой последний роман для Мюнхмайера.

Я написал их всего пять за четыре года для него.

Если позже в суде заявят, что я не был трудолюбивым для Мюнхмайера, а ленился, я бы попросил вас назвать автора, который добился большего, работая одновременно и для других издателей.

На этом мое «время колпортажа» на сегодня заканчивается.

VII. Мои работы

Когда я говорю здесь о своих работах, я имею в виду те из моих книг, что критиковали или продолжают критиковать.

Те же, о которых намеренно или ненамеренно умалчивает критика, также могут быть пропущены здесь. К ним относятся мои юморески, мои рассказы о деревне Рудных гор и некоторые другие вещи, которые до сих пор скрыты в газетах, но не собраны.

Я мог бы также добавить к этому мои «Небесные мысли», о которых, кажется, нежелательно упоминать, поскольку с мистером Германом Кардаунсом случилось так, что он каким-то чудесным образом смутился ими. Как известно, он написал: «Но как лирическому поэту мы должны запретить ему, хотя во всем этом сборнике нет ни одного лирического стихотворения!»

Мне также незачем обсуждать здесь мои так называемые многотомники, потому что они нигде и никогда не подвергались нападкам, хотя меня атакуют только как писателя для молодежи, а это как раз и есть то единственное, что я написал для молодежи.

Так что речь идет только о «Рассказах о путешествиях» и «бульварных романах», опубликованных Мюнхмайером, о которых мы поговорим в следующей главе.

Как уже упоминалось, мои «Рассказы о путешествиях» должны подниматься вместе с арабами от пустыни до Джебеля Мары Дуриме и с индейцами от джунглей и прерий до горы Виннету.

Таким образом читатель должен перейти от простого человека-анимы к сознанию благородного человека.

В то же время он должен узнать таким образом, как анима трансформируется в душу и дух.

Вот почему эти рассказы начинаются с первого тома «В пустыне». В пустыне небытия, в полном незнании всего, что касается анимы, души и духа.

Когда мой Кара Бен Немси, «Я», человеческий вопрос, входит в эту пустыню и открывает глаза, первое, что можно увидеть, это едущего на большом коне странного молодого человека с замысловатым длинным именем и при том утверждающем, что он хаджи, хотя в конце ему приходиться признать, что он никогда не был в одном из священных городов ислама, где заслуживают почетное звание Хаджи.

Вы видите, что я одеваю настоящую немецкую, то есть коренную психологическую загадку в чуждую восточную одежду, чтобы сделать ее интереснее и яснее разрешить.

Вот что я имею в виду, когда утверждаю, что все эти рассказы о путешествиях являются притчами с метафорическими образами, соответственно, их и следует понимать символически.

Не может быть и речи о мистицизме и тому подобном. Мои образы настолько четкие, такие прозрачные, что за ними не скрыться ничему мистическому.

Этот хаджи, называющий себя Хаджи Халиф Омар, с добавлением своих отца и деда в конце как Хаджи, означает человеческую аниму, выдающую себя за душу или даже за дух, даже не зная, что следует понимать под душой или духом.

Это происходит с нами не только в обычной жизни, но и в интеллектуальной жизни каждый день, но человек настолько слеп к этой ошибке, что мне приходится привлекать арабов и арабские государства, чтобы эти слепые глаза прозрели.

Поэтому я отправляю этого Халифа в Мекку в первых главах, где его ложь становится правдой, потому что теперь он действительно Хаджи, а затем позволяю ему немедленно познать свою «душу» — Ханна [sic!], его Жена.

Я надеюсь, что этот пример, который я привожу из своего первого тома, ясно говорит о том, чего я хочу и как нужно читать мои книги, чтобы узнать их реальное содержание.

Второй пример: Кара Бен Немси принадлежит персидскому племени Джамикун.

Это племя должно быть уничтожено людьми Силлана.

Устад (устад — это почетный титул, используется в Персии и других странах мусульманского мира — прим. перевод.), вождь Джамикуна, посылает к шаху гонца с просьбой о помощи.

Но этот посланник еще не достиг шаха, когда его встречают воины, которые говорят ему, что они были посланы шахом, чтобы помочь Джамикуну.

Итак, шах услышал просьбу устада еще до того, как она дошла до него.

Но шах — это Бог, и поэтому через эту историю я интерпретирую христианскую любовь к молитве в 6,8: Ваш Отец знает, что вам нужно, прежде чем вы попросите Его!

Между прочим, устад — это не кто иной, как Карл Май, а джамикуны — это народ из его читателей, кого Силлан собирается уничтожить.

Поэтому я рассказываю чисто немецкие события в персидском облаченье и делаю их понятными для друзей и врагов.

Разве это не притча? Не образность? Безусловно!

И это мистично? Не так уж!

Это настолько очевидная притча и настолько мало мистическая, что всякий, кто отрицает первое и утверждает второе, кажется мне, честно говоря, человеком, заслуживающим имени, которое не хочу называть.

Любой, кто имеет добрую волю и не читает мои книги с абсолютно враждебными намерениями, легко обнаружит, что их содержание почти полностью состоит из притч.

И как только он подошел к такому пониманию, многочисленные небесные сказки, перемежающие с этими притчами и составляющие реальное, глубочайшее содержание моих рассказов о путешествиях, определенно, не будут скрыты от него.

Именно из этих сказок в конце моих последних дней должна развиться моя настоящая жизнь.

Моя первая фигура, а именно Хаджи Халиф Омар — это сказка, а именно, история о потерянной человеческой душе, которую нельзя будет найти снова, если она не найдет себя.

И этот Хаджи — моя собственная Анима, да, анима Карла Мая!

Описывая все ошибки хаджи, я описываю свои собственные и признаюсь, что ни один другой писатель никогда не делал этого так обстоятельно и искренне.

Так что я могу утверждать, что не заслуживаю определенных упреков со стороны моих оппонентов.

Если бы эти противники осмелились говорить о себе также открыто как я, то возникла бы так называемая проблема Карла Мая.

Проблема Карла Мая давно вышла на ту стадию, на которую она и должна выйти, нравится это кому-то или нет.

Потому что эта проблема Карла Мая — тоже притча.

Это не что иное, как та великая общечеловеческая проблема, над решением которой уже работали бесчисленные миллионы людей, не достигнув ничего осязаемого.

Точно так же люди работали надо мной в течение десятилетий, не продвигаясь дальше той грустной карикатуры, в виде которой я живу в мозгах и трудах тех, кто думает, что они призваны решать проблемы, но делают это лишь там, где их нет.

Я также упоминаю сказку «Мара Дуриме», о человеческой душе, «Шакара», о благородной, посланной Богом женской душе, которой я придал облик моей нынешней жены. Сказка «Искупленный падший», «Окруженный стенами Господь Бог», «Окаменевшие молитвы», «Каменные души», «Розовые колонны Бейт-Уллаха», «Прыжок в прошлое», «Джемма живых и мертвых», «Битва при Джебель-Аллахе», «Озеро Махалама», «Гора царских гробниц», «Мир Джиннистана», «Мир Ардистана», «Город умерших», «Джебель Мухаллис», «Водораздел Эль-Хадд» и многие, многие другие.

Непостижимо, как можно называть мои книги «сочинениями для юношества», а меня «молодежным писателем» с таким значимым в психическом и эмоциональном плане, даже сложным содержанием, если не знать, что все, кто совершает эту ошибку, либо мало что поняли, либо и вовсе не читали.

Даже «Виннету», который кажется таким легким для чтения, требует к концу четвертого тома размышления и понимания, чего, конечно же, не стоит ожидать ни от ученика, ни от девочки-подростка!

Если придерживаться выражений «сочинения для юношества» и «молодежный писатель», мне придется определить это как сознательную чушь, с которой не согласится ни один порядочный серьезный критик.

Но если вы честно и правдиво признаете, что мои «Рассказы о путешествиях» и не были написаны для молодежи, то популярное ныне утверждение о том, что они вредны, потеряет всякую основу. Пусть читают их только те, кому они не вредны, я никого не заставляю делать это!

О чем и в чем смысл всех обвинений, которые сейчас выдвигаются против меня в сотнях газет?

Между тем, если вы внимательно рассмотрите эти обвинения, они потеряют всякое значение.

Меня хвалили, теперь бранят.

Это стало таким модным но, как и всякая мода, снова превратится в свою противоположность. Хотя эта мода — уже не просто мода, а популярность!

Даже если мои книги больше бы никто не читал, меня это ничуть бы не обеспокоило, потому что я знаю, что люди скоро разберутся, о чем на самом деле идет речь, и будут действовать соответственно.

Да, если бы я просто угостил своих читателей развлечением, мне бы пришлось исчезнуть со сцены, чтобы никогда не появляться снова, и я был бы настолько разумен, чтобы пойти на это.

Но за свою «Жизнь и стремления» я совершил слишком много и слишком больших ошибок, чтобы погибнуть ни за что, ни про что, ничего из себя не представляя, навсегда исчезнув. Я должен это исправить!

Каковы бы ни были смертные грехи, их должно исправить и искупить, и какое счастье, если Небеса благоволят отдать долг не после смерти, а заплатить его здесь.

Я хочу это сделать, я могу это сделать и я сделаю это!

Да, смело говорю: это я уже сделал!

Я давно вернул земному закону все, что он должен был от меня получить, я больше ему ничего не должен.

А то, что выходит за рамки этих рукотворных параграфов, я улажу, посвятив то, что я собираюсь написать великому верующему, очень хорошо знающему, должен ли я ему больше, чем тем другим, считающими себя лучше, чем Май.

Я убежден, что мои грехи, приписываемые мне, являются личными, а не литературными; в отношении последних мне не известно о каких-либо нарушениях.

То, чего я достиг с помощью своих «Рассказов о путешествиях», станет известно лишь после моей смерти из тысяч писем, которые даже тогда сможет увидеть только мой биограф, они не публикуются.

Эти работы хвалили и бредили ими, пока однажды недобросовестному человеку не пришло в голову публично заявить, что помимо них я писал и другие, но «до крайности» аморальные вещи.

Даже если бы это было правдой, это ни в малейшей степени не изменило бы «Рассказы о путешествиях» ни внутри, ни снаружи.

Тем не менее, с того дня на них начали смотреть с подозрением, затем все больше и больше клеветать и, наконец, попросту объявили вредными и вытеснили из библиотек, где их раньше приветствовали.

Почему? Они изменились? Нет!

Библиографические практики, этические законы изменились? Нет!

Изменились ли потребности читателей? Тоже нет!

Но тогда по какой же еще причине?

Из-за бульварной колпортажной клики, просто решившей «уничтожить» меня, как они обычно выражалась.

Но разве в человеческих силах, чтобы какая-то клика смогла получить такое огромное, непостижимое влияние на литературу и критику? К сожалению, да!

Об этом я расскажу в следующей главе.

Эта банда не боится сбрасывать на меня собственные грехи и литературные преступления и действовать как невинные! Есть так называемые критики, десять лет осквернявшие меня всевозможными оскорблениями из-за моих романов, изданных Мюнхмайхером, но до сих пор они не сделали ни единого, ни малейшего упрека в адрес издателя. Я называю это позором!

Говорят, что наши издатели мусора получают от немецкого народа пятьдесят миллионов марок в год. Это ужасно, но все еще и недооценивается. Один-единственный трэш-роман, который является так называемым хитом, может стоить людям более пяти-шести миллионов, и есть каталоги, в которых Z, например, одна компания Мюнхмайера, рекламирует пятьдесят восемь — читайте и удивляйтесь — пятьдесят восемь таких романов одновременно!

Посчитать и умножить. Какие потери! Какая огромная сумма, какое огромное количество яда и бедствий! Сколько сотен, даже тысяч людей работают над созданием и распространением этого яда!

А теперь поищите в газетах, журналах, в книгах, кто виноват во всем, кого осуждают, кого презирают, кого высмеивали и высмеивают!

Карл Май, Карл Май, снова и снова Карл Май и только и единственно Карл Май!

Где вы когда-нибудь видели и читали другое имя, кроме этого? Что я вообще сделал, чтобы выставлять меня негодяем?

Где две тысячи настоящих писателей мусора, из года в год напряженно подтверждающие, что чтиво не закончится в Германии и немецкой Австрии?

В суде, в «научных» работах, на заседаниях комитетов, на публичных лекциях писателей, редакторов, учителей, пасторов, профессоров, художников, психиатров, во всех подходящих и неподходящих случаях, когда говорят о «разложении молодежи», то причина этому — Карл Май, Карл Май! Это его вина, только его! Он главный отравитель молодежи! Он отец всех гнусных капитанов Турмеров, Ников Картеров и Буффало Биллов!

Боже мой, неужели эти господа не ведают, что творят? Как они согрешают?

Что говорят о них те, кто знает лучше? Просто приведите мне случай, когда в суде действительно было доказано, что кто-то был испорчен одной из моих книг! Что такой-то мальчик прочитал сотни мусорных историй самого пагубного характера, в том числе том или несколько томов Карла Мая. Вы его знаете, а другие нет; следовательно, это должен быть тот, чье имя указано, и кто назван преступником!

Каждую неделю газетные бюро присылают мне пятьдесят, шестьдесят и семьдесят газетных вырезок, в которых меня казнят вместо всех немецких писателей и издателей чтива. Это бесчеловечно!

Меня осыпают позором, а перед действительно виновными снимают шляпу.

Почему бы не назвать их имена? Зачем их покрывать? Почему бы не пригвоздить их?

Сотни издателей и писателей были осуждены за распространение непристойных произведений. А еще больше тех, кто намеренно публикует макулатуру для юношества, чтобы заработать деньги. Почему бы не назвать их имена? Почему кто-то становится соучастником, потворствуя преступлениям против молодежи и народа? Почему бы не наброситься на них, а не на меня, единственного козла отпущения из всей литературной толпы?

Очень просто: это создает видимость, ничего, кроме мнимости!

И это не может быть ничем иным как обманом, потому что, сколько бы на меня ни набрасывались, никто не способен к созиданию!

Я должен пролить свет на это в следующей главе.

Обвинения, которые выдвигались против меня, всегда были голословными утверждениями. Никаких реальных доказательств ни по одному из них представлено не было. В результате этих обвинений я опросил бесчисленных читателей письменно или устно, могут ли они назвать мне одну из историй о путешествиях или отрывок из них, который можно назвать вредным.

Никто не смог привести мне ни одной такой строчки.

Даже мой самый непримиримый противник, «Кёльнская народная газета», был вынужден опубликовать свидетельство обо мне:

«Все, что может быть оскорбительно для молодых людей, тщательно избегается, хотя произведения Мая предназначены не только для них; многие тысячи взрослых уже почерпнули из этих красочных картин умиротворение и познание в высокой степени!»

Уже это свидетельство показывает текущие «дела», потому что мои книги с тех пор остались теми же, и тот же господин, кто напечатал это публичное свидетельство, был первым, кто поддался этой махинации и с тех пор не может выпрямиться.

Чтобы опровергнуть выдвинутые против меня обвинения, я считаю себя вынужденным, может и неблагоразумно, опубликовать следующее письмо, и да простит мне джентльмен, которого я весьма искренне ценю.

Доктор Питер Розеггер написал мне 2 июля этого года из Криглаха:

«Уважаемый г-н!

Моя заметка в Хеймгартене основана на процессе в Шарлоттенбурге, и как только суд снова примет решение в вашу пользу, я с большим удовольствием приму это к сведению. Как коллегу, меня беспокоит ваш случай, и поэтому я также хотел бы позволить высказать свое мнение о том, как вы можете наилучшим образом оправдать себя.

На вашем месте я бы исключил из полемики все, что объективно не относится к обвинениям. С тем, в чем вы признавались себе с юности, вероятно, покончено, и вряд ли юридически мыслящий человек будет обвинять вас в этом, раз этого не сделал суд.

Если вы лично и не участвовали в описанных путешествиях, так ведь ни одного писателя нельзя винить, как и вас, за повествование „от первого лица“.

Ни один литератор не может обвинить вас в том, что вы лично не испытали опыт ваших путешествий, что это всего лишь истории „от первого лица“.

Итак, все, что остается — это, наконец, представить фактические доказательства того, что затронутые непристойные отрывки были вовсе не ваши, а вставлены издателем.

Что касается плагиата, в котором вас обвиняют, то эксперты должны иметь возможность решить, в какой степени это будет плагиатом или до какой степени просто переработанными материалами и мыслями.

Внимательно сравнив первые издания, следует четко указать, соответствуют ли смысл, ход мысли и стиль вновь вставленных предложений вашему замыслу и органике книги или нет.

Я считаю, что теперь вы должны сосредоточить всю свою защиту на таких реалиях и настаивать на том, чтобы все окончательно разрешилось в суде.

Все остальные статьи ваших друзей, которые просто говорят о достоинствах ваших уже признанных работ в целом, не могут иметь особого влияния на саму досадную тему.

Так что используйте все средства, чтобы добиться судебного удовлетворения. Если это не удастся, лучше всего будет абсолютное молчание, а если удастся, пресса ваших нынешних противников должна признать судебное восстановление чести и достоинства, донести его до людей.

Это письмо задержала болезнь. Простите эту открытость, проистекающую из искренней доброжелательности, и приветствую Вас

Преданный Вам

Питер Розеггер».

Криглах, 2 июля 1910 г.

Само собой разумеется, что Питер Розеггер, высокопоставленный, чувствительный и гуманный интеллектуал, аристократ, в курсе того, что он говорит о моей юности, закрытой, одинокой и отвергнутой.

Только низкие люди могут оставаться в таких отложениях и остатках. В результате я сам давно определил свою линию, оставил свой след и должен судить каждого, кто имеет дело со мной, в соответствии с мерой, данной мне здесь, в письме Розеггера.

Тот, кто не прощает, не будет прощен; это верно на небе и на земле.

Что касается «ненормативной лексики» и доказательства того, что она исходила не от меня, я должен затронуть эту тему в следующей главе, но предварить замечанием, которое мне кажется необходимым.

А именно, не я должен доказывать, что эти аморальные отрывки исходят не от меня, но мне должны доказать, что их автором являюсь я. Это так же естественно, как и правильно.

Ни одному нынешнему судье не придет в голову вернуть меня во времена винта с накатанной головкой и испанской девы, когда у прокурора не было доказательств, но обвиняемый был вынужден доказывать свою невиновность. Иначе и быть не могло в большинстве случаев.

По процедурным причинам меня ложно обвинили в написании «Книги любви» для Мюнхмайера.

Как я могу доказать, что это неправда?

В том случае, если адвокату Мюнхмайера пришла в голову дикая мысль заявить в суде, что Питер Розеггер написал печально известный «Храм Венеры», докажет ли Розеггер, что это ложь?

Или он сказал бы, что истинность самого этого утверждения должна быть ему доказана? Я убежден в последнем.

И я также прошу представить мои оригинальные рукописи. Других доказательств быть не может.

Что касается плагиата, упомянутого Питером Розеггером, то к ним относится следующее:

Бенедиктинский монах отец Пёльманн написал серию статей против меня и моих работ и угрожал в них, что сплетет из них веревку для того, чтобы выгнать меня из храма немецкого искусства.

Он использовал верный образ, ибо каждое из его утверждений, которыми он меня осыпал по этому поводу, было не чем иным как ударом кнута, острым, злобным, резким, нелюбящим и мучительным, поэтому возмутительным для читателей, но пустым сотрясением воздуха.

Также это был пустой ребяческий удар плетью, когда он обвинил меня в плагиате и безуспешно пытался доказать истинность своего утверждения.

Он говорил как невежда и поэтому не смог добиться ничего, кроме хорошо известного эффекта невежества. (Эффект невежества: Никто не верит, но все думают, что все верят. Или, каждый не знает правды, но все думают, что все знают — прим. перевод.)

Об этом пишет газета «Grazer Tagespost»:

«Отец Пёлльманн, известный джентльмен, недавно добавивший себе восхитительный эпитет „признанного критика“ в подлинном христианском смирении, очень скоро забыл о моральном поражении, которое он потерпел в своей пространной словесной битве против писателя-путешественника Карла Мая, потому что недавно он высказался исчерпывающе» и т. п. и т. п.

Ибо в некоторых из моих самых первых, самых старых рассказов о путешествиях, когда у меня еще не было необходимого опыта для описания событий на определенном географическом фоне, я пользовался общеизвестными доступными работами. Это не только разрешено, но случается очень часто.

Адаптация описания местоположения никогда не может быть воровством. Литературная кража, то есть плагиат, происходит только в том случае, если кто-то присваивает существенные компоненты задуманного произведения и использует их в своих целях, чтобы они затем составляли важные части работы плагиатора и проявлялись как его собственные мысли.

Но я никогда ничего подобного не делал и не собираюсь.

Географические произведения можно использовать без колебаний, особенно если они стали общей интеллектуальной собственностью, при условии, что речь идет не о копировании целых печатных листов или последовательностей страниц, но работа писателя остается самостоятельной интеллектуальной работой, несмотря на копирование.

Во введении к «Закону об авторском праве и издательской деятельности» Фойгтландера говорится:

«Никто не создает свой мир мыслей только из себя. Он строит его на том, что другие придумали, сказали и написали до него или вместе с ним. Только тогда, в лучшем случае, начинается его собственное творчество. Даже самая творческая деятельность, творчество поэта, достигает своего пика, а затем наибольшего успеха, когда она высвечивает через художественную форму то, что его читатели думают и чувствуют одновременно с поэтом. И даже форма не является полностью собственностью поэта, так как форма создается из уже существующего языка, „который пишет и думает за вас“, и многие, думающие, что они поэты, в большей степени через форму передают мысли свои или заимствованные. Короче говоря, писатель и художник со своими знаниями и умениями стоит среди тысячелетней культурной работы и на вершине ее. Гете, выросший на уединенном острове, не стал бы Гете.

Но если кто-то настолько одарен духовными дарами, что смог продвинуть культурную работу человечества на один шаг вперед, потому что ему было позволено увязать ее с достижениями его предшественников, то будет только справедливо, что со временем его работа снова послужит другим не только по содержанию, но и по форме».

Так говорит редактор Кодекса, и с ним незачем спорить.

Так что я, даже не совершив того, что здесь допущено, полностью оправдан.

А другой пишет:

«Все это более или менее плагиат в достижениях культуры, интеллекта или воображения. Интеллектуалы, высшие носители образования и культуры, все в большей или меньшей степени черпают из источника, питаемого достижениями других, более ранних и более значительных».

В № 268 «Федера», издании, выходящем два раза в месяц для писателей и журналистов, написано:

«Писатель — научно-популярный писатель не может высосать что-либо из своих пальцев, и, следовательно, каждому в определенной степени приходится быть плагиатором. Если действительно сознание и мышление требуют, то, вероятно, можно использовать подходящие прикладные формы из того, что уже существует».

По Эмерсону величайший гений также является величайшим заимствователем. Все зависит от того, как вы можете заимствовать ценное там, где отыщете, если хотите достичь с его помощью великой цели, но нельзя позволять этому быть замеченным, нужно производить что-то действительно новое из заимствованного.

Известно, что Метерлинк скопировал три сцены Пауля Хейзе в одной из своих пьес. Хейз запретил это. Однако Метерлинк посмеялся над ним и спокойно позволил пьесе появиться под своим именем.

Известно также, что популярная песня из «Вольного стрелка»: «Мы сплетем вам девичий венок» принадлежит не Веберу, а почти совершенно неизвестному музыканту Готу. Вебер услышал это и включил в свою оперу «Вольный стрелок», не беспокоясь об опасности быть названным плагиатором и вором.

Шекспир был известен как величайший литературный окрадыватель.

Если бы следовали принципам отца Пёлльмана, даже различных авторов библейских книг пришлось бы называть литературными ворами.

Так что я мог бы продолжить целую серию из множества примеров, но удовольствуюсь, процитировав только нашего величайшего из всех, старого мастера Гете и самого успешного романиста современности Александра Дюма.

Дюма занял огромную сумму. Он не мог выжить без посторонней помощи и, таким образом, вышел далеко за допустимые рамки. Известно, что он использовал рассказ Эдгара По «Золотой жук» в самых захватывающих отрывках своего «Граф Монте-Кристо».

А что касается Гете, я цитирую короткую статью, недавно разошедшуюся по газетам под заголовком «Гете о плагиате»:

«В наши дни очень легко быть ошибочно принятым за плагиатора. Автор может только намеренно или ненамеренно не цитировать источник, из которого он взял тот или иной отрывок. У каждого есть близкий друг, который поставит успешно обнаруженного плагиатора на предполагаемый позорный столб. Рихарда фон Кралика недавно обвинили в плагиате, потому что — и не по его вине — его цитировали неадекватно. Мы хотели бы напомнить тем, кто занимается плагиатом, о взглядах Гете на плагиат. Предметом разговора между ним и Эккерманом 18 января 1825 г. были высказывания лорда Байрона о допущении плагиата. См. Эккерман „Разговоры с Гете“, 3-е издание, том I, стр. 133.

Там Гете сказал:

„Байрон знает, что, не соглашаясь с такими вещами, он и себя-то не умеет отстоять против иррациональных нападок своих соотечественников; ему бы следовало просто отчитать их.

Он должен был сказать, что я написал — то мое. Неважно, взял ли я это из жизни или из книги; важно, что я хорошо управился с материалом!“

Вальтер Скотт позаимствовал одну сцену из моего „Эгмонта“, на что имел полное право, и поскольку обошелся с ней очень умно, то заслуживает только похвалы. В одном из своих романов он почти повторил характер моей „Миньоны“, но с той ли мудростью — отдельный вопрос.

„Преображенный урод“ лорда Байрона — это продолженный Мефистофель, и это хорошо. Если бы он пожелал уклониться от оригинального образа, вышло бы хуже. Итак, мой Мефистофель поет песню, взятую у Шекспира, а почему бы и нет? Зачем мне придумывать еще и свое, если Шекспир был точен и сказал, что нужно? Если в экспозиции моего „Фауста“ есть некоторое сходство с началом книги „Иова“, что опять же совершенно верно, то меня больше следует хвалить за это, чем винить».

Вот и все, что касается этого небольшого набора подтверждающих имен.

Что сделали наши самые известные люди, не подвергаясь словесным оскорблениям?

И что сделал я, чтобы ко мне относились как к самому низкому, презренному из всех мошенников и воров?

Не подумав об этом, я украсил некоторые из своих маленьких азиатских рассказов некоторыми незначительными географическими и этнографическими арабесками, что нашел в книгах, давно уже принадлежащих широкой публике. Это разрешено. Собственно, это мое право.

Но что об этом говорит отец Пёльманн?

Он публично оскорбляет меня, называя «флибустьером в литературной сфере, прекрасным примером литературного вора на века!»

Эмерсон, самый известный и благородный в Америке, говорит:

«Величайший гений — также и величайший заимствователь».

И Гете говорит: то, что написал, то мое. Беру ли я это из жизни или из книги, неважно!

Как бы отец Пёльманн оценил этих двух героев?

Для него они должны бы быть навеки худшими из всех литературных существ, смердеть алчностью и пороком!

Такая невежественная, незрелая, высокомерная и такая малосодержательная критика как эта, опасна не только для литературы, но и для всех людей.

В этих своих «Рассказах о путешествиях» я писал именно так, как когда-то решил писать для человеческой души, для души и только для нее.

И только она, душа, для кого все это и написано, должна это прочесть, и только она может понять и почувствовать меня.

Для бездушных читателей я не шелохну пером. Я не образцовый писатель, который пишет модные рассказы для модных читателей, и, предположительно, никогда им не буду, как никогда и не был. Как только мы пришли к тому, что у нас есть только образцовые авторы, образцовые читатели и образцовые книги, всему конец.

И я настолько осмелел, что утверждаю, нам не нужно использовать существующие книги как шаблоны, а существующее чтиво в качестве модели, если мы хотим добиться того, чего стремятся достичь настоящие друзья народа.

Давайте не будем писать скучно, потому что такое вы все равно не читаете, а давайте писать, как писатели беллетристики, которые знают, как получить сотни тысяч и миллионы подписчиков!

Но наши сюжеты должны быть благородными, такими же благородными, как наши цели и задачи.

Пишите для великой души!

Не пишите для маленьких теней, ради которых вы растрачиваете и размениваете свои силы безо всякой благодарности с их стороны. Потому что как бы вы ни старались завоевать их аплодисменты, они все равно будут настаивать и утверждать, что смогут делать это лучше вас, хотя они ничего не могут совершить!

И не пишите ничего мелкого, по крайней мере, ничего незначительного по земным меркам. Но поднимите глаза на единую картину целиком. Там тоже есть мелочи, но за этими мелочами есть что-то поистине великое.

И если вы делаете ошибки в процессе, столько ошибок и таких больших ошибок как Карл Май, это не принесет никакого вреда.

Лучше время от времени спотыкаться на пути к вершине и все же достичь этой высоты, чем не споткнуться на пути в пропасть, увлекшись ею.

Или даже проходить по собственному экватору с высоко поднятой головой и гордым шагом снова и снова, пребывая в себе, не поднимаясь выше какой-либо высоты.

Потому что у нас должны быть горы, идеалы, высотные точки, основа и цель.

Возможно, у меня слишком много идеалов и целей, и поэтому я рискую не достичь ни одной, но я не боюсь этого, даже если и так.

Я уже сказал, чего хочу и к чему стремлюсь, мне не нужно это повторять. И мне предстоит взобраться на такие крутые высоты, что я не способен думать о себе как об одном из тех бедняг, которые всегда остаются на их собственном плоском экваторе.

Есть люди, находящие мой стиль образцовым, есть утверждающие, что у меня нет стиля, и есть и третьи, считающие, что у меня есть стиль, но очень плохой.

По правде говоря, я не обращаю ни малейшего внимания на свой стиль. Я записываю то, что исходит из моей души, и записываю это так, как слышу, как это звучит внутри меня. Я никогда не меняю и не преподношу. Так что мой стиль — это моя душа, а не мой «стиль», но моя душа должна говорить с читателями.

Я также не использую никаких так называемых художественных форм. Мой писательский наряд не кроил, не шил, а потом даже и не гладил портной. Это натуральная ткань. Я перекидываю ее и драпирую по мере необходимости или в соответствии с настроением, в котором я пишу. Вот почему то, что я пишу, имеет прямое влияние, но не через красивый внешний вид, не имеющий внутренней ценности.

Я не хочу привлекать, не хочу удерживать читателя извне, я хочу добраться, хочу получить доступ к его душе, его сердцу, его разуму. Я остаюсь там, потому что способен и могу оставаться там, потому что я не приношу ни тревожных форм, ни тревожных одежд, и я в точности такой, каким душа хочет, чтобы я был.

Десятилетия прекрасных опытов подтвердили, что это правильно. Я должен, в состоянии и могу себе позволить эту честную естественность. Ведь только с ее помощью я могу достичь, не предъявляя к другим даже и более высоких художественных требований, как к своим читателям, так и к себе, и так же потому, что время придать моим работам эстетически превосходную внешнюю форму, еще не наступило.

Сейчас я все еще рисую, и эскизы обычно являются такими, какие они есть.

Помимо юморесок и деревенских рассказов Рудных гор, в моих работах нет ни одной фигуры, которую бы я художественно создал и завершил, даже Виннету и Хаджи Халиф Омар, о которых я писал больше всего.

Да и сам я еще не завершен, я человек в процессе становления. Все во мне все еще движется вперед, и все мои внутренние фигуры, все мои предметы движутся вместе со мной.

Я знаю свою цель, но пока я не прибуду туда, я все еще в пути, и все мои мысли все еще в пути.

Конечно, ни один из наших поэтов и художников, и, особенно, никто из наших великих классиков не ждал со своими работами, пока он и внутренне созреет, но и в этом отношении меня следует рассматривать как аутсайдера, а многие даже называют меня преступником или изгоем. Поэтому я долго не должен допускать того, что другие позволяют себе. То, что для других считается само собой разумеющимся, для меня либо плохо, либо смешно, а то, что считается поводом для извинений или прощения, держится от меня в секрете.

Лишь однажды мне захотелось написать что-нибудь художественное, мой «Вавилон и Библия». Каков был результат?

Его описывали как жалкое произведение искусства и осыпали насмешками и презрением, как если бы оно было написано арлекином или обезьяной.

Приходиться отступать и ждать своего часа. И это обязательно произойдет.

От литературных шутов можно избавляться, но нельзя подавлять непобедимые движения мысли.

Мне не приходит в голову выдвигать здесь обвинения, которые не были бы тщательно рассмотрены.

Тем не менее, я не могу не привести пример, чтобы прояснить затронутый здесь вопрос, один пример, красноречиво показывающий, что я легко могу обойтись без каких-либо других доказательств.

А именно, ассоциация, целью которой является создание публичных библиотек и распространение книг, до сих пор продававшая несколько тысяч моих томов в год.

Внезапно она прекратила это, и когда ее попросили предоставить информацию, центральный офис этой ассоциации предоставила следующее сообщение, которое циркулировало в газетах:

«Здесь воздерживаются от дальнейшего распространения сочинений Мая, и книги больше не предлагаются через наши каталоги для желающих, но мы не говорим, что содержание рассказов о путешествиях Мая следует отвергнуть, и у нас нет необходимости обращаться в правление наших ассоциаций, чтобы удалить эти книги из библиотек в настоящее время. Наше нынешнее отрицательное мнение относится не к тому, что написано, а к личности автора. Таким образом, вы можете продолжать приобретать книги без колебаний».

Этого, конечно, достаточно! С моими книгами все в порядке, но мою персону осуждают! Почему?

В результате того «действия», о котором я уже говорил выше. Потому что никто не верит, что «травля Карла Мая» или, проще говоря, «проблема Карла Мая» — это литературное дело. Это ни в коем случае не вопрос литературных или даже этических соображений, но, если назвать вещи своими именами, чисто личная расправа по очень низким моральным, процессуальным причинам.

То, что они говорят о моральных и журналистских потребностях, — не что иное, как укрывание зеркала, чтобы скрыть правду.

Если бы кто-то хотел написать об этом роман, он мог бы стать самым сенсационным из всех романов колпорта, а главными героями были бы: главный редактор др. Герман Кардаунс в Бонне, Полина Мюнхмайер, владелица колпортажа из Дрездена, францисканский монах д-р. Экспедидус Шмидт в Мюнхене, социал-демократ, оставивший христианскую церковь, Рудольф Лебиус из Шарлоттенбурга, бенедиктинец отец Ансгар Пёлльманн из Бойрона и юрист Колпортажа Мюнхмайеров д-р. Герлах в Нидерлёсницах под Дрезденом.

Этот роман был бы очень важен для освещения действующего законодательства, а также бросил бы проницательный взгляд на другие обстоятельства, социальные, деловые, психологические, совершенно изумительные.

Там будет много грязи, много скверны, которая просто аппетитна, и поэтому, поскольку я должен упомянуть и показать это здесь, я постараюсь как можно быстрее с этим справиться.

VIII. Мои процессы

Йоргенсен, с которым, вероятно, знакомы мои читатели, в своей притче «Тень» говорит поэту:

«Ты не знаешь, что делаешь, когда сидишь здесь и пишешь, а твоя душа раздувается от силы вина и ночи. Вы не знаете, судьбы скольких людей вы можете преобразить, создать, изменить с помощью одной строчки на белой бумаге. Вы не знаете, сколько человеческого счастья вы убиваете, сколько смертных приговоров подписываете здесь, в своем тихом уединении, у мирной лампы, между цветными бокалами и бутылкой бургундского. Помните, что мы, другие, живем так, как пишет поэт. Мы такие, какими вы нас делаете. Молодежь этого королевства повторяет твою поэзию как тень. Мы целомудренны, если и вы, мы аморальны, если вам угодно. Молодые люди верят согласно вашей вере или вашему отречению. Молодые девушки целомудренны или легкомысленны как женщины, прославляемые вами».

Йоргенсен здесь абсолютно прав. Его точка зрения полностью моя. Да, я даже выхожу далеко за его рамки.

Поэт и писатель имеет гораздо большее воздействие, чем подозревает большинство людей, созидательное или разрушающее, очищающее или загрязняющее, Если то, что утверждает современная психология, верно, а именно, что человек не личность, а драма, то деятельность писателя можно назвать даже созидающей, а не просто творческой.

Поскольку мне это хорошо известно, я также сознаю огромную ответственность, которая ложится на нас, писателей, как только мы беремся за перо.

Всякий раз, когда я делаю последнее, я делаю это с искренним намерением творца творить только добро и никогда — зло.

Итак, вы можете себе представить, как я был поражен, когда узнал, что я, оказывается, писал глубоко аморальные книги для издательства Г. Г. Мюнхмайера.

Выражение «крайне аморально» принадлежит Кардауну, особенно известного тем, что в качестве оппонента он допускает самые преувеличенные выражения. У него все не только доказано, но и «доказано аргументами», не задумано, а «умно задумано», не искажено, а «искажено до неузнаваемости». Вот почему простого слова «аморальный» было недостаточно об этих романах Мюнхмайера, потому что раз они как бы были моими, то вполне естественно, что они должны были быть безнравственными.

Первые следы моей «аморальности» проявились в США.

Торговый представитель Пустета, у которого там есть отделения, написал мне об этом слухе и попросил рассказать об этом.

Я так и поступил. Я ответил, что мне ничего неизвестно о безнравственности, и что при необходимости проведу расследование вплоть до суда. Затем я сообщу ему о результате. Важно уладить это дело для него.

Он был человеком чести, человеком ума и сердца, который никогда не подумал бы пройти через черный вход. Мы уважали друг друга. Конечно, на него не падает ни малейшего следа вины за неописуемо грязную и отвратительно пристрастную травлю против меня.

Поскольку слух пришел из Америки, мне сначала пришлось провести расследование там. Это заняло много времени, но я так и не сумел узнать что-нибудь определенное. Я узнал только, что слух относился к моим романам, но я не нашел никого, кто бы мог определить главы или отрывки, в которых содержалась безнравственность.

И, основываясь на простом смутном слухе, я тщательно исследовал все пять романов, то есть около восьмисот печатных листов, на предмет того, о чем даже не знал, у меня не было лишнего времени и не ожидалось.

Любой, кто осмеливался обвинять меня, должен был бы точно знать аморальные отрывки и был обязан рассказать мне о них. Я этого ждал. Но никто не сообщил в чем там было дело. Пустет тоже. Он, вероятно, не знал о предполагаемой аморальности так же, как и я.

К сожалению, через некоторое время я был вынужден дать ему снова работу.

В первый раз я сделал это еще когда был жив Генрих Кейтер. Он очень значительно сократил одну из моих работ без моего разрешения.

Я никогда не терпел исправлений и сокращений. Читатель должен узнать меня таким, какой я есть, со всеми ошибками и слабостями, но не с помощью редактора.

Вот почему я сообщил Пустету, чтобы он от меня больше не ждал рукописи.

Он попытался переубедить письменно, но безуспешно. Старик приехал в Радебойль лично. Это было трогательно, но неудачно. Затем он отправил своего племянника, естественно, с таким же отрицательным результатом, потому что ведь не они двое нарушили мои права.

Потом пришел нужный человек, сам Генрих Кейтер, он пообещал мне, что такого больше никогда не повторится, и тогда я отозвал свой иск.

В определенной степени меня не забыли до сегодняшнего дня.

Это выражается следующим образом: Генрих Кейтер должен был принести извинения Карлу Маю. У меня есть сообщения об этом из необычных рук. Но виноват он, а не я. Я уважал Генриха Кейтера, как и все уважали его. Я признаю все его заслуги и до сих пор сожалею, что был вынужден проявить характер в то время. Другого пути не было.

Мне нужно было напечатать мои «Рассказы о путешествиях» в книжном формате в соответствии с текстом из «Домашнего сокровища» (Само словосочетание «домашнее сокровище» было распространено в 19 веке для высококлассной литературы и музыки, что и стало названием для журнала — прим. перевод.), и поэтому мне не разрешили признать, что мои рукописи были подделаны и изменены.

Позже я написал для Пустета свой четырехтомный роман «В царстве серебряного льва».

Я как раз подошел к концу второго тома, когда я получил от друзей-редакторов бумагу от «Домашнего сокровища», содержание которой побудило меня подтвердить мой отказ в то время.

Я телеграфировал Пустету, что должен остановиться в середине работы и больше не напишу для него ни слова. Ему даже пришлось отправить мне обратно ненапечатанную рукопись, которая была у него в руках, за что я вернул причитающуюся плату переводом.

Я бы не сказал об этом ни слова, если бы мне недавно не пригрозили откровениями того времени, хотя и из совершенно не относящегося к делу источника. Поэтому я воспользовался возможностью, чтобы установить здесь истину.

И в то же время я заявляю далее, что я лично никогда не порывал с торговым советником господином Пустетом и испытал неподдельную радость и удовлетворение, когда примерно через десять лет он поручил своему нынешнему главному редактору Сокровища, действительному Королевскому советнику, доктору (доктору философии — прим. перевод.) господину Отто Денку разместить меня в отеле «Лейнфельд» в Мюнхене, чтобы я снова работал над «Домашним сокровищем».

Тогда я написал для него «Мир Джиннистана».

Поступая так, я оставил позади утверждения Кардауна о глубокой аморальности, и теперь возвращаюсь к ним, чтобы разобраться в этом вопросе.

Причина называется Мюнхмайер, также называется и корень.

Присутствующие здесь факты образуют цепочку более чем в тридцать лет, звенья которой логически, коммерчески и юридически тесно переплетены. Большинство из них доказано. Некоторые вещи все еще находятся в архивных делах, чтобы их можно было извлечь и обрисовать при дневном свете.

Я не желаю предсказывать происходящие будущие процессы, и поэтому буду обсуждать только те моменты, которые полностью ясны.

Я уже сказал, что Мюнхмайер знал о моих прежних убеждениях. Он даже знал все, о чем лгали. Он очень хотел, чтобы я написал об этом роман, но я категорически отказался. Я не скрывал своего прошлого от его семьи и друзей, но рассказал об этом совершенно беспристрастно и подробно изложил мои взгляды на преступников и преступления, вину, наказание и исполнение приговоров.

Ни один член семьи Мюнхмайеров не может утверждать, что не знал об этом.

Об этом знали и рабочие компании, наборщики, печатники и все остальные, равно как и сотрудники писатели. «Май наказан, он сидел», слышалось то тише, то громче, но повсюду. Так что говорить о внезапных «открытиях» или даже о моем «разоблачении» совершенно неверно. Все, кто утверждает, что разоблачили меня, лгут.

Важно, что Мюнхмайер в бизнесе явно отдавал предпочтение судимым сотрудникам. Если вы посмотрите на писателей, которые писали для него, то очень значительный процент из них составляют судимые. Я заметил это вскоре после того, как вошел в его дом.

Вальтер, его главный доверенный, с которым он делал все, что никто бы не разрешил, также имел судимость.

Сразу после того, как я принял редакцию, он привел ко мне венского почтового служащего, который значился в кассе как сотрудник. Когда подобные случаи повторились, и я спросил его причины, он ответил:

«Вы можете делать все, что хотите с писателем, который был наказан, потому что он боится, что его судимость будет раскрыта».

Я воскликнул, пораженный этой искренностью.

«Вздор!» — ответил он.

«С вами — совсем другое дело. Мы друзья! И вы не обычный человек, который позволяет делать что угодно! К тому же, если бы я не любил вас по-настоящему, вы бы проиграли!»

Он изо всех сил старался сдержать проснувшееся во мне подозрение, чтобы унять недоверие, но оно не желало полностью исчезнуть, и также способствовало моему увольнению и уходу из редакции из-за предложения руки и сердца.

Даже позже, когда через шесть лет я начал писать для него «Лесную розу», это беспокойство по поводу его снова появилось во мне.

Но исключительное положение, которое он предоставил мне лично и в коммерческом плане, исключительный гонорар, который он мне заплатил, и прежде всего, возражения моей жены при любой возможности против моего недоверия, все это в конечном итоге вернуло мне мою прежнюю уверенность.

Я уже упоминал, что мне не нужно было вычитывать какие-либо корректуры моих романов Мюнхмайера, и поэтому мне так и не вернули мои рукописи. Поэтому я не смог проверить, соответствует ли напечатанное моей исходной рукописи. Но мне так определенно обещали честность, что я думал, что об обмане не может быть и речи.

Мне также казалось невозможным, чтобы Мюнхмайер мог бы позже утверждать, что он приобрел мои романы со всеми правами не только до двадцатитысячного подписчика, но и навсегда, потому что, во-первых, я сохранил все его письма, в которых он записал все, что мы определили, а во-вторых, у меня в руках было еще одно веское доказательство того, что он не обладал этими правами навсегда.

Он предпринял письменную попытку приобрести эти права ретроспективно. Он сделал это с помощью расписки, которую он послал мне через доверенного Вальтера, бывшего осужденного, и представил на подпись. Но я отказался от этого чрезвычайно умного посыльного с его распиской.

Тот Вальтер также был тем, кто всегда давал мне письменные или устные заверения, что я еще не достиг двадцати тысяч, когда я спрашивал.

Между прочим, меня не волновали ни мои права, ни мои «денежные вознаграждения». Я был уверен в своих правах, и теперь Мюнхмайеры находились в таких денежных отношениях, что, как я полагал, они были более чем платежеспособными.

Я ничего не знал о том факте, что из-за романов, которые плохо шли, он терял то, что зарабатывал на успешных романах, и что он прибегал к переводным векселям, серьезно подорвавшим его финансовые возможности.

В общем, я был убежден в возможности спокойно ждать и в том, что у меня нет абсолютно никаких причин предъявлять преждевременные и, следовательно, оскорбительные требования.

Между прочим, моя жена была настолько категорически против всякого давления в делах и поторапливания, что теперь мне приходилось беспокоиться дома о мире, если я не был снисходителен к Мюнхмайеру так, как она того хотела.

Издатели колпортажа также утверждают, что их бухгалтерский учет намного сложнее, и что им требуется гораздо больше времени, чем другим издателям, чтобы точно выяснить, сколько у них постоянных подписчиков. Некоторые из них выбывают, некоторые постоянно добавляются, поэтому я был терпелив.

В 1891 году я познакомился со своим нынешним издателем, Ф. Э. Фезенфельдом, Фрайбург, Брайсгау. Я передал ему произведения для издания, опубликованные Пустетом в Регенсбурге, и договорился с ним после этого издать те, что от Мюнхмайера. Он сразу взялся за первые, и они пошли очень хорошо.

Мы оба были убеждены, что и с теми, что от Мюнхмайера у нас будет не меньший успех, но последние мы придерживали до завершения предыдущей серии для Пустета.

Каждая из двух серий должна содержать тридцать томов. То, чего не хватало, пришлось добавить. Это привело к появлению еще около десяти томов для серии Пустета, которые мне еще нужно было предоставить.

Это была работа, которая не оставляла мне времени беспокоиться о моих мюнхмайерских делах.

Поэтому неожиданное известие о внезапной смерти Мюнхмайера должно было оставить меня совершенно равнодушным к делу. Я спросил только о его преемнике, и когда я услышал, что его вдова поведет бизнес от имени наследников, успокоился.

Затем произошло нечто удивительное. Г-жа Паулина Мюнхмайер прислала мне посыльного, которому было поручено выяснить, могу ли я написать для нее новый роман. Этот посыльный тоже был «осужденным».

Я уклонился от прямого ответа, не особенно задумываясь о причине.

В то время я не знал того, о чем узнал значительно позже, а именно, что дела у Мюнхмейеров шли не так блестяще, как я думал. Был проведен семейный совет и принято решение исправить ситуацию новым романом Карла Мая.

У меня не было ни времени, ни желания писать его, но я решил в случае повторной попытки все равно вступить в переговоры, чтобы узнать что-нибудь определенное об успехе моих предыдущих романов.

И попытка повторилась.

Г-жа Мюнхмайер действовала сама и лично с нами. Она приходила к нам неоднократно. Она просила. Она даже предложила заплатить гонорар заранее. Она также отправила доверенного Вальтера и заставила его писать письма.

Я объявил, что не смогу предоставить ничего нового, пока не достигнута полная ясность относительно старого.

Мне действительно нужно было сначала узнать количество подписчиков на мои пять романов; за двадцать тысяч должно было перейти уже давным-давно.

Г-жа Мюнхмайер обещала сообщить нам. Она пригласила меня и мою жену на обед, чтобы прояснить нам это. Мы собрались.

Она призналась, что достигла двадцати тысяч, и это во всех романах, а не только в одном; только она еще должна рассчитать точно, а это чрезвычайно сложно и требует много времени в колпортаже. Так что мне нужно набраться терпения.

Что касается моих прав, то теперь они вернулись ко мне, и теперь я могу использовать романы исключительно для себя.

Поэтому я и попросил ее прислать мне мои рукописи, которые я буду использовать для набора и печати.

Она сказала, что они были сожжены; она пришлет мне напечатанные романы вместо них и заранее переплетет их в кожу специально для меня.

Это произошло. Через некоторое время книги пришли по почте; я снова стал владельцем своих работ — так я поверил!

Конечно, я не мог сразу передать их для Пустета, потому что сначала надо было разобраться. Поэтому я отложил книги на время, не имея возможности исследовать их содержание.

Я достиг своей цели, и о написании нового романа больше не было и речи.

От г-жи Мюнхмайер больше ничего не было слышно.

Я написал это в связи с тем, что, вообще-то уже должны были выплачиваться «мелкие чаевые», выплаты которых они старались молча избегать. Но я не давил; у меня было много дел и крайней необходимости в деньгах не было.

Я не хочу игнорировать тот факт, что моя жена приложила все усилия, чтобы удержать меня от строго делового отношения к фрау Мюнхмайер. Это ее пристрастие к Мюнхмайеру и его вдове и является главной причиной непостижимой в других отношениях терпимости, которую я проявлял.

Я как раз собирался отправиться в длительную поездку на Восток, когда узнал, что фрау Мюнхмайер собирается продать свой бизнес.

Я сразу же написал ей письмо, в котором, в частности, предупредил, чтобы она не продавала мои романы.

Я объяснил ей все, что с этим связано, и сначала поехал в Верхний Египет.

Когда я вернулся оттуда в Каир, я нашел письма, из которых узнал, что продажа состоялась, несмотря на мое предупреждение; покупателя звали Фишер. Я, не раздумывая, написал этому господину.

Он ответил мне в тоне колпортажа, что купил предприятие Мюнхмайера только из-за романов Карла Мая. Все остальное ничего не стоит. Он будет использовать эти мои вещи по максимуму, а мне, если я помешаю ему, предъявит иск о возмещении ущерба.

Я обратил внимание на этот тон. Именно так его используют исключительно для того, чтобы говорить с нижестоящими людьми. Должно быть, я был описан этому совершенно неизвестному мистеру Фишеру определенным образом, что и привело его к этой беспечности.

Я попросил жену как можно подробнее рассказать мне об этом случае. Для этого я дал ей свой точный маршрут.

Я ждал шесть недель в Каире, четырнадцать дней в Бейруте и несколько недель в Иерусалиме.

Я писал и телеграфировал, но безуспешно, ответа не было.

Наконец я получил несколько строк, в которых она написала мне, что была в Париже, но не более того.

Когда мой арабский слуга принес мне почту в Массауа, столице Эритреи на берегу Красного моря, на меня высыпалось множество немецких газет, из которых я, ничего не подозревающий, узнал, что тем временем произошло против меня дома.

Фишер воспользовался моим отсутствием, чтобы начать издавать мои романы от Мюнхмайера с иллюстрациями и так раструбил, что весь мир был вынужден обратить внимание на это начинание. Было упомянуто мое имя, хотя эти романы, за исключением лишь одного, я написал под псевдонимом и обязал Мюнхмайера ни при каких обстоятельствах не нарушать эту псевдонимность. При этом выяснилось, что в романы, похоже, внесены изменения.

Я был напуган. Я написал домой и нанял там друга, которому я полностью доверял, чтобы он использовал адвоката для ведения моего дела до моего возращения домой, даже и в суде, если понадобиться.

Этого друга звали Рихард Плен, и он владел основанной им «Саксонской фабрикой перевязочных материалов» в Радебойле.

Скоро станет понятно, почему я остаюсь с ним ненадолго.

Он был чрезвычайно счастлив в браке. Его семья состояла только из него самого, его жены и тещи.

Мы были настолько близки друг другу, что были друг с другом на ты и, можно сказать, стали единой семьей.

Но при этом, за исключением меня, с моей женой Плен не был на ты. Он уверял меня, что для него это невозможно.

Фрау Плен теперь моя жена. Поэтому мне не позволительно говорить об их особенностях или даже достоинствах. Последние были чисто духовными.

Моя жена в то время никогда не читала ни одной из моих книг. Цели и содержание написанного мной были ей так же неизвестны и безразличны, как мои цели и все идеалы.

Но фрау Плен была моим увлеченным читателем и очень серьезно и глубоко понимала все мои надежды, желания и стремления.

Ее муж был доволен этим. Он видел мою борьбу, мою напряженную работу, часто три-четыре ночи напролет, ни руки помощи, ни теплого взгляда, ни ободряющего слова; внутренне одинокий, самый одинокий, замкнутый, всегда один.

Это причиняло ему боль. Он тщетно пытался повлиять на меня через свою жену, чтобы она хотя бы избавила меня от забот с перепиской. Поэтому он попросил меня все-таки позволить его жене сделать это, что составит огромное удовольствие для него и для нее. Я позволил двум хорошим людям. С тех пор моя корреспонденция находилась в руках фрау Плен. Тысячи читателей ответили на подпись «Эммы Май», не зная, что не моя жена, а сестра-помощница облегчила мою ношу.

Она все больше и больше проникала в мир моих мыслей и моей корреспонденции, так что, наконец, я мог уверенно оставить ей всю обширную переписку. Ее муж гордился этим. Ее мать была еще более достойной, простой, трудолюбивой, практичной женщиной, которая хотела бы помочь, если бы это было возможно, потому что у нее тоже была душа, которая не хотела оставаться внизу, а стремилась вверх.

Поэтому я попросил этого друга как можно усерднее руководить моим бизнесом, и он делал это как мог.

Он передал процессуальное исполнение Дрезденскому юристу и сообщил всей немецкой прессе, что сейчас я в Азии, но без сомнения, когда вернусь домой, защищусь от произвола.

Больше ничего нельзя было сделать на данный момент, потому что я не мог прервать поездку.

Я не получал новостей от жены. Она не могла заниматься такими серьезными делами.

Плен писал, но эти письма дошли до меня только в Паданге на острове Суматра. Они были захватывающими.

Пресса начала освещать мои романы от Мюнхмайера, и это было неблагоприятно для меня.

Обо мне ходили слухи отчасти нелепые, отчасти бессовестные. В газетах сообщали, что я вообще был не на Востоке, а прятался в йодной ванне в Тёльце, в Верхней Баварии из-за злокачественной болезни.

Если бы я тогда мог предположить, что это будет продолжаться таким лживым, ненавистным и злобным образом в течение целого десятилетия, я бы прервал свое путешествие и вернулся домой как можно скорее.

Если бы я сделал это, я был бы избавлен от всех бесчеловечных пыток и мучений, которые я перенес за это долгое время.

К сожалению, в то время я не знал, что случилось с моими романами и какие главные идеи распространялись обо мне через предприятие Мюнхмайера и все еще распространяются.

Я думал, что все еще могу решить этот вопрос удаленно, и считал, что не требуется ничего, кроме точной информации, на основе которой должны быть предприняты необходимые шаги.

Итак, я написал домой, что моя жена хотела бы приехать в Египет к Пленам, где я встречу их в Каире.

Они прибыли, но с большим опозданием, потому что по дороге Плен заболел.

То, что я узнал от них, оказалось отнюдь не благоприятно, а также звучало очень расплывчато.

Адвокат еще только вел приготовления.

Фишер заявил, что хочет максимально защитить себя, он купил мои романы у фрау Мюнхмайер, это его добросовестно нажитая собственность, оплаченная наличными, с которой он может делать все, что пожелает.

Газеты были настроены против меня. Мои романы от Мюнхмайера называли чтивом.

Я понял, что суда с Мюнхмайерами не избежать, и попросил у жены документы, необходимые для этого.

Я уже сказал, что сохранил письма Мюнхмайера. Их содержание было настолько убедительным для судебного процесса против Мюнхмайера, что я должен был бы выиграть его сразу.

Эти письма вместе с другими не менее важными предметами хранились в специальном ящике стола.

Перед отъездом я обратил внимание жены на этот ящик и его содержимое, объяснил ей, в частности, значение писем и попросил ее проследить, чтобы ни одно из них не пропало.

Когда я спросил ее об этих документах в Каире, она заверила меня, что они там и так, как я их и оставил. Их никто не касался.

Это меня успокоило, потому что означало, что дело наверняка выиграно.

Когда моя жена дала мне такое заверение, госпожа Плен стояла рядом и все слышала. Она окинула нас большим удивленным взглядом, но ничего не сказала.

Тогда я этого не заметил, но позже, когда я вспомнил этот изумленный, неодобрительный взгляд, я слишком хорошо понял, что он означал.

Однажды вечером моя жена пошла к мисс Плен и сказала ей, что она только что сожгла наше свидетельство о браке из-за связанного с этим предчувствия.

А через некоторое время, она так же смеясь, сказала ей, что еще она взяла документы из ящика стола и сожгла их, так она хотела помешать мне подать в суд на Мюнхмайеров.

Фрау Плен была потрясена этим, но не смогла изменить свершившийся факт.

Теперь, когда ей пришлось выслушать заверения моей жены, что письма все еще не повреждены, проявилась первая трещина от этого внутреннего развода, которая внешне стала явной только позже, когда уже ничего нельзя было сохранить в тайне.

Мы побывали в Египте, Палестине, Сирии, затем в Константинополе, Греции и через Италию вернулись домой.

В то время, отвечая на неоднократные вопросы, моя жена всегда подтверждала, что документы в соответствующем ящике были в целости и сохранности. В конце концов, она с гневом запретила все дальнейшие упоминания.

Но когда я вернулся домой и первым делом подошел к столу, я обнаружил, что ящик — пуст!

Будучи привлеченной к ответственности, она заявила, что сожгла и уничтожила письма. Она всегда была другом Мюнхмайеров и по сей день остается им. Она знала, что я прав, но не позволила мне подать в суд на Мюнхмайеров. Вот почему она сожгла бумаги.

Вы можете себе представить, как я себя почувствовал, но я держал себя в руках и сделал то, что привык делать в таких случаях годами: молча взял шляпу и вышел.

Между тем нападки прессы на меня стали еще больше и откровеннее. Меня обвиняли в том, что я пишу одновременно набожно и аморально.

Я взял романы, которые передала мне фрау Мюнхмайер, и обнаружил, что они не соответствуют тому, что я написал в оригинале, они отличались и были изменены.

Так вот почему рукописи были сожжены, а не сохранены для меня! Я не смогу доказать изменения!

Прежде всего, я уведомил прессу и попросил их дождаться решения суда.

Затем как можно быстрее я подал иск.

Я хотел рассматривать дело не в гражданском порядке, а в уголовном судопроизводстве, однако встретил такое сопротивление со стороны жены, что пришлось отказался.

Я расспрашивал разных юристов не только в Дрездене, но и в Берлине, и в других местах. Я хотел было прямо подать в суд за обвинение меня в глубокой безнравственности, но меня единогласно заверили, что такое невозможно. Судебный процесс не может быть направлен на идеальные вещи, он должен иметь материальные обоснования.

Прежде всего, я должен был доказать, что являюсь законным владельцем рассматриваемых романов и имею право подать иск. Лучше всего направить иск по «бухгалтерскому учету». Так и было сделано.

В это же время со мной связался покупатель предприятия Мюнхмайера г-н Фишер.

У меня не было веских причин отказать ему, он был принят. Интервью было очень интересным, как психологически, так и по сути.

Фишер не скрывал, что знал о моей судимости. Он предупредил, что тот, кто так забуксовал, должен быть очень осторожен с судами, или дело может очень легко закончиться иначе, чем думалось. Мои романы теперь его собственность. Раньше их изменяли, а теперь он их и вовсе переделывает, как ему нравится. Если я буду судиться с ним, это может занять больше десяти лет; но к тому времени меня уже давно не будет. Но он пришел протянуть мне руку, чтобы избежать всякого гнева. Если я заплачу ему семьдесят тысяч марок, он откажется от моих романов и передаст их мне со всеми правами. Тогда мне было бы легко одним ударом унять все волнения прессы, направленные против меня. Он предлагает мне свою помощь в этом.

Он знал больше, чем я подозревал. Он знал всю Мюнхмайерию. Ему все рассказали. Но семьдесят тысяч марок было его минимальной ценой, поскольку уже заплатил сто семьдесят пять тысяч марок.

Само собой разумеется, что я не принял это предложение. Я объяснил ему, что не дам ни копейки и намерен подать иск.

Он хотел знать, против кого я собираюсь возбудить этот иск, против него или против вдовы Мюнхмайера. Он посоветовал мне сделать последнее, потому что он, вероятно, мог бы выступить в качестве свидетеля, он никоим образом не бы доволен этой женщиной, находясь в постоянном конфликте с ней.

После этого он ушел, предупредив, что нужно быть осторожным с моими предыдущими убеждениями.

Я был готов подать в суд на г-жу Мюнхмайер. Но жена и, вероятно, в результате, мой юрист вынудили меня воздержаться от этого.

Итак, предъявили иск Фишеру.

Но вдова, похоже, не собиралась отказываться от этой юридической сделки — она присоединилась к нам в качестве стороннего игрока и до сих пор остается моим противником.

Мне удалось добиться судебного решения против Фишера, запретившего ему продолжать печатать мои романы. Ему разрешили только завершить.

В этой очень деликатной для него ситуации он пришел поговорить с моим адвокатом и пожаловался на понесенные в результате убытки, что уже составили сорок тысяч марок.

Если это не прекратится, ему придется защищаться совершенно иначе, чем раньше и погубить меня, опубликовав сведения о моей судимости во всех газетах Германии.

Когда мой адвокат сообщил мне об этой угрозе, меня озарило, я начал понимать и почувствовал себя обязанным исследовать эту местность.

Между мной и Фишером произошел разговор наедине в одном баре. Там было все откровенно. Он рассказал мне все, что узнал обо мне и моих романах от Мюнхмайер во время переговоров о продаже.

Я узнал весь план кампании, о котором никогда не имел представления. Его заставили поверить, что я судим и должен попасть в тюрьму, потому что как учитель я общался со школьницами. Это очень хорошо согласуется с обвинениями газет в том, что я писал аморальные романы. Все, что вам нужно сделать, это опубликовать это, и я буду сломлен навсегда. Я теперь известный человек, и я должен остерегаться таких публикаций; вы знаете это не хуже меня. То, о чем я договаривался с Мюнхмайером по поводу моих романов, не имеет значения. Мюнхмайер мертв, это зависит от того, кто присягает. И чтобы Май не получил присягу, они поняли, как с ним обращаться. Его судимость — лучший помощник. Достаточно пригрозить ему публикацией, и он обязательно отзовет любой иск. Ему достаточно двух строк, чтобы он замолчал. «Он у нас в руках!»

Так они разговаривали с Фишером, а затем он купил бизнес.

Так он меня заверил. Он знал, что мои романы изменены. Он просто не знает точно кем именно.

Наверное, Вальтером. Ему не оставалось ничего другого, как делать такие вещи, а затем вычитывать исправления. А это вовсе не сложно и происходит очень быстро. Стоит только изменить слово или добавить несколько слов — и вот уже «аморальность», без которой такие романы просто не могут пойти.

Я мог бы очень легко доказать эти изменения, мне просто нужно предъявить мои оригинальные рукописи.

«Но они были сожжены!» — сказал я.

Но Фишер решительно отрицал это. Он утверждал, что они все еще существовали.

Он мог бы получить их для меня, но, конечно, не в нынешних обстоятельствах, когда я являюсь его противником и разоряю его своим запретом. Он мог бы стать моим помощником и свидетелем, если бы я оставил это нерасположение и действовал вместе с ним.

Этот разговор имел для меня огромное значение. Важно быть осторожным. Я задавался вопросом, могу ли я вообще доверять. Если подлинные рукописи действительно были там, я мог одним ударом уничтожить все обвинения, направленные против меня, как говорил Фишер. Но он мог захотеть обмануть меня или же обманываться сам.

Я не мог решать слишком быстро, я должен был посмотреть и подумать об этом, особенно потому, что этот поворот в моем деле произошел именно в то время, когда я был настолько поглощен серьезной внутренней борьбой, что не мог найти ни времени, ни места для чего-либо еще. Это было время моего развода.

Честно говоря, я очень склонен к католическому взгляду на брак как на таинство. Если бы я не придерживался этого мнения, я бы сделал этот шаг давным-давно, а не в тот момент, когда нужно было уже спасать свое здоровье, свою жизнь и все мое внутреннее и внешнее существование.

Меня сильно обидели за этот шаг, очень ошибочно. Католические критики, вместо того, чтобы придерживаться фактов, сделали упор в своих нападках на личное, на одном дыхании обвинив меня в том, что я, будучи протестантом, развелся с женой. Как нелогично! Поскольку меня считают протестантом, никто не имеет права обвинять меня во втором. Для любого, кто достаточно порядочен, развод — очевидно, вопрос по усмотрению. О моем, однако, не раз говорили в газетах, создавая самые отвратительные маргинальные освещения, и используя в них самые чудовищные подозрения.

Я привожу все это в своих замечаниях на тот случай, если мне придется сделать их где-то еще.

То время было почти гибельным не только для меня, но и для фрау Плен, потому что оно лишило ее человека, которого она любила жертвенно, как редко любили мужчину.

Я уже говорил, что Плен заболел во время поездки в Египет. Он только как будто поправился в очередной раз. К несчастью, все повторилось снова после его возвращения домой. Смерть наступила через год. Фрау Плен была почти сломлена. Если бы не ее мать, она бы наверняка умерла вслед за своим мужем.

К счастью, переписка, которую она вела для меня с моими читателями, также приносила ей душевное облегчение и поддержку, в чем она так нуждалась.

Ей принадлежали два многоквартирных дома в Дрездене, которые она хотела продать в обмен на предложенный ей участок земли, принадлежавший деревне Нидерзедлиц.

Фишер переместил туда свои типографии. Его личная квартира тоже была там.

Фрау Плен попросила меня сопровождать ее для осмотра этой собственности, и когда мы были в Нидерзедлице, идея сообщить об этом Фишеру была очевидна.

Он пригласил нас к себе в квартиру, и завязались переговоры, в результате которых на следующий день было достигнуто соглашение.

Мне бы хотелось быть как можно короче.

Фишер жаловался, что, купив предприятие Мюнхмайера, он деградировал до «мусорного издателя», он заверил меня, что очень хочет выбраться оттуда, и сказал, что я могу помочь ему, как никто другой. Я тоже был уверен в последнем.

Он приобрел измененные романы, но фрау Мюнхмайер не имела права продавать их ему.

Если он позаботится о том, чтобы мне вернули мои оригинальные рукописи, он мог бы выбросить вставки и издать мои оригиналы вместо них; это была бы помощь ему и мне одновременно — он больше не был бы мусорным издателем, а я мог бы доказать, что не написал ничего аморального.

Это было основанием для урегулирования, и когда мы его подписали, я был уверен, что конфликт разрешен полностью.

В то время Фишер публично засвидетельствовал обо мне в газетах, что аморальные отрывки в моих романах Мюнхмайера были написаны не мной, а внесены в них третьим лицом.

К сожалению, мои надежды не оправдались.

Фишеру не удалось получить мои оригинальные рукописи, их больше не существовало, они действительно были уничтожены.

Поэтому он не мог превратиться из «мусорного издателя», как он назвал себя в письме ко мне, в книжного издателя.

Он попытался восстановить оригинальный роман без моих оригинальных рукописей, чтобы иметь возможность выбросить вставки, но мне пришлось отказать ему в помощи, которую он просил у меня. Потому что он потребовал, чтобы я привел всю эту смесь в прежнюю безупречную форму, но это было абсолютно невозможно при объеме в тридцать тысяч с лишним страниц и с текстом, напечатанным мелким узким шрифтом.

Но он настаивал хотя бы на приблизительном сравнении, и при том, что он не смог выполнить то, что обещал, я должен был сделать все невозможное для него.

Это привело к новым ссорам и новым спорам, которые продолжались и после его смерти и были приведены к мирному разрешению только его наследниками.

Они видели более ясно, чем он, и были более спокойны и беспристрастны. Это были специалисты, а именно: юристы, бизнесмены, владельцы книгопечатного и переплетного дела.

Они объединились в следующей декларации:

«В продолжающемся судебном споре между г-ном Карлом Маем и наследниками г-на Адальберта Фишера наследники Фишера заявили, что опубликованные издательством компании Мюнхмайера романы писателя Карла Мая с течением времени претерпели такие изменения из-за вставок и поправок третьих лиц, что они больше не могут считаться написанными Карлом Маем в их нынешней форме. Г-н Май был уполномочен опубликовать это заявление.

Дрезден, октябрь 1907 г.»

Это заявление подписано г-жой Элизабет Фишер, бизнесменом Артуром Шубертом, владельцем книгопечатания Отто Фишером, владельцем переплетной мастерской Альфредом Сперлингом, юристом Траммлером, юристом Бернстайном, адвокатом доктором Эльбом.

Люди утверждали, что на такое заявление были способны только дети или легкомысленные подростки.

Вы также можете видеть из этого, какое оружие используется против меня.

Однако на этом дело Фишера в моем судебном разбирательстве с Мюнхмайером для меня закончилось.

Но дело Полины Мюнхмайер все еще существует.

Теперь я перехожу к следующему.

Я не боюсь представить перед этим делом программу, которую узнал от Фишера, а именно:

«Май имеет судимость. Он должен держать это в секрете. Он у нас в руках. Достаточно двух строк и он замолчит. Если он подаст на нас в суд, мы уничтожим его, опубликовав сведения о его судимости во всех газетах Германии. Согласен Май с Мюнхмайером или нет, не имеет значения. Главное, кто приводится к присяге. И нам будет известно, как сделать так, чтобы у Мая этого не получилось».

Фишер не только изложил эту программу в частном порядке, но и установил ее через свои показания в деле, и это было постоянно подтверждаемо в течении всего девятилетнего судебного спора.

Отчего адвокат др. Герлах неверно утверждал или отрицал все от имени своей клиентки Полины Мюнхмайер, я не хочу здесь говорить. Но с самого начала он изображал меня человеком, в высшей степени недостойным присяги.

Для меня невозможно перечислить все оскорбительные ругательства, которыми он вот уже как девять лет осыпал меня без возможности для меня наказать его, потому что как юрист он находится под защитой того самого параграфа, который обязывает меня терпеть от него то, что никто другой никогда не стал бы.

Неоднократно получавший выговоры от судьи и оспариваемый другими адвокатами, он остается верным своей специальности.

Чтобы выполнить программу Мюнхмайера, сначала нужно было занести меня в штрафной список. С этой целью было сфабриковано дело о клевете, которое было отозвано, как только цель была достигнута.

С тех пор в газетах стали появляться более или менее неясные заметки о моем прошлом.

«Я знаю больше!» — писал один.

«Вы понимаете, что я имею в виду, мистер Май?» — спрашивал другой.

Началась «травля». Но настоящий виновник, Spiritus Rector (духовный инициатор (лат.) — прим. перевод.), всегда хитро прятался в кустах, никогда не показываясь, всегда работая через других. Его сфера деятельности выходит далеко за рамки его профессиональных обязанностей, его переписка очень обширна, почти исключительно связана с Карлом Маем. У него близкие отношения со всеми моими литературными оппонентами, и всякий раз, когда в газете упоминают меня, обычно приходит письмо от него или от одного из его доверенных лиц.

И ему верят почти везде. Ему верят почти так же, как Кардаунс верил лжецу, убедившего его поверить, что я написал романы для Мюнхмайера именно такими же, какими они были напечатаны.

Этот доктор Герман Кардаунс неотделим от очень темной и очень уродливой точки, которую в современной истории литературы называют Карл Май-Хетце (Карл Май-Травля — прим. перевод.)

По-другому он не хотел. Он находится рядом с людьми, к которым на самом деле не принадлежит. Он тоже этого хотел. Его сокрушительный стиль, его безошибочная манера выражения, его «ужасные» или «очевидные» двойные слова создали школу, особенно для тех, кто скручивает мне веревку, чтобы «выбить меня из немецкого искусства». Но все то, что он говорил и записывал против меня на лекциях и в газетах, представляет собой не прочный столб, который никто не может поколебать, а бумажного змея, склеенного из явных неопределенных намеков, веревку которого никто больше не желает держать, разве что только сам мистер Кардаунс.

Безусловно, требуется немало слепой веры, чтобы подобно ему думать, что мою «аморальность» можно доказать и другими способами, кроме простого представления моих оригинальных рукописей.

Обычным потоком слов этого не сделать, бездоказательные утверждения также безуспешны. В очерках Кардаунса против меня читают разоблачения, много документальных и других доказательств моей вины, но пока что я еще не видел ни одного дела, и у меня нет ни одного документа.

Кажется, у этого джентльмена есть более старое издание Мюнхмайера и более позднее издание Фишера, и он считает, что первое идентично моему оригиналу.

Для меня, однако, поистине невозможно, чтобы такие ошибки могли случиться с «издателем» или «главным редактором».

Я хотел бы признать, что он не имеет понятия, как идут дела в печально известном мусорном издательстве и какое мошенничество там осуществляется, но это не оправдание для него, а скорее, обвинение.

Поэтому, если он не в курсе, то логично заключить, что тогда он не должен позволять себе делать выводы с помощью колпортажной логики, мусора и грязи.

Но выводы эти можно сделать только с помощью логики честных людей.

Огромному успеху переработанных трэш-романов Фишер обязан только громким барабанам и литаврам мистера Кардаунса. Даже самый некомпетентный политик знает, что такие вещи убивает молчание, а не гонги и тамтамы.

Но меня, кого должны были уничтожить этими мистификациями, этими лекциями и газетными статьями, они лишили возможности полностью избавиться от мусора так, как я того хотел.

Моя воля была доброй; но поскольку г-н Кардаунс поощрял моих оппонентов, препятствуя мне, он заслужил награду от колпортажа Мюнхмайера, которую никогда не забудет. Он был их верным защитником все время до этого момента, намеренно или ненамеренно, эффект тот же.

Второй поборник дела Мюнхмайера, кто даже превзошел первого в духовном отношении — бывший социал-демократ, покинувший христианскую церковь, доктор г-н Рудольф Лебиус из Шарлоттенбурга.

Я привожу отрывок из своей записки в четвертую уголовную палату Королевского III окружного суда в Берлине:

«Я путешествовал по югу в 1902 году, и до меня дошла местная почта на озере Гарда, в которой было письмо от некоего Лебиуса, экстравагантно назвавшим себя большим знатоком и поклонником моих работ, он попросил разрешения приехать ко мне. Эта чрезмерность сразу вызвала у меня подозрения. „Он хочет денег, вот и все“, — сказал я себе. Я ответил, что меня нет дома, и поэтому я не могу его видеть».

Затем он написал мне 7 апреля 1904 года:

«Уважаемый г-н!

Полтора года назад я пытался сблизиться с вами, и прилагаемая карточка тому подтверждение. Тем временем я издал здесь новую газету, которая была очень хорошо принята. Вы можете написать мне что-нибудь для моей газеты? Может быть, что-то биографическое, то, как вы работаете, или что-то в этом роде, что интересует немецкое сообщество Мая. Я также хотел бы взять у вас интервью.

С большим восхищением

Рудольф Лебиус,

Издатель и редактор».

В то время Лебиус бережно хранил мою карточку, чтобы иметь доступ ко мне. Он подписался «с большим восхищением».

Я сказал себе снова: «[sic!] хочет только денег».

Утверждение, что его новая газета «очень хорошо принята», не соответствовало действительности. Я должен был попасться на его наживку. Нельзя отказывать в посещении таким людям, особенно если они вооружены газетой, какой бы маленькой она ни была, иначе они отомстят.

Я написал ему, что он может приехать, и 28 апреля он ответил:

«Спасибо за любезное письмо. Конечно, я рад принять ваше любезное приглашение. Если вы не назовете другое время, я приду к вам в понедельник, 2 мая, в 3 часа ночи (отправление в 3.31).

С большим уважением и восхищением

Рудольф Лебиус».

Он пришел.

Но ему не разрешили взять у меня интервью. Я этого не терпел. Моя жена, поставила условие, что абсолютно ничего не будет опубликовано. Он дал слово сначала ей, а затем мне. Он остался выпить кофе и задержался до ужина. Он много говорил и говорил почти непрерывно. Я намеренно молчал. Говорил лишь то, что было абсолютно необходимо.

Я не доверял ему и, чтобы на будущее иметь свидетеля, пригласил к себе военного писателя и редактора Макса Дитриха, который вел беседу вместо меня.

Лебиус пил много вина, а я только воду. Чем спокойнее и задумчивее я оставался, тем оживленнее он становился. Он изо всех сил пытался убедить меня и мою жену в том, что он «настоящий парень». Это было его любимое выражение, которое он часто использовал. Он постоянно говорил о своих принципах, своих взглядах, своих планах, о его большом мастерстве, о его богатом опыте и его блестящих успехах в качестве журналиста и редактора, издателя и лидера, вождя и трибуна.

Попытка этого человека произвести на нас впечатление проходила в манере обычного, беспечного человека, который настолько убежден в своих достоинствах, что даже не задумывается о том, что другие могут поднять его на смех.

Когда он увидел, что меня ничего не подействовало, его напряжение стало еще более конвульсивным. Я должен был убедиться в его превосходстве любой ценой! Потому что ему нужны были деньги, много денег! И надежда, которую он возложил на меня, казалась ему последней!

Вот почему, он раскрыл нам свой страх перед деньгами и свои самые скрытые принципы бизнеса и жизни.

Из-за обилия вина он верил, что этим он нас покорит, но это отталкивало нас еще сильнее.

Поскольку здесь я должен быть кратким, я приведу только три наиболее важных из этих принципов. А именно:

1. У редакторов и журналистов обычно нет денег. Вот почему мы не можем позволить себе никакого мнения. Мы хотим жить. Вот почему мы продаем себя. Тот, кто больше платит, получает нас!

2. У каждого есть темные черты в характере и жизни. У каждого работодателя, у каждого государственного служащего, у каждого полицейского, у каждого судьи или прокурора есть такой собственный буксир. Нужно просто поискать умно и тайно. Никакие усилия не должны огорчать. И когда все расследовано, вы победите в игре. В документе о нем делается замечание о том, что вы все знаете об интересующем вас лице, но так, чтобы он не мог подать в суд. Тогда он у вас в руках, и вы можете делать с ним все, что захотите. Он сдастся.

Таким образом, я уже принес много пользы своим читателям!

3. В социальных отношениях люди делятся на овец и козлов, господ и слуг, правителей и подчиненных. Если вы хотите перестать быть ведомым, вы должны отбросить стадную совесть. Если это сделать, то все, кто еще несет с собой эту совесть, побегут следом. Неважно, к какому стаду принадлежать. Можно переходить от одного к другому, можно переключаться. Это не повредит. Нужно только следить за тем, чтобы это происходило с необходимой теплотой и убежденностью, потому что это вдохновляет. Если социал-демократы не побегут, побегут остальные!

Когда мы трое услышали эти удивительные учения, Макс Дитрих несколько раз вспыхнул, моя жена замолчала от удивления, а я удалился, чтобы преодолеть отвращение!

В результате Лебиус не получил ни денег, ни чего-либо от меня.

Затем он увидел, что это беспрецедентное саморазоблачение было не только совершенно бесполезным, но и тем, через что он отдал себя в наши руки.

Теперь мы трое стали для него самыми опасными людьми.

Ему никогда не позволяли давать против нас слово в суде, но он должен был сделать все возможное, чтобы представить нас невероятно недостойными присяги людьми.

Для меня очень важно подчеркнуть это, в частности, так как это единственный правильный ключ ко всему его последующему поведению, которое невозможно было бы понять без этого ключа, потому что ненависть этого человека к нам троим кажется почти нечеловеческой.

Еще до того как он ушел с Максом Дитрихом в тот вечер, я намеренно пожаловался на множество писем, в которых ко мне, совсем не богатому человеку обращались с просьбами о деньгах, и я сделал это таким образом, что любой образованный и благородный человек не мог бы уже обращаться ко мне с подобными пожеланиями.

Уже на следующий день он написал мне следующее письмо:

«Дрезден-А., 3 мая 04.

Уважаемый доктор!

Большое спасибо за радушный прием и гостеприимство, которое вы оказали, прошу вас, когда вы станете посещать художественную выставку или приедете в Дрезден, пообедайте или выпейте с нами чашечку кофе.

Я должен отозвать наше вчерашнее соглашение по одному пункту. Я не могу принять ваше безвозмездное сотрудничество. Мы платим по десять пфеннигов за строку, что, вероятно, является той же ценой, которую вы получали за другие листы. Сегодня я пересмотрел то, что вы сказали мне вчера. Мне кажется, что несмотря на колоссальные продажи ваших работ, все же можно было бы значительно увеличить продажи. Мой книжный и издательский опыт научил меня, что ценность правильно направленной пропаганды и прямой рекламы невозможно переоценить.

Мы с женой рекомендуем себя вашей дорогой жене и вам с большим уважением и благодарностью.

Рудольф Лебиус».

Обращаю ваше внимание на то, что он назвал меня «доктором», хотя я неоднократно указывал ему во время его визита этого избегать.

Но он этого не сделал, потому что этот доктор должен был стать его оружием против меня!

Примерно в это же время Макс Дитрих написал брошюру обо мне и моих работах. Он был так неосторожен, что показал рукопись Лебиусу.

Последний поспешил в Радебойль, чтобы попросить меня связаться с Дитрихом и позволить ему, господину Лебиусу, опубликовать эту работу.

В этой просьбе, само собой разумеется, ему отказали, и я написал герру Максу Дитриху, что никогда больше не увижу его, если ему в голову придет передать этому человеку брошюру.

Этот второй визит герра Лебиуса длился самое большее десять минут. Когда он ушел, у меня пропала фотография, которую он украл у меня.

Он мог никогда не возвращаться. Тем не менее, он неоднократно заявлял, что часто ошибался в моем доме и очень внимательно изучил меня.

На следующий день он написал мне:

«Дрезден-А., 12 июля 04.

Fürstenstrasse 34.

Уважаемый доктор!

Я бы очень хотел бы опубликовать брошюру Дитриха, а также приложил бы все усилия, чтобы ее распространить. Ухожу из „Sachsenstimme“ („Голос Саксонии“ — прим. перевод.), официально я не уйду до 1 октября — но я немного ослаб в финансовом отношении.

Вы могли бы дать мне трехлетнюю ссуду под 5 процентов? Я смогу выплатить вам долг через год.

В качестве благодарности я бы выпустил брошюру так, чтобы все говорили о книге. У меня большой опыт в этой сфере.

Моя газета развивается и на очень прочной основе. Пришло время поработать и показать, что вы настоящий парень и т. д. и т. п. Лучшие пожелания жене

Ваши преданные

Рудольф Лебиус».

Я ничего не ответил. Я придерживался взгляда, что имеющий честь не может продолжать при молчании, тем более что я полностью отверг мистера Лебиуса с брошюрой.

Но 8 августа он снова написал:

«„Sachsenstimme“ — 4-го числа перешла ко мне одному на выгодных условиях. Теперь я могу включиться и управлять как хочется. Чтобы быть в некоторой степени независимым от типографии, я хотел бы взять в кредит несколько тысяч марок (3–6) на полгода. Риска нет. За моей спиной — заинтересованные еврейские компании, которые, как показал прошлый сезон, во многом меня поддержали. Рождественские распродажи все окупают.

Вы даете мне ссуду? Я готов рассмотреть что-нибудь в обмен. Большое количество академических сотрудников и преподавателей ценят мою газету выше других саксонских изданий. Мы также можем посылать статьи, важные для вас в 300 или более немецких и австрийских газет, выделив нужную статью синим цветом. Такое работает безошибочно. В Дрездене я выпустил свою газету с экономическим подходом (1760). С величайшим уважением, Рудольф Лебиус».

В то же время я узнал, что у Лебиуса вообще ничего не было, но по его откровенному признанию он не заплатил печатнику своей газеты, был в долгу и должен заплатить. То, что его газета имела прочную основу, не соответствовало действительности, равно как и большое количество академического персонала и прочее. Такие умышленные обманы фактически для прокурора. Обращаю ваше внимание на его заголовки и подписи: Уважаемый господин… С большим восхищением! С большим уважением и восхищением! Уважаемый доктор… С восхищением и благодарностью.

Когда он увидел, что эти знаки внимания не работают, он стал писать уже не мне, а Дитриху.

Итак, 15 августа 1904 года:

«Уважаемый мистер Дитрих!

Я дам вам один процент за посредничество. Мне нужно не больше 10 000 марок. Но я также был бы рад и меньшему. Отправлю комиссию 20 числа как договаривались.

Не помогли бы вы с доктором? Может, сработает, чтобы он мне деньги ссудил?

С уважением, Р. Лебиус».

Затем 27 августа:

«Уважаемый мистер Дитрих!

Моя жена 1 сентября едет к доктору Кленке собрать небольшую сумму. В этом случае она выдаст вам гонорар. У вас есть мое письменное обещание, что я дам вам 1 процент от тех денег, что вы передадите мне от H.V. или д-ра М. Деньги вы получите сразу…

С уважением, Лебиус».

Он был должен г-ну Максу Дитриху гонорар в размере 37 марок 45 пфеннигов, который он не смог выплатить, несмотря на небольшую сумму. Их изъяли уже в суде.

Когда он получил от Дитриха напоминание о том, что эти 37 марок 45 пфеннигов вместо 10 000 марок от меня, он написал ему 3 сентября:

«Уважаемый мистер Дитрих!

Д-р мед. Кленке просит вас зачислить вам 40 марок на мой счет. Ваше поведение по отношению ко мне кажется мне очень странным, если не сказать оскорбительным.

С уважением

Р. Лебиус».

Этому доктору Кленке также никогда не приходило в голову выплатить долги мистеру Лебиусу, и поэтому 7 сентября мне пришла следующая угроза в виде открытки:

«Уважаемый господин

Некий мистер Лебиус, редактор „Sachsenstimme“, сказал одному джентльмену, что он пишет статью против вас. Я только что услышал это в пабе. Предупреждаю как друг. Б.»

Я, конечно, сразу понял автора и цель этой карты.

В заключении присяжных экспертов также говорится, что она была полностью написана самим Лебиусом.

В любом случае он определенно ожидал, что я заплачу за этот шантаж 10 000 марок.

В противном случае я мог быть уверен не только в статье с угрозами, но и в других статьях о мести и других вещах, которые должны были бы обеспокоить меня.

Но даже сейчас я проявил свое отношение и с чистой совестью ждал неизбежной статьи, которая появилась 11 сентября 1904 года в № 33 листке Лебиуса, «Sachsenstimme» [,] и имела тройной заголовок:

«Больше света на Карла Мая

160 000 марок писательского дохода

Знаменитый дрезденский писатель колпортажа».

Этот человек дал нам с женой слово не публиковать о нас ничего.

Фактически, он был допущен к нам в дом лишь на основании этого обещания, а теперь он все-таки опубликовал, и каким образом и по каким причинам! Он перевернул все вверх ногами, он перевернул все вокруг! От нашего имени нашими устами он говорил все, что ему только нравилось, но промолчал лишь о том, что мы сказали на самом деле. Это эссе содержит более 70 моральных недостатков, искажений и прямой неправды.

Но это было только начало, вскоре последовали продолжения.

Эта статья в № 33 «Sachsenstimme» была написана таким образом, что Лебиус мог снова переиначить, если бы я, наконец, все же отдал деньги.

И уже в № 34 был очень четкий намек, который показывал мне, что будет, если я не перейду к оплате. Этот намек состоял из рекламы от Мюнхмайеров, которая говорила мне о многом.

Владелец компании Мюнхмайера сказал мне: «Публикация других романов вам совсем не помогает, но как только я закончу „Блудного сына“ и разрекламирую его, вы пропали! Будет так круто, и тогда вы не сможете продолжать существовать как писатель!»

И этот «Блудный сын» теперь рекламируется в № 34 «Sachsenstimme».

Это было подобно тому, как если бы кто-то написал мне гигантскими буквами: «А теперь уже дай денег, или продолжится в том же тоне!»

Самый опасный шантажист — это тот, кто начинает таким тонким способом, даже более прозрачным, чем устное слово, но не может преследоваться никаким прокурором.

Но я все равно ничего не дал.

Вторая разработка была в № 44, третья в № 46 и четвертая в № 47.

В № 46 связь между г-ном Лебиусом и компанией Мюнхмайера была показана мне более четко, потому что было сказано, что у владельца этой компании в руке была целая куча старых писем от меня, и поэтому он мог дать очень точную информацию обо мне, если бы только захотел.

По правде говоря, у него не было ни единого старого письма от меня, но теперь я точно знал, что Лебиус взял на себя исполнение программы Мюнхмайера по «расправе надо мной во всех газетах Германии», используя мою судимость.

Я был убежден, что выплата 10 000 марок немедленно заставит его замолчать, но мне было бы стыдно дать ему хотя бы пенни.

Как я и думал, так и случилось: уже номер 48 принес объявление, которое образовалось из воздуха безо всякой причины: «по нашей информации, четыре года, которые г-н Карл Май отслужил в Вальдхайме, были результатом кражи со взломом в одном из магазинов часов».

Но я не совершал краж со взломом и ограблений.

Вы видите, что имела значение не правда, а только «травля».

Номер 48 появился в канун Рождества.

На окнах книжных магазинов Дрездена висели плакаты с надписью «Sachsenstimme» и большими красными буквами «Судимость Карла Мая».

Вряд ли может существовать еще более вопиющее доказательство того, что речь идет не о литературной акции, а о примерном исполнении очень низких намерений! Так что здесь достаточно всего для жестокой игры.

Я не хочу перечислять героические деяния мистера Лебиуса по отдельности.

Все, что я хочу сказать, это то, что он продолжал в том же духе, пока через некоторое время ему не пришлось исчезнуть из Дрездена.

Я собрал ложь, которую он распространял обо мне в своих статьях в Дрездене, чтобы обличить ее в суде.

Несмотря на ограниченность во времени, статей не менее ста сорока двух. Большего никто не сделал! Подчеркиваю, однако, что этот список содержит не все, а лишь избранное. Я мог легко удвоить это число, несмотря на его величину.

Я долго молчал об этом, пока это не стало уже нестерпимо.

Тогда, наконец, мне пришлось защищаться.

Я подал иск Генеральному прокурору за шантаж и вымогательство. Приложил его письма. Также и карточку с угрозами от 7 сентября 1904 года. Эксперты заявили, что их все написал Лебиус.

Однако вышеупомянутые власти придерживались мнения, что этого недостаточно для начала расследования.

А Лебиус приложил все усилия на будущее, чтобы представить меня человеком, которому не следует верить.

Он создал шедевр, сообщив в Королевскую прокуратуру в Дрездене, что хозяин отеля на горе Синай очень плохо отзывался обо мне в Дрездене.

Теперь все знают, что на горе Синай до сегодняшнего дня не бывало отеля!

Таким образом, я показал достаточно, чего можно ждать от изобретательности мистера Лебиуса.

Я дважды подавал на него частные иски.

Во время суда я отозвал один из-за полного отвращения к грязи, в которой я должен был оказаться.

По другому иску его оштрафовали сначала на 30 марок; однако во второй инстанции он был оправдан, поскольку мой адвокат заболел, и его представитель не ориентировался в деле.

Это все, что я сделал против многочисленных и непрекращающихся атак мистера Лебиуса. Конечно, недостаточно!

Само собой разумеется, что я давал репортерам информацию, когда они приходили ко мне с вопросами. Никто не может ожидать, что я скажу этим господам неправду из-за страха перед мистером Лебиусом. Тем не менее, он до сих пор утверждает, что не он преследует и атакует меня не он, а я его.

Даже когда он исчез из Дрездена с очень значительным долговым бременем, его атаки на меня не прекратились.

Я упоминаю только статью в австрийской газете для учителей, через которую он натравил на меня около 40 000 учителей.

Я молчал.

Я молчал, даже когда он начал возмутительную атаку на меня в «Правде» Вильгельма Брюна в Берлине, заклеймив меня как атавистического преступника, отсидевшего почти десять лет в тюрьме и пенитенциарных учреждениях из-за продолжающихся краж со взломом! Он утверждал, что я перенес серьезное хроническое заболевание, которое явно препятствовало культурному развитию.

Этим он начал свою работу против меня в Берлине, которая была прервана в Дрездене.

К сожалению, я был вынужден лично посетить его, потому что мне пришлось задавать ему вопросы на большом процессе Мюнхмайера, которого нельзя было избежать.

Для этого мы с женой поехали в Берлин. Мы нашли его квартиру. Мы услышали, что он выпускает новую газету под названием «Бунд».

Мы позвонили ему. Он назначил встречу в Café Bauer.

Мы последовали его указаниям. Он приехал с женой и ее сестрой.

Он не ответил на мой вопрос. Он все отрицал, лгал обо всем.

Я сказал ему, что хотел бы увидеть его новую газету. Это было сказано очень честно, доброжелательно, безо всякого злого умысла.

Но он тут же гневно возмутился и грозно спросил: «Вы что-то замышляете? Тогда я приму меры против вас снова! Здесь, в Берлине, существует более двадцати газет, таких как „Дрезденский обзор“. Все они в моем распоряжении, если я захочу погубить тебя! Здесь с этим вообще недолго!»

Я ответил, что даже не могу и думать о возвращении в старое болото.

Моя жена сказала его жене спокойно и дружелюбно, что самая прекрасная задача замужних женщин — действовать для примирения и облегчать жизненные невзгоды; потом мы ушли.

Это было 2 или 3 сентября.

Через месяц, 1 октября, из Берлина пришло следующее письмо, я путешествовал:

«Уважаемый господин!

Хотя мы и незнакомы, я беру на себя смелость обратиться к вам с единственным вопросом, не могли бы вы дать мне более подробную информацию о мистере Лебиусе, который в то время находился в Дрездене. Вышеупомянутый джентльмен, бывший социал-демократ, подал на меня в суд как на ответственного редактора журнала „Форвард“ в то время. В суде моей задачей будет отметить мистера Лебиуса в отношении „человеческой честности“. По совету моего коллеги из Дрездена я с уверенностью обращаюсь к вам, не могли бы вы дать мне какую-нибудь информацию об этом джентльмене. Если это так, я рассчитываю на вашу доброту.

С большим уважением

Карл Вермут,

Редактор журнала „Форвард“».

Повторяю, я был вдали от дома и не мог выполнить его просьбу, даже если бы захотел.

5 апреля 1908 г. спустя полгода я получил еще одно письмо от редакции «Форвард»:

«К нашему сожалению, вы до сих пор не прокомментировали нападения Лебиуса, направленные против вас, соответственно, чтобы представить нам необходимые по отношению к вашей персоне доказательства деятельности Лебиуса, унижающие ваши честь и достоинство. Как я узнал от моего коллеги Вермута, ваша жена сообщила нам, что в настоящее время вы путешествуете и не можете предоставить нам запрошенные материалы против Лебиуса. Я надеюсь, что с тех пор вы вернулись из поездки и сейчас…»

Это в полной мере доказывает, что не я преследую господина Лебиуса, но он преследует меня.

Г-н Лебиус утверждает, что я подошел к нему на Sedanstage, чтобы помочь «Форварду».

Здесь я доказываю, что я ничего не знал об этом иске за клевету в то время, но что «Форвард» проинформировали меня об этом только месяц спустя, а затем, еще через шесть месяцев, не получив никакого ответа!

Так что я сэкономил господину Лебиусу полгода, когда социал-демократы так легко и удобно могли отомстить ему.

То, что не я преследую его, но он принуждает меня к самообороне, также подтверждается тем фактом, что я до сих пор избегаю давать показания против него в качестве свидетеля.

Эти показания для редактора «Форварда» в то время имели следующую причину:

Лебиус подал в суд на «Форвард» за оскорбление, а «Форвард» привлек меня в качестве свидетеля, конечно, не требуя слишком многого.

Совесть Лебиуса подсказывала ему, что он не мог ожидать от такого свидетеля большого дружелюбия.

Да, ему даже пришло в голову, что я уже в Café Bauer знал об этом свидетельстве. Это его разозлило.

Он послал свою жену к моей жене в Радебойль, чтобы она припугнула меня.

Моя жена хотела, чтобы эта встреча проводилась в моем доме, но фрау Лебиус и думать об этом не желала. Две женщины встретились в ресторане на нашем вокзале. Там фрау Лебиус пожелала рассказать нам от имени своего мужа, что и какие именно я должен давать показания в качестве свидетеля. В частности, я должен заявить в суде, что он не писал эту открытку с угрозами от 7 сентября в Дрездене. Если я этого не сделаю, ему придется снова начать давнюю борьбу против меня.

Моя жена решительно отказалась, потому что теперь мы были более чем когда-либо убеждены в его авторстве. Итак, его жена вернулась в Берлин, ничего не добившись.

Когда Лебиус увидел, что эта попытка не увенчалась успехом, он решил сделать меня недостойным присяги с помощью брошюры, которую следовало опубликовать до даты, когда я должен был явиться в качестве свидетеля.

Но поскольку, чтобы стать действенной, такая брошюра должна была составленной так, чтобы вызвать полное осуждение автора, чего Лебиус предпочел бы избежать, то он и стал искать замену себе. Ему нужен был кто-то еще не знакомый ни с ним, ни с Карлом Маем, кто был бы неопытен, доверчив и достаточно нуждался, чтобы неожиданно оказаться в тюрьме, которую, определенно, следовало ожидать за несколько сотен марок.

Он нашел некоего г-на Каля из Базеля, втянул его в свои сети, и нитями самообожествления и лжи настолько опутал его, что молодой, совершенно честный человек счел почти что за честь состоять на службе у такого значимого человека, чтобы обеспечивать выдающегося человека интеллектуально, социально и юридически.

Лебиус подошел к делу так же, как всегда, везде и во всем чрезвычайно хитро и изобретательно.

Сначала он не сказал, что это просто брошюра против меня. Он заставил молодого человека поверить в то, что он пишет научную работу об известных людях. Он назвал ему их имена, мое тоже было среди них.

Но когда Каль приступил к работе, получая каждый день его инструкции, то они оказались таковы, что постепенно все эти «знаменитые и пресловутые» исчезли, а остался только один Карл Май. Однако «научная» работа превращалась в брошюру самого низкого и самого опасного пошиба. Каль видел это с каждым днем все яснее и яснее. Он начал подозревать, что его с его добротой ведут к гибели.

Когда он дал понять это герру Лебиусу, тот посчитал целесообразным признать всю цель брошюры. Он признал следующее:

Лебиус подал в суд на редактора «Форварда» за оскорбление.

«Форвард» сообщила, что Карл Май является свидетелем против Лебиуса.

Вот почему Лебиусу необходимо уничтожить Карла Мая.

Для этого он и публикует брошюру, над которой сейчас ведется работа.

Дата допроса Карла Мая в качестве свидетеля приходится на начало апреля. Поэтому крайне важно, чтобы брошюра была отправлена к 1 апреля. Если буклет будет закончен позже, от него уже не будет никакой пользы. Тогда его незачем было и писать. Он отправится в газеты, которые сообщат об этом. Это должно повлиять на судей. Он также будет доставлен непосредственно судьям. Как только это произойдет, Май и начнет свидетельствовать.

Когда честный молодой человек услышал это, его обеспокоенность усилилась еще больше, чем прежде. Когда он выразил свою крайнюю озабоченность и страх наказания в суде, Лебиус представил ему следующее:

Мы, писатели, всегда одной ногой в тюрьме. Для нас наказание — хорошая реклама. У меня также было много судимостей. Не надо бояться суда. У тебя нет судимости, можешь присягать.

Но Май не может присягать. Май находится под наблюдением полиции. Ему запрещено жить в городе. Вот почему он живет в Радебойле.

У меня отличный судебно-медицинский дар. Когда я начинаю говорить, все судьи мои!

Если вы в процессе и напишете такую брошюру, это окажет огромное влияние на судей!

Фрау Май со слезами на глазах просила меня пощады к ее мужу. Май должен быть уничтожен брошюрой. Все остальное — аксессуары, чтобы замаскировать настоящую цель!

Следствием этих и подобных странных ожиданий стало то, что Каль решил отказаться от этого дела.

Он запретил Лебиусу печатать что-либо от него или даже использовать его имя в этой брошюре.

Такой же точно запрет он отправил и издателю.

Он верил, что наверняка снова выбрался бы из этой трясины. Но он по-прежнему все еще не знал Лебиуса и его дерзости.

Брошюра вышла 1 апреля. Ее заголовок был:

«Карл Май,

спойлер немецкой молодежи

от

Ф. В. Каль-Базеля».

Каль узнал только из швейцарской газеты, что брошюра все еще выходит под его именем. Он немедленно предпринял соответствующие шаги.

Заседание, где я должен был выступить в качестве свидетеля, которого опасался Лебиус, в тот день не состоялось. Не знаю, передавал ли он брошюру судьям. Но он отправил их в газеты как можно скорее, с выделенным текстом, сопроводительными словами и т. д. О клеветническом характере каковых вы можете получить представление, если просто прочитаете следующие строки, которые он отправил в «Neue Züricher Zeitung»:

«Г-н Май отомстил мне, оклеветав меня, подорвав мое экономическое положение и доведя меня до банкротства. Как только я прочно закрепился в другом городе, он снова появился на сцене, чтобы повторить тот же маневр. Ему нравится, прежде чем он нанесет мне еще один удар, прийти ко мне в квартиру и со слезами на глазах просить мира».

Мне не нужно говорить здесь о содержании этой брошюры.

Само собой разумеется, что перечислялись мои предыдущие судимости и с дополнениями. Он разослал это по всему миру, чтобы «погубить» меня по рецепту Мюнхмайера.

Я получил временный судебный запрет против него. Его нельзя было перепечатывать или цитировать.

И я предъявил ему частные обвинения за оскорбление.

Этот частный иск потерпел неудачу, потому что мой адвокат потерял все мои доказательства, более сотни из них.

Они нашлись у него только тогда, когда стало уже слишком поздно.

Поэтому я был вынужден принять предложения по урегулированию, внесенные председателем.

Лебиус снял все свои обвинения против меня, как материальные, так и формальные, выразил сожаление, что нападал на меня, и пообещал с этого момента оставить меня в покое. Он заверил это своей подписью.

Для меня было невозможным не поверить такому обещанию, данному в суде.

И все же, данное им обещание оказалось непревзойденным вероломством и беспринципностью, поскольку он не мог дать его мне иначе, как с намерением не сдержать его.

Потому что он уже был на связи с моей бывшей женой.

Подобно большинству разведенных женщин, она чувствовала необоснованное ожесточение по отношению к бывшему мужу, он постарался воспользоваться этим для себя.

Он поехал к ней в Веймар.

Она жила там в покое и довольстве на пенсию в 3000 марок, которую я ей предоставлял, хотя вообщем-то не обязан был ей ничего, потому что ее вина и являлась главной причиной. Также я хорошо позаботился о ней в отношении мебели и всей обстановки.

Потом этот человек явился к ней и выведал у нее всю ее досаду, чтобы свить для меня веревку с помощью своих собственных сложений и скручиваний.

Он пообещал ей так же свято и незыблемо, как и мне тогда, что ничего, вообще ничего не будет опубликовано, но немедленно тут же пошел и написал эссе для своего «Бунда» от 28 марта 1909 года под заголовком «Спиритуальный писатель как Главный свидетель „Форварда“ — редакция».

Этот предполагаемый писатель имел в виду мою нынешнюю жену.

Меня и мою нынешнюю жену поливают почти невероятной грязью за счет умелого использования и переработки обид, присутствовавших в уме разведенной женщины.

Когда бедная, несчастная женщина прочитала это, она была потрясена. Так он не молчал! Он не сдержал свое слово!

Она немедленно поспешила к нему в Берлин, чтобы противостоять ему.

Он сразу оставил ее там. Он передал ее своему зятю Генриху Медему, бывшему юристу и нотариусу, который вместе с ним стал ее советником. Оба заставили ее отказаться от своей пенсии в 3000 марок, а затем вынудили ее передать свои драгоценности, чтобы это «оказало лучшее впечатление для внешнего мира».

Полагаю, на самом деле для того, чтобы решили, что именно я — погрузил эту женщину в такую нищету и невзгоды!

Лебиус дословно признал это в своем письме к камерному певцу фон Штейдту, признавшемуся в этом представителю частного сыска, и председатель первой инстанции похвалил его, публично заявив: «Это очень благородно с вашей стороны!»

Теперь, когда она оказалась без всякого дохода и осталась ни с чем, Лебиус пообещал этой женщине пенсию в размере 100 марок в месяц пожизненно — тот, кто нарушал обещание в две или три марки!

Сначала она поверила ему, но он очень хорошо знал, что это обещание не имеет юридической силы. Ничего, кроме введения в заблуждение!

Она заняла 500 марок у знакомых на жизнь.

Позже, однако, она получила от него только 200 марок, причем не в дар, а всего лишь в долг, потому что, когда он заметил, что она пытается уйти от него и вернуться ко мне, он пригрозил подать на нее в суд на 300 марок сверх этих 200 марок.

И что же она получила взамен, отказавшись от всех своих доходов, выпрыгнув из красивых, хорошо организованных условий жизни в грязные неприятности и тревоги, даже продав и переместив свои драгоценности?

Ничего, не более того, что она стала орудием мести герра Лебиуса, что он научил ее думать, говорить и писать обо мне, как ему заблагорассудится, и что она и его зять Медем были полностью во всех отношениях отданы в его руки.

Поэтому, когда я был вынужден подать в суд на мою бывшую жену в результате вышеупомянутой статьи в «Бунде», Лебиус и Медем подали на нее иски таким образом, что Лебиус в полной мере воспользовался своими нападениями на меня. И она должна была подписывать такие вещи, о целях и о размахе которых и понятия не имела!

Случилось так, что она со слезами на глазах отказалась подписывать такую бумагу. Но она была вынуждена! Пока она, наконец, не осознала, что так продолжаться больше не могло, если она не хотела полностью погибнуть!

Она обратилась ко мне и попросила прощения. Я пожалел бедную обманутую женщину.

Я подал иск, а также еще иск о клевете против нее.

И теперь я узнал, как ловко Лебиус выманил ее из безопасного спокойного положения, чтобы экономически уничтожить и морально эксплуатировать, соответственно, чтобы настроить ее против меня.

В своем письме, которое является предметом уголовного производства, он сообщает:

«Однако по совету моего адвоката, учитывая мое судебное разбирательство с Маем, я попросил, чтобы г-жа Эмма сначала перевезла некоторые из ее драгоценностей, потому что это производит лучшее впечатление на внешний мир».

Итак, поскольку я достиг с ним соглашения в суде, поскольку он оскорбил меня в суде и потому, что он пообещал в суде оставить меня в покое навсегда, и потому, что «ввиду этого» женщине пришлось перевезти свои драгоценности для того, чтобы называть злодеем, того, кто довел ее до таких страданий!

Как вы называете такое поведение?

И после того, как таким образом он лишил ее всех ее прежних доходов и драгоценностей, он пишет в своем письме: «Я также попросил моего синдика (защитника на суде — прим. перевод.), тайного советника Юберхорста, подготовить шаги, чтобы вернуть свои деньги!»

Существует ли какое-нибудь выражение, с помощью которого можно было бы полностью охарактеризовать образ мыслей и действий Лебиуса?

Эта бедная женщина, почти во всех отношениях полностью разоренная Лебиусом, отнюдь не первая и не единственная разведенная женщина, которую он заполучил для себя в своих целях. Скорее, это его особая тактическая привычка — восстанавливать разведенных женщин против их мужей, словно играючи.

Самый яркий тому пример — дело «Макса Дитриха».

Кратко упоминая об этом здесь, я прошу вас обратить особое внимание, потому что это имеет огромное значение для оценки г-на Лебиуса.

Как хорошо известно, когда этот джентльмен посетил меня, я пригласил редактора и военного писателя Макса Диттриха в качестве свидетеля из подозрений и предосторожности, чтобы быть полностью защищенным от любой лжи и мошенничества со стороны герра Лебиуса.

Настоящий свидетель Мистер Диттрих присутствовал от начала до конца и слышал каждое мое слово.

Наличие такого свидетеля становилось для мистера Лебиуса все более неприятным и опасным.

Поэтому он решил сделать его недостойным присяги, как это он сделал и со мной, и продолжает делать сегодня.

Это, как будет показано позже, его личная уловка, которую он считает непогрешимой — сделать недостойным присяги!

Он следует принципу, который представил нам во время своего визита к нам: каждый человек, каждый полицейский и судья, каждый государственный служащий имеет пятно на спине, чувствует вину за то, что приходиться хранить в секрете.

Вы должны выяснить это и опубликовать в газете, тогда единолично управитесь и станете «молодцом». Так же поступил и г-н Лебиус и здесь.

Первая жена Макса Диттриха умерла, со второй женой он развелся, теперь он серьезно перенервничал в результате кораблекрушения с опасными ранениями, в котором он чудом избежал смерти.

Это был очень интересный материал, который можно было как-нибудь перевернуть!

Итак, мистер Лебиус отправился искать «пятно на пальто», «тайную» вину и грех. Он исследовал повсюду, письменно, устно, лично. Он появлялся везде, где, по его мнению, мог что-нибудь выведать. Он не упустил даже встречи с родственниками Дитриха.

Он подкрался к старшей невестке Дитриха, племяннику и племяннице Дитриха, даже ко второй жене Дитриха, которая вышла замуж повторно и жила в счастливом мирном браке.

Он разведывал, даже не зная как и почему. Они отвечали уверенно и беспристрастно. Но когда внезапно, к их ужасу, он уронил слова «приговор» и «присяга», они почувствовали когти, в которые попались. Они не смогли сказать ничего плохого и попросили исключить их из игры. Он обещал им.

Вторая жена Дитриха была особенно потрясена перспективой вовлечения в эту гнусность Лебиуса. Ее нынешний муж был милым, хорошим, но непреклонным джентльменом, который очень строго относился к «чести». Его жена, оказавшись на стороне Лебиуса в таком деле, имела бы самые ужасные последствия для него и для нее! Поэтому она попросила Лебиуса не вовлекать ее в это, и он не побоялся свято пообещать ей это.

Но затем он приехал туда как можно скорее и принес отчет под номером 12 своего «Sachsenstimme», из которого я выберу лишь несколько пунктов, даже не самых плохих, а именно:

«У Макса Дитриха не было детей от первой жены, но родились двое от падчерицы до того, как ей исполнилось 16 лет».

«Его жена была возмущена распутством мужа».

«Хотя его вторая жена была очень терпимой, в конце концов, Дитрих поступил так плохо, что развод стал неизбежным».

«У него были отношения в течение нескольких лет с 16-летней племянницей его жены, которая жила в этом доме».

«Потом он начал отношения с молодой девушкой».

«Его жена наблюдала за ним через детективное агентство».

«Во время бракоразводного процесса Дитрих жил со своей невестой, а также с дочерью».

«Сейчас он полуинвалид из-за тяжелого, сифилитического нервного расстройства» и т. д.

Вы можете представить себе потрясение родственников, когда они прочитали это и были вызваны в суд в качестве свидетелей, потому что Макс Дитрих, естественно, подал в суд на мистера Лебиуса!

Племянницу пришлось допросить в доме, она была больна.

Разведенная фрау Дитрих пришла к судье, оскорбленная и травмированная до глубины души, и искренне высказала ему, что это ужасное дело стало абсолютным убийством счастья ее нынешнего брака, она вряд ли это переживет.

Этот замечательный господин (судья — прим. перевод.) имел не только закон в голове, но и человеческое сердце в груди, и он провел допрос гуманно.

Даже если предположить, что все пункты, данные Лебиусом, были основаны на истине, для любого, просвещенного и не озлившегося человека, возникает вопрос, является ли публикация таких вещей законной или вообще допустимой с точки зрения журналисткой этики?

Я убежден, что все, кроме Лебиуса, ответят на этот вопрос «Нет!»

В любом случае этого было бы достаточно, чтобы охарактеризовать этого джентльмена, но это далеко еще не все, потому что, если кто-то найдет возможность раскрыть дела Дитриха и Лебиуса, то увидит герра Лебиуса, совершенно в другом свете в финале.

Потому что он признает, что его клевета на Макса Дитриха была неправдой и он согласен понести судебные издержки!

Я не думаю, что вам нужно знать больше этого джентльмена, чем вы узнали его сейчас.

Выпрыгивает ли кто-то из-за кустов и убивает ли другого, или кто-то убивает людей через столбцы своей шумной газеты так часто, как ему нравится, такое будет рассматриваться и расследоваться уголовным законодательством будущего совершенно иначе, чем сегодня.

Но, слава Богу, уже есть авторитеты в области духовной и человеческой этики, которые считают убийство человеческой души не менее наказуемым, чем убийство человеческого тела.

27 марта 1905 г. Лебиус выдвинул вышеупомянутые обвинения в своем «Голосе Саксонии».

О Максе Дитрихе забыли, и 18 ноября он (Лебиус — прим. перевод.) официально заявил во второй уголовной палате Королевского окружного суда Дрездена:

«Я заявляю, что я сделал оскорбительные обвинения, выдвинутые против частного истца в „Голосе Саксонии“ от 27 марта 1905 г.

!!! Какая неправда!!!

Настоящим я возвращаюсь и выражаю сожаление по поводу заявлений, сделанных в „Голосе Саксонии“, и поэтому, частный истец,

!!! Простите пожалуйста!!!»

Когда через несколько лет Лебиус начал ссоры и судебные процессы с «Форвардом» в Берлине, он назвал военного писателя Дитриха пристрастным свидетелем, настроенным против него.

Лебиус немедленно прибег к свой известной уловке обезвреживания свидетелей через прессу. Он опубликовал именно то, что публиковал о Дитрихе, а затем в окружном суде Дрездена.

!!! Какая неправда!!!

Ушел с мольбой о прощении.

В результате Дитрих был вынужден снова подать в суд на него с указанием в отказе прощения в этом.

Что сделал Лебиус?

В своей записке от 24 декабря 1909 года, адресованной Королевскому окружному суду в Шарлоттенбурге, он заявил, что в то время он просто извинился и признал ложность своих утверждений. «По причинам экономического характера». В то время его обстоятельства были настолько тяжелыми, что он не мог присутствовать на заседаниях суда не мог поехать в Дрезден.

Таким образом, именно он дает следующий моральный портрет самого себя:

Лебиус оклеветал военного писателя Дитриха в 1905 году в своем «Дрезденском листке».

В 1905 году Лебиус заявляет в окружном суде Дрездена, что эта клевета является ложью, и просит прощения.

В 1909 году Лебиус снова заявил, что та клевета, которую он называл ложью в своем Берлинском листке, является правдой.

В 1909 году Лебиус заявил в своем отчете окружному суду Шарлоттенбурга, что в то время он солгал окружному суду Дрездена.

И почему этот крысиный король лжет в суде! И как такое возможно, чтобы человек, который должен обладать чувством чести и стыда, может объявить себя лжецом в суде, а затем также назвать это заявление ложным?

Он сам дает нам ответ на этот вопрос: он был в трудном положении!!! у него не было денег!!!

Так что, если у Лебиуса нет денег, это вполне достаточная причина для того, чтобы солгать судьям и судебным органам и представить себя персонажем, которому больше не может поверить ни один осторожный человек!

Я мог бы часами рассказывать о Лебиусе таким образом. Однако для моих настоящих целей того, что я сказал до сих пор, достаточно.

Я записал не всю ложь, которую распространял обо мне Лебиус, а только самые очевидные факты. Сейчас их более пятисот, что я могу доказать ему в суде.

Только за последние три недели он прислал мне четыре жалобы на клевету, хотя я совершенно не причастен к этим оскорблениям.

Это называется исполнение!

И, при этом, как уже упоминалось, он всегда уделяет самое большое внимание тому, что преследовал его я, а не он.

В ответ на его многочисленные и ужасные статьи в 1904 и 1905 годах я только один раз обратился за помощью в прокуратуру и дважды — в суд.

Затем я хранил молчание обо всех его дальнейших нападках, пока он не заставил меня обратить внимание на предполагаемую брошюру Каля, чтобы защитить себя, потому что я должен был быть «уничтожен на глазах у судей».

И даже тогда я простил его, поставив себя на его место, отозвал свой уголовный иск в ответ на его обещание оставить меня в покое с этого момента, хотя судья, рассматривая дело, сказал, что Лебиус понесет тяжелый приговор, если дело дойдет до суда.

См. Материалы суда 20 B. 254 08/34, подписано Schenk, Nauwerk.

Я терпел то, что Лебиус, несмотря на его обещание в суде оставить меня в покое в будущем, настроил мою бывшую жену против меня, эксплуатировал ее, отнял у нее доход и драгоценности, и почти что привел ее к попрошайничеству.

Он убедил ее подать против меня судебный иск, который можно назвать безумным. И у него хватило смелости заявить в первом случае нынешнего процесса о клевете, «Что он представлял ее интересы и, следовательно, мог требовать защиты в соответствии с § 193!»

Никогда еще не было сказано большей неправды, чем эта!

Лебиус, вводя в соблазн госпожу Поллмер, преследовал только свои личные и судебные интересы, но интересы этой бедной женщины прямо-таки растоптал. Неслыханно, что при этом он еще и требует защиты § 193!

О нем неоднократно утверждали в газетах, что он ходит по трупам.

Моя бывшая жена даже использовала другое крайне плохое слово вместо слова «человек», но он не посмел подать на нее в суд.

Верен ли этот упрек или преувеличен, я мог бы доказать на многих примерах, но хочу сообщить только одно: после процесса в Шарлоттенбурге 12 апреля, который был полностью искажен в газетных сообщениях, «Бостонский американец» в Бостоне, штат Массачусетс, принес следующую депешу, полученную из Берлина:

«Автор благочестивых книг, бандит. Берлин — г-н Карл Май, миллионер, филантроп, автор благочестивых книг и выдающаяся личность в Германии, был признан сегодня судом виновным во многих серьезных преступлениях в горном районе южной Саксонии, где он каторжником руководил бандой разбойников 40 лет назад. Май в итоге потерял разум и был помещен под защиту своих друзей, чтобы не дать ему совершить самоубийство»… и т. д.

Придумывая такую чудовищную ложь, чтобы «сломать» меня, он, вероятно, ходил по трупам. Или нет?

Но хватит об этом герре Лебиусе.

Все остальное принадлежит суду, но не здешнему.

Чтобы мои читатели могли ясно видеть, остается только констатировать, что адвокат Мюнхмайера д-р. Герлах также является и его адвокатом, и оба они оказывают друг другу максимальную помощь и поддержку.

Я также должен упомянуть двух чрезвычайно интересных сторонников Мюнхмайера в духовном отношении, тех, кто не связаны напрямую ни с Герлахом, ни с Лебиусом, но производят поразительное впечатление как набожные монахи-католики среди протестантов или даже тех, кто покинул церковь.

Один из них — отец Ансгар Пеллман, бенедиктинец из Бойрона.

Я уже сталкивался с бенедиктинским священником раньше в суде. Его звали Виллиброрд Бесслер, и он называл себя профессором. Он опубликовал в «Штерн дер Югенд» серьезное оскорбление в мой адрес.

Я нашел его место жительства в бенедиктинском аббатстве Зеккау в Штирии, поехал туда и процитировал его в окружном суде Леобена.

Потом выяснилось, что он даже не имел права пользоваться званием профессора.

Он принес следующие письменные в письменной форме:

«Уточняя термины „профессор“ и „писатель для юношества“, включенные в мои документы по запросу, настоящим заявляю, что будучи учителем частной гимназии аббатства Зекау и корреспондентом молодежного журнала „Stern der Jugend“, я сожалею о тексте, опубликованном в упомянутом журнале (1903 № 25) о симптомах болезни писателя Карла Мая, и во всех формах беру обратно слова, которыми оговорил его в суде».

Зекау, 20 октября 1904 г.

Отец Виллиброрд Бесслер

А вот и снова бенедиктинский священник, которого я должен привлечь к ответственности!

Похоже, аббата и здесь, и там зовут Ильдефонс Шобер. Может быть это один и тот же?

Не в Зекау и не в Бойроне, а в других местах бенедиктинцы без моего ведома в большом количестве перепечатывали мои «Рассказы о путешествиях», пока я не запретил им.

Я не могу постичь, как Орден может печатать и распространять мои работы по собственной инициативе и в то же время публично оскорблять и преследовать меня или объявлять мои же работы запрещенными!

Я тщетно пытаюсь логически увязать это вместе.

Само собой разумеется, что я не мог терпеть эту перепечатку!

Между прочим, этот бойронский пастор — тот же самый, кто хотел скрутить веревку, чтобы вытащить меня из храма немецкого искусства.

Ну, сначала ты перепечатываешь мои книги, не спрашивая меня, а потом меня выгоняешь! Таким образом отец Пеллман характеризует свой собственный орден, который действительно оказал нашей литературе более, чем достаточно услуг, чтобы один из его родственников удостоил его таким почетом!

Отец Пеллман написал против меня серию статей в католическом журнале «Ueber den Wassern» («Над водой» — прим. перевод.), и я ответил на них в венском «Freistatt» («Святилище» — прим. перевод.).

На этом мы фактически закончили бы друг с другом, и публике пришлось бы выбирать между ним и мной.

Но хотя я, естественно, был максимально точен, придерживаясь фактов, и вежлив в своих ответах, он почти никогда не обходился без оскорблений в своих публичных статьях, так что ему придется устроиться поудобнее, если его привлекут к суду.

Кроме этого, он имеет личные и литературные отношения с господином Лебиусом, юристом Герлахом и программой Мюнхмайера по «уничтожению» меня в газетах.

Он отрицал наличие каких-либо отношений с Лебиусом, Герлахом и т. д. но доказать такие его отношения довольно легко.

По этому поводу необходимо внести ясность.

Потому что даже он сам не может отрицать, что вмешался в этот «раскол» по мере сил.

Его «водяные» статьи наиболее рьяно используются против меня как на процессах Лебиуса, так и Полины Мюнхмайер.

Он даже назван Лебиусом как свидетель или «эксперт», и ему придется давать показания в качестве такового в Берлине.

В отношении нашего дела об оскорблении отец Пеллман придерживается тактики, которую я не могу одобрить. Я должен задаться вопросом, не входит ли в его тактику вводить в заблуждение читающую публику.

Во-первых, время от времени появлялись некоторые иронические уничижительные записи о моем невыполнении моей же угрозы подать на него в суд.

А теперь выясняется, что я сдержал это обещание.

В некоторых враждебных мне газетах утверждается, что мой иск о клевете был быстро отклонен кое-где и что я должен понести все расходы.

Это нечестно, может быть, даже недостойно. Это вопрос юрисдикции, не более того.

Когда я подавал уголовное дело против отца Пеллмана, я принадлежал к районному суду Дрездена.

Тем временем открылся районный суд Кецшенброда, перед которым я теперь отвечаю.

Следовательно, возник вопрос, где именно следует проводить слушания: здесь, там или где-то в другом месте. Ему придется отдохнуть, пока это не определят. Тот, кто изображает это иначе, может быть или невежественным, или злобным. О расходах не знаю ни слова.

Все очень похоже на мой иск о клевете против отца Экспедитуса Шмидта в Мюнхене. Он был подан в Дрездене, а впервые дело слушалось в Кецшенброде. Здесь тоже поднимались вопросы юрисдикции, но не мной. Мне может быть весьма безразлично, где оглашается приговор, потому что мое дело справедливое.

Мне не нужно скрывать, где, в каком суде, и в каком случае я выиграю или проиграю судебное разбирательство.

Мне не нужно цепляться за такие второстепенные вещи, но я должен придерживаться самой сути и ее истины; остальное оставляю судьям.

Эти толчки не были для меня помехой, они были полезны. Они дали мне возможность узнать о картах моих неприятелей.

Прежде всего, выяснилось, что оба отца — Шмидт и Пеллман тесно связаны с именем и делом Мюнхмайера. Их адвокат находится в контакте с адвокатом Мюнхмайера и Лебиуса.

Я представлю доказательства, и тогда связь с программой Мюнхмайера «уничтожить меня во всех газетах перед всей Германией» проявится сама собой.

Чтобы дать краткий обзор текущего положения дел, я завершу эту главу статьей, опубликованной в «Wiener Mondags-Journal» 17 октября этого года. Она гласит:

«Карл Май как писатель.

Сатисфакция

Перед нами величественная серия томов работы чрезвычайно плодотворного и успешного писателя. Но в то же время это является и спасением его чести. Потому что не часто литературная деятельность человека становилась причиной таких бездонно подлых и коварных атак, как атаки на Карла Мая.

Прежде чем приступить к детальной оценке превосходящего воображение немецкого романиста, хотелось бы дать слово самому потерпевшему от травли для защиты, которая теперь, после успешных судебных процессов над его злобными и злонамеренными противниками в то же время приносит удовлетворение».

Г-н Май пишет нам:

Вся так называемая «ненависть к Карлу Маю» основана на неправде.

Первое из этих заблуждений состоит в том, что я молодежный писатель и написал свои рассказы о путешествиях для подростков.

Большинство этих историй появилось в «Deutsches Hausschatz» («Немецкое Домашнее Сокровище» — прим. перевод.), которая конечно, никогда не являлась газетой для мальчиков.

А тома, изданные позже, что сразу очевидно на любой честный взгляд, так их могут понять только духовно зрелые люди.

При этом все обвинения, выдвигаемые против меня как якобы «спойлера молодежи» отпадают сами собой.

Если молодежь все равно читает мои книги, то, к счастью, это доказывает не то, что я предназначал их именно для них, но то, что юная душа находит в них нечто, что другие скрыли от нее.

Вторая ложь о том, что я жульничаю в этих своих рассказах о путешествиях.

Любой, кто заявляет об этом, определенно не имеет понятия, какое ужасное свидетельство он дает о своем собственном разуме.

Внимательного взгляда терцианца достаточно, чтобы понять, что все, о чем я говорю, уходит корнями в реальную жизнь, но в остальном стремится к областям, не являющимся обыденными.

Каждый читатель из тех, кто меня понимает, знает, что я описываю страны и народы, которые и по сей день существуют почти исключительно в сказках, но мы постепенно восходим к царству абсолютной реальности.

Если я вижу и описываю как реальность другим то, что до сих пор остается сказкой, это может быть поводом для невежественных или недоброжелательных людей заявить, что я лгу.

Никому раньше не приходило в голову так оскорбительно осуждать меня.

Любой, кто меня не понимал, самое большее, говорил, что у меня слишком богатое воображение.

Они осмелились заговорить со мной в таком тоне лишь тогда, когда была распространена величайшая из всех неправд обо мне, а именно то, что я писал ужасно аморальные бульварные романы.

Это ложное утверждение возникло, и было распространено через сплетни из книжных лавок, в интересах тех, кто желал заработать как можно больше денег на моем имени.

Оно нашло человека в лице г-на Кардауна, в то время главного редактора «Kölnische Volkszeitung» («Кёльнская народная газета» — прим. перевод.), кто своими публикациями более чем щедро обеспечил это распространение и даже обязался предоставить так называемые «доказательства» того, что рассматриваемая аморальность исходит ни от чего иного, как только от моего пера.

Само собой разумеется, что истинное, неопровержимое доказательство может быть предоставлено только путем предоставления оригинальных рукописей, которые я написал.

Любое другое доказательство могло стать возможным только путем преднамеренного обмана или самообмана и в конечном итоге должно было превратиться в обман.

Какие доказательства использовал г-н Кардаунс?

Он приводил утверждение за утверждением.

Он привел ряд «внутренних обоснований», за которыми скрывалось отсутствие реальных причин.

Он говорил об аргументах, доказательствах, безошибочных документах и тому подобном.

Венский «News-Weltblatt» даже утверждает, что у него есть подлинные доказательства того, что Май без сомнений виновен.

Каждый должен был предположить, что у него в руках были мои оригинальные рукописи, и именно поэтому ему поверили, тем более, что газеты, в которых он излагал свои утверждения, упорно отказывались принимать мои ответы.

Он создал школу самообмана: другие тоже обманывались, пока не пришли к правильному пониманию. Сегодня его заявлениям мало кто верит. Другие принимают их по процедурным и аналогичным уважительным причинам.

Я не знаю, на самом ли деле отец Экспедитус Шмидт и отец Ансгар Пеллман, два моих новых оппонента, действительно верят своим кардаунам, могу только догадываться. То, что они заявляют, для меня далеко не доказательство. Но они укоренены на старой кардаунской почве во всем, что они делают против меня и, кажется, действительно убеждены, что я скоро рухну под их обвинениями и обвинениями их союзников.

Эти союзники: г-жа Полина Мюнхмайер, издатель печально известного «Храма Венеры», конфискованного полицией. Кроме того, адвокат этой женщины доктор Герлах из Дрездена, кто уже как девять лет против меня. И, наконец, известный господин Рудольф Лебиус из Шарлоттенбурга, социалист, покинувший христианскую церковь, кому я должен отдать от 3000 до 6000 марок, а затем даже 10 000 марок за то, что он намеревался похвалить и восхвалить меня в своей газете.

Я ничего ему не дал. Тогда он примкнул к Мюнхмайерам и с тех пор стал самым неутомимым из моих противников. Я специально отмечаю, что г-н Герлах у него также в качестве адвоката.

И если я теперь добавлю, что этот адвокат Мюнхмайера г-н Герлах также является еще юристом и советником отца Экспедитуса Шмидта и отца Ансгара Пелльмана, то в результате получится следующая отчетливая картина охоты: я полностью окружен.

Меня окружили г-н Кардаунс, г-жа колпортажа Полина Мюнхмайер, г-н Герлах, отец Шмидт, г-н Лебиус и отец Пелльман. Все они готовы к нападению в любое время.

Они отрицают взаимные отношения, но выступают друг с другом в судебных процессах в качестве свидетелей и экспертов, и помогают друг другу сообща в сборе доказательств против меня, как и в подготовке заявлений и прений в суде.

Но самый выдающийся из них — это адвокат Мюнхмайера, который руководит всем и всеми, и даже двумя священниками.

Однако, самым безобидным и приятным, является мистер Кардаунс, кто, насколько мне известно, никогда так и не смог признаться, что он не владеет моими оригинальными рукописями, хотя недавно в качестве свидетеля перед назначенным судьей в Бонне ему пришлось признаться, что он их никогда и не видел.

Будет ли госпожа Мюнхмайер с помощью своих пяти светских и духовных товарищей преследовать меня — это уже давно разрешенный вопрос. Никто из знающих ситуацию, больше его не задает.

Радебойль-Дрезден, октябрь 1910 г.

Карл Май.

IX. В завершение

Так же как мои «Рассказы о путешествиях» — всего лишь эскизы, настоящая работа — тоже только эскиз.

Ничего другого и быть не может, потому что то, о чем я рассказываю, еще не закончено и потому, что множество навязанных мне судебных процессов направлено на меня как угрожающее оружие.

Кроме того, жестокие боли мешают мне писать так, как бы хотелось. Никакой Самсон и Геракл не смогут выдержать в течение десяти лет каждый день по четыре стопки писем и газет, переполненных ядом, презрением и злорадством.

Дух и душа остались сильными. Во мне они совсем не изменились.

Моя вера в Бога и моя любовь к людям не поколебались.

Но мое тело, которое раньше казалось таким несокрушимым, наконец-то захвачено. Оно хочет рухнуть.

Год как у меня пропал естественный сон. Если хочется отдохнуть несколько часов, приходится прибегать к искусственным средствам, к снотворным, которые только оглушают, но не безвредны. Я даже не могу есть. Всего несколько кусочков в день, которые заставляет меня съесть моя бедная, добрая жена. Но зато есть боль, непрекращающаяся, жуткая боль в нервах, что тянет меня по ночам и вырывает у меня из рук перо по сто раз в день!

Я чувствую себя так, будто должен непрерывно кричать, звать на помощь. Я не могу лежать, сидеть, ходить или стоять, но все же мне приходится делать все это. Я хотел бы умереть, умереть, умереть, и все же я не хочу и мне не позволено, потому что мое время еще не истекло. Я должен делать свою работу.

Моя задача? Да, моя задача!

Наконец-то, наконец-то я осознал ее. Она точно такая же, как я предполагал, и все же совсем, совсем другая.

Я уже говорил: проблема Карла Мая как и проблема всех остальных смертных, проблема человечества в физическом облике.

Но в то время как большинство людей призвано лишь представлять определенные этапы большой проблемы в своем маленьком узком кругу, есть и другие, те, кто сталкивается с трудной задачей выразить ее, даже и в небольшом масштабе, но не в деталях, а в целом. Многие из них представляют части человечества, но эти немногие представляют собой образы человечества.

Многие могут сохранить свой узкий круг чистым, таких — десятки людей, они могут даже показаться образцовыми людьми.

Но немногим дарованы добродетель и грех, чистота и нечистота всего человечества в той же пропорции что и эта: они могут стать известными генералами или грубыми убийцами, великими дипломатами или известными мошенниками, успешными финансовыми гениями или мелкими карманниками, но никогда не станут примерными подражателями. Им не даровано благостное счастье бессознательной посредственности.

Если жизнь сильнее их, то они мечутся между добродетелью и пороком, между высотой и глубиной, между ликованием и отчаянием, пока не рассеются в облаках или не разобьются в ущельях.

Если они сильнее жизни и если они рождены в счастье, то они будут пролагать свои сияющие пути в величественном спокойствии; если же они родились перед очами презрения, бедности и нужды, то они достигнут своей цели своими действиями, потому что должны ее достичь, но сопротивление, которое им придется преодолеть, будет жестоким, неумолимым, и прежде, чем они, поднявшись туда, смогут издать свой победный клич, они устало рухнут, измученные, чтобы закрыть глаза на этот мир.

На самом деле каждый должен знать к каким людям принадлежит, или по крайней мере следует подумать об этом.

Я выполнил это, и пришел к убеждению, что я не должен был претендовать на дешевое невозмутимое среднее счастье, но должен был познать человеческие страдания в их глубочайших безднах, чтобы от них продвигаться вверх, поднимаясь упорно и стремительно, как человечество из потоков пота и крови, и требуются тысячелетия, чтобы преодолеть это.

Я также убежден, что мне суждено было встретить упорное сопротивление, которое все еще противостоит мне сегодня, и что я не должен жаловаться на это, потому что я был к нему готов, так же как и человечество, которое продвинется быстрее, если наконец, пожелает прекратить препятствовать своему собственному пути.

Как видите, я никого не обвиняю, кроме себя.

Если я говорил в этой книге слишком жестко или резко, если я поступал несправедливо или непокорно, то ни в коем случае это не было преднамеренным или запланированным, но это была еще не полностью преодоленная Анима, проявляющаяся так.

Пока человек движется в низшее, а мне приходилось делать это более чем достаточно в этом описании моей жизни, низшее имеет над ним власть, и я не мог быть неправдивым, я должен был писать так, как это принесла окружающая среда, мир.

Но теперь, когда я подхожу к концу и начинаю дышать лучше, и воздух чище, я также чище и свободнее в том, о чем пишу, и ко мне возвращаются силы к преодолению всего, что желает меня озлобить.

А причин для озлобления и горечи было более чем достаточно.

Я говорю только о последних десяти годах и побочных эффектах дел Мюнхмайера.

Это происходило со стороны моих оппонентов, и соответственно, их адвоката Герлаха, такими способами, которые я раньше считал совершенно невозможным.

Я мало что знал о том, в какой степени закон защищает адвоката в этом отношении. Если речь идет о принижении оппонента в глазах судьи, он может позволить себе то, что никто другой себе позволить не может. Он находится под защитой параграфа 193, поскольку действует в интересах своего клиента.

Я привожу образцы выражений, которые я получил от юриста Мюнхмайера д-ра Герлаха, и пришлось смириться с этим, потому что он использовал их в качестве адвоката:

Он обвинил меня в «дерзких похлопываниях», «необоснованных претензиях», многочисленных «дерзостях» и «вредном волшебстве».

Он называл меня «изощренным», «непослушным», «наглым», «клеветническим», «патологическим лжецом», «склонным ко лжи», «реномистом», «Мюнхаузеном», «хвастуном», «жуликом», «негодяем», «аферистом», «мошенником мирового масштаба», «взломщиком», «самозванцем», «каторжником» и т. д. и т. п.

Я спрашиваю: допустимы ли в обычной жизни такие оскорбления, даже если они содержат правду?

Стал бы действительно образованный человек так обращаться с кем-то виноватым?

Что ж, их допустили в суд, потому что я подал в суд на этого адвоката за оскорбление, и мне отказали.

Но это еще не все: он предъявил мне встречный иск в ответ на мой иск, и он не был отклонен.

Судья в этом совершенно не виноват, он не может поступить иначе, закон требует этого!

Однажды, когда показания партии Мюнхмайера были неблагоприятными, этот адвокат сказал судье:

«Но совершенно невозможно, чтобы осужденный, такой как Май, мог выиграть судебный процесс!»

«Вы должны подождать и посмотреть», — ответил судья.

Я стоял рядом, и мне пришлось смириться с оскорблением, потому что закон позволял ему это делать.

Это продолжается уже почти десять лет и продолжается сегодня в том же тоне и таким образом.

Один очень высокопоставленный судья сказал моему адвокату:

«Никогда за всю мою долгую практику дело не затрагивало меня так эмоционально, как дело Карла Мая. Что, должно быть, перенес этот пожилой человек!»

Он мог бы с уверенностью добавить: «И как он еще пострадает и будет продолжать страдать!»

Этот судья точно знал мои предыдущие судимости, он изучил дела по этому поводу.

Несмотря на все оскорбления противников, я выигрывал суды во всех инстанциях, что, безусловно, является наглядным доказательством, что на немецкого судью не могут повлиять судебные инвективы, но я должен был прислушаться к нему, что и остается так же и сегодня.

И работают они если не на решения, то определенно на другую сторону.

Они жестоко обращаются при общении и заходят за рамки переговоров в общественную и даже частную жизнь.

Вы уже читали все оскорбительные выражения обо мне, которые я цитировал выше, в газетах, а также сталкивались с ними в частных беседах.

Это необходимое следствие свободы, которой может воспользоваться любой злонамеренный и безжалостный адвокат, если он увидит, что жестокость ведет его дальше, чем человечность.

Он пишет с такой жестокостью в своих сводках, а оттуда запускает их в виде убедительных статей в газетах. Или он сначала отправляет их в газеты, а затем представляет их суду в печатном виде в качестве доказательств, не говоря, что они исходят от него.

Если такого адвоката поддержат какие-то единомышленники или дела, которые он выиграл, ему легко за короткое время поколебать каждое существование, независимо от того, насколько оно прочно, или даже уничтожить его.

«Уничтожить в газетах по всей Германии» — так они это называют. И закон поощряет эту деятельность!

Есть еще один очень интересный пример, который мне близок и который звучит для меня не иначе как рекомендуемый совет.

Но я все равно могу это сделать, потому что, если я хочу принести пользу обществу, мне не разрешено спрашивать, не причиню ли я этим вреда себе.

Моя первая жена оскорбила жену дрезденского писателя, который знал от Мюнхмайера, что у меня судимость.

В ответ он сообщил обо мне немецкому принцу и сказал ему, что его родственники читают мои книги и что они также лично навещали меня.

Принц ответил молчанием.

Затем последовал второй донос, и теперь принц был вынужден отправиться в Дрезден, чтобы узнать, что с моими прежними убеждениями. Он получил самую подробную информацию.

В Радебойль был отправлен чиновник, чтобы узнать на месте. Он узнал, что мой брак не был счастливым, поэтому я не оставался дома в свободные часы, и что я писал в своих книгах о странах, в которых никогда не был, все, что я сообщаю, не соответствует действительности.

В результате в дрезденских полицейских досье обо мне записано, что я веду ненормальный образ жизни и являюсь литературным самозванцем.

Об этом сообщили принцу, и один из родственников подробно рассказал мне при первой возможности.

Он очень хорошо знал, что происходит, но попросил меня проявить осторожность, так что я был вынужден молчать об этом.

Я тоже считал, что могу промолчать, потому что думал, что такие полицейские документы и дела были одними из самых секретных вещей в администрации.

Но теперь, к моему удивлению, они публикуются Лебиусом и соответствующим образом эксплуатируются моими оппонентами.

Каким образом социал-демократ, оставивший Церковь, получает доступ в Д. в эти секретные дрезденские полицейские архивы? Закон это позволяет!

Само собой разумеется, что я больше не чувствую себя обязанным действовать осмотрительно, и буду настаивать на том, чтобы эти дела пересмотрели и исправили.

Другой случай приводит меня в Лейпциг, где, как сообщается на странице 119, сорок пять лет назад я был незаконно арестован.

Это было так давно, что соответствующие судебные дела давно были уничтожены, потому что человечество требует, чтобы такие следы сохранялись только на определенный период, а этот период закончился.

Кто бы подумал, что тамошние полицейские сделали записи об этом и что они, возможно, все еще там? Г-н Лебиус недавно опубликовал это! Как такой человек как он, получает папки с делами от полиции Лейпцига? Закон это позволяет!

Он также опубликовал мои документы и записи о расторжении брака.

Они определенно носят самый сдержанный характер и его совершенно не касаются. Но закон ему позволяет!

Он был проинформирован обо всем, что касалось моих процессуальных обстоятельств.

Кто ему дает допуски и кто ему это позволяет?

Юрист и адвокат Мюнхмайера, который в то же время является и его собственным. Оба работают рука об руку.

Случилось даже так, что Лебиус заставил мою разведенную жену в Берлине подписать бланк доверенности, но отправил его юристу Мюнхмайера в Дрезден, который затем заполнил его для себя так, как это соответствовало его особым целям.

Это всего лишь несколько примеров из моего богатого личного опыта, что закон не только разрешает, но даже одобряет то, что фактически обязан запрещать самым строгим образом.

Даже самый законный и гуманный судья бессилен против этого, и именно об этом я думал, когда сказал выше, что наконец-то осознал свою задачу.

Прошло почти пятьдесят лет, когда я невольно спустился туда, где живут презираемые, которым так трудно добиться отнятого у них уважения.

Я узнал их и знаю, что их ценность не меньше, чем всех тех, кто никогда не оступались лишь потому, что либо никогда стояли высоко, либо не имели необходимой внутренней свободы, возможности упасть.

Я хочу спуститься к ним снова, теперь уже почти семидесятилетним, не по принуждению, а по собственной воле, по собственному желанию.

Я хочу сказать им то, что никто не осмелился сказать им, а именно, что никто не может им помочь, если они не поймут, как помочь себе.

Что они погибнут, если не спасут себя собственными силами.

Через самый тесный союз между собой.

Я хочу поддержать их примером, своей жизнью и своими стремлениями.

Я хочу показать им, что вся добрая воля и все усилия плодотворны, даже когда у других этой доброй воли не достаточно.

Показать им, что одного несправедливого юриста или одного этого параграфа 193 достаточно, чтобы одним махом уничтожить даже самые прекрасные и лучшие достижения силы воли, христианской любви и человечности.

Я хочу сказать им, что это грех человечества — скрывать свое соучастие в вине скрытых виновных. Ведь они также ошибались, скрывая тот факт, что когда-то были виновны.

Наши жизни, моя жизнь, ваша жизнь должны быть свободны перед Богом, но особенно перед нашими собственными глазами. Тогда мы не злимся и не возмущаемся. Потому что тогда мы видим, почему произошло падение: мы упали сами.

И если мы увидим это, мы сможем простить себя, а тот, кому позволено простить себя, будет прощен.

Так что избавьтесь от ложного стыда и будьте открыты!

Только секрет, который мы укрываем, дает этому параграфу и каждому беспринципному человеку чувствовать себя выше и лучше нас и при этом быть нашим — палачом!

Я даю здесь только намеки. Как и все прежнее, пока это может быть только наброском.

Но я чувствую необходимость преобразить то плохое, что другие сделали для меня — в хорошее для моих собратьев.

Я делаю это для тех, кого постигла такая же участь, что и меня, позволяя сделать полезные для них выводы из бесчеловечной агитации против меня.

Какая польза от всего так называемого «правосудия», всей так называемой «снисходительности суда», всей так называемой «гуманизации пенитенциарной систем», всей так называемой «заботы об освобожденных заключенных», если довольно одного ловкого юриста или одного сомнительного параграфа, чтобы в один миг разрушить то доброе, что выросло из этих устремлений?

Как можно ожидать, что падший человек снова встанет и станет лучше, если ему не удастся улучшить условия, в которые он вернулся?

Ободряет ли его знание что, несмотря на все улучшения, до тех пор пока он жив, он должен оставаться преступником, угнетенным, вне закона, потому что он вынужден молчать обо всем и мириться со всем?

Потому что, если он этого не сделает, он погиб.

Когда он пойдет отстаивать свои права против тех, кто его оскорбляет, ворует и обманывает, поднимут его старые дела и выставят на позор.

Напоминаю, что я был пригвожден к этому позорному столбу прокурором Дрездена по чисто «научным» причинам, когда я был жив! Он не мог даже дождаться моей смерти и утверждал, что параграф закона давал право на эту вивисекцию.

Невольно смотришь в лицо тем, кто говорит о человечности, нет ли сардонической улыбки, которая показывает, как обстоят дела на самом деле.

И здесь вы чувствуете вместе с сотнями тысяч, страдающими от этого, жгучую потребность, извлечь все параграфы, где добрая воля человечества терпит неудачу, выставить их на дневной свет и поместить их туда, где они и должны быть, чтобы их видели насквозь — публично, перед общественностью, перед правительством!

Вот та точка, с которой начинается моя задача

Были некоторые, кто описывал свой опыт «после освобождения», но то, что там было открыто, было настолько незначительным, что не могло принести никакой пользы широкой публике.

Здесь мало показать судьбы маленьких людей, но тяжелые, важные судьбы человеческие, те, настоящие, также и в классическом смысле.

И моя — одна из них. Я чувствую себя обязанным, и моя задача — поставить это на службу человечеству.

Что я думаю об этом, я надеюсь, вы поймете из моего второго тома.

Частью моей задачи являлось, чтобы общественность интересовалась не только писателем Карлом Маем, но и человеком Маем, и чтобы все, в чем можно было обвинить последнего, было исчерпано до последней капли.

Один был тем самым критиком, другой был палачом, мусорным и придирчивым исполнителем, вымогающим у меня деньги для того, чтобы они избавили меня от агонии и пыток, которые мне пришлось претерпевать от них же.

Это была Призрачная кузница из моей сказки, в которой удары на меня сыпались так, что искры разлетались по всем газетам. Они все еще разлетаются. Но скоро утихнут.

Время молота прошло; все, что осталось, это файл, и в таком случае все хорошо.

Само собой разумеется, что все пережитые страдания, повлияли также на мою другую писательскую задачу.

Шлака там было тоже хоть отбавляй. В это тоже пришлось погрузиться. Летели копоть, грязь, пыль, удар молотка. Все это еще вокруг меня, но сейчас уже очищается, чтобы можно было начать чистую благородную работу.

Это была большая, трудная и чрезвычайно болезненная уборка и расчистка. Не только в моей внутренней, но и в моей внешней жизни, в моей работе, в моей профессии, в моем доме, в моем браке.

Все, что загнало меня в кузницу и в боль, должно было отступить.

На это место пришло то, что было чистым, честным и стремящимся из Ардистана наверх к Джиннистану, страны благородных людей.

Это привело к разделению добра и зла, которое можно было осуществить только через борьбу и жертву.

Теперь это сделано. Непогода прошла. Хотя мутная вода все еще течет туда-сюда, какой-нибудь оскорбительный процесс, доклад прокурора, но это тоже скоро пройдет, и тогда вокруг меня воцарится мир и покой, так что я, наконец, наконец-то обрету время, пространство и дух победы, чтобы моя настоящая жизнь действительно перешла в мой единственный и последний «труд».

Оглядываясь на последние десять лет, я полон благодарности за то, что пережил это. Пока стоит земля, в литературе любой страны или народа никогда не было подобной «агитации» как против меня.

Это вызвало газетные бури, бури в залах суда, штормы в вашем собственном доме и особенно внутренние штормы.

Мой старый верный хороший друг тело, утверждает, что оно больше не может принимать участие, но я убежден, что оно станет таким же желающим и понимающим, как и всегда. Ему пришлось пережить то, что на самом деле было, вероятно, невыносимым.

Первоначально за эти шесть лет были три судебных процесса по делу Мюнхмайера, со всеми связанными с ними волнениями и страданиями.

Затем двадцать два месяца расследований по делу о лжесвидетельстве и поиск причин этого. Дело в том, что адвокат Мюнхмайера сообщил мне и моим свидетелям прокурору о лжесвидетельстве после того, как процесс был проигран для него. Согласно его собственному заявлению, прокурор ответил на эту жалобу, чтобы окончательно прояснить ситуацию. Эта почти двухлетняя борьба вполне закономерно завершилась тем, что ни мне, ни моим свидетелям не удалось вменить ничего криминального.

Но это еще не все, было еще кое-что похуже всего того, что было раньше.

Первые атаки Лебиуса.

Двусторонняя пневмония, из-за которой я месяцами колебался между жизнью и смертью.

Обвинения, которые моя бывшая жена возложила на меня, мою нынешнюю жену и ее мать, чем она хотела нас подвергнуть суровому наказанию.

Протоколы прокуратуры, которые она тогда заставила поднять против нас из-за этих обвинений.

Те же прокурорские заключения повторил Лебиус в Берлине.

К счастью, эта разведенная женщина добровольно рассказала все совершенно незнакомым людям и признала то, что она тогда отрицала после развода во время бракоразводного процесса, и без моего участия призналась, что у нее мог возникнуть соблазн отрицать это впоследствии.

Предоставление этих доказательств показало, что все обвинения против меня — ложь.

Также просьба Лебиуса в прокуратуру запереть меня в сумасшедшем доме.

Его просьба следить за мной в Америке.

Бесчисленные статьи против меня в его газете «Бунд».

Его листовки с самой отвратительной ложью, которые разошлись по Германии, Австрии, Швейцарии, Италии, Франции, Англии, Северной и Южной Америке.

Он даже обвинил меня в том, что я задушил тестя!

Такое продолжалось до недавнего времени.

Наконец, обвинение в оскорблении следственного судьи и, наконец, что не менее важно, около четырех недель назад жалоба в прокуратуру на меня за инцест, который, как известно, карается тюремным заключением сроком до пяти лет.

Вы видите, что они используют все средства, чтобы «уничтожить» меня!

Выдержать это, не теряя веры в Бога, веру в человечество и любовь к жизни и жизнеспособность — это поступок, на который вряд ли способен каждый.

Я выдержал это, не поддаваясь искушению помочь себе, потому что я ни на мгновение не могу сомневаться в Боге и Его Любви, и потому что в это чрезвычайно трудное время рядом со мной стояло существо, чья устремленная храбрость вознесла меня над всей печалью словно на ангельских крыльях, над всеми страданиями, которым я должен был подвергнуться, а именно, моя нынешняя жена.

Если кто-то имел право писать книги на тему «зверь в женщине», то я вполне мог бы почувствовать себя обязанным издать книгу под названием «Небеса в женщине».

Рядом с такой женщиной, вместе с той, кто является источником всего человечного, чистого, человечески благородного и по-человечески вечного, возможно преодолеть все земные страдания, и возможно достичь в работе всего, что еще впереди, сделав все, что в человеческих силах.

Я больше не так ужасно одинок. Мне больше не нужно черпать только из себя, ведь ко мне присоединилась восхитительно богатая духовная жизнь, благодаря влиянию которой все, что ведет меня к хорошей цели, удваивается.

Сильно страдая физически, я свеж умственно и духовно, по крайней мере, так же полон веры, как и в юности.

Я не настолько глуп, чтобы скрывать тот факт, что меня считают изгоем, изгнанным из церкви, общества и литературы.

Один из них нападает на меня, потому что думает, что я скрытый католик или даже иезуит, другой бьет, потому что думает, что я все еще тайный протестант.

Смогут ли эти двое признаться в том, из-за чего они больше всего бьют?

Меня не трогает то, что меня считают социально мертвым.

У меня нет абсолютно никаких причин желать принадлежности к обществу, с которым я был вынужден познакомиться во время страданий.

Между прочим, мы вместе, я и дама моего сердца, будучи пожилыми людьми, настолько полны внутренней жизнью друг с другом, что не способны даже тосковать по «компании».

Что же касается моей литературной проблемы изгнания, то я могу быть даже доволен ею.

Путем, по которому я иду, еще не ходил никто; так что даже без той ненависти, которая направлена на меня, я был бы одинок.

Я также убежден, что позже, когда вы узнаете меня и то, к чему я стремлюсь, некоторые, а, возможно, даже многие, отделятся от большинства, чтобы присоединиться ко мне.

Старые дороги могут привести только к старым, мертвым ценностям.

Но если вы ищете новых, живых сокровищ, вам также следует идти новыми, а не старыми путями. А у меня — новый!

Судьба моих предыдущих работ определяется только их ценностью или ее отсутствием, ничем другим.

Если они хороши, они останутся, независимо от того, хвалят их в настоящее время или критикуют.

Если они никуда не годятся, они уйдут, независимо от того, отвергают их теперь или нет.

И, что самое главное, их ценность или никчемность определяю только я. Ни один из моих оппонентов, какими бы могущественными и влиятельными они ни были в литературном плане, не может иметь на них ни малейшего влияния. Звучит гордо и хвастливо, но это правда.

Эти работы представляют собой сборники набросков, являются подготовительными упражнениями, подготовкой к тому, что будет позже.

Если это мне удастся позже, тогда все, что я подготовил, оправдано, значит, можно теперь подумать об этом и писать, как или что пожелаешь.

Остается только одно последнее замечание по поводу романов от Мюнхмайера.

Один из моих злейших оппонентов написал, что я не должен никому сообщать о том, что издательство чтива способно превращать романы из моральных — в аморальные; это была бы слишком большая непосильная работа. Как кажется, этому джентльмену нравится быть бесконечно далеко от жизни и целей издателя чтива.

Во-первых, чтобы написать роман нужны время и силы, но изменить роман гораздо легче, проще и быстрее!

Во-вторых, такое изменение ни в коем случае не требует так уж много времени и труда, как думает мой оппонент.

Достаточно вставить несколько слов, чтобы «моральное» перевернуть и превратить в «аморальное».

В-третьих, сил для такой переделки предостаточно, и у них существует такая удивительная согласованность, что даже знаток поражается, с каким объемом они могут справиться.

Я представил доказательства этого и приведу еще.

Часто упоминаемый доверенный Вальтер сидел с Мюнхмайером каждый день с утра до вечера, просто чтобы проделать такую работу, а затем вычитать корректуру, которую автор никогда и не видел.

Что сначала Фишер, покупатель предприятия Мюнхмайера, а затем, спустя несколько лет, его наследники засвидетельствовали, что им были известны материальные и судебные свидетельства этой переработки моих романов.

С этой целью племянник Мюнхмайера, который был главным инженером, подтвердил в качестве свидетеля на суде, что Мюнхмайер собственноручно изменил целые главы.

Другой свидетель поклялся, что Мюнхмайер признался ему, что он вносил большие и обширные изменения в мои романы, при том без вероятности сказать мне об этом.

Нет необходимости приводить какие-либо другие доступные мне примеры, чтобы было понятно, что я абсолютно настаиваю на том, чтобы мне были предоставлены мои оригинальные рукописи, доказательная ценность которых в любом случае полностью отличается от темных воспоминаний старого наборщика, кто, как ожидают, спустя тридцать лет отыщет их в хаосе письменных ящиков Мюнхмайера.

Между прочим, эти изменения часто настолько явно отличаются от моего исходного текста, что огромное количество читателей уверяют меня, что могут точно сказать, где начинается и где заканчивается подделка.

Наконец, я не могу не привлечь внимания к уловке моих оппонентов, особенно господина Лебиуса, которая используется для того, чтобы настроить против меня моих высокопоставленных читателей.

Там, например, сообщают, что в Дрездене я нахожусь в отличной компании и очень стараюсь познакомиться с высокопоставленными людьми.

В этом нет ни слова, ни буквы правды.

Если я «Ганс для себя», так я и чувствую себя наиболее комфортно, и в этом отношении не желаю ничего, кроме как оставаться «Гансом для себя».

Я хочу увидеть человека, который пожелал бы доказать мне, что я навязал им свое общество!

Другие решительно утверждают, что я часто бываю при «дворе». Это, конечно, неправда. Если какая-нибудь аристократическая личность, принадлежащая к какому-либо «двору», читает мои книги и иногда говорит мне несколько слов, то я последний человек, который интерпретирует это как означающее, что я «при дворе».

Эти заявления, являющиеся чистым изобретением, могут быть основаны только на намерении обозначить меня как нескромного или даже пометить как лжеца в заинтересованных кругах и причинить тем самым вред тем, к кому я не имею никакого отношения.

–

В конце этого тома я вернусь к началу, к своей старой дорогой сказке «Ситара», с которой я начал.

Вскоре эта сказка будет известна как правда, причем как самая осязаемая из всех существующих.

Это задача того, что было начато в нынешнем веке, чтобы заострить взгляд наших неподготовленных глаз на великом возвышенном символизме повседневной жизни и чтобы привести нас к волнующему, радостному и воодушевляющему осознанию того, что существуют более высокие и бесспорные реальности, чем те, что буднично вынуждают нас заниматься собой.

Наброски, что я нарисовал и опубликовал, предназначены для подготовки к этой реализации.

Вот почему они написаны символически, а для понимания — только образно.

Можно действительно задаться вопросом, почему обычному читателю это кажется таким трудным.

Читая притчу, нетрудно о чем-либо и подумать.

Если под Ардистаном я имею в виду землю этически низкого уровня, а под Джиннистаном — землю высоких душой благородных людей, тогда не обязательно иметь чисто академическое образование, чтобы понять, что я имею в виду, когда описываю путешествие из Ардистана в Джиннистан.

Читателю просто нужно перейти из своего повседневного мира в мой воскресный мир, и это, вероятно, не сложнее, чем покинуть свою мастерскую по воскресеньям, чтобы пойти в церковь, когда звонят колокола.

Подобно тому, как посещение церкви освобождает вас от земного давления, я хочу освободить внутреннее существо моих читателей от внешнего давления через мои рассказы.

Вы должны услышать звон колоколов.

Вы должны почувствовать и испытать, что чувствует заключенный, когда дребезжат замки, потому что наступил день его освобождения.

Как легко графически обрисовать это заточение, так же легко понять мои книги и их содержание.

Я хочу, чтобы мои читатели перестали смотреть на жизнь как на простое материальное существование.

Для них такой взгляд — тюрьма, из-за стен которой они не могут увидеть залитую солнцем, свободную, открытую землю. Главное богатство. Они заключенные, но я хочу их освободить. И, пытаясь освободить их, я освобождаю и себя, потому что я тоже не свободен, но долгое-долгое время в ловушке.

Когда я был в тюрьме, я был свободен. Я жил там под защитой стен. Когда в мою камеру входили, все имели добрые и честные намерения. Никто не мог меня трогать. Никому не позволялось мешать развитию моего внутреннего существа. Ни один злодей не имел надо мной власти. То, что у меня было, и то, что я приобрел, было моей безопасной неприкосновенной собственностью до тех пор, пока я… — … не был освобожден, и больше никогда! Потому что когда меня выпустили, я потерял свободу и права человека.

То, что материально считается свободой, стало для меня тюрьмой, работным домом, пенитенциарным учреждением, в котором я томлюсь вот уже как тридцать шесть лет, и, кроме моей нынешней жены, не нашел ни одного человека, с кем мог бы поговорить как тогда с незабываемым католическим катехизатором.

Я жил и работал не для себя, а только для других. То, что заслужил, у меня отняли обманом. То, что я спас, у меня украли. Всем было разрешено делать со мной все что угодно, потому что везде они находили адвоката, который вел их дела. Кто угодно мог заподозрить, оскорбить, ударить меня, потому что везде был параграф, защищавший его.

Мне пришлось судиться за свою собственность в течение шести лет, а когда я выиграл дело, долгое время ничего не получал и в течение двадцати двух месяцев подвергался предварительному дознанию на предмет лжесвидетельства.

Я веду судебные тяжбы уже почти десять лет и до сих пор безрезультатно. По-другому закон не хочет.

Между тем, однако, я был как осужденный, которого каждый может толкать, мучить и истязать как угодно, если только сумеет вооружиться одним из тех параграфов, которые являются идеалом всех «умелых» юристов.

Да, я все еще заключенный, осужденный!

Десяток судебных исков держали меня так, что я не мог бежать, и все, кто хотели от меня денег, но не получали их, действовали как дисциплинарные взыскатели и били меня.

Я хотел самого лучшего всем тем, для кого я пишу, для их внутреннего и внешнего спасения, их настоящего и будущего счастья. Что мне дали за эту добрую волю? Презрение, издевательства и насмешки!

Когда я был осужденным, я им не был. И теперь не я один, но являюсь одним из них. Почему?

А вы смеетесь над тем, что я пишу образно? Разве для нас, самых бедных, Ад и Чистилище не образы?

Где ад, как не в тебе? И где чистилище, если не у нас?

Я имею в виду это чистилище, когда символически говорю о своей «Кузнице призраков», чье ужасное время я преодолею сегодня или завтра.

У меня нет злобы ни на кого, потому что знаю, что так и должно быть.

Моя работа заключалась в том, чтобы вынести все тяжелое и вкусить все горькое что здесь есть, чтобы испытать и выдержать; теперь я должен использовать это в своей работе.

Горечи во мне нет, потому что знаю свою вину. И то, что другие вынужденно делали против меня, я не удерживаю.

Я прошу только об одном: дайте мне время наконец-то приступить к этой работе!

После тяжелого рабочего дня моей жизни Труд должен быть завершен в святой старости. И о том, что желал бы еще увидеть, Я спою вам на арфе и псалтыри. Не для себя я жил с вами, Я отдал вам все, что дал мне Бог. И если воздаете за любовь ненавистью, Что ж, мне хватит и такой благодарности. После долгого дня страданий моей жизни Теперь я отдаю все горе в руки Божии. И то, с чем еще могу встретиться здесь, Он доведет все до счастливого конца. У меня есть вина, та, что вы возложили на меня, Конечно, не на меня одного, Но то земное, что из-за этого меня волнует, Я просто хочу поведать это Небесам. После тяжелого дня испытаний в моей жизни Слова мастера скоро будут услышаны, Однако каким бы ни было решение, Это принесет мне лишь спасение. Я радуюсь. Замок подземелья отдребезжал, Я, наконец, наконец-то сейчас свободен. Прощай! И если кто-то еще заблуждается во мне, Вполне может продолжить питать ненависть. Конец.