В те времена моё будущее заблудилось и примостилось отдохнуть по ту сторону планеты. Уезжал я с одной только мыслью — воссоединиться с ним и вернуться обратно.

Летел я в Сан-Франциско через Нью-Йорк, время полёта прошло незаметно, потому что, когда вам двадцать три года и вы переправляетесь через океан впервые, каждая минута становится наслаждением. Особенно если вы, продвигаясь вплотную к Северному полюсу, постоянно наблюдаете у горизонта никак не желающее закатиться солнце. Льды Гренландии тлеют и блистают в свете этого негасимого заката. Сам по себе масштаб путешествия через полюс, однажды установленный Жюлем Верном и Чкаловым, кажется чем-то подобным космическому полёту.

В Нью-Йорке в аэропорту я получил чемодан и прошёл въездные формальности, после чего оказался на борту пустого самолёта, который должен был перенести меня с берегов Атлантики на берег Тихого океана. Я лёг на разложенные сиденья и, закурив, стал смотреть в ряд иллюминаторов, за которыми наконец наступала, но упорно медлила ночь. Но вот появились и заслезились звёзды. Часов через пять показались чёрные воды залива, мы садились прямо в него. Плюсной шасси самолёт едва не коснулся водной поверхности — так совершилось моё приземление в новую жизнь: будто перо обмакнули в чернильницу.

Я проспал ночь и ещё полдня, а проснувшись, обнаружил себя на 25-й авеню, неподалёку от парка Golden Gate, в котором росли белоснежные каллы. Я вышел погулять, и первым человеком, который обратил на себя моё внимание, стала плохо выглядящая девушка, она разговаривала сама с собой. С опрокинутым лицом она быстро шла по тротуару в сторону Geary Street и, жестикулируя, с кем-то спорила. Так я впервые увидал дьявола по имени Heroin.

А первым американцем, с которым мне довелось в тот день побеседовать, оказался наш сосед по 25-й авеню — дядя Боря, одессит. Это был измученный астмой человек с крупными, уверенными чертами лица. Он поставил на ступеньки крыльца кислородный баллон и прохрипел: «Мальчик мой, добро пожаловать в Америку!» Затем он открыл гараж и подвёл меня к белому «мерседесу». «Мишенька, через год у тебя будет такая же машина!»

«Дядя Боря, — спросил я доверчиво, — чем вы занимались в Советском Союзе?»

«Чем занимался? Я скажу тебе, Мишенька. Воровал. Когда меня посадили, я позвал к себе жену Раю. Рая, сказал я, продай всё и отдай адвокату. Рая продала всё и отдала адвокату. И он меня вытащил. А я вышел и наворовал ещё больше».

Моей первой работой в Калифорнии стала подвозка. Так это называл дядя Боря. На деле мы с человеком по имени Эдик, тоже одесситом, отправились в предгорья Сьерры, в Walnut Creek, и постучались в дверь некоего профессора. Он открыл и предложил нам выпить, мы отказались, и тогда этот бородатый приветливый профессор в майке с эмблемой Brandman University проводил нас в гараж. Здесь он черкнул подпись в документах и выдал ключи от стоявшего тут минивэна Dodge Caravan.

Это был приличный автомобиль со всеми рабочими агрегатами, покрытый ковром пыли. Мы подкачали колёса на ближайшей заправке и отправились в обратный путь. Дорога проходила в горных местах, и в какой-то момент мы нырнули в неосвещённый туннель. Я так и не сумел включить фары, шаря заполошно по панели, а когда вынырнул наружу, свет закатного солнца размазался по грязному стеклу. Какое-то время я ехал с солнцем во лбу и передвигался по приборам, как высотный самолёт-разведчик. Когда мы добрались до Сан-Франциско, выяснилось, что за работу Эдик должен мне двадцатку. Он протянул купюру, но прежде я решил поинтересоваться: что это было? Что произойдёт с этим «доджем»? Оказалось, автомобиль, в числе многих других, станет благотворительным даром какой-то конторе при синагоге, причём контора займётся перепродажей этих машин, вместо того чтобы распределять между прихожанами.

Я свернул в трубочку купюру и протянул Эдику обратно: «Вот, — сказал я, — это дяде Боре в задницу».

Юных иммигрантов охотно привечала организация Jewish Family And Children’s Service. Три раза в неделю я приходил в офис JFCS в даунтауне, где нам внушали что-то такое, благодаря чему мы должны были поскорей понять, где оказались. Джанин Шмиц преподавала нам профориентацию. Я отлично помню эту белобрысую девушку в круглых очках, помню её возлюбленную — нервную китаянку в соломенной шляпке, помню даже их жёлтого «жука», который мне как-то пришлось заводить с толкача.

В JFCS работали сплошь выпускницы Slavic Studies из Стэнфорда, где русский язык и литературу преподавали с целью подготовить специалистов в области русской культуры для военной разведки. Долгое противостояние с врагом никогда не проходит даром, понемногу вы становитесь с ним схожи.

На уроках разговорного английского мы сидели за круглым столом, нас было шестеро. Вела урок Мишель: лет тридцати, майка с надписью «Fuck Off». Светка — смешливая, весёлая, рослая, волейболистка. Иришка — дивная дщерь иерусалимская с соболиными бровями и синими глазами, необыкновенно душевная, но пугливая. Владик — большеглазый чувак с чёлкой и тяжёлой челюстью, играл на гитаре, это он мне сказал на вечеринке, давай покажем американцам, как русские умеют пить. Ленка — моя девушка. Под конец курса обучения Мишель пригласила нас к себе домой на вечеринку, и мы явились туда с упаковкой Guinness. Дом Мишель был классической для Сан-Франциско викторианской постройки, с эркерами и мансардой, пребывание в нём уже было угощением.

Мы с Ленкой в тот день классно провели время. Сначала на вечеринке было ясно и интересно, один из тех моментов, когда кажется, что всё вокруг пребудет в вечности и к чёрту проблемы, прошлые и будущие. Что мир исполнен любви и мёртвые возвращаются к жизни. Чуть позже вечеринка в печальной покорности немного скисла. Владик напился. С трясущейся над гитарой чёлкой он выглядел каким-то поэтом. Я смотрел на этого своего приятеля, и мне даже в голову не приходило, что за свою жизнь я грезил не меньше, чем он.

Вскоре я сидел на крыльце, выходившем в задний дворик, полный сумерек и цветущего шиповника, и разговаривал с иранцем, выросшим на берегу того же Каспийского моря, на котором рос и я. Это был Мохсен, парень Мишель, и она присела к нам с бутылкой пива в руке, прислушиваясь к тому, что мы вспоминали.

Мохсен рассказывал, как однажды дядя взял его на рыбалку и начался шторм, так что они еле сумели вернуться на берег.

А я говорил ему, что жизнь и смерть для меня выражены бесконечным морским берегом, совершенно пустынным. Мы с отцом были поглощены такими морскими прогулками — когда уходили по колено в воде по апшеронским отмелям едва ли не за горизонт. Залитая солнцем морская бесконечность плоских берегов воплощала для меня внутреннее понимание счастья, покоя, единения с мирозданием.

Не знаю, что на меня нашло, но я рассказал Мохсену и Мишель, как однажды мы с отцом добрались до торчавших вдали из воды скал. Он оставил меня на них, а сам уплыл так далеко, что я не смог разглядеть его у горизонта.

Отца не было вечность. Его беспечность объяснялась тем, что он вырос на Каспии сиротой. И это море было ему роднее материнской утробы.

Когда он вернулся, я был уже раздавлен солнечным ударом и еле сумел, держа отца за плечи, добраться до берега. Дальше он нёс меня на руках до шоссе. Дома лечить меня никто и не думал, я просто проспал сутки и встал как новенький.

После той вечеринки Ленка села за руль.

Мы возвращались через парк и вдруг впереди в свете фар на дороге увидели оторванную окровавленную ногу.

Ленка ударила по тормозам и посмотрела на меня.

Но тут из кустов на обочине выскочили подростки и, корчась от смеха, забрали бутафорскую ногу. Мы поехали дальше, вспомнив, что завтра Хеллоуин.

В ту ночь я увидел во сне тех же глубоководных рыб, как и тогда посреди солнечной пустыни в детстве, когда погибал от солнечного удара на скалах в открытом море. Рыбы проплывали надо мной в ослепительной тьме, хватали за волосы ртами и тянули вверх, прочь из глубины забвения.

В некоторых из нас божество. Влечение — первый его признак. Божество излучает притяжение, магический магнетизм. В этом смысле оно больше, чем человек. Жадность и несокрушимость — тоже признаки божества.

Да, теперь она любит ткани. Ездит в Сан-Франциско, город моей юности, на улицу Клемент выбирать в китайских лавочках шёлк. Так повелось, что она живёт там, где я жил какое-то время когда-то, будто разведчик её полка.

Вечерами она медитирует в саду на развешанное полотнище.

Забивает косяк и постепенно переселяется в узоры. Такая забава на холмах Беркли — сквозь акации и олеандры блещет закат над заливом, небоскрёбы Сан-Франциско пылают отражённым солнцем вдалеке, сутулятся портовые краны Окленда.

Любимый её сорт — Soft Amnesia. Так растёт наша с ней безучастность.

Жила она в Сокольниках, на десятом этаже, окнами на парк. Глаза её меняли цвет в зависимости от времени суток — от александрита до аметиста.

Она красиво курила, держа сигарету на отлёте.

Сидела на стуле, поджимая ноги к груди.

Ещё одна, о юность, промолчит. Твердила «нет», зачем слова, бери как есть. Хотела белой скатерти, свечей, фарфора, теперь всего хватает. В то же время она лишь кальций под лужайками Коннектикута, Новой Англии, Уэльса. И Калифорнии. Как много чаек мёртвых хранит твоё дыхание над Беркли.

Как долог взгляд через залив, как много вспомнится, пока достигнет небоскрёбов.

Как мало знания в нашем разделённом — историей и океаном, бездна — дитя обоих. Да, моря слагаются из течей. История — из праха, в этом суть.

Любовь скатёрку стелет простынёй, двумя руками приближая песни. Нам нашу наготу нельзя сносить. Так много сложено в одном объятии, здесь столько солнца, зелени и ягод, подземных льдов и рек, несущих этих слепых щенят, какими были мы на кончике луча, в руке судьбы или чего-то больше, бессмысленного, как всё наше время.

Двоих тебе родить, троих. Отныне шум океана станет лучшей колыбельной для наших нерождённых, для меня. Пересекая небо мерзлотой, когда решишь мне отогреть свой поцелуй, вместе с империей, отыгранной у стали, я здесь, я на лужайке камень твой.

Одна всегда молчала, как судьба, курила, думала, два слова иногда обронит, неизменна, как расплавленная вода.

Звезда её отлита из свинца. Беременна, встаёт у зеркала и зажигает огненные горы. И горькую улыбку свирепой рабыни. В Сокольниках ещё звенят её коньки, скрежещет тормоз зубчатый и пируэт.

Где истина? В лыжне, бегущей вдоль сожжённых взрывом газопровода берёз.

В путях Казанского и Ярославского, в хорьковой жаркой шубе Москвы палатной, по бульварам родным раскиданной. Серёжка отцветшей липы за виском, столь близко нагота и песнь спартанки. Как я рубился за тебя, один Господь, один.

В Томилино заборы дачные сиренью сломлены. Теперь я далеко, где и мечтал, на самом крае пустыни, лишь; я прикоснулся: «Такая клятва разрывает сердце».

И солнце в волосах, и эта стать, любовь, колени, плечи, бёдра, этот шёлк.

Здесь горизонт пробит закатом. Здесь Нил течёт, а я на дне, здесь Троя.

Здесь духов больше, чем людей. Здесь жернова смололи вечность.

Когда идёшь в пустыню, минимальный запас дневной воды составляет шесть литров.

В те времена она была молодым врачом, без кабинета, почему ей и приходилось сидеть с нами в одной комнате. Иногда комната оказывалась запертой, и надо было какое-то время бесцельно слоняться по коридору, поджидая, когда Полина закончит сцеживать молоко. Она была уже матерью двоих детей, когда я начинал работать в госпитале, и недавно родила третьего.

Однажды в выходные она позвонила мне в слезах:

— Ты можешь заехать?

— Могу.

— Я забыла в кубрике в холодильнике бутылочку молока. Привези её мне.

Полина — бронзовокожая парижанка с острым милым носиком, дочь богатых родителей, владеющих несколькими доходными домами на бульваре Сен-Жермен. Мы иногда болтали по дороге домой, когда я её завозил на окраину Иерусалима, поскольку сам жил ещё дальше, почти у самого Вифлеема.

Она неизменно жаловалась на своего мужа — сиониста и непутёвого бизнесмена, решившего торговать удочками и рыболовными снастями в Израиле. Муж часто пропадал где-то по делам, и она боялась, что он изменяет ей. Рослый красавец, будучи религиозным человеком, он был к тому же и настоящим французом. Когда я оказался у них в гостях, мне вздумалось пожаловаться на боль в спине, и Поль пригласил меня на кухню, где протянул джойнт толщиной с палец: я сделал несколько затяжек, и меня в самом деле отпустило. Потом мы с ним никак не могли расстаться и минут двадцать стояли в коридоре, где я изо всех сил пытался проститься и уйти восвояси, но чары только что наступившего исцеления, давшего нам чувство общности, не отпускали меня.

Я приехал, Полина обрадовалась и познакомила меня со своей няней — светловолосой девушкой, благодаря которой все её дети немного говорили по-русски.

Полина отвела меня на кухню и, протянув бокал вина, сказала:

— Сегодня вечером в Негеве проходит рейв. Можешь меня туда отвезти?

Я кивнул, и мы, оставив детей на няню, отправились в недра пустыни.

Мой Jeep Patriot летел, раскраивая страну с севера на юг, становясь всё меньше, превращаясь в точку.

Рейв проходил в ущелье неподалёку от раскопок древнего набатейского города Мамшита. Великанские тени дрожали и плыли по поверхности скал. На рейве мы вскоре столкнулись с Полем. Он удивился и обрадовался. Втроём мы встретили рассвет, и я проводил их до машины.

Мне не хотелось уезжать, и, понаблюдав, как диджеи разбирают аппаратуру, я отправился вверх по ущелью. Там я вскоре заплутал, не стал возвращаться, а нашёл уютную пещеру и залёг в ней на плоском огромном камне, похожем на надгробие библейского гиганта.

Я уснул мгновенно и проснулся только в полдень.

В пустыне было так тихо, что я слышал, как тлеет сигарета.

Страшно хотелось пить.

И тогда я нащупал в рюкзаке бутылочку, о которой все забыли.

Мне тогда исполнилось двадцать пять лет, и, чтобы не сгинуть от тоски и одиночества, я бегал трусцой или ходил на рыбалку. Вечером, если я не шёл на реку, то выбегал на окраину Западного Сакраменто и наворачивал круги вокруг пустыря. Там строилось новое здание какого-то банка, и каждый день в зависимости от силы ветра и проделанных работ оркестр незакреплённых деталей конструкции звучал иначе. Когда строительство завершилось, здание смолкло. Вместе со мной на том пустыре иногда появлялся обшарпанный «олдсмобиль». Из окошка его свешивался поводок, на котором рядом трусила старая облезлая собака. Машина еле ползла, но всё равно видно было, что собака скоро издохнет от усилий. Я обгонял автомобиль, в моих наушниках, в которых завывала «Агата Кристи». Я тосковал по России и безнадёжно мечтал в неё вернуться.

В Калифорнии я поселился сначала в Сан-Франциско и успел полюбить этот город на берегах океанского залива. Особенно мне нравились зловещие туманы, заливавшие ложбины между его холмами, как молочные реки. В такие осенние ночи город становился таинственным, будто в нём скрывалось моё будущее. Жил я поначалу в дешёвых отелях, учился программированию и работал в пиццерии на доставке, что позволяло мне знакомиться с самым нутром города. В течение одной смены богатые кварталы доставки несколько раз сменялись трущобами. Помню некоторых своих постоянных клиентов. Безносого негра из социального жилья на Бьюкенен, одаривавшего меня щедрыми чаевыми. Кроткого бездомного, жившего в трейлере с женой-мексиканкой. Он парковал свой дом на колёсах на разных улицах, а в пиццерию звонил из баров. Помню квартирку с вечно обдолбанными студентами, до которых невозможно было достучаться. И парочку, обитавшую в самом глухом переулке между высотками даунтауна. Парочка долго не отзывалась на звонки, а когда дверь приоткрывалась, я видел красавицу в наброшенном махровом халате и за ней — широкогрудого мужчину в постели. Кокаин их любви требовал пищи, и я им её поставлял. «Откуда ты?» — однажды спросила меня эта голубоглазая брюнетка. Я ответил, и она оживилась: «О, моя бабу́шка тоже русская».

Но вскоре я нашёл работу программиста в Фолсоме и переехал в столицу штата. Зато я снял за разумную цену домик с садом, в котором висел гамак, вился виноград, росли апельсиновые и лимонные деревья, множество розовых кустов, так что воздух той весной вокруг стоял упоительный. Неподалёку текла река, а в гараже я нашёл, кроме окотившейся кошки, множество рыболовных снастей.

Этот район близ реки был населён русскими пятидесятниками. Не так давно советские протестанты, вдоволь натерпевшись от властей, совершили после крушения империи массовый исход в Америку. Русские тянутся к русским, так что дом мне сдал сын белогвардейца, прибывший когда-то с родителями из Харбина. «Вообще-то евреям я не сдаю», — сказал он при нашей первой встрече, когда я только вышел из машины. Невесело мне тогда жилось, и отдохновением от тоски, как я уже сказал, были бег и рыбная ловля. Рядом текла полноводная река Сакраменто, на берегу которой я по вечерам предавался невесёлым размышлениям. Я облюбовал одну заводь с омутом и с успехом потаскивал из него на донку сомиков, которых тут же отпускал. Помню низкое солнце в паутине какого-то огромного паука, заплётшего тропу к берегу так густо, что кончик удилища сгибался, когда я сгонял чудище и прокладывал себе дорогу.

Я сидел у воды и думал о том, что рыбалка — это наука о невидимом, что недаром первые апостолы были из рыбаков, вероятно, что-то имелось в их ремесле отчётливо подходящее для возвещения новой религии.

Моими соседями справа оказалась примечательная семья из Белоруссии. Глава её — коренастый улыбчивый мужик — просил называть его дядей Петей. Жена его назвалась тётей Катей: с густыми бровями и плохими зубами, ещё молодая женщина, она не раз приглашала меня на религиозные собрания. Однажды я согласился отвезти их — вместе с двумя дочерьми — в церковь. Одна дочка была удивительно похожа на тётю Катю, другая — противоположность ей и внешне, и по нраву: весёлая задорная хохотушка, довольно пухлая и вульгарная. Протестантская церковь напомнила мне дом культуры. На сцену один за другим выходили люди, говорившие в микрофон о том, как некогда тонули во грехе, но были спасены пробудившейся любовью к Господу. Затем устроители собрания стали обходить ряды с ящиками для сбора пожертвований, и некоторые прихожане, я заметил, совали в них пустую руку. Тётя Катя рассказала мне на обратном пути, что, когда они жили на хуторе в лесах, дядя Петя страшно пил, но после того, как стал ходить в церковь, бросил.

В конце Хобсон-авеню, где я поселился, стоял у самой реки дом, в котором жил Коля-расстрига с женой и маленьким сыном. Коля был тридцатилетний приземистый и широкоплечий парень с длинными руками — художник по керамике. Жена его, по имени Вера, была красивой рослой блондинкой, а сын, которого она страстно любила, — худеньким мальчишкой-плаксой. Коля звался в обществе расстригой потому, что бросил ходить в церковь и стал попивать, проклиная американцев. Пил он эффектно, пару раз даже бегал вокруг дома своей соседки с канистрой бензина, угрожая всё спалить. Увидев меня из окошка, если мужа дома не было, Вера с сыном приходила на реку к заводи — посмотреть, как я ловлю рыбу. Я давал её сынишке подержать удочку, и он сначала улыбался, а потом плакал от волнения, что сейчас клюнет.

Моя заводь была особенной — в ней обитала какая-то огромная рыба, которая иногда появлялась у поверхности, показывая огромный плавник. На закате рыба наворачивала круги, совершенно не обращая на меня внимания, и снова погружалась в омут. Я продолжал ходить на реку, потому что мне казалось, что, если я поймаю эту рыбу, я смогу победить свою тоску по оставленной родине.

Однажды ночью я проснулся от того, что где-то во дворе встало жаркое солнце. Я выскочил на крыльцо. Во дворе металась тётя Катя с дочерьми. Обезумевшая кошка вместе с котёнком жалась к забору. Пожарные приехали мгновенно, так что огонь не успел перекинуться на дом. Сгорела машина и все снасти.

После расследования Колю-расстригу арестовали и депортировали.

Веру взяли под своё крыло протестанты. Месяца через два, перед самым моим отъездом в Москву, она явилась ко мне в сопровождении приютившей её с сынишкой пары. Это были респектабельный строгий рослый мужчина и сухопарая женщина. Вера, вся вытянутая по струнке, как неродная, вручила мне протестантские брошюрки и сказала: «Господь спасёт тебя, если ты Его полюбишь». Я улыбнулся, и они ушли.

Через день я сидел на Тверском бульваре с бутылкой водки за пазухой. Шёл снег. Снежинки кружились в конусах света фонарей. Впервые за три года у меня было хорошо на душе. Я посмотрел вверх, и мне показалось, что в порывах метели пронеслась та самая огромная рыба. Она снова была здесь, со мной.

Когда-то меня поразил детский рассказ о крохотных матросах. Они появлялись ночью на палубе парусного кораблика, стоявшего на полке в комнате одного любознательного мальчика. Перед сном он клал на корму кусочек сахара, воображая, как в то время, пока он спит, матросы выходят из трюма и маленькими пилочками распиливают добычу.

Случается, я вспоминаю этот рассказ, когда пробую понять, где живу.

Если посмотреть на карту, можно убедиться, что мой дом стоит на самом краю Иерусалима, там, где он граничит с Вифлеемом. Всё, что я вижу вокруг, знакомо мне с детства. Я всё это видел на репродукциях «Малой истории искусства», заветный двухтомник которой добывал из недр книжного шкафа, где скрывался грядущий мир.

Известковые лобастые горы, золотисто-пепельные в июне и почти стальные в сентябре. Островки колючек и терпкого шалфея, окопы и дзоты времён Войны за независимость. Кипарисовые перелески. Пунцовые анемоны по весне, призрачные свечки морского лука по осени. Антилопы, виртуозно скачущие по склонам, маяча белыми зеркальцами под хвостами. Древняя дорога, заваленная на съезде бетонными блоками. Заросли розмарина, сизого, елового. Волны кипрейных полян раскачиваются пёстрым ветром. Стайки голубей полощутся в небе. Восьмиугольный остов базилики. Каменный короб монастыря с ультрамариновой росписью внутри по сводам. С минаретов по часам голосят муэдзины. Глухой дребезг колокола на Пасху.

На вершине горы, тянущейся перед моим окном, когда-то пророк разговаривал с ангелом. И где-то на западном её склоне Мария, почувствовав схватки, спешилась с ослика и поторопилась вернуться в Вифлеем.

Крестовые походы и художники-паломники привнесли в полотна Ренессанса эти видения Святой земли.

Над ними прозрачно царит Мадонна. И ты ощущаешь себя крохотным матросом корабля, идущего под парусами рукавов Святой Девы. А сахар… Сахар — это солнце для младенца.

Оказавшись в незнакомом городе, писатель открывал местные полицейские сводки, среди которых выискивал упоминание площади, парка или сквера, где когда-то были взяты с поличным барыги. Прямиком туда и шёл при первой возможности.

В Лейпциге, куда приехал в сумерках накануне, его уже успели удивить три места. Томаскирхе, где Бах, пятый евангелист, каждую неделю выдавал в космос по кантате. Мемориал сожжённой в 1938-м синагоги, на фундаменте которой под открытым небом теперь стояла сотня бронзовых стульев. И, конечно, вокзал, куда они примчались на скоростном с Михаэлем: гигантский ампирный портал подъездных путей, настолько огромный, что казалось, будто он помещался не столько в пространстве, сколько в воображении.

В Лейпциг писатель и переводчик приехали из Вены. А до того писатель прилетел в Мюнхен, откуда уже вместе с Михаэлем направился в Берлин; дальше были Зальцбург, Дрезден… И впереди маячил Инсбрук. Из Инсбрука, напоследок, его должны были забросить в Шлосс-Эльмау, замок-отель, где спа-салон среди снегов и лыжня вокруг замёрзшего горного озера.

Три дня в Эльмау — это было интересно, это он предвкушал. Замок основали поклонницы баварского короля Людвига — покровителя искусств, утонувшего в озере. Хижина короля располагалась выше в горах, в ней монарх, оставив внизу свиту, любил в уединении покуривать опиум, глядя в заснеженную горную пропасть, куда погружалось солнце.

А ещё в Эльмау должна была прибыть из Гамбурга русоволосая красавица с нефритовыми зрачками, с которой он познакомился год назад на вечере в свою честь. Тогда они на следующий день рванули на Северное море, на границу с Данией. Там беспрестанно дул ветер, зашвыривавший слова обратно в рот, и на безлюдных пляжах стояли плетёные купальные будки, в которых они целовались, посматривая на морскую пустыню, на растёртую нордом стальную зыбь. Целовались молча, потому что и так всё было ясно. С тех пор они переписывались. Но он ничего не узнал о ней, кроме того, что она — медсестра в хосписе.

В Инсбрук писатель должен был вылететь уже без переводчика. На встречи в промотуре с каждым разом приходило всё больше людей. Михаэль перешёптывался с устроителями, сообщавшими, сколько было продано билетов. В Вене читатели уже просто ломились. Михаэль пробормотал на ухо: «Сто сорок». Не избалованный и двадцатью слушателями, писатель кивнул.

Проснувшись в Лейпциге и заглянув в гугл-карты, он уже через десять минут пересекал сквер у Музея искусств. Преодолев небольшой парк и площадь, он протянул нищему мальчишке-сирийцу пять евро.

Затем он зашёл в привокзальный «Макдоналдс». Там встретил этого же замёрзшего, с синими губами, пацана, впившегося в гамбургер. Они переглянулись. Набычившийся мальчишка с хлюпом вытянул остатки кока-колы, а писатель поспешил к свободной кассе.

На следующий день, выйдя из такси, он обнялся с Михаэлем, через мгновение зашагавшим к дальнему терминалу, и переложил из кармана на край урны оставшийся кусочек, завёрнутый в папиросную бумажку: вдруг не пропадёт и кому-то пригодится.

В Инсбруке его встречал в аэропорту придворный водитель, а в лобби замка его ждали. Он сразу увидел её — такую долгую, нога на ногу, отвесно сидевшую на оттоманке над чашкой кофе.

Дальше они почти бежали по сводчатым замковым коридорам, умудряясь на лету целоваться. А потом были два дня прогулок в горах и две ночи, в течение которых они говорили только о том, что вокруг и сейчас, ни слова о прошлом, ни слова о будущем. Это был их молчаливый уговор. Лишь однажды она обмолвилась о себе. Встала покурить у открытого окна в пол. Переминалась с ноги на ногу на захрустевшей ледком лужице, набежавшей днём с карниза, посмотрела на освещённые луной лесистые склоны… и засмеялась.

Он подошёл к ней.

«Ничего особенного. Просто вспомнила… Просто вспомнила. Мне было тринадцать, когда мы эмигрировали в Германию. Мать скоро вышла замуж за немца. Он был добрым пьяницей. Всё время дул пиво и, когда напивался, орал на нас, что мы ни чёрта не понимаем по-немецки».

Утром они прошлись в последний раз вокруг озера. Снежный накат поскрипывал под подошвами. Проезжали навстречу сани. Лошадь была с заиндевевшей мордой и позвякивала бубенцами на сбруе. Лес, засыпанный ночным снегопадом, поднимался и высился по склонам причудливыми, как в оперных декорациях, фигурами… Всё было залито светом, перемежаемым набегающими клочьями облаков.

Возвращаясь из аэропорта, снова запрещал себе думать. Была ли она замужем? Есть ли дети? Или у неё счастливая семья? Эти знания были лишними.

Вечером, после выступления, он отправился в сауну. В отеле этом имелось установление, они прочитали о нём в брошюре с прикроватной тумбочки: «No eyes’ contact, please». Да, никто из постояльцев не посмел за всё время посмотреть ему в глаза.

Сначала он зашёл в хамам, пропал в мраморной пещере в клубах пара, как пропадали утром в облаках горные вершины, когда они гуляли вокруг озера. Затем в сауне столкнулся с целой компанией. Один из них, рослый, атлетически поджарый парень, породистый, как почти все постояльцы, о которых он уже успел подумать: «Аристократы», — то и дело косился на него. Это показалось забавным, и он нырнул в бассейн, выплыл в канал, шедший кругом сауны под открытым небом, чтобы, перевернувшись на спину, всмотреться в близкие горные звёзды.

Когда вышел в предбанник, где компания разместилась в креслах, о чём-то оживлённо говоря, давешний парень вдруг порывисто подошёл к нему. «Скажите, — спросил он, указывая на шестиконечную звезду на цепочке на его груди, — из какой вы страны?» — «Из Израиля». — «Мне не нравится, что вы из Израиля. Я думал, в Шлосс-Эльмау никогда не будет человека из Израиля».

Писатель ничего не ответил. Он вернулся в сауну и сидел в ней до тех пор, пока ему не захотелось снова нырнуть, снова выплыть под звёзды. Он так и сделал, а потом вышел в раздевалку, где было пусто.

Перед тем как уснуть, он стоял у открытого окна, курил и допивал бутылку Laphroaig, ополовиненную с ней накануне. Под ногами похрустывал лёд, а над головой призрачно белели горные склоны, на которые когда-то посматривал знаменитый король.

Пресня — баснословный район: когда-то бывшие мещанские огороды, зады Белорусского, самого военного вокзала страны, обращённого на запад выхода в Европу, место стоянки цыганских таборов, место первого столичного зверинца, злачных притонов и водяных мельниц, красильных производств и портомоен, место баррикад и адрес «Облака в штанах» — я прожил в этой местности много лет, и чего там только со мной не приключалось.

Жил я в Столярном переулке, на углу с Малой Грузинской. Мой пёс, нынче завсегдатай Иудейской пустыни и Голанских высот, на Пресне обрёл свой щенячий дом. Первой дрессуре его и меня обучил сосед по этажу — Серёга, охотник и рыбак, купивший однокомнатную квартиру в столице, прибыв из лесов Белоруссии. Он заработал на неё на поставках мёда и картошки.

Мать Серёги — мужеподобная, короткостриженая, вечно в джинсах — была сильно пьющей. Имелся у неё друг, с которым они частенько прикладывались к бутылке в конце дня, после работы на Ваганьковском рынке. Здоровенный усатый мужик, имени которого за годы мне не суждено было узнать, — он ладил с Серёгой, но смертельно ругался с его матерью. Орали они на весь подъезд, но до мордобоя не доходило.

Серёга внушал мне уважение своими уловами, с которыми возвращался с подмосковных водохранилищ, и знанием собачьей жизни. Шерлока он любил как своего, всегда готов был приласкать и научить полезному.

Однажды я заметил, как мать Серёги — Марья — вдруг переменилась. Во-первых, я узнал, как её зовут. Во-вторых, она протрезвела и ходила теперь какой-то посветлевшей. Она словно бы вспомнила, что женщина: стала носить платья, причёсываться. Нелепые сухоцветы появлялись то в её коротких волосах, то приколотыми на платье. И всё казалось, когда я здоровался с ней, что она хочет что-то сказать. Она кротко улыбалась, про себя.

Как вдруг Серёга поделился: «Мать ходила по врачам. Сказали, что жить ей — месяц-другой».

Я не поверил. Эта рослая, грубая, крикливая женщина, казалось, не способна была умереть.

До сих пор я думаю о том, что же она мне сказала бы, если б смогла? Что умирает? Что смерть облагораживает при своём приближении?

Марья умерла, друг её куда-то делся, и Серёга стал жить один.

Перед моим отъездом он купил себе щенка русского сеттера и назвал его Макаром. Шерлок теперь гуляет по пустыне, Макар носится по лесам и Пресне.

А я всё чаще задумываюсь о том, что звёзды понятнее, чем самая простая жизнь.

Вся точёная, изящная, как маленький цветок, говорит властно:

— Хочешь, я покажу тебе тайное место?

И ведёт меня на вертолётную площадку.

Госпиталь, в котором мы с ней тогда работали, находился в Иудейских горах. С вертолётной площадки открылся вид на лесистые ярусы склонов, на провал, заросший снопами жёлтого дрока и инжирными деревьями, оставшимися от садов когда-то процветавших здесь деревень.

Под обрывом оказался небольшой выступ, мы спустились на него и там схоронились от посторонних глаз, как дети под столом во время праздника.

В ущелье опускалось солнце.

Она закрыла глаза, и её смуглая кожа озарилась бронзовыми лучами.

В другой раз говорит:

— Поехали завтра посмотрим, как самаритяне празднуют Пасху.

Сказано — сделано, и нас, заплутавших, чуть не занесло по дороге в Наблус.

— Тебе хорошо, — сказала она. — Тебе ничего не сделают. Скажешь: турист. А меня сожрут.

— Я тебя спасу.

— Правда?

Но на окраинах Наблуса с нами ничего не произошло, мы сориентировались, явились к самаритянам.

У подножья изумрудной горы, на вершине которой просматривались руины древнего храма, теснился посёлок. Уже в сумерках мы поднялись к нему вместе с растянувшейся толпой туристов, решивших поглазеть на древний ритуал. Свечки цветущего морского лука призрачно белели по обочинам.

Место празднества было огорожено, самаритяне бесцеремонно просеивали на входе публику и пускали только местных. Я вспомнил, как мальчишкой в Подмосковье ходил с пацанами смотреть на взрослые танцы: та же ограда, та же круговерть вплотную к решётке.

Со всех сторон к капищу сгоняли овец. Подъезжали и парковались новенькие «мерсы», «бэхи», из которых выходили нарядные женщины и в сопровождении детей цокали по тротуарам на каблуках, втягивались в особую толпу, отделённую от места, где пылал огонь. Мужчины давно уже были на месте.

Действом деловито руководили старцы в фесках и белых одеждах. Похожие на магрибских колдунов из «Тысячи и одной ночи», размахивая своими посохами, они со знанием дела ловко кормили дровами алтарные костры в огромных ямах, точили особые длинные ножи и совершали множество иных приготовлений. Некоторые из священников держали в руках книги и что-то, раскачиваясь, читали.

Подле костров, в отсветах пламени, клубились блеющие овцы.

В какой-то момент она прошептала:

— Смотри внимательно.

Я и так смотрел во все глаза. До последнего я не верил в то, что должно было произойти. Костры в ямах извергали столбы искр, затмевавших звёзды.

Толпа любопытствующих лепилась к ограждению, пытаясь уловить смысл ритуала.

Пылающая тьма блеяла, мычала, бормотала.

Затворы на фотоаппаратах стрекотали.

Как вдруг что-то пролетело по толпе, рванулось и замерло.

Разом всё стихло.

Погасли мгновенно костры.

Тишина накрыла площадку, посёлок, гору, небо.

Они убили их всех разом, по мановению незримого дирижёра.

Молчала смерть многих агнцев.

И когда закладывали освежёванные туши на огромных блюдах в угли, когда быстро-быстро остававшимся жаром с краёв засыпáли ямы, глубокие, как могилы, она прижалась ко мне вся и прошептала:

— Это не мой Бог.

Со временем я заметил, что если в мире рождается человек с лицом кого-нибудь из великих людей прошлого, то он обречён на слабоумие. Происходит это, вероятно, оттого, что природа в таких чертах лица исчерпала свои возможности — и отныне долгое время они будут отданы пустоцветам.

Один из примеров здесь — Германн и Чичиков. Сходство профиля с наполеоновским поместило первого в 17-й нумер Обуховской больницы, а второго — сначала в объятия отца Митрофана, а затем в кресло перед камином, в котором он и сгинул, поморгав огненной трёхглавой птицей, покатив, помахав страницами-крылами.

Но есть ещё и другой пример, более значимый.

Лицо Юрия Гагарина — очень русское, распространённое в народной среде. С конца 1970-х, ещё мальчиком, я стал встречать в электричках и на вокзалах — а куда податься неприкаянному, как не в путь? — сумасшедших людей, смертельно похожих на Гагарина. Лица их были совсем не одухотворены, как у прототипа, а одутловаты, взвинченны и углублённы одновременно. Их мимика, сродни набухшему пасмурному небу, поглотившему свет взгляда, жила словно бы отдельно от выражения, мучительно его содрогая, выводя из себя…

Вообще, не бессмыслен бытующий в народе слух, что Гагарин жив, что его упрятали с глаз долой, поменяв ему лицо, поселив в горе на Урале. Или — что его на небо взяли живым. Как Еноха. Как бы там ни было, в русских деревнях фотографию Гагарина можно встретить чаще, чем икону. Фотографию, на которой в милом круглом лице запечатлён первый очеловеченный взгляд на нашу планету.

День космонавтики, Сан-Франциско, много лет назад, Van Ness Avenue, Round Table Pizza, я в гостях у управляющего этим заведением — Хала Кортеса, он провожает последних посетителей, запирает за ними — и накрывает на стол.

Из бочки он цедит три кувшина пива, вытаскивает из печки Italian Garlic Supreme, врубает Jefferson Airplane — и спешит открыть стеклянную дверь: две ирландки — тёмненькая голубоглазая и рыжая — присаживаются к нам за стол, и я с удовольствием вслушиваюсь в их шепеляво-картавый говор.

И вот пиво выпито, кувшины наполнены вновь, и Хал мастерит курево — не мнёт, а просто вставляет в опорожнённую мной беломорину крупное соцветие.

Пальцы его дрожат, с соцветия сыплется дымок пыльцы.

Я настораживаюсь, вспомнив слово «сенсимилья».

И вдруг говорю, что прежде надо выпить за Гагарина.

Да, брюнетка хочет выпить за Гагарина.

Jefferson вещает о Белом Кролике.

За стеклянной стеной течёт Van Ness.

Опускаются сумерки.

В это время в Сокольниках дворничиха находит моего друга, накануне избитого шпаной и пролежавшего без сознания всю ночь в парке, у кафе «Фиалка».

Соцветие при затяжке оживает рубином и трещит. Брюнетка достаёт из кармана куртки полпинты Johnnie Walker и отпивает из горла две трети.

Окутавшись облаками дыма, Хал рассказывает о том, как его сумасшедшая мать каждый день звонит ему из Еврейского приюта и кричит, каким подонком был его покойный отец, «вонючий мексиканец». Каждый раз у неё отнимает трубку медсестра.

Рыженькая долго щебечет о чём-то, из чего я наконец понимаю единственное слово Dublin, — и тут же вся её речь вспыхивает «Навсикаей», которую отчего-то знаю наизусть.

Хал вдруг спрашивает, не угробил ли я ещё велосипед, который он продал мне две недели назад.

Да, говорю, почти. На подъёме вырвал третьей звёздочке два зуба.

Вдруг я встаю и, не прощаясь, отваливаю через посудомоечную. Брюнетка почему-то идёт за мной, но я отталкиваю её, и она наступает ногой в чан с тестом. Белая голова кусает её за ступню и не отпускает. Я успеваю выбежать.

Сажусь за руль, улицы летят через горло, тоннель на Geary Street выныривает в Japantown — и тут я понимаю, что мне безразлична не только разделительная полоса, но и цвет светофора. И тогда я начинаю разговаривать с самим собой, очень громко. Я говорю себе примерно так: «Внимание. Это светофор. Он жёлтый. Поднял правую ногу и опустил на тормоз. Жмёшь. Медленно, не резко. Останавливаешься, вот полоса. Хорошо. Теперь светофор зелёный. Поднял ногу, опускаешь на газ, он справа. Медленно опускаешь. Медленно! Жмёшь не до конца. Молодец».

Наконец паркуюсь у океана и ухожу в грохочущую темень пляжа.

Ноги вязнут в песке.

Неподалёку от линии прибоя горит костёр. У него сидят подростки, поют и глушат Budweiser, упаковки которого выхватывают отблески мечущегося от ветра костра.

Они не видят меня, я заваливаюсь на холодный песок и нагребаю вокруг себя бруствер, чтоб не задувало.

Глаза привыкают к безлунной темноте, и ряды серых холмов наплывают на переносицу, обнаруживая источник горькой водяной пыли, которая покрывает лицо. Я смотрю на звёзды и вижу спутник. Он быстро карабкается по небосводу. Спутник довольно яркий, крупнее Венеры. Возможно, это — космическая станция.

Наконец я засыпаю — и на рассвете меня будит Юрий Гагарин. Этот полицейский не то чтобы двойник Первого Космонавта, просто очень похож. Он слепит меня фонарём, хотя уже светает. Левой рукой больно сжимает плечо.

Я поднимаю голову. Угли от костра ещё дымятся.

Вдалеке, огородившись от ветра колясками с коробками и мешками, спят, свернувшись калачиком, два бомжа.

Я достаю из кармана мятую фотографию Юрия Алексеевича Гагарина в скафандре — я вырезал её вчера из San Francisco Chronicle. Протягиваю полицейскому.

Он всматривается и расплывается в улыбке:

— Got you, man.

Уходит.

Океан за ночь стих, ворочается.

Пасмурно. Пепельные волны теплеют от невидимого рассвета.

Чайка зависает надо мной, вглядываясь в объедки, разбросанные вокруг кострища.

Я вижу, как дрожит перо, выпавшее из строя.

Я люблю гулять по крышам Иерусалима. Отсюда видно столько неба, отсюда так хорошо просматривается закат, благодаря которому чудится, что весь город обитает на краю какого-то золотистого безбрежья: взгляд не способен упереться в видимый горизонт, поскольку отдалён спуском в пустыню.

Днём в Иерусалиме надо много пить. Обезвоживание наступает незаметно из-за коварной сухости воздуха. Если вы рухнете в обморок в толпе — вас спасут. Если вы в пустыне — это смертельно опасно, и опасно это также в безлюдных местах, например на крышах города.

Я обожаю гулять по крышам, заглядывать в дворики, аккуратно подкрадываясь, а кое-где и подползая. Это такое удовольствие — заглянуть внутрь города, полного подпорных стенок, оград, закоулков, разделённого на кварталы с высоченными каменными перегородками: поверху они усыпаны осколками вмурованного стекла. Это очень древнее стекло. Настолько древнее, что оно стало матовым, ослепшим от восходов, полдней и закатов.

Однажды я бродил в полном одиночестве по крышам, как вдруг в одном из мест, после какого-то мостика и поворота, увидел старика с зонтиком от солнца в руке. Он шёл пошатываясь. Не успел я оглядеться, как вдруг старик присел на бортик, огибавший край крыши, и сполз в обморок.

Я поспешил прийти к нему на помощь. Он был без сознания. Я подложил старику под голову зонтик, расстегнул ему ворот рубашки и хотел влить воды в его губы, как вдруг отпрянул. Я увидел, что на шее топорщится край кожи… нет, силикона. Да, это был край маски — одной из тех силиконовых масок, которыми пользуются для розыгрышей или на Хеллоуин, когда хотят кого-то внезапно напугать пришествием какого-нибудь злобного старикана с огромными железными когтями.

Мне стало не по себе. Крыши Иерусалима. Ни единого человека вокруг. Передо мной только что упал в обморок человек, шедший куда-то под немилосердным солнцем в силиконовой маске, в этой сверхъестественной жаре…

Срочно снять маску! Это я и проделал. Я сорвал со старика маску — и обомлел: передо мной на иерусалимской безымянной крыше лежала молодая красивая женщина, одетая в парусиновые брюки и мужскую рубашку. Маска освободила русые волосы, и они разметались по её плечам.

Прошло несколько минут. Я запомнил их навсегда.

Понемногу она пришла в себя. Попила воды и смогла объяснить по-английски, где остановилась. Я знал этот дешёвый отель «Петра», с его верхних этажей открывается прекрасный вид на бассейн Езекии. Я предложил свою помощь, и она, опираясь на мою руку, потихоньку повела меня куда-то.

По пути выяснилось, что она шведка, что давно вышла замуж, но всё ещё бездетна. Маскарад был устроен ею по одной только причине: оказывается, в Стене Плача, в той её части, куда пускают только мужчин, есть особенный «детородный» камень, дотронувшись до которого при молитве женщина наверняка забеременеет.

Маску она надела, чтобы беспрепятственно оказаться у мужской части Стены Плача, где долго молилась под палящим солнцем. А на обратном пути заплутала, замечталась и не успела снять маску.

Вот так я познакомился с Маргарет. Она оставалась в городе ещё неделю, и всё это время мы не расставались. Через год я получил от неё письмецо с одним только словом: «Михаэль». Так я узнал, что родился мальчик, которого назвали моим именем.

В те времена всем дырам Москвы я предпочитал бар «Хемингуэй» напротив кинотеатра «Новороссийск». Кто жил в то время, помнит это забавное место. А кто не помнит, тот не жил.

В этом баре можно было надраться пинаколадой, хотя никакого отношения к Хемингуэю это пойло не имело. Мы называли его «блевонтина».

Обретался я тогда в сквоте на Цветном. Это был клоповник в общежитии МВД. В конце девятнадцатого века здесь размещалась гостиница, а теперь дом подлежал капитальному ремонту, так что жильцы оказались выселены.

Народ в сквоте был разный. Наркомов хватало. Иных выносили от передоза. Появлялся там и Летов, а в комнате напротив нашей обитал бешеный художник Беня, обклеивавший коридор своими коллажами. Коридор был такой длинный, что изгибался в перспективе вниз и вправо, следуя за просевшим за столетие фундаментом.

В «Хемингуэй» я заявлялся в сумерках. Я и сейчас обожаю московские закаты, а тогда каждый день выходил на «Боровицкой», перелезал через строительные щиты и пробирался в разрушенный реставрацией Пашков дом. Опасаясь сторожей с собаками, я вскарабкивался на антресоли, а оттуда потихоньку вылезал на купол. С макушки этого холма открывался лучший вид на закат над нашим таинственным городом. Огненные облака затапливали излучину реки, кирпичное барокко Замоскворечья, скаты крыш и карнизы, пыльные окна впитывали солнечные лучи, и город представал словно в царском облачении.

В тот вечер я познакомился с девушкой, которую оставил кавалер. Сначала они о чём-то долго говорили, сидя за стойкой. Пили водку. Я рассматривал его мокасины, прислушивался к изысканному запаху мужского парфюма. Как вдруг она говорит:

— Пошёл вон, Серёжа. Читай по губам: «Пошёл вон».

Оставшись одна, девушка — хрупкая, в шёлковой тесной блузке, с золотыми часиками на запястье, — заказала пинаколаду и пересела на освободившийся стул.

В «Хемингуэе» народ куролесил чуть не до рассвета. Но мы ушли раньше и быстрым шагом добрались до Цветного.

Утром, широко раскрыв глаза, она в ужасе разглядывала мой закуток, пока я на спиртовке варил кофе.

Накануне я узнал, что она окончила иняз, читала свободно Маркеса, зарабатывала синхронным переводом и планировала с торговым атташе Серёжей перебраться в Аргентину. Она ещё раз оглядела моё бедное жилище, посмотрела себе на руку и тихо, с ненавистью произнесла:

— Где часы?

— Какие часы?

— Ночью я сняла часы и положила их в темноте куда-то.

В комнате из мебели имелись только этажерка и кресло, в которое я брезговал садиться.

Часы нашлись на этажерке.

— А я думала, с ворьём связалась.

— Фамильные? — спросил я.

— Фамильные. Зинаиду Райх знаешь?

Дело было в Алабаме, куда я свалился с небес, как кузнечик, прибыв по воздуху самым дешёвым способом — с десятком пересадок.

Самолёт напоминал маршрутку: он взлетал, и садился, и снова взлетал. Одни пассажиры выходили, другие заходили, менялись пилоты и стюардессы, земля разбегалась под крылом, уходила из-под ног и в какой-то момент опрокидывалась лицом и превращалась в карту. Над всей страной стояла безоблачная погода, и это было большой удачей, позволившей рассмотреть последовательно столько ландшафтов, столько пустынь и гор.

Под конец в самолёте я остался один из всех живых существ, начинавших со мной воздушное путешествие. В Бирмингеме меня встречал институтский приятель, у которого я собирался погостить, после того как подзаработал деньжат на доставке пиццы в Сан-Франциско.

Гахов был рослым, бородатым, уже слегка седым. В двадцать два года проседь элегантно делала его старше. Совсем недавно он уехал впопыхах из России куда глаза глядят. Точнее, куда брали студентов с отличными результатами GRE, но пропустивших все дедлайны. Так он наобум оказался в Алабаме, удивительном месте, настолько не похожем на Калифорнию и на США вообще.

Я бы сравнил разницу между Сан-Франциско и заболоченной Таскалусой, поросшей чёрными дубами и деревьями гикори, огромными, как воздушные города, с разницей между Москвой и Ташкентом. Но это, конечно, смехотворное сравнение.

За всё время в Алабаме я так и не научился понимать, сколько я должен на заправке, настолько английский язык, перемолотый неразжимающимися челюстями, отличался здесь интонационно и фонетически. И только в Алабаме мне приходилось видеть в супермаркетах нарядную старушку в кресле-каталке, управляемой горничной — чёрной чопорной женщиной, одетой в шерстяной тёмно-синий костюм с белоснежными кружевными манжетами и воротничком. Только в Алабаме чёрный юноша, убирающий от опавших листьев лужайку перед крыльцом, кланялся мне и интересовался, не может ли быть чем-нибудь полезен.

Гахов, в самом деле, был отчасти похож на Тургенева — благодаря своей скуластой аристократичности и шапке прямых волос над крупными точными чертами лица. К моменту моего прибытия он ещё не обзавёлся автомобилем и прикатил за мной в аэропорт в сопровождении соученика на каком-то видавшем ещё Элвиса катафалке. По дороге из аэропорта было решено — я одалживаю Гахову на автомобиль две тысячи, все свои сбережения, а он вписывает меня в свой картонный домик на краю кампуса и обязуется делиться пропитанием.

В тот же вечер мы, изучив объявления в рекламном листке, отправились покупать «Тойоту-Короллу» на другой конец города. Это стало приключением, потому что по обочинам в тех краях ходило только самое отребье, то есть никто. Нам сигналили и что-то кричали из проносящихся автомобилей, а мы шли и шли, спускались в овраги, поднимались на холмы, пересекали по мосткам болотные низины и не унывали, поскольку за студенческие годы привыкли к пешеходным скитаниям.

За нашими плечами имелись баснословные пешие маршруты: например, Воробьёвы горы — Долгопрудный или Новодачная — Шереметьево, где мы в ночи считали за праздник попасть в столовую таможенников на четвёртом этаже аэропорта и потом сидеть в ней над преферансом, посматривая на мигающие за панорамным окном самолёты, которые со временем должны были отправить нас в желанное, как невеста, будущее.

И вот мы с Гаховым, оказавшись в этом будущем, явились по адресу и постучали в дверь одноэтажной Америки. Через минуту, открыв широко глаза, на нас смотрел прожжённый продавец подержанных машин, решивший, как водится, торгануть с площадки по объявлению старушкой-«короллой», чей пробег был равен десяти оборотам вокруг планеты по экватору.

Люди данной профессии (я уже усвоил к тому времени это нехитрое, но важное знание) не обладают ни страхом, ни упрёком. У них часто потные подмышки на застиранной белой рубашке и белёсые бегающие зрачки. Сжав в кулаке полный стакан вискаря, поджарый хмурый дядька, который был удивлён нашим ответом на вопрос, откуда мы такие припёрлись пешкодралом, да ещё и русские, протянул нам ключ от «тойоты». Ещё больше он удивился тому, что мы машину не угнали, и, забирая ключ, осушил ополовиненный за это время стакан.

Машину мы Гахову купили только через пару дней, и это была прекрасная «Ниссан-Сентра», на которой мы немедленно отправились в Новый Орлеан, где отпраздновали в джазовых барах мой день рождения, как всегда выпавший на День благодарения, снаряжённый горами индюшачьих прелестей. В Новом Орлеане нас первым делом обворовали — утащили рюкзак Гахова, забытый на переднем сиденье, так что на обратном пути мне пришлось ехать сзади, выставив ноги в выбитое окно, хоть таким образом спасая салон от напора дождя.

Дом наш стоял на краю системы обширнейших лужаек, сливавшихся по мере приближения к центру кампуса в одно бескрайнее поле короткостриженой травы, посреди которого располагались корпуса университета. В один из дней, когда Гахов уже был на семинаре, меня разбудил стук в дверь. Я открыл, и на пороге предстал одноглазый мужик в повязке капитана Сильвера. Он отрекомендовался потомком индейцев, сынов народа Ручья (Creek People) — коренного населения, уничтоженного в этой местности цивилизацией, — и попросил двадцатку на опохмел. Я дал пятёрку и вынес ему холодного пива, и мы ещё немного поболтали о превратностях судьбы.

Среди прочего мне запомнился его рассказ о том, что неподалёку от нашего дома есть в поле колодец, куда когда-то кинулись мать с дочерью. Дело было во время гражданской войны. Обе женщины лишились — одна мужа, другая жениха. Каждый вечер они выходили на просёлочную дорогу, поджидая известия. И однажды они его получили: оба мужчины были убиты в одном бою. Женщины немедленно наложили на себя руки, кинувшись в этот колодец, и с тех пор их призраки бродят по здешним местам, появляясь в вечерних туманах.

Кривой Глаз потом к нам захаживал частенько, вёл себя скромно, рад был выпить, поболтать по душам и дать повод Гахову вновь обвинить меня в том, что я привечаю чёрт знает кого.

В Таскалусе было интересно, я не думал, что там задержусь, но вышло иначе. Прежде всего, как и во всех университетах страны, здесь имелась сверхъестественная библиотека, где русской литературы мне бы хватило на всю жизнь. Американцы осваивали русскую культуру по той же причине, по какой давние враги понемногу перенимают повадки друг друга: ведь победить могучего противника можно только, если его узнаешь и полюбишь. Отчасти поэтому вся Америка напоминает мне одну огромную библиотеку.

Развлечений в Таскалусе я нашёл себе немного. Либо торчал в барах на университетском, очень коротком, Стрипе[1], либо дожидался туманного вечера и отправлялся бродить вокруг засыпанного проклятого колодца, окружённого кольцом великолепных гикори. Или шёл посмотреть, как студенты соревнуются в автомобильных кольцевых гонках на время.

Маршрут проходил вокруг кампуса, и заправлял гонками де Сильва, изящный, как тореадор, бразилец, блиставший своим канареечно-жёлтым «порше», деньги на который ему прислал отец-бизнесмен из Рио-де-Жанейро. Девушка его, чуть пухлая блондинка, была с ним неразлучна. Их знали все, о них только и было разговоров.

Да, возвращаться я не торопился. К тому же в кампусе имелся ещё и Русский дом, трёхэтажный особняк, где обитали студенты из России, прибывшие учиться по обмену. В Русский дом мы с Гаховым захаживали частенько, там мы познакомились с несколькими прекрасными особами, в том числе и с Гертрудой, рыжей девчонкой из Иваново. Она, в свою очередь, свела нас с одним парнем — чёрным пианистом, учившимся на музыкальном факультете.

Это был забавный беспокойный чувак по прозвищу Шиммери, что значило «Сверкающий». Наше знакомство началось с того, что Гертруда позвала меня поехать с ней вместе в тюрьму, куда пианист угодил после попытки сбыть излишки гомеопатии. Да, я познакомился с Шиммери, когда он ещё носил оранжевую робу и мы забирали его из тюрьмы — под залог в сотню долларов, уплаченную Гертрудой.

Шиммери играл в джазовом квартете на Стрипе и был ростом и телосложением под стать Кассиусу Клею. Потом он повадился к нам захаживать с Гертрудой, жившей в Русском доме с соседкой, одалживаясь пространством для занятий любовью. Они являлись без предупреждения, и мы с Гаховым отправлялись гулять, перебрасываясь тарелочкой фрисби, пока наша хижина гремела и плясала коробчонкой. В качестве сурдинки Шиммери включал одну и ту же кассету с подборкой самых разных исполнений «Когда святые маршируют».

Ехать восвояси я всё медлил. Но вот однажды произошла история, после которой у меня не осталось выбора. В один из вечеров, напитанных туманом, явился Шиммери, но не с Гертрудой, а с другой девушкой из Русского дома, на которую у Гахова имелись планы. Я огорчился, конечно, но не мог отказать. В расстроенных чувствах ушёл подальше в туман… И потерял дорогу. Я плутал довольно долго. Там и здесь мне встречались огромные деревья. В лунном свете они выглядели живыми существами. Внезапно где-то раздался визг тормозов и грохот. И снова ватная тишина обступила меня со всех сторон. Я пошёл в сторону, откуда раздался этот жуткий звук.

Я долго шёл в тишине. Как вдруг показалась тень. Я отшатнулся, но не успел. В свете луны предстал де Сильва. На нём не было лица, он казался смертельно уставшим, измождённым, будто до того прошёл много-много миль. Я окликнул его: «Эй, приятель, что там случилось?» Он оглянулся, но не ответил и, шатаясь, побрёл дальше. Мне стало не по себе. Я ускорил шаг. И вот выбрался на дорогу. Мокрый асфальт блестел в лунном свете, плыли клочья тумана. Недалеко я ушёл по обочине, когда у дороги показался великан — огромный чёрный дуб. У его подножья стоял расплющенный жёлтый «порше». Туман вокруг как будто рассеялся, уступая мне путь. Я приблизился и заглянул в кабину. За рулём сидел окровавленный де Сильва. Отсвет лунного света лежал на залитом чёрной кровью лице.

Вскоре на месте аварии возникла суета, подъехали полицейские машины. Я смешался с толпой. Понемногу пятясь, я повернулся и зашагал по дороге. И вдруг увидел на дороге зашнурованную кроссовку. Я поднял её и удивился её необыкновенной лёгкости.

Через три дня мы с Гаховым и Гертрудой промышляли на Стрипе. Как вдруг в бар, где мы торчали битый час, вошла девушка де Сильвы — Хлоя. Она была в чёрной открытой блузке, с траурной кружевной лентой, стягивавшей её волосы. Хлоя прошлась между столиками и вдоль стойки, принимая соболезнования, и попросила бармена угостить всех присутствующих рюмкой текилы — в память о её друге. Мы выпили, и Хлоя присела на колени к Гахову. Она была невыразимо пьяна.

На следующий день я улетел обратно в Сан-Франциско.

В ту весну 1928 года Анне впервые приснился остров — что-то очень далёкое, вроде Исландии: вересковые луга и вселенная воды, утёсов; снился, в сущности, сам океан, такой мыслящий, такой холодный и опасный — упади в него, и десяти минут не продержишься, погибнешь от переохлаждения, от непонимания.

На этом острове помещалась её мечта — школа изобразительного искусства, в невероятном, спиралевидном, при этом парадоксально призматическом здании, многокрылом царстве углов, выкрашенном ослепительной извёсткой. Из каждого зала распашные окна во всю стену и до пола смотрели в океанские бухты, синие, стальные, пасмурные, с высоченными, из прозрачных глубин идущими зарослями глянцевитой ламинарии, среди которых морские выдры, поднявшись с уловом, переворачивались на спинку, чтобы, по-обезьяньи ловко орудуя камушками, расколоть прижатых к груди моллюсков. Сивучи, ленивыми толпами обсиживающие валуны, иногда взмётывались прочь, потревоженные косаткой, молниеносно рассекавшей плавником бухту…

И вот эти залы, полные пустых мольбертов, продавались. Они могли бы стать её, исполнить мечту, позволить набрать классы, а потом… Господи, где же она всё это вычитала, ну, конечно, в атласах преподобного отца Брайана. Но откуда, откуда ученики в Исландии?.. И тут её сон вдруг оборвался чернильной пустотой глубокого предутреннего забытья.

Все это снилось ей — зрелой женщине, жене единственного на весь Иерусалим офтальмолога. Что тут особенного, кому только сны не снятся? Но эта женщина верила, что её картины, на которые она переносит окрестные холмы, целительны. Весь огромный знаменитый дом Нашашиби, расположенный между улицами Яффо и Пророков, дом, купленный сионистом-офтальмологом у самой влиятельной иерусалимской семьи, за два года оказался увешан её работами. В специальных выставочных комнатах проводились исцеляющие групповые процедуры. Больных рассаживали на стульях по периметру и обносили пейзажами. Анна верила в то, что пейзаж — это преобразование Вселенной в состояние мысли. «Почему ландшафт может быть красивым? — спрашивала она себя в дневнике. — Разве геометрия палитры — не древний отпечаток неба и причудливых скал на сетчатке? Что глаз видит и чего он не видит в ландшафте? Полагаю, в этом свойство мозга, преображающее наше зрение». Анна шаг за шагом подбиралась к тайне света палестинского пейзажа: «Солнце оставляет на сетчатке негатив, как на серебряной пластинке: иерусалимские холмы ослепительны и оставляют на зрительном нерве печать тьмы». И жена офтальмолога старалась точно передать теменное свойство света Иудейских гор.

Этого юношу, Ахмада, рослого, плечистого, сопровождал хрупкий слуга, парчовый старичок, терпко пахнущий дорожной пылью и солнцем. Ахмад всё-таки что-то видел, но не мог находиться один вдали от дома. Он всё время сидел у окна и смотрел, как меркнет свет: не то заканчивается день, не то слепота подбирается мелкими шажками.

Художница посильно помогала мужу и проверяла больным зрение по офтальмологическим таблицам. Ахмаду она подсказывала: это буква I, это буква L, это O, а это V…

И произошло чудо: она показала ему свой исландский пейзаж с вересковыми полями и тем удивительным серафическим зданием. Он не мог оторваться от этого этюда, что-то увидел на нём — пронзительно белую звезду лучистого строения? Ахмад держал картину в руках и то подносил к лицу, вдыхая запах красок, то просил поставить её подальше на мольберт… В тот же час он вдруг пожаловался, что глазам больно. Но при этом смог увидеть Анну. «О, госпожа, как вы прекрасны!» Ахмад благодарил, старик-слуга, воздев руки, расплакался. А муж, явившись и осмотрев больного, сказал, что так бывает, что мы многого не знаем о зрительном нерве. Ведь глаз — это часть мозга, вынесенная на открытый воздух, и кто его знает, о чём мозг решит подумать. Но его клинический опыт говорит: прозрение ненадолго. И всё-таки этого Анне, которой было не привыкать бродить по иерусалимским холмам, перенося на холсты — даруя другим своё зрение, ей этого оказалось достаточно.

Вскоре Иудея померкла для Ахмада окончательно.

Так Исландия оставила сны.

К тому времени я проработал в этой пиццерии недели три. Это было в 1994 году, в конце осени. За вечер я делал до десяти доставок. Город уже повернулся ко мне своим лицом, я передвигался по сетке его улиц, как эритроцит по венам. Сменщиком моим был Щеглов, человек лет сорока, чья жена, Катя, работала вместе с моей девушкой Леной в магазине русской керамики на California Street. Иногда мы торчали в этом магазине полночи — среди горшков, кринок и ваз, на которые Катька с Леной наносили псевдорусские орнаменты, взятые из декораций Бенуа к дягилевским «Русским сезонам».

Я тоже принимал в этом участие, это было нашим тайным делом, когда, объевшись кислоты, мы принимались разглядывать горшки и, внимая тёплому забвению, выводили колонковыми кисточками узоры рая. Горшки эти постепенно становились похожи на татуированных, беременных солнцем индейцев, и на следующий день хозяин лавки, Турчин, — высокий старик, тревожный потомок белогвардейцев, прибывших из Харбина, — хватался за голову, оценивая нанесённый урон. Но Ленка убеждала его в высокой художественной ценности получившегося продукта, и Турчин, галантно ухаживавший за Юлей, скрепя сердце перемещал наши горшки в долгий ящик, на склад.

Голодный — почти то же, что и голый. Доставляя пиццу городу, я узнавал его нутро. Город, как и любое существо, поворачивался к руке дающей и показывал содержимое своего образа, прежде чем проглотить кусок. Доставка пищи и работа в неотложке — идеальные профессии для того, кто решил понять, что за субстанция обладает именем Сан-Франциско. Несчастье и голод — верные спутники искренности. Случалось, за один вечер город разламывал надо мной свои соты, наполненные человеческим веществом, которое я был едва в силах вместить в багаж впечатлений. Хозяин Round Table Pizza на Van Ness, строгий, проницательный человек лет сорока, предупредил меня в самом начале: «Если тебя убивают, бросай пиццу и беги».

Центр города был похож на доисторический лес, составленный из деревьев чудовищной толщины. Солнца здесь не хватало. В сумерках город стремительно пустел, поскольку населён был офисами сверху донизу, а клерки после пяти оставляли крепость. Улицы, как реки, заполнялись сумрачным туманом, и город, стоящий на холмах, погружался в тайну. Рушащиеся с холмов и взлетающие в темноту улицы становились загадочными, по ним можно было выбраться к заливу и встать лицом к лицу с ледяной тихоокеанской прорвой. Жёлтые такси, похожие на игуан, с рекламными светящимися гребнями на крышах, ныряли с холмов в молочно-туманные реки. Неоновые вывески стриптиз-шоу на O’Farrell светились подобно письменам Валтасара, и я вспоминал слова хозяина пиццерии: «Всегда имей в загашнике двадцатку, чтобы было что отдать грабителям».

Вообще, люди, заказывающие пиццу, — особые. В каком-то смысле они хищники. Из ряда постоянной клиентуры выделялась одна парочка, за которой мне довелось понаблюдать одним промозглым осенним вечером в перерывах между доставками. Они поглощали пиво кувшин за кувшином и лакомились нашей фирменной Italian Garlic Supreme. Тот год был годом, когда песня Уитни Хьюстон про вечную любовь окончательно завоевала планету. Эта парочка мне сразу понравилась тем, что поставила на музыкальном автомате Cocteau Twins.

Девушка куталась в котиковую шубку, под которой — невозможно не заметить — было только нижнее бельё. Короткостриженая брюнетка с огромными блестящими глазами, она неотрывно смотрела на своего кавалера, который жадно, как это бывает после хорошего джойнта, поглощал один за другим ломти пиццы. Дин сказал мне потом: «Этот парень пилот. Он бомбил Ирак. Теперь он в отпуске, оттягивается с подругой».

Не прошло и двух дней, как я получил заказ на доставку в самый тёмный переулок даунтауна, где эти ребята, Джордж и Элизабет, обитали в мрачной квартирке, застеленной повсюду коврами. По-видимому, они там только вдыхали кокаин и занимались любовью. Едва ли не каждый вечер я привозил им обильные заказы: большую пиццу, а то и две, кальцоне, твистеры с пармезаном, пиво. Я оставлял машину в чащобе закоулков Чайна-тауна и поднимался в сердцевину высотного дома, рассмотреть который целиком не было возможности, если только с вертолёта.

Мне открывали не сразу, в проёме двери всегда появлялась только девушка.

Но вот настал день, и мне открыл мужчина. Теперь я его хорошенько разглядел. Это был голый по пояс статный человек лет тридцати с синеватыми выбритыми щеками и необыкновенно волосатой грудью. Он протянул мне двадцатку, взял пиццу и зачем-то сказал: «Она оставила меня. Можешь со мной выпить?»

В тот вечер я вернулся в пиццерию вместе с Джорджем.

После закрытия я наполнил два кувшина пивом и откупорил Black Label, купленный по дороге.

Вскоре за окном, запотевшим от нашего дыхания, мы увидели Элизабет. Она шла в своей шубке по тротуару и, улыбаясь чему-то, вела пальцем по стеклу.

В тот вечер я отпер стеклянную дверь дважды: второй раз для Ленки.

Мы разделили Ленкину кислотную добычу и отправились на Baker Beach, где промочили ноги, бегая вдоль Тихого океана.

Джордж вдруг сел на песок и заплакал.

Элизабет обхватила его за плечи и стала успокаивать.

После этого всей компанией отправились на California Street — мы с Ленкой хотели похвастаться горшками.

В лавке русской керамики Джордж снова плакал, снова говорил, что боится летать, что его собьют, что скоро самолёты станут беспилотными.

Ленка тоже расплакалась и подарила Джорджу матрёшку своей работы.

А я вдруг увидел всех нас, четверых, со стороны: во тьме таинственного города, залитого туманом. И уже тогда во мне заронилась догадка, что сейчас я проживаю одну из самых счастливых ночей моей жизни.

Достоевский назвал князя Мышкина — Львом Николаевичем. Есть здесь какая-то сложная простая интрига. В целом князь ни в чём не противоречит кодексу толстовца. Разве что для толстовца он поразительно не эфемерен. Не то лев ловит мышь. Не то мышь дружит со львом.

Однажды мне подумалось, что ангелы ближе к животным, чем к человеку. И те и другие не обладают свободой воли. Что могут напомнить мириады ангелов, сотворённых только с целью пропеть осанну Всевышнему и тут же погибнуть? Мириады подёнок пеленой скрывают реку, сплавляются в небытие; сытая рыба лениво сцеловывает с неба их пыльцу. Как и всё живое, ангелы прячутся среди подобного — в птичьих стаях, в звериных логовах. Так куда исчезает свобода воли при обращении человека в животное? Вероятно, она приносится в жертву: отказ от свободы совершается в пользу служения. Вот история об этом.

Прошлое лето я провёл в коротких экспедициях по Израилю в поисках мест тех или других библейских событий. В поездки я отправлялся по просьбе человека, который не мог пуститься в подобное паломничество по слабости. Я чувствовал себя глазами и ногами этого человека, близкого мне. По ходу дела на лету я пересылал ему фотографии и описания, и он был счастлив, как если бы самостоятельно мог участвовать в моих изысканиях.

Первые два года, когда я оказался в Израиле, я словно летал невысоко над новой землёй. Особенно по выходным не находил себе места, всюду хотелось побывать, оглядеться, поднять из-под ног какой-нибудь камушек и всмотреться в него, в свидетеля чего-то необыкновенного. В самом деле, а что если именно этим камнем был сражён Голиаф?..

Вероятно, возраст мой тогда приблизился к рубежу, за которым пора было собирать камни. Пора было понимать: благодаря тому, что цивилизация наша удачно подражает самому мирозданию, в ней нет ничего не сочинённого.

Случилось это, когда я получил от своего товарища очередную просьбу отправиться на разведку и поехал искать Салим — место, в окрестностях которого произошли три великих события: праотец Авраам встретил царя Мельхиседека, пророк Илия вознёсся на небо и Иоанн крестил Христа. Заповедник, на территории которого все эти события происходили, Каср-эль-Яхуд, оказался уже закрыт, почему я и направился передохнуть от жары в монастырь Святого Герасима, чьи купола виднелись за верхушками финиковых пальм.

Когда-то авва Герасим приручил дикого льва, которого прежде вылечил от ран. В наших краях собака, наткнувшись на колючку, замирает с поднятой лапой и ждёт, когда человек подойдёт к ней, чтобы вынуть адскую занозу. Авва Герасим назвал льва Иорданом. Он часто приходил к старцу, принимал от него пищу и не отлучался из обители надолго. Лев умер на могиле старца и был погребён рядом с ним. Этот сюжет жития святого стал основой многочисленных изображений святого Герасима, у ног которого лежит лев. На извилистом и узловатом течении Иордана, как и на других реках, попадаются места, густо заросшие тростником. Здесь когда-то обитали львы. Теперь в этих зарослях остались только те, на кого львы охотились, — кабаны, на редкость хлопотливые существа, с которыми я предпочитал не сталкиваться по причине вероятного урона: порванная палатка, смятые котелки, сломанная горелка. Тем более я помнил, как во время экспедиции в Мазендеран, на юго-западный берег Каспия, егерь Аббас Аббасов учил меня: «Кость человеческая жёлтая. Я это понял, когда секач на меня в камышах вышел. Полоснул по бедру, хорошо, артерию не задел. Завязал кое-как рану, так и приехал сам в больницу на мотоцикле».

По дороге к монастырю я двигался по Иорданским плавням вдоль границы, фотографируя, описывая и посылая иллюстрированные депеши. Просохшие, заросшие изумрудной травой ильмени, множество птиц на них, сложный гористый рельеф, полный пригорков, провалов, финиковых рощ. Особенный мир сельскохозяйственных кибуцев, бесстрашно выстроенных по типу кордонов, автономная их жизнь со своими придорожными кабачками, своими ухоженными кладбищами. И необыкновенные дали и холмы Иорданской долины — чуть синеватой от наполнившей её толщи воздуха, такое впечатление, будто небо здесь начинается ниже.

Если вы заедете по дороге в какой-нибудь кибуц, выращивающий финики, непременно наткнётесь на станцию наблюдения за птицами; может быть, встретитесь, как некогда я, с типичным жителем кибуца, вышедшим вам навстречу, — Тарзаном по телосложению, с собранными сзади в хвост волосами. Король беззаботности, он живёт в мобильном домике, прицепленном к старому «лендроверу» с приспущенными колёсами. Вы перекинетесь с ним несколькими фразами и вдохнёте особенный, почти теософский дух фаланстера.

В монастыре уютно, ухожено, вам улыбнутся приветливые монахи, и если вы, как я тогда, приедете во время безлюдного карантина, то почти не застанете паломников у церковной лавки и в мастерской, где изготовляют мозаики. По стенам, выстроенным ещё крестоносцами, развешаны теремки голубятен. Под ними — скульптура льва, немного аляповатая, будто из мультика; повсюду слышится пение птиц. Во двориках растут тенистые фикусы и цветущая алыми пирамидками акация.

У входа в крипту (где, согласно преданию, останавливалось Святое семейство и Богоматерь, кормя младенца Иисуса, обронила на землю несколько капель молока) я встретился со старухой-паломницей, отдыхавшей на каменной скамейке. Подле неё лежал монастырский пёс, мой знакомец. От жары и дряхлости он едва в силах был приоткрыть один глаз. Пронзительно-синие зрачки женщины, иссушенное, но крепкое тело, загорелые ноги, грязные от вечного хождения босиком. Это была немая датчанка из числа тех святых и, может быть, психически нездоровых людей, которые пускались в паломничество и никак не хотели уехать домой, бродя от монастыря к монастырю, от одной святыни к другой. Её лицо, как карта, как сама Иорданская долина, было красиво изборождено глубокими морщинами. Я знал, что в Иерусалиме за этими людьми следит специальная социальная служба.

Знакомый монах-грек, разъяснивший мне это (он продавал иконы и свечи), услужливо включил свет в молельне, и я смог рассмотреть изображение Богоматери с открытой грудью, которую сосал младенец. Я вышел из крипты, и синеглазая малахольная датчанка протянула мне гроздь спелых, медово светящихся фиников.

Ночевать я отправился на Иордан, и за мной зачем-то увязалась паломница. Я знал, что она идёт позади, держась в отдалении. Я видел её какое-то время, но потом она пропала куда-то в плавнях, и я далеко не сразу обнаружил её на том берегу реки, напротив своей стоянки, когда ставил палатку и снова отправлял депешу товарищу.

В свете костра я видел, как датчанка сидела на берегу, склонив голову на колени, по-видимому, дремала. Я знал, что монахи просили её не ночевать в монастыре, поэтому она выбиралась из него на ночёвку в разные места. И вот одно из мест она выбрала напротив моей стоянки. Зачем она тогда увязалась за мной? Удивительно, как она нашла брод.

Я сидел у костерка и отправлял последнее на сегодня послание: фотографию черепов монахов, погибших во время персидского нашествия, а также несколько пейзажей.

Как вдруг раздался ужасный визг и зашумели заросли тростника. Несколько кабанов тёмными глыбами появились на том берегу, и перепуганная старуха кинулась к омуту. Сначала я видел всё это отчётливо, но тут что-то произошло со мной. Какой-то устрашающий дух вселился в меня одним махом. Я отпрянул от костра, оттолкнувшись от земли, будто встав на четыре лапы. Не знаю, как вышло, но я словно бы перелетел через реку. Там было не мелко, однако сила, с которой я вытолкнул себя из воды на обрыв, оказалась нешуточной. Единственным оружием, что имелось у меня, оказался перочинный нож. В сущности, голой рукой я одним ударом вырвал секачу горло. Повторюсь, я не знаю, как это вышло. Я только увидел, как кабан шагнул на меня и завалился шумно набок. А я остался стоять окровавленный по локоть перед старухой, чьё лицо в свете костра выражало предельную степень страха.

После этих событий я не знал, что делать. Датчанка пришла в себя понемногу и перевела меня на обратную сторону. Тут же она исчезла, а я не остался ночевать и глубоко за полночь поднялся из недр Мёртвого моря в Иерусалимские горы.

Я объяснил себе этот случай чудом.

С тех пор я не раз задумывался: что значит быть зверем?

Когда-то у меня была девушка, учившаяся живописи у одного художника.

Каждую субботу мы отправлялись с ней на улицу Живописную, она шла к художнику заниматься — а я, если это было летом, спускался к старице Москвы-реки загорать.

Но если это была осень, я всё равно шёл к воде — посидеть на красивом высоком берегу.

Однажды я переплывал там реку и надо мной пролетел вертолёт, направлявшийся в Тушино.

Вертолёт прошёл так низко, что я едва не захлебнулся от поднятых винтом брызг.

В те времена я купил автомобиль, и однажды мы приехали на Живописную на машине.

Пока я ждал, пошёл первый снег.

Я сидел за рулём и смотрел, как берега слепнут, покрываются белизной.

Потом я не мог тронуться с места — забуксовали колёса, и мне пришлось, включив передачу, самому подтолкнуть автомобиль. У меня это получилось, но машина вырвалась, и я бежал за ней вдоль берега и прыгал с ходу за руль.

Все это происходило, пока густо-густо шёл первый снег, пока моя девушка вырисовывала мышцы античной статуи.

Ещё помню, как она дала почитать мои рассказы художнику, у которого училась рисовать натюрморты, статуи и вид из окна.

Художник прочитал рассказы и пригласил меня в гости.

Он достал водку и сказал, что в моих рассказах есть безумие.

Это был, в сущности, мой второй читатель.

Я сейчас думаю о том первом снеге, об улице Живописной, об ажурном мосте у ворот Серебряного Бора.

О жемчужном небе, влекомом отражением в русле, о берегах, заросших тальником, об окраинах Москвы — о непомерно большом городе, в котором так много всего, в том числе едущих самостоятельно автомобилей.

Небо состарилось. Не ждать отныне друзей — вот что оно говорит. Ни того, что сейчас на Гудзоне. Ни того, что бредёт по пляжу близ Яффы. Ни того, кто уже никогда, никогда не заглянет тебе в глаза, чтобы сказать: «Что-то ты грустный, старик, что случилось?»

Облака гладят теперь моё тело. Так низко спустились, чтобы сродниться окончательно со временем, обрести его плотность.

Остались только верные решения, больше не из чего выбирать.

Поступки теперь пахнут морской солью. Как и одиночество.

Душа теперь стремится только за горизонт, превращаясь в закат, в беззвучные зарницы.

Скоро звёзды сойдут на землю, будут стоять огненными горами.

А люди — бродить между ними, удивляясь тому, как можно преодолеть перевал и не заблудиться.

Нас одолевали приступы, припадки, мир очерствел, все бились против всех, всё новые стяжки схватывали лёгкие, и тот мессия, которого ожидали, обязан был разбираться больше в микробиологии, чем в теологии.

Шла война за Антарктиду; де-факто царило правление корпораций, которые для номинальных правительств осуществляли торговлю личностями, то есть голосами избирателей.

В сущности, вокруг процветали посильное рабство и эластичный тоталитаризм.

Вовсю развернулись подпольные теневые рынки, где шла торговля цифровым бессмертием, которое уже было не отличить от бессмертия подлинного.

Бушевали эпидемии, окончательно вытеснившие перемещения по планете в виртуальную сферу.

Взлётно-посадочные полосы и дороги зарастали бурьяном.

Кое-какая свобода существовала на инопланетных станциях. Марсианская республика ушла в отрыв, но корпорации уже разворачивали строительство новой станции.

Каждая страна пребывала в аналоге наихудшего, с точки зрения свободы, периода своего развития. Англия погрузилась в застоявшиеся революционные времена. У Вестминстерского аббатства снова появилась мумия головы Кромвеля, хранившаяся раньше где-то в коллекции, а сейчас прикреплённая на недоступной ни для пешего, ни для всадника высоте — в стеклянном бронированном ящике, наполненном гелием.

Во Франции вновь бушевал Якобинский клуб. До гильотин ещё не дошло, но цифровые наказания работали в полную мощность.

Это было зимой, мы прилетели в Солт-Лейк-Сити повидать её заболевшую мать и теперь спешно возвращались домой. Самолёты опять не летали, города ощетинились кордонами, на арендованной «хонде» я гнал по мокрому шоссе.

До этого три месяца мы с Мишель, зеленоглазой девушкой с русыми вьющимися волосами, жили в центре Сан-Франциско, в одном из самых тёмных переулков города. Три месяца мы не могли оторваться друг от друга, будто наша общая кожа была припудрена лучшим веществом на свете. Мы занимались любовью, заказывали пиццу и пиво, иногда выходили потолочься на Embarcadero, плакали, обвиняли, умоляли, прощали и клялись друг другу в вечной любви.

Что ж? Любовь вечна, пока длится. Нам хотелось с кем-нибудь общаться. Нам хотелось, чтобы кто-то видел, чтó происходит с нами. Наша свадьба нуждалась в свидетелях.

Дальнобойщик, бросивший свой грузовик, который угощал нас бурбоном — и дрых на заднем сиденье. Студент, превративший машину в кальян. И какой-то бедолага, кутавшийся в промокший спальник и заснувший, стоило ему только согреться. Он выпал с заднего сиденья, когда мы остановились на заправке. Шагнул в распахнутую дверцу и растворился в тумане, смешанном с дождём. Приволакивая ногу, он пошёл между кустами, и завеса испарений, тянувшаяся над лужком, сделала его невидимкой.

Снова мы мчались, то и дело на стыках шоссейного полотна поджимая колёса, поднимая столбы брызг. По мере приближения Сьерры дождь леденел и превращался в снег.

Власти округов не тратились на расчистку дорог.

По обочинам появились вешки, благодаря которым водитель снегоуборочного вездехода мог различить края дороги.

В пути меня порой одолевают видения, и не только потому, что кусок моего мозга, в который зашит программный чип, сдан в аренду вычислительной корпорации: она прогоняет на нём свои игры для богачей или ищет инопланетян, расшифровывая следы вспышек сверхновых звёзд. Кто его знает? Иногда он бросает в качестве прикорма особый код, от которого я торчу понемногу…

Это началось давно, ещё в юности, когда я каждую неделю носился вдоль океана между Сан-Франциско и Санта-Барбарой, где моя девушка училась в университете. Я брал с собой запас сенсимильи, так что на середине пути мне начинало казаться, что я сижу на крыше автомобиля и рулю ногами.

«Всё, вам дальше нельзя», — твердил внутренний голос, и ничего я с ним не мог поделать, потому что он говорил правду, я давно подозревал, что мы с самого начала зашли далеко и теперь лишь увеличивали расстояние между нами и Богом. И дело было не только в оглушительно низко пролетавших над шоссе драконах с ало-раскалёнными, оставлявшими чёрный дымок соплами.

Одно из видений детства: мы с отцом путешествуем по лесам под Коломной и вдруг ступаем на поляну, полную цветов. Это какое-то уникальное явление — столько полевых цветов в одном месте, распустившихся одновременно. Представляете сонм изящнейших созданий — букет размером с теннисный корт? Мы стоим посреди этого великолепия, слушаем жужжание насекомых, не в силах вымолвить ни слова. Поляна благоухает и светится. Никогда после я не видел ничего подобного. Осторожно мы покинули это место, не сорвав ни единого цветка…

…И я попытался выровнять дыхание. Отошёл от машины в лес, поднимая и опуская руки, глубоко вдыхая, но, снова сев за руль, через некоторое время обнаружил себя в таком состоянии, будто мы провалились где-то по дороге и движемся к центру планеты, так что нам светит подземное цыганское солнце.

— Вот круассан, вот кофе, — сообщил я, когда снова сел в машину, спрятавшись от секущего округу звука вертолётного винта.

— Бич божий, — сказала Мишель. — Всех нас жалко. И времени жалко. Жалко смотреть, как мы тут мечемся.

Мы поедем, мы промчимся сквозь леса, тоннели, горы, мы проткнём Сьерру нашим упрямством, не переживай, откуда, Господи, появилась эта муха, мы завезли её в прохладные горы, и она ещё не оцепенела, нет, не выпускай её, пусть будет с нами, скоро заснёт. Озёра Тахо, Пирамида, подземные озёра тектонического сна. Так почему же Примо Леви покончил с собой, а Виктор Франкл тысячи таких, как он, спас, втолковывая, что надо попросту держаться. А этот опрокинулся в лестничный проём, и никто не способен сказать, что он сделал это только ради того, чтобы мы сидели здесь с тобой и, пробиваясь сквозь облака и туманы, судачили, предполагали.

Господи, какие мы всё-таки хрупкие, эта муха попросту танк в сравнении с нами. Мы живём, только когда встречаем себе подобных, с той же планеты, и нам удаётся полюбить. Забивай, взрывай, не забывай о ближнем. Если бы не трава, если бы не поля травы, которые я скосил своим дыханием. Какое счастье, что это случилось с нами. Я так и вижу себя на коленях перед сундуком волшебства, он открывается, а там вместо сокровищ — битком обезболивающие. Вся жизнь, любовь в ней тоже — то, что делает существование меньшей болью. Так мы устроены, в этом и есть Плотин, в этом Блаженный Августин, писавший: если бы птица была бы легче воздуха, мы бы её не поймали; так и мы покуда легче боли.

Твой полуоткрытый влажный рот. Когда мать обижалась, она замолкала и поджимала губы, так что нижняя слегка выпячивалась. Мы стоим в очереди перед тем, как нам за полсотни наденут на колёса цепи. Очередь тянется, и немного смешно, поскольку уж что-что, а заснеженные дороги у меня в крови, и не важно, какого привода машина — переднего или заднего, всюду есть опыт, куда крутить, куда выворачивать, как управлять заносом с помощью педали газа. Но главное — никогда не говори «никогда». Есть старые пилоты, и есть бесстрашные пилоты. Однако никто не видел старых бесстрашных пилотов. Ты понимаешь? Ты передаёшь мне Jefferson Airplane, и мы счастливы встретиться взглядами, мы сейчас заговорщики.

Отсвет гнилой воды, и над ней мелькнула летучая мышь, неловкого полёта, как скомканный лист бумаги, порхнула туда и сюда, пропала. Раскрывшийся Сезанн, красным по чёрному, достать белил и расплескать, ведь столько солнца в распахнутом окне, заросшем трёхцветной бугенвиллеей. Мы плетёмся по обочине, расшвыривая то, что снегоуборочная машина выпрастывает из-под себя. Муха притихла на торпеде, изучает невиданное, множит фасеточным зрением — высоченные ели, засыпанные снегом, вздыхающие под тяжестью обвалившегося серебра. Заиндевевшие бензозаправки, нерасчищенные дорожки к подъёмникам на Sugar Bowl.

В конце концов, кто виноват, метель, провидение, любовь, но я свернул на 174-ю дорогу, а потом на 49-ю, в сторону Медвежьей реки. На что я надеялся, на ночлег под соснами, потому что невозможно было вот так проламываться сквозь стену снега, в конце концов я бы свалился с полотна или нас снесла бы слетевшая фура.

И я привалился на обочине, кто же нас откопает? На дорожном знаке, под который я сунулся, как под вешку, значилось: Bear River Pines. Здравый смысл говорил, что нельзя покидать автомобиль, что через сотню шагов нас завалит мокрым снегом и одёжка вымокнет, прилипнет, мы лишимся тепла, а с ним и жизни.

И мы кемарим на холостом, покуда снег валит и валит, достигая ручек дверей.

Когда-то в силу сердечных дел я жил недолго в Ленинграде, в этом самом красивом из выдуманных городов мира, где человек ощущает себя как во сне.

Империя тогда задыхалась, и в магазинах не было ни продуктов, ни сигарет, а у людей не было денег.

Зато будущего было в достатке.

Моя подруга очень любила своего кота. Она мучилась, что ему приходится голодать вместе с нами, и готова была пойти на панель, чтобы накормить кота чем-нибудь вкусным.

По крайней мере она так говорила, эта белокурая нимфа улицы Марата. В какой-то момент я заподозрил, что она не шутит. Ибо два дня подряд мы вместе с котом питались сервелатом и порошковым пюре из стратегических запасов бундесвера: так немцы решили в лихую пору помочь Великому городу блокады.

Чёрт знает, откуда подруга брала эти запасы. Она работала в книжном магазине и, возвращаясь за полночь, навеселе, утверждала, что им выдали зарплату пайком из Ленсовета. На третий вечер, снова голодный и снова встревоженный одиночеством, ревностью, я пришёл к Гостиному Двору, где обычно промышляли проститутки и спекулянты.

Но моей подруги нигде не было!

Я бродил в толпе, текущей по галерее, разглядывал молодых женщин, слонявшихся в одиночку или парами. И уж было собрался восвояси, когда ко мне сунулся один мужчина, по виду — не то служащий, не то учитель.

Он шёпотом предложил… пойти за ним.

Я растерялся и сказал, что не против.

Но пускай он сначала меня накормит.

Он на мгновенье задумался, кивнул и исчез.

Вот тут-то мне и надо было бежать, но что-то — любопытство и желание обрести добычу? — стреножило меня, и я помедлил.

Мужчина скоро вернулся и принёс хлеб, яблоки, копчёную рыбу, банку сметаны и сигареты.

Мы расположились на скамейке во дворе некой усадьбы. Мужчина жадно смотрел, как я разламываю буханку, как кусаю яблоко и перочинным ножом пластаю бронзового палтуса, огромного, как косынка. Вдруг он усмехнулся и произнёс: «Между прочим, в этом доме казнили Распутина». Я недоверчиво осмотрелся: скамейки, кусты сирени, бордовый кирпич усадьбы — и что-то промямлил с набитым ртом.

Какое мне дело было тогда до странного царя и аморального старца? Наконец я закурил, и мужчина положил руку на мою ляжку. Я вздрогнул, схватил банку сметаны, будто решил отхлебнуть. Я сдёрнул крышку и опрокинул сметану ему на голову.

Мужчина ослеп, превратившись в бельмо.

Я не мешкал, схватил рыбу и хлеб и дал деру. Кот обрадовался палтусу, как родному. Но два дня потом только пил и плакал. Так я узнал, что солёная рыба кошкам смерть.

Я вспоминаю этот случай каждый раз, когда вижу статуи римских царедворцев, их застывшие до подвздошья мраморные бюсты, облитые Млечным Путём — из банки вечности: светом галактики столь же горячей, сколь и бессердечной.

Машина заглохла только под утро, так что проснулись окоченевшие в шаре света, синеватый свет сочился сквозь снег. В это время сквозь меня уже истекало детство, его простыни-паруса не отпускали из-под своей тени, не отпускали, и негде было затеряться — выходит, и выбора не было, а солнечный голубь прострочил объём, канул в вышине, над ясельным покоем, когда, напившись холодного сладкого чаю, мы укладывались в свои кроватки, и казалось, что в лодочки. Так на веранде убаюкивался свет, вот этот свет сквозь простыни, сквозь снег, рождение. Мы были погребены. Нас нашли и откопали только в сумерках, и мы не сразу смогли разомкнуть объятия.

Дома, в которых жил, снятся один за другим. В них теперь птицы и дождь идёт. Ходишь внутри, ищешь, где бы приткнуться. Всё нежилое, и то дождь идёт, то холод, то теперь чужие люди, и хочется бежать из страны холмов, не оглядываясь на птиц.

Куда лететь собрались, знать не нужно, скворцы впрягаются в бездомность, за тридевять земель они найдут свой дом.

Единственный приют у солнца — море. Но как его ещё перелететь.

О, новые дома, залиты солнцем, на берегу стоят, нарядные сверкают, и стены, двери, веранды из стекла. И воздух движим новизной.

Так ярко за холмами брезжит море, и время новое, легонько улыбаясь, по морю гонит парус для тех, кто заблудился и вернётся к порогу нового пространства.

На новый берег птицы прилетят. Так мало знаем мы о том, что остаётся в доме, когда мы покидаем всё, что в нём случалось, верилось, теплело.

Гостиницы — удел для молодых, недаром мир когда-то стал похож на хоспис, в таком мечтать намного легче. В таком всегда услышишь чью-то шаркающую поступь и разговоры или вздохи — плоть мира нового и скорого на руку, которому не нужен дом, пока кругом кружится всё, идя по галсу.

Не зная тех, кто, мучим снами, стоит у самого порога пробуждения и шарит по карманам в поисках ключа.

Как травы солнечны и терпко маслянисты, развешаны вдоль косяков и рам, горячий ставень их хранит со снами и яблоками, рассыпанными по столу.

Таков мой дом, который обнажился.

У меня есть привычка — в начале августа, когда пролетают Персеиды, я отправляюсь ночевать в пустыню. Место ночёвки выбираю по ходу дела, но чаще всего останавливаюсь в пустующей башне монастыря Мар-Саба. Монахи полтора тысячелетия не пускают в свою обитель женщин, а паломницам, если таковые случатся, предлагают селиться в этой башне.

Машину ставлю у ворот Северного Кедара, под единственным фонарём на всю многокилометровую округу, после чего с каждым шагом я удаляюсь в звёздную тьму.

В безлунной пустыне трудно различить верх и низ, постепенно в ней начинает казаться, что не звёзды находятся над тобой, а ты — среди них. Дорога нащупывается с трудом, доверяешь в пути больше ногам, чем глазам. Близость бедуинского жилья распознается по запаху, издаваемому отарами овец в загонах, и тявканью обеспокоенных собак.

Но постепенно всё стихает, и вдруг как-то сразу оказываешься в самом небе. Тут и начинаешь понимать, почему когда-то пророки пропадали в пустыне. В ней есть шанс проникнуть в глубину мироздания, понять, что звёзды не просто дырки на небосводе, а огненные горы, обладающие удалённостью не только от глаза, но и друг от друга.

Однажды — в один из таких походов в пустыне среди звёзд — я понял, как мне показалось, что именно предлагал дьявол Христу, когда явился и говорил обо всех сокровищах мира. На самом деле он имел в виду свитки Священного Писания, спрятанные где-то в пещерах. Нет ничего вокруг нас, если это нельзя выразить. Вот дьявол и ловил Его — не на звёзды, а на слова, которыми сотворён весь мир… Христос ведь при всей своей образованности ничего не оставил по себе, ни листка, ни свитка. В отличие от дьявола.

Но вот уже и кубический силуэт Мар-Сабы. Он распознается огоньками лампад в провале ущелья. Просматривается и силуэт Женской башни у спуска к монастырю.

В пустыне так тихо, что слышно, как метеориты пронзают толщу неба, иногда издавая звук, похожий на чирканье зажигаемой спички.

Если лечь в плоской местности под звёздное небо, чуть погодя станет казаться, что ты в него падаешь. Бескрайность обладает силой притяжения, к тому же звёзды поражают восприятие одновременно близостью и страшной далью. Да, в этой жутковатой отдалённости есть парадоксальная близость. И море, и небо остаются неизменными на протяжении миллионов лет, взгляд на них содержит припоминание об истоке, не только вопрос, откуда мы пришли, но и понимание того, куда нам придётся отправиться. Помимо странной близости, в звёздах есть дикость пустоты. Когда-то это мне казалось несправедливым. Нынче же одиночество во Вселенной видится вариантом взрослости, отчаянием ответственности.

В прошлом году я встретил в Женской башне отшельницу и никак не могу о ней забыть. Она была в монашеском облачении, сидела у костерка. Я смутился и хотел было податься восвояси, как она окликнула меня:

— Мил человек, пожалуйте к огоньку, чайник вскипел.

Я никого не хотел беспокоить. Но вот так, в ночи ночей встретить в пустыне человека, да ещё и разговориться с ним — настолько редкое событие, что отнестись к нему спокойно просто немыслимо. Что можно подумать о голосе, который окликнул тебя в пустыне?

Слово за слово, и оказалось, что живёт она здесь вторую неделю. В Израиле уже год и никуда из него не собирается. Цели у неё определённой не было, ей нравилось бродить от монастыря к монастырю, знакомиться с паломниками. В сентябре добрые люди обещали пристанище при Горненском монастыре в Эйн-Кареме. А пока довольствовалась работой на поливе монастырских огородов. С виду ей было за сорок, судя по речи — не москвичка. Библиотекарь? Учительница? Причина её бегства приоткрылась не сразу. Я достал вина, сыра, и отшельница заговорила с охотой. Ясно было, что молчала она долго и теперь пользовалась возможностью выговориться.

— Десять лет назад мой сын единственный, Серёжа, попал в аварию. Школу хорошо закончил, в институт поступил. Всё время с ним нянчилась, души не чаяла. Кружки, факультативы, всё для Серёжи, всё пожалуйста. А тут вот как получилось. На занятия торопился, переходил дорогу, сбила машина. Думала, руки на себя наложу. Но ничего, живой. Я его по кусочкам собрала, три месяца в реанимации жила под его кроватью. Но всё равно от головы мало что осталось. Теперь у него центра насыщения нет. Может сладкое есть килограммами. Но разве не милость, что живой?

— И как же вы его оставили?

— А я его не оставляла. Привезла сюда, вместе паломничали. Вот и в обитель Саввы Преосвященного вместе явились. Монахам он вроде нравится, теперь он воду помогает возить, проулочки метёт. Может, они его себе оставят. Мальчик-то у меня послушный. Вот только со сладким проблемы. Мне за Серёжу спокойно, никто тут не обидит. Завтра его ко мне приведут.

— Ясно. А почему вы уехали? Монастырей в России хватает.

— Вы понимаете, сын мой — кровинушка моя. Растила без мужа, души не чаяла, да вот беда одолела. А почему в Израиль приехали? Хотела сыну показать то, что Христос видел. Что ж его оставлять с тьмой наедине? А умру я? Так бездомствовать лучше в тёплых краях. Я не надеюсь ни на что. Решила его привезти ко Христу за пазуху. Тут тепло, тут божьи люди есть…

— И всё-таки я не очень понимаю. Россия — музеи, театры, парки, леса, поля. А здесь пустыня.

— А что пустыня? Разве не благодать в ней, раз тут Христос скитался? Разве не благодать в земле этой, раз Господь здесь человеком в мир явился?

— Не знаю, я в этом ничего не понимаю. Я не теолог.

— Да вы и счастья своего не разумеете, мил человек, — сказала она немного разочарованно. — Чужая душа — потёмки, вы со своей разберитесь. Детей-то у вас, наверное, нет?

— Это точно.

Какое-то время мы сидели молча.

— А вы заметили, — подумав, сказала отшельница, — что главная особенность пустыни — тишина. Одиночество и молчание. Не шелохнётся ничто: ни травинка, ни песчинка, ни ящерка, ни веточка. Только слышно, как муха звякнет над ухом. Молчащий неподвижный простор. Здесь можно позабыться. А ночью звёзды… Вон та звезда светит из глубины миллиарда лет пути, эта — из сотни миллионов. И обе, вероятно, уж более не существуют.

Мы допили вино. Отшельница, казалось, ничуть не была смущена своим эмоциональным всплеском, обращённым к незнакомцу. Не могу сказать, что мне стало понятно после этого разговора, что делала здесь, в пустыне, эта образованная, немного странная женщина. А может, это я сумасшедший? Ведь меня тоже все эти годы влекло в пустыню.

Звёзды побледнели, и я попрощался. Остаток ночи мне хотелось побыть одному. Потихоньку нащупывая тропу, я удалился на соседний утёс, нависший над ущельем. Засыпая над обрывом, я видел, как всё ещё падают метеориты. Я видел глубину неба и думал, что человек, конечно, мал, ничтожен даже, но всё это — и пустыня, и звёзды — ничего не значит без этой пренебрежимо малой величины.

Следователь Риккардо Туи, юноша, похожий на морского конька (узкое лицо, копна волос гребнем), очарован подопечной — молодой женщиной с каменным лицом, отказывающейся давать показания. Восьмой раз он вызывает её на допрос, как на свидание, чтобы просто видеть.

Это его четвёртое дело в жизни, и разгадка уже на мази.

Прямая спина, руки сложены, взгляд опущен долу; пока Надя молчит, он гремит на столе отмычками (достались после дела угонщиков катеров), выбирает потоньше. Садится нога на ногу, чистит ногти, тем временем соображая, как затянуть следствие. Не назначить ли ещё какую экспертизу?

Её красота мешает ему думать, он никогда вблизи не наблюдал таких женщин.

Что же изобрести?.. Он уже написал рапорт, но ведь, поставив точку, он не увидит её до суда, не почувствует больше власти над ней. Вдобавок ему горько от её красоты, в любой красоте есть святость.

Всё началось с заявления дочери графини: старуха перед самой смертью нацарапала новое завещание (листок в сучковатых пальцах, поверх одеяла). Отпечатки с пистолета оказались стёрты не все, вот этот указательный палец левой руки, которым сейчас она касается поверх платья колена, дотрагивался до спуска подушечкой. Вскрытие показало, что графиня умерла от обширного инфаркта: испуг на лице мгновенно сменился равнодушием. Пороховая крупа на щеке. Гильзу не нашли (булькнула в канал), нашли пулю — в задней стенке шкафа: дверца открыта, две тряпки продырявлены. Баллистик восстановил направление: от виска, парабеллум дёрнулся, как в руке ребёнка. «Завещаю всю свою собственность Наде Штефан». Дата и подпись. Каракули графини похожи на контур гор. Он отмычкой обводит редкий — слитный почерк, с наклоном и дрожащими завитками на концах букв.

Итак, гастарбайтерша из Молдавии горбатится сиделкой на графиню. Красивая тридцатидвухлетняя женщина шесть лет молодости отдала старухе в надежде, что та отпишет ей хоть что-то из наследства. Но вот приходит нотариус обновить или подтвердить завещание, и она подсматривает, что ничего ей не светит. Тогда с пистолетом она встаёт над хозяйкой, требует составить новое завещание. Парабеллум — из боевого прошлого старухи: графиня Адриана Марино участвовала в Сопротивлении и прятала партизан.

И всё же у Нади есть шанс, и немалый. Зависит от адвоката. Но откуда у неё деньги на хорошего адвоката? Зависит и от судьи: от того, как он относится к цыганам. Но она не цыганка. Она из Молдавии. Хорошо бы ещё судья знал разницу.

Он так и сказал ей, посмотрев поверх веера отмычек:

— Ваша участь зависит от судьи.

И глазом не повела.

Риккардо звякнул связкой, с бумагами в руках прошёлся по кабинету, встал у окна, квадрат неба над тюремным двором опустился на его лицо, качнулся в зарешёченные окна стены напротив. В который раз после обеда он прибывает сюда, в женскую тюрьму на Джудекку. В отличие от магистрата, нарезанного на стеклянные клетушки, ему нравится эта комната, обставленная шкафами с книгами, населённая равниной стола и кожаным бегемотом — диваном, на который он как-то предложил ей присесть; отказалась. Место тут не королевское, но вообразить здесь себя старшим следователем легко…

Он не слышал её движения — всхлип раздался у ног, с колен она припала к нему, что-то забормотала, прижимаясь щекой к его паху, взглядывая с мольбой: просит что-то сделать, обещает разделить с ним наследство, отдать всё, пусть только он что-то сделает, пусть, она не хочет обратно в камеру, она хочет… В исступлении, рыдая, она целует его руки, старается улыбнуться, увлечь вниз, притянуть к себе… Но вдруг мокрое её лицо проясняется решимостью, она вцепляется в брючную пряжку, щелкает ноготь, ломается, он помогает ей.

Риккардо потрясён, раздавлен, но, выбравшись из-под неё, ёрзая прочь, как от заразной, вдруг тянется обратно, дотрагивается до разметавшихся волос.

До сих пор, окаменев, она стояла на коленях, рывками пытаясь натянуть на голые бёдра платье, но вдруг, почувствовав прикосновение, очнувшись, она преданно, по-собачьи, смотрит…

Он отводит руку и, хлопая ладонями, ползёт на четвереньках по полу, собирает разлетевшиеся бумаги, комкая их, будто деньги. Не глядя на неё он шепчет:

— Ti amo… Ti amo. Ti aiuto in prigione… Non potrò… Non potrò far niente per te… T’amerò sempre. T’amerò sempre…[2]

Чёрное платье, облитая им талия, долгие бёдра, колена, полные смуглой матовости, тонкие щиколотки, туфли-лодочки, она легко ступает, кончиками пальцев касаясь перил, довершая телесное легато, вся статная, узел вороных волос, прямой нос, чёрные солнца зрачков горят внутрь.

Грациозность её походки была бы совершенной — тут и полнота бёдер, раскачивающих отвесную ось поступи — от ступней к груди, взволнованной силой голоса, здоровьем дыхания, всего тела, — если бы не едва заметная механичность, подобная той, что владеет душевнобольными, скрытная покорность марионетки, нити которой уходят в зенит незримости.

Руку оттягивает корзинка (мраморные жилки на тугом сгибе локтя), пучки зелени, торчат два батона, бутыль с молоком. При шаге в горлышке взлетают волны, пенятся, оплывают по куполу стекла, оставляя облачные разводы.

Она отпирает дверь, прислушивается; старуха похрапывает, будто мурлычет огромная кошка под ладонью невидимого хозяина-гулливера.

— Киса, киса, киса, — кивает и бормочет с улыбкой Надя, снимает туфли, складывает в корзину, скользит в свой пенал: есть время передохнуть.

Она стягивает платье, отколупывает дверцу шкафа, окунается в зеркало. Высокие скулы, строгость зрачков, ладонями чуть поднимает груди, карие соски показываются над лифом. Ставит ногу на скамеечку, но прежде, чем собрать чулок, поворачивается, всматриваясь, как зеркало наполнено теснотой — кроватью, комодом, ножной швейной машинкой с чугунной лозой под станиной с колесом — и в то же время рассечено вверху окном, распахнутым над каналом (верёвки от балкона к балкону, простыни, бельё); слышится тарахтение катера или всплеск весла, голоса туристов — всё это затмилось телесной волной, стронутой поворотом бедра, снизу вверх, совершенной стройности, какую нельзя обнаружить среди людей…

Теперь вдруг в зеркале то, что брезжило в сознании, как трудный, полузабытый сон, открывается перед ней свободой. И она спохватывается, чтобы не шагнуть в отдельность, как раньше, когда её одолевала мигрень, дорогой гость, после которого забывала мир, себя, а не то — близких, мужа. Приступ наделял инаковостью, но ощущала себя не возрождённой, а очнувшейся после жестокости забвенья, в безвременье которого кто-то делал с ней что-то, насиловал, мучил?.. В Италии мигрень отступила, но маячила неотложно, и приступы беспокойства связывались с приближением серой птицы боли, готовой наброситься, перебить шейные позвонки, начать клевать череп, впившись в него стальной плюсной. Мигрень ещё в юности наградила её всегда готовым подняться в груди ощущением отдельности тела от разума, души. День напролёт распятый болью мозг отвергал тело, и голова, ярясь, всплывала над грудью, пристально скользила, оглядывая руки, живот, лодыжки, ступни, пальцы. В каждый лоскутик телесного ландшафта, складку, пору — взгляд солнечной плазмы опускал лучик. Затем голова поднималась восвояси — в зенит, и отверженное тело отплывало прочь. В слёзной влаге его тоски теперь прорастало зерно его, тела, собственной души.

Сразу за домом начинались плавни: безбрежье тростников подступало к самым окнам. На границе кипел птичник: пёстрое облако кур, уток и казар — немых гусей с рыжеватым пером и чёрным носом. Казары не гоготали, кряхтели глухо и хрипло и любили, о чём-то сипя, свиться шеями, безопасные, как евнухи. Казары — ангелы, не разбудят. Сейчас всё равно старуха подымает её, как младенец, в любое время ночи: попить, подложить или сполоснуть судно, поправить лампу, подать газету… Когда-нибудь Надя её задушит, просто сдавит дряблую шею, оттянет пальцами скользкую под кожей гортань.

Вспоминая дом, она будто бы обращалась к собственному телу. И объемлющая в невесомость упругость перины, и сонная возвышенность подушки, и коврик на стене, и этажерка с фотографиями фламинго, пеликанов, и зеркало, в котором тюль, приобнимая призрака, всплывал на дуновении; всё — вплоть до горки отсыревшего цемента у веранды, штабеля паркетных дощечек под крыльцом, уже загнивших, всё то, что никогда она уже больше не увидит, не ощутит, размещалось внутри, наполняло плоть. Даже пальцы хранили грубую, ветвящуюся ощупь стены из ракушечника: девять ступеней вниз, повернуть налево, налево, сесть за стол под навесом, сложить руки, всмотреться, как солнце стекает за скалу на другом берегу Днестра, как последним порывом широко колышется тростник, замирает.

Жизнь на краю плавней завораживала, весной тростник наполнялся птичьим гамом; в апреле по утрам за кофе она сиживала у окна, слушая вспыхивающие птичьи ссоры, всматривалась, как то тут, то там колышется тростник, будто по нему бродит невидимый гигант, как птицы взлетают, кружатся, хлопочут и пропадают в зарослях, словно шутихи.

В шелесте тростника чудились перешёптывания, перед ним порой её охватывал безотчётный страх; когда возвращалась с птичника или шла по хозяйству за дом, вдруг напрягалась всем существом, широкое дыхание тростника оживало, и она трепетала, как в присутствии призрака.

Муж высмеивал её: «Ну, кто там ходит? Кому ты нужна? Какой бабай тебя утащит? А утащит, так обратно принесёт».

Но всё равно она, работая во дворе, чувствовала этот неподвижный взгляд. Со временем научилась стойкости и уже не бежала его, как раньше, напряжение отпускало, но следила за собой по всей строгости — даже для грязной работы одевалась прилично, не ходила растрёпанной, держала осанку, садилась на корточки аккуратно, держа вместе колени…

На высоком берегу Днестра виднелись соты скального монастыря. У выхода к чистой воде в половину русла растекалось мелководье, густо заросшее чилимом. По нему далеко тянулась цепочка серых цапель, стерёгших реку. Через чилим шла тропа, нахоженная мальчишками: они толкали по ней полузатопленную лодку, на которой умудрялись добраться до заброшенного понтона, заякоренного у противного берега, чтобы порыбачить. Один бешено черпал воду, вышвыривал фонтаном, другой надрывно грёб. Недвижная цапля, попав под весло, шарахалась в сторону, капли сыпались ртутью по распахнутому оперенью.

Некогда богатое село давно находилось в упадке, треть домов заколочена: хозяева их, подавшись на заработки, канули в прорве России, в Румынии, Испании или как теперь она — в Италии. Ветреными зимними вечерами молодёжь собиралась в одном из таких домов: сидели, грелись дармовым газом, выпивали. Летом в селе вместе с созреванием тех или иных плодов начиналось затяжное гулянье: то все пили вишняк, то сливуху, то праздновали абрикосовку.

Война закончилась, Приднестровье захлестнула самостийность, воцарилась республика непослушания, аляповатость законов и государственных манер установилась властью полевых командиров и мафиози. Отвоевав и утомившись службой в мирной милиции, муж запил вместе со всеми, любая работа казалась ему убытком. Детей у них с самого начала не завелось, а потом она и не хотела. Последний год одна была мысль, сказала ему: если не уедет на заработки, отправится сама. Всё лето с ним не разговаривала, третий год жили как чужие — в разных частях дома. Часто муж ночевал на стороне или приводил компанию. Тогда она вывинчивала пробки, перекрывала газ, запирала подвал и уходила задами на реку.

К середине лета приладилась рыбачить с мальчишками, они брали её с собой на понтон, на приволье варила пацанам уху, болтала с ними, обнимала детство. По вечерам из прибрежных зарослей выходил аист, прохаживался, стучал клювом, кричал, требовал рыбы. Петро — белобрысый мальчик, говоривший мало и неохотно, после того как она запретила им материться, — рассказал и показал, как весной эта птица в кровь разбила ему темя, когда он выпутывал её из брошенных под берегом старых сетей.

В сумерках тучи мошкары, сбившись в шлейфы, атаковали понтон, сгорали над керосинкой. Тут же, как в кино, из всех закутов выползали жирные серебряные пауки. Заплетая проходы, углы, снасти, они проявляли деловитость начальственной касты. Через час пустые бутылки седели от паутинной оплётки, а когда бряцал поклёвный бубенец, мальчишки ругались, едва успевая подсечь судачка: комель удилища уже был накрепко приплетён к борту.

Все сбережения отнесла однокласснице — маклеру Любке Козиной, грузной девке в спортивном костюме с борсеткой на поясе. Она устраивала вывоз гастарбайтеров: люди за гроши продавали квартиры, влезали в долги, чтобы отправиться в Италию. Распадались семьи. Полтора года Надя отбивала ссуду.

В Италию ехала на автобусе, много спала. Однажды проснулась и обомлела: в сумерках, в гористой местности автобус стоял на обочине, вокруг тёк туман. Пассажиры курили по пояс во мгле, чуть поодаль из тумана высоко выглядывали гигантские птицы. Неподвижные, они вытягивались голой шеей из курчавых перьев. Вдруг птицы чего-то испугались, размешали туман, закачались на ходулях, раздалось трубное карканье. Со страусиной фермы началась для неё чужбина.

Ложится голой на кушетку, чувствует затхлый запах сырости, вкус родильных вод, из которых однажды восстала новой: тем же тянуло с плавней… Лики города рассыпаются, дрожат, пляшут за кормой. Дух воды, настоянной на отражениях: аромат тления, аромат вечности истончается ветерком.

Дом весной заливала вода, приходилось переселяться к сестре. Готовясь съехать до половодья, каждое утро присматривалась к тому, как на рассвете поднималось в тростниках заревое зеркало.

Двор опустошался большой водой — в мае они возвращались подсчитывать урон; день за днём бряцала помпа, откачивая из подвала затопление.

Она знала: вода приходит и в плавни, и в этот город из вечности, застаивается, загнивает жизнью, но всегда уходит в чистоту — в исток забвения: в облака, вглядывающиеся в отражения.

Однажды на рассвете, после бессонной ночи, она скинула рубашку, спустилась во двор, вошла в тростник. Ил подсасывал шаг, по колено в воде она шла навстречу солнцу. Заворожённая своим рождением, опалённая бессонницей, она не чувствовала холода, обнимающей сырости тумана… Раздвигала лезвийный шелест, листья обжигали кожу; раз за разом слетая на плечи птицей, раз за разом спохватываясь трепетом крыльев, зависая, как выслеживающая рыбу чайка, видела себя со стороны, любовалась, как тело её слепит и в то же время остаётся незримым, сторонним и всё равно властвующим над этой прорвой сущностью: подобно шаровой молнии, царствующей над ландшафтом. Выступая навстречу рассвету, она несла себя жертвой, наградой, являла бесполезную красоту — зарослям, птицам, насекомым. Она упивалась своей неопознанностью, отвлечённой дерзостью. Вода подбиралась к бёдрам, и она готова была утонуть — но вдруг застыла: на голых ветках затопленного дерева лучилось гнездо: солнце поднималось в кроне. Ястреб сидел неподвижно, сжимая в когтях чечевичку солнечного мениска. Под деревом кипело скопление птиц: поплавками вздёргивали гузки лысухи, курсировали болотные курочки, взлетали и шмыгали камышницы. Привлечённые ястребиным гнездом, как смертоносным кумиром, птицы нисколько не чурались хищника, суета, с какой они тёрлись друг об дружку, ссорились, рыскали в поисках корма, казалась услужливостью.

Она повернула обратно.

Муж стоял посреди двора, ошарашенный её наготой, блуждающей улыбкой, блеском холодной кожи. Вымазанная илом, она шла будто в чулках. Он опомнился, выругался, пошёл прочь: два дня среди соседей поносил полоумную жену: «Какой урод с ней жить управится, в психушку её сдать надо». Тем более что дом, доставшийся от родителей, был обузой, не жильём, а напраслиной, какое уж тут обустройство: всё насмарку — вода кругом, как весна, так хоть топись; давно злобно подумывал продать его, самому съехать на гору, к матери, только вот куда девать эту курву, она, поди, и денег ещё захочет.

Старуха алчно любовалась ею не только потому, что искала возрождения. Доступная красота служанки льстила: с такой внешностью местные женщины обладали лучшей долей, чем сиделки. По праву владения карга с удовольствием, оценивающе взглядывала на Надю, прежде чем замучить рассказами о любовных приключениях своей молодости. Например, о первом возлюбленном: ему сорок, ей девятнадцать, он коммивояжёр, торгует украшениями из янтаря, за которым ездит на балтийский берег Германии. Когда она впервые разделась перед ним, осмотрел всю, как доктор, и вдруг помрачнел от ярости, пробормотал: «Из-за таких, как ты, в Средние века разгорались войны». — «Ma guarda un pò!»[3] — гаркала старуха.

Старуха блюла её, запрещала водить мужчин, а Надя и не думала. Но, случалось, когда возвращалась с прогулки — или из лавки, графиня, подмигнув, просила открыться: не занималась ли она любовью с антикваром синьором Тоцци? Поди, он забавно ревёт или хлопает в ладоши? Он шлёпает тебя? Признавайся! Глаз старухи вспыхивал сквозь пятнышко катаракты, похожее на отражение пересекающего полдень облачка…

Графиня не знала, что антиквар уже шестнадцатый год как скончался, умер и его сын от рака, лавкой правит сноха. Надя не знала о том и подавно.

Старуха изводила рассказами из жизни, суждениями: она слушала радио и то и дело призывала к себе, чтобы обругать ведущего или Америку. Но хуже, если заставляла разглядывать фотографии. Указывала, какой альбом достать, следила, куда смотрит Надя: говорила о родственнике, любовнике, ухажёре — сердясь, причитая, окрикивала помедлить. Хозяйка была похожа на больную птицу — сломленные скулы, стёртый клюв, скошенный подбородок, косматые надбровья, круглые глаза, смотревшие в пустоту с ровным бешенством усталости. Весь её облик отрицал существование той девушки в платье с пряжкой, облокотившейся на капот «виллиса»: за рулём восседал парень с усиками, кепка заломлена, задрано колено, из-за сиденья торчит винтовка. «Томмазо», — сердилась старуха и шамкала губами, будто могла ими сдержать слёзы.

На улицу старуха выходила раз в месяц, в первый четверг. Переваливаясь, колеся враскачку, она стучала палкой, моталась из стороны в сторону и шаркала в банк, в пиджаке и шляпке с вуалью, челюсть — ходуном от усилий.

Город её не интересовал, взгляд одолевал панель, ступени, расшвыривал голубей.

Вернувшись, отлёживалась и завершала ритуальный день тем, что звала Надю — требовала подать с полки коробку с пистолетом и смазочным спреем, с латунным ёршиком и зубной, размочаленной щёткой; расстелить ей на коленях газету. Медленно, как во сне, вынимала патроны, щелкала, разбирала парабеллум, пшикала из баллончика. Как-то раз объяснила, что оружие подарил ей Томмазо. В ближнем бою парабеллум лучше любого пистолета: его быстрей можно вынуть из кобуры и, если держать в чистоте, — никаких осечек.

Закончив, старуха снова звала Надю — искать в простынях пули, подбирать с пола, ставить коробку на полку. В архиве имелись ещё две фотографии с Томмазо: на одной был труп немецкого офицера с молотообразным подбородком и кубической головой, вываливавшейся навзничь из кузова грузовика. Томмазо с ещё одним бойцом стягивали убитого за лацканы, но вдруг повернулись к объективу. Запрокинутые глаза трупа были открыты, сухой их мутный блеск отдавал электричеством. «Дуче», — сообщала старуха, и Надя спешила перевернуть страницу.

На третьей фотографии среди нагого сада (ветви — сплетённые руки в братской воздушной могиле), у дома в северных предгорьях, куда старуху на всё лето вывозила дочь, на ступеньках крыльца сидели двое небритых мужчин, по виду крестьян: со стаканами в руках, обнявшись, они держали на сдвинутых коленах вёдерную бутыль; Томмазо стоял рядом, притянув за уши к паху голову кривоногой сучки с пилой обвисших сосков; встав на задние лапы, собака преданно лыбилась ему в глаза. «Partigiani», — буркала старуха.

В Венеции старуха владела пустым огромным домом с двумя анфиладами комнат. В них страшно было окунуться, как в детстве она боялась ходить в парикмахерскую — чтобы не рухнуть с кресла в черноту колодца составленных стопкой отражений. Комнаты эти были заселены голубями, птицы проникали в пыльные разбитые окна, там и тут лежали мешки окаменевшей штукатурки, стопки стеклянных осколков, покоробленного шпона, фанеры, рулоны истлевших обоев — строительный материал, уже негодный, закупленный ещё в 1960-х, денег на ремонт старуха жалела, экономя на будущем наследников. В некоторых комнатах попадались картины, завешенные рядном.

Жизнь в этих трёх передних комнатах снова казалась ей предстоянием на краю пропасти, вновь она влекла её неумолимо: в закатные сумерки анфилада выглядела бесконечной, выходящей за пределы квартала, пересекающей воздух над лагуной, ведущей в незримую суть города… Как в колодце зеркал, где в каждой раме свет убывал, смеркаясь, утягивая в потёмки, — так и она с каждой пройдённой комнатой чувствовала, как убывает, истончается её суть; как её сущность приближается к составу призрака.

Время от времени Надя не выдерживала и совершала отчаянный поход в дальние комнаты. Что-то звало её постоянно, так тянет заглянуть в руины, застать призрака. И несколько раз глубоко вздохнув, как перед затяжным нырком, с сердитым решительным лицом, будто собиралась с кем-то сейчас строго поговорить, уличить, — скользнув над похрапывающей старухой, смежая веки, она прикрывала за собой дверь.

Голуби полошились — перелетали, размешивая световую пыль, тасуя комод со шкафом, буфетом, этажеркой, ванной на гнутых ножках, повсюду выцветшие чертежи, свитки миллиметровки, стопки картона, исчерченного любительской сангиной, — обнажённые натурщицы, срисовки неизвестных картин, статуи Персея, головы Олоферна…

Пламя заката сочилось в мутные от пыли окна. Голуби гудели, клокотали, случалось, вдруг, раздувшись радужным горлом, сизарь с испугу наскакивал на голубку и начинал топтать — хлопоча, павлиня хвост, распинаясь на воздухе, семеня и подлетая, настигал в углу…

Она шла по анфиладе, и ей казалось, что она всё дальше уходит от себя, и желание оглянуться, вглядеться в своё замедлившееся отражение — в себя покинутую, оставленную — было нестерпимым. Но оглянуться страшилась ещё больше, чем идти вперёд.

После комнаты с корабельным колоколом и макетом каравеллы величиной с гроб она отсчитывала двенадцать комнат, с проворным испугом оглядывая каждую, и вот она здесь: подходит к картине, застыв на секунду, судорожно вдохнув, подымает холстину, чиркает зажигалкой: на полотне приоткрывается морская баталия. Корабль горит в пламенеющей бухте, в зерцале штиля, люди прыгают за борт, плывут, из трёх шлюпок спасённые тянут руки пловцам. Мачту лижет огонь — и на главном парусе тени и отсветы зарева, и первые лепестки пламени составляют напоминающий птичий — живой, мучающийся — лик её жениха.

И вот возлюбленный — в ботфортах, треуголке, с ястребиным лицом, заросшим пухом, пером, с жёлтой каймой вокруг зрачка — отделяется от паруса и встаёт посреди лагуны: великан, горизонт ему по щиколотку…

Она жалела его, сострадала — и стремилась быть рядом, задыхаясь смесью страха и желания… Она проверяла: здесь ли он? Догорел? Или пропал — растворился в причудливой розе течений Надиной болезни… В конце концов она подожгла холстину — пламя разъело краску, и зарево, бухта, паруса смешались с настоящим огнём; пожара не случилось, завесила рвано зияющую раму.

Доказательство существования у тела отдельной души она искала — и находила у иных статуй. Красота убеждала в одушевлённости неживых творений. Душа статуи (если только она была) состояла из музыки, определённой, никогда не оканчиваемой мелодии, извлекаемой взглядом, текущим по мрамору. Музыка (думала она, выйдя из костёла, где сидела в заднем ряду в серебряных сумерках мессы), творимая из материи, даже более чужеродной живому, чем камень, была веществом одушевлённости, по крайней мере чистым смыслом, стоящим за любой мыслью, словом, чувством…

Болезнь её состояла в отрешённой ненависти к себе, в меланхолии и любви к своему отражению, мерцавшему в этом городе. Одушевлённое зрение Венеции, где прекрасное совмещалось с беспощадностью вечности, раскрывало перед ней вход в желанную смерть, в смерть желания, взвинченного неясным горем, неведомой жгучей любовью… Чувство это было обострено тем, что, хоть и ощущая себя здесь как рыба в воде — не только уместной, но словно бы городом и сотворённой для света, испытывая родственность больше к статуям, чем к людям, купаясь в красоте, которую толикой сама и производила, — всей душой тела она соучаствовала своему творцу, зрению его фасадов, отражений, статуй, фресок…

Город влёк её в себя, укоренившуюся в отражениях. Как земля для жизни влечёт проросшее зерно, так город втягивал её в холод вечности. И она ещё сильнее тосковала по телу, уже готовому оставить душу, чтобы обрести новую душу, нетленную: осматривала себя в зеркале с вызовом, каким испытывала своих собратьев — статуи… Она не знала, куда деться от этой раздвоенности, от разъединённости души тела и первородной, уже гаснущей сути. Две части её сталкивались в схватке близящейся мигрени — и она была уверена, что старость не переживёт, пусть лучше сейчас… пусть никогда время не надругается над её образом, взять старуху: своим существованием она оскверняет отражение — память города о себе.

Она чувствовала, что принцип отражения лежит в основе красоты, суть которой — обеспечить сохранность в вечности. Если бы отражения не обладали отдельностью жизни, красота не была бы самостоятельна. И Надя страдала, как страдает животное: не сознавая себя, не способная вместе с надеждой примерить избавление.

Зеркало в шкафу было двухслойным, она это не сразу осознала, а поняв, не подивилась, только кивнула себе, как бывает, когда исполняется предчувствие, которого никогда и не замечаешь, в отличие от комка недоношенной надежды. Двойное отражение, в обе стороны преломлённое первым полупрозрачным слоем амальгамы (мастер владел рецептом, как серебро смочить светом), выдавало размытый по контуру, но явственный оттиск. Фокус состоял в том, что, подавая отражению правую руку, пальцы встречали пальцы правой же его руки, левой — левой, а не наоборот, как в случае с обычными зеркалами. Этот невинный оборот Надя не замечала два года, но однажды, раздеваясь перед зеркалом, к которому льнула всегда, как льнёт цветок к движению солнца, — вдруг заметила сдвиг, передёргивание. Отражение запоздало на мгновение — и она встретила его чуть скошенные на грудь, сбившиеся с оси взгляда зрачки. С тех пор, осознав свою отдельность, она ревновала отражение к нему, своему жениху, к которому та — другая, вечная, не подверженная питательному тлению реальности, имела свободный доступ.

В горной курортной деревушке, где лето текло сквозь ресницы, женщины целые дни просиживали на веранде — уходили и приходили с тарелками, кастрюльками и обсуждали только одно: что бы ещё такого приготовить мужьям поесть. Для Нади вся эта кулинария, все эти бесконечные соусы к спагетти были колдовством, формулами приворота.

Три года назад, в мае, получила письмо от сестры, сумбурное, села на кровати, сквозь слёзы поняла только, что «отдыхать хорошо в Румынии, в Констанце, пусть дороже, чем в Турции, но удобней: свой язык». Да, удобство, — платочком собрала слёзы: и здесь язык почти свой, проблем почти нет. Вот только итальянцы беспрестанно кричат. Сначала товарки графининой дочки даже пугались, чурались её тихого голоса. Так сторонятся немых или пришельцев… А в конце письма, когда слёзы высохли, сестра сообщала, что мужа Нади посадили: угонял машины, был пойман с поличным, покалечен, посажен. И что теперь она уезжает в Сургут, к однокласснику, он пять лет уже работает на нефтяной вахте, харе мотаться.

Это было последнее письмо, последние слёзы.

Что снится ей? Город, Венеция. Город — её возлюбленный, она отравлена его красотой, которой люди только мешают. Убить всех, остаться одной в городе…

Каждое утро в деревне она спускалась в овраг за водой, шла среди колонн воздушного хрусталя. Однажды в наделах послесонья (орут петухи, блеют и топочут козы, звенят колокольчиками, заря течёт на предгорья, расчёсанные грядами виноградников) ей привиделось пророческое: будто входит в замок, которым владеет старуха. Под ногами мостовая усыпана густо соломой; едут повозки; мулы, приостановившись, зубастыми варежками подбирают солому, погонщики принимаются их нахлёстывать. Она проходит мимо скотного двора, рядов амбаров, мимо женщин с кувшинами у колодца — и вот перед ней раскрываются ещё одни ворота, за которыми она почему-то видит огромного, как вол, льва. Крутанувшись на месте, лев кропит из-под хвоста угловой столб загона, в котором мечется от бешенства гиена, ничуть не уступающая размерами льву. Поблизости слуги ворошат сено, разгружают повозку с ночными горшками; косятся на неё. У льва человеческое лицо, но звериная пасть. Гиена, в которой она наконец узнала старуху, выведена из себя тем, что лев посмел пометить её владения, но вдруг останавливает свой взгляд на Наде, которая рвётся прочь, слуги её хватают и вталкивают в загон. Зверь наступает горой. Уничтоженная, проглоченная ужасом, она опускается на четвереньки, затылок бугрится, лопатки выпирают к холке, и вдруг она начинает расти, выдаётся подбородок, рот наполняется клыками, тесной ломотой, из своей пасти она чует истошную вонь, воняет и всё её теперь волосатое тело, вздыбленное яростью каменных мышц. Так, сожранная зверем, она вселяется в саму гиену. И тогда в загон вводят льва. Они сходятся в схватке.

Вернувшись в город, Надя всю осень ходила по улицам и площадям, искала львов среди статуй и барельефов, вглядывалась в их морды.

Она входит в туман, пытается вжиться в тело невидимки, воображает себя зримой только для статуй, фасадов, фресок… То сторонится прохожих, то, облачившись в призрака, в мысль этого города, подбирается к ним украдкой. Или, оглядевшись — никого поблизости, встаёт в нишу, замирает не дыша, зябнет, но, свыкшись с холодом, прикрывает глаза от наслаждения тем, что жизнь истекает из её лона, течёт по ногам, предоставляя её вечности, наделяя окаменелостью статуи…

Иногда, в тумане, особенно в тёмных местах, где не было фонарей, но луна текла сквозь арки, лизала стены, плитняк, — ей чудилось, что где-то поблизости ходит гигантская птица. Позвоночник её стекленел, когда чуяла, как сзади маячит на пробу клюв: вот-вот подхватит, замотает в воздухе, закачаются улочки, кувыркнутся окна в темень…

Каждый день в полдень, сходив за молоком, она громыхает засовом, поднимается в свою комнату, стягивает платье, ложится на кровать, открываясь зеркалу небес, не стыдясь, как не стыдятся статуи в этом городе. Она любит смотреть на низкие облака — не наглядеться: взгляд скользит по клубящемуся контуру и когда завершает оборот, облако уже другое, его не уловить, не охватить цельностью зрения. (Так же она смотрела на облака, убегавшие над плавнями за другой берег Днестра.) Вспоминает своё село, пещеры, выдолбленные ступени скального монастыря, цапли стражами стоят посреди ковра чилима. Вот лодка с мальчишками отчаливает от берега, пробирается на плёс, с понтона кто-то машет…

— Vieni qua![4] — рявкает старуха.

Надя пускает воду в ванну и входит к ней, вынимает из вороха простынь, пледов, берёт на руки, сначала лёгкую, как птица; но шагов через пять уже ломит от тяжести руки, свинцом наливаются плечи. Мизерное тело, скомканное дряблостью, развороченное артритом, скользкое от налёжанного пота, на ощупь похожее на хлебный мякиш, — пестрит кляксами пигмента и пятнами пролежней, напоминает карту.

«Вот, — думает Надя, — это и есть карта моего рая. Туда лежит моя дорога».

Она стискивает старуху, трёт, трёт, заливает молоком и снова мылит пролежни, растирает.

Душа её оплодотворена тлением, зыбится чёрным огнём. Она сроднилась со старухой. Она и старуха — кентавр, одряхлевшая её душа проникает, полонит тело. Но нужно держаться, и она всё время осматривает своё тело, в нём вся её надежда. И оттого, что никто не может насладиться им, оттого, что она отдана ему, своему жениху — Запрету, её снедает тоска, умножающая страсть и отчаяние.

Шесть лет она работает на старуху. Та платит исправно — семьсот евро, так что лучше такое рабство, чем вернуться домой. Венеция — не дом, а могила. Что может быть роднее могилы?

Старуха уже выгоняла её дважды — за строптивость. Один раз Надя не включила ей радио, другой — отказалась читать вслух. Рассвирепев, графиня звонила дочери. Крепко сбитая коротконогая горлопанка приезжала рассчитывать Надю, копалась в её ящиках, потрошила чемодан, раскидывала бельё. Надя ночевала на улице, утром приходила обратно. Вставала на колени, молила простить.

Потом старалась загладить вину, стала купать старуху в молоке, той нравилось. Надя купала её в молоке, желая услужить, — не ради себя и не ради старухи, но во имя невозможного будущего: невообразимое будущее сосало её: и она лебезила и пресмыкалась перед хозяйкой, но получалось неумело, порой ненависть овладевала лицом — и тогда старуха морщилась от наслаждения…

Раз в три дня по утрам Надя купает старуху в молоке. Дети знают, что мороженое делают из молока, в котором купали больных. Вот она и купает, плещет облака на старуху, омывает, распластывает, глядя, как потоки, разводы пелены скрывают ничтожество старческого тела и, истончаясь, открывают мраморный цвет.

Ей было неприятно обтирать старуху, возвращая её в прах.

Она брала её на руки, несла, баюкала: младенец её нерождённый иногда наливался плотью мечты, но каждый раз замещался перистой пустотой, будто ястреб бил влёт по голубю. И только расклёванные птичьи останки оставались после жениха, вдруг освободившего её от любовной тяжести.

Она купала её, как потрошила и обмывала птицу: с хрустом вспарывала ребром ладони грудину, пальцами выкрадывала печень, селезёнку, осторожно, чтобы не разлилась желчь, потом сдёргивала с плёнок сердце, перламутровый желудок, пускала внутрь воду, тёрла, подщипывала оставшиеся перышки, тянула из горла гофристую жилу гортани; по всему телу неупругая кожа после щипка оставалась складкой там и тут, и она собирала их на пояснице, боках, оттягивала с шеи, забавляясь, как складка уходит с лопатки; казалось, всю её можно было повернуть скелетом под кожей, как скрипку в чулке. Старухе нравилась эта процедура — от купанья, взбитого массажем, кожный зуд затихал, и она улыбалась сложенными в трубочку губами, синеватыми от молока и бескровия, пухлыми, как у младенца; у старухи был вычурно молодой рот (Надя думала: рак), и она красила губы и любила причмокивать, чуя сладость: полбанки мёда Надя добавляла в купель. Груди полоскались, хлопали собачьими ушами, не всплывая.

Потом реки молочные вьются в ванной в слив. Сполоснуть. Окропить содой и щёткой развальсировать по эмали. Сполоснуть.

Надя растирала в двух ложках снотворное, ссыпала в вино старухе, та любила окропить бессонницу хмелем, спиться ей уже не удастся. А если всё равно не спалось, звала Надю, велела читать, причём по-русски, чтобы не возбуждались мысли. Старуха была поглощена календарём, прожитыми днями, как Робинзон, вырезая в календаре над изголовьем квадратики чисел. Она строго следила за сроком возврата книг, посылала Надю в библиотеку, та возвращалась с той же книгой и продлённым формуляром.

Речная сырость, луговая роса, русалки и утопленницы, грязные утлые мужички, говорившие непонятные слова о себе и мире. Барин, пропахший сыромятиной, псиной и порохом, — «Записки охотника» с ерами, прыгая строчками допотопного, пляшущего набора, расплывались грядками перед глазами, усыпляли, хоть спички в глаза вставляй… Барин этот ей нравился, молодой его портрет время от времени приоткрывала за форзацем: он кого-то напоминал ей, волновал, — и никак не могла представить без бороды его красивое лицо, возвышенное отстранённостью, ей вообще не нравились бородатые мужчины… Всё-таки засыпая, она всплывала в дрёме перед великанской головой барина-утопленника, жалела, как тот пускает пузыри — мучаясь, поводит рукой у шеи, ослабляет галстук, но смиряется с участью, опускается перед ней на колени, и вдруг в белёсых зрачках стынет испуг — он узнает её: ту, что проступала время от времени в небытии, смутно, рывками скользя, словно утопленница подо льдом, — по ту сторону когда-то написанных им страниц: среди рыб, кружащихся подле, — не рыба, а женщина нагая въяве перед ним, откуда?

Но поздно, власть видения утягивает его на дно сумерек, он пропадает внизу, у её ног — и тут сверху налетает хищный окрик старухи, птичья сгнившая голова, жесть перламутровых щёчек, злоба круглых мёртвых глаз — и она вскакивает, книжка летит на пол, поднять, услужливо сесть прямо, виновато улыбнуться, выхватить с любого абзаца, забормотать с ненавистью, расправить ритмом голос, нащупать интонацию; успокоиться.

Если снотворное прибирало старуху, отправлялась гулять. На цыпочках прочь из квартиры, спуститься по ледяным ступеням, обуться только внизу, пожав ладонью занемевшие ступни.

Убаюкав старуху, она выходит в город и отдаётся ему, блуждая, не думая об обратной дороге. Она нанизывает лунные галереи: блеск канала в арках колоннады, она ведёт ладонью по стене, всматривается в трёхликую бронзовую маску на фронтоне, целует в уста — одни на три лика. Мокрая от тумана панель, у площади кивают, вихляют на привязи гондолы, волна скачет по ступеням.

Она встретила его в тумане, в тесноте зыбучего лабиринта, намокшего фонарями. Он стоял, перегнувшись через перила, сгусток хлама, выставленный из дома. Сначала не заметила, но вдруг ожил невидимкой: слышно было только, как удивлённо бормочет проклятья, возится с сырыми спичками, ломает одну за другой.

Она протягивает ему Cricket (сверчок всегда при себе — зажечь конфорку, оживить бутон свечи на подоконнике или судорожно чиркнуть, осветить поделку копииста в анфиладе: твёрдые губы дожа, мозаика трещинок на запястье Данаи, разъятый рот Горгоны).

После они плывут в полной темноте, на запруженной палубе их теснят к перилам — то и дело украдкой взглядывает на неё, склоняясь к плечу, вдыхает запах — запах воды. Красивый, тонкой кости, чуть сутулый, с бешеным — одновременно открытым и невидящим взором, он что-то говорит шёпотом по-английски. Она молчит, наконец шепчет: «Non si capisce…»[5] И тогда он подбирает слова по-итальянски: но фонетический пазл никак не складывается, ухо сатира расползается под копытом, шиповник распускается в паху; грудь нимфы выглядывает из пасти Олоферна: детали пазла тасуются, рябят бессмыслицей, как отражения фонарей на кильватере. Он замолкает, пальцами коснувшись её запястья.

Математик, лет тридцать пять, профессор в Беркли, любимец студентов, ровный с начальством, часто колесит по миру. Иногда он приезжает в Венецию зимой, не в сезон, — и живёт каникулярный месяц, ходит по кофейням (безногие прохожие проплывают за высоким запотевшим окном, тычутся в стекло, как рыбы). Он придвигает дощечку с прищеплёнными листками, вынимает ручку (перо блеснится мальком), что-то выписывает: всего три-пять формул на страницу; подолгу взглядывает в жирную пустоту умозренья. В конце дня откладывает работу и прихлёбывает жёлтые сумерки граппы.

Он живёт в квартире на первом этаже, у самой воды, в ней стынут его рыбьи сны, он всё время зябнет, кутается в плед, поджимает ноги, окурки гасит о мраморный пол.

Он отдал ей плед, подоткнул, сам мёрз в кресле, тискал в ладонях стопу, подливал себе граппу. В носке сквозь дырку проглянул мизинец, словно чужой, ему не принадлежащий карлик, — и она помертвела от отвращения…

Тем временем он напивается и сам себе о чём-то рассказывает, живо спорит.

Она уходит, а ему снится облако влажных простынь, всхолмия ягодиц, чуть дрожащих при движении, как она оглядывается поверх, винтом пуская поясницу, и он влечётся по кровати, бесконечно преследует сновидение.

Через день сама находит его в кафе, и теперь они встречаются каждый раз, когда старуха спит, но в квартиру ни ногой, такое её счастье.

Наконец он грубо овладевает ею ночью, в галерее, ногти царапают сырую штукатурку: ртутный свет беснуется над ней, ярится звериным напором, она оглядывается, но никого не видит, каблуки подскакивают, стучат, уж скорей бы.

На следующий день математик покидает город.

Весь январь во время каждой прогулки украдкой она приближается к этой галерее. Встанет поодаль, заглядывает, ждёт, не появится ли силуэт: плащ, треуголка, блеск зрачка за клювом.

Пока следователь, отвернувшись, выставив ногу, уперев в дверь стопу, заправляет рубаху, затягивает ремень, проверяет пуговицы, пока он тасует, проверяя и оглядывая пол, бумаги — на четвереньках она подбирается, хватает со стола отмычки, выбирает самую длинную, со змеевидным острием, хищно прячет под подол, привстаёт, проседает, откидывается на поясницу — и двумя руками, с механической определённостью тычет, настойчиво достигая упора, проворачивает, что-то отпирает, даёт чему-то ход.

Риккардо оборачивается, она протягивает ему связку, он понимает: что-то произошло, но не терпит — с глаз долой, достаёт платок, берёт им отмычки — застывает… Он трусит позвать врача, она же не вымолвит ни слова — и сама услужливо обтерев, засовывает платок под подол, что-то там деловито подправляет, одёргивает платье, разглаживает по бёдрам, выпрямляется — она готова.

Больше на него не смотрит.

Следователь выглядывает в коридор, но тут же закрывает дверь.

Минуту стоит с закрытыми глазами.

Выглядывает снова, кашляет, машет рукой.

Горячая темень наполняет лоно, холодеют глаза. Она чувствует привычно, как тело освобождается от себя, как истончается её существо. Это приятно, как приятно было вживаться в призрака, внимать его малокровной сути. Сознание встаёт на цыпочки и, пятясь, оставляет её одну. Но зрение становится прозрачным для видения, и радость узнавания, с улыбкой на губах, позволяет удержать равновесие, пока тюремщица, приземистая женщина с кротким лицом, придерживает её за локоть на лестнице, выводит на крыльцо, ведёт через двор-колодец. Плющом увиты стены, три бабочки порхают друг за дружкой, увлекают взгляд тюремщицы в небо.

Сквозь туман Наде кажется, что кто-то ещё — рослый, в мундире, — идёт рядом.

Она узнает яростный профиль.

Наконец он вводит её в свои покои.

Вот уже скоро.

Но прежде — внизу плавни скользят под бреющим крылом, тростники пылают половодьем заката, птицы крякают, ссорятся, чистят перья. Солнце окунается за берег, напоследок лижет подбрюшные перья, и вот клетка голых ветвей вырастает вокруг, она взмахивает крыльями, гасит налёт, вцепляется в кору. Антрацитовый зрачок обводит округу, сумерки сгущаются синевой, смежается веко небосвода, ястреб прячет голову под крыло, чтобы никогда больше не проснуться.

Запрос остался без ответа, и месяц спустя тело перевозят в крематорий. Катер швартуется у пустого причала. Блещет равнина воды, порыв ветра отворачивает простыню. Она смотрит вверх, подогнув колени, закоченев от боли, положив руку на солнечное сплетение — лежит тихо, упокоенная, с открытыми глазами, в которых стоит высокое небо, мутным пятнышком тает в рассеянном свете зрачка облако.

Нет ничего увлекательнее, чем следить за изменяющимися контурами облака.

Юрий Иванович дружит с Сергеем лет пять, и особенно они дружат в конце октября, когда оба неделю ходят в ночное, на налима. Сергей — высокий, чуть сутулый, с припухлыми подглазьями человек лет тридцати пяти — младше Юрия Ивановича вдвое, живут они друг от друга на отдалении, в противоположных концах дачного посёлка Ока. Познакомились и подружились рыбаки при трагических обстоятельствах. У Сергея был кот Васильич — восьмикилограммовый геркулес неизвестной породы. Это был единственный в своём роде кот, так как он не был похож на кота. Великаны более похожи на пришельцев, чем на людей. Когда-то Васильич приблудился на рыбалке к Сергею. Дело было на Угре. Кот вышел на берег и сидел, поджидая, когда Сергей поймает плотвицу. Рыбку он сжирал с хрустом вместе с головою. В тот день кот обрёл хозяина, а Сергей обзавёлся тотемом. Он сам выстригал колтуны на груди и брюхе кота, благодаря чему гигант походил на павиана и приобретал устрашающий клочковатый вид. Дугообразные лапы придавали его походке моряцкую валкость. Широченная башка была озарена пронзительно человеческим выражением и монголоидными зенками. Васильич посещал всех кошек посёлка, обходя его спиралью утром по часовой стрелке, а вечером — против. Дачники уступали ему дорогу, повстречав на своём участке. И он приветствовал их, приподняв хвост, чтобы окропить угол дома или куст смородины. Многие надеялись получить от Васильича потомство ему под стать. Но рождались всё время обыкновенные котята.

За трагедией наблюдали жители южной стороны посёлка. Лана, собака Юрия Ивановича, белая в каштановых подпалинах бесхвостая легавая, не сумела удержать Васильича в прикусе и стояла теперь перед ним окровавленная, с располосованным ухом. У Васильича была прокусана в нескольких местах шкура, кровь чернела в серой шерсти. Он хрипел и шатался. Кот понимал, что смерть его близка. Но у него ещё хватило бы сил вырвать этой бешеной псине глаз.

К собаке подойти никто не решался. В таком состоянии Лана могла разорвать в один присест сотню зайцев, не только одного кота. Разлить водой не получилось — сцепились животные в отдалении от заборов, напор не добивал, шланг надо было наращивать. Ведро воды только намочило землю.

Первым оповестили Сергея. Он встал рядом со своим котом и направил на Лану садовые вилы.

Время от времени он выкрикивал:

— Чья собака?

Пот с него лился градом.

Напротив встал Юрий Иванович. Он целился в Васильича из двустволки.

— Только попробуй, — сказал он, заикаясь.

Наконец шланг дотянули, струя ударила и заметалась, и мокрый Васильич успел из-под вил метнуться на сосну.

Через год после той стычки Васильич пропал. Сергей долго искал его по окрестностям: в бору, по берегу, в заброшенном совхозном яблоневом саду, на косогоре, высившемся над дачами. Косогор изрезан оползнями, там немудрено рухнуть в трещину, заросшую травой. Сергей думал, что Васильича, который часто мышковал в тех краях, могло просто засыпать. Хозяин ползал по склону и проваливался в оползневые расселины, прислушивался. Потом ждал несколько месяцев, всё думал, что кот вернётся. Приезжал на дачу, ставил машину и выходил из неё с замершим сердцем, тревожно оглядываясь, не бежит ли откуда Васильич.

В ту осень Сергей подружился с Юрием Ивановичем, который вдруг пришёл к нему помянуть кота. О пропаже — не кончине! — Васильича горевал весь посёлок. На следующий день Юрий Иванович впервые взял Сергея на налима.

Налим жирует осенью, когда река остынет и приблизится к точке замерзания. Юрий Иванович знал несколько налимьих троп — они шли вдоль щебнистых длинных мелей безымянного притока Оки, близ устья которого располагался посёлок. Наловив с утра живцов-пескарей, Юрий Иванович в потёмках появлялся у крыльца Сергея с собакой, держа в руках бидон, удочки и снасти. Они спускались к реке, разводили костёр, рассаживали живца по крючкам и тщательно, веером, закидывали на тропы донки. Садились к огню, чтобы разогреть тушёнку, выпить по стопке, хрустнуть антоновкой. Отсвет огня лизал речную гладь. К полуночи начинало клевать. А ближе к двум клёв спадал, и, окоченев без движения от леденящей свежести реки, рыбаки жались к кострищу, подкладывали ветки, ворошили шапку золы. Налима потрошили на ощупь и рубили в котелок на весу. Слышно было, как тихо-тихо хрустит невидимый ледок, застывая у берега и тут же крошась.

У Ланы вся морда седая, нет в ней больше той неутомимости, с какой она преследовала зайцев и лис, — могла так увязаться за добычей, что возвращалась из леса через несколько дней, в которые Юрий Иванович объезжал на своей «Ниве» окрестные деревни — от Барятино до Похвиснево, расспрашивая, не видал ли кто собаку. Юрий Иванович тоже сдал, год болел и следующей осенью из скуластого, с кровяным румянцем крепкого мужика превратился в неловкого старика. Стопку он половинил, чтобы не расплескать в дрожащей руке. Сергей привязывал ему крючки и ставил бубенцы на донки.

Сергей по профессии — наладчик геологоразведочного оборудования, ездит в самые отдалённые уголки страны. Их с Юрием Ивановичем походы за налимом стали ритуалом. После исчезновения Васильича неженатый Сергей летом почти не бывал на даче. Раньше Васильича подкармливали соседи, он предпочитал вольницу дачной жизни каменному мешку хрущобы близ метро «Пролетарская». Теперь же Сергей впервые в жизни провёл отпуск за границей. По выходным он в посёлке бывать не любил, не переносил тесноты шести соток и громких соседей. Осенью, когда дачи пустели и облетевшие сады этого солнечного посёлка, спускавшегося к Оке по известняковым отвалам старой засыпанной каменоломни, выглядели его личной собственностью, он приезжал и для начала выкашивал заросший бурьяном участок. В конце октября начиналась налимья охота, специально для которой Сергей припасал шведской водки.

В ту ночь речь зашла о страхе. Сергей вспомнил, как однажды летом он переплывал Оку и на середине плёса у него свело ногу, судорога поползла к паху. Он еле справился с паникой и потом долго брёл к лодочной переправе. И всё-таки решился переплыть обратно самостоятельно.

— Но это мелочи по сравнению с моим самым большим страхом, — сказал Сергей. — А вам, Юрий Иванович, давно страшно было?

— Не знаю. Давненько… — ответил старик и взял из костра головёшку, чтобы прикурить папиросу. — Мне тогда девятнадцать годков только стукнуло. О ту пору хотели меня выгнать из училища. Из Каспийского высшего военно-морского… — В голосе старика затвердела гордость.

— Юрий Иванович, за что?

— За неподчинение старшему по званию. Был дежурным на танцульках в Доме офицеров. Замначальника училища по строевой части капитан второго ранга Кабанов в пьяном виде отдал приказ, который мною не был выполнен. Кто-то опрокинул фикус. Кавторанг ко мне, да на «ты», отчитал при девчонках. Я снял повязку да ка-ак швырну ему под ноги.

— Сильно.

— Уж дальше некуда. Полный дурак. Отчисленным по дисциплинарной провинности время обучения в училище не засчитывалось в срок службы. Мне светило три года срочной в морских ПВО. На Каспии полно островов, на них меня как раз бы и сослали. Спасло то, что на следующий день я отбыл на практику на сторожевике. Мы вышли в море в самый шторм. Болтанка, все травят, а мне — чем хуже, тем лучше: я на отчисление намечен. Суда на полном ходу выдвигались на рейд — переждать. Шли цепью по фарватеру, в лоб волновому фронту. На нашем корабле в клюзе заклинило якорную цепь. Якорь бился о корпус. Молодой капитан решил, что покраску корабля следует беречь больше, чем людей. Отрядил баковую команду — трёх матросов — высвободить цепь. Волны перекатывались через нос корабля. Я входил в баковую команду вместе с Ковалёвым и Корниенко. Мы кинули жребий на спичках. Выпало Корниенке, и мы помогли ему обвязаться верёвкой: с кувалдой за поясом он должен был спуститься к клюзу и выбить звено цепи. Мы были в спасательных жилетах, стена волны лупила и рушилась, валила с ног. Борт проваливался в пропасть, к нему не подойти. Корниенко перекрестился и полез. Что он кричал, я не слышал. Что кричат от страха? Я махнул Ковалёву: «Подымай!» Волна вздыбилась над кораблём, обрушилась на рубку. Я видел, как взмыл Корниенко. Потерял сознание, но прежде увидел себя и Ковалёва со стороны, как мы летим над палубой. Ковалёва смыло. В такой шторм спасательные работы по «человеку за бортом» не проводят. Корниенку подняли. Он скончался на следующий день на соседней койке в госпитале. Медсестры говорили между собой: «Мешок с костями». Против капитана команда выставила бесполезный рапорт. А меня не отчислили, но списали по контузии.

— Эх, Юрий Иваныч, геройский вы человек, — вздохнул Сергей, они чокнулись и зажевали кусочками мочёного яблока. — Что же дальше?

— Дальше всё примерно с тем же успехом. С морем расстаться я не пожелал и отходил лето радистом по Каспию на транспортных судах, в дивизионе плавсредств ПВО. Это были самоходные баржи времён штурма Энзели. Двигатели на них допотопные, ещё не дизельные, двухтактные, одноцилиндровые, работали на сырой нефти. Часто глохли, и, чтобы запустить такой движок, нужно было свечу выкрутить и раскалить её паяльной лампой. А пока не запустишь — ты в открытом море терпишь бедствие. Потому что любое судно без хода в открытом море по определению обязано дать SOS.

Вдруг грянул бубенец. Сергей метнулся к донкам, подождал, когда дёрнет ещё раз, чтобы определиться, с какой именно подсекать, и скоро приволок к костру рыбину, которую держал, продев палец под жабры.

— Добрая, добрая рыбёшка, — довольно засветился Юрий Иванович. — Давай сматывай уже потихоньку…

— Да ладно, Юр Иваныч, клёв есть ещё… Вы рассказывайте. Я первый раз про такие движки слышу.

— Имей в виду, дореволюционное ещё изобретение. Примитивные движки внутреннего сгорания. Мы их называли «нефтянки». Но нет худа без добра. Зато я побывал на потайных островах. Когда-то Стенька Разин скрывался на них. Оставлял там пленников на верную смерть. Белогвардейцы потом последовали его примеру и в 1919 году высадили на один из островов пленных красноармейцев. Больше половины погибло. А кто выжил — сошёл с ума.

Я вырос на Каспии. Мальчишками мы мечтали пробраться на эти острова, чтобы найти клад Разина. Почти все они вулканического происхождения, малопригодные для жизни из-за выбросов сероводорода. Они населялись птицами и солдатами. Настоящие птичьи базары располагались на горячей грязи. На такой почве яйца высиживать не надо. Однажды шторм продержал нас неделю в плену на одном из островов. Над северной его половиной кружились локаторы. На другой я встретил скорпионов и джейранов, которых сюда завезли из Муганской степи в порядке эксперимента. Дальний край острова пучился грязевым вулканом, антилопы метались — прочь из-под наветренной стороны, откуда неслось сероводородное удушье. За неделю простоя вместе с зенитчиками я одиннадцать раз отсмотрел «Тарзана». Кинотеатр был устроен в землянке, потому что штормящий ветер рвал экран как парус.

Юрий Иванович придвинул к себе котелок и кивнул на бутылку. Сергей разлил, оторвал для старика кусок лаваша, взял и себе. Выпили.

— А ещё? Было вам когда-нибудь страшно так, что от страха хотел умереть?

Юрий Иванович задумался и помрачнел. Собрался что-то сказать, но спохватился. Потом произнёс:

— Сейчас. Сейчас страшно. Помирать боюсь. Вроде ясно всё. Понимаю. Пóжил. Чем дальше, тем хуже. А боюсь.

Губы у старика затряслись. Он хотел ещё черпнуть из котелка, но передумал, бросил ложку, отвернулся.

Лана вскинулась, ткнулась хозяину в плечо. Старик обрадовался, взял её за загривок, потрепал. Собака снова положила морду на лапы и прикрыла глаза. Одно ухо её было надорвано.

Сергей подложил в костёр ветку.

— Мне тоже сейчас страшно. Всё никак не могу от одного случая отделаться…

Юрий Иванович посмотрел на Сергея и сунул себе в рот кусок хлеба. Энергично пососал его, прежде чем начать жевать.

Сергей посмотрел на реку. Зеркальная темень стояла над ними. Он включил фонарик, и луч его, дробясь, размываясь кисеёй тумана, далеко-далеко выхватил на мгновение пятнышко противоположного берега — склонённую иву, заросли тальника, обрыв.

— Два года назад дюжина московских журналистов, большинство иностранцы, несколько русских, отправилась в Сибирь, — начал рассказ Сергей. — Летели три часа вертолётом от ближайшего аэропорта в нефтяной посёлок у полярного круга. Площадь Тюменской области в три раза превосходит площадь Франции. И во столько же раз плотность её населения меньше, чем в пустыне Сахара. Ни на одной карте нельзя найти этот посёлок. Советский строй охранял от шпионов стратегически важные объекты сырьевой добычи и зубров геологоразведки.

В бескрайнем том округе насчитывается пять крупных месторождений. Ландшафт здесь равнинный, тайга, спадающая в лесотундру, где гуще, где реже, со множеством озёр и болот, на западе — невысокие горы. Четыре многоводные реки, извилистые, как плетёнка, тысячи озёр и тысячи небольших речушек густо заливают этот край небом. При заходе на посадку жутковато, потому что вроде и садиться некуда: кругом простираются броски зеркальных змей, островки рыжеватых лиственниц, чёрных елей, очень хорошо видные под слабым низким солнцем, каждая в отдельности — стволы и льющиеся руки-ветви, за ними тучные пятна опушек. Озёра ледникового происхождения имеют ровную береговую линию. По круглым полным чашам бежит тень самолёта.

Задача журналистов состояла в освещении работы подразделения новоявленного нефтяного гиганта, который совсем недавно раздулся из неприметной чахлой госкомпании. Она скупила за бесценок активы бывшего конкурента — ЮКОСа. Вы же знаете, что глава ЮКОСа рассорился с властями и был лишён своей компании в обмен на удобства восьмилетнего тюремного заключения? Руководство новоиспечённого нефтедобывающего колосса всячески старалось отвлечь журналистов от мыслей о ЮКОСе. Поселили их на загородной базе отдыха на реке Пякупур, шестьдесят километров до посёлка по грунтовой дороге, машины на ней встречаются раз в несколько часов. В мае там ещё минус два по Цельсию и полночи светло.

На базе жили и мы, трое наладчиков сложного сверхсовременного оборудования, закупленного местным НГДУ[6], недавно разбогатевшим. Двое моих напарников, москвичи, были увлечены охотой, таскались с проводником по болотистой тайге, случалось, приносили тетеревов, глухаря, куропатку. Я же свободное время проводил на реке. Полноводная излучина длилась стальным блеском в невысоких, поросших мрачными елями берегах. Местность кругом топкая, проходимая наземным транспортом только зимой. Почва — песчаный подзол, рыхлый слой по колено, скрывающий мерзлоту. Нас возили на «Нивах», машины вязли в песчаных ловушках.

Вернувшись пораньше с месторождения, я обедал и до темноты просиживал под газовым обогревателем в беседке на берегу, кутался в плед, курил, читал, немного программировал по работе, дремал. Проснувшись, смотрел на реку и, постепенно после сна обретая чувствительность, думал о пустоши, в которую устремлено её течение, о ледовитых берегах Карского моря, о просторе, ничем не пригодном для человеческого существования, кроме как чтобы вызвать страх величественностью своей бессмысленности.

Проводник моих товарищей, охотник-хант, держал под навесом напротив моей беседки снаряжение: не до конца собранные нарты, тёсаные кормовые весла и челнок, который он на моих глазах выдолбил из осины. Дух захватывало смотреть, как он управляется с челноком на течении, на вздыбленном, витом хребте полноводной стремнины. Когда охотник вытягивал лодку на берег, я видел в его прищуре искры удовольствия от собственной сноровки. Лично сделанная, удачная вещь, наверное, становится продолжением тела, и порой человека будоражит чувство физиологической радости от расширения своего существа…

Охотник иногда лукаво заговаривал со мной на поразительно чистом языке, с завидной артикуляцией, хоть и не было у него половины передних зубов, а оставшиеся, съеденные, чёрно-жёлтыми пеньками торчали из рта. Всякий раз, заслышав его, я поражался этой ясной речи, не сразу сообразив, что такой говор он мог перенять у геологов старой школы.

Звали его Николай. Я рассказал ему однажды, что тут делаю, какое оборудование привёз, как нефть ищут. Он выслушал с улыбкой.

«Я тебе вот что скажу, — прищурился охотник. — Почти всё тут, — он окинул воздух головой, — принадлежало моему деду. Все озёра в его владениях дед звал поимённо, потому что его дед тоже озёра эти звал. И я зову. Жалко, отец мой пьяница был, я с дедом рос. Участок реки на восемь вёрст наш был. Во время нереста рыбу не лови, детёнышей не убивай, лося убей, только если кушать нечего. Сам себе рыбнадзор и охотовед. Если лось ушёл на чужое угодье — не преследуй. Мой дед по тайге ходил — все те места, где потом нефть нашли, знал наперечёт. Потому что они были гиблыми. Геологам рассказывал, они не верили, пока не нашли. А мне говорил: земля там таится. Ты говоришь, что поёт. А дед говорил, что молчит. Когда зверь в чаще — он молчит, таится. А когда зверя в чаще нет — никто не молчит. Понимаешь?»

Потихоньку мы подружились с Николаем. Давно на дворе стоял май, но в первый день командировки я ещё застал ледоход. Я тогда занёс вещи в свой номер и вышел к реке. С глухим стуком шли в сумерках льдины, скрытно звенела шуга, придонный лёд, обливаясь глянцем, бурно всплывал у берега, с треском ломал тальник и утягивался обраткой на стремнину. Через несколько дней река очистилась, и над ней потянулись стаи птиц, вернувшихся после зимовки. Иногда я покидал свой наблюдательный пост и бродил по краю болота, собирая прошлогоднюю, морщинистую клюкву. Или шёл на озеро, брёл по краю волнами колеблющихся от ветра камышей, высматривая уток. Однажды над головой у меня с тихим шорохом низко развернулся лебедь, вернулся и пролетел ещё раз. Огромное белоснежное движение раскроило воздух: я видел строй перьев, видел, как ветер ерошит пух на груди птицы. Другой раз чёрт меня дёрнул взять у Николая ружье и снова пойти на болото. Надеялся просто стрельнуть пару раз, только попробовать отдачу ружья, почувствовать сход спуска. Но на болоте случайно поднял на крыло тетерева и пальнул с испугу влёт дробью. Раненая птица упала, но толкнулась с кочки, взмыла пушечно свечкой и рухнула замертво. Я подобрал и зашвырнул её в озеро и больше в руки ружья не брал.

Рассказал про этот случай Николаю. Охотник ничего не ответил мне, усмехнулся и полез в карман за папиросами. В тот вечер он выпил со мной горячего вина и поведал несколько историй, одна из них мне особенно запомнилась.

«Когда человек шёл в тайгу, он обходил соседей, говорил им, когда ждать его обратно. Если к сказанному сроку не возвращался, соседи отсчитывали десять дней. Ежели и тогда он не появлялся, человека объявляли умершим». «Кто же его знает на самом деле, живой он или мёртвый? А вдруг что случилось?» — «Да вот так. Если кто после этого его в тайге встречал, то убивал сразу». — «Почему?!» — «Потому что он только с виду живой. А так он мёртвый. Телом его злой дух управляет».

«А ещё знаешь, как нефтяники тут рыбу ловят?» — «Нет. Глушат?» — «Озёра, считай, до самого дна промерзают. Вся рыба в яме хоронится, в ил зарывается. Геологи бурят шурф насквозь, а после загоняют на озеро вездеход — и вся рыба фонтаном в шурф вылетает. Гребут в мешки совковой лопатой».

После того дня я затосковал, как-то обострённо почуял пустоту вокруг, тревожную бескрайность. Ощущение это было почти мистическим, я поспешил примитивно объяснить его зашкалившим в то же время инстинктом самосохранения. Больше я не шастал нигде в одиночку; даже к реке близко не подходил. Но вот настал день, и безумие моё было разбавлено приездом журналистов…

— Я на Севере почти и не бывал. Прошёл один раз Северный морской путь. Со льдами намаялся. Хоть и за ледоколом шёл, в караване. На локатор не надейся.

— Да вы что?

— Иногда чего-нибудь такое вспомнишь и не веришь, что с тобой всё было… Извини, что перебил.

— Так вот, журналисты приехали, я с большинством перезнакомился. Вполне тепло познакомился. В дикой пустоши обостряется чувство одиночества. Вдобавок к тому времени я уже проводил своих напарников в Москву и сам вскоре собирался последовать за ними. Начальство пасло журналистов, и я старался держаться подальше. Суета поднялась приличная. Генеральный директор компании Кропин лично приезжал в сопровождении свиты на ужин каждый день. Журналисты были удручены его вниманием, но деваться некуда.

Австриец Готфрид — лет пятидесяти на вид, крупный, громкоголосый, по-русски говорит, будто дрова во рту ломает, но выступает смело, главный скептик. На презентационных семинарах во время технических докладов геологов Готфрид время от времени интересуется с камчатки: «Это было до того, как вы украли ЮКОС?» Или: «Эти цифры учитывают украденные активы ЮКОСа?» Ему едва возражают, потому как создаётся впечатление, что возмутительная ересь у него образуется бессознательно, по причине дурного знания русского языка; мол, если бы знал его лучше, то понимал бы, что по-русски неудобно спрашивать правду.

Британец Кристофер — рослый, волосы пятернёй вверх, твёрдый подбородок, светлые жёсткие глаза. Мы с ним в первый же вечер подружились, тем более у меня ещё оставалось три бутылки кьянти. Кристоферу было лет тридцать пять, в России он давно, приехал по университетскому обмену из Бристоля изучать язык, два года провёл в Орле и Воронеже. «В Орле я жил в центре города, в квартире на первом этаже, где половицы плясали». Кристофер в конце концов бросил славистику, и ещё крепче закрутило его по России. Работал кровельщиком в Карелии, по-русски говорил превосходно, держался несколько грубовато, но манеры имел вполне сносные, прямота и бескомпромиссность подкупали. Сейчас он работал на немецкое агентство, радовался любой возможности прокатиться в глубинку; с удовольствием говорил, что в июне полетит на Сахалин освещать начало эксплуатации нового газового месторождения.

Элен — милая и бессмысленная, равнодушная к нефтяным и политическим вопросам. Она всё время старалась перевести разговор на тему суровых условий нефтедобычи — выспрашивала у нефтяников, как они оказались в таких дебрях, как чувствуют себя здесь зимой почти в арктических условиях, как одеваются, каким кремом мажут лицо от мороза, как вообще буровое оборудование способно работать при таких низких температурах. Какие ощущения посещают, когда забираешься на заиндевевшую, покрытую кристаллами льда сверкающую вышку и смотришь окрест на бескрайнюю постылую тайгу. Расспрашивала она и меня… И я приметил Белоусова, русского парня, молодого, но рано облысевшего, умного и технически грамотного, пишущего для норвежского журнала. Неразговорчивый Белоусов сидел смирно в беседке и тихонько, по-умному прислушивался к нашему с Кристофером разговору. Немного рассказывал и сам, очень интересно.

Обиталище наше было небольшой усадьбой гостиничного типа, с сауной и бассейном на первом этаже. На въезде автоматические ворота управлялись охраной из сторожки, выход к реке был свободен, но забор вдавался под урез воды на несколько шагов. Ломти слежавшегося снега белели на том берегу под чахлыми елями. Журналистов возили на буровые автобусом с эскортом из четырёх тонированных джипов. Я на свой участок добирался с попутной вахтой, чей пазик останавливался в восемь утра перед воротами.

Время от времени я наблюдал из своей беседки семинары, которые Кропин устраивал журналистам после возвращения с месторождения. Он вывешивал на заборе плакаты с графиками планов добычи, с пёстрыми, чёрно-жёлто-красными картами залегания нефтеносных пластов, просил не фотографировать и минут сорок водил указкой, поправлял очки, входил в лекторский раж. Коренастый, лет пятидесяти, с прямыми чёрными волосами, постоянно что-то нутряным образом передумывавший про себя, всё время обращавшийся к каким-то деталям, которые туго вращались в его мыслительном организме. Невнимательный к свите, чутко стоявшей за его спиной, он имел своего рода тик: поводил короткой своей шеей, будто выправляя кадык из тесного, а на самом деле давно расстёгнутого ворота рубашки, узел галстука был распущен вольно. За спиной Кропина стремилась серая, морщинистая от ветра река, бурый, ещё не очнувшийся зеленью газон стелился к берегу мимо банной избушки. Шеренга стилизованных фонарных столбов, какие можно видеть на иллюстрациях к «Невскому проспекту», тянулась вдоль дорожки, по которой никто никогда не ходил.

Когда настало время ужина, столы ломились от деликатесов, икры, наладили строганину, полетела она вслед за рюмками, не успев растаять. Кропин, который раньше был всё время важный и сдержанный, распустил подпругу, разговорился, стал артистично рассказывать анекдоты, шутить, рассказывать о себе, где учился, как попал в компанию, которую сейчас возглавляет, говорил, что мама у него армянка и что день рождения у него 1 июля. Журналисты размякли, и зашумел разговор.

— А вообще, мне нравятся командировки, — говорил мне горячо Белоусов. — Я только недавно начал так далеко летать. В вертолёте поначалу очень страшно. Мне никогда не бывает страшно летать на самолётах, а по первому разу из вертолёта хотелось выпрыгнуть на ходу. Сильная тряска и страшный грохот, без берушей — оглохнуть, или наушники с музыкой погромче воткнуть. Когда я летел первый раз, вошёл в салон, увидел двойные кресла вдоль каждого борта, а у одного из бортов ряд укороченный, только две пары кресел. И там сразу за спинками последней пары, впритык, — огромный бак с топливом: весь полет сидишь спиной к бомбе! Но так грохочет и трясёт, разговаривать невозможно, вниз смотреть бесполезно — три часа тайги, жуть простора: болота, речки, деревья или вода кругом. А в салоне тепло, и все потихоньку засыпают…

Кропин предложил всем по очереди произнести какой-нибудь тост, суровый Готфрид поднял бокал и изрёк: «В России чем суровее климат, тем шире сердца». А два-три журналиста один за другим признались, что ждали увидеть здесь советского типа функционеров, но ожидания их не оправдались и они теперь знают, как много здесь, на краю земли, приятных и образованных людей.

На что Кропин, вдохновлённый комплиментами, вдруг неожиданно сказал, что у него есть ещё и хобби, причем он относится к нему необычайно серьёзно. Состоит же его увлечение в изучении роли Иосифа Сталина в мировой истории. Он считает, что вклад этого государственного деятеля в развитие цивилизации бесценен.

Я сидел рядом с Кристофером и посматривал в сторону Элен и ещё одной журналистки, напомнившей мне Сикстинскую Мадонну. Кропин предлагал им обеим сесть подле него, но девушки сделали вид, что не слышат.

После признания Кропина в любви к Сталину всех охватила немота.

— А что вы удивляетесь? Мы почти ничего не знаем о Сталине! — воскликнул Кропин. — Оттепель и перестройка, либеральные припадки российской власти — всё это было направлено на переворот, на смену элит. Мы отвлекли историков от полноценного исследования роли Сталина во Второй мировой войне и в экономическом развитии нашей великой страны. Сталин был мудрый политик. Исторический масштаб его личности сопоставим с масштабом Цезаря. Значение его не просто преуменьшено, оно уничтожено, и это я считаю преступлением против цивилизации.

Белоусов, намазывавший кусок хлеба маслом, положил нож на край тарелки, выпрямил спину и тихо спросил:

— А вы Шаламова читали?

— Да что Шаламов? Шаламов, Солженицын — беллетристика. Им ведь надо было написать покрасивее, поскладней, пострашней. Дай им история волю, они и не так смогли бы. У них не было цели серьёзно изучить вопрос. Хрущёв очернил Сталина на ХХ съезде только затем, чтобы использовать этот обличительный пафос во внутрипартийной борьбе, ему нужно было топливо для запуска механизма уничтожения своих противников…

Готфрид загремел с того конца стола:

— Хрущёв на XX съезде много правды рассказал про Сталина, про его жертвы. Но мир до сих пор ждёт, чтобы Россия публично признала гибель миллионов людей во время репрессий.

— Жертвы? — Кропин стал почти злым. — Не вам, немцам, про это говорить.

— Я австриец. Германия и Австрия осудили фашизм. А ваша власть прокляла Сталина на закрытом съезде, освобождения от сталинизма не было, покаяния не было. — Готфрид неожиданно обрёл речь. Негодование выправило его грамматику. — И сейчас ваше правительство апеллирует к сталинской идеологии, оправдывая так репрессивность по отношению к либеральным ценностям. И ваша компания напрямую нажилась на этих репрессиях. Ваш бизнес — мародёрство!

Заместитель Кропина попытался его успокоить:

— Эдуард Юрьевич, давайте о нефти лучше. Посмотрите: девушки испугались.

— В самом деле, что это мы всё о политике. — Кропин понял, что далеко зашёл, и двинулся на попятную. — Разве нету больше тем? Давайте лучше выпьем… У меня есть тост. Давайте выпьем за погоду. Англичане любят говорить о погоде, а вот интересно, пьют ли они за погоду? — сказал Кропин, обращаясь к Кристоферу.

Пасмурность накрыла стол. У меня напряглись мышцы, быстрей мозга сообразившие, что пора отряхнуть прах с ног. Но тут Кристофер, который всё это время смотрел в свой бокал, громко сказал:

— Я не то что пить с вами… Я избавлю себя от чести быть вашим гостем.

Холл, где мы сидели, был мрачный, с зеркалами и золотым тиснением на стенах и потолке, работа провинциального дизайнера, потрафившего барскому дурновкусию в духе истлевших и съеденных молью дворцовых интерьеров. Стол был загромождён грубым сумбурным пиршеством. Элен вскинулась и предложила выпить за повара, который приготовил всю эту красоту.

Белоусов, видимо, знавший Кристофера больше остальных, подсел к нему и стал спокойно внушать:

— Старик, плюнь. Не обращай внимания. Он не достоин твоего презрения. Он идиот. Не траться.

Кристофер молчал, и ясно было, что за этим молчанием последует. Я нагнулся к нему:

— Кристофер, понимаешь, мне с детства бабушка говорила, что Сталин убийца. Во время коллективизации, в голод 1933 года на Ставрополье у неё погибла вся семья — муж, мать, двое детей, сама спаслась чудом, лебеду ела. Но в нашей стране такой народ: он себя не помнит. Русским всегда жилось страшно, а организм страх отвергает, не пускает в память. Так что народ не виноват, он слабый. Конечно, самовоспроизводящаяся ненависть — большое горе, но что поделаешь? Кропин — это тот же народ. Он ненавидит себя за свой страх. И поэтому конструирует в себе устройство, которое избавило бы его от страдательного залога, превратило бы его из человека, претерпевающего страх, в структуру, организм, который этот страх оправдывает и порождает.

Кристофер молча слушал, всё так же уставившись в край стола. На нас тревожно смотрела журналистка Кристина, похожая на Мадонну. Я решил, что Кристофер меня понимает.

— Кристофер, не заводись. Сталинистов у нас гораздо больше, чем ты думал. Понимаешь, мы здесь не в гостях у Кропина. Отстранись, пойми, он просто директор компании, так ли уж важно, какие у него политические взгляды. Представь себе, что он только управляющий этой гостиницей.

Я видел, как вытянулись его тонкие ноздри, губы натянулись и разлепились:

— Fuck off.

Я решил, что всё-таки не заслужил такого, и ушёл в свою комнату. Не раздеваясь, упал на кровать, затем достал из клапана рюкзака НЗ — фляжку Jameson — и встал к окну. Времени было около часа ночи. Прямоугольный раструб прожектора под моим окном во втором этаже разгонял ещё проходимые сумерки. По газону перебежками — то быстро-быстро, то замирая, рыская, пробирался пепельный холмик ежа. Прошло время, и я услышал шум во дворе. Из-за угла показался Кристофер с сумкой через плечо. Он широко шагал к воротам. Ему наперерез бежали два жестикулирующих охранника, прижимавших рации к подбородкам. Ворота базы начали закрываться, и Кристофер без запинки свернул к забору, едва не наступил на ежа, перебросил сумку и следом за ней перешвырнул своё тело. Охранники бросились к джипам, открыли ворота, выехали на дорогу. Кропин вышел за ними, посмотрел им вслед. Скоро охранники вернулись. Кропин отправил их искать снова и сел на крыльцо сторожки. Охранники снова вернулись. Кропин махнул рукой, и двое отправились пешком. Остальные уехали в другую сторону, противоположную от посёлка, к месторождениям.

В коридоре я слышал голоса. Девушки переговаривались вполголоса, слов не было слышно, тревожность владела интонациями и паузами.

Кропин встал со ступенек. Кто-то пробежал по коридору. И тут меня пробило. Я взял рюкзак, натянул свитер, куртку, застегнулся, поднял раму. Подождал, когда Кропин снова вышел за ворота, встал, глядя вдоль дороги… Видимо, теперь ёж полз вдоль забора в обратную сторону. Ткнулся мне в кроссовки. Я перемахнул через забор. В лесу было темней; послышался хруст веток: показались силуэты охранников вдоль дороги. Я резче взял к реке… Вода светла. Огонёк сигареты согревает, окрашивает лицо. На горке мха под деревом сидит Кристофер. Я слышу и вижу, как плещется жидкость, рушась в запрокинутое стеклянное горло. И плещется снова, когда, переворачивая, бутылку отнимают от губ. Оглушительно кричит птица. Кристофер поправляет под поясницей сумку, затылком прижимается к стволу. Затягивается и, выпуская дым, вполголоса хрипит: «Oh, don’t ask why / Oh, don’t ask why / Show me the way / To the next whiskey bar». У Кристофера нет музыкального слуха. Оставаясь незамеченным, прокрадываюсь позади, светлая полоса подзола хранит молчание под подошвой. «Oh, moon of Alabama / We now must say goodbye».

Всю ночь я шёл и утром шёл, чтоб не замёрзнуть, а как пригрело, лёг на мху и шарф навязал по глазам. Реку я давно потерял, шёл буреломом, еле спасся из болота, кружил раза три, старался идти за солнцем, миновал два пожарища, или одно, но, зайдя с другого краю, снова вышел на реку и по ней повернул обратно.

Мне так казалось, что повернул. В полдень ясно стало, что это не та река — у́же и с каменистыми перекатами; видимо, приток. Вторую ночь я тоже провёл в лесу, но у костра. И следующий день протянулся у реки, я боялся отдаляться от неё и решил своё меню, состоявшее из орешков, сухофруктов и карамелек (трофей авиапассажира), разбавить рыбой: вырезал острогу, рогатку заточил, как карандаш, но ни одной рыбёшки из множества стоявших в каменистых лабиринтах у самого берега — с серо-зелёной горбатой спиной и грязно-померанцевыми плавниками — пробить мне не удалось. Быстроты руки не хватало, рыбы становились прозрачными, стоило только дрогнуть кончику остроги. Чтобы сделать лук, нужна была тетива, и я подумывал уже вырезать полоску ткани из одежды.

Не полностью залитые пухлые островки черничников, моховые полянки, лес, погружавшийся прозрачно в воду… Солнце преломлялось в воде, освещало каждую веточку, каждый листик… Всё это скрашивало мои плутания. В тот день я зачем-то перешёл речку вброд: просто увидел вал переката, решил прощупать, пошёл по камушкам, провалился, потащило, выкарабкался — но уже по ту сторону ямы — и не решился повернуть обратно. Еле-еле просушился и шёл потом до сумерек, пока вдруг река полноводно не разлилась, приняв в себя неожиданный приток, и через километр разделилась на два ледяных рукава, отбросив от обжитой, точнее, обхоженной стороны. На том берегу начинались озёра, берега топкие, зыбкие: ступишь — и закачаешься. То река переливалась в них, то озёра в реку, берег был съеден размывами. Я повернул обратно, но уже началось половодье, вода поднималась на глазах, и равнинная лесистая местность стремительно заливалась водой. Кровь из носу мне надо было попасть на другой, высокий берег. Вода шла отовсюду, будто проступала из самой земли, охватывала всё вокруг, гнала меня, как зайца по кочкам. Понять, где лежит окончательная сушь, где слышен запах суши, — было нельзя, я вслушивался в звуки, запахи, пытаясь уловить дух земли. Воздух был свежий, солнечный — тревога скрашивалась весной: щебетали птицы, ссорились, пели. Вдруг я увидел зайца. Он совсем не испугался, потому что и так был затравлен приступом воды. Сидел и оглядывался. Наконец шуганулся и плюхнулся в лужу, поскакал, поднимая солнечные брызги — длинно выбрасывая сильные лапы. Я кинулся за зайцем, надеясь, что он выведет на высокое место. Ноги вымокли, а заяц, хоть и выглядел поначалу перепуганным больше, чем я, этаким нескладным шерстяным кузнечиком, оказался живучим, сильным — и пропал из виду.

Фотографировал я всё реже, потому что всё труднее было поднимать фотоаппарат, думать о снимке. Но, когда я совсем падал духом, я искал кадр. Разобрав потом снимки, понял, что почти все они были залиты отражениями. Тайги — деревьев, кочек, мха — на них не было, но были их отражения и отражения моей фигуры. Единственный прямой кадр: невиданный, почти оранжевый древесный гриб размером с лошадиную голову, царивший на берёзе. Чтобы найти его отражение, мне пришлось бы долго идти по колено в воде… Надо было срочно выбираться на сухое место, разводить костёр. Орехи-сухофрукты были на исходе, и я решил заголодать. Наконец выбрался на островок — небольшой пригорок с тремя чахлыми соснами на вершине, россыпь валунов. Потихоньку, экономя силы, забрался повыше, обнимая прохладный внизу, но выше — теплевший от солнца пахучий ствол. Смола помогала карабкаться, иногда только благодаря ей я удерживал в объятиях гладкую древесную телесность, прижимаясь щекой к шелухе, просвеченной солнцем, — и забрался туда, где начинала чувствоваться качка, гибкость ствола: оторвал взгляд от коры, посмотрел окрест — и внутри у меня захолонуло. Всюду, куда хватало глаз, стоял ровный разлив воды: тайга до горизонта, сам горизонт — всё было полно блеска.

Если бы не весна, я бы вряд ли спасся. Погибают люди больше от паники, от судорог. Мне жаль было двинуть копыта посреди такой красоты — леса, залитого небом, погружённого в призрачно-изумрудные облака проклюнувшихся почек. Прах зелени и жизни, становясь потихоньку всё явственнее, заселялся птицами, обезумевшими от свадеб… Пинь-пинь-пинь, тиви-тиви-тиви, чивиринь-чивиринь-чивиль-чивиль — раздавалось отовсюду. Грех было пропасть задарма.

Спускаясь с сосны, я заметил вдалеке руины каких-то конструкций и под конец дня вышел к заброшенной скважине. Посреди развороченной колеи лежала шкура лося, задубелая от морозца, прихватившего воздух хрусталём. Череп лося выглядывал из огромной лужи, вокруг глазниц ползали, перелетали мошки. Остатки пребывания бурового отряда: остов вышки, облитой нефтью, чёрный от мазута монтажный состав высился предо мной. Я еле отодрал от помоста две доски, отлежался и после прыгал на них, переламывая, упал и лежал ещё долго. Шатаясь, стоя по колено в воде, надрал бересты, развёл костерок. Пламя лизало замасленное железо, я отупело хотел, чтобы вышка запламенела, составив собой сигнальный костёр. Прокалил валявшуюся банку из-под солидола и вскипятил талой воды. Когда пил, понял, что умираю от жажды. Вскипятил ещё, согрелся. Осмотрел ползком буровую: скважина была забита комьями бетона, масляные пятна ползли по воде вокруг. В стороне, в ямке, нашёл немного тяжёлой отстоявшейся нефти: собрал, слил.

Днём раза два слышал хлопающий, секущий звук вертолёта. Пробовал погуще развести костёр, но без толку: дым тянулся по земле и не думал подниматься к верхушкам деревьев. Ночью нефть пригодилась для розжига. Утром вышел на колею, которая то и дело пропадала в воде, брёл по ней, надеясь, что выведет на езженый зимник. Но километра через два дорога обогнула болото и скрылась в разливе. Я постоял, глядя, как долго уходят колеи под воду, темнеют, пропадают под уклоном. Вернулся к вышке и прежде, чем потерять счёт дням, взял пробу, смочил ватку, упаковал «письмо в бутылке». Мне всё время было холодно, штормовая экипировка держала тепло на пределе.

Однажды в проблеске сознания я нашёл себя ползающим вокруг скважины, вынюхивая нефть. Я припадал к доскам, к железу, пропитанному нефтью, вдыхал острый её запах, пытался им согреться; снова полз и окунал руку в лужу с нефтью, вымазывал себе лицо. Я оказался на краю безумия. Как те ваши красноармейцы на безлюдных каспийских островах… И только одну мысль помню, одну-единственную. Помню, что ясно понял: запах нефти, недр есть не только запах цивилизации, но и дикий аромат забвения. Того времени, когда некому было сознавать Творение, когда, по сути, не было и времени… Вот это сопоставление плыло через моё существо, пока я смотрел в слабине на жидкое небо, на стволы и кроны, на промышленную рухлядь среди тайги, на череп лося с остатками мохнатой кожи… Я подносил испачканные в мазуте руки к лицу, вдыхал и успокаивался, снова сворачиваясь калачиком на лежанке из лапника, накладывая на себя обстоятельно колючие веточки, которые, казалось, были тяжелей моей руки. Я спал, спал, спал, но потом и на сон уже сил не было. Пару раз я встрепенулся идти спасаться, но кругом была вода, она совсем давно уж тихо всё залила зеркалом. В какой-то момент я видел ясно себя со стороны. Скрюченный человек в оранжевом пуховике лежал посреди зелёного островка, а вокруг над ним кипели птицы. Затем птицы куда-то подевались, потом снова появились, стали орать, но почему-то я оглох, и внутри ничего не трогалось от их щебета. Иногда ветки с оглушительным плеском падали в воду. Две, три веточки за несколько часов. Вдруг появился комар — и я обрадовался ему, такому огромному, такому громовому. Комар сел на запястье, и я видел, как крошками слюды дрожат крылышки, как рубиново полнится его брюшко, вспыхивает изнутри, если поднести его к солнцу, щурившемуся меж верхушек деревьев…

Наконец смерклось. Сквозь вечность несколько раз я приходил в сознание и сразу нащупывал на груди фотоаппарат, который давил скалой, я сваливал его, чтобы продышаться, но потом снова ставил обратно, будто этот кусок ледяного стекла был моим сердцем… Помню, кто-то ходил вокруг, шлёпал по воде, пробегал, останавливался. Я разлепил глаза и увидал собаку. Страшную, грязную, кривоногую собаку. И только тогда сообразил, что передо мной росомаха, когда она косолапо приблизилась к помосту и потянула воздух от меня. Я щёлкнул зажигалкой, хвоя затрещала. Росомаха передумала и потрусила, пошлёпала по воде. Вдруг обратилась к лосиному черепу, понюхала, приноровилась куснуть — потянула зубами за край, но бросила. Я загасил «одеяло», чуть согревшись. Засыпая, я знал, что росомаха вернётся. И засыпал со спокойной мыслью, что она теперь сильнее меня…

И снова я провалился и увидел теперь Васильича, рвущего в клочки росомаху.

Последний раз я открыл глаза от страха. Мне показалось, что вместо меня здесь лежит ребёнок, чужой ребёнок. Я встал на колени, задыхаясь, и снова свалился на доски от бессилья. Кое-как придя в чувство, заметил, что сосна, которая росла ближе других деревьев, стала толще. Человек, стоявший за ней, целился из ружья. Он шевельнулся, и масляно блеснула внутренность ноздрей двустволки. Я снова лёг, но глаза не закрыл, пошли кружиться вверху деревья. Я смотрел в небо и соображал, что лес стемнел, что вода сошла и деревья теперь стоят на земле. Николай отпоил меня, привёл людей, меня забрали. До трассы оказалось недалеко, километра три.

— А когда было страшней всего? — спросил Юрий Иванович. — Когда на дерево залез?

— Страшней всего стало потом, в Москве, когда очнулся в больнице, когда появились силы бояться. Яркое утро, открытое окно, сосед по палате курит на подоконнике. Смотрю, сверху спускается жук, крутится… Нет, не жук — спичечный коробок на ниточке. Парнишка зажимает коробком сигарету. Я тоже попросил у него закурить и только на второй затяжке начал слышать, дышать: лето, парковые дорожки, пакет фруктового кефира, первая сытость…

— А что тот англичанин? Его тоже нашли? — спросил Юрий Иванович.

— Осенью я повстречался с Белоусовым. Случайно. В офисе компании, где я работаю, проходил какой-то брифинг, и в холле я его встретил. Мы сели в буфете, коротко переговорили. Я не стал говорить о своих злоключениях. О них вообще никто так и не узнал тогда: Кропин распорядился не поднимать тревоги, всё скрыть. И мне это было на руку не меньше, чем ему. На пятый день моего отсутствия к Кропину пришёл Николай и сказал, что вода спа́ла, что теперь он пойдёт за мной на другой берег. Из слов Белоусова я понял, что исчезновение моё журналисты не заметили. Охрана всю ночь с фонарями шарила по лесу, ездила по дороге, пытаясь перехватить Кристофера на пути к посёлку. Журналисты толком не спали, выходили время от времени из своих комнат, чтобы узнать новости. Кристофера нашли около семи утра, уже совершенно пьяным. «Мы, — рассказывал Белоусов, — зелёные после бессонной ночи, встретились за завтраком. Молча жевали, подошёл Кристофер, спросил парня из Bloomberg: „Sleepy?“ Тот кивнул, на этом разговор закончился. Потом нас повезли смотреть какую-то районную больницу, которую построил Кропин. Доктора, наряженные специально для журналистов в накрахмаленные халаты, пытались нас водить по палатам, мы походили немножко, потом кто-то отпросился в туалет, потом ещё кто-то, и мы вышли на улицу, под дождь, ждать, когда закончится экскурсия для парочки самых стойких. Часа через два мы уже должны были вылетать. В аэропорту советники Кропина нас собрали и сказали, что не стоит писать об инциденте с Кристофером. Намекнули, что у людей, которые об этом напишут, могут быть потом проблемы с аккредитацией…»

— Спасибо, что живой, — перекрестился Юрий Иванович.

— Николаю я купил в Москве снегоход «Буран» и запчасти к нему — и послал железной дорогой.

Сергей встал от костра и скрылся в речной тьме, откуда зазвенел бубенцами, сматывая удочки.

Дипломат не должен себя так вести, но он на неё орёт.

Она знает, что не ударит, и потому ни с места.

Он — широкоплечий, высокий, чуть сутулый, тонкая кость, лицо узкое, моложавый, седые волосы и чёлка, роговые очки-велосипед.

Она в берете, простое правильное лицо, дорогая одежда с неброским изыском — шерстяная юбка, пальто.

У него трясутся плечи от гнева, он рубит рукою воздух и так орёт, что прохожий на этой узкой венской улочке, не сбавляя, впрочем, шаг, спрашивает: «Всё в порядке?»

Он отмахивается, бросая: «Всё отлично». И переходя на свистящий яростный шёпот: «Как ты не понимаешь? Это важный момент, показать стихи такому мэтру! А ты… Ты всю жизнь мне палки в колёса вставляешь».

Она стоит прямо и не моргает.

Здесь, в Австрии, мало кто понимает шведский или финский, хотя и пора бы — и шведы, и финны часто проводят уик-энд в этой уютной столице вальса, Фрейда, Музиля, Малера, Витгенштейна, аншлюса.

Он дипломат и литератор, неудачливый средний поэт и мелкий старательный работник МИДа.

Нет, она не хочет от него детей, дважды делала аборт, а он желает свершений, уговаривает её пойти с ним на ланч в литературный клуб «Альте Шмиде» — в Старую Кузню в центре Вены, в двух шагах от собора Святого Стефана. В нём находится знаменитое распятие, на котором закреплён треугольный ящичек, в каких школьники хранят минералы, наполненный пеплом Освенцима. К ногам Христа прах жертв, которым у Бога нет объяснений, поместил папа римский Войтыла.

Старая Кузня в полуподвале под сводчатыми потолками заставлена верстаками, наковальнями, гирляндами всевозможных щипцов, киянок, молотов, молотков, молоточков. Здесь холодно, здесь все в верхней одежде. Тут высится пирамида горнила и старинный насос-улитка с хоботом для поддува. Толстенные промасленные доски пола, закопчённые стены, здание XVI века.

Великий Поэт стоит за столиком с тарелкой картофельного салата и бокалом красного и отвлечённо думает, что через полчаса следует ждать новостей: объявят нобелевского лауреата по литературе — что на этот раз ему, скорее всего, дадут. А то заждался. С презрением и скукой, хотя давно уже надо было вручить, конечно.

Старый приятель из редколлегии альманаха при этой Старой Кузне, где теперь располагается литклуб, обещал дипломату, если тот явится из Рима на фестивальный юбилей падения Берлинской стены, подвести его к Поэту. Это необходимо, чтобы произвести впечатление, запомниться, хоть и смутно, вручить визитку и взять у Поэта e-mail с разрешением прислать ему книгу: вдруг понравится и можно будет попросить отзыв или даже предисловие? Жена нужна, чтобы очаровать Поэта, — так учили их в дипломатическом корпусе. А любовник жены сейчас в Вене: француз, у него, увы, тоже семья, а то бы она давно бросила своего неврастеника — от него ни детей, ни покоя. Да она и сама не поймёт, почему она ещё с ним. Наверное, потому что не хочет детей вообще, но боится себе признаться, и не желает расстраивать мать с отцом. Если она сейчас улизнёт под предлогом пройтись по магазинам, то сможет встретиться с Франсуа в Novotel, куда он примчался вслед за ней из Парижа.

И ей стало жаль мужа. Ах, если бы он не кричал! Она бы к нему потянулась. Но последние годы он всё время такой. Совсем спятил со своими стихами. Чего он хочет добиться от литературы? Нет ничего отвратительнее отвергнутого любовника. Она испытывает омерзение, когда видит в его лице гримасу обиды.

Ещё один прохожий обернулся: «Всё в порядке?»

Дипломат мгновенно растягивает рот в злобной улыбке: «Всё отлично, мы дискутируем».

И тогда она позволяет увлечь себя в Старую Кузню. Там шумит толпа, и приятель мужа подводит его к столику, где Великий Поэт одиноко склонился над тарелкой, над пригубленным, судя по майонезной полоске на краю бокала, вином в тот самый момент, когда он уже забывает о новостях из Стокгольма. Он привык забывать, он рад, что Господь наделил его счастьем беспамятства, ибо с ним в жизни произошло столько всего, что мало кому из смертных по силам хотя бы запомнить. «Впрочем, — думает Поэт, — человек не блоха: ко всему привыкнет».

Теперь он поглощён чем-то другим, тем, что привиделось сегодня утром, ещё в постели. Ему снилась чужая жизнь, во сне он был моряком, сошедшим с корабля в Гамбурге и слонявшимся по Рипербану, в толчее среди девиц и пьяных туристов. Он так хотел любви в этой толпе, так желал женщину, наверное, что сердце поднималось в горло, будто при первом мальчишеском поцелуе. Но он не мог подойти к девицам, взять одну за руку: во сне он был бессилен по мужской части.

Раньше он никогда не плакал от сновидений. Он думал об этих слезах по пути сюда, в этот странный литературный клуб в какой-то кузне. Да, куй, пока горячо, скоро ледниковый период, ядерная зима, наступление Коцита, мир вообще за последнее десятилетие стал подозрительно собранным, с суровым лицом, куда-то подевался инфантилизм, вымерли левые, что-то случилось со временем, оно стало насквозь историческим, теперь нигде нет места личному и безвестности, тайна стремительно становится явью. «Хотя у каждой эпохи своя эсхатология», — думает Поэт.

Однако он не ожидал, что на своём веку повидает и крушение империи, и адову поступь её агонии. «Я проклят и устал», — думает Поэт и поднимает подбородок, чтобы кивнуть в ответ на слова дипломата.

Много лет назад этот швед был на его совместных чтениях с Милошем, Хини, Бродским и Стрэндом. Поэт вскидывает брови и вспоминает, что в таком составе они где только не читали: и в Анн-Арборе, и в Иллинойсе, и в Беркли, но не говорит об этом, а снова кивает.

На лице дипломата теперь проступает гримаса беспомощности, он делает шаг и притягивает к столику за локоть жену. Она улыбается, рассыпается в любезностях, всё как положено спутнице дипломата.

Поэт мнёт в пальцах визитку, пишет на ней свой e-mail и возвращает.

Жена этого суетливого парня нравится Поэту. Но почему — он никак не может вспомнить… Замечает, что её лицо слепит, будто ему, как в поликлинике у офтальмолога в детстве, капнули в зрачки белладонны.

И вдруг его обжигает. Она напомнила возлюбленную, с которой Поэт промучился в юности целое лето. «Вероятно, всё дело в голосе», — думает он и бледнеет. «Голос и запах — два призрака любви, способных растерзать вас всегда, спустя любое время».

Больше Поэт ничего не слышит. В ушах снова раздаются её стоны, когда-то разорвавшие его мозг… Он услышал их, когда подкрался к окну её спальни, на даче в Пярну, где они жили компанией, во времена хиппи и автостопа. Она в ту ночь была с его лучшим другом.

И Поэт снова ощутил, как в горле собирается комок. Той ночью он долго-долго шёл в темноте по берегу залива, началась гроза, он залез под опрокинутую лодку. Гром заглушал рыдания, шум ливня, большая вода — таким он помнит своё первое горе. «Отчего же в русской литературе почти нет полномерных женских характеров, даже Каренина — это мужчина, Толстой», — думает Поэт, улавливая её запах, этот мучительный вкус чистой холодной воды и вишни. Он взглядывает из-под очков на дипломата. Не видел её полвека. Через несколько лет она вышла замуж, родила двоих и, говорят, переехала в Коннектикут. Всё, что от неё осталось, — образ, вдруг воплощённый в этом теле. Теперь она находится в двух шагах за соседним столиком и внимательно слушает мужа, этого лощёного шведа, зачем-то пишущего стихи.

Господи, да за что же. Мог ли он предположить, что с ним на исходе жизни, когда наступление весны опять, как в детстве, приобрело торжественное значение, снова случится гроза, разразившаяся за порогом этой Старой Кузни. Может, здесь трудился его предок, доставал клещами раскалённые заготовки, начинал мять их точными ударами, чтобы снова и снова попытаться выковать подкову счастья?

Он открывает подаренную шведом книжку, перелистывает, не в силах вчитаться. Ему нужно сдержать дыхание и биение раскалённого солнечного сплетения. Он думает: «Как всё-таки эпически устроено многое в этом мире. Один хороший человек — совсем не единица. За ним стоит воспитание и масса обстоятельств, сформированных или вызванных к жизни в среднем не случайно. За каждой элементарной частицей существования стоят тоже в преобладании хорошие люди. Родители, предки, учителя, друзья. И так далее, лавинообразно, вплоть до сонма и далее в мириады. Точно так же за плохим человеком стоит воинство — виртуальное и фактическое собрание дурных людей и вызванных ими или создавших их обстоятельств. Так что в любом отдельно взятом столкновении сходятся войска — ангельские и человеческие — настоящие воинства плохого и хорошего. Только вдумайтесь, сколько за нашими плечами событий, слов, людей, улиц, зданий, неба, пыли, солнца, хлябей».

Та девушка стала его главной хлябью когда-то. Он едва выжил, летел к ней потом много лет, как мотылёк на свечку. Но позже стремление сникло, исчезло, и вот уж он и не вспомнит, когда последний раз думал о ней. «Впрочем, я прожил слишком долго».

Но нельзя же так просто её отпустить! И вдруг его осеняет. Он берёт со стола солонку и, посматривая по сторонам, приближается к ней и её мужу, становится рядом. Швед краснеет и говорит без умолку, едва позволяя Поэту вставить слово. Тот, однако, ничуть не смущён. Дрожащей рукой, потихоньку, он приближает кулак с зажатой солонкой к карману пальто жены дипломата.

Несколько крупинок морской соли падает на подкладку, катится по панели телефона и исчезает в шве. Поэт убирает руку.

Зачем он так поступил? Насолил в отместку? Или вспомнил арабский обычай из «Тысячи и одной ночи» — мол, если рассыпал соль, то, чтобы избежать беды, надо перекинуть её через плечо три раза?

Он не знает.

А ещё когда-то римские легионеры получали за службу плату кусками каменной соли.

А может быть, он решил частички древнего океана — того, над которым носился дух земли безвидной и пустой, высохшие капли вечности, её кристаллы, поместить в подобающую оправу.

Левая грудь была меньше правой: будучи отчасти уродством, это парадоксально добавляло ей привлекательности. Облик её никак не выходил у него из головы, и размышление над причиной влечения перешло в рассуждение о природе красоты: красота убивает желание. Тогда-то и вспомнил, как подростком рухнул с тарзанки, недолёт до водной глади затопленного карьера, переломался, три месяца лежал в гипсе и много чего казарменного слышал от мужиков в палате, много разных баек, одна запомнилась. И не потому, что рассказчик был человеком необычным — матросом, которого ударила волна на бушприте в Севастополе и так поломала, что привезли его, замурованного, в Москву, в Институт травматологии. Парень любил скабрёзные басни и среди прочего поведал, что некоторых привлекают убогие — безногие, безрукие, карлицы. В них влюбляются и беснуются, калеча, перегрызая глотки в схватках за обладание. Теперь он понимал — в этом много тёмного, животного, но и разумное тоже есть: такая страсть подкрепляется жалостью, топливом любви. А тогда ему было невдомёк, поскольку ещё жил не умом, а чутьём. И ведь однажды это случилось с ним. В двадцать пять лет безнадёжно любил соседку по этажу в башне художников на Вавилова — дочку хорошего баталиста, горького пьяницы и вдовца — девушку-горбунью, поражённую в детстве церебральным параличом. Как только видел её, в нём сразу просыпался маленький слабый человек, который обеими ручонками сжимал ему сердце и норовил заплакать его же глазами. Она почти не могла ходить, а если и шла, то такой изломанной походкой, что больно было на неё смотреть и хотелось подбежать и взять её на руки; ещё она мучительно заикалась, иногда у неё случался речевой ступор, и тогда слова вырывались из конвульсивного рта вместе со звуками, похожими на лай. С резкими чертами лица, обрамлённого ухоженными вороными волосами, очеловеченная химера, с горбом, похожим на сложенные крылья, она играла им как хотела; и он — саженный красавец, пловец — волочился за ней отчаянно: возил через весь город на инвалидной коляске на концерты, выставки; а однажды она призналась, что больше всего в жизни мечтает посмотреть на тающие айсберги, на голубоватые ослепительные горы посреди океана и солнца. И он стал искать связи с океанографами, он знал одного — познакомились на острове в Белом море, куда его заслали на целый месяц на метеорологическую станцию: хотел рисовать бледное небо над бледным морем — вот и рисуй, сказала ему подруга на Беломорской биостанции МГУ, где он, студент Суриковки, решил провести лето. Через того приятеля навёл справки и выяснил, что вроде можно отправиться на научно-исследовательском судне в Баренцево море — наблюдать за дрейфом айсбергов, но, когда узнали, что с ним будет инвалид, — отказали, никакие магарычи и уговоры не помогли. И это был единственный раз, когда не смог выполнить её желание.

Не на чужом опыте знал, что так бывает, но всё равно, глядя на Славу, на её обнажённую разновесную грудь, никак не мог понять, что так в ней привлекает; как трудно искать разгадку тайны прекрасного. Выглядела не всегда опрятно, появлялась нечёсаной, в русых космах, свисавших вдоль её щуплого, загоревшего до черноты тела, — проходя по утрам вдоль берега бухты, где жили хиппи. Лисья бухта, крымское приволье с начала семидесятых годов, после того как власти закрыли уединённый Карадаг для посещения, славилась песчаным пляжем, единственным на всём восточном побережье полуострова, и обилием полудрагоценных камней, приносимых штормом от подножья древнего вулкана. После свежего ночного прибоя ранним утром по колено в воде она брела вдоль полумесяца бухты, глядя под ноги на мокрые, обнажившиеся из-под прошуршавшей волны камни: искала агаты, сердолики, халцедон, куриных богов — плоскую, вымытую насквозь гальку, которую хиппи подвешивали на бечеве перед входом на стоянку, — всё шло впрок, на поделки: амулеты, броши, вплетённые в кожаное макраме; с продажи этих побрякушек на пирсе у санатория они и жили летом. Община хиппи дружно обитала у подножья Эчки-Дага, в редкой зелёнке, куда сносили с озера под Отузами нарезанный тростник, устраивали из него лежанки и хижины.

Дурман доставляли общине двое татар, появлявшихся в бухте на лошадях. Бесседельные, раскачивающиеся поверх вихляющих крупов дебелых кобылиц, Чингиз и Рустем развязно осматривали обнажённых девушек и чувствовали себя хозяевами побережья. По оставленному на тропе вдоль берега, ещё не смытому прибоем лошадиному помету он узнавал, что в бухте царит веселье: гашиш был самым невинным из пристрастий юных робинзонов.

Много лет подряд в сентябре он приезжал сюда на этюды. Таскал вдоль подножья Эчки-Дага мольберт и бился над передачей цвета здешних холмов. Выжженная трава — золотисто-пепельная дымка, стелившаяся по икрам, бёдрам, лону мускулистых конических отложений вулканического пепла, формировавших берег, — придавала ландшафту ощущение парящей лёгкости. Он смотрел на неё, на эту поразительно искорёженную женскую фигуру, от которой нельзя было оторвать глаз, и бормотал: «Никогда, никогда ещё человеческое тело не было так изогнуто душой…»

На третий год он стал здороваться с ней, но она не всегда узнавала его, особенно находясь в угаре. Но ему удалось выяснить: ей двадцать три, зовут её Слава, она из Луганска и теперь всё быстрее катится в близкую пропасть: гашиш давно уже оставлен ею ради другого великолепного возлюбленного. «Как бы объяснить, — говорила она. — Это так хорошо, как если бы умерший отец вдруг крепко тебя обнял».

Больше всего ему нравилась стоянка у Роддома. Небольшая бухточка, хорошо защищённая от волн, называлась так потому, что издавна слыла пристанищем любителей естественных родов. Каждый год здесь появлялись тихие сосредоточенные женщины средних лет, акушерки-самоучки, целительницы, которыми владела тёмная страсть к риску, к марлевой грани между небытием и жизнью. Они жили лагерем у самой воды, после заката читали лекции у костра для тех семейных пар, кто планировал в ближайшее время родить, и для тех, кто ещё только задумывался о том, чтобы выпустить младенца в море.

Ему нравилось находиться вблизи людей, охваченных мощной общей заботой о продолжении рода. Величественная красота беременной женщины ценилась им высоко, он знал всех акушерок, и роженицы скоро привыкали к молчаливому художнику, жившему над Роддомом на полянке, близ тропы, ведущей к Эдему — так назывался соседний участок берега, образованный слоистыми красноватыми известняками, которые, просвечивая сквозь толщу воды, придавали особенный цвет морю — будто где-то на глубине жило закатное солнце.

Заядлому пловцу, ему нравилось, когда роженицы провожали его в море — за горизонт, в ежедневное двухчасовое плавание; нравилось, когда они с восхищением его встречали, говоря, что уж и не надеялись. Он обожал оставаться наедине с морем, с его смертным простором, ему нравилась эта мужественная, силовая близость.

Любой новорождённый, будучи вынут из вод Роддома, приносил с собой праздник. И он старался не пропустить момент родов: женщина ложилась в воду, на специально составленное из камней родильное ложе, и начиналось тревожное действо, во время которого ему особенно хорошо работалось. Он вставал у мольберта, и неясные тяготы, и напряжённость, и суета внизу, за которой он волей-неволей подглядывал, возбуждали в нём особенный ритм. Он то видел, как роженица встаёт в кошачью стойку, выгибая поясницу, то слышал, как она шумно дышит, ритмично постанывает или протяжно поёт, затихая после окончания схваток.

И не мог заснуть, пока не раздавался крик новорождённого. В Москве во время работы ему сильно не хватало этих звуков. Он записал их тайком на кассету, и зимой они вместе с шумом волн придавали ему силы, которые он распределял по холсту, дорабатывая эскизы: долина в предгорьях; роща акаций; виноградник; яхта и луна в бухте; низкая розоватая луна над скалистым мысом; женщины выходят из воды; беременные играют в волейбол; юноша стоит в упоре на руках, а за ним — серебро чешуи морской ряби.

Он давно примелькался в бухте, стал её достопримечательностью и получил прозвище Чёрный Доктор: однажды выставил компании хиппи полный рюкзак одноименного, приторного и чёрного, как глазницы Гомера, вина. Приветливого, но никогда ни с кем близко не сходившегося, его никто не гнал из Роддома, потому что он был любезен и всегда готов услужить акушеркам — сбегать в поселковую аптеку, одолжить дров, хлеба, соли.

Однажды он подошёл к ней и попросил ему позировать. Она лукаво посмотрела на него вприщур и покачала головой.

А на следующий год её в бухте не оказалось. Он стал расспрашивать — все знали Славу из Луганска, но никто не знал, куда она пропала. Мало кто из хиппи добирался до Крыма поездом, почти все автостопом; а на дороге, как в море, могло случиться всякое, особенно с девушкой, особенно с девушкой красивой и безрассудной.

Она появилась в следующем сентябре, с мальчонкой за руку, со шрамом через живот. Белоголовый мальчик ещё не говорил, был всё время при ней и уже таким же, как мать, загорелым и нежным. В тот год она сошлась с Арсеном — хиппи, обвешанным колокольчиками и куриными богами, с сумой наперевес. Худой, с длинными смоляными волосами, с тонкими косицами, в которые были вплетены красные нити; он ходил, светло всем улыбаясь, интересовался живописью, что-то набрасывал в блокноте. Арсен не раз оказывался у него за спиной, когда он стоял у мольберта.

Однажды на рассвете пошёл за водой к роднику — сорок минут в гору, на плечи садятся большие кузнечики, перепрыгивающие тропу. Проходя мимо стоянки Славы и Арсена, услышал детский плач. Шёл обратно — и снова плач безутешный. Приблизился и обнаружил мальчонку одного на стоянке. Он стоял и ревел белугой: «Мама, мама». Попробовал дать ему воды, старался увлечь раскладыванием костра, ничего не помогало. Понемногу он стал сходить с ума от детского плача. Ему хотелось самому расплакаться. От родника спускались двое парней, он их кликнул. Сказали, что видели Славу и Арсена на верхнем плато, на Сковородке. Схватил мальчонку в охапку и полез в гору. Навстречу попался Арсен. Он качался из стороны в сторону и не улыбался. Художника не узнал, прошёл мимо. Скоро нашли мать. Она сидела на пенке в позе лотоса, с неподвижными невидящими глазами. Посмотрела на ревущего сына, но ничто не ожило в её лице, а руки так и остались лежать на бёдрах. Мальчонка залез к ней на колено и, неуклюже сбоку припав к сухой груди губами и ручонками, успокоился. А она всё так же сидела со стеклянным взглядом, не отрываясь от горизонта, у которого туча отвисла лиловым соском смерча и понемногу надвигалась на берег, черня своей тенью искристую поверхность моря. И он не мог оторвать глаз от безобразного багряного шрама, будто развалившего её живот от пупка надвое.

Следующей зимой у него умер брат, и в Москве оставаться было тяжко, так что прибыл ещё на майских праздниках, на весь сезон. Первые два месяца он ждал её, а потом перестал. Арсен жил в компании с двумя немками, приехавшими на лето изучать эндемики на биостанции Карадага. Расспросил, и ему принесли весть, что сына Славы зимой забрала опека и мать пыталась вызволить мальчика обратно из детдома. В августе приехала Слава, одна. Жила теперь то с одним, то с другим, а в начале сентября сошлась с татарином Чингизом.

Что-то случилось с этим жилистым уголовником. Он теперь почти переселился в бухту, и его можно было часто увидеть в компании друзей Славы, где благодаря неминуемой дармовщинке теперь царил пир горой.

К концу сентября закончился родильный сезон, и скалы и уступы Роддома опустели. Сюда, на обжитые, с выкопанными в глиняных склонах погребками, очагами с настроенной тягой, столами и сиденьями, сложенными из пенопластовых сетевых поплавков и крупной плоской гальки, с мозаичными дорожками, ведущими к самой воде, — стали переселяться припозднившиеся обитатели Лиски. Их ждала ненавистная зима в Москве, Питере, Челябинске, Новосибирске, и они оттягивали отъезд до тех пор, пока последние обитатели санаториев — главный источник заработка от продажи фенечек и выступлений с гитарой и губной гармошкой, обойти со шляпой, — не съедут восвояси.

Слава переехала в Роддом, и, когда Чингиз пропал по своим тёмным делам, он упросил её позировать. Видимо, перед отъездом татарин оставил ей солидный запас для своего же спокойствия — чтобы потом найти её здесь же, лишив синдрома неусидчивости, который овладевал ею, когда подходило к концу действие вещества, — так как уже через день она впала в своё стеклянное состояние. Отчасти это было ему на руку, потому что теперь она сидела неподвижно и слушалась его, как кукла. Он размещал её и так и этак, шёл в лес и вырубал колючку — иудино дерево, от объятия с которым майка превращалась в сито. Он вкапывал иудино дерево над ней, заваливал комель камнями и делал наброски под названием «Песнь песней». Он бился над композицией — расплетал косички, мыл ей голову килом, сушил, и расчёсывал, и снова рисовал. Но всё равно чего-то не хватало. Слава была то, что нужно, та, кого он искал всю жизнь, — наконец-то дотянулся до своей мечты, до вот этой страшной беспомощной развёрстости человеческого тела, безобразного и в то же время притягательного, обворожительной телесной линзы, которая стягивала вокруг себя свет и увлекала в зеркальную воронку диспропорций, в отверженность. «Никогда, никогда ещё тело не было так искорёжено своей душой…» — бормотал он, ожесточённо работая с линией, высекая её то углём, то сангиной из белизны листа.

Ночами он сторожил её, не веря счастью; почти не говорили, он всё время работал, неустанно перенастраивал композицию, но что-то не выходило, чего-то недоставало в её облике, какой-то черты, и он снова и снова пересаживал её с камня на камень и менял наклон, выгнутость стана, искал какой-то излом, под углом к которому у него на сетчатке, на зрительном нерве, на этом нежном куске обнажённого мозга получится выразить едва ли не главную тайну мироздания.

Он потерял счёт дням и однажды, снова улавливая могучее влечение, исходившее от её расстроенного тела, приобнял её, чтобы перевести в другое положение, и тут разум его помутился… Он очнулся только, когда застонал от боли и в глазах у него поплыли штилевое лезвие моря, край берега, камни, копыта, которые вдруг стронулись с места и взобрались, поднимая пыль на два-три шага, к стоянке. Нагайка просвистела, и резкой болью занемели висок и скула. Он встал, корчась от стыда и боли, прикрывая одной рукой пах, другой ухо и припадая к земле, отбежал за палатку.

Чингиз спешился и склонился над Славой. Она узнала его, и её лицо дрогнуло улыбкой перед тем, как он обрушил на неё удар. Нечувствительная к физической боли, она тут же встала, будто её не ударили, а разбудили для срочного дела. Она медленно оглядела стоянку, наклонилась, подобрала камень и наотмашь швырнула его в лицо татарину. Тот по брови залился чёрной кровью, прохрипел что-то на своём и выхватил нож.

Успел только рвануться из-за палатки, как Чингиз, бросив: «Лярва», — ударил её в шею. Она качнулась, но художник успел её поддержать, и так они стояли вдвоём, обнявшись, пока татарин вскинулся на лошадь, лягнул её пятками в бока и, воровато оглянувшись на них, соприкоснувшихся губами, глухим галопом пустил лошадь по мокрому песку.

Наконец он добежал в гору до Сковородки, где уже ловилась сотовая связь, дозвонился до скорой и проворно, по-обезьяньи хватаясь обеими руками за камни, кинулся обратно, на стоянку, где она, прислонившись к очагу с закопчённым чайником, хрипела и брызгала кровью, но всё слабей и тише.

Схватив альбом и от волнения кроша уголь в пальцах, он прищурился и, взяв в прицел обретённый, недоступный ранее излом — ещё одну грань её телесного cкола — переломленную, зиявшую надрезом шею, стал покрывать мгновенными линиями лист за листом, пока не обрушился на последний.

Той зимой посреди рабочей недели я вдруг рванул прочь из города, отмучился два положенных часа на выезде, а на следующее утро гулял высоким берегом Оки. Мороз обжигал вдох, солнце жмурило, грело веки; опустевшие дачные домики, давно промёрзшие насквозь от стропил до неприбранных постелей, которые ещё в ноябре захватили мыши, искрились окнами вдали над амфитеатром излучины. Я спустился к реке, остерегаясь веток, сгрызенных бобрами, острых, как оборонные колья, перепрыгнул с берега чернь полыньи, прикрытую сугробом, и зашагал против течения в совершенное безлюдье, полное небес, пойменных ярусов, дебрей тальника; обернулся вокруг, побежал, разбил каблуком рыбачью лунку, лёд неожиданно бутылочного, морского цвета, плеск воды, мгновенная глазурь наста.

Я всегда любил реку. В юности, в детстве течение влекло воображение к морю, в любовь и приключения, в живописные от незримости хлебные страны. Теперь на реке мне покойно, и взор обращён, напротив, к верховью, к пониманию того, что река тысячелетия прежде так же текла в ровном бесчувствии, постигая забвение от края до края.

Зимой на реке не так, как летом, — скованное течение слепо тянет в излучину небо, снег вскрикивает под ногой на тропке, и, чуть дыша у кромки, лёд твёрдо пускает шаг на приволье плёса. С середины реки видны два берега, они тянутся торжественным ущельем, храм зимы приглашает пропасть в нём вечной прогулкой.

В тот день я нагулялся вдоволь, дойдя до К-во, полузаброшенной деревни, — десяток домов над берегом, два жилых, бруствер грубой ваты меж рамных стёкол, за ними ходики с берёзовыми гирьками, но прежде — кот недвижный: то спит клубком, то болванчиком бессмысленно видит поле, березняк, проваленную крышу коровника, метёлки пижмы, оцинкованный козырёк колодца под шапкой снега и бахромой сосулек, обледенелый край, рассохшийся ворот, цепь мотком. Кот и во сне всё это видит.

Одет я был легко, вышел как в городе, без валенок и тулупа, отчего и озяб внезапно, несмотря на солнце, быстрый шаг. Пальцы замёрзли в перчатках, поджал их в ладонь, холод отнимал подошвы. Я повернулся уже в обратный путь, снег искрился, синела цепочка моих следов — как вдруг заметил справа в ярком свете, как что-то движется сквозь воздух, некий призрак отчётливый. Вот странно! Дымок упрямым столбиком возносился над береговым увалом, стоял несколькими прядками, исходя неизвестно откуда. Погасший костерок рыбака или что тут такое кури́тся? Я пошёл к берегу, на этот дымок, неизвестным явлением прямо из снега поднимавшийся среди двадцатиградусного мороза вверх, упрямо, отвесно, в полном безветрии, среди с полдня открытых веером снопов солнечного света.

Снегу было уже выше колена, когда я разгрёб это место — впадину на снежном покрове. Она скрывала глубоко залёгший ком травы, бурьяна, густой силосный дух осенней прелости закутал лицо. Я встал на колени и жадно сунул руку в густую мокроту́, полную тепла, пальцам казавшуюся с морозу горячим миром. Вдетый сначала ладонью и теперь — всем существом, я не мог оторваться от этой чёрной норы, провала, припорошённого снегом, он остывал, отданный теперь атмосфере, но теплота гнили была упорна. Ещё долго я пробыл над ней, словно среди великолепия света, снежной стерильности, нарядной белизны и в то же время отчётливой мертвенности, непригодности для жизни — вот здесь, в природе, была единственная точка тепла, точка плодородной темноты и жизненной влаги.

Я по очереди держал руки в этом неожиданном тепле, оттаивая, пальцы то гуляли, то замирали в наслаждении, будто пытались нащупать что-то знакомое, — и я ощущал, но не понимал ещё воспоминание, так притянувшее меня к этому отложению живого, так привлёкшее всё моё существо, как увлекает яркий, важный сон, никак не вспоминаемый, но от которого остаётся прикосновение.

Вернувшись домой, затопил печь и перед приоткрытой топкой внезапно понял, что́ там было такое, отчего вдруг пальцы погрузились в это протяжное, насыщенное невыразимым смыслом время. Я понял, что́ пальцы пытались нащупать в этой отвёрстости, в этой дышащей точке живого… Его язык!

Я оглянулся — за спиной у меня лежала корзина с надранной берестой для растопки, несколько поленьев, снег с них стаял ещё не весь и стекленел зернисто, пуская струйки в лужицу на полу. Вот тут примерно и лежала голова старика, мелко дрожала, слюна пузырилась, ползла, вдруг взмокшие пряди…

Случилось это давно, помню, тогда у меня ещё не было машины, но точнее сказать не умею — теперь в моей жизни года неотличимы, не то что в юности, когда каждый день был отмечен вспышкой события. Летом в отпуске я жил на даче, никуда не поехал — для заброса на Памир не было ни денег, ни попутчиков, а Крым и Кавказ давно пали под натиском туризма. Развлекал я себя нехитро — одиночеством, сном и рыбалкой, гонял на велосипеде по полям, лесам, возился в саду, латал крышу, успел поставить столбовой фундамент для пристройки. В тот день я решил отсидеть вечернюю зорьку и двинулся со снастями наперевес к Т-ске, к омуту за вторым мостом, считая от устья этой небольшой речушки, притока Оки, километрах в трёх от нашего городка. Крутые, заросшие ивняком берега в этом месте труднодоступны, но охота пуще неволи, и вот я уже сижу по-турецки с книжкой в руках, то и дело соскакивая глазом со строчки на кончик удилища, иногда приятно настораживающего случайной потяжкой, вызванной переменой силы течения.

От омута высоченный стройный мост был виден отлично. Протяжные, словно соборные, арки моста взмывали высоко над бурьяном, ивняком, над непаханым лет десять полем, разгромленным кротами до непроходимости, пока перейдёшь — сломаешь ноги, и придавали местности особенную живописность, открывая вход в иное пространство, которое бы не смогло без него, моста, существовать. Стена леса над поворотом реки, береговые уступы, склонение ветвей, осколок неба — всё это сгущалось в фокусе арок в извлечённую из настоящего времени гармонию, словно здесь, в пространстве, существовал отличный от глаза, мозга оптический организм, образовавший световой строй так, что передо мной открывался вход в иное мироздание, безлюдное, как горизонт на картинах Возрождения. Вневременность картины была обусловлена тем, что мост сам по себе зависал над пойменными ярусами, распространял на всю вселенную стремление дороги, быстрое течение реки, бурлившей под ним на ступенях переката, — зависал словно между прошлым и будущим, останавливал, закручивал в своём вознесении происхождение времени, как капельная линза сгущает, собирая всё вокруг в один бесконечно малый драгоценный мир.

Мне нравилось сидеть над омутом, я долго выбирал эту точку обзора, таково моё хобби — коллекционировать, искать особенные оптические области, в которых бы исчезало время личной жизни. Поверхность омута то дышала отражённой ото дна обраткой, то тут, то там вдруг оживляясь хороводами трёх-четырёх воронок. Как заворожённый, я повисал над этим смутным зеркалом души и не ждал улова. В рыбалке самое главное — достичь сердечной ровности, при которой удача или её отсутствие ничего не прибавят миру. Лишь однажды в жизни я ждал поклёвки. Прежде два года я никак не мог оправиться от потери, рваная рана бродила внутри, то проглатывая сердце, то отнимая дыхание, разум. И в душевных потёмках этот сгусток пустоты был неуловим, как сильная и осторожная рыба. Жил я в ту пору в Калифорнии, рыбачил по субботам на одном из притоков золотоносной Американской реки, чьи воды в 1849 году принесли в мир известие о золотой лихорадке. Снасть была самая простая, без премудростей: хорошая монофильная леса, поклёвный бубенец, скользящее грузило, калёный крюк-налимник, выползок, добытый в саду из-под мешковины, расстеленной под кустом кизила за сараем, — раз в три дня я поливал ткань чуть подслащённым чаем. Неподалёку негр в спортивной экипировке бороздил перекат искусственной рыбкой, с которой управлялся ювелирными забросами. Рыбка бурлила и полоскалась напрасно; время от времени я переглядывался с негром, и он вспыхивал зубами, белками из-под козырька бейсболки, вновь и вновь занося руку для хлёсткого броска.

Моя леса то потихоньку бродила, то застывала в небольшой заводи, я забыл о ней и думать, а думал всё про себя, про ту несчастливую тёмную рыбу, которая поглощала меня затмением изнутри; и думал о своей утрате, воображал отдельную жизнь во времени несуществующем, но зато в очень хорошо, до каждого шага, полуоборота головы, до каждой пяди ощупи знакомом месте. Это была квартира в Сокольниках — и воздушная лесенка из её окна спускалась прямо в парк, раскинувшийся под окнами, в лучевые его просеки, дорожки вокруг зелёного театра, жасминовые шпалеры, осенённые просвеченными солнцем кронами лип, я слышал шуршание листьев под ногами, обмирал от прикосновенья губ, ладоней. Внутренне ослеплённый невозможным светом, я тщился удержать, выудить иной вариант прошлой жизни, как вдруг пасть смыкалась, и я оказывался внутри этой рыбины, внутри промозглой сырости. Захваченный ненавистью и ужасом, я бродил в сумерках рыбьей утробы, оглаживал ребристые сырые переборки, натыкался на тугой перламутр воздушного пузыря и принимался бить его, мутузить, и пузырь дышал, сокращался до дряблости и внезапно вновь лупил меня в грудь, никак не считаясь с моей ненавистью.

И всё это неумолимо соседствовало с неродственным ландшафтом чужеземья, где даже паук, встреченный на тропке, в росистых лучах сетей, был незнаком мне до испуга; с его неожиданно крепкой паутиной, спутавшейся со снастями, я не мог сразу справиться (испуг отжал смелость и силу до точки запутанной мухи, кончик спиннинга никак не мог управиться с паутиной, пружинил, руке не хватало амплитуды разорвать тенета), и вот почти всё вокруг так же легко находило отклик отчаяния, отчего я ещё более погружался в безысходность. Как вдруг удилище дрогнуло, бубенец булькнул в реку, рука — не мозг — выполнила подсечку, и через полчаса я молотил кулаками по башке хлопавшего, широко пластавшегося в траве пудового сома, затем выхватил нож и, погружаясь по запястье в гулкое мясо, наседая всем телом на кулак, ломавший в запястье хребет, отрезал-отрубил ещё живой рыбине голову. Стоит только вспомнить об этом, как жаберный писк и хруст рыбьего хребта перечёркивают мне уши, — но сразу после я слышу, как зарастает рана, вынутая вместе с кашалотовым чудищем.

С темечка усатого сома, как оселедец, свисала пиявка.

Я никогда не ем рыбу, пойманную своими руками, тем более жертвенную.

Но вернусь к тому летнему происшествию у моста через Т-ску, к тому событию моей жизни, с которым ещё не скоро расквитаюсь. Тогда на омуте я удил полудонкой голавля на корку чёрного хлеба или на большого кузнечика — на кобылку, которая временами, отрываясь от пожирания одуванчика, вдруг принималась шуршать, ти́кать и лягаться в деревянном пенале, лежавшем у меня над сердцем во внутреннем пиджачном кармане. Но на улов я, как всегда, не рассчитывал: главным в моём занятии было созерцание и чтение сквозь это созерцание, усугублённое общением с невидимостью. Ведь какое ещё из человеческих занятий так же пристально подражает метафизике — оптике незримого, — как рыбная ловля! Сакральность устройства приманки, наладка снасти, ворожба погоды и обстоятельств сезона, устремлённые в неведомую глубину, — всё это превосходно упражняет надежду и воображение в схватке с удачей.

Я читал биографию Джека Лондона и, не слишком следя за действием, удивлялся возникновению иной реальности из слов, бежавших по поверхности реки сквозь прозрачные страницы. Вечер насыщался, свет входил в берега теней, дрозды грустно распевались, оглушительно на том берегу защёлкал соловей, и вдруг визг тормозов на мосту вышвырнул меня на волю.

Звук над водой, несомый зеркалом течения, бежит далеко-далеко — и почти над самым ухом я услышал:

— Отец, ты чё под колёса лезешь, старый хрыч, жить надоело? Ну ты чего, отец, ты дурак, что ль, совсем? Ты посадить меня хочешь? Да я хрен сяду. Ну-ка, иди сюда, иди, не бойся…

В ответ я услышал нелепое, всхлип и снова лепетанье — и, громыхая сапогами, минуты через три я взлетел на откос. Водила уже сидел за рулём, а завидев меня, только пришпорил — воткнул передачу и сам передёрнулся весь — усатый, лупоглазый, палец приложил к виску — кивнул в сторону.

На обочине запрокинулся на бок огромный старик, туловищем он привалил себе руку, которая ему нужна была для опоры, чтобы подняться. Здоровенный, седой, всё лицо в серебре щетины, с кровоподтёком на скуле, весь он трясся, лицо, сокрушённое гримасой горя, поражало. Водила уехал, а я не сразу решился обратиться к старику, настолько он был огромен и красив, и я не знал, как подступиться.

Необыкновенное сочетание немощи и величественности удерживало от любых действий. Облик старика был настоящим зрелищем, причём нездешним, настолько находящимся вне опыта, что я и не знал, как быть. Вырванный из покоя, выпав из одного сновидения в другое, я стоял и подумывал, не исчезнуть ли обратно. Время от времени по мосту проносились машины, но они слетали с горы на приличной скорости и если замечали что-то необыкновенное, то разобрать не могли.

Конфуз, происшедший с человеком необыкновенной внешности, меньше приглашает к участию, чем таковой с человеком внешности заурядной. Я спросил: «Дедушка, что с вами? Чем помочь?»

Старик продолжал плакать, я кое-как справился, поднял его в вертикальное положение, он освободил руку. Человек это был тяжеленный, не было и речи осилить это собрание костей. От него несло старостью: мочой, перхотью и шипром, одет он был в некогда приличный, а теперь грязный, мятый, с оторванным рукавом костюм, кроссовки — гулливерские, сорок седьмой размер, — просили каши. Старик не унимался, весь он содрогался от рыданий, слёзы текли. Когда я его спрашивал о чём-то, он не отвечал, а только ещё больше кривился, как ребёнок, от приступа плача.

— До Александрова я еду. Отвезите меня, ради Христа, отвезите…

— Постойте, дедушка, где Александров, а где Калуга. Далеко ж вы забрались.

Больше ничего я не мог от него добиться, оставил его тут, на обочине, а сам кинулся сматывать снасти. Вернулся мгновенно, но старик уже плелся, шаркал в гору, машины его сторонились, сбрасывая газ на подъёме; вверху высилась берёзовая роща, дачные домишки ссыпались по склону, на который протяжным поворотом взбиралась дорога; солнце уже садилось и путалось в шатре берёзовых плетей. Хоть и шёл старик аккуратно, но то и дело зыбкость в ногах кидала его по сторонам и могла швырнуть под колёса. Я догнал его, когда он снова потерялся и встал на дороге. Теперь он не плакал, вытирал рот платком, не попадая по губам, что-то бормотал, на меня не смотрел.

Я по мобильному вызвал неотложку и через час подсаживал, грузил деда в «карету».

— Только что мы будем с ним делать? — спросила молодая врачиха.

— Вам он нужней, чем мне. Не имеете права… У него сотрясение… — Я засуетился.

— Ладно, разберёмся, — ответила она.

На другой день, уже позабыв о происшествии, я отправился в магазин на велосипеде и снова на обочине увидал этого высокого старика. Теперь он не плакал, но был в том же ступоре, ничего не понимал вокруг, был полностью погружён в грохочущую пустоту своего нутра. Он не признал меня; то ли памяти совсем не было, или таких, как я, на его пути — и сердобольных, и ленивых, и жестоких — было множество, всех не упомнишь.

— Дедушка, вам в Александров нужно? — спросил я его.

— Отвезите меня в Харьков, отвезите, ради бога, — обратился ко мне старик, и заметил я, что лицо у него доброе, а глаза хоть и водянистые от старости и безумные, но вполне зоркие; человеческий смысл вглядывался в моё лицо.

Отвёл я старика в больницу, в приёмный покой. Сели ждать дежурного врача, тот обедал. Больные — медленные люди в серых, застиранных до бахромы и дыр халатах — передвигались вдоль стен. Санитар прислонил к стене сложенные носилки с разорванной лентой кожаного подголовника.

Я заметил, что дед в больнице успокоился, что казённый дом ему как родной.

Пришёл врач Семёнов, походил вокруг, осмотрел нас искоса, отпёр каптёрку, кинул в стакан кипятильник, воткнул в розетку.

— Чем могу быть бесполезен? — наконец обратился он ко мне.

Лысый, чуть бульдожьей стати доктор объяснил, что видел деда ещё вчера в скорой, там не знали, что с ним делать, спросили: «Сам, отец, дойдёшь?» — и выпустили. Дед полдня просидел на крыльце.

Бурление взорвало стакан, Семёнов выдернул кипятильник из розетки.

— Ну что? Что? Надо свезти его в Калугу, сдать в богадельню. Дед, наверное, потерялся, заплутал из какого-то приюта, но никак не признается, не вспомнит.

Я подумал, что сейчас внизу стоит мой велосипед. Что его могут увести.

— Я слышал, в Москве, если в больницу попал бомж, его через три дня отвозят на служебной машине в другой округ и высаживают. Есть фельдшеры, ответственные за это, — сказал я тихо Семёнову.

Семёнов и глазом не повёл, резко обернулся к старику:

— Отец, где ты раньше жил, в каком городе?

— Не помню, — сказал старик через усилие, и у него задрожал подбородок.

Прежде чем везти его в Калугу, следовало послать запрос в дом для престарелых и дождаться ответа. Запрос составляется с помощью собеса, но прежде нужно установить личность, место прописки, чёрт его знает, что там с полисом. Как тут быть, когда дед ничего не помнит, ничего не соображает, убить его? В общем, надо писать заявление в милицию, пусть ищут родственников. А пока стоит подселить его в стационар. Врач куда-то позвонил и стал оформлять бумаги.

Я поднялся. Старик смотрел в окно.

— Счастливо вам.

Дед встал и отправился за мной в коридор.

— Вам нельзя со мной, вас сейчас определят в больницу. А потом в Калугу отправят.

Старик заплакал.

Я остановился.

Вот эта гора — храм костей и старости, этот плечистый, мосластый организм безумия, беспамятства и немощи внушал необъяснимое доверие, неясно, откуда оно бралось. С одной стороны, младенцы оттого милы беспомощностью, чтобы вызывать у мира нежность; так же и старики младенчески скукоживаются, чтобы поместиться в жалость, одолевающую отвращение. С другой же — этот старик хоть и ничтожен разумом, но чистая кровь в нём чуялась безошибочно. В его бесспорной монументальности, в том, что он словно бы памятник и самой немощи, и былой силе, стати, состояла необычайная власть, по крайней мере зрительная. Видимо, это и помогло ему выжить в дороге — ведь красивые люди всегда обретут помощь и уважение только оттого, что от них глаз не оторвать. А что если этот старик — бывший знаменитый актёр? Что если эта громадина, гора старости, полвека назад в виде молодца Иванушки кладенцом кромсала Горыныча?.. Что если это поражённый немощью воин, оглушённая сушей, собственной тяжестью рыба?

Старик хотя и трясся весь и был пронизан ничтожностью, слабостью, но пользовался платком, и то, как он держал его — не комкая, в трясущихся, будто запутавшихся в нитках, длинных, сложных от артрита пальцах, стараясь не смять; и то, как он укладывал платок в кармашек, и взгляд сосредоточенности, иногда мелькавший в вытаращенных из-под кустистых бровей мутных, ничего не разумеющих глаз. Вот эта истощённость, умаленье жизни, зажатой смертной немощью в угол, беспомощно озверевшей от отчаяния, — одна она прошибала уют моего мозга.

Я взял его за плечи.

— Вам. Нужно. Остаться. Здесь. Здесь. О вас. Позаботятся.

— Дедушка, посидите тут смирно, за вами придёт медсестра.

Дед замычал, я едва расслышал.

— Я хотел бы. Хлеба.

Он свистел слюной, речевые мышцы не справлялись. Он уставился в пол и тряс головой.

И тут наконец что-то вспыхнуло передо мной, я понял, что старика так никто и не покормил за эти два дня и неизвестно, сколько ещё дней до того он не ел.

Я взял его за руку, мы потихоньку пошли на двор.

Само собой решилось, как мне провести остаток отпуска, и я сосредоточился на том, чтобы убедить себя, что ничего не произошло, да и на самом деле всё в реальности оказалось терпимее, чем виделось: человек всегда страшен только издали, вблизи любой зверь человечнее.

Старика звали Алексей Сергеевич, так он доложил мне, старик был вменяем, просто его надо было накормить и дать поспать, кто знает, сколько дней он шёл, голодал, сколько натерпелся. Тут и здоровый человек кончится на полдороге. Для начала я его помыл, правда, чуть не сблевал. Затолкал в сауну, срезал лохмотья, залил шампунем, кипятком, затёр мочалкой. Старик стоял бесчувственно, я его разглядывал. Я любовался мощным костяком, скрюченным каким-то причудливым образом, скульптурным, что ли, творец-подагра; само по себе голое тело сильней самого человека, потому что за ним правда. А тут Роден, не меньше. Потому я и отвернулся.

Мы были с ним одного роста, сколько ушло на усушку? Но ворочать его было тяжелее, чем тягать мешок цемента, поясница срывалась, я мазался «тигровой мазью», так что теперь мы оба воняли — друг другом, и к концу недели я почувствовал, как сам стал рушиться, дряхлеть. Земля пошла у меня под ногами колесом, восьмёркой, я заметил, что стал покряхтывать и потихоньку передразнивать Алексея Сергеевича. Так исподволь вдруг понимаешь, идя по улице за калекой, что внезапно поместился в перекошенную клетку его движений, что всё тело теперь распадается и скособочивается, боль в мышцах паучья, шею ломит, бедренная кость вывихом, локти бьют воздух. Вдобавок носил он мою одежду, и взгляд внезапный издали — на иероглиф из рубахи, портков, ботинок — швырял в лицо осколок зеркала, я не сразу узнавал старика.

Он вёл себя вполне самостоятельно, не слишком беспокоил. Сидел там, куда его посадишь, мог продремать полдня, от завтрака до ужина, вот только к еде относился с трепетом, будто в нём всегда сидела память о мучительной голодовке и сейчас он бежал любого недоеданья.

Что-что, а ел старик отменно. Спросите любого врача: есть аппетит — есть здоровье. К тому же, оголодав за дорогу, старик навёрстывал. Особенно ценил курицу. Я его прежде спросил:

— Что вы любите кушать?

Он помешкал. Не ответил. Помолчал час. Я и забыл — что спрашивал. Затем полуобернулся ко мне, хрипит:

— Курицу. Я люблю курицу.

Вот я ему и варил кур, одну на день. Жёсткую грудину съедал сам, остальное ему. И бульон. С хлебом. Дед ел с большим аппетитом. Я ему когда курицу разламывал, видел, как трусится он весь, кушать хочет, следит глазами, и мне неловко было задерживаться, кромсал, все мягкие кусочки наперво ему выкладывал.

— Что, Алексей Сергеич, по зубам кура?

Вскоре я наведался в больницу, и Семёнов порадовал: пришло сведение, что как раз в понедельник старика можно будет везти в Калугу, что там ждут, чтобы мы им стол накрыли.

А пока мне оставалось двенадцать дней побыть со стариком, я уж закручинился, но перестал: стыдно. Старик цеплялся за меня, как щенок, разумеющий, что помрёт без присмотра, шёл за мной, в глаза смотрел, я не знаю, что с ним приключилось.

Теперь на все прогулки мы ходили вдвоём, я сбавлял шаг и отдавался полностью мысли выспросить деда о его жизни. Ничего толком узнать не удалось, но и того малого было достаточно: воевал лётчиком, после войны учился на архитектора, а работал или нет — не помнит.

— Как фамилия ваша?

— Не помню.

— А то, что Алексеем Сергеевичем зовут, — помните.

— Это я придумал. Чтобы проще.

Я помолчал.

— А что про войну помните?

Старик попробовал что-то увидеть про себя, лицо его задрожало. Он покачал головой, приподнял руку.

— Не хочу. Вспоминать.

Я не унимался:

— А как же помните про то, что лётчик, что Берлин на «пешке» летали бомбить? В лётчики разве берут людей с вашим ростом?

— Помню только планшет. Курс черчу. Штурвал трясётся. Облака, как горы. Земля течёт в прорехах. Командир входит в пике. Даёт команду. Ложусь на пузо. Дым, город набегает в лоб.

И тут я увидел прямо перед собой, как сначала в параболическом витраже бронированного стекла, потом в крестовике визира — плывёт и вырастает ударом в лицо разрушенный город, смятые обугленные квадраты сот, оскал Рейхстага.

Чтобы как-то занять старика, я решил варить в саду яблочное повидло. Поставил примус, на него таз, в тазу — белый налив с сахарными барханами, течёт яблочным духом густо в воздух — и пред жужжащим этим алтарём сквозь стекло веранды я вижу: Сергеич воспаряет в кресле, укрытый пледом, листва слагается в светоносный свод и блик живёт на его иссечённой шишковатой макушке; с отвисшей губой, с качнувшейся ниточкой слюны, вспыхнувшей длинно капельным бисером, он тянется к ручке примуса, чтобы подкрутить напор задохнувшегося пламени. Он перенял это движение от меня, полдня безмолвно сидевшего подле него с книгой, — и теперь повторяет жест с нелепостью и тщанием младенца. Добавляю в яблоки лимонную стружку, корицу — пряность вспыхивает облачком, дед морщится, жмурится на солнце и чихает, как котёнок. Чих для него катастрофа, он ещё долго приходит в себя, выпрямляется, мышцы его лица живут в отдельной от времени гримасе, в мире замедленной съёмки.

По ночам старик почти не спал. Лежать в темноте, на застеленной полиэтиленом скользкой постели, он не умел — кто бы согласился быть заживо погребённым в потёмках? — садился к окну. Что увидишь в ночной темноте сада, какая птица стокрылая нахлынет, защиплет, замашет, забьётся по глазам, щекам?.. Я просыпался ночью, различал его профиль, руку у подбородка; засыпал снова, а утром видел в той же позе, смотрящего слезящимися глазами в сад. Я подглядывал за стариком, а ведь он и не знал, где он и с кем, и мне это нравилось и в то же время пугало меня: каково жить с неразумеющим тебя существом? Вот эта близость к животному и теплота человеческого мучения в глазах — всё это сходилось, как кипяток с ключевой водицей, и голова моя была полна смятения.

У него была одна задумчивая забава. Старик оттягивал кожу на запястье, полном синих жил. Кожа пятнистая, дряблая отходила от кости далеко, долго потом разглаживалась, он смотрел, как сонно расходится складка, помогал ей ладонью и снова пальцами медленно щипал себя, снова разглядывал руку.

Старик иногда ходил по саду, всё что-то высматривал в кронах яблонь, мог на веранде задремать смирно под тихим солнцем. Но одного его оставлять было нельзя — старик был эпилептиком, как он вообще на дороге выжил? По первому разу я испугался, хорошо ещё я знал, что это такое. Однажды в детстве, в поезде дальнего следования, я играл с отцом в шахматы, дверь в купе была приоткрыта, в вагонном проходе стоял человек в полосатой пижаме, что-то читал с важно-праздным видом, обернув к мчащемуся враскачку окну газетный лист. И вдруг рухнул оземь, профиль его, окрылённый затрепетавшими ноздрями, ровнёхонько поместился в приоткрытый проём, дядька ужасающе захрипел, застучал затылком, отец взял ложку, сел на корточки, вставил в вспенившийся оскал и аккуратно двумя пальцами поискал что-то во рту. Действия отца я запомнил, наверное, потому, что понял ещё несмышлёно, однако со всей серьёзностью чутья живого зверёныша: это важно, тут дыхание смерти, на самой грани уничтожения. И потому двадцать лет спустя я не струхнул, сдюжил, когда перед самым поездом в Феодосии помчался с товарищем на базар, прикупить малосольной хамсы к пиву, помянуть морское лето, спраздновать этап в проклятую любимую Москву. И вот мы носимся в рыбных рядах, взяли то и это, двадцать минут до отправки, и вдруг в толпе падает навзничь мужик, крепыш, с таким грубым, крупным картофельным лицом. У меня мелькнуло — ага, зарезали, и даже в сторону метнулся — не попасть под перо, не наступить в кровь, но вижу: затрясся затылком, забурлил горлом, заполоскался слюною. Я у торговки выхватил нож, рукоятка, лезвие в чешуе, присел на колени, всё сделал, как тогда отец, и язык в глубине нащупал, и освободил его, потянул вверх, сдавив с двух сторон, тут и под голову ему мешковину сунули; помню шейную складку, щетину, кефалья чешуя горит на подбородке перламутром. В общем, задышал нормально, и уже глаза просветлели, и мы на поезд не опоздали. Когда же мой старик грохался, всё сложнее выходило — язык у него был уже ветхий, тряпичный словно, хоть и большой, трудно было добыть его наружу, мне всё чудилось, что он совсем уж запал в горло, с концами. Понятно, я заблуждался вслед за отцом — насчёт языка: язык вряд ли у эпилептика западёт до задыханья, да ещё и при спазме прикусить до крови может пальцы, но всё равно я делал как знал и впредь буду делать так же. После первого раза я был на взводе, мне мерещилось со стариком что-то дурное, что вот-вот он откинется, но потом не то что привык, а смирился. Если приступ, то присаживался, разнимал, лез пальцами, нащупывал по чуть-чуть в горячей мокроте язык, осторожно вынимал, старался не травмировать.

Наконец оправился настолько, что возобновил рыбалку. Больше с Сергеичем никуда я тронуться не смел, да его и на реку, честно говоря, брать было нельзя, но не пропадать же законному отпуску. И тут выяснилось, что старик — рыбак. Замучился я под вечер со спиннингом. Обычное дело, в сумерках хищник бьёт малька у берега — то ли щука-травянка, то ли судачок охотится, всё нутро будоражит, и ты машешь хлыстом и так и эдак, то медленной проводкой, то ступенькой, то вдоль самой травы, но всё больше на закат смотришь, как быстро и глубоко меняется небо, как воздух становится ближе, сильнее, продеть в него руки, и — приостанавливается, ночь расправляет с востока купол, проступают три, четыре звезды; бывает, косуля на берег выйдет грациозно, тихо по камешкам просыплется копытцами, потянется пугливо к воде, напьётся, чуть потопчется — скакнёт обратно на склон. И смотрю, Сергеич взял у меня из чехла удочку, насадил червя, поймал пескарика, подсадил его под спинной плавник, отпустил лесу и стал водить под берегом, следя, куда плывёт живец, подводя за ним руку с комелём. Вдруг удилище затрепетало, Сергеич остолбенел, губы сжал, рука дрожит, со всех сил второй помогает, тогда я взял у него удочку и накормил его дома жареным судаком, прежде вытащив кости. Но всё равно старался от старика не отходить, помня историю про рыбака-эпилептика, рухнувшего головой в реку и захлебнувшегося во время приступа.

Накануне моего отъезда в Москву мы с Семёновым повезли Сергеича в Калугу. Перед отъездом я его помыл, побрил, одел во всё новое, собрал вещи, показал ему, что и где будет лежать в сумке. Продуктов купил, объяснил, куда едем завтра.

Всю ночь старик просидел перед окном и теперь в автобусе смотрел в окно. Старик, очевидно, не понимал, куда мы его везём. Мне захотелось подойти к нему и крикнуть: «Бегите!» И даже вытолкать из автобуса на дорогу, наставить на тропу в лес.

Богадельня располагалась на окраине Калуги в разорённом монастыре. Директор — здоровенный мужик в кожанке, халата белого на нём нет, есть цепь из-под ворота, под окнами кабинета — тачанка: новенькая «ауди». Все документы представили — и выписку из милиции, что розыск не дал пока результатов, и медицинские всякие справки — по результатам освидетельствования. Директор принял звякнувший пакет, махнул рукой, и мы пошли сдавать Сергеича санитарам. Дед тем временем достал откуда-то очки, я-то сам никогда его в очках не видел, присмотрелся — это мои. И вот он подшаркивает, семенит потихоньку, и всё никак я не могу понять, зачем ему очки?!

В общем, сдали Сергеича, вышли, постояли на остановке, ждём автобуса. И тут Сергеич появляется из монастырских ворот. Я бы сказал, что он выбежал, но ничего подобного Сергеич совершить не мог, и потому торопливость, с какой он явился перед нами, означала: он волнуется.

Я обрадовался и испугался.

Старик стоял и не смотрел на меня, чуть качаясь от волнения. Он был уже без очков.

Подкатывает автобус. Семёнов оглядывается на деда, залезает.

Старик подбирается к подножке. Я поджидаю, пока все сядут, оттесняю старика, тот рвётся, но я его держу. Появляются директор и медбрат. Я удерживаю деда, который внезапно становится непомерно сильным. Сталкиваю его в плечи с первой ступеньки, сам хватаюсь за поручень для опоры. Мы входим в клинч. Старик бьётся насмерть, мычит, глаза вытаращил, но всё равно не смотрит на меня, я против этой силы ничто, но не в этом дело, я не могу, мне страшно, уступаю. Но тут уже директор с санитаром за ноги тащат старика, он вцепился за поручень двумя руками, в горизонтальном положении летит, растянут из автобуса над асфальтом. Лицо у него совершенно нечеловеческое, плоское от усилия, и не просто полоумное, а бешеное. Пассажиры волнуются, но не вмешиваются.

Санитар продолжает держать, директор бьёт старика по рукам, кулаком, сбивает кисти с поручня: раз, два, три. Перехватывает левой, теперь сбивает вторую: раз, два. Старик падает лицом на руки, в землю.

Двери закрываются, я сажусь, не могу продохнуть. Автобус отъезжает, вижу, как старик бьётся в припадке, а над ним стоят санитар и директор. Для этих движений у старика нет сил, но припадок владеет им конвульсивно, так электрический разряд оживляет мертвеца.

Автобус спускается с холма, переезжает мостик через ручей, в окнах вырастает ельник, мгновенно темнеет.

Я ору водителю:

— Дверь открой! Дверь открой!

Водила тормозит, я выпрыгиваю, бегу обратно в гору, задыхаюсь, перехожу на шаг, снова бегу, добираюсь шагом. Сергеич, потемневший от удушья, директор сидит над ним, курит в кулак, санитар приносит носилки, с ним ещё один, в халате. Я разнимаю старику челюсти, долго ищу язык, ищу, выскальзывает, вся рука в слюне, скользит, ищу, пальцы в напряжении, так не годится, их надо расслабить, нежно, расслабить, нащупать осторожно, нащупал, подтягиваю, держу, одной рукой наваливаюсь на грудину, ещё, старик с сипом вдыхает, кашляет, дышит, дышит, дышит. Грузим Сергеича на носилки, его уносят.

Я иду за ним, но отстаю на полдороге, возвращаюсь, иду к лесу, меня нагоняет «ауди», директор подбрасывает до трассы, и я скоро ловлю попутку.

Запах старика жил ещё в доме несколько недель, и месяца два я не ездил на дачу, чтобы он выветрился.

Только следующей осенью я добрался до Калуги, в гости к Сергеичу. Вместо того мужика с цепью в директорском кабинете хозяйничала серьёзная женщина в старомодных очках-бабочках, Елизавета Валерьевна. Я расспросил о старике. Главврач отправила меня в архив, располагавшийся в монастырской башне. Пробравшись сквозь мокрые низкие ветви яблонь — по щекам безвольными мокрыми ладонями, — я поднялся по гнилым ступеням к архивариусу, словоохотливая тётушка открыла зарешеченную дверь хранилища, вызволила с полок две папки. Сергеич, оказывается, потом нашёлся для мира, у него были и родственники, и место жительства, но прежде чем найтись, он умер. Похоронили его на городском кладбище, там есть участок, наш, больничный, так что можно могилку найти, может, родственники и памятник поставили, оградку, кто знает.

Я нашёл могилу Сергеича, постоял у безымянного плечистого креста.

Смеркалось; сторож, проводивший меня, ушёл.

Галки поднялись с берёз, покружили и долго-долго вспыхивали врассыпную, оглушительно вскрикивая над головой.

Теперь я всё чаще думаю о Сергеиче. Вот и вчера — я приехал на дачу уже за полночь, по дороге попал в снегопад, полз среди лесов, ни зги, ни дороги не видно, один раз свалился с обочины, хорошо ещё, сам выбрался. Войдя в дом, вдруг почуял запах шипра, но растопил печку и больше уже не слышал, а теперь стало ясно, чьё дыхание я видел утром на реке, чей вздох приветствовал меня в морозном небе.

Однажды оказался я в Витебске в командировке с товарищем, Борькой.

Мы приехали на рабочей машине, со всем оборудованием и инструментами, набрав по дороге у обочины багажник груздей.

Четыре дня мы устанавливали в новой синагоге систему безопасности производства нашей фирмы: видеокамеры, сигнализацию, досмотровый сканер.

Раввин Гуревич попросил нас работать в головных уборах.

Я отказался.

Борька послушно нацепил на лысеющий затылок кипу из лотка у входа.

Спали мы в молельном зале на столах.

В синагоге я не видел никого, кроме раввина и его жены, беременной бледной женщины в парике и с коляской. Она приносила нам еду и объясняла, как кошерно солить грузди: в подвале имелась небольшая кухня.

Борька пробовал молиться по сидуру, который дал ему Гуревич.

Я вечерами ходил на реку.

В последний день мы решили отпраздновать командировку.

Зашли в пустой ресторан «Орбита» на берегу Двины.

Я раскрыл меню толщиной с «Анну Каренину».

Разнообразие состояло в основном из водки и салатов.

Подошла симпатичная официантка лет сорока.

Борька поправил кипу и спросил:

— У вас есть кошерное?

— Ты спятил, — прошипел я, — сними шапку хотя бы.

Официантка покачала головой.

— Тогда дайте мне не нарезанных огурцов, помидоров и варёных яиц в скорлупе.

Так раввин Гуревич учил Борьку быть евреем в безвыходной ситуации.

Наконец я добрался до приложения «Прейскурант на бой посуды» — и посмотрел в глаза официантке:

— Два стакана водки, пожалуйста.

— «Пшеничная», «Праздничная», «Столичная»?

— «Житня».

— Закуска?

— Мне большую пива.

— Я обойдусь, — ёрзнул на стуле Борька и снова поправил кипу.

— Люблю евреев, — вдруг сказала официантка.

— Какая связь?

— Тихие вы.

— Когда как, — защитил я Борьку.

— Не станете же посуду бить?

— Как знать, как знать.

— Меню оставить?

— Там скидка на полный сервиз есть?

— Нет.

— Тогда забирайте.

Через полчаса мы расплатились и вышли постоять над рекой.

Когда в первый день мы въехали в город, в нём не угадывалось почти ничего из картин Шагала: сплошь панельные и кирпичные дома советской застройки. Но мы выбрались к реке, и город покатился по её берегам, вдоль плавной излучины, по изломам оврагов, заросших облетевшими уже, мокрыми липами. И тут я понял, что знаменитые летящие любовники Шагала в точности повторяют изогнутый рекой и оврагами рельеф города. Тела их, сошедшиеся в объятиях, вторят береговой линии. Любовники словно поднялись в высоту из своего отражения во времени-реке.

— Ты когда-нибудь бил посуду? — спросил я вдруг Борьку.

— Только случайно. Какая странная примета: разбитый стакан — к счастью.

— Ты ей понравился, кстати.

— Кому? — робко поинтересовался Борька.

— Официантке.

— Так считаешь? — Борька потрогал кипу.

— Убей бог меня из пистолета.

Борька остановился.

— Думаешь, стоит вернуться?

— Немедленно.

— Интересно, сколько ей лет?

— Тридцать пять. Ну, тридцать семь.

— Да, зря я пиво не взял.

Мы вернулись в ресторан и уселись за тот же столик.

Официантка принимала заказ у компании, явившейся в наше отсутствие.

— Скоро же вы соскучились, мальчики, — подошла она к нам и направила карандаш в блокнот.

Как только заказ был принесён, к нам подсел худенький паренёк в спортивном костюме.

— Извиняюсь, вы чьи будете?

Борька кисло посмотрел на меня.

— По национальности? — спросил я.

Парень задумался. Кивнул.

— Евреи, — вдруг сказал я.

Паренёк пересел обратно.

Раздался громкий шёпот.

Борька махнул пиво залпом.

Паренёк снова присел.

— Это моя девушка. — Он сделал жест в сторону официантки, наливавшей пиво у барного «гусака».

— Поздравляю, — сказал Борька.

Парень застегнул олимпийку до горла, привстал, развернул стул и оперся локтями на спинку.

— А хули тогда вы её лапали?

— Мы? — поморщившись, спросил Борька.

— Моя Галка. — Парень извлёк из-за уха сигарету и погрозил нам ею.

Он прикурил.

— Значит, с Израиля?

— Нам ещё водочки, Галя, по сто пятьдесят, пожалуйста, — сказал я официантке, когда она обеспокоенно приблизилась к нашему столику.

Парень с ухмылкой потянулся приобнять её за талию.

Женщина отшатнулась и ударила его по голове пустой пивной кружкой, которую только что взяла с соседнего стола.

Парень упал навзничь, застонал не сразу.

— Серёжа! — бросилась к нему Галя.

Лужица крови, алый её глянец, казалась украшением на плиточном полу.

Компания за соседним столом тоже бросилась ухаживать за раненым.

Мы помогли Гале отвезти Серёжу на такси в травмпункт.

Швы накладывал фельдшер, пузатый, небритый, в чёрной водолазке под халатом.

Хотели уже ехать обратно.

Серёжа сидел на койке в шапке из бинтов и ощупывал голову.

Фельдшер закончил писать в журнале, достал из тумбочки бутылку коньяка «Шамиль», стаканчики, разлил.

— За Израи́ль, — торжественно произнёс он.

Мы переглянулись.

Фельдшер выпил.

Галя чокнулась с Борькой, потом со мной, многозначительно взглянув в глаза.

— Уважаю я вашу нацию, — сказал фельдшер, выдохнув и хрустнув яблоком.

— Спасибо, — сказал я.

— Игорь Матвеевич меня звать, — сказал фельдшер и снова разлил. — Как артиста Костолевского, легко запомнить.

— Ну, со свиданьицем, что ли, — выдохнула и выпила.

С койки раздался стон.

— Пошёл на ***, — отозвалась на выдохе Галя.

Серёжа улёгся и закрыл лицо руками.

Фельдшер рассказал, как в молодости работал в госпитале в Сирии во время войны с Израилем.

— Так что арабы боялись евреев, как собака палку, — подытожил фельдшер.

— Нас тогда ещё на свете было, — вздохнул Борька и переполз со стула на смотровую койку, где приладился валетом к Серёже.

— Очень уважаю вашу нацию, — покачал головой фельдшер.

— Пойдём, — встала Галя.

Я поднялся, обрёл равновесие и кивнул.

Утром я спустил ноги на дощатый пол, который видел впервые.

Крашеные доски пересекала лоскутная дорожка.

Рама окошка была переложена сугробами старой ваты.

За тюлем появлялись и пропадали прохожие.

Галя вошла и протянула две бутылки пива.

Я открыл одну об другую и сорвал пробку второй о спинку кровати.

— Самостоятельно живёшь? — спросил я, глотнув и снова чувствуя позыв к тошноте.

— А тебе-то что?

— В туалет сходить можно?

Галя презрительно пожала плечом.

Кое-как я нашёл в тёмном коридоре туалет и вернулся.

— Я сейчас умру, — произнёс я, допив пиво.

— Да помирай, не жалко, — хохотнула Галя. — Не умеешь — не берись.

— Строгая какая, — пробормотал я.

— Уж какая есть. Тебе замуж меня не брать.

— А собирался? — удивился я с опаской.

Взмаха руки с бутылкой я не заметил.

Просто что-то лопнуло у меня над головой, и я провалился в темноту.

Очнулся на стуле.

Надо мной стоял фельдшер Игорь Матвеевич и дрожащими толстыми пальцами поднимал вверх блестевшую нитку.

Борька тревожно заглядывал мне в глаза.

Галя ревела, сидя на кушетке.

Игорь Матвеевич шил молча, похрипывая одышкой.

— Я кипу потерял, — прошептал Борька, когда мы вышли и наобум двинулись по улице. — Нигде нету.

— Я сейчас умру, — тупо сказал я, чувствуя, как темнеет в глазах.

Я взял Борьку под руку, и мы побрели дальше.

Раввин Гуревич стоял на крыльце и менял лампочку.

Он заметил нас и застыл с закопчённой перегоревшей колбой в пальцах.

Мы остановились.

— Вот, Соломон Маркович, — доложил Борька, — привёл пострадавшего.

Я смущённо потрогал бинты на голове.

Гуревич прищурился и, ни слова не говоря, стал довинчивать лампочку.

Наконец, опустив руки, он снова посмотрел на меня и вздохнул:

— Говорил ведь, куда ж ты без шапки.

И только в августе по городу разлетелся шёпот: к берегу подошла кефаль.

В ватаге друзей, путаясь в снастях донок, иногда взвывая от впившегося крючка, Семён несётся вниз по ярусам города к морю.

Полдневная духота оплывает по чаше ландшафта. На Мичманском бульваре лужи крошева сухой акации шевелятся и пересыпаются на новое место от случайного ветерка. Там и тут по косогорам цокают цикады. Мальчишки, едва поспевая корпусом за ступнями, мчатся вниз, слетают с Верхней Садовой: ограды над подпорными стенками, заросшие плющом и копнами дрока, памятники, камни бастионов, петли переулков и булыжные лестницы, едва проходимые от дебрей шиповника и ежевики, уютные тупики, стрельба бликов по окнам домов, подвесные мостки к парадным, резные балконы и дурманный чад жареной султанки, запах роз и помидоров — всё это бесследно рушится в их ощущениях и взглядах, с бешеной цепкостью вырывающих из перспективы бега ниточку равновесия. Море пока ещё невидимо живёт за Братским кладбищем, за Корабельной стороной.

И вдруг впереди — стоп, провал, неясная заминка: на пути громоздится нестройный вой духовых, по ухающему колесу барабана ходит войлочная колотушка, и медный блеск тарелки полосует зрачок.

Из дома, утопшего в обвале плюща, выносят гроб.

Вся в трещинках, барабанная кожа натянута дрябло, пролежень от колотушки дышит.

Гроб устанавливают на крашеные табуреты, похоронная какофония рассыпается на минуту молчания.

Теперь слышны рыдания. Дымок из зажатой в дрожащий кулак сигареты свивается в сизую розочку и плывёт перед глазами Семёна.

Учительница математики — Елизавета Сергеевна, хотя нынче каникулы, почему-то стоит здесь, вся в чёрном.

На них шикают, и, сбавив ход, мальчишки протискиваются в толпе старшеклассников.

Почему-то все они смотрят в одну точку.

От лица девушки, лежащей в гробу, не оторваться.

И тут Семён вспоминает — дочь капитана первого ранга учится в боевом 9 «Б», её отец командует военным кораблём — огневым ураганом Средиземноморья. Позавчера на закате судно встало на рейд у горизонта: с крыши Семён видел в бинокль, как рушились якоря и как матросы чехлили ракетные установки.

Это она на первомайском концерте играла на пианино в актовом зале. Низкая чёлка, строгий профиль тронут на скулах тенью загара; прямая спина, белый фартук: край, сместившись, приоткрыл мышцу бедра — чуткую, как рыба, телесную волну, оживающую при нажиме педали.

В распахнутых окнах носятся наискось ласточки. Клавиши ткут полонез под тонкими руками.

А ещё он однажды видел с нижнего пролёта школьной лестницы её кружевные трусики. Он следил за её восхождением с открытым ртом, так как не предполагал, что нижнее бельё способно излучать свет, что оно может быть таким же легкомысленно воздушным, как манжеты или отложной воротничок на школьной форме.

Заметив, что пацан подглядывает, настигла, перемахнув перила, — и, слегка придушив, вместо того чтобы наотмашь в спину сшибить наглеца вниз по ступеням, вдруг оглянулась и, нагнувшись, чмокнула в уголок рта.

После, на уроке географии, Семён долго, мрачно тёр рукавом щёку и губы.

Сейчас тело девушки убрано в розовую тафту — так девчонки кутают кукол. На виске виднеется подтёк.

Семён боится мертвецов, он испытывает к ним отвращение, как, например, к запаху герани или ко вкусу варёных яиц. Когда умерла бабушка, он бежал из дому и ночевал трое суток на причалах Северной бухты, пока его не определили в детскую комнату милиции — до востребования взбешённой матерью.

Но теперь при взгляде на девушку ему хочется сделать страшное. Его мутит от злобы, от желания кинуться, отомстить за свой стыд.

Понизу прошёл обрывок бриза и стронул прядь на виске.

Он первым снова рванул к морю.

Вечером на закате Семён в одиночку возвращался той же дорогой. Выкупавшись напоследок, напитанной светом кожей он чуял, как при ходьбе прикладывается к загару мокрая рубашка.

На тротуаре перед тем домом были рассыпаны пыльные, затоптанные ветки кипариса: плоские кружева покрывали асфальт.

Семён огляделся.

Свеча маяка под низкими лучами солнца. По ту сторону бухты поезд карабкался в гору.

В объёме неба, завешанного плоскостями заката, прозрачно стояло лицо девушки.

Она улыбалась. Семён удивлённо помотал головой, словно вытряхивая из ушей воду, и поспешил отправиться дальше.

В конце улицы на балкончике дома, вылезши за край косой, на глазах ползущей тени, грелся последним теплом крохотный геккон. Бледный его язычок выскользнул набок и протер монетку глаза.

На проволочном кукане висели пять радужных кефалей. Он на ходу с приятным усилием снял кукан с плеча и вытянул руку, снова любуясь уловом.

Вдруг эллипсоид рыб, благодаря восхищённой рассеянности взгляда, отделился от связки и поплыл куда-то линией женских бёдер.

Полог палатки был поднят — сентябрьское море ещё дышало теплом, утром блики очнутся, зарябят в тумане пробуждения, и дрёма вновь нахлынет — теперь тихим светом, убаюкает цоканьем гальки под волнами. Он нащупал в клапане рюкзака фотоаппарат, расчехлил. И снова в который раз застыл, не то стараясь удержаться, не то сосредотачиваясь, вновь и вновь пытаясь понять, зачем он это делает. Наконец сердце опустилось из горла, рычажок под пальцем вырос в гору, объектив продавил грудину, потёк хрустальной рекой через позвоночник — но вдруг экран дрогнул, взорвал всю темень, антрацитовый блеск моря, воздух, стало не продохнуть, и он приподнял тубус, упершись локтем, ещё на деление стронул рычажок.

Снимки эти чудом сохранились на одной из флешек, их несколько всегда лежало в кармашке мягкого футляра, два года к ним никто не прикасался. Она снимала себя сама, на седьмом месяце, скрытно потрясённая преображением. Словно, фотографируя, снова и снова искала подтверждения у тела, пыталась подступиться к тайне, овладевшей её существом, уже взволнованная смущением души, с которым та принимала свою частичку, поднятую в мир ростком, укоренённым в лоне. Где-то там, под сердцем, чувствовала, как тело переходит в душу. Тяжёлая рама зеркала, тусклого омута, тинистого от пятен сношенной амальгамы, поднимала к поверхности глубину спальни, этот матовый слоистый свет, просеянный сквозь марлевую занавесь, фасад комода, расписанный морилкой, — доколумбовую карту он раскинул по сосновым доскам: два ящика Европы хранили её бельё, две части Азии он занимал своим, плюс краски, диски, кляссеры; пустующая Африка недавно стала заселяться ползунками; коляску он купил, но в дом не внёс, оставил на складе до востребования (чек предъявить), мать научила — таков обычай, чтоб не сглазить. Она снимала со штатива, тайно, и теперь он ревновал к матрице и объективу — к той неживой сетчатке иного, подменившего его собственный взгляд. Но теперь он встал на его место, и это было обретение большее, чем воспоминание. Светящаяся сфера живота, полного неизъяснимым; вывернутый туго пупок, тонкие щиколотки, узкие голубые ступни; очерченный тенью профиль, поджатые губы, ни толики онемения, цельная сосредоточенность, будто предстоит экзамен; только на одном уголки губ чуть тронуты внутренним взглядом, словно кто-то постучался к ней: «Ну, улыбнись!» На последнем снимке она стояла у окна вполоборота, и тень наползала силуэтом, скрадывала скулу, руки текли к животу, на который неизвестно откуда — отражённый в зеркале? — ложился косо луч; они ещё не знали, кто у них родится, сын или дочь.

В ту ночь ему снилось, что он кит. Сновидение состояло из тишины, парения в толще темнеющей впереди и вглубь бездны; из слабых зовов самки и детёныша, протяжно-тоскливого и тонкого, к ним он устремлялся всем существом, хоть и не мог уловить направление, по инерции бездна набегала, влекла. Он зависал в одиночестве пустоты, ждал, когда снова услышит стон, чуть подвигался и трогался дальше в величественной нерешительности, синее сердце тьмы поворачивалось внизу бескрайней сферой. Огромный и невесомый, сильный и некрасивый, он трепетал всем существом, когда вдруг вновь раздавался зов, и пульсировал навстречу. Кит рыскал, он без усилия поспевал за ним, менял курсы, чтобы запеленговать точнее — по тому, как стон наполнял голову и сердце, — под разными углами. Но вот тревожное видение стало иссякать, тишина, пронизанная тоской, истончилась, нахлынула глухота, горизонт тьмы возвысился, застил даль, пустота сгустилась в просторном сердце — и, задохнувшись всхлипом, он рванулся из палатки, на четвереньках поискал в рюкзаке сигареты, жадно закурил, дрожа, размазывая слёзы, стараясь отдышаться.

В море серебрились озерца зыби, на востоке блекли звёзды, в бухте тлели два мачтовых огонька. Сзади, словно монументы в потёмках скульптурной мастерской, высились мускулистые глиняные обрывы. В машине мигал глазок сигнализации.

Разделся, швырнул себя в воду, стал бешено считать гребки, корпус яхты вымахивал всё выше, отдалился. Он заложил дугу и вернулся; перебирая на плаву руками по камням, подтянулся к силуэту палатки. Призрак облака кучевым конём дыбился в лобовом стекле. Полежал, оглядывая вспыхивающие морскими светляками плечи, ладони. Раздался кашель с яхты, будто над ухом; фигура послонялась по палубе, нависла над бортом, звук струи зарылся в воду.

Больше он заснуть не мог, было боязно возвращаться в сон, во властную существенность чуждого сверхсознания. На рассвете снялся, и скоро шоссе взмыло, вильнуло, вытянулось над капотом, в окно забился поток, замелькали белые домики посёлка, сады; притормозил перед посыпавшейся из ворот на обочину отарой. Алуштинский серпантин завился, зашуршал под колёсами, закачались, поплыли очнувшиеся лесистые горы, облитые рассветом, словно бы вознесённые им — против вчерашней сочной грузности теней заката; лиловые от дымки овраги, лощины, провалы заволновались размеренным штормом вокруг. На верхней ялтинской дороге уже дымили в гору грузовики, над Алупкой блеснула выпуклость моря со скобкой танкера у горизонта, навис скалистый собор Ай-Петри, выросли впереди пики Байдар, потом справа потянулись к Инкерману холмы, и многокилометровый тягун, гроза неисправных автомобилей, пролился асфальтовой рекой в степную даль. Скоро заложило от перепада высоты уши.

Весь день он провёл на берегу у Херсонеса. Колонны базилики над степным простором, известняковые соты античных руин, ярое солнце сквозь ряды облачных бурунов, в стенных проёмах углы отчаянно-синего от ветра неба, необычайной глубины, между сливочной каймой мчащихся туч.

Шторм бросал шеренги гребней на обрывистый берег, валы били в каверны, нагнетённый гулким ударом воздух вырывался с рёвом, будто паром дышало обеспокоенное в пещере чудовище. Из промытых отверстий наверху вставали с утробным воем мглистые великаны, влажными солёными ладонями обнимали за плечи, прикрывали глаза и дышали в шею.

Позади развалин Владимирский собор подпирал облака и лазурь широким куполом, с высокого двора взгляд очерчивал протяжно горизонт. Вдруг послышалось пение хора, из ворот храма показался дьяк с взволнованным красным лицом, торопливо, по-бабьи подобрал облачение, перелетел с паперти через сквер и замер навытяжку у корабельного колокола, укреплённого у ограды на возвышении. Встал на цыпочки, собрал в руку ремни языка, как вожжи. Шумно вдохнул — и вбил, затрезвонил.

Воздух вокруг заходил ходуном, и, оглохший, он пошёл к машине, всей грудной клеткой ощущая гул, сферическое колыханье.

Ужинал в Балаклаве, в рыбном ресторане, стоявшем на сваях. Стая кефали слеталась на брошенную в воду головку жареной ставриды, рыбы кишели в линзочках световой ряби, множили сверканье. Садилось сзади солнце, берег длинной узкой бухты погружался в рассеянный свет, причалы, заставленные лесом мачт, становились видны во всю километровую дугу, вдоль которой набережная, лоточные вернисажи, кафе, парковка наполнялись медленными туристами. Напротив, через бухту, полуразрушенные два дома с высоким крыльцом и колоннадой, с пыльными разбитыми стёклами, залитыми закатом, казались теперь декорациями. С прогулки или рыбалки возвращались катера, яхты, шаланды; названия их были преимущественно греческими, и надписи на бортах напоминали математические формулы.

Ночевал где придётся — то на обочине, рассекаемой сквозь сон протяжным лётом автомобилей, то в пустующем кемпинге или — если удавалось в потёмках удобно съехать к морю — на пляже. Теперь решил заночевать на Ласпинском перевале, на дастархане у Сеида — за плату хозяин придорожного кафе пускал до утра под навес. Было уже темно; от смотровой площадки над перевалом отъезжал последний, пылающий двухпалубным салоном автобус; водитель дал призывный гудок, пассажиры стекались от дымящихся мангалов с шашлыками, вставали из-за столиков чайной, спешили от сортира.

Он подошёл за разрешением к Сеиду; грузный татарин с серебряной планкой усов кивнул, запахнул халат, поправил шапочку и хрипло попросил подождать, пока не уйдут последние посетители. На возвышении дастархана по-турецки сидела парочка, перед ними дымился кальян, они пьяно целовались взасос, раскрасневшиеся, в объятии заваливались на бок, у девушки смуглая складка живота выглядывала из-под майки, в волосах заколка сбилась набок.

Он взбежал по широким ступеням, на смотровой площадке никого не было, перекинул ноги через бортик; розовато-мутная луна у горизонта таяла и растекалась по стальной сфере моря. В дрожащей слезе светила проступали пятна и полоски, показался силуэт далёкого корабля, попавший в оптику атмосферной линзы.

Внизу, на уступе скалы, блестели бутылочные осколки, слева за провалом крытый мост пронизывали огни автомобилей, фары чиркали по серпантину, пропадали.

Возвысившаяся луна суживалась ярче зрачком, бледнела, свет под ней подымался в небо клинком. Внезапно ему показалось, что море вглядывается в него. Что вот это тектонически сгущённое в мозгу пространство обладает зрением, вниманием: бесчувственным или понимающим — он этого не знал. В то же время с той стороны обрыва проступил, сгустился неясный тёмный смерч. Он пронёсся в воздухе — и пелена слетела со зрения: его захватило видение — гигантская прозрачная волна вспучилась во всю ширь, навернулась бороздой и тронулась от горизонта, выросла, выгнулась станом и, казалось, остановилась чуть наискось; световые языки страшно стекали по её склону.

Волна почудилась ему одухотворённой.

Но вот гребень взмыл выше перевала, побелел, стал рушиться — и, заледенев от ужаса, он увидел в вышине кита: чудовище тщетно стремилось выгрести, грудной плавник вхолостую взмахивал в воздухе. Кит, будто щепка, был несом волною, влажный бешеный глаз, полный отчаяния, стал затухать тоской. Волна хлынула на берег, намытой грудью нижних бурунов вскарабкалась по склону, гребень сорвался, тоннель обрамил перевал — и он очнулся, поглощённый прозрачной пучиной, от напряжения дрожали мышцы, слабый ноющий звук удалялся в груди и молил, прощался.

Он спустился к дороге, переставил машину к дастархану, расстелил спальник. Ночевал он здесь в третий раз, ему нравилось на рассвете проснуться под гудение горлицы, щуриться на озарённые горы. Над столиком ещё витал тинный аромат «Шанели» и девичьего пота, ковровая подстилка под ладонью ещё хранила телесное тепло. За бортиком навеса темнел дебрями овраг, за ним высились силуэты гор, искажённые наползшей тучей, в лохмах мглы беззвучно мелькала седина зарниц, листва вдруг затрепетала под мелкой моросью, затихла.

Мальчишки из прислуги поодаль на скамеечке лузгали семечки, пересказывали друг другу фильмы. Один — розовощёкий, с прямой густой шевелюрой и сросшимися бровями — сидел неподвижным богдыханом. Другой — с тонкой гимнастической фигурой, чрезвычайно гибкий — время от времени выжимал упор на скамеечке, углом вынимал ноги, вставал на руки и, замерев, так же медленно опускался на место.

Сеид принимал гостей, восседая на отдельном хозяйском помосте. Две его приятельницы утром приехали из Коканда — на разведку, с мыслями эмигрировать в Крым. Женщины расспрашивали наперебой о местной жизни, протяжно жаловались на свою, старый друг отвечал не спеша, размеренно подливал в серебряные напёрстки коньяк; девушка, рыжая приблудная Машка, с чумазым добрым лицом, обычно помогавшая мангальщикам, принесла одеяла — холодало.

Разжился на кухне кипятком, подсыпал в термос чай и сахар. Видение всё ещё слепило, всё ещё рушился подхваченный левитацией поток прозрачности, стекал с гор, с затылка, по плечам. Он сидел сгорбившись, вдыхал терпкий пар, над кружкой свивались, таяли фигуры пляски. Полнотелые гостьи Сеида стучали бусами, подтягивали узлы платков, поправляли крашенные хной пряди, шуршали грубым шёлком.

К его столику подошла Машка, не скрываясь, осмотрела, стала тихо убирать со стола кальян, посуду, смахнула крошки, но так и осталась, вся светясь обсыпанным веснушками лицом, полными руками, осела на краешке подстилки, не смея повернуться к нему, простодушно косясь.

Вдруг Сеид выпрямился, обвёл рукой двор, полный дощатых пристроек-скворечников, лесенок, прокашлялся. Мальчишки притихли. «Десять лет назад здесь была помойка», — произнёс он с горечью и пригубил из стопки. Вспыхнувший фонарь высек искру из медного блюда, полного фруктов, женщины зацокали языками и почтительно примолкли.

Девочка подхватилась, кальян звякнул, он не заметил ни Машку, ни то, как мальчишки поглядывали на него, на его машину, снаряжение, как им всё было интересно, но подойти, попроситься посидеть за рулём, поднять капот — на это не решались в присутствии Сеида. Мгновенная старость вдруг овладела им, внезапная старость косматой старухой прыгнула на закорки, завыла, вцепилась в виски, заколотила по глазам. Карга стала рвать волосы, заёрзала, пустилась в пляс, пришпорила. Сдавил кружку до ожога. Наконец старуха ослабла, жёсткими ладонями погладила темя — и бесслёзное рыдание рванулось вверх комком, задушило.

Дождь накрапывал настойчивее, стал пробивать виноградную листву; Сеид свесил ноги, обулся, подал руку женщинам, помог сойти; кивнул ему: «Ночью дождик будет, иди в бытовку». Поблагодарил, сказал, что ему удобнее на дастархане, утром — горы перед глазами, приятно просыпаться. «Хорошо. Бытовку не запру. Будет где схорониться».

Мальчики разошлись по своим углам, где-то щёлкнул выключатель, темнота навалилась, на ощупь влез в спальник. Дождь замер, но облачная беззвёздная темь, изредка грохоча, уже поглотила перевал, навалилась на дорогу. Он снова боялся заснуть и лежал с открытыми глазами, в которых далёкие молнии совмещались, высвечивали набегающие стеклянистые колбочки. Чуть погодя забылся, но ветер тревожно прошёлся в овраге, всколыхнул листву, облил лицо, он нащупал сигареты, чиркнул спичкой в ладонях, пальцы пролились тенью на перегородку, задрожали, стали таять в потухших глазах.

Теперь он уже не мог сдержаться, и всё то, от чего бежал, скрывался в самых слепых углах сознания, от чего пытался исчезнуть, маясь по берегу осеннего Крыма, — все эти два года, день за днём, предстали перед глазами. Вот он прощается с ней в приёмном покое, забирает одежду, запихивает в сумку, она чмокает его в щёку, и медсестра, за спиной которой испуганно смотрит его девочка, прикрывает дверь. Вот он стоит над открытым капотом, над разобранным инжектором, распатронил всю систему впрыска: топливная рейка, форсунки, клапан, провода. Он всё поглядывал на окна роддома, не представляя, что там с ней делают. Ночью вскочил, экран телефона ослепил, ночная Москва закружилась, замелькала. Вот с букетом ирисов он вышагивает по вестибюлю, на деревянном диване шумно восседает грузинская чета, кормя мороженым опухшую, несчастную дочь, вторую неделю она лежит здесь на сохранении. В руке у него зажаты купюры, символическая мзда за отцовское счастье. Наконец встревоженная медсестра выносит ему свёрток, казённое клетчатое одеяльце из-под конверта, а сама быстро выходит, куда она? Свёрток оказывается не тугим, пугающе лёгким, девочка безмятежно спит, складывает губы, он боится прижать, рукам неловко от неожиданной нежности. Дочка — не расправленное ещё личико, синий глаз смотрит вбок — похожа в профиль на китёнка: высокий лобик, прямая переносица, улыбчивый тонкий рот. Створка двери грохочет, тычется колесо, коляска застревает, ёрзает, откатывается вкось, он видит колено, голое родное колено, больничный халат, блестит втулка, поворачиваются спицы. Медсестра появляется снова, он видит жену, испуганную, слабую, с тёмными подглазьями, с чуть покривившимся безвольным ртом. Далее следовал провал, ночи с дочкой на руках он вышагивал вдоль трёх окон, сначала угол соседнего дома, пожарная лестница, бойницы чердака, из которых на рассвете доносилось утробное урчание голубей, потом дерево, ещё одно дерево и угол переулка, хлебная палатка, понурый дворник-киргиз в пять утра выкашивает панель. Июньская гроза однажды пронзила, прочертила жутко все рамы, дочь расплакалась, он приподнялся на постели. Вспышка молнии выхватила лицо, раскроенное криком, словно бы чужое, похищенное отчаянием лицо. Распластанное на подушках тело, двадцать девять лет, первые роды, паралич, следствие эпидуральной анестезии.

Рената приходила утром запыхавшаяся, вечно опаздывала, и он ждал её, уже одетый, упершись лбом в стену, радуясь минутам забытья. По пути она забегала на молочную кухню, молока не хватало. На работе звонил домой всё реже, Рената хмыкала в трубку, чего, мол, звонишь, всё у нас хорошо, дочь нормально, но твоя меня уже достала, всё как обычно, ищи себе другую няньку. Но не уволилась, стала даже ночевать, давала поспать и ему, она была из Белоруссии, рослая стройная девка, вечно в красном спортивном костюме, занималась йогой, стояла перед зеркалом на голове, подвисала над какими-то фигурными схемами; мужиков не водила, сама не гуляла, только в кино. Жена пугалась няньки, вся сжималась от ненависти, когда та задирала ей рубаху, принимала судно или прикладывала к груди дочь. Рената теперь отходила от неё с прямой сильной спиной, он знал, что происходит между ними в его отсутствие.

Прошёл год, лучше не стало, руки начали неметь, теперь она не могла оттолкнуть, ударить Ренату; дом пропах тоской, каким-то йодисто-молочным запахом, этот медикаментозный дух преследовал его и в городе, он принюхивался к одежде; да, легче не стало. Пораньше вернувшись с работы, вытаскивал коляску, оставлял у подъезда. Рената принималась её одевать, как тряпичную куклу; поднимался обратно, брал жену на руки, легче пушинки, ноги как спички. В парке, закутанная в плед, она была похожа на переломанную, уже увядшую, потом обожжённую веточку. Он складывал ей руки, теперь они лежали смиренно, во время прогулки одна съезжала, повисала, он укладывал снова. В холодно-гневном лице проступала благодарность. Однажды, когда поправлял ей шаль, сухие губы коснулись его руки, до сих пор он чувствовал на запястье сухое её дыханье.

В ту ночь он спал как мёртвый. Под утро подскочил от вопля. Рената орала как резаная, страшно топая, влетела с ребёнком на руках, завыла, кинулась обратно. Мгновение он не мог подняться. То, что увидел потом, войдя в спальню, — истаявшее жалкое тело на полу, опрокинутая банка феназепама, языком подбирала капсулы, три осталось, сжал в кулаке, — всё это уже стояло перед глазами, и немая тяжесть расплавленным свинцом втекла в голову, отняла ноги.

Хоронил один, никому не сказал, Рената осталась с девочкой дома, тесть приехал на следующий день. Съездил с ним на кладбище. Шёл дождь, холмик заметно осел. Грузный лысый старик, после смерти её матери давно живший с новой семьёй, стоял вытянувшись, держался рукой за ограду соседней могилы. На суровом его лице жил труд непонимания. «Столкнуть на пол банку, сползти, непослушным языком подобрать разлетевшиеся капсулы, ёрзая, минуту тратя на одну, замереть от счастья».

Дома над раковиной отупело отмывал от глины ботинки. Дочь пришлёпала босиком, залепетала что-то, притянула стульчик, влезла, стала деловито помогать. Девочка любила возиться с водой, высыпала зубные щётки из двух стаканчиков, наливала в один, выливала в другой…

Отмыл подошвы, молча собрал рюкзак, на пороге сунул Ренате денег.

Сначала мотался то по горам, то по побережью, в Севастополе узнал расписание паромов до Синопа, с мыслью рвануть в Каппадокию. Наконец бросил машину в Бахчисарае и три дня бродил по лесу, пока однажды в сумерках не вышел на караимское кладбище. Располагалось оно в овраге, заросшем дремучим лесом. Замшелые обелиски нестройно торчали вверх по склону, как зубы в старушечьем рту. Некоторые памятники были завалены. Он спросил у сторожа — почему.

— Многие тут ищут клады или старые свитки Писания. Я знаю? — пожал плечами добродушный карлик, заросший до ушей кудрявой бородой. Сначала незамеченный среди беспорядочного строя могил, сторож словно вырос из-под ног.

Потом он разглядел и сарайчик покосившийся, в котором тот обитал.

— А что ж ты волю им даёшь?

— Самому интересно.

В ответ он невольно ухмыльнулся, и вдруг — впервые за два года — полегчало, что-то упало в груди, всего лишь от какого-то ничтожного усилия лицевой мышцы, только тогда.

Ветер вновь прошёлся заполошным приступом по оврагу, хватил порывом по крышам, захлопали окна, залился лающим кашлем Сеид, харкнул в окно, стукнул створкой. В затишье слышно было, как накрапывает дождь, как густо погромыхивает над перевалом гром. Вдруг сердце оборвалось — и он впал в дрёму. Спустя провал черноты на него надвинулась яркая точка, лучистая звезда набежала в глаза, и со всех сторон он облетел её долгое тело. Тихий свет исходил из распущенных волос, наполнял смуглым свечением полную грудь, лоно, с улыбкой она вытягивалась перед ним всей своей мучительной долготой. Едва дотянулся в невесомости, припал губами к бедру, она запустила пальцы в его волосы.

Молния разорвала воздух над самым теменем, он подскочил и понял, что оглох. Ветер швырял беззвучно потоки ливня, он мгновенно вымок, схватил спальник, пенку, нащупал у пояса ксивник. Ослеплённые горы дрожали белым пламенем, он оглянулся, но тут же стена дождя косо рухнула на перевал, сломалась, по обочине шоссе уже бурлил поток, от грома взвыла автомобильная сигнализация, дрожь охватила его. Изо всех сил прижав к груди спальник, ринулся через двор в бытовку. На пороге, как птица в стекло, в него влетела полуголая Машка. Она полоумно раздирала рот, что-то выла, приплясывала от страха, груди прыгали под рваной ночнушкой. Схватила за плечо, прижалась, ища защиты, не понимая даже, кто это перед ней, и жар человеческого тела окатил, расплавил; он гладил девчушку по голове, как заведённый.

В проёме мелькнула фигура, молния снова выхватила дорогу, спуск в тоннель, огибавший гору, за ним вполнеба высился сизый силуэт воина, он уменьшался, уходил, плащ его, сотканный из ливневых потоков, ниспадал к морю.

Спальник всё-таки грел, он накинул его Машке на плечи, она скоро пригрелась, потянула за собой, легли вместе, она дышала ему в спину, горячий рот её огнём расплывался на лопатке.

Колотун стих, сон завалил затылок, он заснул так крепко, как никогда, с самого рождения.

Утром никак не мог проснуться, хоть солнце и слепило сквозь закрытые веки — луч стоял на них ласковой ладошкой, по нему можно было забраться высоко-высоко, осмотреться над всем побережьем, ослепнуть от дуги горизонта.

Он вышел к дастархану. Сеид восседал на хозяйском троне.

— Как спалось?

— Отлично. — Он всё ещё щурился и вместо Сеида видел круглого жука, полоски надкрылья вторили халату.

— Слава Аллаху, я не запер вчера бытовку. На Ласпи всегда гремит. Кругом сухо, а сюда обязательно туча повернёт.

Гостьи Сеида, охая, спустились из своего скворечника во двор, прошли к умывальнику. Одна другой протяжно жаловалась, поднимала руки:

— Как я напугалась! Подхожу к окну — молния бах, бах, сверху потоп. Думала — море нас смоет. Потом вспомнила — дом на горе. Ай, как хорошо! Но долго, долго уснуть не могла, лекарство пила.

— Трусиха ты, — отвечала ей другая.

Сеид снова усадил подруг за стол, разлил остатки коньяка, предложил и ему. Отказался и пошёл собираться.

Открыл багажник, закинул спальник, пенку.

Вдруг кровь отлила от головы.

Рюкзака на дастархане не было.

Думая, что порывом снесло его в овраг, слетел по трапу, облазал сырую, скользкую от прелых листьев яму, заглянул под сваи. Поднялся обратно, поскользнулся на гнилой доске, саданул колено.

Сеид выслушал, призвал повара:

— Володья! Володья!

Володя — лысый крепкий мужик в джинсовой рубашке, в первую ночь именно он устраивал его на ночлег — подбежал, выслушал. Лицо Володи стало озабоченным.

— Есть подозрение, кто это сделал. Этот человек не первый раз здесь шкодит. Хусейн знает, как его найти. Хусейн! — гаркнул, обернувшись, Володя.

Спустился Хусейн, толстощёкий паренёк, заспанный, мрачно выслушал, но искра мелькнула в его мятом лице, выдала зависть.

— Да сбросил он уже всё, в Севастополе он сейчас, на толчке, сколько сейчас времени? — Парень сощурился на солнце. — Что там было? — помолчав, оживился он, явно соображая, чтобы не прогадать при делёжке.

— Фотоаппарат, нож, фонарик. Плачу тысячу долларов, если вернёт. — Он посмотрел исподлобья на Хусейна и уставился на свои кроссовки. Рядом с ними, поцарапывая лапками по асфальту, полз здоровенный усач.

Сеид о чём-то хрипел женщинам. К одной из них спустился сын, которого вчера не было видно. Бритоголовый, сутулый парень присел на краешек дастархана и лихо опрокинул рюмку. Сеид с удовольствием посмотрел на него.

— Да кому нужны твои баксы! Поймаю собаку — убью. Не первый раз гадит там, где ест. — У Хусейна снова блеснули глаза. — А ты что вещи при себе не держишь? Что упало, то пропало.

Договорились, что вечером он заедет снова. Если будут новости, значит, будут.

На стоянке уже появились первые машины лоточников. Торговцы вереницей перетаскивали багаж к лестнице, на смотровую площадку. Мангальщики раздували огонь, дым вспархивал из-под картонок, тянулся к ноздрям, оседал у подножья скалы. Ствол шоссе всё чаще выстреливал автомобилями. Он отпустил сцепление — и тоннель из-за поворота потянулся в глаза, замелькал треугольными ломтями света, моря, но вот обрушился поток солнца, умыл, и стало ясно, что он больше сюда никогда не вернётся.

Мальчик, как обычно, с вечера следил за Машкой. Он болтал с Хусейном, поглядывал на москвича. Хусейна недолюбливал, медленный и жадный, он был откуда-то из Сибири, из Тюмени, что ли, замороженный, в общем. Хозяин в молодости работал дальнобойщиком, ездил по стране, много у Сеида было знакомых татар отовсюду, некоторые теперь, когда он разбогател, к нему на лето в Крым присылали детей — и отдохнуть, и подработать. Мальчик сам был из Коканда, он знал одну из этих богатых тёток: сын у неё приблатнённый, а мужа зарезали.

Машка зачем-то околачивалась подле москвича, заглядывалась. Небритый, в рваной майке, он нависал над столиком, не знал, куда деть колени, невидящим взглядом смотрел перед собой, прихлёбывал чай.

Наконец Машка поднялась к себе. Мальчик на прощание толкнул в бок Хусейна и шмыгнул за нею. Запер комнату, поднял коврик, приник глазом к щели. Девушка стала раздеваться, но отчего-то спохватилась, сердито забормотала и потушила свет.

Долго что-то Машка квохтала; не дыша, он слышал скрип, с которым она поворачивалась на кровати, чуял, как дышит всё её большое тело здесь, за тонкой доской, будто он плывёт на корабле, в трюме, и штормовая бездна горами ходит у виска, тут, за тонкой обшивкой. Он приложился щекой к доске и вытянулся, прильнул всем обнажённым телом к перегородке.

Делать было нечего, он лёг на спину и стал думать о том, какая у москвича хорошая машина, большая, мощная, и на спидометре указано 240! Ещё недавно он перерисовывал из книжек самолёты, устройство турбин и сейчас мечтал посидеть в такой машине, широкая панель её была усеяна тумблерами и циферблатами, там можно было почувствовать себя как в кабине пилота.

Ночью разбудил гром. Рядом ворочалась, подвывала Машка. Он снова прильнул к щели. Вся бледная, пухлая, она вздрагивала во сне от грома, мучилась, жмурилась от белого блеска, с которым откидывался на изголовье квадрат окна. Он оглянулся на своё окно — и обомлел. Слепящая рама влетала в комнату — и косматый великан, отделившись молнией от простывшего контура гор, оставался гореть перед глазами зеленоватым силуэтом. Страшный, похожий на москвича — такой же мосластый и нескладный, в длинной, ниже колен, руке он держал, как дубину, сосну, шаг его поднимался в гору.

Повсюду захлопали окна, внизу громыхнула дверь. Сильно хотелось на двор, но как добежать под ливнем? Наконец дождь схлынул, наступило затишье, он вышел. Джип блестел тёмной влекущей громадой, несколько машин, ослепших от бури, стояли на обочине, мигая аварийными огнями.

Он перебрал шмотки, брошенные москвичом на дастархане.

Одна за другой машины стронулись с места и цугом потихоньку двинулись в сторону Ялты.

Мальчик осмотрелся, закинул рюкзак на спину.

Рассвет застал его у поворота на Балаклаву.

Весь день провалялся в Серебряной бухте, купался, сидел на мостках причала, а на закате, когда ушёл последний катер с отдыхающими, перепрыгивая по камням, забрался на свою скалу, где не раз ночевал, когда его отпускали в воскресенье. Он лёг на тёплый камень, достал фотик, рюкзак подложил под голову. Море остывало от заката. Небо вдруг надвинулось глубиной, проступившей под звёздами. Уже привычным движением включил, стал перелистывать снимки. Их он видел ещё днём, украдкой прикрывая экран от солнца ладонью, разглядывал эту девушку, не в силах оторваться. Он перелистывал ещё и ещё, фотоаппарат стал отдавливать грудь, он несколько раз вздохнул, продышался. Как вдруг ярость стыда исказила его лицо. Он вскочил, изо всех сил швырнул фотоаппарат в море — и, освобождённый, отточенным движением, с трёх маленьких шажков, толкнулся и пронзил головой вспыхнувшую толщу.

Взошла луна и, сужаясь к зениту, взяла в фокус, вобрала всё море, оба берега, горы, щит Малой Азии и надвинулась на горизонт Леванта.

Ранним утром в начале марта я шёл частыми галсами по южной дуге МКАД, выжимая временами сто семьдесят, и думал о всяческой ерунде. Например, вот о чём.

Что нынче, как всегда, когда меня сражает наповал Москва, я лечу в Велегож спасаться.

Что дом на лесистом берегу Оки — одно из двух мест на Земле, где я могу выспаться, где могу думать, где меня никто, кроме Бога, не отвлечёт.

Что, если вдруг у автомобиля сейчас оторвётся спойлер, я взлечу, поскольку моя скорость давно превышает скорость «кукурузника», вошедшего в невозвратное пике.

Что, чёрт возьми, Москва и сейчас — как ни ловчил я всю зиму ужом на адской сковородке Садового кольца — сокрушила меня пустотой: навылет.

Что другое место моего покоя находится в семи километрах от Иерусалима. Что в тех краях я не был двенадцать лет — но часто бываю во сне. Что сейчас там, поди, уже расцветают в кристальных садах миндаль, апельсин, олеандр. А у нас ещё даже грачи не прилетели.

Что вот уже третий пост ГАИ, считая от Можайки, с которого стремглав наперерез — как снежинка бурана в световой рог и зев локомотива, несущегося степью, — выбегает серое пугало с обломком шлагбаума в пятерне — и расшибается мошкой в лепёшку о зеркало заднего вида.

Что, увы, меня больше не развлекает — видеть прочий транспорт стоячими вешками моего разъярённого слалома. И что пора уже перестраиваться в крайний ряд, потому что мелькнул щит «БУТОВО», и вот-вот в правый висок вылетит петлистая, вращающаяся, как аркан, развязка симферопольской трассы.

Что мой «фольксваген» — «народный автомобиль», и это засело у меня в голове. Вот Гитлер держит речь на закладке очередной автострады. Он начинает тихо и скромно, даже застенчиво. Но уже через минуту заводится, наотмашь рубит ладонью воздух, брызжет слюной, хватает лопату, всаживает её в распаленное воображение нации — и, швырнув с лопаты земли три раза, вещает: через два года каждая семья будет владеть автомобилем, народным автомобилем. Я думаю как раз о том, что Эйхман был похож на бухгалтера.

Я свернул, крутанулся, снизошел с эстакады на взлетную — и спустя километр осадил на бензоколонке British Petroleum.

Мне нравится сервис BP, нравится их буфет — и что бак заправляется без предоплаты. Я иду к кассе, с удовольствием оглядываясь вокруг. Вижу над собой бетонный портик — он кроет череду бензиновых колонок, веер подъездов, вижу парад персонала во флуоресцентной униформе. Вижу реванш Британской империи, взятый после поражения в Персии 1918 года.

И пока мне заливают бак, покупаю два буррито с лососем и сок, расплачиваюсь за топливо и отъезжаю на задний сектор парковки, где предаюсь завтраку.

Глубокий транс погружает в свою пасть голову профессора Доуэля, откусывает её, и когда профессора шёпотом спрашивают: «В чём тайна мироздания?» — его губы беззвучно пробуют воздух: «Всё пахнет нефтью».

Тем временем четыре разбитых вагона долго и тяжко тянутся по пескам каракумских окраин. Старый седой машинист в треснутых очках ведёт поезд под дулом английского офицера.

Когда машинист подбрасывает в топку уголь, рука с револьвером отвинчивает пробку походной фляжки. Величина глотка пропорциональна числу подброшенных лопат.

Море то появляется, то исчезает за барханами. Наконец офицер догадывается, что это уже давно не море, а белёсая от марева рябь песков.

Но вот по отмашке машинист даёт гудок и наворачивает тормоз. Через полчаса две чёртовых дюжины бакинских комиссаров были расстреляны в пустыне.

Паровоз ревёт, тоскует и пятится от жёлтой прорвы — к морю.

Постепенно сонный стук колёс стихает, страх слабеет, и суслик наконец осмеливается вылезти наружу.

Неглубоко закопанный труп до самого захода солнца находится в агонии. Каждый раз забывая, суслик часто вылезает из норки и снова прячется, завидев, что песок под его пригорком дрожит.

Наконец показавшаяся из песка рука застынет, и длинная-длинная тень поползёт по залитому закатом бархану, указывая на тонкий месяц в бездне стремительно сгущающейся синевы.

Вскоре британские войска, обгоняемые мусаватскими фесками, стремясь песчаной струйкой по лобовому стеклу, спешно ретируются вглубь Ирана под натиском Красной армии. Стреловидная диаграмма её наступления наползает по карте, целясь в генерала Денстервиля. Знаменитый генерал нынче поспешает на попятный — под прикрытие британского флота, стоящего на рейде в Персидском заливе.

Красноармейские штыки один за другим вспарывают саквояжи с десятью миллионами фунтов стерлингов, которые Денстервиль получил от парламента на операцию по захвату Каспийского флота. Взметнувшись высоко в стратосферу, саки опорожняются листовочным конфетти над колонной автомашин, следующей улицей Горького к Спасским воротам. Сонмы листков кружатся и порхают над несущимися в улыбке головами Чкалова, Байдукова, челюскинцев, Гагарина и других героев.

К моему автомобилю подходит работник бензоколонки и принимается резиновым скребком протирать фары и стекла. Я послушно приоткрываю окно, протягиваю ему червонец.

Над перелеском поднимается туча галок. Исступлённо галдя, они мельтешат россыпью и, вдруг разредившись на развороте, пропадают пропадом в густом, пасмурном небе. По лобовому стеклу долго тянется сизая ползучая клякса.

Я брызгаю стеклоочистителем, запах палёной водки бьёт в нос, пускаются вприсядку дворники — и в залитый солнцем кабинет моего прадеда хмуро входит Есенин.

Прадед — военком 11-й армии, шаровой молнией плывёт по кабинету его сияющая лысина, он что-то приветливо говорит сердитому поэту, после чая ведёт его на набережную, они пьют айран с лотка у причала общества «Кавказ и Меркурий», смотрят на колышущиеся на волнах флотилии арбузных корок, на чайку, распекающую мусорный ящик, и долго-долго — на безупречную линию горизонта, взятую к небу серыми крыльями бухты.

Через день Есенин, усеивая лапчатыми каплями пота почтовые бланки, телеграфирует в Москву свою ужасную поэму.

Два расписных, как печатный пряник, танкоподобных «форда» пролетают мимо заправки. Вой сирены. Огни в сигнальных колбах ворочаются и ходят, будто в них кому-то заламывают руки.

Гаишники не знают, что за рубежами Москвы я успокаиваюсь, как осколок гранаты — за пределами зоны поражения. Что на подмосковных просторах я в силах передвигаться медленно и плавно: как облако.

Каспий с утра штормит рваными полосами крупной зыби, и Велимир Хлебников блюёт за борт на мельтешащие, как пятки, плицы колёс парохода, который везёт его в Энзели. На том же пароходе, но на верхней палубе едет Яков Блюмкин. Он хорошо переносит качку и развлекается наблюдением шныряющих в волнах тюленей. Между спазмами Хлебников умудряется записать, что Каспий свят, возвышен потому, что он есть средостение всей России, собранной по капле Волгой. В конце будущего года поэт, затерявшись в Персии, станет от счастья цветком. Блюмкин спустя три месяца будет отозван Троцким с должности политкомиссара Гилянской Советской Республики и отправится в своё первое путешествие в Тибет, на поиски Шамбалы. Так начнётся его мучительное и триумфальное фиаско. В ноябре сорок первого танки вермахта останавливаются на окраинах Москвы: у немцев заканчивается бензин. Большая часть его запасов была затрачена при завоевании Украины и Белоруссии. Козырной своей удачей брянские, вятские, тульские и калужские партизаны считают пущенные под откос составы с топливом. И вот — не дотянули. Полный останов разверзает пред Москвою пропасть. Пока Манштейн ждёт бензин, Жуков успевает подготовить контрнаступление. Наши танки давят немца на соляре. В подземном храме в Сураханах соляра сочится прямо из стен. Гитлер снимает Манштейна с должности главнокомандующего, сам садится на стального козла и поворачивает рога на Баку.

Гаишники возвращаются. Один «форд», отделившись, перемётывается через встречную и хищно встаёт напротив.

Все по той же причине фрицы и отступать-то толком не могут: стоп-машина. Вот почему оккупация северной части Калужской области длится чуть ли не год, до августа 1942 года, в то время как юг был освобождён ещё в декабре 1941-го.

Согласно одной из частей плана «Барбаросса», совершенно секретный корпус F, составленный из арабской, афганской, иранской и индийской дивизий после захвата Сталинграда, должен будет установить контроль над Каспийским морем и занять Баку. Дожёвывая, понимаю, что спокоен я потому, что уже нахожусь на верном пути. И что меня с него не свернуть, не сманить ничем. Впереди — в шестнадцати часах езды передо мной открывается Великий Юг: Таврида, паром Ялта — Синоп, оттуда, маханув малоазиатским побережьем между троянскими курганами, — я заворачиваю в Каппадокию. Качу по кремнистой равнине, залитой закатом, петляю между армией исполинов — слоёных остистых столпов, вырезанных в тысячелетиях пильчатыми песчаными бурями. Устраиваюсь на ночлег в одной из этих эоловых башен. Ночной пустынный бриз подвывает в моё дупло, как циклоп в пифос с таящимся Одиссеем. Далее утром взлетает гористая дорога на Левант, трёхдневная проволочка с визой на границе в Газиантепе, наконец мелькает транзитной сотней километров Сирия, чиркает Бейрут, и вот — пустынный КПП перед Кирьят-Шмона — и всё, приехали. Вот уже поворот на Цфат, вот кипенные сады его на взмывающих склонах — и мальчонка верхом в белой рубахе цветущей веткой погоняет мула ввысь по переулку.

Мент выходит из машины и проникает в павильон заправки. Через стекло он косится на меня. Выражение лица у него такое, будто взглядом он окунается в небытие, пытаясь припомнить чудной, поранивший душу сон.

Дачку в Велегоже я купил по чистой случайности. Когда-то загремел в больницу, где маялся на койке по соседству с одним стариком. В реанимации он отлёживался после инфаркта. У нас нашлась общая тема. Мы оба оказались физиками: я — по образованию, он — по профессии. Когда-то я проходил преддипломную практику в институте, в котором он проработал сорок лет. В самом начале шестидесятых в лесу под Серпуховом построили Институт физики высоких энергий и рядом с ним — закрытый городок учёных. По территории института просекой в сосновом бору проходила многокилометровая петля подземного туннеля, в котором мощные магниты разгоняли пучок протонов до чудовищных энергий.

Старик, рассказывая о своей научной молодости, вздыхал: мол, всё ж таки ему довелось пожить при коммунизме — хотя бы и в отдельно взятом фаланстере. Превосходное снабжение, великолепная культурная жизнь — КВН, литкафе, Жванецкий, в широком ходу самиздат, двухуровневые квартиры, регулярные поездки в Швейцарию в Европейский центр ядерных исследований и так далее.

Однако мне почти не о чем было вспомнить в пандан, в том же институтском контексте. Разве только о чудесных ночных купаниях голышом в Оке, когда парная вода ласкает всё тело и тонкая дымка загадочно висит над звёздным речным простором; когда щелкают надрывно соловьи и дева, блеснув зрачками, медленно раскрываясь млечной наготой, опускается навзничь в росистую траву, мерцающую лунной жуткой искрой.

Но об этом я помалкивал.

А старику было чего порассказать. Чего-чего я только от него не услышал! Например, он поведал мне о бедолаге-технике, припозднившемся с монтажом в тоннеле ускорителя в тот момент, когда физики начали один из экспериментов. Пучок бешеных, как дикие пчелы, протонов прожёг ему голову навылет, пройдя от левой скулы к правому виску. В результате герой остался жив, но сошёл с ума на почве микромира. Ему всё чудилось, что атомы — это существа, впавшие в глубокий обморок. Он писал в газеты письма, что в цепочке «человек — животное — растение — камень — атом» сознание, лишь убывая понемногу, присутствует абсолютно во всех звеньях. Что в результате несчастного случая им установлен контакт с протоном № 342561182818283147658273. Как-то раз старик посетовал, что километрах в тридцати от Серпухова, в дремучем заповедном месте над Окой, у него есть дачка, с которой он из-за болезни уже не в силах управляться. Я воскликнул: «Отлично!» — и через неделю мой маклер привёл к нам в палату дочь старика и нотариуса. Дочери я вручил принесённые маклером деньги, а нотариус заверил подписанную купчую.

На следующий день, разбуженный уже горячим светом апрельского утра, я протянул руку к изголовью старика, чтобы закрыть ему глаза. После окончания сделки старик не прожил и суток.

А мне на той загадочной даче очень даже пришлось впору. Впервые я приехал туда вскоре после выписки, на майские. И вот ведь диво — все клумбы оказались усажены королевскими тюльпанами. Представьте — целая алая армия! А ещё там кругом дремучий лес по-над раскатистыми, взмывающими ввысь и вдаль уступами древней речной поймы. Рыбалка щедрая, зверья полно — косули, лоси, куропатки, утки, бобры и зайцев прорва. И так там тихо, загадочно…

Циклопический гаишник, отоварившийся пластиковой коробкой с пирожными, подходит к моей машине и, катая желваками, пялится в упор через лобовое стекло. По закону он не имеет права потребовать от меня ни документов, ни объяснений. Я — не пойманный вор. Однако выхожу и извиняюсь: «Перенервничал, вспыхнул, газанул, впредь буду паинькой» — и достаю три сотни: по купюре на каждый обделанный пост. Молча хватко берёт, будто только что мне что-то впарил, крутит пальцем у виска и отваливает вразвалочку. Жёлтая сигнальная жилетка, подле которой плывут рядком шесть кремовых пионов, уменьшается, выкатывается из-под портика — и её тут же обступает, проглатывает ноздреватый крупнозернистый март, голая галочья роща, тяжкое — вровень с небом — всё в оттепельных пролежнях поле, которое широко за горизонт кесарево рассекает бетонная дуга, ведущая меня в мой ближний дальний рай.

Дальше я умеренно мчусь в Велегож, вдыхая из приоткрытой фортки весенний, натёртый подсолнечником ветер, слушаю по радио Шопена, но тут… я утыкаюсь в грузовичок, сбавляю и пытаюсь его обойти. Вдруг на ухабе из-под кузовного тента вылетает голое тело. Виляю, ухожу на обочину, торможу. Грузовичок шкандыбает ещё две сотни метров, роняя из-под прорвавшегося тента замороженные туши.

Выскакивает водила, бежит назад, расставив руки, вдруг бухается на колени, рвёт на себе куртку, хватается за голову, на отрыв. Я врубаю «маячок», выхожу, выставляю аварийный катафот. Поднимаю мужичка под локти, ору: «Давай собирать!» Бедняга подхватывается, лопочет не по-нашему, и мы с ним долго-долго, задыхаясь, стаскиваем с трассы на обочину грязно-розовые бараньи туши. Попутный транспорт набивается в пробку, гудит; легковушки объезжают, грузовики — переламывают стёсанные от удара, растянутые в бесконечном прыжке туши.

Наконец присаживаемся отдышаться.

Расплывшиеся фиолетовые печати на полосатых ляжках наводятся резкостью памяти на случай, тот случай, когда я оказался на офицерских сборах, проходивших на территории части ракетных войск стратегического назначения в лесной секретной глухомани. Во время самоволки на реку меня пытался подстрелить часовой, за что я получил три наряда вне очереди, и трудодни мои потянулись на кухне. И вот повар требует подтащить со склада коровью тушу. Вдвоём мы долго и сложно ворочаем через сосновый бор бурёнку. Наконец присаживаемся на корточки на перекур. Прикладываем к тёплой, нагретой солнцем земле озябшие до ломоты руки. Над тушей, облепленной хвоей, веточками, отрядами муравьёв, тут же появляются слоновые изумрудные мухи. Они гулко летают над мясным ландшафтом, будто светлячки на кончиках капельмейстерских палочек, шомполами выбивающих из глухого оркестра марш. Вверху чирикают птицы, полосы солнечного света текут между розовыми сосновыми стволами. Я докуриваю и, поднимаясь, различаю цифры и буквы чернильной печати, поставленной у крестца: «1941 г., Моск. воен. окр.».

Привыкнуть к этому было невозможно. Единственное, что помогало унять дрожь и тошноту, — это могучее усилие, которое он прикладывал к душе, чтобы удалить, прогнать от неё скверну страха, пронизывавшего тело. Вот и сейчас, пока пышущий луком и водкой краснорожий майор лапал его на первом пропускном, у Боровицких, он переправлял нутром все эти толчки и жамки — по рёбрам, ляжкам, по бокам, по ягодицам — куда-то вверх, с тем чтобы намеренно опротиветь душе, помочь ей отпрянуть, брезгливо взмыть и отстраниться — как недотрога прочь от мужлана…

К представшему пер. зам. наркома Сталин обратился вполголоса: «Товарищ Байбаков, Гитлер рвётся на юг. Он объявил, что, если не завладеет нефтью Кавказа, он проиграет войну. Ваша задача — сокрыть нефть. Имейте в виду, если вы оставите хоть тонну нефти врагам, мы вас расстреляем. Однако, если вы уничтожите промыслы, но фашист не придёт, а мы останемся без горючего, мы вас тоже расстреляем».

Стол-поганка у ларька на Моховой заляпан сугробами пивной пены. После приёма сталинской нормы — сто пятьдесят беленькой и кружки «Трёхгорного» — Байбаков, без году неделя молодой нефтяной нарком, смотрит в весеннее яркое небо, в котором грузно висят заградительные аэростаты.

Душа возвращается быстро. Обрадовавшись, он вдруг пугается её скорости, понимая, что сейчас произойдёт. Душа, болидом войдя в пике, угрожает его прибить. Нарком малодушно отскакивает от столика, дёргается, но вдруг каменеет, запрокидывает голову, решительно подставляет грудь — и душа, совместившись, слившись с тугим могучим потоком железа и бетона, ревмя сокрушая скважинную пустоту, гвоздит, запечатывает одну за другой километровые буронабивные колонны Майкопского месторождения.

За шесть месяцев оккупации Северного Кавказа ни одной железобетонной пробки Байбакова немцы вскрыть не сумели.

И вот я вскакиваю в кузов на погрузку, чтобы принимать от незадачливого скотовоза туши. Но от ужаса приседаю. В кузове за ременной загородкой толпятся живые бараны. Они жмутся друг к другу, отступают волнами вглубь, шарахаются от моих колен, трясут курдюками. Я провожу рукой по их пышным бокам, по нежным ушам, по курчавым затылкам, по шелковистой у шеи полоске каракуля… «Господи! Да как же к ним мёртвых укладывать?» — восклицаю я про себя.

Но не выскакивать же обратно? И я одну за другой принимаю, перекладываю гремящие туши, стараясь уложить их поплотней, сцепить ногами, — и кошусь на баранью голову, подплывшую мне под ноги.

Миндалевидные глубокие глаза кажутся совершенно живыми, нежными, умными. Я дотрагиваюсь пальцем до упругого тонкого уха, потом беру голову в руки и вглядываюсь. Я успеваю проникнуть в эти глаза настолько глубоко, что, когда слышу: «Э, брат, спасиб-да-а! Поехал-да-а, гостем будешь!» — не успеваю отказаться, и вот через полчаса мы подъезжаем цугом к сельскому дому, стоящему одиноко на краю леса.

Белоснежные буруны, катящие грядами — одна за другой, целая армия белых шеренг — по пространному взморью, в моём каспийском детстве назывались барашками.

Дом моего нового друга полон женщин всех возрастов. Они высыпают навстречу, одни приветливо кланяются, другие, помоложе, распахивают тент, забираются в кузов, откуда толчками и пинками выгоняют баранов. С трудом преодолевая барьер из мороженых туш, спотыкаясь, цепляясь, упадая передними ногами с борта, животные выскакивают, блеют, сбиваются в кучу. Когда мы уже входим в дом, я вижу, как их загоняют палками в сарай.

Внутри дом похож на пещеру Али-Бабы: всё устлано коврами, медная посуда, пылающий очаг, над ним крючки, миски, кастрюли, тазы, джезвы всех размеров. Волны запахов — смесь имбиря, корицы, шафрана, зиры — ослепляют мой мозг воспоминаниями детства.

По-русски хорошо говорит только средняя дочь хозяина, которая выступает переводчиком.

Разувшись, мы усаживаемся на длинные шерстяные валики. Из подпола поднимается корзина с копной соломы, из которой выпрастывается огромная дыня-торпеда. Мы омываем руки над тазиком и впиваемся в выдержанную густую сладость шемахинского солнца. Заваривается чай, крепчайший, янтарного цвета чай, который мы пьём из небольших грушевидных стаканов.

— Армуд, — говорю я, поднимая на свет стаканчик.

— Груша. Ты знаешь, — улыбаясь, кивает девчушка.

Вдыхая терпкий пар, я закрываю глаза — и на вогнутом амфитеатре асфальтовой ночи рассыпаются известняковые кубики домов. От них восходит, танцуя и кривляясь прозрачными талиями, марево, и кажется, что дома, остывая и восходя потоками, тают в сумерках, подобно рафинаду в чае — подобно кусочку белой твёрдости, исходящей осмосом по струйкам преломления.

Густой воздух упруг и податлив сладостным чувствам. В переливчатой осыпи уличных огней, колеблемых и тасуемых по зыбкой, в мареве, панораме, загорается где-то оконный маяк немыслимого гарема. Он дрожит влекущей звездой. Огромные кольца счастья, расходясь от таинственного окна, несут свой центр через солнечное сплетение, наполняя его, как фокус, цветочной тревожной тягой южной любовной тоски.

«Сегодня первое марта, первый день весны», — бормочу я про себя.

Отец девчушки начинает неспешно говорить, она переводит размеренно, внятно. Прочие женщины усаживаются далеко в сторонке и уважительно кивают.

Я не смею поднять на неё глаза.

— Спасибо, друг. Эти бараны — мой основной заработок. На Курбан-байрам все кушают барана.

Мы пьём чай. За единственным в комнате окном поднимается метель. Я прислушиваюсь к завываниям ветра. Хозяин, его зовут Мустаф, кивает — мол, деваться некуда, вот такая на чужбине весна.

Мне уютно. Пляшет в очаге огонь. Женщины занялись рукоделием.

Я беседую с хозяином дома, объясняясь глазами с его дочерью. Часто девушка помогает отцу с ответами — скороговоркой переводит ему и тут же, не дожидаясь, отвечает мне — обстоятельно и с интересом. Отец сопровождает её рассказ одобрительными кивками. Они оба получают удовольствие от беседы, и я не хочу огорчать их своим уходом.

Слово за слово выясняется, что они совсем не азербайджанцы, а мидяне — древний народ, чуть ли не древнее персов, ещё со времён Ахеменидов наследовавший зороастрийцам. Они приехали из южного Азербайджана. Принимают их здесь за азербайджанцев, но сами они по-тюркски говорят лишь на людях. Современные иранские зороастрийцы — те не настоящие, потому что настоящие как раз мидяне. Мидяне — маги. Они всегда спорили с персами, начиная ещё со времён Дария. Имя царя Дария Мустаф произносит странно: Дари-сахум, с ударением на «и». Именно мидяне сумели сохранить подлинную чистоту мысли и обряда, заповеданных Заратуштрой. Например, для ритуального огня мидяне используют не дрова, а нефть.

Я осторожно расспрашиваю. Оказывается, они отмечают не все мусульманские праздники. Например, Курбан-байрам — совсем не их праздник, просто у этой семьи хорошая торговля в мясных рядах в Чехове. На Курбан-байрам считается важным купить живого барана, потому что Курбан-байрам — жертвенный праздник, на него живую жертву приносят. Баранов разбирают в одночасье, по двойной цене, не торгуясь. Конечно, было бы лучше, если бы он торговал исключительно живыми баранами. Однако с ними много возни, надо скотный двор расширять, дополнительным транспортом обзаводиться. А разводить скотину невозможно — пастбищ тут нет, а комбикормом разве только карасей в пруду прокормишь.

Меня ведут во двор. Стемневшее небо швыряет вниз колючие шлейфы снега. Вот тебе и весна. Недаром говорят, март не капелью, а метелью силен.

Мне показывают какую-то бетонную нишу, в ней пылает огонь. Это — ритуальный огонь, вроде «вечного», он пляшет над небольшим углублением, к которому по змеистому стеклянному желобку стекает понемногу коричневая маслянистая жидкость. Спрашиваю: солярка? Нет, чистая нефть. Добывают они её на узловой в Бутово, где стрелочник отливает из проходящих цистерн по полтиннику за канистру. В Бутово добрая нафта — сибирская югра. Ею умоешься — после три дня ходишь как летаешь. Но Мустаф мечтает о том, чтобы съездить на родину, разжиться белой нефтью, какую там добывают из ритуального колодца, в незапамятные времена вырытого над берегом Каспийского моря. Белую нефть даже пить можно. Для здоровья по ложке в день — как рыбий жир, полезно.

Поводя во все стороны мощным фонарём, меня ведут по двору, знакомят с хозяйством, показывая обустройство двора. Здесь есть и летняя кухня, и курятник, и сеновал, и хлев, в живой темноте которого кто-то шумно вздыхает, переминается c ноги на ногу, всхрапывает. Приоткрытую дверь заметает снегом; качнувшись, она выдыхает тёплый навозный дух.

Я мельком соображаю, что будто бы мне показывают приданое, или — всё это в рамках гостеприимства?..

И тут я обращаю внимание на странную вышку, стоящую посреди двора. Поначалу, из-за неполного освещения, я принял её за беседку, но, подойдя поближе, понял, что высота её огромна. Я беру у девушки фонарь и направляю луч вверх. Метель несётся густой пеленой поверх, скрадывая истинные размеры конструкции. Я справляюсь о её предназначении. Мустаф начинает что-то объяснять, но дочь вдруг кричит на него — и горячо, будто оспаривая то, что я мог подумать, говорит мне, что на этой вышке летом отец пьёт чай, а она смотрит в поле, на лес или читает. Оттуда на юг открывается отличный вид. Тем временем мы отходим в сторону, возвращаясь к нефтяному огню.

Я понимаю, что эта вышка связана с неким ритуалом, но держу язык за зубами. Не буровая ли? Канал для общения с недрами, с небом? Обернувшись, вдруг вижу, что вокруг этой сходящей на конус этажерки взметнулся снеговой шлейф, обвил её, сделав похожей на призрачную фигуру великана…

Поёжившись, я придвигаюсь поближе к огню.

В этом зороастрийском огне есть что-то необъяснимо затягивающее, совсем иное, чем в огне от лучины, свечи. Между ними такая же разница, как между пресной водой и морской.

Закрытый двор спасает от вьюги, но ночь уже примораживает, и я протягиваю к пламени руки.

Мустаф просит подождать, сейчас он принесёт угощение.

Когда её отец исчезает в пристройке, девушка берёт меня за руку. На её щеке, обращённой к огню, тают снежинки. От глаз её, в которые я посмел взглянуть, идёт разверстое сияние южного ночного неба.

Мустаф возвращается — и протягивает нам гранат. Розовый, шишковатый, он увенчан глянцевитой короной. Мустаф разламывает плод и ссыпает нам в ладони сияющие в отсвете огня кровавые зёрна…

Вскоре я прощаюсь, Мустаф выходит меня проводить.

Калитку я открываю с трудом, против ветра, белая мгла хватает меня за щёки, кутает в вихрь — и я вылетаю наружу, брошенный откатным порывом. Метель беснуется над полем, за забором я едва могу разглядеть свой автомобиль.

Мустаф не сразу отпускает меня. Подводит к хлеву — какое-то время фонарь пляшет в проёме двери — и вытаскивает за шкирку барана, поднимает, даёт мне на руки, как ребёнка.

Я отказываюсь.

— Господи! Да что я буду с ним делать?!

Мустаф объясняет, что мне не отступиться.

Я толкаю коленом прижавшуюся морду — и кричу:

— Как я его повезу?

Вместо ответа Мустаф ныряет в хлев и появляется с ножом в руке. Плещет фонарь, зажатый под мышкой, и Мустаф распрямляется, на вытянутой руке держа за загривок баранью башку.

Чёрное огромное пятно расплывается по снегу у меня под ногами — разверзается и глотает меня.

Мустаф проворно потрошит, подвешивает на крюк, просит меня посветить — и, подрезая вкруговую, стягивает изнанкой шкуру. В сарае поднимается вой, стук, рёв. Мустафа скалится улыбкой, приносит из сарая банку, сыплет на шкуру две полные горсти соли, завёртывает в неё тушу — и протягивает мне свёрток.

Меня мутит, волнует от тёплого, сладкого запаха, я становлюсь сам не свой и, желая всё это срочно пресечь, покоряюсь Мустафу.

Метель воет, толкает в грудь, хлещет по лицу.

Я укладываю барана в багажник — и меня выворачивает на бампер.

Утёршись снегом, я смотрю на Мустафа: за что? Он похлопывает меня по плечу.

Сажусь за руль, включаю мотор, но вдруг, замешкавшись, выскакиваю — и прошу Мустафа, раз уж на то пошло, дать мне ещё и голову.

Как букет, обернув газетой, я устраиваю её на переднем сиденье.

Трогаюсь. Мустаф идёт рядом, начинает отставать, гулко хлопает ладонью по багажнику и, взмахнув рукой, пропадает в мглистой черноте.

Ничего не вижу. Еду в сплошном буране. До окружной бетонки по прямой через поле километра два-три.

В потоках пурги, рукавами метущей по лобовому стеклу, мерещится чёрт знает что. Снежинки вертятся и нарастают до огромных хлопьев — будто чей-то мозаичный снежный лик, прижимаясь к стеклу, заглядывает мне в глаза, пытаясь свести с дороги.

Вдруг чудится, что мне наперерез кидается девочка. Я притормаживаю, машину несёт, зарывает, но девочка, ослепительно взметнувшись в свете фар, уносится в пургу. Или — что за мной мчится снежный гигант. Я наддаю, но, хохотнув и раззявившись, он сам уносится прочь.

Мне страшно, мне кажется, что вот-вот колею заметёт до непроходимости.

Но вот снежный колосс встаёт передо мной, не давая проходу. Его белый саван то сгущается и опадает, то взмётывается, разлетаясь. Он протягивает ко мне лапу, он что-то требует.

Я останавливаюсь, мне так страшно, что сводит в паху. Я смотрю на соседнее сиденье. Барашек внимательно выглядывает из газеты.

Я беру его в руки, сую за пазуху, выхожу. Вьюга воет и хохочет, рывком выдёргивая ручку двери. Открываю багажник, принимаю из него баранью тушу, отбрасываю в снег. Туша падает, вдруг встаёт на ноги и, обнявшись снеговым руном, кидается прыжками назад по дороге, но снежный вихрь подхватывает её — и уносит в белую тьму.

Через день ранним утром я слонялся по Гурзуфу, поджидая открытия поселковой столовки. По краю расцветшей гортензией клумбы выкарабкивался из зимней спячки жук-олень. Он шатался, вздымая рога, и упрямо стремился на пригрев за край длинной синей тени. Солнце наконец перевалило через хребет Аю-Дага и подожгло море, разлетевшись блеском наискось до горизонта. Я посмотрел на часы. До отхода парома на Синоп оставалось два с половиной часа. Внезапно острый приступ досады расколол мне темя.

В общем, мне нет оправдания — я спалился. Решив непременно доиграть до конца, вынуть весь клад, я прыгнул за руль и, оставляя на ялтинском серпантине дымящиеся вензеля, полетел обратно на север. Доехал как заворожённый — единым махом, без запинки, — даже ни разу не тормознул для дозаправки, потому что каждый раз, скашивая глаза на стрелку бензобака, видел, как она неумолимо всползает вверх.

Меня нашли через неделю, в поле на окраинах Бутово, неподалёку от заброшенной ретрансляционной станции, когда солнце ярилось уже совсем по-весеннему и снеготаяние обнажило спойлер занесённого по крышу «фольксвагена».

Подвязанный шарфом под мышки к перекладине, уже оттаяв с лица, я сидел на последнем ярусе радиомачты — с открытыми глазами, держа в ладонях баранью голову. Мы оба смотрели за горизонт. Восходящее солнце зорко-зорко всматривалось в наши параллельно остановившиеся глаза, проникая в них всё глубже, дальше, рушась мощным потоком сквозь четыре звезды в бездонную тихую тьму.

Самые странные облака — в Сан-Франциско. Из-за разницы температур холодного течения, льнущего к тихоокеанскому побережью, и тёплых воздушных масс над континентом, стелющихся над прогретым мелким заливом, густые молочные реки устремляются утром и вечером к береговой кромке. В самом городе, стоящем на множестве холмов, низины, ложбины, улицы и тупики заполняются густой пеленой. Где-то вверху глохнут фонари и зажжённые окна. Туман тучнеет и, постепенно нагреваясь, превращается в облако: великий слепец поднимается, всматривается бельмами в верхние этажи, оставляя проходимыми переулки. Машины опускаются по авеню Калифорния в озеро тумана и на склоне другого холма выныривают, чтобы снова зарыться у светофора рубинами стоп-огней.

Точка росы — температура воздуха, при которой начинает конденсироваться роса, — царит над городом. Когда облако уходит в полёт — с вершины холма это ни с чем не сравнимое зрелище. Гигантский, размером с сотню парфенонов, дряблый дирижабль с подсвеченным жемчужным подбрюшьем понемногу оставляет внизу центр города. Тёмный пирамидальный силуэт небоскрёба Трансамериканской корпорации чудится швартовной мачтой. Происходит это уже в полной тишине — в поздний час, когда светофоры отключены и мигают и лишь жёлтые такси с рекламными гребнями, как у игуан, обшаривая фарами обочины, ныряют по холмам.

Есть тайна у этого города. Какая-то древняя заклятость, сохранившаяся ещё со времён, когда здесь обитали индейские племена. Наверняка на вершинах лесистых тогда холмов, с которых открывалась долина океанского размашистого прибоя, они содержали при сторожевых сигнальных кострах тотемные алтари, к которым привязывали прекрасных пленниц. И верили, что душа жертвы уносится вместе с туманом к божеству облаков, представляли, как где-то далеко вверху среди звёзд обитают все хранящиеся в нём, облаке, образы и обличья.

Никогда не знаешь, что могут выдумать варвары.

По дороге я часто сворачивал к причалам, надеясь ещё застать припозднившихся рыбаков, достающих из лодок разнообразный улов: серебряные слитки тунца, лежавшие плашмя поверх сетей, и крабов, иногда копошившихся в ловушках…

Я приходил к ней в то самое время, когда облако поднималось до верхних этажей небоскрёбов и готово было ползти в сторону Беркли, чтобы, настигнув россыпь домишек, университетскую башню, а следом — прогретых наделов континента, — растаять.

Она была хрупкой, вечно мёрзнущей девочкой. Она боялась сырости и мечтала летом перебраться в тёплый Сан-Диего, к школьной подруге, получавшей там в университете степень по биологии.

Я почти ничего не знал о её жизни, понимая, что знать особенно нечего, но не поэтому всё время, что мы проводили вместе, большей частью молчал. Это были очень странные ощущения, ибо любовные дела, как правило, многословны.

Так мне вышибало пробки, что я едва умел сдёрнуть себя с неё или отстраниться, чтобы дождаться, когда, очнувшись, она протянет руку и вырубит меня окончательно несколькими хищными движениями.

Однажды мы услышали странный душераздирающий звук за стеной. Жила она в дешёвом отеле, в старом, одном из немногих выживших после землетрясения и пожара 1905 года, здании, — тогда чуть ли не весь город был отстроен заново. Винтовая узкая лестница с этажа на этаж, стёртое малиновое сукно дорожек, пыль и истончённые отполированные ладонями перила. Хриплый предсмертный крик, какой-то булькающий ужасающий звук выбросил нас в реальность.

«У соседа астма», — сказала она. Я натянул джинсы, вышел наружу и шагнул к приоткрытой двери в соседний номер. За ней, привалившись к косяку, стоял человек с кислородным баллоном в руке, другой он прижимал к подбородку маску. Когда он отнял её, чтобы что-то сказать, я заметил родинку, большие губы, дублёную кожу, высокие скулы; лицо человека лет пятидесяти. Через мгновение я понял, что это слепец: тёмные очки, неосвещённая комната, за пространством которой жемчужный туман, шевелясь, льнул к окну. Человек гортанно хрипел и не отвечал на мои вопросы, а затем сполз на пол.

Я зажёг зачем-то свет, кинулся вниз к портье, он вызвал скорую, и пока не прибыли фельдшеры, я стоял на коленях, одной рукой прижимая к его рту маску, другой надавливая судорожно на грудь. Как вдруг мой взгляд упал на журнальный столик — на стопку пухлых книг Брайля, на женскую голову из пластилина цвета сепии, стоявшую на блюде. Нельзя было в этом скульптурном лице не узнать ту, что осталась в постели за стеной.

Я услышал шаги на лестнице и поспешно встал, протянул руку, чтобы ощутить то, что некогда ощущали пальцы слепца, лежавшего сейчас на полу, что ощущал не так давно мой скользящий внимательный язык.

Больше я никогда ту девочку не видел.

Каспийский фламинго питается мелкой, как блоха, креветкой и соляной мухой — единственной живностью на кипячёном мелководье. Россыпь креветок копошится под лупой хрусталика в янтарной массе песчинок, ресничек, словно бы сплавленных мельтешением рачков в мутное стекло. Стелются позёмкой тучи мушек, птицы их заводняют, цедят, снимают, как скребком, близоруко склоняясь и припадая набок крутым, крупным, как мачете, клювом. Они ходят, вышагивают, мотаясь, как косари, уточняюще поводя головой, словно гантелей миноискателя на шее-рукоятке. Чавканье, и стук, и гоготанье вблизи преломляют суставчато скользящую грациозность зрения.

Всё долгое раскатистое пространство — обнажённые сошедшей водой бугры, подушки засохших водорослей, стволы и ветки топляков — покрыто солью, как снегом. Едкая соль отваживает хищников. Потому фламинго на обсохших раскатах свободно строят гнезда — конусы из ила и песка.

На закате соль мерцает и плывёт — по мере снижения солнца. Птицы раскрывают объятия воздуху.

К гнездовью подобрался шакал и прыгал теперь на соли, то забегая вперёд, то возвращаясь, подёргивал то одной, то другой лапой, снова вёл мордой, вставал на задние, чтобы передние не жгло, едва сдерживался, чтобы не заскулить, и оттого казалось, будто он морщится. Спохватывался и снова бежал к птицам, кидался вдруг в сторону — в лужу, но горячая рапа ожигала конечности — и шакал, закусив язык, переходил на подскок.

Фёдора забавляла эта пляска.

Он снял предохранитель и, когда шакал, наконец одурев от боли, кинулся во весь опор на гнездовье, шевельнул стволом и вложил между торопкими ушами в крестовину.

Чекалка пригнул башку, кувырнулся, подскочил, рванулся ещё — зачертил по песку.

Тронутое выстрелом полотнище стаи тут и там поднялось, качнувшись, вспыхнув, пойдя над корявой мутью залива пятнами неба, горбами крыльев, всколыхнуло тростники, отозвавшиеся штормом, вздохом, речью.

Фёдор перезарядил — и снова прильнул к прицелу. Жар-гуси — так в Гиркане звали фламинго — уже прилично отжировали рачком. С апреля грязное оперенье их преобразилось: подбрюшье обелилось, маховые перья стемнели перламутровым пурпуром, — и, подымая крыльями воздух, телесная волна, как полость летучей раковины, раскрывалась в прицеле.

Рачок, оставаясь в пересыхающих лужицах, дох в нагретой воде, краснел остистой дужкой, и телескоп, обернувшись микроскопом, вынув на свет пигмент оперенья, оправлял окуляр над ресничным крылышком птицы.

Фёдор не сознавал себя следопытом или охотником, как не сознают себя птицы и звери. У него не было никакого бесполезного знания о том, что его окружало. Он мог без причуды отождествить свои глаза с заливом. Поверить, что глаза ему разлил окоём и что резкость зрения есть качество не тела, а близлежащего мира.

Фёдор качнул стволом и повёл по верху тростников, лучившихся перистыми метёлками. Кое-где, хоронясь на присаде под венчиками, покачивались переливом ультрамарина зимородки. Головастые, красногрудые, косясь одним глазом из-под сильного клюва, они выслеживали мигающие блёстки мальков или стрекозиных наяд, сонными чудовищами выползавших из воды на стебли.

Уймище тростника шелестящей прорвой наваливалось на охотника: стихия, населённая дикими котами, выдрами, ондатрами, стаями камышовых курочек, смело охаживавших водяных ужей (зажав в клюве, будто червяков, они лупили ими по земле), пускала воду по колено к самой тропе, наполняя плеши по мере продвижения.

Находиться на краю тростников — всё равно что на краю мира. Внешнее их пространство подобно близкой тайне: тростниковая тьма Чермного моря, поглощавшая козла отпущения. Некогда моряна согнала море с этой тьмы, дав проход Времени.

Геометрия тростников — геометрия тумана, бездна в точке. Утром зáросли полны птичьим гамом. Скрытная жизнь пернатых вспыхивает, кипит — ввиду смертельной опасности. Шевелится повсюду тростник, будто по нему бродит невидимый гигант, птицы взлетают цветными струями, кружатся, хлопочут — и пропадают в зарослях, словно шутихи. Обилие жизни и простота смерти подымает в охотнике трепет и целует в глаза, удаляя промах.

Тростники — конец мира, начало тьмы непроходимости. Лежание в гамаке, подвешенном на скале высоко под слепым небом, — бледная тень двухчасового плутания в тростниках. Близость моря умножает бескрайность, оглушает. В высоком шелесте стеблей чудятся перешёптывания. Входя в тростники, напрягаешься всем существом, как перед лицом вглядывающейся в тебя бездны.

Ночью выходят на охоту чекалки. Глумливый вой и яканье наполняют чащобу. Всплески, заполошный гогот, крик и хлопанье крыльев, возня, чавканье, хруст стеблей и грызня за добычу. Бессонная ночь — навзничь в лодке, чуя спиной, под валким зыбким дном и над ухом студёный тихий ход воды, — вбирает всё, до последнего звука, мешает умирать, думать. Чекалки чихают от пуха, давятся пером, перхают, тявкают. Воют камышовые коты, сцепившись на обходе; отвалившись друг от друга, задыхаясь, они хрипят, шерсть клочьями взмётывается из пастей; разойдясь, поведя наливными зрачками в стороны, они сужают круги и сцепляются снова.

Пух гусиный всплывает над тростником и, остывая, сонно движется, храня свет луны. Фёдор с руки стреляет на звук. «Гаах-гииу-буухх» — рубанув клинком вспышки, швырнуло, вернуло, посыпало под звёздной теменью, высекло всхлип и визг зверья, треск чащобы. Нескольких минут тишины, которая окутала голову плеском закачавшейся от выстрела лодки (дымок протянул по ноздрям пряные листики порохового запаха), было достаточно, чтобы провалиться бесчувственно высоко над бортом — и на рассвете очнуться, щурясь на полосу заревой глубины, расползающейся над карей гладью залива.

Фёдор неделю отваживал чекалок от гнездовья. Фламинго гнездятся в заливе редко. По примете — большое счастье сулит такому году.

В Гиркан прибывали, как правило, морем. Прибрежная низменность была непригодна для сообщения. Топкие раскаты съедали любую дорогу. Щебень погружался в распутицу за месяц. К западу почти сразу вставали горы. Далеко по ним не уйдёшь — уйти можно только за них: в Иран.

Баркас в Гиркан приходил раз в три дня, на рассвете. Распашное, дышащее крутой волной мелководье, брошенный дебаркадер далеко на берегу, как сильный жук, подымался со спины, вдевая лапки стоек в воздух. Горы в тумане казались полёгшими в сон пьяными великанами.

На выгрузке огонь столпотворения охватывал посудину. Пинаемые пассажирами бараны мемекали, подскакивали, сыпали катышками помёта, мотали грязными курдюками, тянули дрожащие губы. Отчаявшийся хозяин хватал их, выкидывал за борт. Там они плавали, толкались, как поплавки, и, выскочив на берег, застывали: шерсть вытягивалась сосульками струек.

Гирканские влажные субтропики, охотничье царство Сефевидов, жирный топкий ил Гызылагача. Ячеи рисовых полей, залитые закатом, сменяют плоскости солончаков, искрящихся зернистым грязным серебром. Утки, гуси полощут крыльями, ряпают клювами мелкое зерцало залива. Вечером над ним слышен гогот тысячных стад гусей. Стаи стрепетов, заслоняя прыткий свет, мельтеша метелью крыльев, секут посвистом тугой воздух. В горах леопард — невидимка в пятнах солнечной ряби меж листьев — течёт на мягких лапах среди мускулистых стволов. Спугнутое стадо кабанов, полыхнув визгом, прорезывает чащу. Двухъярусный реликтовый лес — тот, из которого отжата нефть, — подымаясь в горы, редеет. И в третичном периоде он подымался здесь, раскрывался, опоясывал, перемежался всполохами густой лиановой растительности, колоннадами причудливо витых стволов железного дерева, лиловой дикой хурмы, известковыми распадами, в которых по щелям дымились — и дымятся — горячие источники…

На перевале открывается водосбор: следуя ему, скоро оказывались в Иране.

В Гиркане зимует несметное воинство птиц: в безветрие целые облака стай выплывают на середину залива — пеликан, баклан и колпица, казарка, гусь и лебедь, чирок, нырок, савка и султанка, кашкалдак и пигалица, кроншнеп, дупель и тиркушка — кувыркаются, нежатся, щекочут друг у друга в перьях, качаются во сне — и вдруг вспыхивают гремучим, хлопотливым порывом, несущимся по краю тростника. И чудится: по безбрежному скрытному полю стелется вездесущий демон, трогает тростники то дуновеньем, то семенем незримого происшествия, — и вдруг вся эта тайная пернатая вселенная незримо рушится куда-то, мигрируя ужасающим шумом живой лавины…

В холодные зимы многие птицы гибнут. Фламинго — одними из первых. От крика умирающих птиц люди сходят с ума, подымаются в горы, долго живут в шалашах, прислушиваясь, чтобы не слышать.

В такие дни пограничники идут по берегу, глядя только под ноги. Патрульная овчарка нервничает, повизгивает, оглядывается на залив, на мёртвый строй пожухлых тростников. Одёргивается на команду «Рядом!». И вдруг припускает, рвётся с поводка, скулит и плачет. Снег сыплет и пляшет, порывом кроет землю там и тут, как кнутом о землю, погоняя стаю белых духов.

До самого конца времён в Гиркане жили потомки заставников и екатерининских сектантов. Казаки наследовали первой островной — морской — заставе, послужившей начальным звеном всего постового пограничья с Персией. Сектанты сами бежали от притеснений в привольный, хотя и ссыльный край, свободный от податей и повинностей.

Так и делились — на сектантов и солдат, не столько стерёгших ссыльных, сколько одним своим соседством охранявших от недружелюбия горцев. Так и говорили, с гонором: «Мы из солдат».

Но те — другие — были не хуже: молокане, субботники, геры — тоже из крестьян или казаков, с Поволжья, из-под Харькова, Полтавы. Сектанты знали свой род до седьмого колена. Климат Гиркана не сильно отличался от климата Палестины. Аграрный толк всех иудейских праздников соблюдался с тщательностью. Однако непременно грезили — говорили, молились, чаяли — уйти за Иран: в Палестину. И бывало, уходили по несколько семей: за свободой, ради обета о полном соблюдении заповедей, для предвосхищенья мессии. Так альпинисты, перед тем как взойти на вершину, долго живут в высотном штурмовом лагере, выжидая погоду.

Царское правительство снимало со ссыльных повинности, в том числе и воинскую, — и сектанты сами стали съезжаться в привольный Гиркан отовсюду. Четыре «иноверных» части села назывались сторонами и носили имена мест, откуда прибыли их первые поселенцы: Козиев, Богодухов, Глухов, Балаклея — всё это были названия харьковских и поволжских сел. Православная сторона, выстроенная перед речкой, называлась Солдатской.

Вражды между жителями не было, но имелось отделение, сторонность. Самое яростное её проявление состояло в том, что дети сходились у моста, чтобы обменяться дразнилками. «Молокане-таракане кошку драли на кургане!» — «Хóхлы-мохлы, чтоб вы подохли!» В сильный дождь речка преображалась, и железный мостик по перила погружался в бурный грязный поток.

Гиркан был не единственным сектантским селом в тех краях. Стояло ещё и Вольное, и Пришиб, и Гюль-Чай. На отшибе империи всегда живётся вольнодумно. Часты были по этим сёлам многочисленные собрания с религиозным кипеньем. Текучая среда веры основывалась упорством воображения, надежды, жажды немедленного Царства на земле, а не за смертью.

С приходом советской власти споры о том, чей толк исповедания истинный, поутихли. Но разделение на солдат и сектантов осталось. К тому же бунтом против царя сектанты заслужили у большевиков покой.

В горных окрестностях Гиркана находился глухой аул Шихлар. Неподалёку от него имелось некое капище, у которого на Ураза-байрам собирались жители даже из дальних горных селений. В ауле этом жило много сеидов — особо почитаемых людей, обладавших священническими полномочиями. Это была выделенная порода людей, словно бы великаны. Не гулливеры, но все, как на подбор, рослые, красивые. Верхом они были особенно хороши, так как сумма линий лошадиной стати усиливалась, а не просто служила пьедесталом их собственной осанке.

Фёдор был из солдат. Разное о нём говорили в Гиркане. Нелюдимый, но знался Фёдор со всеми, поскольку был первым поставщиком дичи.

Говорили про него, что во время войны он служил немцам. За речкой жил один субботник, который видел его надзирателем в концлагере под Донецком. Вскоре после того, как пронёсся слух, к Фёдору пришли особисты с заставы. Для расследования его арестовали, но отпустили через месяц. А слух остался, такое не пропадает.

И тогда субботник этот пришёл к Фёдору сам — с просьбой покаяться. Фёдор его побил, прогнал уздечкой по всей улице.

Но через день субботник снова пришёл. Сел под забор на землю и каждый день потом приходил и маялся, заглядывая в окна.

Тогда Фёдор с ним подружился на долгие годы. Иногда замирал духом, выслушивая рассказы о Святой земле, что за горами, — «только бы Иран да Туретчину пройти». Звали субботника Иосифом. У него было вострое лицо блажного человека — оно словно бы рассекало вокруг воздух, и потому казалось, что тот, кто смотрел на него, оставался в одной половине, беспокойно провожая глазами поплывшую быстро вторую. Находиться с ним рядом было тревожно, его беспокойство передавалось всем вокруг, даже собакам. Но Фёдор отчего-то был внимателен к Иосифу, не разговаривал с ним, а только слушал, что-то рядом подстругивая, поделывая, починяя. Слушал, как радио, как чудесное явление горячей речи.

— Птицы в заливе временят на привольной сытой зимовке, — объяснял Иосиф. — Весной иные улетают на реки Сибири, Урала, Чукотки, другие держат путь дальше, к югу. Да и мы здесь на полпути к Иерусалиму, на последней жировке.

К Фёдору ещё приезжал из Баку брат Шура: красивый, статный, лёгкий духом, большой добрый пьяница. Он был слепой. На войне служил в разведке. В 1943 году шла их разведрота кукурузным полем. Вдруг затаились. Но ничего, вроде тихо. Посидели часок. А как стали выходить, всех покосило, один Шура уцелел: нашли вечером свои. Солдаты вразброс лежали в кукурузе, их отыскивали, гремя сухими листьями. Лиловые венчики тугих зубастых початков мотались, скрипели, когда тёрлись об щёку. Пуля вошла под челюсть, вышла из-под брови. (Он закинулся навзничь, когда полоснула очередь, и потом говорил мальчишкам, всегда его осаждавшим из симпатии: «Стреляют — ныряй, не отбрасывайся».) Один глаз вытек, второй ослеп, но смотрел как живой. Два раза после войны Шура писал глазнику Филатову, но тот даже по предварительному диагнозу отказался оперировать. Жён у брата за жизнь переменилось пятеро, пока он не осознал свою бесплодность. Две жены были зрячие, такой он был красивый. Последнюю Шура выгнал, чтоб не мешалась. Жил он в Баку, в Городке слепых имени Солнцева, одного из бакинских комиссаров. Каждый угол Городка был оснащён системой медных сияющих табличек с выбитыми на них стрелками, окроплёнными затёртыми надписями Брайля. Слепые ходили прямо и отвлечённо, палочками дирижируя пространством. Забредшие сюда зрячие предпочитали идти по проезжей части, глядя себе под ноги. Шура беззаветно любил детей. Соседскую малышню нянчил и баловал и, когда среди них вспыхивали ссоры или старшие обижали младших, врывался в их ватагу и, закинув красивую, яростно перечёркнутую голову, стучал по забору и камням, призывая к миру. Был Шура ударником труда (собирал на конвейере электрические лампы, выключатели, розетки), часто ездил в санатории, где любил ощупывать медсестёр, знакомясь.

Когда Шура гащивал у Фёдора, Йося-субботник многозначительно предупреждал братьев:

— Не обпивайтеся вином, в нём Бог есть.

Обидевшись, Йося поворачивался и уходил к низкому забору, за которым на него бросалась, громыхая цепью, таща за собой будку, безухая и бесхвостая овчарка Джульбарс. Успокоившись, собака подходила и лизала протянутые ей пальцы.

Сердясь на Йосю, Шура говорил Фёдору:

— Бобыль. Вот и едет всё куда-то, в Палестину. Был бы женатый — не ехал.

Дети пылили по улице, гоняя проволочным крюком бочарный обод. Брели с пастьбы овцы, трясясь, покачиваясь, круглясь в сумерках, точно кучки галечника. Сочные звёзды накатывали из глубины ещё светлого небосвода. Наливавшийся лиловой теменью воздух прошивался нисходящим посвистом стрижей, безмолвными, скомканными зигзагами летучей мыши. Падучая звезда слабо надрывала созвездье. Иосиф видел всё это, внимал раскачивавшемуся всё сильней звону саранчи — и уходил не попрощавшись, влача за собой тоску и страсть одиночества…

Фёдор не знал, зачем ему этот субботник. Жизнь он тогда уже прожил: вырастил двух дочерей, проводил их в Россию, видел войну, ценил мир как хлеб, был счастлив морем, птицами, горами. Да и Фёдор субботнику был не в помощь. Иосиф говорил много непонятного, шёпотом повторял о себе: «Я иудей с Христом за пазухой»; клялся, что однажды уйдёт за Персию — да что там, уже ходил: раза два, только понарошку, разведкой.

Родился Фёдор в год первой революции; семья его была несчастливой, хотя и зажиточной, крепкой. Мать его слыла красавицей, весь Гиркан знал Марию. Появились они с Шурой один за другим. Исполнилось им три и четыре годика, когда в Гиркане на Солдатской стороне играли знаменитую свадьбу. Староста выдавал дочь. Все горы знали об этом празднестве.

Столы тянулись со двора на улицу. Осётры, свесившись с блюд, хлопали хвостами по бёдрам стряпух. Медная от жара птица, обложенная айвой, начинённая орехом, в великом множестве теснилась на скатертях, плыла в зарослях пряной зелени, среди огуречных пирамид и пушечных помидоров. Молодое вино пенилось в кружках, вливалось в ноги, уносило в море. Жених и невеста двумя пёстрыми шатрами, продевшись в объятья, свившись шеями, ногами, реяли над столпотвореньем. Коты валились с ног посреди двора от обжорства.

Среди гостей на свадьбе был старостин кунак — сеид аула Шихлар. Восходя кровью к великой Фатиме, сеид этот был духовным главой общины. Высокий, плечистый, сидел он за отдельным столом со своей рослой свитой, крытой бараньими шапками. В белой бурке и заломленной белой папахе, располосованный газырями, он не отрывал взгляда от Марии. Её муж Андрей приблизился к старосте и сказал ему, что «сейчас отрежет голову этому барану». В это время сеид подступил к Марии (она продвигалась меж столов мелким плясовым шагом, наступая и отступая перед подругой) и, взявшись за кинжал, стал что-то говорить, грозно гаркая и кивая.

Андрей слетел на сеида из воздуха и впился в горло. Его оттащили нукеры, отдали старосте. Сеид выбежал со двора, выкрикивая проклятия. Заржали лошади, долбясь мордами о привязь, засвистали, захлопали нагайки, задроботали копыта.

Мария со страхом смотрела на мужа. Поклонилась ему, рукой разгладила его волосы.

Отец Фёдора пошёл домой. Там он снял с гвоздя ружье и вернулся садами на задворки свадьбы.

На второй день гулянья, когда молодые уже удалились на покой, а женщины затянули песни, дрожь галопа пронзила сумерки, вошла в ноги, добралась до рук — и во двор влетел на коне сеид, дал круг, пока заезжали его нукеры, и шашкой сверкнул над головой пьяно поднявшегося ему навстречу Андрея. Подхватив осевшую Марию, потянул, не удержал, от выстрелов лошадь встала на дыбы, но тут же рухнула на колени — один из нукеров соскочил с седла, закинул женщину на шею лошади — и ахнул, убитый выстрелом старосты. Женский крик оборвался. Над грудью убитого медленно поворачивался запененный глаз коня. Сеид вздёрнул поводья, ринулся на толпу, зашиб, повернулся, рубанул по тянувшимся к нему рукам — и, колотя шпорами, понёс через ночь свой белый груз.

Едва удержав в руках затяжелевшую голову, Андрей упал на колени и заперхал хлынувшей в горло кровью. Ткнулся ничком — и глаза его остановились на толкавшей валиком пыль чёрной луже.

Фёдор присел над отцом.

Сеид увёл Марию в Иран, и вскоре она приняла ислам, стала рожать. Приобщившись крови Фатимы такой страшной ценой, она была вознаграждена особой святостью и почётом. В каком бы ауле Мария-ханум ни находилась с мужем, все сбегались посмотреть на неё, к ней приходили на поклон, приносили подарки, спрашивали совета.

Сирот взял к себе брат Андрея — Иван. Очень он их жалел и холил, хотя и своих детей у него было трое, все девочки. Старший повадился ходить с дядей на охоту. Один раз они видели маленького тигра — не тигрёнка, а карлика-тигра. А когда мальчики выросли, то отписал Иван свой дом Фёдору — и Шуру не обидел: завещал ему денег, хватило б на строительство дома. Но в Городке слепых Шуре и так жилось вольготно, и он щедро поделился с братом.

Шура вернулся с войны раньше Фёдора. Но и старший тоже скоро приспел, осенью, — с контузией и двумя осколочными ранениями.

Сеид в самом начале войны привёл семью из Ирана. Когда в Шихларе стало известно, что вернулись с войны сыновья Марии, сеид отпустил её на побывку. Это случилось на третий день после свадьбы младшего сына Марии — Вагифа.

Она дошла до середины двора и остановилась. Джульбарс громыхал, давился лаем. Она двинула рукой — пёс заскулил, завизжал, спрятался в будку. Одетая в бархатный чепкен, с очень белым гладким лицом, она стояла неподвижно и вглядывалась против солнца.

Фёдор сошёл с крыльца, взял её за руку, провёл на террасу.

Глаза её были непытливы — медленные, матовые, они смотрели на двух взрослых, похожих на неё мужчин с осторожной величавостью. Красота её не размылась, только осветлела, набрала плоти.

Пришла она с узелочком. Пришла осторожно, не здоровалась. В комнаты не прошла, осталась на крыльце. Глядела всё больше не в лица, а в воздух, шевелила губами, перебирала чётки.

Братья не знали, что говорить. Курили. У Шуры задёргалось веко под слепым глазом, он смотрел поверх неё — и казалось, его напряжённые ноздри пытались вдохнуть мать.

Фёдор наконец отвернулся.

Так и не заговорили.

Ушла, оставила узелок.

Фёдор развернул. А там — обрывок первомайской открытки и шакер-чурек в промасленной бумаге: лакомство.

Потом она стала приходить к ним два раза в год — в апреле и октябре. И они ходили к ней. Подружились с её сыном — Вагифом. Фёдор любил с ним вместе охотиться.

Стрелявший с ним наравне, Вагиф умер от рака совсем молодым. Оставил дочь, похожую на Марию как две капли.

В год смерти Сталина сеида нашли мёртвым в лесу у святого источника, где он любил молиться. Он сидел неподвижно на коврике, пальцы сжимали чётки, глаза были открыты. Струи источника звенели и клокотали в сверкающем обледенелом русле. Солнце тлело в ледышках, свистала одинокая птица.

Вскоре Марию разбил инсульт. Вагиф и Фёдор увезли её в Баку. Там она умерла в больнице.

Фёдора в ауле Шихлар уважали, встречали. Аскер — муж дочери Вагифа — оставался стародавним его другом. Он тоже был охотник, всё мечтал, как дядя, выследить тигра, завидовал Фёдору, который гирканского тигра видел дважды в жизни. Время от времени они вместе охотились, гостили друг у друга. Дети Аскера часто бывали в доме Фёдора. Летом их намеренно посылали в Гиркан, чтобы выучились русскому языку. Младшую девочку, Тамилу, особенно привечала Полина, соскучившаяся по дочерям, давно выучившимся, вышедшим замуж.

Дикую, рослую Тамилу соседские дети обихаживали, как невиданного зверька, развлекали, уважали, обсуждали. По-русски девочка старательно училась, но многого не понимала. Дети водили её в кино. Для этого переодевали — снимали тысячу юбок, шальвары, халат, давали надеть платье. Чтобы прикрыть голые руки из коротких рукавов, надевали ей сверху ещё и вельветовую курточку: шариат требовал полного сокрытия.

Тамила шла по Гиркану, глядя во все глаза, зардевшись от стыда, молчала и трепетала.

Однажды в кинотеатре вскочила при виде прущих в кадре танков, закричала, замахала кулачками. Еле подружки её усадили.

Через несколько дней за Тамилой заезжал кто-нибудь из родственников, спустившихся на базар.

На войну Фёдор пошёл по охотничьей склонности: снайпером. Воевал и в Сталинграде. Видел, как бомбят реку, как встаёт она столбами, как кипит осколками переправа, как плывут мёртвые и живые, как тонут раненые; видел, как вышагивают над рекой по нефтехранилищу, как скользят с берега, выдыхая бешеное пламя, и выкатываются на реку оранжевые мастодонты, заворачивающие огненные пасти в жирную тьму клубящегося дыма. После сдачи Паулюса старшина отрядил его на Низы, к снабженцам — на рыбозаготовку: командир хотел побаловать часть красной рыбой. Пропав на два месяца в дельте Волги, Фёдор научился вязать сети, ставить перемёты, вырезывать поплавки из чакана, бить сандолей рыбу. Загодя продравшись через ивняк, дождавшись ночи, солдаты выплывали на ильмень, зажигали пук сырого камыша, обмакнутого в соляру, и, водя им по бортам и над носом лодки, целили остроги в застывшие на мелководье топляки — в непуганых сомов. Попав на острогу, сом упруго вёл лодку в сторону, косясь вверх, пуская в побежавшей воде облачко крови, вёл с безмолвным упорством, как раненый солдат, в железном сне тянущийся за следующим гребком.

Кабана Фёдор свежевал сразу. Вспарывал мастерски — и стоял, смотрел, как чернеет, пенится в траве животная душа. К краям её озерца сползались муравьи, слетались стрекозы. Муравьи тонули, барахтались в крови, обсыхали, обтирая усики, лапки, оглохнув от лопающихся пузырьков. Стрекозы рассекали черноту лазурными лезвиями, стрелками осёдлывали травинки. И колено Фёдора, икра и голень затекали от многопудовой туши. Когда он её сбрасывал, мышцы ног наполнялись взбегавшими мурашами…

Жара реет над лесом, наваливается на горы, отталкиваясь, словно бы вприсядку, расставив широко руки в боки — пластами, клубами тонкой, дрожащей плавки. Стекло затопляет воздух. Лежат куцые мёртвые тени. Звон стоит в воздухе: поёт саранча, гремят цикады.

Вверху в небе чертит истребитель. След кучерявится, пухнет, перисто тает.

В полдень в горах Фёдору иногда становилось страшно. Он не знал тому причины, только чувствовал, что вот этот белёсый, яростный воздух, раскалённый светом, зноем, схож с бельмом, слепотой. Но страшна ему была не слепота, а обман, с каким совершалось её представление зрячим светом…

По тому, как в стороне замирает на несколько мгновений звон, Фёдор знал о приближении чекалок.

Свинины он никогда не ел и жене не давал с тех пор, как стал водиться с субботником. Всё мясо продавал на Солдатской стороне. Рубил у сарая на широченной дубовой плахе, выбитой, будто корыто. После скоблил, сыпал солью, подсаживал с вишни двух муравьёв и потом присматривал за работой муравьиных легионов, подчищавших через час всю плаху до последней просечки.

Вывалив требуху, поднимал бровь на визг давно уже поджидавшего пир чекалки.

Арканил хряка, приторачивал к седлу. Лошадь шла криво, то и дело подвиливая, чтобы сдёрнуть оттянутую подпругу.

Чекалка, хватанув требухи, провожал волочившегося кабана, стараясь вгрызться в брюшину. Но от звука ружейного замка отпрыгивал, поворачивал назад, и слюна, мотнувшись с оскала, сверкала тонкой нитью.

Много разной правды знал Фёдор о мире. В сумме — ничего не знал. Но временами он упрямо искал в себе чутье, подчинившись которому приблизился бы к полноте замысла. Впрочем, он знал, что замысел тот глуп и бескорыстен — как убитый жар-гусь. Ещё он знал, что если болят у него от дождя колени, то лучшее средство — убить чекалку, распороть его до горла, натянуть от пашины на голые ноги — и держать, пока не остынет.

Фёдор был красив угольной, словно бы ехидной красотой. Глаза его смотрели всегда исподбровья, отчего казалось, что он не смотрит, а разглядывает. Был он нелюдим, и жена его научилась лёгкой покорности и молчаливости, хотя с дочерьми была нежна и говорлива, приветлива с соседкой-золовкой, дружила с ней сестрински, кровно, особенно к старости.

Вот она обрезает виноград и, увидев за забором Наташу, выпрямляется. По локтю её бежит муравей, останавливается, водит усиками. Сощурившись, Полина сдувает его долой.

— Наташ, дома Анна-то? Поехала она в город, нет? — спрашивает она девочку.

— Не знаю. Наверное, поехала. Я проснулась — дома нет никого, — говорит Наташа, забираясь с книжкой в гамак.

— Коли вернётся — я зайду, ага, — кивает Полина. Прежде чем повернуться, она вглядывается из-под ладони и шепчет по слогам название книги, которую читает девочка: «Воль-тер».

Уже ярится жар. Скоро полдень, воцарившись в зените, раскалит добела небосвод. В саду гукает горлинка. Тёплая, просвечивающая до косточки алыча, плывшая в пальцах девочки луной, растекается во рту. Жук-короед, несущий на крапчатых надкрыльях лак звёздного неба, срывается с ветки и зацепляется лапкой за ребро капроновой ячеи.

Формально Фёдор числился в колхозе бондарем. На деле — состоял в охотничьей артели, сдавая в неё часть добычи. Жил он всегда привольно. С терпимой нормой по бочонкам справлялся загодя, в зимнюю непогоду. Остальное время охотился в сезон; торговал диким мясом, имел в трофеях шкуру медведя и леопарда, носил на поясе кошачью лапу. Выслеживал в юности и тигра — в частности, и этим питалась его слава в окрестностях Гиркана. В горных аулах его знали, уважали как охотника; имел он тут и там кунаков.

Дожди обкладывали Гиркан с конца октября, наполняли речку глухой яростью. С этой яростью она неслась, внезапно отваливая от берегов пласты глинозёма. Они с шумом рушились из-под ног, которые семенили назад, теряя в рыхлой пустоте опору. Река пучилась, несла, кружа голову до дурноты, переворачивая в буром, блестящем теле стволы и ветки, которые взмахом торчали, как руки пловцов, дрожали от напора. Стальное, изрытое ветром море принимало в себя натиск водосбора, широко окрашиваясь глиной. Пятно мути, распластавшись, шевелилось в прибрежье, сносилось к небу.

Фёдор обычно сидел в эту пору в сарае. Над станиной фуганка выделывал дощечки, колол, замачивал обручники, гнул, клепал. Мрачный взгляд его часто обращался в сад.

Он уже не старел. Шестьдесят лет накрыли его, как жука смола. Только взгляд затаился ещё глубже и глаз затвердел, будто прирос к прицелу.

Дождь то припускал, то сыпал. Фёдор вёл сначала рубанком, затем правил стамеской. Отложив, брал стружки в пальцы, шевелил губами. Упругие локоны жили в ладони, трепетали, как бабочка в горсти, вдруг напоминая ему что-то, от чего он мертвел. Пересилив, пристально взглядывал поверх сада на горы, подымавшиеся пасмурной мглистой стеной, отделённой лиловыми нитяными завесами, обложенной косматыми всплесками облака.

Плаха, полная воды, дрожала, пузырилась, плыла…

Отложив дощечку, он дотягивается до ружья и всматривается в сад через прицел. Пробившись сквозь листву, видит дрожащую паутину, унизанную сверканием капель, перила открытой веранды, крыльцо, щепотку обойных гвоздей, муху лапками вверх, прогнувшую поверхность выпуклой лужицы, пузырёк с клеем; со стыка водостока мерно вытягиваются прерывистые струйки, по перилам, трепеща крылом, ползёт полупрозрачная бабочка-парусник, свивает хоботок, распрямляет — замирает; лошадь всхрапывает за спиной, стучит копытом о жердь, хрустит сеном, переступает, храпит, тёплая волна покрывает плечи; глухо падают шматы навоза, с затылка вкрадчиво вползает пахучий дух; вдруг бабочку опрокидывает капля, она дрожит, силясь подняться. Дождь накрапывает всё сильнее, трясутся листья, ветки то пригибаются от напора, то выпрямляются, и тогда капельные нити охапками летят от стволов, заслоняя зрение. Хурма проглядывает в траве, пышет шафраном в тёмном сочном лежбище портулака. И дождь припускает, трясутся листья, брызги окутывают облачком плод — он, сияя, глянцевеет, упиваясь струями, бисером блеска.

Фёдор закрывает глаз.

Лошадь осторожно ржёт.

Спустя долгое время он перестаёт целиться.

Крестовина не сместилась ни на волос.

Дождь выдыхает. Листва остывает. Редеют капли, струйки тончают, истекают, перестают.

Так и не выстрелив, Фёдор вешает ружье и, закурив, замутив глаз косичкой дыма, вытягивает на руке мерку.

Фёдор охотился всегда в горах, брал кабана именно там, с чистым мясом. В тростниках тоже водился кабан, ещё большим поголовьем. По берегу повсеместно можно было встретить ямы, выстланные пластами тростника, набитого, отлежавшегося под стадом. Камышовый кабан вонял тиной, потому что питался зарывшейся в ил рыбой и корневищами.

На птичью охоту Фёдор шёл обычно только под заказ: если кто из соседей просил у него гуся или кашкалдака — к празднику или гостей полакомить.

Но иногда и сам по тайной причине выходил пострелять на перелёте. Бил он птицу влёт, на слух, без промаха.

Ему — как движению вдох — требовалось обонять и превращаться в зрение этого особенного птичьего царства, он наблюдал пернатый взрыв красок, живости, шума, крика, той мощи, с которой круговорот стайного обихода — простота смерти, чистая животная жажда жизни, корм — вёл его к таинственному умыслу красоты, которую он ощущал как отчуждённую, но главную правду мира. Ему важно было чуять безвозмездность этого умысла, важно было вновь и вновь представлять себе те бессмысленные в своей баснословности драматические перелёты, нанизанные на слабый свет навигационных созвездий, выведших птиц из космической пустоты Урала, Сибири, Чукотки на зимовку в заливе.

Пеликаны-лохмачи, загоняя рыбу на мелководье, поднимали внезапный всеохватный шум, врезавшийся в тростники подобно римской фаланге. Вода мутилась от птичьего помета, как Вселенная сразу после рождения от звёздного вещества. Вонь, стоявшая над местами кормёжки, перехватывала дух, резала глаза. Грациозные птицы вблизи гнусно орали, беспрестанно ссорясь, щиплясь, щелкая клювами.

Фёдор отлично знал, что лучшее жаркое — из жар-птицы.

На закате птицы летели на жировку в рисовые поля — на биджары, сытные злаковой похлёбкой, гумусной кашей и мотылём. Фёдор выходил из-за старой, проржавленной до кружев барки, осевшей на земле с двадцатых годов, когда резко отступило море, — и замирал, наполненный чуткой глухотой. Вдруг воздух прошивался упругими струями, струнами, взмётанными пушечным напором перелёта, — по три, по две, поодиночке птицы преодолевали на низкой высоте опасный участок. И Фёдор, зажмурив глаза, вслушавшись в небо, снимал со спуска, обрывал эту бешено трепещущую струну, слыша отложенный веский шлепок.

Находя жерди с натянутыми между ними сетями, в которых на перелётах гибли, крича, распятые птицы, Фёдор вспарывал тушки, ломал кости и разводил костёр, занимавшийся кипящим, капающим капроном.

Мостки уходили в залив. На рассвете дождь накрапывал прерывисто, будто наигрывал. Вдруг взлетала утка. Хлопанье крыльев, борозда волны звенели — как помчавшаяся по зеркалу черта стеклореза.

Утка с треском достигала конца мостков, стремглав тянула шею на взлёт, как из воды змея. Серебро воды окольцовывало лопочущие лапки. Рвалась в воздух со страстью спёртого пламени: сердце обнимая вверху — и сердце обнимая внизу.

Девушка взлетала — и Фёдор холодел от этих слов: от этих букв, морщинами ложившихся на лицо. И единственное, что спасало его, — глядя вслед тающей точке, уловить её запах, провести рукой под крылом, зарыться в ещё тёплое тонкое подбрюшье, почувствовать щекой шершавый хладный клюв, влажный от крови, скользнувший легко по виску с мертво повисшей шеи…

Мелкий залив дышит илом, жирным, бездонным.

Сзади выкарабкивается на пригорок трактор.

Горизонт набегает, слившись с водой.

От простора сжимается сердце.

Не охотничий азарт тянул Фёдора стрелять на перелётах, тайный страх его вынуждал.

Он давно научился отличать баловство дела от важности мысли. Однако в случае с птицами умение это не давалось ему, поначалу он выходил на перелёты с яростью посрамлённого властителя и только потом — с робостью впечатлённого существа, осознавшего свою слабость как силу — и удовольствие, подобно тому, как слёзы приносят облегчение столкновению необходимости и понимания.

«Страх мягчит», — говорил жене Фёдор, сам не зная для чего.

Думая о животных и об их высшей форме — птицах, охотник с умственной увлечённостью (объятый ею, он превращался в ребёнка, к которому сперва испытывал презрение) подбирался к птичьему абсолюту: к некой широкоугольной многокрылой птице, способной летать во всех направлениях — и вперёд, и вбок, и назад, умеющей купаться в воздушных потоках, зависать и улетучиваться, постигая совершенную прозрачность.

Выходя на вечерней зорьке на перелёты и слыша тишину, вдруг пронзаемую свирепым лётом птиц, ловя в небе мановение тени, принимая в себя восторг упругой, лихой свободы, — он думал об этой птичьей прозрачности, о возможности воцарения незримой птицы: не стеклянной или невидимки, а такой, которая словно бы текла, была бы столь быстрой, что неуловимость для глаз и в то же время очевидное её присутствие складывались бы в свойство телесной прозрачности, о котором он упорно думал, но которое всё никак не давалось его воображению.

Однажды такие занятия привели Фёдора к идее химер. Не испытывая недостатка в материале и навыке, он занялся тем, что стал составлять животных-чудищ. Это вовсе не было его целью, но помогало держаться желанного направления, подобно тому, как невозможность обладания женщиной порождает тактильный навык, приближающий к рукам вещи из тонко выделанной кожи.

Фёдор стал конструировать чучела: он раскраивал, дубил, сшивал и штопал шкуры зверей, выплетал из проволоки хитроумный костяк, походивший то на корабль, то на птерозавра, то на рака; компоновал как хотел и крепил разные части, обменивая их у разных зверей, часто отделывая детали — окрашивал и подтачивал когти, вымачивал в извести кожистые пеликаньи зобы и из гусиных глоток выделывал ожерельные лабиринты-погремушки, в которые напускал пчёл, приманивая их инжиром.

Именно с этого он начал свой подступ к незримому и не нашёл лучшего способа выразить его, чем стрелять по невидимым птицам на перелётах.

Кто летел на него в темноте — ангелы или птицы, он не знал.

В Гиркане его и так сторонились. Но теперь родились слухи, что Фёдор-охотник содержит в сарае невиданных тварей, которых тайно в горах добывает для музея.

Он часто пропадал на охоте, преследуя требуемую в данный момент часть своей палитры. Например, сделав вздыбленного волка с кабаньей головой, он выдумал бесхвостому шакалу насадить голову камышового кота и приладить, окрасив в пепел, лебединые крылья. Для чего четыре дня на заливе отсиживал в засаде, добывая бешеную кошку.

Химер он мастерил безыскусно, подобно кукольному лубку, но, создав целый ряд, колдуя над несуществующими птицами, научившись переиначивать строй оперенья, он особенно преуспел над крылатыми чучелами. Совсем жуткой вышла у него трёхголовая косуля, оснащённая веером пеликаньих крыльев и рогами, налаженными из зобастых клювов.

Делая костяк для своих питомцев, Фёдор каждый раз воображал незримых, но явных в его ощущениях на перелётах существ.

Выходя на тягу, он выдумал брать с собой подопечных, пользовался ими как подсадой. Обливал керосином и, когда воздух раскалывался первым тугим трепетом, бросал спичку.

Огненные звери, быстро сходя на нет, пылали перед лицом тростниковой тьмы.

Воздушную плоть пронзали трескучие спицы, они тянулись к глыбам тьмы, наваленным на шевелящуюся звёздную пропасть. Под ними в ромбах рисовых полей — стык в стык — реяло зеркало ночного неба.

Фёдор дышал пространством.

Ветер и мрак глодали ему лицо.

Стрелял он не глядя.

Рисовые поля покрывались широкими всплесками ряби. Кипение водного простора, гогот и шум крыльев — остывали, таяли.

Наконец он присаживался на корточки и от горячей золы прикуривал папиросу.

«Красота родила страх, — думал Фёдор. — Мы красоту любим из благодарности — за то, что она не убивает нас. А ей всегда на нас — плюнуть и растереть. Война — пшик по сравнению с красотой, войне пуля нужна».

«Наружу зверь смотрит, мимо смерти. Это человек внутрь глаза поворачивает, в смерть глядит. Легче ли ночью влюблённым?» — бормотал охотник.

Он чуял вверху огромный воздух, расширенный от проникновения птиц, их полёта. Птицы предвещали ему неведомую близость. «Куда же ты денешь её, — спрашивал он себя, — куда схоронишь?» Он прислушивался к дуновению как к слову. Он думал ещё и о других выдуманных птицах — смертоносных птицах души. Он не знал, что с ними делать.

К тому же у Фёдора не было языка. Он весь был изломан спазмами, тисками выражения, не мог никак вымолвить, дать себе облегчение: суставы света, просеки, ступени, престолы, осыпающиеся лестницы, колодцы, ограды, стога восхищения бродили внутри него, а он не знал, как их вызволить, и готов был реветь от боли.

Она мучилась своим новым телом, мучилась от желания. То ходила бережливо, не мечтая, то вдруг вспыхивала рыданьем, горячкой.

Братья неустанно стерегли её. Посылали младшего хвостиком, это было вечной игрой брата и сестры — убегать и прятаться. Она всегда была хитрее.

Ей было четырнадцать, и внезапная зрелость животно терзала её.

Уходила к морю, шла на самый край, к стене тростника.

Длинный серый берег. Низкие мохнатые барашки. Песок сечёт глаза. Острые ракушки намыты холмами. Издали они похожи на дымчатых котов, сложивших на груди лапы.

Ступая по ракушкам, подгибает колени, хнычет.

Ветер швыряет вонь гнилой рыбы. Белужья туша, бледная от разложения, лежит поодаль. Чайки, подскакивая, охаживают толстую пупырчатую шкуру. Тупорылая голова рыбины зарыта в слепую ярость. Чайка расклёвывает глаз. Оборачивается. Переступает, бьёт глухо в голову. Снова смотрит.

В песке среди ракушек попадаются выбеленные панцирные чешуйки.

Купается она в платье. В воде выпрастывает руки из рукавов. Ткань вокруг плеч раздувается колоколом, ложится на волну. Она оглядывает себя, скользит вдоль, закрывает глаза, нестерпимо морщится от наслаждения. Вода растворяет кожу.

В Гиркан Тамилу обычно привозили братья, иногда отец. Ехали на повозке, запряжённой парой серых буйволов с большими глазами в выразительной кайме ресниц. В Гиркане горцы покупали то, что нельзя было произвести самим: порох, дробь, жаканы, муку, крупу, спички.

Мышцы буйволов перекатываются, как море после шторма. Дети высыпают из дворов, прыгают в повозку, прячутся в сено, роют ходы, сидят, болтая ногами у скрипучих колёс.

На базаре взрослые выкладывают, выбирают товар. Взмётывается рубка жестов, скороговорка торговых заклинаний.

Тамила идёт вместе со всеми на колхозное поле — собирать землянику, щавель. Идёт наравне — высокая, сияющая девочка с тонкой костью, нежной кожей.

Однажды зимой Фёдор убил такого кабана, что не смог утянуть. Подмоги из аула ждать было нечего — местные до свиньи не дотронутся. Едва сумел выволочь к ручью, свежевал, столкнул в поток, чтоб не завонял. Шёл крупный влажный снег. Казалось, деревья возносились в нём. Взгляд подымался вслед за тающими в плавной белизне кронами, и сверху было видно, как Фёдора засыпает снегом, и кабан, омываемый понизу скачущим хрусталём, покрывается белым — по уже остывшей морде, по щетине; как привязанная к ветке лошадь дышит паром, смаргивает налипшие облачка холодного, слезливого света.

Из аула дети высыпали ему навстречу. Дрожат, шмыгают носами, переминаются в чувяках на босу ногу, но уйти нельзя: русский едет — невидаль. Снег сыплет им за шиворот, дети поднимают плечи, ёжась, выворачивают ключицы. Их заслоняет пелена снега, домишки отплывают вверх, за деревья.

Летом тело её, лучась, проглядывает в листве. Силуэт слагается из бабочек света — то рассыпаясь, то показываясь всей целокупной лавиной. Девочка входит в источник. Бурная вода подбирается к колену, серебро пузырьков осыпает бедро. Дно купели выложено известняком. Подпорные приступки Фёдор составил когда-то из дощечек разобранного улья: вот леток, вот поддон. Так приятно скользнуть вниз, оттолкнуться, ощутить всю тяжёлую медленную густоту рассыпанных в воде волос.

Вода отливала себя в её теле, и вытесненная тяжесть прозрачным наслаждением вливалась в солнечное сплетенье, в нём поворачивалась осторожно всем мучительным контуром, тихо отплывала в безвестность.

Соседская девочка Наташа так любила читать, что обычно ей разрешали поглощать не больше двадцати страниц в день. Бабушка Анна говорила:

— Наташка, ты смотри! Буквы глаза едят.

Самогонный аппарат — колбы, фильтр, змеевик — прятался дюралевым насекомым в дальнем конце сада, в дурманных зарослях айлантуса. В награду за дежурство у капельной струйки девочке дозволялось читать вдоволь.

Случалось это счастье не чаще раза в месяц, как сегодня — накануне субботы, базарного дня. С утра Наташа слетала в библиотеку, обновила арсенал и после завтрака принесла воды, дров, помогла бабушке зарядить аппарат брагой.

Тогда же пришла к ней Тамила: утром её привёз погостить к кунаку отец, теперь уплывший на баркасе в Порт-Ильич. Вместе они наделали из стёклышек, фольги и фантиков «секреты» в земле, но Наталье до зябкости хотелось читать. Cпровадив Тамилу, подлила воду, охлаждавшую змеевик, подсунула щепок, раздула пламя — и дух первача и лёгкое огневое шипение окутали страницы, в которых девочка могла пропадать часами.

В тот день она плыла по Миссисипи на плоту. Длинном, с рулевым веслом, плоту из рослых сосен. Посредине его стоял шалаш, на листе железа дымился костёр, на таганке кипел закопчённый чайник. Лохматый мальчишка, заложив большой палец за лямку штанов и выпятив пузо, удил рыбу. Долговязый негр, накрывшись драной соломенной шляпой, спал в шалаше, раздувая ноздри храпом. Было жарко. Низкие берега, непроходимо заросшие ивняком, тянулись по обе стороны реки. Стремнина пучилась напором. Всплеск большой рыбы отплывал и нёсся в солнечном блеске, разрастаясь кругами, пока не пропадал из виду. Бурая тёплая вода омывала, оттягивала лодыжки, трепетала в пальцах. Наталья кинулась прямо в платье в воду, повернулась и, дождавшись, когда вся длина брёвен протечёт перед ней, схватилась в броске за сучок. Мальчишка не повёл глазом, когда она выбралась на плот: он следил неотрывно за дрожащим кончиком удочки. Обсушиться присела у очага, её сморил сон, она как-то подвинулась на солнце, перевернулась — и платье высохло, поднялось, затрепетало, будто крылышко бабочки. Вспорхнув, она заснула ещё глубже, на ещё большей высоте, где только сухой ветер ходил над другой рекой, теперь блестевшей тугим витым клинком между заливными лугами, по низинам уложенных валами ивняковых дебрей, между тучными морями пахучих трав, хранящих лежбища кончакских рыжих кобылиц, — на высоте повыше кругового хода орла, виражом наводящего резкость на суслика, куропатку, рыбу, — как вдруг крылышки ожёг уголёк, покатившийся из очага (лопнул змеевик — и голубая струйка спирта полилась, запалила край платья). Зашлось одеяло, девочка вскочила и, охлопывая себя по ногам, взлетела на крыльцо. Ткань уже потухла, пылала только трава вокруг блестящего, шипящего жука. Дома никого не было. Испуг гнал её во все стороны — и нельзя было понять, что платье уже потушено, в воображении кругом гулял и рос пожар. Наталья кинулась к соседям — взлетела на крыльцо, промчалась через пустую залу, спальню — и, дёргая подряд дверные ручки, вдруг распахнула: в проёме выпроставшаяся из платья Тамила — сверху, нагишом, раскачиваясь, купаясь в столбе распущенных волос, льнула к Фёдору, он утопал в её юбках, обезображенный сладостной мукой.

И только тогда воздух ворвался в её лёгкие.

На следующий день бабушка Наташи отправилась к Фёдору сделать заказ на кашкалдака.

В огороде поливала грядки Полина.

— Здравствуй, Поля. Я до Фёдора, — объяснила Анна и прошла в сад.

В сарае Фёдор подшивал седло. На Анну не взглянул.

— Да слышишь ли ты меня, Фёдор? Скоро на охоту пойдёшь?

Фёдор молчал. Только задёргалось у него плечо.

Он понял — Наташка ничего не рассказала.

Встречаться с девочкой старик не перестал. Теперь она прибегала в лес, в условленное место. Сама дерзость связи хранила их тайну.

Железное дерево в лесу росло как животное, подымаясь, свиваясь многими стволами из земли. Они хоронились в шалаше под ним — как в утробе застывшего зверя.

Лес, птицы наваливались на них — прорастали сквозь, расклёвывали, глодали.

В тихую погоду он тайным дальним знаком звал её на залив. С рассвета лежал под баркой, смотрел, как бегут в Мазендеран облака.

Она появлялась чёрточкой на берегу, ложилась в спрятанную лодку, накрывалась рогожкой. Оглядевшись, шёл к воде, сталкивал лодку в ход между тростниками. В тихую погоду птицы высыпáли на залив. Протекая в шелестящей теснине, толкаясь длинно шестом, лодка выплывала в птичьи поля.

Она пахла водой — запах воды, запах согретого тростника, волглый запах корневищ тёк по лицу, напитывал обоняние прохладой, вёл взгляд к ней, растворял, поднимал, вливался в ноздри. Желание пахло тиной, тонким мускусом и селитрой: порох забил рубцы всех его карманов.

Когда он снимал с неё рогожку, боялся, что она там бездыханная. И ещё ослепнуть боялся.

Птичьи стаи раскатисто кипели на заливе. Птицы держались вокруг лодки на расстоянии выстрела. От центра серебрящегося круга отталкивался шест.

Девочка не подымалась со дна лодки. Она улыбалась, поджимала губы, вытянув вдоль бёдер руки, не зная, куда их деть.

Старик укладывал на борта шест, ложился под него.

Постепенно птицы переставали бояться: за бортом слышались их зовы, переклички, бултыханье, хлопанье крыльев.

Он брал её за руку, и долго они лежали лицом в небо — на деревянной решётке, под которой ходила слабой течью вода, — лежали, поворачиваясь в кипении, гуле, птичьем гаме.

Шест наискось тянулся через плывущий купол.

И вот Фёдор стал гнать свою жену из дому. Придирался. Унижал. Она плакала. Один раз пошла прочь сквозь слёзы, совсем потеряв голову. Переходила через дорогу, хотя ей и не надо было. Попала под машину. Военную, с погранзаставы. Солдата-шофёра оправдало следствие.

Дочь Фёдора, срочно вызванная телеграммой Анны, забрала мать из больницы, увезла её в Киров.

«Не хочет Фёдор меня. Хочет, чтобы сдохла», — сказала Полина дочери, застыла лицом.

В Шихларе свадьба. Стоят шатры. Играет зурна. Цепкий тар аккордами карабкается в небо. Жарят на углях мясо. У Тамилы в кармане задыхается опутанный нитками голубёнок. Ночью она разорвёт его над простыней.

Два года горевал Фёдор. Приезжал к нему брат, приходил субботник. Фёдор прогнал сначала брата, потом субботника.

Однажды зимой у калитки он увидел Полину. Она стояла с чемоданом в руке и смотрела на свои окна. Он ввёл её в дом, ухаживал, поил чаем.

Полина молчала. Потом расплакалась, разговорилась.

А он сник. Поглядывал на неё.

Пошёл, сел на кровать.

Она села напротив.

— Фёдор, Фёдор.

И тут он ударил её. Сухой плач разорвал его лицо. Он ударил ещё, теперь легче. Встав, она охватила его затрясшуюся голову, прижала к мягкому, провалившемуся животу.

Его не нашли в лесу у ручья с дырой в темени и пустыми глазницами, подле туши убитого секача. Решили, что ушёл в Иран, и разбирательство пограничники вели больше года, но дело так и осталось незакрытым. Тело исчезло. Пеночка клевала ссохшийся, стёкший глаз, поворачивалась к ходившим среди деревьев людям и, чего-то пискнув, вновь обращалась клювом к незрячему выражению зрачка, который, вобрав блеск дня, сеть голых ветвей, осколки неба и очутившись наконец вне человеческого, никак не трогал её крохотную птичью грацию. Лошадь торопко стояла над пустотой, отходила в сторону попастись, возвращалась. Секач щерил клыки, будто улыбался. Мальчик, мимоходом посланный отцом, вдруг выбежал с фермы, радостно полетел в Гиркан и на бегу — долговязый, с ломающейся, колесом размётанной под уклон походкой, — чтоб не забыть, не понимая слов, — выкрикивал по-русски: «Чушка где ручей забери, да! Чушка где ручей забери, да!»

Зима того года выдалась холодной. Фламинго выламывали палочные свои ноги из схватившегося ила. Сыпал крупный липкий снег. Птицы пытались взлететь, разбегались, хлопали крыльями, мешались со снегом, валились. Сытые шакалы, оглохнув, свободно вышагивали по заливу, вдруг приседая, чтобы выкусить из лапы ледышки.

Кого только не встретишь на пляжах Мёртвого моря. Однажды я познакомился с немкой, чьи взгляды до поездки мало чем отличались от критики европейскими СМИ арабо-израильского конфликта. Немка приехала сюда по завещанию отца, служившего в вермахте и мечтавшего посетить Израиль, чтобы отдать дань памяти погибшим во время Второй мировой войны евреям. Немка выбрала экотур — две недели на подножном корму в Эйлатских горах и неделя экскурсий по стране переменили её взгляды на Израиль в корне, она стала сионисткой и влюбилась в Иерусалим. Впрочем, раньше она точно так же влюбилась в Индию, куда ездила на полгода поработать волонтёром в лепрозории под Бангалором.

Встретилась мне на Мёртвом море и Лена из Ленинграда. Ленинградцы особенные, город, река, фасады на набережных каким-то образом накладывают отпечаток на людей. В Израиле Лена три года, управляет небольшой турфирмой, которая организует паломнические поездки для православных из России. Работа тесно связана с арабами-христианами из Вифлеема — это водители автобусов, имеющие хороший контакт со многими православными святынями Израиля, например, с монахами монастыря Мар-Саба в Иудейской пустыне: необычайно живописный скальный монастырь Святого Саввы помнит первых христиан, в нём захоронен Иоанн Дамаскин.

— В Ленинграде я работала постановщиком праздничных мероприятий. Скажем, является ко мне по объявлению парочка. Надо через два дня свадьбу сыграть. Два дня — мало, но, если много денег, можно успеть. Выбрали Константиновский дворец, в одном из флигелей музейщики банкетный зал устроили, надо же как-то зарабатывать. Прихожу я с опозданием, ко мне метрдотель кидается: «Леночка, у нас беда — все гости бандиты». Я ему — ладно, что мы, в Ленинграде, бандитов не видали? А он: «Таких ещё не видали». Захожу в зал — а там все уже в дым, блестят фиксами, окурки в посуде гасят, а ещё ничего не началось. Ну, была не была — вылетает конферансье, он у меня под советские годы работал — выходил в бабочке, с песенкой: «И хорошее настроение не покинет больше вас». Так он и начал — только пропел куплет, а ему кричат: «Парень, иди отсюда». Ко мне снова метрдотель подбегает: «Леночка, у нас ещё беда. Жених сбежал, денег не оставил. Невеста в соплях, ничего сама не поймёт». Что делать? Ежели гостей разогнать, себе дороже. Да и некогда было соображать — «шоу маст го он»: у меня на очереди выход цыган, с гитарами, в кумачовых рубахах, тряся чубами, они уже пошли между столами. И как раз приезжает медведица. То есть я иногда работала с медведем Захаром, думала, и в этот раз его на скорую руку прицепить к цыганам, но не тут-то было, мне дрессировщик отказал: «Захар не работает больше, потому что вырос». Оказывается, медведи слушаются дрессуры только до полутора лет, а потом, как ты его ни воспитывай, зверь становится непредсказуемым, с ним на публике появляться опасно. Ладно, говорю, прощай, Захар. «Да подожди ты, — говорит Виталик-дрессировщик, — есть у меня медведица знакомая, самка всё-таки, вроде смирная, с ней работают». — «Давай телефончик». В общем, как раз перед цыганами нарисовались двое — женщина с испитым лицом и какой-то смурной мужик в куртке-косухе. Женщина переоделась, нацепила кокошник, а мужчина в чём был остался. «Не переоденетесь?» Хмельной здоровяк что-то промычал. Женщина в кокошнике заступилась: «Так это ж только поводырь, он медведицу выводит, а всё остальное я делаю». Цыгане тем временем надрываются. И тут поводырь приводит медведицу. «А вот и наша Настасья Филипповна!» — хрипит дрессировщица. А я гляжу — я таких гризли не то что в зоопарке, по телевизору не видела — облезлая медведица баскетбольного роста навстречу косолапит. Всё произошло мгновенно. Медведица, как почуяла публику, не знаю, что с ней стало, она лапой поводыря сбивает на пол и давай рвать. Цыгане примолкли, бандиты достали пушки. Ну, думаю, сейчас двойное убийство будет. Человека зверь разорвёт, Настасью-медведицу застрелят. Хорошо, цыгане опомнились, рванули цепь и примотали медведицу к колонне. Настасья Филипповна ревёт, поводырь на полу сидит, моргает, на спине косуха вся в лохмы исполосована. Тут метрдотель, пока никто не опомнился, выкатывает главный номер — торт с фейерверком, самая дорогостоящая часть программы. Сообразил, чтобы сразу в счёт вставить, потому что почуял, что дело швах, до торта не дойдёт. Катит торт на тележке по залу, римская свеча фонтаном полыхает, загорается занавеска, начинается пожар. Кое-как потушили, цыгане снова положение спасли — заиграли, невесте налили водки, успокоили. На следующий день жених явился, расплатился сполна.

Жизнь учит постановщика, что зимой ничего, что зависит от погоды, планировать нельзя. Позвали меня делать новогодний бал для одного известного дирижёра. По задумке это называлось «Бал Серебряного века». В Юсуповском дворце гостей встречали Арлекин и Коломбина с колокольчиками. Позванивая, они провожали их в зал, где Бригелла, Панталоне, Доктор Грациано и другие персонажи вращали стол, изображали спиритический сеанс. Но прежде перед входом у меня происходил выезд наездниц с боковой посадкой, в шубках — под арию с шампанским из «Травиаты», когда Виолетта к гостям с бокалом спускается, а у меня всадницы кружат. Ахалтекинцы прибыли на репетицию, как раз когда грянул мороз под минус сорок. Лошадей даже при минус пятнадцати из конюшни выпускать нельзя, но в клубе верховой езды полопались батареи отопления и обитателей её надо было куда-то срочно вывозить на передержку. Погрузили коней в фургоны и отправили ко мне. Я мчусь, покупаю ящик водки — растирать лошадок, покрытых инеем, конюхов отпаивать. Кое-как натаскали соломы в вестибюль дворца и под мою ответственность четыре ахалтекинца там переночевали. Следующим днём мороз ещё скрепчал, шубки наездниц — на рыбьем меху, ни о каком шампанском речи быть не может, у меня от мороза полетели фланговые усилители, так что звук был на троечку, да кто ж заметил, только я ведь знаю, как было задумано.

На следующий год я решила, что всё надо делать с учётом мороза. Идея была противостоять суровым условиям. Сценарий нашли подходящий. Уж, думаю, чукчам минус сорок нипочём. Пригласила якутский ансамбль, чтобы они мне чумы снаружи поставили, костры летающие — я придумала, как на подвесах костерки с самовозгоранием развести, и, конечно, пляски с шаманскими бубнами должны были стать гвоздём представления. Но тут случилась оттепель. Снег превратился в грязь, нарты в собачьей упряжке по булыжнику скребут, собаки язык набок вывалили, но костры подвесные удались, даром что чумы на фоне слякоти смотрелись неброско. После, в пять утра уже, приезжаю домой, выхожу из машины, и тут снег посыпал — снежинки огромные, с пятак, и медленно падают, кружатся. А я думаю, вот почему б им было в полночь точно так же не слететь с небосвода?

— А в Иерусалиме после Ленинграда тоже, наверное, неброско?

— Как сказать. Я считаю, всему своё время. Было время ленинградское, стало время иерусалимское. А снег и в Иерусалиме иногда идёт, здесь своя сказка.

По дороге в Велегож со мной всегда что-нибудь приключается.

Вот как раз той весной и приключилось всё моё будущее. Худо-бедно, но, оклемавшись, могу теперь рассказать.

В середине марта первые солнечные деньки умыли мне душу. Тонким стал воздух: прорвав снежные тромбы, город звенел. Машины рассекали сияющее небо в лужах. Отражённые в них окна бились, взлетали веерами осколков, павлиньими хвостами солнечных клякс.

Тёплый ветер врывался в открытые после зимы окна. Ноздри втягивали воздух — жадно, с трепетом. Вдохновлённый бессознательной мечтой, я носился по городу, торопясь, изнывая от нетерпения расправиться с делами.

И вот поздним вечером, насилу со всем поквитавшись и даже успев заскочить в парикмахерскую, я был готов уже рвануть с Пресни на Можайку и оттуда по кольцу на симферопольскую трассу. Но, подойдя к машине, ужаснулся её внешнему виду. Не мыл я свою тачанку ровно зиму. Сейчас она стояла под фонарём — беспролазно чумазая, как спаниель после охоты. Слой дорожной грязи придавал ей лишний вес и обтёрханный вид раллийного снаряда. Я стоял перед машиной — обновлённый весной, только что подстриженный и вымытый, обуянный мартовским воздухом, уже не сознающий ни в какую, что жизнь есть тьма, и нищета, и слёзы. Я ещё раз вдохнул родниковый воздух марта, и на выдохе мне стало ясно: ехать вот так — не помыв коня — не то что грех, а преступление. Машину надо было срочно в мойку — мыть, скрести и пылесосить. Пусть выеду поздно, за полночь, но в Велегож прибуду чистым, словно бы новеньким.

Единственная на Грузинах мойка работала до полуночи, и я решил, что за сорок минут успею. Мойка эта пособничала охраняемой автостоянке, располагавшейся на задворках заброшенной товарной станции и начала бесконечного тупикового парка Белорусского вокзала. Приезжал я туда всегда по темени, как и сейчас. Так получалось. Никогда я не торопился возвращаться с работы. Одиночке дома делать нечего, кроме как спать. К тому же пробки рассасывались никак не раньше девяти. Пресненский Вал вообще жутковатое место — толчея у пешеходного перехода к метро, цветочный рынок — торговцы-горлопаны, зазывалы у букетных фонтанов на обочине, автомобили покупателей наискось — кормой в бочину, не пройти, не то что проехать. Место, где Грузины и Белка-Ямские сталкиваются с Беговой и 1905 года — клин с клином, суши весла, иди пешим. Место, где некое коловращение Москвы всегда — сквозь века принимает обороты, омут, тайну.

Пресня, Грузины, Ямские, сходясь, образуют своего рода московские Бермуды, которые не столько страшны, сколь таинственны. Неспроста именно здесь десятилетиями стояли в позапрошлом веке таборы цыган. Благодаря цыганам на Пресне возникли знаменитые злачные ресторации. Примет разудалого забытья и сейчас хватает в этом треугольнике — как нигде в Москве. Только здесь можно наткнуться на вегасовские театры с золочёными слонами в натуральную величину напротив входа. И конечно, зоопарк — островок, провал, на дне которого, как в живом калейдоскопе, сгрудились обитатели всего земного шара. Гам, стенание павианов, всхлипы выпи и рыдание павлина, уханье шимпанзе, иканье лам и тигриный рык несколько лет сопровождали меня во время вечерних прогулок по Зоологическому переулку. Два года назад животных поместили в новые закрытые вольеры, и наступила тревожная тишина, которая хуже любого вопля: зверь затаился у площади Восстания.

Грузины замечательны двумя домами. Один — усадьба Багратиони, откуда по всему городу расползаются бронзовые чудища. Другой — дом Мирзахани, самый красивый новострой в Москве, чем-то напоминающий шедевры, обступившие Австрийскую площадь в Питере. Владение строительного магната представляет собой резиденцию по-восточному многочисленного фамильного клана. Выгуливая себя в той местности, я непременно выруливал к дому Мирзахани, чтобы пройти мимо парадного, отделанного искристым лабрадоритом. Под крупнокалиберными взглядами пиджачной охраны я вышагивал вдоль сквера, прямёхонько на двух бронзовых гигантов — в объятия шебутных клоунов верхом на колесе. Я шёл вдоль парковки, где можно было увидеть и «роллс-ройс», и «феррари», и «ламборгини», и коллекционный Mercedes-Benz 1962 года.

Если был с приятелем, то мы непременно заходили в полуподвальный местный магазинчик — одному мне не хватало куража. Здесь, в очереди у касс и вдоль стеллажей, если повезёт, можно было наблюдать плавных див — наложниц дома Мирзахани. Невиданные туалеты, драгоценности, светящаяся, гладкая, как вода, кожа, неслыханные запахи иного мира — всё это ослепляло и одурманивало. Мы проходили мимо так, как проходят мимо приоткрытой клетки с тигром. Кротко косясь — на локоть, запястье, плечо — и только, мы в складчину расплачивались за два пучка редиски и бутылку «Горьких капель». Выйдя на воздух, ещё неся вокруг себя аромат их благовоний, мы заходили в зоопарк и напротив вольера с застывшим хохлатым журавлём распивали саамскую водку, настоянную на особом заполярном мху, не ягеле, а какого-то редкого вида, каким олени лечатся от смертельных ран.

Да, вот такой в нашей местности стоит дом, не чета домам на Беверли-Хиллз и сицилийским виллам. Сам я живу в 36-м доме на Пресне, окнами в технический палисад секретного завода «Рассвет», где взрывным методом отливают из титана лопасти то ли авиационных турбин, то ли гребных винтов подлодок. Кстати, в этом доме Маяк написал «Облако» и срифмовал Пресню с «хоть тресни». Дом я свой недолюбливаю и всё мечтаю перебраться из него навсегда в Велегож. Да — продать квартиру, переехать на натуру — рыбалка, картошка, охота — и, когда закончатся гроши, а до пенсии ещё долго, отправиться пешком в Иерусалим, побираясь, едва волоча, дойти — и попасть под копыта одного из всадников Апокалипсиса.

На той стороне, за улицей Заморёнова, сидят в Гидрометцентре сверхсекретные всепогодные волхвы. Сидят много лет в обмороке, а в их полушариях сталкиваются циклоны с антициклонами, и расходятся по океанам морщины цунами, и штормит беспробудно Тарханкут. Меня забавляли такие мысли, и я всегда намеренно давал лихой крюк мимо ГМЦ — когда шёл в Планетарий. В порушенный, заброшенный Планетарий я пролезал промозглыми осенними ночами, ставил свой галогеновый фонарь, включал вертушку Южного полушария, садился на стопку утеплительных плит, слушал, как упорные мыши грызут по углам свитки карт звёздных туманностей, выпивал фляжку коньяка с горстью засахаренной клюквы и полночи курил, курил, курил до одурения, пялясь на тускнеющие вместе с аккумуляторами звёзды, проползавшие над Мачу-Пикчу, высокогорной столицей инков.

Чтобы попасть на ту мойку, следовало пройти чуть ли не огонь, воду и медные трубы. Прежде всего сам по себе подъезд. С Пресненского Вала заруливаешь под ржавую вывеску «Мойка кузовная» — в какой-то невозвратный тёмный жёлоб. Шуганув стаю дворняг, схожих с лемурами, катишь, постепенно погружаясь выше крыши в железобетонный бруствер. Застигнутая крыса бежит наравне; сбавляя, чтоб не обагрить протектор, изумляешься, что и пасюк переходит на шаг, экономя силы.

Далее какие-то бушлатные ханыги пускают тебя под шлагбаум. А ну как они — тюк по темечку монтировкой: и больше ты машине не хозяин. Затем сумеречно едешь чуть не по шпалам, пересекаешь бесчисленные, как годы, пути. Время от времени шныряют в потёмках «кукушки», маневровые локомотивы, трубят ремонтные дрезины — знай только увёртывайся; вагоны стоят безбрежно, цистерны, платформы, контейнеры — всё это громоздится, накатывает, будто волны бесконечной штормовой ночи. К тому же хозяйство это поверху обставлено оранжевыми кранами-диплодоками, так что по временам мерещится — словно бы ты в порту.

И тут непременно припомнится смертный ужас — кутерьма беготни и перебежек под чередой туда-сюда, ножницами катящихся колёс. На узловую станцию Урбах ты примчался однажды с другом по приволжской степи на частнике — на перехват ушедшего в Саратове из-под носа поезда. Глоток чёрной прорвы Волги под мостом, промельк пыльных окраин, звенящая степь — затяжным прыжком, визг тормозов — и благодать южного вечера рассекается шумом дыхательного спурта. Белый элеватор бешено маячит на бегу в закатном небе, как бакен — из шаланды, попавшей в бурю. Разлетается россыпь детишек — на велосипедах с выломанными, закрученными вокруг уцелевших спицами. Вы врываетесь на узловую, шире футбольного поля. Вокзал на противоположной стороне, за нескончаемыми валами шевелящихся, ползущих, грохочущих километровыми раскатами составов. Стоянка поезда две минуты, сердце колотится в горле, в паху, в пальцах, вцепившихся в звенящий рельс, выжидая прохода колёсной циклоиды, чтоб кинуться наружу.

Неисчислимые ряды составов, свитых в клубок разъездными стрелками и запасными путями, нагромождённых в отстойниках, ремонтах, каргоскладах, — приводили меня не то что в трепет, но в возбуждённое уныние. Их лабиринт, тёкший извилисто по ходу, пугал и влёк. Влёк властно. И я отворачивался — смотрел в сторону протяжённых складских ангаров.

Редкие, словно пустынники, безрукавные фигуры путейцев — призраки в лунной мгле — растворялись, сгущались, плыли; заслоняли синий фонарь вдалеке, пропадали. Фонарь оставался. Его пронзительный, немигающий взгляд из невообразимой дали наводил на меня ужас. Страх этот сходился с тоской, какую вызывал в детстве больничный ночник: левосторонняя пневмония, стационар, осень, вороний грай, разбитое окно — в распахнутый качнувшийся кленовый парк, порхание в пике стеклянных птиц, треск ткани, звон, нежная возвышенность груди и розовый, желанный и ласковый до головокружения сосок — под наполненным смугло-золотистым светом халатиком склонившейся медсестры, глубокое несчастье малолетства.

Ночами я не спал от неизвестной тоски — и этот синий фонарь над входом в карантинный бокс на всю жизнь тавром впился мне в сетчатку. Сейчас его гиблый стерильный свет как бы утягивал душу в огромный простор страны: как тогда, в детстве — в ещё более нежеланное, чем неведомое будущее — туда, туда, по рельсам магистрали: вытягивал душу, как открытый космос, вакуум, насмерть высасывает глоток обитаемого кислорода.

Несколько минут вот этого железнодорожного бреда — и ты полностью теряешь ориентацию, никак нельзя представить, что ты всего в пяти километрах от Кремля. Вся страна, вся Европа — ближе Москвы. Любой вокзал — воронка в омуте пространства. Здесь всегда чувствуется дрожь, тревога, словно бы на краю пропасти. Огромная непостижимая страна вглядывается в тебя поверх путеводных лесенок, карабкающихся на полюс, уносящихся в Европу, Сибирь, на Кавказ — в разлив далей, безвестности, исчезновения, напасти. Ужас перед простором неодолим. Мне понятен архаичный запрет вносить в жилище стебли ковыля. Зачем бередить будущее символом опустошения жизни простором?

Сколько раз я испытывал на вокзале эту сосущую тревогу, безотчётное волнение, накатывающее исподволь, как влечение на самоубийцу, заглянувшего в лестничный колодец. Стоит ведь только кинуться к проводнику — как на следующий день третья полка тихо толкнёт и упокоит тебя влёт, — и ты очнёшься навзничь от тишины: степь под Оренбургом, кузнечики, трубачи, кобылки — стрекочут, нагнетая во всю ширь густые волны трезвона, будто бьют прозрачной мощью в тугой, но ходкий бубен горизонта; солнце садится в кровавую лужу далёких перистых облаков; стреноженные кони, утопая по холку в цветистых травах, переступают, вскидывают хвосты, взмахивают гривами; поезд медленно, беззвучно отплывает, вкрадчиво вступают постуком колёса — и ты вновь отлетаешь в путевую дрёму, как смертельно больной в морфийное забытьё. Дня через три, сойдя на рассвете с поезда где-нибудь в Абакане, ты отправишься отлить в пристанционный сортир, задохнёшься, зажмуришься от аммиачной рези и, обезоруженный, с занятыми руками, — получишь сзади кастетом, очнёшься в склизкой кислой темноте за мусорным контейнером, раскроенный, обобранный, без ботинок, в одной майке, — а через месяц на вокзале в Хабаровске будешь не против за стакан клопомора и пару папирос рассказать для знакомства, для смеху новым корешам, какой ты был в Москве справный, как ездил в лифте и в машине, какая была жена, работа и собака.

Но это ещё ладно. Сильнее я пугался видений. Как-то раз пришлось мне проторчать на этой мойке больше двух часов. Не знаю, что у них было — пересменка или халтура или попросту отлынивали под видом технического перерыва. Повесили табличку — и молчок. А поскольку мойка эта полуночная, то не разворачиваться же. Тем более что дома меня никто, кроме окна, не ждал. И я отправился гулять. Закрыл машину и шагнул в вагонные волны.

Я заблудился почти сразу, мне хватило сотни шагов, чтобы навсегда потеряться в этом городе, в этом колёсном море. Некая скрытая жизнь — потайное движение живого — происходило в некоторых вагонах. Иногда кто-то в сумерках отпрядывал с подножки в тамбур или шнырял под колёса. Несколько раз я видел по ту сторону путей чьи-то ноги.

Вагоны мне встречались совершенно разные. Закопчённость и обшарпанность витебского плацкарта вдруг сменялись никелем и бордовой матовостью заграничных СВ. Я остерегался умом, но сердцем желал набрести, подсмотреть жизнь вокзальных людей — бездомных, нашедших пристанище в заброшенных вагонах. Дважды я обнаруживал по угарному запаху дымок над крышей. Очевидно, там топили углём водогрейный титан. Однако войти я не решался.

Улицы путей влекли меня. Я будто брёл по карте огромного масштаба. Таблички вагонов возвещали, где я нахожусь. Большая часть Запада — от Мозыря и Бреста до Вильнюса и Кельна — тянулась перед глазами. Пучок извилистых стрел, контурная карта страны, намеченная идеей направлений, потихоньку пронизывала тело.

Слепая луна с отрешённой медлительностью поднималась над вокзалом, над столицей, над страной, над Северным полушарием. Подслеповатый безразличный свет ровно ложился на стальную реку, низвергавшуюся в царственную пропасть России. Я брёл по ней. Я слышал свои шаги по щебёнке и прислушивался к скрытным звукам таинственной жизни. Я не боялся ничего, кроме того, что вагон вдруг тронется и, не удержавшись, я вскочу на подножку.

Впоследствии я ещё один раз рискнул прогуляться по этим вагоноремонтным закромам. Было это прошлой осенью. Тогда я наглухо заплутал по запасным путям — и наконец выбрался в хорошо освещённое депо: музейное или, скорее всего, служившее стойбищем киношных, мосфильмовских, вагонов. Повыбитая, запылённая, заляпанная осадками стеклянная крыша накрывала всю эту старомодную экспозицию. Вдоль двух перронов — с хоботом водоразборной колонки и фонарными столбами, на которых гнездились воронки громкоговорителей, — стояли теплушки Гражданской войны, «столыпины», три ромбических звена бронепоезда с прицепной платформой, обложенной мешками с песком, — они были утыканы фанерными пулемётами, — и ещё много чего допотопного. Сажа, белила и сурик яростно раскрашивали два агитвагона: молнии штыков, грудастые девы — то в туниках, то в косынках, все с флагами, баррикады из печатных жирных букв, парни в будёновках, беглый буржуй в цилиндре.

Я впрыгнул в следующий вагон и решил пройтись по короткому поезду. Скоро, судя по развешанным фотографиям, стало ясно, что это — поезд Николая II, взятый под уздцы в 1918-м под Могилёвом. Я миновал спальный вагон, похожий на стиснутый циклопом в пальцах номер «Англетера», вагон-столовую и штабной, обложенный картами. На столе разложен план контрнаступления в Галиции, расставлены флажки, смастерённые из эмалевых значков-флагов СССР и оловянных кавалеристов. Всё покрыто тучной, как войлок, пылью.

Следующий вагон — санитарный. С виду обычный плацкарт, выскобленные деревянные плоскости, запах карболки, йода, жгутовой резины; на верхних полках, как в бане, лежали вверх дном оцинкованные тазы, повсюду разбросаны костыли, охапки бутафорских бинтов. Слышался летуче-сладковатый, как благоухание асфодели, запах морфина.

Я спрыгнул с подножки и пошёл по перрону, погоняя мыском ботинка камушек. Вдруг ветер донёс от вокзала обрывок «Прощания славянки». Видимо, от перрона отходил какой-то поезд.

И тогда колёса скрежетнули и встали накатом. Свисток швырнул в лицо, ударил в грудь влажным облаком пара, и когда развиднелось — вокруг сновали солдаты, ковыляли самоходом легко раненные, торопились сестры милосердия, гимназисты-волонтёры в три погибели тащили носилки. Я всё искал камеру, режиссёра, ассистентов, а вокруг шла разгрузка санитарного поезда. «Всех тяжёлых в Лефортово!» — перебегая от вагона к вагону, тоненько вопил паренёк с мятым бумажным пакетом в руках. Усатый солдат с весёлой мукой на лице, с двумя Георгиевскими крестами и перевязанной до бедра ногой, хромал в обнимку с миловидной сестричкой. Его рука свободно гуляла под накрахмаленным передником девушки. Сестричка вся была парализована состраданием к каждому шагу солдата. Он подмигнул мне, этот весёлый служивый, — и вокруг стемнело, мне стало худо, я рухнул — меня перевалили на носилки, вынесли из вокзала — и гулким трамваем доставили в лазарет. Что-то горячее и влажное отняло мою руку, опустилось на голову. Бесчувственно запела никелированная пила — и белая сахарная кость, искристая на срезе, прошла навылет через меркнущее зрение.

Понятно, почему за годы проживания на Пресне у меня сложилось впечатление, что я — единственный клиент этой мойки, которого они поджидают и зимой, и летом. Только вот чего ради?

Каждый раз приезжая сюда, я чувствовал, что невольно зависаю на время над неким неизведанным провалом, дно которого мне никогда не разглядеть. И дело было вовсе не в том, что отдалённость, заброшенность мойки, сами мойщики с габитусом и выговором залётных гастарбайтеров — пуганых, загнанных, может быть, криминальных — заставляли насторожиться. И вовсе не в том, что мойщики и сама мойка с её располосованными, хлопающими резиновыми пологами, лужами, оживающими под ногами всхлипом в сливе, фартучными фигурами в болотных сапогах — всё это вызывало в памяти морг при «Склифе». «Серов! Бреем?» — так деловитый санитар в вязаной шапочке, в таком же мокром рубероидном фартуке выходил из-за тяжёлого, как китовая шкура, полога, за которым брызгал и бился тугой обмывочный шланг, — и зычно окидывал взглядом кучки людей, ожидающих выдачи родственного тела.

По дороге к моечному ангару меня нагнала из темноты низкая приземистая машина. Голубоватый, нестерпимый свет ксеноновых фар резал глаза так, что пришлось откинуть рычажок зеркала заднего вида.

Наконец я подъехал. Как всегда, тот же разводящий — мужичок с окладистой бородой, как-то по-особенному косолапый в своих резиновых высоких сапогах, — выступил из-за ворот и, воззрившись, с поясным поклоном пригласил меня внутрь. Он принял мой автомобиль как флажковый рулевой на авианосце, подманивая ладонями: «Вправо, влево, на меня, влево, прямо, прямо… стоп». Я дёрнул ручник, вышел, заказал коврики, пороги, влажную уборку панелей, велел пропылесосить салон и багажник — и направился в каморку для клиентов.

Там при распахнутом окне жужжал обогреватель и на экране ТВ бегали от ножниц помех футбольные фигурки.

Я было присел, но вдруг в ангар проник глухой утробный рёв мотора. Сдержанная дрожь пронизала стены и перегородки, словно огромная кошка принюхалась к моей кротовой норке. Я обмер. Животное повело носом, копнуло лапой — и всё стихло.

В кромешной тьме за окном сторожевая шавка, встрепенувшись после схода смертельной опасности, захлебнулась лаем.

Я потянул дверь на себя. За моим «пассатом» виднелся обтекатель какого-то спорткара. Я шагнул — вглядеться, но веер струи высокого давления рубанул воздух — и пошёл громом тесать коросту грязи — по колпакам, по коврикам, по крыльям моей машины. Облако брызг, влажно дохнув на лицо, наполнило туманом помещение. С удовольствием представив, как удивлюсь своему помытому коню, и предвкушая неприятное соседство владельца «Ламборгини-Дьябло», я вернулся к белому пластмассовому столику.

Вдруг сияние поглотило моё существо. Всё, что произошло дальше, поместилось в то бесконечное мгновение, в течение которого реакция взрывчатого вещества, согласно физике взрыва, распространяется вокруг, превышая вторую космическую скорость.

Она вошла стремительно, рея и развеваясь, как опоздавшая математичка — в класс, которому назначена казнь через годовую контрольную.

— Это ты открыл окно? — не глядя и не дожидаясь ответа: — Надо закрыть, замёрзнем, — взмахивает сумочкой, хлопает рамой, морщится, заметив, что стекло разбито.

«Да уж весна на дворе, теплынь» — но лезвие немоты отрезает мне голову, и к устам ангел смерти прикладывает свой раскалённый клинок.

Она присаживается на краешек табурета, подцепляет ногтем журнал:

— Ну, что здесь нам пишут, — сводит брови.

И тут с меня сходит прозрачный яркий лёд, сковавший мозг, дыханье.

Божество, смилостивившись, разоблачило себя. Никчёмное устройство жизни аляповато проступило в сверкающей пустоте, мрамор потеплел и стал податлив прикосновению.

Я увидел дом Мирзахани. Я увидел, как она — драгоценная безделица персидских крезов — выходит из хрустального парадного. Той-терьер с заколкой на чёлке, мельтеша и суетясь по обеим нуждам, переплетает поводком её бёдра. Потом она сидит в скверике у бронзовых ног «Витязя в тигровой шкуре»; солнечная листва лепечет над ней. И сущность божества вновь тайно вселяется в неё, на несколько минут, — пока она молчит спросонья, вялая, неопороченная явью, покуда в её зрачках ничего не отражается, кроме этого штилевого утра, пятен солнечного света, деревьев, окон, неба.

Она переводит взгляд с журнала на футбол, скучает. Смотрит мельком на меня, потом долго в журнал. Я содрогаюсь, когда вижу, как приоткрываются её губы.

Вдыхаю свежеющий воздух из окна — и, опьянев, говорю:

— Март! Вы слышите — этот запах? Запах ветра, запах талой воды и мокрых веток.

Взгляд вспышкой наполняет каморку, но лишь позолотив, обмакнув, схлопывается, как рожки улитки. Во мгновение ока я проваливаюсь в крохотную крапинку на её радужке глаза.

Меховая безрукавка, белоснежная блузка, кружевные, широкие, наотлёт, рукава; тугие джинсовые бриджи — до филигранных золотых лодыжек; пшеничные волны изощрённо убранных волос; огромные глаза; а ещё — слепят перстень, и широкий браслет, и серьги.

Я никогда въяве не видал таких драгоценных вещей. Я никогда не был вблизи такой красивой женщины. Бриллианты надрезали мне сетчатку — и я почуял, что нестерпимое зрение, как у хамелеона, проступает жгуче изнутри через кожу. Передо мной была та красота, что несёт смерть желания. Её великолепие было немыслимо, невероятно — и неумолимо. И не только здесь — в этом моечном шалмане. Вообще. Даже в музее. Боттичелли, Рафаэль, всё серебро Сасанидов и сокровища Трои — побрякушки по сравнению с той роскошью, перед которой я сейчас корчился в муках.

Много хорошего и отвратительного в мире происходит из этого источника. Святой во мне наконец пронзил злодея — и они вновь поменялись друг с другом сутью…

Грохот и рёв моечных струй за перегородкой внезапно перемежался настороженной тишиной, в которой ясно слышались — шаги и шарканье, дробь капель и плеск, и хлюп губки, полной пены, и подвывание пылесоса, и хлопанье дверей, и ковриков резиновых плашмя бабаханье оземь.

Отворилась дверь, пахнула, прильнула к лицу сырость, как с палубы во время шторма в рубке, — и коренастый, как булыжник, мужичок в резиновых ботфортах, в клеёнчатом фартуке, с воронóй, выделанной наподобие топора бородой, кашлянув, поинтересовался у меня насчёт полироли.

Я отказался, посчитав полировку излишеством.

Девушка вскинулась:

— Долго ещё?

— Стараемся, — наклонился в её сторону мужичок.

— Я тороплюсь.

— Стараемся, мадам.

— Мадмуазель… — ляпнул я, и взгляд её впился мне в переносицу.

Я хотел было встать и податься к двери, но ноги налились как будто золотом — и тяжесть, сияющая тяжесть перевалила через пах, подобралась к груди и ухватила за горло. Я просипел: «Извините», как-то свалился со стула и по стенке, по стенке, на полусогнутых выбрался из каморки. Прожжённое лицо горело и было не на месте.

Отставленная «на потом» моя машина стояла всё ещё взмыленная, как фельдъегерский коренник, загнанный до сердечного обрыва. Облака и копны — перевалы и седловины крупноячеистой пены, шевелясь и оседая, переливались то тут, то там радужными всполохами. Пузырьки на крыше, лопаясь, возносили к лампам радугу водяной пыли.

Пущенную вне очереди «ламборгини» уже закончили мыть. Белый налёт полировочного воска растирался по её дюжим бокам и капоту в четыре фланелевых нарукавника. Внутри салона, скрывшись по пояс, орудовал щёткой ещё один работник. Четвёртый протирал замшей огромные, как шасси истребителя, колёсные диски.

Очевидно, все эти мойщики были южане. Они не были кавказцами, нет, а принадлежали к тому, казацкому, что ли, типу южаков, что разительно схож с типажом горцев. Все разного роста, но жилистые, с волнистыми или кучерявыми шевелюрами, чернявые, с непроглядным дёгтем в зрачках, вспыхивающих от скрытной мысли резким блеском. У того, что орудовал над капотом, тускло маячила из-под волос серьга.

Девушка вышла за мной, обошла свой автомобиль, провела пальцем под спойлером и поднесла к глазам. Перстень высек звезду из хрусталика глаза.

И отборная площадная ругань забила мне уши. Она кричала на мойщиков, как Салтычиха на крепостных девок. Мойщики втянули головы в плечи. Главный — бородач — время от времени взглядывал на неё исподлобья. Работники, отвернувшись, смотрели на его живот.

Остановиться она не могла. Это была истерика, ставшая привычной её организму, как междометие. Бородач подмахнул тряпкой, и работники робко, но споро бросились исправлять и довершать полировку.

Я отвернулся. Суть её воплей сводилась к тому, что так моют только «козлов», что платить она не собирается, что у неё найдутся защитники, которые приедут и сожгут этот сарай, а самих мойщиков разотрут вместе с пеплом.

Работники ускорились, а я подошёл к бригадиру и шепнул:

— Я заплачу за неё.

Он прищурился смоляной искрой, подержал себя за бороду, вдруг отступил и отдал низкий поклон:

— Как скажешь, хозяйка.

И тут я заметил, как при этих словах окаменевшая весёлость проступила в лице одного из работников. С надкусанным сердцем я вернулся в каморку и, отыскав нужную клавишу на панели телевизора, поднял до предела громкость футбольного матча. «Реал» разыгрывал угловой, два раза подряд, с разных флангов. Дважды нападающий взлетал и рушился над углом вратарской, впиваясь голкиперу «Манчестера» в глотку. Стадион вторил ему волнами ликования.

И всё-таки я услышал. Пронзительный вопль резанул поверх воя трибун, поверх заревевшего вдруг компрессора. Я выключил телевизор. Погрохотав, вырубилась и мойка. Я прислушался. Вдруг свирепо зарычал движок, знакомая дрожь окатила стены, взвизгнули и пропели шины, заскрежетала и громыхнула створка ангара — и всё стихло. Но когда снова потянулся к телевизору, заметил, что у меня дрожат пальцы.

В ту ночь я промчался по Москве, словно блоха по шкуре седой волчицы. На светофорах я бросал сцепление в срыв и выжимал по пустынным проспектам сто сорок. Опустив стекло, я кусал встречный воздух, стараясь унять сердцебиение. Вокруг ещё не растворился запах её духов, словно она была где-то рядом.

Хотя за полночь и подморозило, всё равно город дышал по-иному. Точно бы вверху открыли шлюзы, и воздух затопила пронзительная ясность. Три влажные звезды на юго-восточном склоне, над туманной тёмной Битцей, влекли меня за собой.

Ночью на Симферопольском шоссе конус дальнего света от встречного грузовика, на-гора выносящегося из-за тягучей излучины, померещился мне светопреставлением. Грузовик погодя потупил фары, и я, всё ещё слепой, почему-то увидел свой автомобиль извне, с какой-то высоченной верхотуры — как он ползёт по нитке трассы, толкая, выкатывая впереди себя сноп света. И где-то там, позади, далеко на севере, в совершенной темени пробирается в противную сторону приземистый спортивный автомобиль, похожий своей вычурной, грозной формой на уродливое подземное насекомое медведку. Скорость, думаю я, высовывая в окно на слом до отказа руку, делает встречный воздух плотным, вязким, как вода. На бешеной скорости воздух превращается в почву. И автомобиль сноровисто зарывается в него, как речной сверчок в землю.

По зимней ещё привычке дальнобойные грузовики выстраиваются вдоль обочины на ночёвку у постов ДПС. Я сбавляю до положенных пятидесяти. Непривычные региональные номера на грузовиках обращают на себя внимание, как почтовые марки дальних стран на конверте: 05 — Дагестан, 31 — Белгород, 26 — Ставропольский край. Водилы сидят вокруг костерков. Их озарённые углями лица мертвенно проплывают мимо: как в сумерках подводной глубины — круглые одноглазые рыбы.

Между постами тёмная бетонная река вновь подхватывает меня на свой неистовый гребень.

У моста через Оку, полыхнув огнями, стопит патрульная машина.

После короткой, но вдумчивой проверки капитан, пошарив фонариком в салоне, возвращает мне ксивы: «Счастливо».

Заморосило, и, прежде чем снова сесть за руль, я дёргаю рычаг капота и открываю багажник, чтобы найти и подлить в бачок стеклоочиститель. Лампочка в багажнике зажигается не сразу, она исправна, но иногда от тряски отходит контакт. Я вслепую нашариваю баклажку. Вдруг рука, наткнувшись, замирает. Потом скользит вдоль — и дальше. Упругое поле темноты набрасывается, охватывает меня. Тогда я нащупываю лампочку, шевелю её в гнезде. И слепну.

Свернувшись калачиком, она лежала с выражением внимательного беспокойства на лице. Руки прижаты к груди. Аккуратное алое пятнышко на блузке под сердцем. Кровь на разорванной мочке.

Я закрыл ей глаза, снял с себя куртку, подложил ей под голову. На правой руке — как бы отдельно — высоко, огромно — мерцал перстень. Бриллиант — негласная плата Бороды — мне, за сокрытие трупа — повернулся сверканием в моих пальцах.

От моста до Велегожа я ехал рассечённый надвое: то припускал малахольно по разбитой дороге, то плелся шагом.

На подъезде к Велегожу я тормознул, проблевался в распахнутую дверь — и мной овладела решимость. Сдал назад с просёлочной дороги, забуксовал, но чудом соскочил — и, крутанувшись, врезал по направлению к Дугне, взмётывая из-под колёс лопасти слякоти.

В кромешной тьме я добрался до островов. В этом месте в излучине Оки располагаются два узких, как ящерицы, острова — вполне глухое место даже летом. Я вышел из машины; прозрачным колоссом небо обрушилось на меня. Ноги не держали. Я опустился в слякоть и потёрся лицом о колесо. Я так давно не плакал, что не соображал, чего я хочу. И когда наконец всхлип раскрыл мне дыхание, страх и удивление — вот те два чувства, что стали глупо бороться друг с другом внутри.

Я открыл багажник и пошевелил лампочку в патроне. Тусклый свет озарил моё видение. От тряски её поза изменилась. Теперь она лежала навзничь с вытянутыми вдоль бёдер руками. Величественное спокойствие возносилось над её лицом. Я взял её на руки и начал спуск по лесистым уступам древней поймы.

Местами склон был очень крутым. Впотьмах я часто падал и старался изо всех сил прижимать её к себе. Если упускал, то, не поднимаясь, обдирая о наст ладони, ползал на коленях вокруг, отыскивая её. Спустившись ближе к реке, я вспомнил об опасности — набрести на делянки бобров, полные острых, сгрызенных на высоте колена веток.

Несколько раз, выбиваясь из сил, я садился на корточки перекурить. Зажигая спички, я подносил их к её лицу, чтобы ещё и ещё раз вглядеться. Спичка догорала, и только чуть погодя гасло зеленоватое пятно её профиля. И я снова чиркал спичкой, боясь, что теперь в темноте она исчезнет навсегда. Господи! Почему Ты не засек эту морзянку?.. Впереди едва видно забелела между деревьями река. В последний раз я сел в снег передохнуть. От страха тянуло в сон. Гигантская пасть черноты накатывала на меня — и я, хотя и отстранялся, был рад наконец пропасть в ней.

Вдруг раздался грохот. Треск во всё небо расколол ночь. Ожили прибрежные деревья. В полном безветрии они завалились и пошли нетвёрдым трескучим шагом. Река — гигантский выгнувшийся зверь — напряглась всей неимоверной длиной и мощью — шевельнулась и встала до неба.

На острова теперь мне было не выбраться. Вскоре стало светать. Я мог идти не оступаясь. Чёрная в сизых контурных пятнах река шумно дышала впереди. Недостижимые острова шли над ней. Я сел на поваленное дерево. Держа её голову в ладонях, чуть покачиваясь, согнулся и закрыл глаза.

Мне приснился день. Огромный яркий день у моря. У Каспийского моря, в которое мой сон втёк вместе с рекой. Я лежал на песке, слушал прибой — и солнце, яростное солнце вкрадчиво опускалось в мою гортань через отверстое переносье.

Когда я очнулся, по Оке уже вовсю шествовал грузный лёд. Льдины, как отмершие облака, ноздреватые, грязно-белые, натруженные качкой лёта, тяжко сталкивались, шли вместе, расходились. Придонный стеклянистый лёд внезапно, припадочно всплывал, как подлодка, с ходу сбрасывая с себя потоки воды. Тут же он шёл в обратку, гнул, грубо, мощно ломал кусты, бубенцово звенел, бряцал и щелкал — и, откатив, присоединялся к шествию.

Неся её на руках, я вошёл в шугу, в плотное, позвякивающее крошево. Крупнозернистый донный лёд хорошо держал подошвы. Я дождался, когда подплыла подходящая льдина, — и опустил на неё тело девушки. Льдина погрузилась, но вода дошла только до висков.

Удерживая одной рукой, нашарил в кармане перстень и вложил ей в губы.

Я отпустил её. Вскоре она выбралась на середину — в самую гущу ледохода. Казалось, льдины расступаются, давая ей ход.

Перстень сиял по тёмной свободной воде, но, выбравшись дальше, потускнел — и слился с льдистым сверканием речного простора.

Шепча и кланяясь, я попятился. Оскальзываясь, я съезжал в воду, но, не смея повернуться спиной, продолжал упорно пятиться и как забубённый что-то шептать.

Самые страшные страдания взрослого человека — шелуха по сравнению со страданиями детей. Единственное, что Бог может сделать для ребёнка — дать наравне с пламенем ужаса, тоски, смятения ощущение беспримесного счастья детства. Это защищает всерьёз. Иногда на всю жизнь.

Тревожно, когда совы кричат. Стал бы охотник шуметь, чтобы спугнуть добычу?

Когда совы кричат — это значит, кто-то крадётся. Совсем не тот, кого можно подстеречь, — и не тот, от кого можно уберечься.

Когда совы молчат — я могу слушать их вечность. Когда совы молчат, они пеленгуют своими асимметричными ушами писк добычи. Ведь уши на головах сов располагаются одно чуть выше другого, отчего череп выглядит необычно, странно. Если снять все перья, совиный череп поражает. Сплющенная голова-блюдце с налитыми прозрачной тьмой глазами, с перьями, раскрытыми вокруг клюва, — служит локатором. Совы улавливают малейший шорох полёвки в покрове листьев, хвои, травы. После чего точным бесшумным броском скользят поверх сухостоя, лавируя в потёмках между деревьями, чтобы макнуть в траву плюсну и подняться на следующем взмахе вместе с мокрым тельцем, почти незаметным, может быть, блеснувшим в свете луны бусинками глаз.

Я знал одного человека, который боялся сов. В конце тридцатых, ночью, когда в их дачный посёлок въехали два «воронка» — один за родителями, другой — чтобы передать его в детдом, — той ночью в саду беспокоились совы. Отец то и дело выходил на веранду курить, прислушивался к чему-то и входил обратно в комнату, каждый раз аккуратно затягивая за собой занавеску. Мать спала рядом, а мальчик очнулся от полной луны и тайком теперь, стараясь не задремать снова от материнского тепла и убаюкивающего ровного дыхания, выглядывал из-под одеяла и прислушивался к покрикиванию сов.

Мальчик всегда был заодно с отцом, обожал делать с ним что-нибудь вместе: паять, строгать, чертить, гулять. Родители исчезли из жизни, а мальчик, когда вырос, стал инженером и построил дачу в тех же краях, но на противоположном берегу Оки. Он немного охотился, чаще зимой. Но не ради охоты, когда приезжал на дачу, ставил у изголовья ружье. Как только в садах по ночам начинали покрикивать совы, он выходил на веранду и палил по тьме. Это было ужасно.

Мой дачный сосед, Юрий Иванович Вахтеров, одинокий старик, живший с легавой собакой, немного безумный, страдавший перикардитом, конструктор силовых установок для подлодок, выращивавший дыни-колхозницы в теплице на крыше гаража, поивший меня рябиновкой так, что я не мог встать на непослушные ноги, когда звякала налимья поклёвка, — он умер от сердца во сне, схватившись за ствол ружья. Его собака утром перемахнула через забор и села у моего крыльца.

Я разогнул Вахтерову пальцы, чтобы поставить оружие в старый школьный сейф, ржавевший в сенцах. Наверное, соседу приснились те проклятые совы, и он не смог с ними посчитаться.

В одну из моих шальных командировок я ехал на «дизеле» из цыганских Бельц до атаманского Котовска.

Все окна в затаренном под завязку вагоне были выбиты разрухой. Поезд увязал в духоте июльских сумерек. Вагон гудел малоросским выговором, смехом, чуждый счастливый мир ехал вместе со мной, москвичом.

Вот уже месяц я скитался по югу страны, кочевал с комбината на комбинат, пытаясь спасти уникальное оборудование. Несколько сатураторов с числовым программным управлением наш институт пытался внедрить в производство сахара перед самым развалом государства. Как молодой специалист, единственный в опустошённом отделе, я был обречён на выполнение приказа. Признаться, мне было по душе предаться этой авантюре — мотаться по Одесской области и Бессарабии, шарахаясь среди военизированного карнавала, царившего вокруг. На правом берегу Днестра ревели митинги, скандировавшие: «Чемодан! Вокзал! Россия!» На левом мотопехотные командиры охотно позировали на броне ошалевшим стрингерам.

Дважды, размахивая над головой майкой, я проходил между блокпостами по заминированному мосту в замотанную колючей проволокой темень. Трижды под гирляндами трассирующей перестрелки переплывал на плоскодонке Днестр. Ночевал где придётся — в заводских общагах, на берегу реки, в садах. Карманы мои были набиты министерскими ксивами, имелось даже письмо из президиума Академии наук. Патрули норовили использовать их по назначению, но на всякий случай меня отпускали, прежде обыскав на предмет фотоаппаратуры и валюты. Скоро я выучился и уразумел: две бутылки водки «Зверь» — вот мой мандат, мой пропуск в веселящий ад.

Вдали от Бендер третий день я наслаждался миром. «Дизель» часто останавливался, тормоза выдыхали компрессорной дрожью. Машинист прохаживался вдоль четырёх вагонов и докуривал на подножке, посматривая на семафор. Наконец зелёный луч трогал зрачок, и крупные звёзды вновь плелись над полем.

В Котовск я направлялся из любопытства. Старый мастер сахарного завода в Умани, которого я подкупом сумел подбить на демонтаж нашей установки, рассказал мне о мумии Котовского, обтирая порезанную руку смоченной в соляре ветошью. Застреленный в 1925 году легендарный комкор по требованию своих подельников из 17-й кавдивизии был забальзамирован и помещён в личный мавзолей, улёгшись таким образом в один ряд с Лениным, Мао, Хо Ши Мином, Ким Ир Сеном и хирургом Пироговым. В 1941-м бетонную пирамидку взорвали румынские войска, а мумия Котовского оказалась в яме, куда сбрасывали тела расстрелянных евреев. Местные жители вынули половину атамана и где-то припрятали. Буря нового времени вновь вынесла мумию Котовского на всеобщее обозрение — в недавно отстроенный склеп. К его бронированному окошку нынче открыт свободный доступ.

Образ лихого героя Гражданской войны был знаком мне с детства. Мне показалось забавным взглянуть в белые глаза атамана — глаза анархии и разгула, по новой захлестнувших эти края.

Смотаться в Котовск казалось лёгким приключением, и я его предпринял, как только выдались несколько свободных дней перед уже маячившим возвращением в Москву.

Народ в вагоне ехал дружно, выпивали, кусали помидоры, лущили зубки чеснока, скромничали, хвалили пироги. Сидевшая напротив девушка — смуглый овал лица, вся долгая, здоровая — внимала скороговорке, которой сыпала кругом её соседка — конопатая толстушка: мокрый рот, короткие ляжки ёрзают по сиденью, озорно посматривая, она беспрестанно перебрасывала косицу с плеча на плечо. Подруга её была исполнена величавости, в которой мерцало смущение, вдруг сменявшееся грубостью. На коленях обе девушки держали корзины, затянутые марлей, на которой скарлатиною проступали пятнышки ягодного сока.

У сёл остановка рождает столпотворение. Люди спрыгивают и загружаются, осторожно передают ящики, тюки. Златозубые цыганки прохаживаются мимо вагонов, покрикивают:

— О́д-ка, о́д-ка, ци́-гареты, ци́-гареты.

Машинист следит за погрузкой, время от времени гаркает: «Ну що, усi залiзли?» И старухи поспешают, уважительно подгоняют друг дружку, подбирают подолы — и, не хуже молодух, взлетают на подножку, схватившись обеими руками за поручни.

Прежде чем тронуться с места, машинист даёт гудок. Вагоны стучат и дёргаются, бабы заполошно орут, сообща виснут на стоп-кране. Машинист равнодушно выходит покурить.

Сумерки насыщаются синевой, пассажиры затихают, вслушиваясь в певучий лязг, вкрадчивый постук колёс. Стремнина волос каштаново колышется, застилает глаза. Красный платок пылает медленным раем. Груди раскосо ходят под сарафаном, когда она оттягивает для продува лямки. Ткань почти не опадает… Складки оправляются, кружится голова, я высовываюсь по пояс в плывущую степь. Ночь пахнет тёплой полынью, терпкой пылью. Сажусь, не знаю, куда деть руки, ловлю проворный взгляд.

С большого её пальца, как с бойка, летят чёрно-масляные, с блёстками соли «сэмочки». На нижней губе — крапчатая шелуха. Тыльной стороной ладони она ловко снимает холмик и отряхивает за ползущее окно.

В вагоне давно уже стемнело, притихшая живая теснота покачивается, сопит.

«Дизель» встаёт у большого села на окраине Котовска. Здесь вагон опустошается. За плетнём нестройно рассыпается лай собак.

Сады лиловым валом накатывают на беленькие хаты. Южная горячая тоска обнимает за плечи, теснит грудь.

Тётка пробегает по вагонам, заглядывает под лавки:

— Серьожка, Серьожка! Куды ж ты провалился, окаянный?

Покатившись наружу, толстушка снизу зовёт, тянется, сует что-то в окно.

— Маришка, прими-ка яблочка! И ты, хлопчик, на-ка, закуси нашенскими!..

Два «белых налива» светятся в моей ладони. Дышат яблочным духом. Село отплывает, телеграфные провода текут, взмывают, опадают от столба к столбу.

Маришка вдыхает своё яблоко и долго смотрит поверх. Откусывает — мякоть искрится — и вдруг, захохотав, кидает яблоко в меня.

Хлёсткий удар в грудь ставит сочную точку.

Она убирает с колен корзину, оправляет подол. Поезд едва подрагивает на стыках непролазной ночи. Темень дышит стрёкотом саранчи, вскриками цикад. Серые глаза властно меркнут от расширенных зрачков. Воронка омута увлекает меня. Со дна слышно, как колёса ровным гулом набирают ход.

Мне почему-то видится крохотный машинист, почти карлик, с огневой рыжей бородкой. Он колдует, вертясь на одной ножке у раскрытой топки — у моего солнечного сплетенья. С пришептом, c заговором, пляшущим по твёрдым губам, он швыряет в пламя полные горсти раскалённых углей.

Я ничегошеньки не понимаю и только успеваю заметить, что поезд, незаметно набрав бешеный ход, вырывается из-за деревьев в дол и, как всходящая луна, пронзив мёртвым светом степь, кусты в овраге, полоснув по глазам блеском реки, встаёт комом в гортани, и темень вагона, став смертельно прозрачной, открывает её всю передо мной — одним взмахом распущенные по плечам, по лицу волосы, бретельки сарафана, опавшие под слепящей грудью, — она тянет со смехом руки…

— Ну, чего смотришь, дурачок? Чего?..

В Котовске её встречает муж, брат, кто ещё? Молодой красивый калека, закопчённый инвалид на тачанке, с оловянным крестом на груди нараспашку — перебирает, шаркает колодками, подшипники гремят. Он принимает у неё корзинку и, зажав культями, с обезьяньей проворностью катит прочь. Маришка нагоняет, треплет его по лохмам. Инвалид мотает башкой, скалится — и, ободрённый, наяривает вниз по переулку.

Вдруг она оборачивается:

— Где ж ты заночуешь, парень?

— На вокзале перекантуюсь.

— Ну, не поминай лихом… — Она повернулась — тачанка захрустела, крутанулась, и подол, захлестнув, опал по бёдрам. Фонарь охватил чернотой её силуэт, спину вновь затрудившегося с колодками инвалида.

Я остался один. Странное чувство родственности этой семейке захватило меня. Что забыл я здесь? Что свершала моя душа в этом незнакомом городе, посреди чужого языка и обычаев? В пустом зале ожидания я примостился у открытого окна, на широком подоконнике. Чистенькая бродяжка посапывала на скамье, прикрывшись шалью. Лицом она уткнулась в спинку, из уха торчал комок грубой ваты с семечком хлопка. Коренастый милиционер хмуро курил на крыльце, пальцы боролись с тугим воротником, одна нога на бетонном вазоне с настурциями и ноготками; он что-то подборматывал себе под нос, дым расходился медленной плетью.

Захваченный экономией, город был погружен во тьму. Единственный фонарь вдали освещал начало проулка, где исчезла Маришка.

Потёмки обступали вокзальную площадь, на её краю гарцевал бронзовый конник.

Я вышел спросить мента о склепе, как пройти. Тот угрюмо махнул рукой куда-то в темноту.

Я закурил, представляя, как подамся теперь в дебри неосвещённых улиц. Вдруг послышался знакомый грохот, он нарастал рывками, и вот под фонарь вылетела тачанка инвалида, подкатила к вокзальному крыльцу. Лыбясь, парень протянул мне что-то:

— На-ка вот, Маришка молочка прислала. Тока банку мне отдашь, не затырь.

Мент покатал желваки, закурил по новой.

Молоко было жирное, три глотка сладких сливок скопились сверху под крышкой. Я отдал банку инвалиду, тот обмотал тряпкой, сунул в вещмешок.

Разговорились. Маришка — сеструха его. Кормилица, торгует в Бельцах на базаре, челночит, и сюда возит. Утром ему поезд встречать, вместо неё. Товар прибудет. Раза́ за три перетаскает. Пусть, пусть поспит, любезная. Молится на неё, живёт как у Христа за пазухой, гоняет голубей, сестре на рынке помогает, сам торгует почтарями.

Вспомнив о голубях, калека заржал, показал торчащие врозь крупные жёлтые зубы, стрельнул у мента закурить.

— Пойду покатаюсь, — снова гоготнул, заломил в зубах папиросу, выкрутил набок жилистую шею — и вразлёт, широкими качками — загремел по асфальту.

Постукивая на трещинах, он кружился вокруг памятника. Очевидно, ночное катание доставляло ему удовольствие отвлечённого свойства. Так люди с ногами иногда любовно относятся к долгим прогулкам.

Калека забубённо кружил вокруг Котовского, мент уже ушёл, в сочном от низких звёзд небе, тая в белой мути тонкого месяца, карабкался спутник.

Наконец тачанка сорвалась с орбиты, инвалид подкатил к парапету и бочком, бочком, ловко стукая подшипники на ступеньки, гулко выкатился в зал ожидания. Вынув культи из ремней, взлетел на диван и тут же откинулся, захрапел с открытом ртом. Бродяжка обеспокоилась, зевнула.

Я пересёк пустую площадь. Круглорожий атаман артистично держался в седле, готовый гаркнуть, как некогда любил, объявляя экспроприацию: «Я Котовский!» Образ народного мстителя, бессарабского Робин Гуда, чёрта лысого, атамана ада высился в своей литой бесчувственности. Яйца жеребца тускнели в чёрных крыльях паха. Бессмысленная мертвенность, весёлая нелепость времени снова пучила живот комкора.

Меня замутило, бездна будущего разверзлась передо мной. И понял я, чем напоила меня Маришка, каким белым лунным молоком отравила.

Я стоял перед бронзовым конём, готовый шарахнуться, когда тот стукнет, громыхнёт, шагнёт с постамента, зацокает тяжко к склепу хозяина. Лунный луч касался моего виска, наползал на окошечко и вот проник, лизнул бельмо — и ополовиненный атаман, очнувшись, длинно перебирая руками, подсучивая культями, выбрался наружу, вцепился в стремя и взлетел в седло.

В следующее мгновение я мчался по тёмным улицам, окутанным садами, бился в запертые калитки, слыша рысью приближающийся топот. Но вот за низким забором я увидел дом, голубятню — и взмыл. В душной комнате, тесной от комода, шкафа с рассохшимися створками, столика и баулов под вешалкой, воздух горяч и недвижен. Она лежит разметавшись, тёплая сырость ещё не высохшего полотенца, расправленного на спинке стула, касается её закинутой за голову руки, лунный свет, омывающий меня всего, обливает её тонкое запястье, грудь и полусферу лона. Смуглая кожа отсвечивает бархатной патиной, тёплая бронза течёт под моей ладонью.

Вдруг топот тысяч конских ног возрос и тут же стал стихать одиночными всадниками, один было потоптался перед калиткой, но вот захлопала, засвистала нагайка, лошадь всхрапнула и, ёкнув селезёнкой, пустилась галопом.

Утром, когда Маришка откроет глаза, солнечный голубь слетит на подоконник, забурлит горлом, распушится, замрёт, помаргивая полупрозрачным веком.

На ацтекском языке читлалли значит «звезда».

Грифы Америки — родственники аистов. В то время как грифы Старого Света — родственники коршунов.

Так как же узнать, где границы террасных полей, залитых зеркалом неба? Надо слушать лай собак. Собака провожает прохожего только до пределов своего хозяина. Дальше вас встречает другая собака. Садится солнце, стебельки тонут в закате.

Вот история о том, как красивая пара несколько лет путешествовала автостопом по всему миру и чем это закончилось. Афганистан, Пакистан, Индия, Африка. Пропали они в Мексике. Парня зарезали, девушка исчезла. Серёжа и Света. Рослые, красивые, весёлые. Все их путешествия, интервью, обзоры достопримечательностей транслировались в соцсетях.

Когда ребята сгинули, я мотался между Москвой и Прагой, метался после развода, глаза уже ни на что не глядели. Я жил тогда на Виноградах, неподалёку от кладбища, и единственной опорой мне была могила Кафки. Между припадками отчаяния, разбирательствами с адвокатом и недвижимостью, поглощённый отвращением к себе, я смотрел на могильный памятник Кафки и находил в нём странное утешение. Что-то важное источала эта могила главного затворника и пророка XX века.

Когда я узнал из ленты, что Серёжа погиб, а Света пропала, это стало последней каплей. Так бывает — беда незнакомых людей, землетрясение или любая катастрофа становится слабым толчком, сдвигающим личную тысячетонную лавину.

Мне надо было бежать куда глаза глядят, и я купил билет на самолёт в Мехико, летел через Франкфурт и потом удивился, что не воспользовался этим и не соскочил.

В аэропорту я зарентовал Subaru Forester и отправился на поиски пропавшей девушки.

Наверное, я искал новую жену или вообразил себя Дон Кихотом. Со Светой могло произойти что угодно, она могла попасть в лапы наркоторговцев, стать секс-рабыней. Жестокие ацтеки практиковали человеческие жертвоприношения, они способны на всё. Джунгли, самосуд, наркотики, отдельная цивилизация варваров. Мне было безразлично. В определённые моменты жизни человек вступает на тропу смерти, желая спасения ценою собственной жизни.

Я купил в переулке Коакалько Glock и две полные горсти патронов, пристрелялся на пустыре по крысам. Я проехал по Мексиканскому нагорью семь тысяч вёрст, следуя маршруту Серёжи и Светы. Я останавливался на обочине и в мотелях, на бензозаправке пытался разговорить жену златозубого головореза, сжимая в кармане куртки удобную рукоятку.

Я желал нарваться. Портье в некоторых городках помнили эту пару: он болтал со всеми, она снимала. Читлаллипетль — место, где всё случилось, в переводе — «Подземная Звезда». Там склоны предгорий заняты террасными полями. Когда поля набухают поливом, закатное солнце растекается по горам.

Там я пытался купить конопли. Это были два парня, коротышка и долговязый, я поделил между ними обойму. В смартфоне одного из них нашёлся GPS-маршрут, он привёл меня через Лакандонские джунгли на границу с Гватемалой. Припадая к дуплам, отгоняя шершней, я пил росу, стекавшую по огромным деревьям-городам. Я шёл в вечных сумерках, обедал запечённым дикобразом, ловил пираний в ручьях, устраивая ловушки-запруды из камней, я шёл и шёл навстречу избавлению.

Наконец мне попалось первое распятие. Человек на нём уже был мёртв. Затем встретилось ещё одно — перекладина на стволе.

Я понял, что лагерь неподалёку. Я вышел на него по запаху гари. Видимо, Господь поспел раньше. Хижины догорали, то и дело приходилось огибать дымящиеся воронки. И снова кресты с едва живыми, морфинизированными полутрупами. Некоторые смутно улыбались.

И вот я увидел её. Почти обнажённую, в грязных лохмотьях, бинтах, у ног её стоял на коленях прихожанин, мастурбирующий жалкий бронзовый человек, вокруг его головы вились нимбом мухи.

Я тоже преклонил колени. Понемногу успокоил дыхание. Медленно поднял руку и наконец нажал на спуск.

Моя жизнь изменилась в тот день, когда жена вдруг задумалась и, глядя в себя, медленно произнесла:

— Мне снилось сегодня, что я мужчина, врач, я ношу пенсне, оно спадает, мутные стекла, му́ка с ними, и… я влюблён в актрису, очень хорошую, она смертельно больна, день за днём гаснет, а я люблю её, должен спасти, но бессилен, и вот я должен сказать ей, что она безнадёжна… но не могу, просыпаюсь.

Мы снова ссорились с самого утра и уже устали обвинять друг друга, надолго оба замолчали, снова поняв, что ни к чему наша ссора не приведёт, никакого смысла из неё не родится… И вот эти слова о сне вдруг вырвались у жены; она выпустила из пальцев картофелину, та плеснула в миске, тыльной стороной ладони жена прижала слезу.

После обеда она отправилась укладывать сына, он капризничал, требовал снова и снова рассказывать истории о больших машинах — такое у нас бремя: сыну нравятся грузовики, бульдозеры, тракторы, комбайны, грейдеры и особенно бетономешалки. Я придумал уже десяток историй, в которых вспахиваются и убираются поля, через леса строятся дороги, наводятся мосты через реки и ущелья; ещё в одной истории мы с сыном строим дом, долго ставим опалубку, наконец вызываем бетономешалку, возводим стены… Жена тоже выдумывала свои истории, но более замысловатые, в них машины были одушевлены, носили имена и занимались чем-то совершенно недоступным моему воображению…

Сын ещё не умел говорить, но владел изобретённым им словом «бамба», и это как раз и означало — Большая Машина.

Жили мы тогда на даче, под звонкий крик «Бамба, бамба!» я проводил их в спальный домик, стоявший в глубине сада, взял корзинку, нож, спички, сигареты и отправился по грибы. Всю неделю лил дождь, но вот уже больше суток грело солнце, и я надеялся на начатки урожая. Места у нас глухие — ориентироваться лучше по ручьям, выводящим на водораздел, пунктир которого мне был примерно известен, или по просекам ЛЭП, — но пока ещё набредёшь. Первые два года, как купил дачу, я ещё не был женат, никто меня не ждал обратно — и случалось, без компаса уходил в лес дня на два, на три — отоспаться, надышаться. Но в последнее время работа толком не пускала из города, я еле выбирался в пятницу к семье, пробки на выезде, на трассе у ремонтных участков выматывали, приезжал ночью, времени и сил ни на лес, ни на рыбалку не было; но вот лето кануло — и в ту субботу я всё-таки решил хоть как-то вырваться на природу.

Машину поставил у съезда на лесопилку, вырезал ветку из орешника и осинником стал продираться в свои места. Широкий, колонный сосняк вдруг распахнулся после кромешного, бесконечного бурелома, такого густого, что временами жуткая теснота схватывала сердце, и, если бы я не знал, что где-то впереди в грудь и взгляд ворвётся высокий свет в прозрачной розоватой шелухе стволов, я вряд ли б мог совладать с задыханием. Сосняк, шедший по краю неглубокого оврага, принимал шаг по щиколотку во мху, будто идёшь по перине. Вдалеке то стонала, то плакала ребёнком, то покрикивала бабой, то, как растревоженный ястреб, противно клекотала знакомая сосна. Я шёл на этот звучащий маячок, невольно думал о странных словах жены, о её сне, и вот кричащая сосна осталась по левую руку, я перевалил через овраг, и началась охота.

В тот день грибов было прилично (нет ничего вкуснее солёных чёрных груздей со сметаной) — и часа через три с приятно нагрузившей плечо корзинкой я вышел на край заболоченного луга, присел на перекур. Нарезал лапника, соорудил костерок, засмотрелся на огонь. Сердцевина сентября уже пахла студёно, ветер доносил откуда-то издалека отзвук редкого выстрела, через поляну тянулись и вдруг относились в сторону паутинные паруса. Над лугом медлительно прорезала тугой, спокойный воздух огромная, как в сказке, цапля.

Сон жены не шёл из головы, его непонятная тревожность ныла и отзывалась в груди. Последнее тепло накатывало на лес, рассеянный свет с размешанной солнечной взвесью, с паутинными лоскутами, с горстями вдруг сбивавшихся над головой вуалью мушек (они будто скрывали чьё-то прозрачное чело, которое внимательно плыло и улыбалось), пригрел шею, я опрокинулся на спину и заснул, к несчастью, глубоко и безбрежно.

В лесу я всегда чувствовал себя по-царски, мысли здесь становились наконец осязаемы, стремились явно, как рыбы в ручье, — есть ли в мире что-то более величественное, чем согласное растворение в природе. Оттого и не нравилось мне жить в Америке, что там природа непременно кому-нибудь да принадлежит — то частным лицам, то государству, всюду рейнджеры и сторожа, такое чувство, что ты пришёл в храм, выкупленный у Бога, и ходить там с душой решительно негде. А на родине, как выйдешь на Окский косогор, присядешь осмотреться — аж зубы ломит. Не раз я задумывался, почему ландшафт важнее, таинственнее государства; почему взгляду свойственно необъяснимое наслаждение пейзажем. Наслаждение зрительного нерва созерцанием женского тела вполне объяснимо простыми сущностями. В то время как в запредельном для разума удовольствии от наблюдения ландшафта если что-то и понятно, так только то, что в действе этом кроется природа искусства, чей признак — бескорыстность, чья задача — взращивание строя души. Казалось мне, что тут всё дело в способности пейзажа отразить лицо или душу, некое человеческое вещество, что тайна заключается в возможности если не взглянуть в себя сквозь ландшафт, то хотя бы опознать свою надмирность. Не потому ли, думал, или мне тогда снилось, взгляд охотно отыскивает в теле отшлифованного камня разводы, поразительно схожие с пейзажем, что камень, эхом вторящий свету ландшафта, тектоническая линза, сфокусировавшая миллионы лет, даруя взгляду открытие своей ему соприродности, позволяет заглянуть и в прошлое, и в будущее: откуда вышли и чем станем. Выделанная взглядом неорганика непостижимо раскрывает весь этот свет души, что струился в бору надо мною, незримо уходил дальше, к ярусам древнего ложа Оки, накатывал и всходил по взгорьям, опускался в низины, тянул за собой обозреть весь простор, раздышаться.

Под конец мне приснился сон жены, точь-в-точь, слово в слово, и эти мутные стекла, их застилала молочная облачность, мешала видеть, я склонялся над девушкой, лежавшей в постели, очень бледной, и силился разглядеть лицо, и не мог, но вот я нервно протёр пальцами стекла от тумана, узнал жену… и от испуга проснулся. Было уже темно, погода резко переменилась, будто лик природы омрачился резкой болью. Сосны ходили и трещали, как корабль, верхушки, в которых свистел ветер, парусами жутко качались по волнам и сами были волнами, облачная пена серела на гребнях. Я смотрел вверх, в пучину, опрокинувшись по пояс за́ борт действительности, высоко-высоко стыли окрашенные отзвуком заката облака. Ветер заходился порывами, я жестоко зяб после сна, дрожь овладела мной — и, не в силах окончательно проснуться, я сунул руку в кострище, нащупал на дне слой тёплой золы.

Вскоре сознание вспыхнуло паникой: через осинник в темноте не выбраться, там за лугом незнакомые места, заброшенная деревня; «нежил.» — я помнил, значилось на странице двухкилометрового атласа у домика-иконки.

Как сообщить жене?! Мобильник не поможет, на сорок километров в округе связь только брезжила местами, в зависимости от состояния атмосферы. За связью я всегда откатывался обратно к трассе, за Арясово, там на пригорке уже можно было если не прозвониться, то кинуть эсэмэску.

Стало накрапывать, я затоптал вторую сигарету и решил податься из леса хоть к какому-то жилью, спросить дорогу на лесопилку, к трассе — мне не было боязно за себя, но я безотчётно волновался за жену — не знаю, что мне привиделось во сне, что почувствовалось. Хотя я и успокаивал себя от противного — ничего, мол, пусть испугается, узнает, почём фунт лиха, — всякому в детстве приходили в голову игрушечные мысли о собственной смерти и жестоких родственниках, раскаявшихся на панихиде.

Я вывалил из корзинки грибы и пошёл краем луга, но он всё не кончался, пасмурность нагнала особенной темноты, я завяз в своём продвижении, постоянно спотыкался, терял границу леса; я не решался идти по открытому пространству, боясь потеряться в нем, и не то чтобы берёгся попасть в трясину, скорее, не хотел вымокнуть по пояс. Но скоро я заплутал в кромешной чаще, чистый лес давно кончился, я ломился через бурелом. Надо было сдаться, заночевать, я залез под ель от заморосившего дождя, но тут вспомнил о машине — как она там, не покусится ли кто на мою бамбу, у меня тоже была своя бамба, я вспомнил сына, его то весёлое, то задумчивое личико, как он важно рассматривает цветы через большую лупу, как не расставался всё лето с волшебным стеклом, ползал за муравьями, тащившими на смородиновый куст стадо тлей, — и снова вскочил на ноги. Лес и этот проклятый луг, который я никак не мог обойти, вся непроходимая темень провалилась вдруг разом в нутро, как-то совместилась с душой и телом, и на мгновение я понял, в какую попал ловушку, о ней догадывался наяву, но при свете и чёрт не страшен. Где красота и правда?

И тут луна прорвалась сквозь облака, взглянула накоротко, и я выдохнул — кругом было только болото, оно раскачивалось пьяным от страха лицом, всё безобразное, кочковатое, кривлялось, я брёл по нему на ощупь, выбирался на следующий островок с торчащими облезлыми ёлками, кустами, топтался на нём, боясь ступить дальше, лес чернел уже далеко, недостижимо. Я еле-еле выломал ёлку, обессилел, исцарапался, освобождая её от веток, стал тыкать впереди себя шестом, но трясина не прощупывалась. Вроде и твёрдо, а ступишь — по колено, подсасывает. Я весь запалился, мне бы остановиться, залечь в мокроте до рассвета, а там и распознаться по свету, что да как, но куда там — я весь горел идти дальше, всё во мне полыхало во что бы то ни стало миновать это болото, прорваться сквозь этот лес куда-то вширь, дать деру… И вот вдалеке за островками кустов мигнул огонёк. Я не сразу поверил — просто бессознательно выбрал его ориентиром, потянулся широким шагом, врезался в кусты, потерял корзину, снова нырнул в зачавкавшую траву, — и вот уже стало ясно, что это большой жаркий костёр, я видел пляску пламени, жадно вдыхал лоскуты дыма, луна затянулась облаками, и вдруг я провалился в воду по пояс, выбрался, тут же провалился снова, мне хотелось кричать, я задыхался, выбравшись на кочку и боясь ступить ещё.

Заскулила, завыла собака, послышалось движение от костра, грянул выстрел.

Я видел клинок огня, я крикнул: «Эй! Не стреляйте!» Собака залаяла, я кое-как сошёл с кочки, нащупал твёрдое место, выдохнул и, собравшись с духом, успокаивая дыхание, вышел к огню.

Костёр горел жарко, ветки трещали, взметая горсти искр, широко освещая край луга, взгорок, начало тропинки на нем, скат провалившейся крыши; капли дождя шипели на отвалившихся от кострища головёшках. Охотник, крепкий мужик со свекольным не то от ветра, не то от жара лицом, оглаживал по загривку пегую, бесхвостую легавую с какой-то уродливой шишкой на морде, два шрама, глаз почти заплыл.

— Извини, не признал, браток, — сказал, улыбнувшись сквозь не разгладившийся испуг, охотник.

Он бережно зачехлил ружье, пригласил к огню. Приплясывая от дрожи, я долго не решался сесть, сумбурно объяснил, как заснул, как всполошился…

— Да ты бы потихоньку краем шёл. Нападёшь на засеку, оттуда поплутаешь, да на петрищевский зимник и выйдешь. — Охотник показывал мне путь, лавируя в воздухе ладонью.

Собака перестала щериться, и я заметил у костра ещё одно существо — пухлую девушку с дурным рябым лицом, она глуповато смотрела на меня, но потом уткнулась в квадратные свои колени, стала ощипывать утку, уже почти голую, но с удивительно живым, ещё не замутнённым глазом, с полураскрытым шершавым клювом.

Я отупело смотрел на движения рук девушки. Она перерезала, сложив, как верёвку, утиную шею, с хрустом распорола грудину, вывалила перламутр потрохов, отделила желчную селезёнку, подцепила на палку, сунула в угли. Охотник, привстав, тоже внимательно следил за её действиями и, казалось, был всем доволен. Запах горелых перьев, тёплого мяса стегнул по ноздрям, захотелось есть.

Оказалось, что вышел я к Макарово, заброшенной деревне, шесть домов, живи не хочу; что здесь не то заимка, не то самовольная дача. Отец и дочь, девушка-олигофрен, с началом охотничьего сезона и пока не ляжет снег, бродят в здешних местах, охотятся, запасаются грибами, знаются с егерем. Если сегодня Егор к ним заглянет, захватит с собой обратно до поворота на Парсуки, а там до лесопилки не промахнёшься. Только вот, как с дождями Дряща разлилась — кто его знает, может, бурлит, и брод уже не переехать, всю неделю ведь лило.

Я придвинулся к костру, снял сапоги, мокрая одежда скоро задымилась, отходя паром, густо, горячо ногам, спине холодно, щёки разгорелись. Юрий Иванович плеснул мне в кружку «горькой» — и скоро я дивился про себя, как же так я струхнул, какой глупости испугался, ну что разве не видал темени? Сколько раз наобум ночевал в лесу. «Может, души своей испугался?» — подумал я вдруг. Но и эта мысль после глотка качнулась в сторону, пропала.

Собаку звали Ланой, у неё был рак, уже оперировали, если месяц протянет — хорошо. Девушку звали Василисой, отец её стеснялся, был строг («на землю не садись», «отодвинься от огня, прожжёшь куртку»). Дочь была ему покорна, но медлительна, не сразу понимала — и вот эта заторможенность, какая бывает у маленького ребёнка, — не то хитрость, не то несмышленость — напомнила мне о сынишке, и в горло вкатился ком.

Я рассказал охотнику немного о себе, поспрашивал его, как они тут, в лесу. Юрий Иванович отвечал медленно, прежде что-то обдумывал долго, смотрел в костёр и вдруг спохватывался, взглядывал на меня настороженно. Вдовец, в городе им делать особо нечего, нанимает место в лавке на базаре, торгует рыболовными снастями, возит из Москвы, этим и пробавляется.

— А чего ты без грибов? Чего порожним по лесу ходишь? — спросил Юрий Иванович.

— Пока бежал, потерял корзину.

— От кого бежал-то? — не понял снова Юрий Иванович.

— Страшно было.

— Ну, значит, испугался, бывает, — согласился охотник.

Василиса, казалось, не слышала нас, сопела, поворачивая на палке утку. Я отказался от еды и смотрел, как жадно, со здоровым голодом ужинают отец и дочь, бросают кости несчастной, тоже голодной собаке. Не доев, Юрий Иванович отдал Василисе кусок, и та охотно схватила его, жадно впилась.

Выпили ещё, но дальше разговориться не удалось. Вдруг Василиса вытерла руки о траву — и затопала куда-то в темень. Отец будто и не заметил её исчезновения. Посидели. Охотник подбросил в костёр сырых веток, я задохнулся дымом, закашлялся, отскочил в сторону и тут увидел вернувшуюся уже Василису — она протягивала мне пустую мою корзину.

Скоро пошли спать. Мне досталось место на сеновале, сена было немного, не для скотины — для лежанки, но кое-как зарылся в него, согрелся и быстро заснул, чтобы убить внутри время и поскорей добраться до дому. На рассвете охотник разбудил меня кашлем, постоял, пока очнусь, вывел за деревню, наставил на дорогу, махнул рукой. Туман низко тёк по лугу, я быстро озяб и побежал, гулко погромыхивая сапогами.

На трассу выбрался не скоро и ещё долго шёл по разбитой мокрой дороге, совершенно пустой в этот час. Шёл по стёртой разделительной полосе, шёл и шёл, и вдруг всё закачалось вокруг от головокруженья, я лёг, вытянувшись на середине дороги, и замер. Лес молчал, колея небес, затихшая далёкой густой пасмурностью, стояла перед глазами тихо-тихо. Я вскочил, и побежал изо всех сил, и бежал, пока не сорвалось дыхание.

Жена сидела на крыльце, читала. Сын возился на ступенях с пожарной машиной, выставлял лесенку и двумя пальчиками взбирался по ней к невидимому огню. Казалось, он и не заметил моего отсутствия, и его совсем не удивил мой взъерошенный, счастливый вид, с каким я прижал его к себе и долго не отпускал вниз, к его заветной бамбе.

Никогда я не представлял себе жизни без походов.

Тем августом в четвёртый раз мы распутывали на байдарках выход в Каспийское море. Миновав Харабалык, с трепетом проникли в бронхи дельты. Шёл двенадцатый день наших плутаний в протоках и ериках. Двенадцать раз солнце, дрожа, подымалось над кружевом воды, тонувшим в чащобе. Я возвращался к завтраку, приструняя за собой по мелководью сазана на кукане. Сильная рыба раскрывала мясистые губы и, захлопав хвостом, тащила меня на глубину.

В этом отпавшем от мира водном лабиринте, перемежаемом то плавнями, то островами — степными и лесистыми, пространство казалось сгустившимся до отдельной вселенной. Здесь, то попадая в ловушки заросших чилимом проток, то будучи отброшенным назад сильным встречным течением, можно было месяц петлять в пределах лишь нескольких квадратных сантиметров карты.

Нас было четверо; увлечённые каникулярным роздыхом, беззаботностью и рыбной ловлей, мы никуда не спешили. Все уже свыклись, что и в этом году нам моря не видать.

Один я всё пробовал воду на вкус — не стала ли солоновата. Образ Персии — тревожная близость потустороннего мира солнечных призраков и неясных наслаждений — представал предо мной, когда ночью я выходил из палатки, и голова моя плыла среди звёзд.

В каждом раскате я предчувствовал свободный ход взморья, крутую зыбь. Волна заламывала нос байдары, каркас скрипел и трещал, брызги горечью хлестали по губам, и весло на слёте черпало воздух. Но скоро нас опять обнимала стена зарослей, и мы снова шли вдоль, рыща вход в верную протоку.

Мы всласть загорали на широких отмелевых косах, испещрённых заливными ямами, бухточками; объедались арбузами и помидорами, которыми затоваривались на встречных фермах.

На отмелях царило солнце. Черепахи плавали в нагретых ямах. Черепашата скусывали с панциря мамаши нити водорослей. Мы ловили песочных ужей и кормили их мальками, которых сцеживали из тех же ям. Ужи раздувались вдвое и после не хотели уползать от кормушки. Впереди у нас ещё был тихий сентябрь в Крыму, напитанный горным теплом, как виноградная гроздь — солнцем.

И лишь одна мысль время от времени омрачала мою беззаботность. Перед отъездом я не попрощался со своей девушкой. Мы были в ссоре. На вокзале в Саратове я сумел пробиться на переговорный пункт. В душной кабинке, прижимая к уху раскалённую трубку, я услышал её молчание. Свист и потрескивание соединяли наши миры крепче крика.

Наконец я услышал:

— У меня будет ребёнок.

Прошив вокзальную толчею, я впрыгнул в вагон уже на ходу. Остался в тамбуре, закурил. Поезд тянулся через Волгу. Прорва чёрной волжской воды, заваленной отражениями низко несущихся облаков, открывалась под ногами. Вдали многокилометровой синусоидой пролётов шёл автомобильный мост. Луна неподвижно бежала перед глазами.

Тогда впервые в жизни я испугался смерти, вдруг затрепетал всем существом. Раньше я был уверен, что не боюсь умереть, что если бояться смерти — не хватит сил жить. В походах я бравировал этим своим безразличием. И вдруг сейчас мне панически захотелось жить, остаться в живых — несмотря ни на что. Теперь ясно, что ещё никогда я не был так близок, так готов к смерти, как перед тем походом. И новая жизнь, ради которой я должен был существовать во что бы то ни стало, столкнула внутри меня падучий камень. Отныне живое во мне вступило в смертельную схватку с небытием. И в этой борьбе я едва выжил.

Всё пока шло своим чередом. Рыбалка на заре, завтрак, сборы, дневной переход, выбор стоянки, вечерняя ловля, ужин, мёртвый блаженный сон.

Как вдруг при разгрузке байдары я уронил в реку последнюю пачку соли.

На следующий день я сам вызвался сходить на ферму «Рассвет». Судя по карте, до неё было шесть-семь километров, и за два часа я легко мог восполнить утрату.

Мы стояли на острове, образованном двумя мощными протоками. Формой он напоминал сжатое сердце. В его узком окончании к общему потоку присоединялся третий мощный рукав — Ашулук. В месте стечения рыскала и плясала сильная волна, полноводье валом пучилось в берега.

Не захватив с собой ничего, кроме сигарет и спичек, в одних шортах, босиком я отправился в путь. Судя по карте, дорог на острове было две, вместе они пунктирной петлёй выписывали греческую букву «альфа». На одном из её концов располагалась ферма, на другом — заброшенный паром.

Песчаная дорога обжигала быстрый шаг, сбивала ступни. Иногда я заходил в траву, чтобы остудить подошвы.

Степной остров в низменностях был изборождён заболоченными ильменями, по их берегам росли стеной деревья. Обернувшись вокруг себя, уже нельзя было отличить одно направление от другого. Кругом всё была степь, травы выше плеча — и вдали то там, то здесь наваливались заросли, которые затем снова сменялись степью.

Приметив смещение солнца по тому, как оно жжёт щёку, висок, я сбавил шаг.

Через час я вышел к месту, где когда-то ходил парóм. Высоко на берегу стоял запрокинутый ржавый дебаркадер.

Река широко неслась, дышала на плёсе кругами неба, солнечным блеском.

Я было подумал, а не переплыть ли на ту сторону, чтобы берегом пробраться к Ашулуку, сориентироваться по другим паромным подъездам, найти стоянку рыбаков — там в позапрошлом году стояла ватага сомятников. Но мне стало страшно, когда представил, что нахожусь на середине — и в обратную сторону столько же, сколько и вперёд, а сил уже нет, и паника не даёт умерить дыханье, сплавиться, поддавшись течению.

Я поразился своему испугу. Никогда раньше такая преграда меня бы не остановила: потихоньку, потихоньку, но я бы всё равно выплыл.

Развернувшись в обратный путь, я пытался сообразить, где пропустил развилку, вглядывался в редкие следы на дороге: то лошадиные, то собачьи.

Абсолютное одиночество на просторном открытом пространстве сражает сильнее, чем затерянность в чаще. По дороге мне попадались цветные пёрышки в траве — лазоревые, пёстрые. Чтобы развлечься, я стал их собирать.

Наконец мне встретились мои собственные босые следы.

В отчаянии я сел на дороге. Пересыпая из ладони в ладонь горячий песок, я стал думать. Песок неудержимо, как вода, вытекал из кулака.

Так ничего и не придумав, отправился дальше.

Но вот в каком-то месте почудилось верное ответвление, и скоро я пропал в травяных дебрях.

Заблудившись окончательно, снедаемый внимательным солнцем, я проплутал весь день меж двух проток, обтекавших остров. Из-за неверной оценки угла падения солнца я спутал одну реку с другой, течение которой направило меня в противоположную от стоянки сторону.

Пространственная ориентация от усталости дала сбой, все направления сломались или скомкались, голова медленно плыла над сочной степью, постепенно кругами подымаясь в вышину, но не обнаруживала вокруг ничего — кроме необитаемых белых пятен, залитых солнцем. Как будто бы мира — внешнего этому острову — вовсе и не существовало.

Впереди часто, с тугим хлопком, взлетали птицы — и снова падали в траву. Каждый раз я сбивался с шага и забирал в сторону, чтобы не наступить на гнездо. Потом вышел внезапно на поляну, заросшую маками. Пространство вокруг пылало от этих нежных, уже отцветающих растений. Широкие лепестки — с дряблым глянцем — ложились в ладонь, как большие влажные бабочки. Некоторые растения налились сырыми коробочками, я раздавил две, слизнул молочко и поспешил уйти.

Белоголовый орёл-курганник беспрестанно надзирал за мной. Птица плавала восходящими кругами над луговиной, и голова темно кружилась от запрокинутого взгляда.

Дикие кони, играя, валялись в духовитых травах. Почуяв человека, они взмётывались, с грохотом кастаньет сталкивались копытами — и я обмирал перед их демонической мощью: вспыхнув, кони неслись гнедым ветром, блистающим потоком мышц, стрелами шей. Не желая быть затоптанным, я прятался в тальник у ильменя, попутно распугивая зайцев, фазанов, коростелей, гадюк.

Мои плутания по острову были ласковым мучением. Именно потому, что я был увлечён вот этим скользящим ходом по захватывающей дух открытости степного острова, я позволил увлечь себя безвозвратно. Я словно бы попал в тревожный мир прозрачности, который хоть и не отличался от реального мира, но содержал в себе принципиально иную существенность, иное время. Он мог бы, думал я, заключать в себе Хазарию. Древняя страна, некогда сгинувшая здесь, в дельте, под наносами эстуария великой реки, проходила сквозь меня сверкающими глыбами воздуха, дымным дыханием очагов, ровным жёстким ходом пастбищ. Смесь восхищения и жути переполняла меня. Я не хотел и вспоминать о своём прошлом мире, он словно бы не существовал. Смерть наяву очаровывала меня, и, если б друзья тогда меня отыскали, я бы сбежал, чтобы хоть ещё немного продлить это ощущение затерянности, попытку проникнуть в забвение.

Я шёл и понимал, что именно это мне и нужно: не быть на людях, а пройтись, вышагать свою мысль, так мучившую меня в дороге. Рождение моего ребёнка парадоксально то освобождало меня от жизни, то порабощало, задавливало страхом смерти. Или — напротив, мне отчего-то казалось упоительным — отдаться всей этой великой массе природы, лечь в песок, перейти в чистую энергию травы, воздуха, ила, росы, солнца.

Весь день я проплутал по острову и уже предвкушал стремительный закат и ночь, полную звёздной жути. Предчувствие снова охватило меня.

Наконец, уже теряя сознание, кинулся в реку. Пил я, как губка, — всем существом, пил до тех пор, пока вода не пошла из меня обратно, с тёплым странным вкусом моего нутра.

Остыв, заметил в стороне небольшой табун. Лошади вели себя беспокойно. Несколько собак вразнобой, играючи и бестолково нападали на лошадей, те вскидывались, неслись, но останавливались невдалеке. Собаки снова подбирались, кружили, и снова лошади, взбрыкнув, отмахивались от них.

На всякий случай я забрался на дерево — огромную, размером с дом, ветлу. Ветви её были спутаны космами травяного мусора, занесённого в крону половодьем. Из-за этого дерево было похоже на отрубленную голову бородатого старика. Я выглядывал из-под его бровей.

Смеркалось, и комары стали свиваться в шаткие сизые столбы. Всё яростней я отмахивался от них веткой.

Собаки наседали, лошади отбрыкивались.

Солнце стремительно садилось над степью, выплёскивая в вышину два клинка. С запада на остров наваливался глубокий, бездонный от прозрачности сумрак. Я понял, что вот это — то, что вокруг, — и есть смерть, в лучшем её виде. Что вот это небытие заброшенности — как раз и есть то, к чему я внутренне так стремился.

Вдруг среди темнеющего неба появились всадники. Их лошади плыли в траве, раскачивая крутые рыжие крупы, омывая их взмахами хвостов.

Я крикнул:

— Эй!

Два степняка подъехали шагом и с любопытством оглядели мой насест.

Молодые крепкие мужчины — один казах, другой, по виду, ногаец, — смотрели строго, за спинами качались ружья. Их лица были ясны.

Один, что повыше, покрепче, спросил:

— Это ты весь остров истоптал?

Я слез с дерева и рассказал, как заблудился.

Лошади вдали снова шарахнулись.

Ногаец всмотрелся, скинул ружье, засвистал.

Вдруг он выстрелил вверх и ещё, когда лошадь, ринувшись вперёд, откинула его на спину.

Собаки прянули и, вытянувшись в линию, рысцой припустили прочь, скрылись в траве.

Казах пришпорил свою лошадь, и та пронесла вперёд. Товарищи разминулись, их лошади потёрлись головами, обернулись друг к другу.

— Волки! — подсказал мне стрелявший.

Он был возбуждён. Скоро подъехал его товарищ.

— Волки сытые, лошадь их не боится, — продолжил объяснять ногаец. — Волчата подросли, стая теперь их учит охотиться, натравливают на лошадей.

Через пять минут я обнимал казаха и ёрзал на тугой лошадиной спине.

Ферма «Рассвет» состояла из двух хозблоков, остова коровника и барака. Над коровником обгоревшие стропила пересекали лиловое, заваленное рыжей рудою заката небо.

Во дворе нас встретили две молодые женщины, по-видимому, сёстры. Одна в очках, в джинсах, строгий и внимательный взгляд, волосы собраны в хвостик. Другая — в светлом ситцевом платье, красивая, стройная, с годовалым ребёнком на руках.

Я неловко соскользнул с крупа, чуть по щеке ожёгшись конским волосом.

Лошадь отступила от меня — и отсвет заката озарил двор, оштукатуренные стены.

Я поклонился девушкам.

Спешившись, парни привязали лошадей и, что-то тихо сказав жёнам, скрылись в доме. Те поспешили за ними.

Во дворе громоздилось разное хозяйственное старье: и плуг, и борона, и косилка, и колёсный трактор, и аэросани — с деревянным пропеллером, с кабиной, закрытой мутным плексигласом; стояли две ржавые железные кровати с панцирными сетками. Я слыхал, что зимой в этих краях по замёрзшей реке передвигаются на «Буранах» или аэросанях.

Над входом был прикреплён ртутный уличный фонарь. Лошади тёрлись у столба с перекладиной, к которой проволокой был прикручен обрезок рельса.

Я снова хотел пить, и комары меня совсем уже заели.

Присел на большой плоский камень, похожий на стёсанный жёрнов.

Из дома вышли девушки, та, что была в очках, поспешила ко мне с солдатской рубашкой:

— Наденьте, сейчас я брюки принесу.

Приняли меня любезно: одели, напоили из трёхлитровой банки тёплой кипячёной водой, откуда я прежде вынул, как бедренную кость, кипятильник; стали расспрашивать.

Руки у меня дрожали. Я боялся, что не удержу банку. С кипятильника капли текли по ноге.

Вытянув литра два и продохнув, я отвечал коротко, девушки ахали — и смеялись: как я так — в одних шортах и босиком — решился заблудиться?

Мне принесли солдатские брюки, я завязал штрипки.

Жены пастухов были прекрасны, как во сне. Точёные фигуры, красивые лица, точная речь. Ещё одну девушку, чуть погодя вышедшую из дома, я не сумел разглядеть. Она постояла в тени и снова скрылась в доме. Я только успел заметить её долгую, ломкую фигуру: как она, выпрямив ногу, отделяется поясницей от косяка, как, запаздывая, подаётся спина. Мгновенный озноб узнавания коснулся тогда моего лица.

Парня, что повыше, звали Русланом. Другого — Лёшей.

Меня пригласили в дом, посадили за стол. Руслан был строгий и осанистый. Лёша — худой и улыбчивый. Девушка в очках звалась Айсель, её сестра — Гуля. Айсель была серьёзна, ухаживала за всеми. Гуля улыбалась и ахала, держала на коленях крепкого младенца. Мальчика звали Темирлан.

Ужин состоял из варёной картошки, рыбы, крепко жаренной вместе с чешуёй, очень солёной, и чая с печеньем.

За чаем, когда, смутившись, я не знал, о чём начать говорить, в кухню вошла та девушка. Скромно, глубоко вздохнув, она уселась у входа на краешек стула. Вытянула шею и старалась не смотреть на нас. Она упиралась ладонями в колени, будто готова была тут же встать и выйти, если мешает.

Темирлан, похожий на китайского императора в младенчестве, играл отцовской плёткой, смеялся. Мать пересаживала его с одного колена на другое, он кусал ей запястье, она отнимала, играючи.

Руслан вдруг, ухмыльнувшись, спросил:

— На прошлой неделе волк овцу задрал, пришлось зарезать. Если б мы тебя не нашли, где б ты ночевал?

Подумав, я ответил:

— Я бы вышел к реке, ночевать у воды спокойней. Луна в омуте — соседка.

Казах засмеялся, зажмурив глаза, показал лошадиные зубы:

— Вот волки на водопой как раз ночью и выходят.

Айсель строго посмотрела на мужа, и Руслан посерьёзнел:

— Пойдём, рыбу достать поможешь, — сказал он и отложил вилку.

Мы вышли на крыльцо. Лёша выволок из сеней корыто, полное спутанных сетей. Втроём мы присели над ним на корточки. Потихоньку выбирая холодную сеть, втягивая ноздрями речную свежесть, мы расправляли кошель, выкладывали на перила крыльца, выпутывали рыб, под руками открывавшихся в путанке серебряными слитками.

— А почему вы волкодавом не обзаведётесь? Хорошая собака всегда в помощь, — сказал я.

— А ты попробуй её прокорми, — ответил Руслан. — Овчарка за три дня целого барана съедает. А волки за всё лето только два раза баловались.

Ткнув окурки в ящик с песком под пожарным стендом, мы зашли в дом. Мне страшно было взглянуть на эту девушку; что-то повернулось горячо во мне, когда она вошла. Я не знал её имени и боялся спросить.

Она была красива, и в то же время лицо её было нескладным, потерянным; взгляд умный, но смущённый: перед ней в воздухе незримо стоит что-то настолько неумолимое, что любое вмешательство человека — кощунство.

В доме тревожно пахло яблоками и речной сыростью.

Сестры относились к соседке (вот кем она была) по-разному. Айсель привечала её. Увидев в дверях — как она настороженно остановилась, будто слепая, глядя не на тех, кто сидел за столом, а в сторону, на плиту, на кастрюли на ней, — она тут же подхватилась, встала:

— Садись, садись с нами.

Тогда как Гуля пожала плечами, пересадила Темирлана и отвернулась. Девушка сидела неподвижно. Как вдруг, перебив Руслана, сказала громко и отчётливо:

— В прошлом году у займища рыбаки стояли. Один ходил ко мне, москвич тоже. Телефон оставил. Звал: приезжай. — Сказав, она не пошевелилась.

Сестры переглянулись. Руслан слегка улыбнулся и отвёл глаза. Лёша хохотнул, показав зубные коронки.

Не сразу я понял, что девушка слепа. Красота её, немного вычурная, выводила взгляд из равновесия. На неё нельзя было смотреть прямо: слишком велика была сила, реявшая перед её глазами, — ты сам становился словно бы незряч от избытка зрения. Украдкой взглядывая на неё, я никак не мог поверить, что она не видит. Движения её были отчётливы, и только их взвешенность позволяла догадаться, что отношения с пространством у неё выверены, как у канатоходца баланс шага. Я тщательно осматривал её одежду, расправленную юбку, белую блузку. Все вещи были безупречно чистыми, выглаженными. Господи, ну откуда я взял, что слепцы неопрятны?

— А я в Москве никогда не была, — вдруг сказала Айсель.

За ужином разговор так и не склеился. Я был всё ещё взвинчен, всё ещё хотел пить и, хоть уже и некуда было, хлебал чай — чашку за чашкой. Руки дрожали, когда я выбирал прыгающие кости из рыбы, которая не лезла в горло. Одеревеневшие икры подёргивались судорогой, как у лошади. Мне всё казалось, что я ещё лечу над островом по грудь в траве и река до неба вокруг встаёт неподвижным агатовым валом, рядом с которым жутко от давящей тягости пучины, — и суводь дышит, и солнце садится мне прямо в темя.

Наконец девушки убрали посуду со стола, и Руслан предложил мне посмотреть телевизор.

В тёмной пустой комнате беззвучно пылал экран, летали гимнастки, объятые алыми струями лент. Я вспомнил, что в эти дни проходит Олимпиада, только никак не мог сообразить, в какой стране.

На полу перед телевизором был расстелен толстый ковёр, ноги в нём неприятно утопали.

Заценив гимнасток, парни вышли покурить — я встал за ними.

Со двора к нам пришли три кота и лиловая кривоногая собачка. Потёршись друг о друга, они подались восвояси.

— Ты какого года? — начал я разговор.

— Восьмидесятого. — Руслан хлопнул себя по накачанному прессу, сбив комара.

— Давно из армии?

— Второй год.

— Где служил?

— В Чечне.

— Тяжко было?

— Всяко.

Руслан помолчал, дав понять, что не хочет говорить об этом. Но затянувшись пару раз, решил меня уважить.

— Там это, короче, интересно, когда по улице идёшь, сидят старики, останавливают. По-казахски здороваются, спрашивают: как служишь, солдат? Они там все, кто в ссылке на целине был, по-нашему немного умеют.

— А ты где служил? — спросил я Лёшу.

— Я в Монино, все два года. Я старше его на пять лет, — кивнул Лёша на Руслана и засмеялся. Руслан в самом деле выглядел старше.

— А, знаю. Я там в музее авиации был, в Монино. Когда в школе учился, — вспомнил я.

— Вот как раз там, за ангарами, забор с колючей проволокой, а за ним казармы наши. Мы через музей в самоволку бегали.

— Вот как! — обрадовался я.

— Пошли, за водой сходим, — позвал нас Руслан. Он взял здоровый молочный бидон, а мне сунул в руку ведро.

В темноте, по тёплому песку, мы спустились к воде.

Луна дрожала и текла на стремнине.

Я зашёл поглубже, подождал, зачерпнул воды, стал переливать в бидон.

— А расскажите мне какую-нибудь интересную историю. Что тут у вас происходило?

— Интересную? — озадаченно переспросил Руслан. И, задумавшись, вдруг улыбнулся так, что зубы сверкнули в лунном свете. — Прошлой весной тракторист на спор сюда с того берега переехал. Лёд гнулся и трещал, вода аж чёрная шла, бурлила под гусеницами. Был бы трезвый, точно б провалился. Однако переехал, заснул. Мы его к себе перетащили. А ночью река лопнула, лёд пошёл, торосы встали выше дома. Трактор тут до декабря стоял, насилу завели его.

Потихоньку мы разговорились.

Я много узнал нового. Например, что своё житье на ферме степняки называют «стеречь на займище»; что стерегут они уже второй год, потому что в Самбовке работы нет никакой. Что осётр-самец зовётся «хлыстом», а икряная самка — «мамкой». Что сомятина на «заготрыбе» идёт по тридцать два рубля кило. Что степь леса не лучше — и кабаны ещё опасней волков. Что даже днём по острову они никогда не ходят пешком, а только на мотоцикле или на лошадях и с ружьями. Что все змеи тут, кроме ужей, которых мы часто встречали, — все они ядовитые. Что специальный створчатый невод, который ставится в суводи на осетра, называется «рыжак». Что «сомовник» — такая снасть, сомовий крюк на шнуре, оснащённом скользящим грузилом: сом иногда «балуется» — рвёт из сетей рыбу вместе с ячеей, тратит сеть, — в таком случае в следующий раз напротив сети ставят сомовник. Что «заниматься металлом» означает бродить по ракетным полигонам у Капустина Яра и собирать части ступеней ракет — для сдачи во вторсырье по выработке ценных металлов: палладия, титана, серебра. На этих ракетных полигонах нет ничего, кроме бугров, барханного оранжевого песка и родовых кладбищ кочевников. И ещё я узнал, что здешняя порода лошадей — кончакская; в Самбовке есть конезавод, тамошние наездники регулярно участвуют в скачках на ипподроме в Казани и Саратове. Кончаки — стайеры, более других пород — орловцев, ахалтекинцев, «англичан» — выносливы на двойном спринте.

Пока мы разговаривали, у меня перед глазами стояло лицо той странной девушки. Мне казалось, что я всегда её знал, но никак не мог вспомнить её облик: казалось, что, возникая перед глазами, лицо словно бы ослепляло.

Мы вернулись с водой, Айсель перелила её из бидона в выварку, поставила кипятиться бельё.

Мы ещё покурили на крыльце.

Тем временем Гуля соорудила мне постель. На кровать, стоявшую во дворе, водрузила перину, подушку, простыни — и всё это забрала под противомоскитный балдахин, который подвязали на высоких спинках.

Светила луна, так ярко, что каждый предмет во дворе — кирпичи, коса, седло, уздечка — был виден в отчётливых подробностях.

Я побродил по двору, но стало отчего-то неуютно. К тому же неловко так проявлять своё любопытство. Очевидная нищета моих спасителей была чудовищна. Она была бы трагической, если бы особый устой их жизни не внушал уверенность в их силе.

Луна не давала мне заснуть. К тому же возбуждение, всё ещё владевшее и телом, и сознанием, словно бы приподымало меня над постелью, над сном, подставляло раскату лунного света над всей речной округой, над морщинистым блеском реки, над навалом песков, поросших травяной чащобой. Котёнок попробовал влезть под полог, потыкался, мяукая, в ногах, я не пустил его. Луна всё выше наваливалась на грудь, на переносицу, подымая вокруг мертвенные стены строений, почернелое пространство вдали, ведущее к реке, ворох ослепших звёзд.

Кое-как я уснул. Луна переместилась в мой сон. Видимо, потому что несколько раз просыпался, сон был неглубоким.

Вдруг я услышал какой-то шорох.

Девушка вполоборота стояла подле моей постели, её сорочку просвечивала луна. Мучительный её силуэт стоял надо мной в световом объёме тонкой ткани. Поведя рукой, она повернулась.

Я прошептал: «Привет» — и чуть приподнялся. Но вдруг понял, что лучше не шевелиться.

Оцепенело следя за ней, я погружался в транс.

Она то застывала, то делала шаг уверенно, будто притворялась.

Её поступь длилась вечность.

Повернула за сарай, исчезла. Я остался один. И вот только тогда жуть охватила меня.

Мне не хватало воздуха, я прикусил себе запястье.

И понял. Девушка — лунатичка, всё, что есть вокруг, ей снится, и только сейчас — во сне — она способна видеть. Но каково зрение у людей, от рождения слепых, какой мир им дал сотворить Господь? Вот это наложение небытия на бытие, невидимого на видимое и свело меня с ума.

Я боялся пошевелиться. Закрыл глаза. И только бесконечность спустя я услышал шорох и стук: кто-то спрыгнул с небольшой высоты; шаги слышны почти не были, я не стал открывать глаза, знал, что скользящей поступью она сейчас отступит к дому и пойдёт вдоль стены, облитой лунным светом. И вот нога её настороженно повиснет в воздухе — и тень ступни, острая щиколотка, долгий переход к лодыжке — весь этот замерший контур, чуть вкось отброшенный на стену, раскроил мой мозг и остался в нём навсегда.

И я подумал, засыпая: что же мы знаем о лунатизме? Как лунатик видит мир, каково его зрение? И вдруг увидел я весь остров, всё его степное море, опрозрачневшее в корнях. Луна освещала всё ровным, побледневшим замертво светом. Петлистые сусличьи норы опутывали провалы простора, травы в рост спускались в подземное пространство стеклянных пустот, белёсые их космы пили влагу, сочившуюся сквозь ил и пески, — и дальше, у берега, тоже открывалось царство речной глубины, где сомы в ямах текли топляками, висели во сне сазаны, завораживающе пошевеливали плавниками.

И дальше думал я, уже почти свалившись в дрёму: ясно, что сон — это мир в той же степени буквальный, сколь и условный. Не потому ли ангелы предпочитают являться именно во сне — чтобы их не смогли переспросить, чтобы понимали их твёрдо, без околичностей, которые недопустимы по самой природе сна. У лунатика открыты глаза — и сон его совпадает с реальностью. Сон лунатика, совпадая с миром, вытесняет его, становится прозрачным, так как неотличим от своей идеи — реальности. Да, если вещь своим попаданием взрывает собственную идею — она становится прозрачной. Вот почему так желанны незримые, но ощутимые сущности. Вот почему фантастично простое стекло, а также — ветер-бес, прозрачные пчёлы, девы с лунным лоном.

Все остальное я помню двояко: смутно — и вместе с тем та чрезвычайная быстрота событий, составивших пищу и плоть моего сознания, потрясённого ими, — от которой эта размытость и происходит — при небольшом усилии останавливается в ракурсе чрезвычайных подробностей, живых настолько, что мне не стоит никакого труда из этого богатства воссоздать ещё более существенную реальность, чем та, руинами которой они и являются. Так при стремительном, смертельно опасном падении человек каждый ангстрем вертикали соотносит с отдельным мгновением жизни.

Утром я проснулся раньше всех и, собрав постель, наблюдал, как петух поджидал рассвет, вышагивая по двору, как шаркал, пыля, как вставал, раскрывал клюв — и вдруг содрогался всем трубным своим телом, тряс гребешком, хвостовыми долгими дугами перьев.

Со двора стало видно далеко. Река с низины поднялась, проглянула, понеслась долгим лёгким блеском. Птицы только стали просыпаться в степи, вокруг там и тут вдруг рассыпались щебет, и свист, и барахтанье.

Потом проснулся Лёша. Он вышел из дома в одних трусах, потянулся. Широко улыбнулся мне и помахал рукой, повёл в кухню пить чай.

Чай был бледный, сладкий, я размешивал его алюминиевой ложечкой; её ручку сгибали до отказа, затачивали на камне. Ещё не полностью проснувшись, я находился в какой-то яркой заторможенности, когда так легко застыть долгим взглядом на любом предмете, покорившись прозрачному клею сна. Лёша увлечённо зевал, но был бодр и подвижен, предлагая мне то варенья, то лепёшек, и вдруг открыл один из трёх ржавых холодильников, стоявших рядком у печки, достал свёрнутый плоский кусок вяленого мяса с жёлтыми валиками жира.

Он вырвал из цветного журнала странички и на каждую срезал по спиральной полоске мяса.

— Это самый деликатес. Желудок коня, попробуй.

Я аккуратно попробовал и, преодолевая спазм отвращения, проглотил не жуя.

После чего хлебнул чаю и поспешил расспросить об обратной дороге.

Лёша смущённо убрал мясо в холодильник.

— Нет проблем, — сказал он, — я провожу тебя до верного места. Оттуда ты сам дойдёшь.

Я спросил, куда записать ему мой московский адрес и телефон.

— Запомни, — сказал я, — мой дом теперь ваш дом. Приедете в Москву — жду к себе. Непременно.

Лёша заулыбался, нашёл огрызок карандаша и протянул вместе с крохотной, пустой записной книжкой.

Мы тронулись в путь. Прежде чем выйти, я снял с себя солдатскую рубашку, сложил на край кровати и, снимая штаны, замешкался со штрипкой.

Обратный путь оказался отчётливым и понятным. Несколько раз я сокрушался, узнавая те или иные приметные места — скопление кустов или ближайший рисунок луга: низинку, ветлу на ней, скопище пижмы — жёлтой кляксой среди волнами повываленных конями трав.

Через час Лёша остановился:

— Вон, видишь те деревья? Это берег Мангута. Иди прямо на них. Твоя стоянка выше по течению на полкилометра.

Я пожал Лёше руку.

— Давай. Живи, — кивнул он и зашагал обратно.

Отыскав стоянку, я обнаружил своих друзей за шахматами. Большого впечатления моё появление на них не произвело.

— А где соль? — злобно спросил Герман.

— Да ладно тебе, Гера, — хохотнул Власов, передвигая фигуру. — Не посылай его никуда, а то мы тут до октября закукуем.

Ясно было, что напряжение спало и теперь они могут дать себе волю отыграться.

Через неделю мы завершили блуждания и, собрав снаряжение, выбрались на шоссе. Переночевали в Стрелецких песках — среди оранжевых барханчиков, утром приехали на вокзал. В Крым мы собирались попасть через Керченский пролив. Для этого были куплены билеты на вечерний поезд Астрахань — Анапа.

Однако, сославшись на срочные хлопоты в Москве, я сошёл с дистанции.

Озадаченные друзья всучили мне в нагрузку одну байдарку, сами закинулись в вагон и при отбытии помахали открытыми бутылками пива.

Я заночевал на вокзале. Он был полон, как во времена эвакуации. Группа бичей — две бабы в грубых платках и трое осоловевших парней — сидела неподалёку. Они постоянно громко интересовались отправкой какого-нибудь поезда, изображая, что его как раз и поджидают. Когда поезд отбывал, бичи выбирали следующую отправку. Видимо, так они создавали себе уют осмысленности или же готовили легенду для ментов, которые могли их прищучить за безбилетную ночёвку в зале ожидания.

У меня тоже не было билета.

Вокзал был полон кавказцев, за последние годы подавшихся в Россию. По дороге в Астрахань я выслушивал рассказы водителя-азербайджанца, который по-восточному сладко нахваливал Россию. Рагиб рассказывал, как он готовится к получению гражданства и как не хочет возвращаться на родину.

— Астара — висельный город, понимаешь? «Виселица», если переводить на русский. Там один раз шах всех бунтовщиков повесил. Всех, кто смуту против него учинил, — полгорода вздёрнул. Такое жуткое место, понимаешь? А я человек весёлый, уже всех на этой дороге знаю. Почти все тут мои друзья. Все менты. Потому что умею я с человеком общаться, да? — болтал нараспев томный Рагиб, похожий на актёра, играющего злодеев в индийских мелодрамах.

Все пункты ДПС, которые мы миновали, напоминали блокпосты. Непременный шлагбаум, брустверы из бетонных блоков, БМП, омоновцы с автоматами наперевес, в бронежилетах. Уже здесь, в Астраханской области, чувствовалась близость Кавказа. Видимо, именно поэтому по ночному вокзалу милицейский патруль сновал с частотой раз в четверть часа. К тому же кругом было полно топтунов. В основном это были кавказцы, которые, гордясь своей деловой суетой, а также общительностью и горячностью, легко себя выдавали. Тем не менее проворная эффективность их была очевидна. В какой-то момент они появлялись всей кучей вместе с милиционером и потом вдруг разом срывались с места и куда-то мчались врассыпную. Вся эта ночная деятельность меня отвлекала, я не мог заснуть. Наконец я сел в кресло и раскрыл записную книжку, чтобы написать письмо.

Зал ожидания был забит туркменскими цыганами. Они всем табором ехали в Ожерелье, к тамошней цыганской общине. Это были робкие мужики, загорелые, причёсанные, в рубашках с отложными воротничками, в пиджаках, в которых они выглядели неловко присмиревшими. Цветастые их жены и сестры были с детьми, ошалевшие менты беспрерывно проверяли у них документы. Цыгане вели себя примерно, выстраивались в очередь, протягивали паспорта и ворохи бумаг, в которых сами не могли ничего прочесть.

Письмо моё не сочинялось. Зато меня приметил патруль — и на четвёртый обход ко мне всё-таки подошёл капитан:

— А почему у тебя в тетради иероглифы? Арабские?

— Нет, — говорю, — наоборот. Это еврейские буквы.

— Понял. — Мент кивнул и отчалил к своим.

Забрав из камеры хранения байдарку, я выступил в обратный путь.

Днём уже был в Селитренном. А закат встречал на берегу Мангута.

Ночью я жался к реке. Мне всё казалось, что с острова придут волки или кабанов вынесет. Так и заснул на влажном песке у кострища под редкий, сонный, но оглушительный бой рыбы на плёсе. Один раз сквозь сон я почувствовал неясную острую опасность, но не смог проснуться.

Утром спрятал в зарослях байдарку, умылся, согрел чаю.

Река текла, маслясь блеском. Текла сквозь тысячелетья.

И вдруг громовой топот раздался сзади в зарослях. На песчаный пятачок, где я размещался, выскочили два коня. Гнедой и белый, они смыкались грудью, взмётывали хвосты, кусались. Вскакивали друг на друга снова и снова. Вдруг гнедой заржал. Ему ответил белый.

Я уже стоял в воде, готовый кинуться вплавь, как сначала гнедой, во всю прыть раскрывшись, свергся с берега в воду, за ним ринулся белый — и вдруг они оба словно бы затихли, скрывшись по шею в воде, которую, храпя, мощно расталкивали, приподымаясь при каждом рывке. Волна от их проплыва ударила меня в грудь, я кинулся на берег, вглядываясь, как, сносимые течением, кони слабеют, закладывают дугу, выламываются на отмель, спотыкаясь и увязая, выбираются на берег, подымают морды, взлетают на откос, пропадают из виду.

Сначала я пожил спокойно у воды. Даже не особо прятался. Один раз сам вышел поздороваться с рыбаками. Поговорили. Занесло их с Ахтубы, сами из Минусинска, ловят судака в отвес на лягушонка.

Не знаю, чего я желал, вновь стремясь оказаться на острове. И если бы знал наверняка, вряд ли бы там оказался. Замедлить время — мне было не под силу. Но прямое, сильное, как солнце, чувство узнавания — какое, возможно, душа испытывает, примериваясь к надолго оставленному телу, — вело меня снова быть здесь.

Только на второй день я выдвинулся вглубь острова.

Все здесь было по-прежнему. Орёл ходил надо мной высоченными кругами, жарило солнце, в нём купались кони, вот только от травы стало веять каким-то сладковатым странным запахом. Временами он доносился прямо из-под ног, но я никак не мог определить, растирая в ладонях сухие перистые соцветья, чья именно пыльца так мучает меня тлетворным духом.

Как зачарованный, я вновь бродил по острову. Наконец вышел на дорогу и стал сверяться с солнцем, выбирая направление к ферме, как вдруг увидел на песчаном откосе чьи-то босые следы.

Я застыл, с трудом соображая. Снова и снова прикладывал я ступню к песку, надавливая на шаг разными способами: с носка на пятку, с пятки на носок и равномерно. С мрачной точностью следы ложились один в один. Формы отпечатков пальцев, углы их расхождений совпадали идеально. Скоро я так натоптал вокруг, что перестал отличать старые следы от новых. Это помогло мне прийти в себя.

Дождя не было, это ясно. Но за десять дней следы как минимум должны были осыпаться. Я двинулся дальше. Следы появлялись то здесь, то там, но никогда не шли сплошной цепью.

Заночевал я в стогу. С вершины его можно было разглядеть тусклый ореол свеченья фермы.

Небо смежило веки, и звёздная бездна опрокинулась мне в череп.

Всегда жутко лежать лицом к диску окоёма, особенно ночью, потому что падаешь в сферу созвездий.

Чтобы заснуть, я стал вспоминать названия звёзд. Узнал мигающий на излёте ковша Арктур. Отыскал созвездие Северной Короны. Она плыла, утопая в белёсом мареве восходящей луны.

Я задыхался от душного запаха сена.

Волки появились внезапно, словно бы втекли. Сначала чернота внизу всколыхнулась неясными змеями. Сгустки темноты петлисто покатились там и тут. С пухлого пружинного стога было плохо видно, но я различил несколько угловатых силуэтов, мигающих жёлтым стеклянистым огнём.

Я забарахтался в сене, стараясь подняться повыше. Часть стога осыпалась, ушла мягкой опорой из-под ног, я боялся соскользнуть.

Первым завыл тот, что расположился слева в арьергарде.

Вой холодным широким клинком пронизывал тело.

Рассуждение оставило меня.

Над верхушками деревьев показалась луна, я различил четырёх волков и человека.

Двойник мой сидел на земле, остановившийся взгляд его был направлен в сторону фермы. Весь облик этого человека был воплощённой отчуждённостью, и, если бы не точное совпадение внешности, я бы счёл его незнакомцем.

Волки его словно бы не замечали, перебегая в самой близости.

Между нами по прямой взгляда было метров десять, не больше.

«Волки-то мелкие. Шакалы, что ли», — мелькнуло у меня. Я закричал:

— А ну, пошли вон! Ату, ату! — и стал бросать в них зажжённые спички.

Звери, казалось, приостановились. Я всё ещё вижу длинную худую морду с прикушенным набок языком, озарённую покатившимся от спички бледным шаром.

Спичками я старался попасть и в двойника. Лицо его было спокойно. Он смотрел себе на коленку. Одет был в солдатскую рубаху и штаны со штрипками. Двойник повернулся. Другую его щёку перечёркивала царапина. Это преломляло его внешность, и мозг мой зацепился за эту примету, чтобы отличить, уничтожить двойничество.

Волки явно передумали и сдали назад, но вдруг один наскочил на стог и в прыжке клацнул зубами под моей ногой.

Я рванулся вверх, уже зажжённая спичка выпала из пальцев, сено вспыхнуло.

Ногой я старался сбить огонь, но он только шире рассыпался.

Скоро пелена огня отделила меня от волков, от двойника, по которому заплясали отсветы пламени. Он чуть улыбался, краешком губ.

Шум пламени опалил меня, стог был охвачен валом белого едкого дыма.

Я прыгнул из огня, покатился, хватая ладонями затрещавшие волосы.

Несколько мгновений я ничего не соображал.

Стог в яростном безмолвии пылал до неба.

Я не чувствовал своего тела. Пекло обожжённое лицо, оно словно бы растворялось в дрожащем плавком воздухе, я исчезал, растекался, стараясь проникнуть в спасительную, остужающую темень.

Присев на корточки в стороне, я лихорадочно затягивался сигаретой.

Скоро налетели всадники. Они завертелись, вставая на дыбы, вокруг догоравшего стога, спавшего до малиновой кучи золы.

Я поднялся им навстречу.

Их лица были стёрты гневом и возбуждением от опасности.

Увидев меня, Руслан осадил лошадь, взметнул поводья.

Лошади всхрапывали, глухо перестукивая копытами по земле, вскидывали колени, вращали, закатывали глаза, налитые отсветом пламени; земля дрожала под ногами.

Первый удар — через темя. Второй — между лопатками.

Не давая опомниться, преграждая ходом лошадей путь к бегству, степняки погнали меня к ферме. Голова гудела колоколом, удары плети жгли руки — я пытался перехватить плеть, скинуть на себя всадника. Но скоро понял, что это бесполезно, и, прикрыв руками голову, глаза, побежал.

Загнав меня во двор, Лёша и Руслан спешились, стали вязать к столбу лошадей.

Жёнам Руслан крикнул, ударил кулаком воздух:

— Я же говорил, он это, его следы, меня не натянешь.

Ночь я провёл вместе с коровой, которая чем-то болела и по временам издавала страшный стон, будто кто-то подходил к ней с ножом.

Я не спал. Петух вместе с полоской света проник в сарай. Он прокричался над моей головой. Птица сверху окатывала меня глазом — то одним, то другим, перекидывала на сторону алый гребешок.

Я отвернулся, опасаясь, что петух клюнет меня в ухо.

Горело лицо, опухшее от ссадин. Правый глаз видел темно и красно. Дрёма тихонько сморила меня, и мне приснился двойник. Он лежал на боку среди пылающих маков. Голова его была запрокинута, в остановившихся белых глазах бежали гряды облаков.

Меня разбудил Лёша, принёсший воды умыться.

После в чёрном кулаке разжал два пузырька: перекись и зелёнка; дал кусок бинта.

В треугольнике зеркала, в котором дрожал и качался потолок, ныряла коровья морда с надрезанной губой и выставленной на языке глубокой язвой, тянулись пыльные пласты света у стропил, связки сухих трав, ряд разбитых горшков — я старался выхватить то, что осталось от лица, и водил по нему бинтом с пенящейся перекисью, лил зелёнку.

Дважды навещал меня Лёша. От него я узнал о себе многое. Оказывается, пока меня здесь не было, я зарезал овцу — её без ноги нашли неподалёку от места нашей прошлой стоянки. Несколько дней назад я напал на сестру Лёши — Гузель, утащил в заросли на ильмене и продержал до ночи. Полуживая, она вернулась и третий день молчит, ничего нельзя от неё добиться. Далее, в двух местах на острове я поджигал сухую траву, так что едва не сгорел лодочный сарай, еле отлили его водой. Теперь мне, как объяснил Лёша, предстояло отработать все убытки. Руслан сейчас очень зол на меня, утром он высчитал стоимость сожжённого сена и в сердцах хотел отделать меня батогом. Но женщины удержали.

Все это Лёша рассказывал, затачивая и оттягивая на наковаленке косу. Лезвие пело под оселком, я молчал, не отнекивался, и курил одну за другой.

Той ночью ко мне приходила Гузель. Она потихоньку стенала, плакала, стучала немощно камнем по замку.

Я шептал:

— Гузель, Гузель, прости.

Девушка не отвечала, но переставала хныкать, и удары по замку прекращались.

За три недели плена я накосил, наворошил и высушил три стога, раза в два выше моего роста. Лёша неотступно присматривал за мной. Руслан изредка появлялся посмотреть на работу. Он никогда не заговаривал со мной. И с Лёшей помалкивал.

Я видел краем глаза, как он присаживается на корточки, как закуривает; чувствовал его взгляд: я знал, он теряет разумение, вчера снова кто-то зарезал овцу, и третий день вокруг фермы все пески истоптаны босыми следами, я сам видел.

С заходом солнца заканчивая работу, я садился в траву, разжёвывал кусок хлеба с солью и смотрел в остывающее небо. Почему-то тревожно было наблюдать сочетание двух разных излучений: остатков прямого солнечного, которым ещё сочились верхние слои атмосферы, — и отражённого луны, осеребрившего подбрюшья лиловых облаков. Казалось, слияние этих двух освещений не было простым смешением, а рождало структуры прозрачности — подобно тому, как краски, сочетаясь по краям мазков, производят невиданные составы цветового объёма. Или, точнее, подобно тому, как семейство гласных звуков, произведённых прямым дыханием лёгких, гортани, — сочетаясь со звуками согласными, отражёнными от губ, неба, зубов, — рождают слово. Так вот, прозрачные эти структуры по случайной прихоти не понять чего, воображения или восприятия, принимали форму разнокалиберных лодок: шлюпок, шаланд, швертботов, яликов, дубков, байдар, яхт, каравелл. И весь этот скоморошный, ярмарочный флот кружился и таял вверху, будто птичий немой базар, поглощаемый сгущающейся над морем близорукостью сумерек. Множество прозрачных букв-лодок, собираясь в слоги, текли, растворялись и вновь сгущались зрением в звуки — некой песни на неизвестном языке.

В ту ночь запылал мой первый стог.

Следующей ночью мы сторожили сено. С вилами в руках я зарылся поглубже в душную сухую траву. Руслан и Лёша засели на вётлах, росших в отдалении. Посматривая во все стороны, они должны были предупредить меня, мигнув фонарём.

Две ночи, проведённые в засаде, результата не дали. Половину второй я мирно проспал.

В субботу на закате Руслан пришёл в хлев. Долго сидел передо мной. Глаза его с прищуром поблёскивали сквозь дым сигареты.

— Я не знаю. Я видел тебя тогда. Ты лучше в Москву двигай. Понял? — произнёс он, кроша в пальцах окурок.

Руслан сунул руку в карман гимнастёрки, протянул мне тысячную купюру.

— Спасибо. Я верну переводом, — пообещал я.

— Не надо. — Он встал и задержался в дверном проёме, зажмурившись в туннеле низкого сильного солнца.

Утром я нашёл Гузель на кухне. Она чистила рыбу, пойманную накануне. За ночь рыбёшки подсохли, она держала их за негнущиеся хвосты, как дощечки.

Услышав меня, девушка сжалась, не обернувшись. Плечи её задрожали, вся она подалась в сторону, к стене.

Я обнял её.

Она рванулась, ударила меня от груди по лицу. Взгляд её, полный слёз, был направлен мне в щёку, я чуть отстранился.

— Зачем ты так?.. — прошептала она.

Я отвернулся.

Она шагнула назад, дотронулась до моей шеи, с виска ощупала лицо и отшатнулась.

Я едва сумел её удержать.

На следующий день в полдень я подходил к стоянке. Вдруг донёсся запах дыма.

Я пригнулся, стал обходить с фланга. Перспектива вплавь, без байдарки, выбираться к Харабалыку меня не прельщала.

Я выломился из зарослей на открытое место.

Двойник сидел на перевёрнутой вверх дном байдарке. Он подклеивал рёберный стрингер, когда-то содранный сучком при шварте.

В стороне на углях выкипал чайник.

На мгновение я замешкался — шевелящееся зеркало суводи направило мне в переносье солнечный луч. В пластах блеска мелькнула морда коня — злой, закусив удила, он рвал прочь из морока наседавшего на него кошмара. Я кинулся ему на шею.

Двойника я настиг только на середине плёса.

Бешенство спурта давно сменилось тягуном, сносимым по течению. На него раз за разом нанизывались усталые гребки, рот из-под вскинутой руки судорожно кусал воздух.

Напарник мой стал наконец задыхаться, сбиваться с ритма, уже плюхал руками. Крупная зыбь сыпала брызги в дыхательное горло. Я заперхался, подотстал.

Он пытался сначала отбиваться ногами, но и на это уже не было сил у обоих. Прежде чем встать ему на плечи, я ударил кулаком по затылку и крутанул за плечо, чтобы посмотреть в глаза.

Бесчувственный белый взгляд отринул последнюю долю сомнения. Хрипя, я напрыгивал на него ещё и ещё, покуда он, всплыв, не обернулся искажённым чуждым лицом — и, прозрачно погружаясь в отражение облаков, не стал понемногу отдаляться.

В то осеннее утро, полное тихого света, ещё жившего в кронах деревьев, ещё истекавшего последней теплотой, — он гулял с сыном в сквере, неподалёку от дома, после бессонной ночи. Жена снова не вернулась домой, ночь прошла, и теперь бесчувствие наконец налегло, утишило отупелостью, теперь он думал только о сыне. Сначала они чистили зубы, умывались, одевались, завтракали и теперь тихонько гуляли, топали по дорожкам, бросали вверх кленовые листья, рассматривали на свет их золотые пятерни, прожилки; вместе с другими детьми осваивали горы мокрого песка, орудовали совком, грузовичками, «пекли пирожные».

После этого взрослые — он, две пожилые няни и молодая мать с измождённым лицом, с детективом на острых коленках, — сидели на скамьях вокруг песочницы, приглядывая за детским мирком. Дети, предоставленные друг другу, раскрывались с неожиданной стороны, вдруг возникала перед глазами неведомая детская цивилизация, за которой он наблюдал с настороженным интересом. Поначалу ему больно было видеть в сыне вспышки примитивности, например, гримасу гнева, когда другой ребёнок покушался на его игрушечное имущество. Но, подумав, стал ровнее, потому что решил, что вообще в мире многие с виду невинные вещи оказываются на поверку похуже убийства. Это был неожиданный опыт, он давно обвыкся с реальностью, как привыкают дети к силе и росту взрослых, и то, как он теперь, с помощью сына, смотрел на город, на свою жизнь в нём, немного его пугало. Он закурил, откинулся на спинку скамьи и снова посмотрел сквозь опрозрачневшие, наполненные светом кроны деревьев. Скоро — завтра, послезавтра, уже вечером? — небо зальётся летучим свинцом, ветер оборвёт мокрые листья, улицы станут неприютны, чистилище ноября затянет сознание сумраком. Няньки зашикали не курить рядом с детьми, он отошёл в сторонку, и сын это скоро заметил — выкарабкался из песочницы, подбежал, затопал впереди по дорожке, прилипший лист косолапо светился на ботиночке, шелестел, подшаркивал, отпал.

У чугунной решётки, за которой открывались широкая панель и улица, полная рвущихся со светофора вниз, в пресненскую излучину автомобилей, в ворохе тёплых листьев на четвереньках стоял человек. Он недавно очнулся, какое-то время ещё лежал, свернувшись калачиком у своей спортивной сумки, и взглядывал от земли на подростков, кативших на роликах по дорожке. Отчего-то их вид возмутил его, и он говорил, говорил что-то — не разобрать, с интонацией протеста, и вот наконец решился подняться.

Сын остановился рядом с человеком и долго смотрел, как тот собирает в кулак ремень сумки, медленно переносит центр тяжести на колено, шарит по земле, нащупывая опору. Отец взял сына за руку и вдруг поймал чуть звериный, но растерянный взгляд хмельного человека. Поверженный, тот смотрел снизу вверх не затравленно, а с великой трудностью, с какой, должно быть, раб смотрел на свободного человека, случайно забредшего во время прогулки в окрестности каменоломни. Приличные, но измазанные джинсы, пристойная, но с грязным воротником рубашка, такая же куртка — подсказывали расклад, по которому человек приехал откуда-то из провинции, одурел от столичных встреч, от самого очумелого невиданного города, на радостях позволил себе лишнее, втянулся и вот уже третий день никак не дойдёт до вокзала, благо погода сухая и есть места по скверам, паркам, где, может, и обворуют, но, скорее всего, не прибьют, — лучше отдыхать поближе к людям, к детским городкам. Лицом пьяный был ясен, и в том, как его сухое крепкое тело не слушалось усилий, никак не умело встать на ноги, а толстые сильные пальцы всё не могли зацепить, подтянуть за ремень сумку, — была явная несправедливость. Следовало бы подойти — поднять, поддержать, помочь, но из-за той же отупелости и нежелания хоть на секунду отвлечься от маленького сына он не заметил, как прошёл мимо.

Они раза три обошли сквер, видели, как пьяный перебирался от дерева к дереву на негнущихся ногах, будто играл в медленные прятки, видели белого аргентинского дога, сильную рослую собаку и её энергичного хозяина, коротышку, в балетном разбеге метавшего псу канареечный теннисный мяч, прошли сквозь шеренгу гигантских бронзовых скульптур, выставленных по обоим тротуарам у мастерской-резиденции главного скульптора столицы, воплощавшего в своих творениях вычурный мир подсознания Москвы. Миновали Георгия Победоносца, что оперся копьём на взвившегося змея, засмотрелись на царственного истукана, на знаменитого поэта, который протягивал оксфордскую шапочку за подаянием, на тонконогого апостола Петра, на ещё одного поэта с гитарой в руках и церквами, кренившимися у него за спиной. Если постоять тут, дождаться, когда откроется калитка или сами ворота, — можно увидеть внутренний двор усадьбы — склад не принятых пока властями в оборот существ: звери, клоуны верхом на колесе, карикатурные Ника и Немезида, святые.

На ходу, почему-то украдкой, позвонил жене, снова никто не ответил, взял сына на руки и зашёл ещё на один круг. Он знал уже всех детишек, стекавшихся в этот сквер из окрестностей, но вот та пара — дед и внук, — которую он заметил давно, издали, и никак не получалось с ними поравняться, ещё не примелькалась. Что-то странное было в том мальчике, что-то необычное в походке — как правило, дети такого возраста ходят уверенно, даже бегают без запинки, а тот мальчик как минимум был на год старше сына, рослее, шире в плечах, но ходил на цыпочках, широко расставив руки для баланса, бухаясь на пятки, враскачку, будто бы только проснулся и ещё не восстановил координацию со сна. Сзади его поддерживал дедушка — то схватывал под мышки, то отпускал с опаской.

Пересадил сына на другую руку, чтобы лучше рассмотреть, когда пара приблизится, — это оказался больной мальчик, одутловатая печать болезни лежала на его добром лице, он был очень бледен, видимо, только в конце лета научился ходить, совсем недавно узнал, что такое свежий воздух. Дети, больные синдромом Дауна, развиваются медленно, и нет ничего страшного, что так получается, нужны только терпение и любовь. Он осёкся от того, что слишком задержался взглядом на мальчике, дед — лысый человек лет шестидесяти в роговых старинных очках — посмотрел на него снизу вверх, не смея отпустить внука, и глаза его были наполнены нежностью.

Дома накормил сына манной кашей с изюмом, стал укладывать, надо было и самому хоть сколько-то поспать, хоть чуть-чуть, но тут нужно было потрудиться, почитать сыну перед сном. После второй сказки сын заартачился, он ещё не говорил, только несколько несложных слов, которые они повторяли трудолюбиво: «мама», «папа», «заза», «мика», «жужу», «сок»; сейчас они работали над словом «яблоко», получалось пока что «яколо», но это ничего, он сам заговорил только в четыре с половиной года. Они повторили свой словарь два раза, и дальше нужно было что-то изобретать, а что — неясно, обоим уже надоели все сказки, но можно было просто что-то рассказывать, например, условие и устное доказательство теоремы Пифагора или вообще первое, что придёт в голову, но только очень тихо, со спокойной усыпляющей интонацией, сын слушал внимательно, по взгляду казалось, что он всё понимал, но навряд ли, просто в самом звуке родного голоса различал какой-то тёплый смысл, необходимый для ощущения себя вне одиночества.

Веки у сына уже слипались, теперь главное было не шевелиться и постараться дышать тихо-тихо, чтобы не спугнуть момент засыпания.

Он слышал своё сердце, слышал, как чирикнула сигнализация машины, как ветер стронул занавеску, ливмя ссыпались листья в окне, и в спальне давно знакомые предметы вдруг повернулись и поплыли в параллелепипеде зеркального шкафа.

Ему было пятнадцать лет, когда бабушка Лида рассказала ему — не к слову, а с назиданием сообщила, как когда-то в составе врачебной комиссии она инспектировала детский дом для умственно отсталых детей и как сердце у неё — военного врача — разрывалось при виде запущенных, обездоленных, обворованных Богом и людьми детей.

«Бога нет», — заключила бабушка. «Почему?» — «Если бы был, не допустил бы, чтобы люди страдали».

К концу жизни бабушка Лида стала терять память, приговаривала, что склероз — самое удобное заболевание, с ним забываешь о других болячках. Она теряла всё на свете и рассказывала одну и ту же историю много раз. Но в последнее лето жизни вдруг вспомнила всё и замолчала.

«Как медленно идёт время — оно почти неподвижно, пасмурный свет, эта осень — вязкая смоляная ловушка», — подумал он и прислушался. Сын сопел у плеча, подхватил насморк, — идти гулять вечером или не идти?..

Тогда, на обратном пути, они нагнали того пьяницу — недалеко же он ушёл: в конце переулка поднимался после привала, по сантиметру цепляясь за решётку детского сада. Вот и он попал в плен медленных свершений. Но в то же время нет ничего мгновеннее вечности, ведь это человек остановил время. Не было бы человека — так всё и летело бы сквозь пустоту — железная планета, существо воздуха, живая пыль и прах, числовая прорва космических дистанций, клокочущие сгустки гравитации и неясных без человека энергий, всё бы летело без оглядки, бессмысленно, без глупого нашего понимания, и всё бы очень быстро кончилось, никто бы не заметил как, почти мгновенно — настолько, насколько вообще есть смысл представлять этот миг, так чьими же глазами видит Господь?

И он стал думать о том медленном мальчике, вернулся взглядом в осенний желточный шатёр, раскинувшийся над сквером. В снопах спелого света, ложившегося косыми токами, отчуждёнными от зрения, рассеянными во взвеси особенных осенних частичек — пыльцы отмирания, — вышагивал этот мальчик, торопко, с ясным чистым лицом, на которое легла клешня болезни, но ведь это же ничего, это совершенно неважно — подумаешь, какой предрассудок, ведь и нормальные умные люди с правильными лицами превращаются в подлецов, и на лице это написано бесспорнее любой болезни.

Всё равно он не мог понять: за что? Где же тут справедливость? Кому это наказание? Что-то замутилось в его голове, он давно так пристально не думал, давно не вынимал и не разбирал в пальцах сложносоставную ледышку своего мозга, а сейчас ему необходимо было избавиться от себя, улетучиться, и в голове что-то напружинилось, он чувствовал в мышлении физическую тягу, какой-то поворот в душевном строе, будто все ранее выстроенные нейронные связи, связи прошлого и ожиданий нарушились — словно стая рыб вдруг шарахнулась от хищника, полыхнула знаменем и ринулась в иную сторону… И всё-таки он никак не мог успокоиться. Ну какой толк Богу от этого больного мальчика? Как проломить этот тупик, ведь раз за разом он возникал в его рассуждениях во всё более укреплённом виде. Сын давно уже устал (затяжная прогулка взрослого для малыша — кругосветка), попросился на руки, а он вышагивал широко по переулкам и никак, никак не мог найти ответ за Бога. Но наконец вспомнил — открытия не изобретаются, а вспоминаются, — он вспомнил, что каждым своим чувством человек творит ангелов, хорошим чувством — доброго ангела, плохим — дурного. Дурные ангелы после не отстают и постоянно торчат наготове, чтобы усугубить, умножить своё воинство. И нужно быть очень сильным, чтобы охранить и очистить пределы души. А добрые ангелы — они увеличивают помощь в мире, и что если мальчик — такая душа, которая только и делает, что порождает добрых ангелов? Что если Богу как раз такие мастера и необходимы — чтобы без промаха производили добрых слуг? И эти ребята с добрыми лицами как раз и есть подобный цех мастеровых!

Жена вернулась, когда укладывались спать, влетела, зацеловала сына, понесла на кухню чем-то кормить, а он растерянно стоял в проёме двери, смотрел на сильные свои пустые руки, что бы он сейчас ими сделал?.. Сжался, чтобы думать только об одном — как смолчать, не дать волю. Схватил куртку — и бежал, бежал, шагал тёплому ветру навстречу, какая болезненная осень, как затянулась, купил водки, поймал такси, на Воробьёвых горах допил, донышко откололось, когда стукнул пустой о парапет. Огненная лапута «Лужников» внизу парила, пылая, — шёл футбольный матч. Москва дышала огнями, толпы брели вблизи смотровой площадки, взрёвывали мотоциклы байкеров, иной мотоциклист вставал на заднее колесо и со зверским звуком мчался мимо напоказ тусовке. Он был уже хороший, двинулся в потёмках в Нескучный сад — последний день погоды, роллеры с налобными фонариками, мгновенно отворачивая, проносились мимо, он запаздывал шарахаться и нёсся штормом по пьяным дорожкам. Возле туалетных кабинок топтались бичи, заговорили с ним о важном, он вник, но вдруг праведно вспыхнул, закричал: «Оставьте меня!» — и снова был свободен. Дальше ему пришло в голову обзавестись спиннингом, он сто лет уже мечтает заняться рыбалкой, к чёрту этот город, вырыть землянку на лесном берегу, купить лодку. Он долго ходил вдоль лоточных рядов у метро, шальной, приставал к прохожим, и всё-таки нашёл вывеску «Рыболов». В компании продавца два кореша за пивом, припозднились, втридорога ему, возбуждённо перебирающему снасти, незнакомые черты рая, впарили простейший спиннинг, и с этой палкой он тащится по улицам, хлещет вправо, влево, теряет чехол, с восторгом, нацелив на фонарь, повторяя жесты продавца, присматривается к строю пропускных колец, мечтает, как они с сыном будут удить рыбу и всё будет как раньше, даже ещё лучше. Потом ему стало плохо, два раза он западал в кусты, затем мучился сушняком, добавил пива, заснул в метро, сколько раз катался туда и обратно, не понять, наконец его вышвырнули на поверхность менты, спасибо, не забрали, и полночи он шёл к себе на Малую Грузинскую, телефон, бумажник, всё подчистили, где, где? В Москве. Что-то холодно, скоро станет как стекло, и уже на подходе, у площади Восстания, нащупал в потайном, на молнии, тыщу, завернул в «дежурный», перцовки для согреву, и вот снова в сквере Грузинской площади, темнота вокруг.

Ворота приоткрылись как раз, когда он влачился мимо, из глубины клинками, ребристым веером лучей надвинулись фары, длинные тени побежали по скульптурам, звери, статуи, разом вдруг все стронулись вбок, и клоуны кинулись на него, он бросился назад, упал, перекинулся через ограду, лимузин вырулил прочь, скульптуры потухли, скрипнул воротный привод, спели петли. Далеко он не пошёл, набрёл на кучу листьев, оказалась невеликой, нашёл ещё одну, перенёс охапками, сложил, кое-как зарылся. Сон был неглубокий, всё время пробивал колотун, но к утру надышал в мёртвые листья, так ему казалось, что надышал, его сморило.

И вот луч, будто ладонь ложится на шею, на темя, он жмурится и судорожно вдыхает. Сквозь ресницы видит деревья, листья ковром, уже полно прохожих, у песочницы, среди деревянных резных белок и гномов уже гуляют дети. Он полежал ещё, стараясь ощутить себя самое, хотя бы мысленно собрать части. И вдруг — шарканье, дробный топот, он снова видит медленного мальчика, неуклюжего мальчика, видит, как тот топырит руки, то и дело встаёт на цыпочки, аккуратно причёсан, бледное чистенькое личико, — и согбенно, то придерживая сзади за плечи, то отставая, ведёт его перед собой улыбчивый счастливый дед. Исчезли из виду в дальнем конце сквера.

Он сжался, зажмурился со всей силы, вдохнул прелый дух листьев и потихоньку, пядь за пядью, стал распрямляться, подобрав колено, перекладывая на него непокорное чужое тело, тихонечко подбираясь к ограде, пляшущими пальцами дотянулся до чугунной завитушки. Передохнув, понемногу стал подтягивать затёкшие, отнявшиеся ноги. Прошла вечность, он встал, чуть отвалился от перил на пробу, не получилось, тогда постоял ещё — и точно так же неуклюже, с раскачкой, отчалил от ограды и, упираясь с мыска, сделал шаг, другой, третий, замер. Постоял, чувствуя спиной, затылком солнце. Было трудно, он обернулся — очень медленно, боясь потерять равновесие, — и никого за собой не увидел, задрожал головой, постоял, подумал и сделал ещё один невозможный шаг.

Глухов попал в эмиграцию из-за чувствительности.

Однажды он шёл домой мимо митинга, где кричали «Собакин — вор!», и подумал: «Почему я, такой нежный, должен это видеть?»

Спустя две недели подали документы, а ещё через три месяца их семья спускалась по трапу самолёта, приземлившегося на окраине Тель-Авива.

А ещё через год жена ушла к своему однокласснику Боре Гроссману и детей забрала. Это он встречал их в аэропорту с букетом роскошных роз. Ушла с облегчением, как уезжают в отпуск. Из посуды оставила ровно по одному предмету.

«В Израиле все разводятся, — объяснила ему психолог из социальной службы. — Земля у нас горячая. Солнце, море, окситоцин. Могу посоветовать сваху».

Прошло три года. Глухов так и не нашёл себе пару, хотя неутомимо хаживал в походы. В Израиле все знакомятся на экскурсиях. Походы были сложные, по пустыне и по горам, но ему нравилось это птичье полётное чувство, когда, иссушенный солнцем и обезвоживанием, в конце дня он заворачивал на заправку и, залив бензином бак, садился за столики вместе со всеми, следя за опускающимися на скалы Моава закатными лучами, чтобы откупорить первую бутылку ледяного пива.

Глухов работал в архитектурном бюро, находящемся у самого берега моря. Он таскался по всей Яффе, вымерял участки и здания, обычно всякую рухлядь, а потом переносил результаты в компьютер для моделирования. В конце дня он уставал, поскольку то и дело попадал меж огней — в разбирательства между арабскими кланами, возглавляемыми Хасаном и Хуссейном. Это было почти невыносимо, и, если бы не этнографический интерес, непонятно, как Глухов бы справился. А так он видел, как люди живут, и это вызывало в нём любопытство. Жили, например, и в многоэтажке на первом этаже, с вынесенной дверью, как на бедуинском стойбище. Парадное благоухало гашишным дымом, и, если кто-то из ожидающих лифт незнакомцев засматривался с непривычки внутрь обиталища, он получал от чумазых подростков приглашение зайти и оглядеться.

Глухов, после того как его бросила жена, зачерствел. Как заведённый, он вставал утром рано и отправлялся на работу, где выполнял любые, самые неудобные проекты, его кидали на амбразуру и вообще не церемонились.

Кроме походов, у Глухова было ещё одно развлечение. В шторм он непременно вышагивал по набережной в ожидании особенно высокой волны. Она захлёстывала парапет тяжёлым шатром из брызг, и ему нужно было сфотографировать на телефон этот залп с изнанки, из-под низа, такая была у него охота.

Обстановка в бюро была сносной. К стуку каблуков хозяйки непременно примешивалось поцокивание коготков не первой молодости шпица. А когда Абигаль отлучалась, шпиц принимался отчаянно трепать кисть от портьеры, рабочий образец из интерьеров, предлагаемых клиентам. Вездесущая собачонка заметно пованивала, не в последнюю очередь потому, что писалась от радости при виде всех подряд. Хозяйка часто оставляла её в офисе ночевать.

Непонятно было, кто кого побеждал: Хасан — Хуссейна или наоборот. Как только Глухов нарисовывался в тех окрестностях, попеременно возникали оба и сначала строго следили за его действиями, не посягнёт ли он на их межу, проходящую одному аллаху известно где. Хасан выпучивал глаза, Хуссейн просто сразу начинал орать. Первый приезжал на мотоцикле, второй — на кабриолете «пежо» с треснутой от солнца торпедой, но отполированной снаружи до зеркального состояния.

Абигаль была тонкокостная смуглая женщина, чьи предки происходили из Йемена. Она носила облегающие юбки и была прекрасна какой-то особенной дерзостью, с помощью которой справлялась лихо с мирозданием, а заодно с сотрудниками и с Хасаном-Хуссейном.

Глухову было всё равно, где жить, лишь бы у моря. Жил он в Яффе, в одном из домов, построенных когда-то наспех для решения жилищного вопроса, который вставал перед всеми иммигрантами, перебиравшимися на Святую землю. За окном темнела зелень лужаек и скверов, поблёскивало море, среди густой листвы виднелся крест монастырского купола, и сыпался иногда глухой звон колокола, или доносился призыв муэдзина. По выходным Глухов забирал детей, и это было для него отрадой — до тех пор, пока Боря Гроссман не отбыл вместе с новой семьёй в Калифорнию.

Бюро, где работал Глухов, представляло собой смесь электрифицированного базара и присутственного места. Здесь толклись подрядчики, заказчики, владельцы, кто-то грозился судом за издержки, простой, и среди гама жались друг к дружке проектировщики. Это была кудрявая девушка, постоянно чем-то обеспокоенная и потому трещавшая без умолку; здоровенный мужик, в лапе которого компьютерная мышка пропадала с концами; и молчаливый, пенсионного возраста дядечка, всегда поправлявший свой дисплей так, чтобы его не засвечивало солнце.

Утро начиналось со священного распития кофе с бубликами, посыпанными кунжутом. Их приносила Абигаль, виртуозно управлявшая всем этим беспокойным хозяйством. Реальным же владельцем бюро числился её муж, появлявшийся только в крайних случаях, о сути которых никто не ведал. Боаз Альфасси — отставной военный с отличной карьерой — был подтянут, строен и лыс. Иными словами, он был образцовым представителем своего класса — уверенным только в себе и в своих армейских друзьях, составлявших большинство заказчиков и клиентов. Над всем этим царили каблучки Абигаль, стук которых не смолкал в течение дня, а если и затихал, то это было долгожданным знаком того, что сейчас будет снова сварен кофе, а из косметички появится заветный пузырёк и наконец настанет закат, морское полотнище которого всегда благоухало хорошим зельем и кофе. В дни, когда Глухов выезжал на объект и потом возвращался обратно, ему этого сигнала оставалось ждать недолго.

Однажды Абигаль спросила его:

— Как ты без жены?

Глухов не ответил, и хозяйка позвала его выпить с ней кофе.

Через несколько дней Абигаль пригласила Глухова к себе домой на вечеринку: «Будет совсем немного народу — я и ты», — сказала она буднично.

И перед уходом угостила его волшебной травой из заветного пузырька. Он решился покурить — для смелости. После чего долго сидел перед экраном, просто зумил бесцельно колёсиком мышки, а перед его глазами прокатывались бесконечные интерьеры Яффы. Он пялился в экран и отчаянно думал: «Господи, отзовись, скажи мне, куда меня занесло…»

При этом Глухов понимал, что в его возрасте уже нельзя испытывать ностальгию. В таком возрасте людям полагается быть совершенными глаголами.

Всё-таки он собрал волю в кулак, выключил компьютер и открыл дверь, чтобы ехать на вечеринку. «Или не ехать?» — задумался он, и в то же мгновение у него из-под ног что-то шмыгнуло на проезжую часть: шпиц сиганул из офиса и исчез под одной из запаркованных машин.

Глухов растерялся и долго стоял на пороге, опустив руки. Наконец сообразил и решил приманить собачку с помощью её любимой кисточки портьеры. Но трава оказалась такая злая, что он обнаружил, что сам еле жив. Глухов бесконечно долго сидел перед машиной, пытаясь выманить собачонку, но она перебежала под соседнюю. Он снова присаживался, и всё повторялось. Наконец собачонка перебежала, а он продолжал сидеть и помахивать кисточкой перед пустотой. А потом по-вратарски Глухов кинулся оземь, выхватил из-под автомобиля шпица и прижал его к себе. Собачонка обрадовалась, описалась и запрудила ему грудь.

«Да, Собакин вор, — пробормотал ошеломлённый Глухов. — Собакин — вор…»

И кинул за порог бюро сначала волшебную кисточку, а потом шпица.

Иногда после работы я гуляю по Эйн-Карему, знаю каждый уголок этого укромного городка со множеством ресторанчиков, гостиниц и монашеских обителей разных конфессий. Именно здесь, ещё в бронзовом веке, очевидно, благодаря наличию пещер с источниками воды, зародился культ ритуального омовения, именно здесь вырос Иоанн Креститель. Эйн-Карем примечательное место, полное загадочности, особенно в сумерках, потому что долина, над которой примостился городок, наполняется часто туманом. Я люблю посидеть там в кресле на пустой стоянке такси. Кто-то выставил на улицу ненужную мебель, и таксисты прибрали её к рукам. Сидеть в старом протёртом кресле под открытым небом ночью — одно удовольствие. Устроившись поудобнее, видишь, как над чашей долины темнеют силуэты вековых кедров и кипарисов, как между ними восходит луна, вдыхаешь запахи полыни и шалфея, влажного известняка и асфальта, и всё вокруг кажется наполненным таинственностью, будто что-то очень важное находится за пеленой поднимающегося тумана. Что скрывает эта пелена? Времена и эпохи? События мистической жизни, происшедшие когда-то на самом краю мира, но ставшие необыкновенно важными для сердца цивилизации? Кажется, эту загадочность можно выразить только музыкой.

Лекарством стала бы такая процедура, что выборочно стирает память. Не думаю, что мой опыт хранит что-то бесценное. Кроме того, грустные люди — а я грустный человек — легко променяли бы многие воспоминания — и плохие, и хорошие — на спокойную новизну. Но в том кресле на пустой стоянке такси над Эйн-Каремом я люблю вспоминать, неизменно удивляясь, почему вспоминается то или другое. Что ж? Воспоминания — удел немолодых уже людей. Тем более когда они, воспоминания, длятся столь долго, что для них может понадобиться кресло.

Я родился на краю советской империи, на берегу Каспийского моря, а вырос в Подмосковье.

Рождение не менее загадочно, чем прекращение существования, — в детстве радуешься, потому что отдаляешься от предела небытия, в старости печалишься, поскольку к нему приближаешься.

Первые воспоминания всегда связаны с поверхностями: ощупывание для младенца — главный путь познания мира, и я помню в самом начале — кусок гофрированного картона, отделявшего мою кроватку от серванта, помню твёрдость кубиков с алфавитом, помню, как волна прибоя смыла меня с берега и всё полетело кувырком, с открытыми глазами: клочья водорослей, ракушки, камни. И хотя детство — это солнечный янтарь, в котором застывает мир, избавленный от несуществования, мы рождаемся с тайным знанием смерти, просто в детстве воля к жизни сильнее, чем в зрелости; привычка размывает едва ли не всё подлинное в понимании вселенной.

О корнях своей семьи я знаю немного. По отцовской ветви — это крестьяне Южного Урала и евреи юга России. По материнской — крестьяне Ставрополья и субботники из Восточной Украины. Иногда думаешь, что в тебе могло бы быть взято от тех или других, пробуешь примерить ту или иную модель поведения, это неизбежно и преобразует реальность не меньше, чем генетическое наследие: заповедь «Помни!» — это инстинктивная ДНК цивилизации. Один мой дед — уральский крепкий парень, не достигнув ещё тридцати лет, погиб в новогоднюю ночь в бою на Втором Белорусском фронте. Другой дед, сын раввина-субботника, был ранен на Финской войне и в Великую Отечественную строил линию обороны от Моздока до Баку, где применил свой опыт столкновения с неприступной фортификационной линией Маннергейма.

Что такое род и как он влияет на жизнь человека? В Иерихоне археологи сделали удивительную находку, относящуюся к натуфийской культуре мезолита, — открыли особенный тип заупокойного культа прародителей, чьи черепа обмазывались глиной для сохранения плотского облика. Наполненные землёй, со вставленными в глазницы ракушками, черепа хранились у очага древнего жилища вместе с идолами. О чем думал допотопный человек, всматриваясь в ракушечные щёлочки в глазницах своих праотцов? О том, что они — его воинство, в котором обретается защита? Такое отношение к родичам сохранилось и у нас — каждый род обладает своей мифологией, своими гераклами и эдипами. Хорошо это или плохо — иной вопрос. К тому же глубокой истине может противоречить другая, не менее глубокая истина, ибо мироздание содержит принцип дополнительности как образующую структуру своего устройства. Родовая связь в веках сосуществует с пониманием того, что душа каждого даётся ему новой и чистой, никак не связанной ни с наследием, ни с наследственностью, а значит, свободной от роковой зависимости вольного или подсознательного подражания. «Боже мой! Душа, которую ты дал мне, чиста; Ты её сотворил, Ты её образовал, Ты её вдохнул в меня, Ты её хранишь во мне, Ты некогда её у меня примешь и возвратишь мне в будущности грядущей», — говорится в утренней еврейской молитве.

Самое первое осознание мира пришло ко мне во время двух событий, необыкновенно слившихся друг с другом. Помню: засыпаю на балконе и смотрю в звёздное небо, вижу, как летит через него светлячок, о котором ещё не знаю, что это спутник. И потом вспышкой различаю крапчатого жука-короеда, едва видимого на коре тополя, и понимаю, что его надкрылья полны той же млечной мути, какую создавали звёзды, падавшие в меня в тот поздний вечер, когда я засыпал на балконе. Почему именно метафорой явился в моё сознание мир, почему именно в ту минуту впервые в жизни ум оказался переполнен невесть откуда взявшейся вселенной? Метафора, сравнение — способ познания неведомого через уже понятное, но почему мне, ещё толком не умевшему говорить, довелось увидеть отражение Млечного Пути в тусклом глянце умело прячущегося жука? Было так приятно ощущать в ладони упрямую упругость его лапок.

Детство моё — это любовь родительская и мечты о знаниях, при всей его, детства, скудости, которой отличалась жизнь нашей семьи. Впрочем, любое детство небогато свободой воли, мечта — основное его достояние. В начале — самый край империи, полупустыня, правда, освящённая береговой линией моря, его горизонтом, место многих ссыльных, южная провинция провинций, совершенная глушь. Зимой Апшерон выметали штормовые ветры, летом влажная жара одолевала всё живое. Запах нефти, идущий от земли, нестерпимый зной, шелест прибоя. И сладостная мечта об избавлении, о том, что наступит время, когда реальность вокруг будет столь же явственной и богатой, как содержание книг, что стоят в книжном шкафу, — «Библиотека мировой литературы», собрания Чехова, Тургенева, медицинская энциклопедия, учебники по теоретической физике и матанализу. У детей шаг меньше, и потому их мир огромен. Дети только начинают изучать вселенную, и поверхности, текстуры им важнее того, что находится вдали. Пейзаж не интереснее забора, стены, кубиков, мячей, травы, цветов, у которых так увлекательно обрывать лепестки. Помню, как меня поражала стена бетонного забора, обмазанная цементным раствором, в который были замешаны ракушки — миндалевидные острые ракушки Каспийского берега, по ним на пляже было трудно ходить. В песке отыскивались костяные пластинки осетров, когда-то выброшенных штормом. Но самой интересной поверхностью была стена дома культуры, к ней я подходил вплотную, касался подбородком и смотрел вверх — в небо, и плотность вертикали вызывала головокружение, казалось, можно понемногу проползти вверх, в самую стратосферу.

В детстве человек имеет дело только с пространством, время ему недоступно. Пространство может состоять из различного материала. Обиталище человеческой души соткано музыкой и отчасти пейзажем. Пространство истории есть союз мысли и времени. Поэзия — надмирное пространство языка, развёрнутое просодией.

Пространство детства — это затерянный город, затопленный стеклянной толщей времени, в нём можно плыть, осматривая залитые сумерками забытья проулки, пустыри — куда всё делось? «Куда всё делось?» — стоит в пересохшей гортани, и зрение следит за тем, как душа взирает на места, оставленные телом, удивляясь пропасти между теплотой прикосновения и безразличием. Душа вне телесного пространства не способна ничего изменить.

Родители перевезли меня с Апшерона в Подмосковье пяти лет от роду. Остаток моего детства в своей демисезонной и зимней ипостаси прошёл в подмосковном посёлке на сто первом километре.

Раньше я никогда не видел снега. Вспоминаю: сижу закутанный и завязанный на санках, а мама торопится в утренних потёмках на работу; и тут я слетаю с санок, не двинуться, и не подняться, и не крикнуть, а мама спешит дальше. Обездвиженный, с завязанным шарфом ртом («На морозе не разговаривать!»), лежу навзничь и беспомощно вижу фонарь и звёзды, иней осыпается волшебными искрами с ветвей. С тех пор переношу только то, что ниже сороковой параллели, и до сих пор мне не забыть плевриты, бронхиты, хрипы в груди, горячку, суету и обречённость путешествий в неотложке — и неповторимо горький вкус толчёного сульфадиметоксина, смешанного с мёдом или малиновым вареньем, который, чтобы выжить, следовало немедленно запить молоком. Впрочем, моя бабушка, перенёсшая в зрелом возрасте прикаспийскую малярию, говорила, чтобы я не ныл, ибо нет ничего горче хинина.

Железнодорожная насыпь представляла собой край мира. Далее начиналась запретная, полная опасностей и приключений сталкерская зона. Там всюду было интересно. В арматурном цехе, озаряемом вспышками сварочной дуги, стоял аппарат газированной воды; с бурлящим восторгом наполнялась полулитровая банка с брошенной в неё щепотью соли, когда мы, проведя весь день на Москве-реке или в карьере, выстраивались в очередь, чтобы напиться залпом, и задыхались от бившей в ноздри углекислоты.

Мы много времени обитали на берегах затопленного карьера. Когда-то здесь добывали известняк для находящегося поблизости цементного завода. Летом мы в карьере купались, прыгали с тарзанки, ловили рыбу. Купаться начинали, когда ещё не сошёл лёд, разжигали костёр и после грелись у огня, стуча зубами. Зимой расчищали от снега площадку и рубились в хоккей на зеленоватом льду. Карьер с его островками, огромной обрывистой глубиной и чистой водой, совсем не такой илистой, как в озёрах, прудах и реках, привлекал нас не только развлечениями. Сочетание прозрачности и огромной отвесной глубины рождало отчасти метафизическое предчувствие целого мира, спрятанного где-то там, на дне. Это ощущение подкреплялось ещё и тем, что во многих местах на сколах камня, выстилавшего когда-то дно древнего океана, мы находили живописные окаменелости — спирали белемнитов в обхват, оттиски хвоща, фрагменты некой перепончатой доисторической живности. Миллионы лет находились у нас под ногами, и требовалось совсем небольшое усилие воображения, чтобы представить, как эти отпечатки древности выламываются из каменной теснины и оживают. Так что, например, наш остров с тарзанкой оказывался спиной очнувшегося от анабиоза динозавра. Жутковато и волшебно было в этом карьере, давшем впервые в жизни понимание того, что мир заслуживает любознательности, что иногда стоит только шагнуть ему навстречу, как ты оказываешься в самой его сердцевине, и становится чуточку понятнее ответ на вопрос, существовал ли мир без сознающего его человека.

Ближний лес мы знали хорошо — зимой и летом бывали в нём, как дома. Пределы наших походов разграничивались Первым, Вторым и Третьим оврагами — Третий был самым удалённым и самым глубоким, промчаться на лыжах по его склонам, лавируя между стволами деревьев, было настоящим геройством.

Мы уже знали, что леса бывают очень разными. Дальними торфяниками начиналось предвестие Мещеры, лес реликтовый, то есть в точности такой же, какой рос там и несколько тысяч лет назад, даже и в ледниковый период: корабельные сосны, солнечные промежутки между которыми устланы мхами, черничники там были так густы, что темнели издали своей сизой россыпью. Шляпки грибов порой повсюду усеивали мох, пружинящий под ногами. Летом лесное пространство ещё более расширялось благодаря замене лыж на велосипеды.

Ближний лес был преимущественно смешанным — сосна, берёза, осина, лещина и ель, — то есть некогда подверженным земледелию, хотя встречались и старинные дубравы, как правило, близ усадебных деревень, где век назад господская рука могла спасти от вырубки природное богатство. Самым дальним пределом велопоходов была деревня Дмитровцы, по дороге в которую мы миновали Пески, Губастово, Чуркино, Ерково. Лес вокруг Дмитровцев был особенно глухой, кое-где изрытый окопами, обвалившимися блиндажами, очевидно, оставшимися после войны. Нас интересовали не сами Дмитровцы, а их окрестности, где в урожайное время можно было поживиться подсолнухами и кукурузой, снять с себя рубашки, обвязать узлом вокруг добычи и выйти на шоссе голосовать, чтобы попуткой добраться до Хорошово, а оттуда домой электричкой.

В лесу мы непременно заваривали зверобой — его прямые стойкие стебельки с жёлтенькими цветками пучком опускали в котелок. Настой получался янтарный и слегка будоражащий, после него легче было ломиться через бурелом, спускаться и выбираться из оврагов, идти по бедро в росе через ковры папоротника-орляка.

Не раз меня в лесу посещало чувство острого беспричинного страха. Это почти непередаваемое ощущение. Я вообще любил ходить в лес один. Что-то в этом было волнующее — остаться наедине со стихией лесов — глухих и баснословных в преддверии Мещеры, как сказочная чаща из «Аленького цветочка». Этот таинственный цветок — нечто вроде горного эдельвейса или цветущего папоротника — он занимал воображение, конечно, вместе с лешим, русалками и кикиморами. Всю эту живность в том или ином обличье детское воображение доставляло нам с охотой тем более, что много необъяснимого происходило в том глухом лесу. Как мы только не сгинули в торфяных болотах… Светлый мшистый лес с линзами чёрной воды, которые приходилось огибать по топким раскачивающимся берегам с торчащими облезлыми ёлками; стадо кабанов однажды загнало нас на деревья, но больше всего лично я опасался вот этих острых приступов страха, когда вдруг в траве мелькнут капли не то ягод каких-то, не то аленький тот самый цветочек, или почудится кровь, или что-то шелохнётся во всей толще воздуха над дремучим оврагом с замшелыми поваленными стволами — и рванёшь так, что загудит вокруг от встречного напора воздух, не чуя ног под собой, — только бы исчезнуть из этого ничем не примечательного вроде бы места. Вот этот бег сквозь чащу, до упаду, до момента, когда биение сердца поднимается в горло, когда дыхание распирает не только грудь, но и всё тело, когда валишься в изнеможении на опушке и постепенно приходишь в себя, сознавая, что лес снова тебя испытал и принял, что всегда тебя в нём будет хранить хорошая грубая сила, только что столкнувшая тебя с места, — вот он остался со мной, как точное ощущение, требуемое для полного осознания реальности.

Зимой иногда тоже возникало желание погеройствовать. Однажды родители с сестрой уехали к родственникам в Москву на все выходные. Я решил остаться дома и, когда наскучило слушать музыку и читать, достал лыжи и отправился на край посёлка. В тот день меня явно потянуло на подвиги, и я решил во что бы то ни стало оказаться на дальнем кордоне наших странствий, у Дмитровцев, с тем чтобы вернуться домой на автобусе и электричке, поскольку ясно было, что сил хватит только на путь в одну сторону.

Я миновал лыжную станцию, Первый овраг, где мы катались на уроках физкультуры, свернул и углубился в лес. Было пасмурно, понемногу мело, но в лесу стояла тишина, прекрасна была заснеженная, приваленная бременем белизны чащоба. Сосны, ели, орешник, рябина — каждое древесное существо казалось торжественно одушевлённым особенной лепкой снежных линий. Снег преображал самый обыкновенный куст и превращал его в храм. Ещё лес в снегу был похож на театр: вот несколько ёлок с нависшими снежными шапками и шубами стоят в кругу — будто братья-месяцы сидят у костра; а вот балерины в пачках ближе к заднику сцены выводят полукружье танца; а вот монахи в куколях стоят на коленях, молятся о чём-то; а чудищ разных сколько! Заснеженное собрание высоченных елей в самом деле напоминало кафедральный собор. В лесу зимой прибавляется столько света, что на сотни шагов вглубь разглядишь кардинальскую шапочку пустившего суетливую трель дятла. Снегири, свиристели, чечётки — смешанные стаи птиц со свистом вспархивают при твоём появлении, и после них сыплется серебристой завесой с дерева снег. «Пинь, пинь, зинь, зинь», — ария зинзивера, большой синицы, иногда оглушительно озаряла лес. Постепенно в полях набирала силу метель, но в лесу шум лишь волнами проходил по вершинам сосен.

Зимний лес — это вкус снега, слизанного с варежки, поскрипывание острия лыжной палки при толчке, холод, пробирающийся под куртку при остановке; шелуха сосновых шишек под комлями стволов; цепочки мышиных следов на насте.

Часа через три, переправившись через прорезанный лесной речкой овражек, я оказался на краю поля, за которым должна была показаться деревня. Но над полем уже вовсю бушевала вьюга, молочный воздух был полон колючих, секущих вихрей, в которых мелькали полотнища снежных залпов, пеленавших всё вокруг. Я стоял на выходе из леса, будто за пределами мироздания — дальше идти было некуда, не было видно ни домов деревни, ни водокачки у шоссе, ни леса на том конце поля, только белые великаны махали руками и кланялись. Я не знаю, что меня заставило шагнуть в эту буранную круговерть — не только явное желание вернуться домой засветло и на общественном транспорте. Необычная отвага овладела мной. Я вспомнил тогда прочитанную недавно книгу о полярных исследователях. Подмосковье не Северный полюс, мой лыжный поход — не экспедиция на дирижабле «Восток», так я подбадривал себя, удаляясь в белёсую тьму.

Тёмная полоса леса за спиной исчезла почти сразу, и скоро показалось, что я возвращаюсь обратно, что кружит. На ветру я быстро озяб, и тревожная мысль о том, что снова тяжко заболею, становилась всё назойливее. Наконец попалась почти заметённая лыжня, очевидно, моя собственная. Ветер швырял снег за ворот. Я покатился в какую-то ложбину и уткнулся в противоположный склон, упал. Сломав верхушку лыжи, я мог теперь только шагать и наверняка замёрз бы окончательно, как вдруг сквозь завывания и шелест ветра услышал собачий лай и двинулся на него. Пахнуло дымком, и мало-помалу обозначился забор, дом с садом, в котором дрожали и раскачивались деревья, будто прося о помощи. Калитка была занесена снегом, открыть её не получилось, и я, лыжи через забор, перелез и сам под заливистый лай собачонки, которая, как только я спрыгнул во двор, взлетела на крыльцо и пропала в сенях. Последовал было и я за ней, но не решился войти, потому что собачка стала рычать, могла и тяпнуть от страха. Долго я стучал в дверь, потом в окно, теплившееся светом за занавеской, с сугробами ваты между рамами. Наконец снова выскочила собачонка, и появилась женская фигура, закутанная в пуховый платок.

— Пустите погреться, — сказал я. — Шёл через поле из лесу и заплутал в такой метели. Замёрз.

— Заходи, не стой, избу выстудишь, — проговорила женщина сердито. — Куда вас только носит, городских. Скидывай одежду. А ну, Рекс, пусти, — сказала она собаке.

Я разулся, разделся, прошагал по пёстрой вязаной дорожке. Меня всего стал бить озноб, тётя Даша — так звали эту женщину — заставила меня залезть на печку, а сама села чистить картошку, наварила, дала паром подышать. Кое-как я согрелся, тут и картошка с маслом, и чёрный хлеб с луком пригодились. Пока ел, тётя Даша положила картошки на другую тарелку и отнесла в комнатку за занавеской. Оттуда позвали:

— Мальчик, мальчик, ты в шахматы играешь?

Я шагнул, отодвинул занавеску.

Первое, что увидел, — комната была полна икон. Я не сразу разглядел лежащего в постели мальчика. Это был мой сверстник — мальчик-калека, горбатенький, с отнявшимися ногами. Так я познакомился с новым своим другом.

Тётя Даша в сыне души не чаяла. При всей своей неподвижности Митя был необыкновенно подвижен умственно, читал прорву книжек, постоянно посылал мать в библиотеку. Единственное, что меня смущало, — это иконы. Тогда я ещё ни разу не был в церкви, лишь однажды видел, как плакальщицы держат в руках иконы.

В тот день мы сыграли с Митей несколько шахматных партий и выяснили, что оба увлекаемся физикой. Я рассказал, что собираюсь поступать в заочную физико-техническую школу при МФТИ. Глаза Мити заблестели.

— Дашь задачи? — спросил он тихо.

Я обещал. Митя показал мне свою коллекцию оловянных солдатиков. Потом мы разобрали несколько шахматных партий, которые он провёл в турнире по переписке. Трудно было представить, что я своим ходом доберусь сюда ещё раз, и тётя Даша записала мне адрес дома, стоявшего на отшибе: Горького, 12.

Митина мама проводила меня на автобус, и запомнился этот день ещё и тем, что по возвращении мне сильно досталось от родителей.

После того похода я слег с бронхитом. Пока болел, послал Мите почтой задачи, и мы стали переписываться, точнее, играть в шахматы по переписке и обмениваться решениями факультативных задач. Весной на электричке я выбрался к ним и в тот год бывал в Дмитровцах регулярно.

Что влекло меня к Мите? Впервые в жизни испытанная жалость? Его неутомимый ум? В детстве хватало смышлёных сверстников, но никто из них не собирался стать монахом. А Митя — собирался.

— Как же ты можешь верить в Бога, если учишь физику?

— Ньютон занимался теологией, — возразил Митя. — Господь не может не радоваться тому, что кто-то познает Его Творение.

На меня это признание произвело большое впечатление. Я даже не стал об этом рассказывать дома, хотя от матери никогда не имел секретов. Ритуально-служебная сторона религии вызывала оторопь. Однажды мы, дети, шли на рыбалку мимо церкви в Черкизово. Что-то заставило меня подняться на паперть и заглянуть сквозь стёкла двери в тусклый свечной сумрак, царивший внутри. И я увидел гроб, очевидно, шло отпевание. Другой раз по дворам нашего посёлка разнеслась новость, что в одной из квартир проходит прощание с солдатом, погибшим в Афганистане. Мы не знали этого парня, но решили пойти вместе со всеми — и увидели страшный цинковый гроб, прикрытый кумачом, и венки, и старух-плакальщиц, ужасно вывших.

Признание Мити заставило меня впервые подумать о Вселенной как о чем-то живом. Он сказал, что хотел бы стать монахом, в то время, когда сидели с ним у костра на речке, — я привёз его на коляске к Лукьяновскому перекату. Я разжигал костёр, проверял вершу, кипятил в котелке чай, и потом мы долго смотрели, как поднималась луна, тускнели перед ней звёзды, и пойма реки затягивалась парной дымкой, наполнявшей мир таинственностью. Трудно было потом найти дорогу, потемневшую от обильной росы. Тяжеловато приходилось обратно толкать коляску, но Митя помогал мне изо всех сил.

Тётя Даша рада была нашей дружбе, всегда приветствовала меня: «Ну, здравствуй, полярник!» Так она меня прозвала, потому что тогда, спасшись от метели, я рассказал, что хотел испытать хоть немного из того, что испытывали Амундсен, Скотт, Шеклтон.

Это Митя рассказал мне историю Сталкера — мол, есть на берегу Волги такое особенное место, где исполняются сокровенные молитвы. Найти это место непросто: нужно всю Волгу по обоим берегам пройти от устья к истоку и обратно. Нужно идти и молиться Христовой молитвой. И как дойдёшь до того самого места, так Господь тебя и помилует. «А ещё такое место есть в Иерусалиме», — сказал Митя. «Ещё бы, в Иерусалиме много таких мест», — заметил я, совершенно не подозревая, что когда-нибудь мне придётся жить в столице Израиля, самом необычном городе на свете.

С Митей-болящим, как его называли в деревне, связано почти всё, что мне привелось за жизнь подумать о Боге. Мысли эти были скудными, но запомнились особенным волнением, с каким мы с ним смотрели на звёзды, на ту парную дымку, наполнявшую берега переката. Небольшая фигура Мити, его распахнутые глаза, чёлка, чуть приподнятый острый подбородок, потрескавшиеся, искусанные губы, сухая рука, державшая палочку, которой он ворошил угли, как держат карандаш или кисть. О чём мы думали тогда, что пытались сформулировать? О неизъяснимой тайне Вселенной? Отдельной человеческой судьбы? Помню, как Митя радовался, хлопал в ладоши, когда я вытряхивал из верши несколько голавлей и непременного рака, который тут же начинал пятиться к речному обрыву. Мы выпускали рыб обратно в речку.

Как я потом уже понял, тётя Даша родила Митю поздно — лет в сорок. Работала она дояркой в совхозе, была совсем не набожной, простой и строгой. Возила сына в Коломну каждые полгода на инвалидную комиссию, потом сердилась: «Таскаю его к чёрту на рога, чтобы они опять убедились, что ноги новые у него не отросли».

Митя был необычным мальчиком, потому что у детей редко встречается жалость к миру. В то же время интересы его были вполне обыкновенны: вместе мы смотрели хоккей по телевизору, вместе читали «Книгу будущих командиров» (Мите нравились Ганнибал и Суворов), вместе мастерили и потом запускали воздушного змея. Но при этом Митя был единственный человек в моём мире, кто пытался размышлять о сущности Вселенной.

Однажды зашёл у нас разговор о науке.

— Как ты думаешь, было ли время, когда ничего не было? Я читаю сейчас про Блаженного Августина, он считал, что не было времени, когда не было материи.

— Конечно, — сказал я, — если совершенно не из чего сделать часы, раз нет ничего, то и время бесполезно, и нет его в реальности.

Мы сидели у костра, отблески пламени ложились на большие, как у взрослого, натруженные вращением колёс инвалидной коляски руки мальчика-калеки.

Прошло много лет. С тех пор как я поступил в физмат-интернат, а затем в институт, мы больше не виделись с Митей, лишь обменялись несколькими письмами. В последнем Митя сообщал, что ездит на послушания, «только вот какому монастырю безногий в помощь?».

Юность — это царство солипсизма. Вместе со многими связями оборвался и мой дружеский союз с Митей и его мамой.

С тех пор прошло больше тридцати лет, я давно уже ощущаю, что мир — это узкий мост над пропастью и что важно не сбавлять шага. Но теперь меня почему-то всё чаще одолевают воспоминания, я для этого даже выбрал место — над Эйн-Каремом, где после ужина в кафе устраиваюсь поглядеть на горстями вываливающиеся из ночи созвездия.

У меня никого не осталось в России. Я не был в ней вечность. И вот в прошлом году решил отправиться в Москву. Столица была нарядно украшена, но я не узнал город своей юности. Я арендовал SUV и отправился в путешествие на юго-восток Подмосковья, в посёлок, где провёл детство. К дому, где когда-то жила наша семья, приблизиться не решился. Зато посидел на траве напротив железнодорожной насыпи, замечая, что грузопоток обмельчал, утратил имперский масштаб, когда как минимум каждый час следовали составы-гиганты с двумя локомотивами — спереди и сзади — более двух километров длиной.

Изменилось всё и в то же время ничего. Больше всего меня поразило, что карьер, где мы проводили столько времени в детстве, оказался засыпан, а на его месте выросли садовые участки с домиками.

Покрутившись по окрестностям, я отправился в Дмитровцы.

Здесь тоже царила странная смесь запустения с прогрессом. Некогда ухоженные поля лежали в руинах, испещрённые кротовыми холмиками: носком ботинка я копнул один, другой — норы были заселены красными муравьями.

Коровники стояли пустыми, зато деревня, казалось, разрослась — за счёт роскошных, обнесённых высоченными заборами домов, очевидно, принадлежавших москвичам.

На месте Митиного дома стояла огромная усадьба. Я шагнул в приоткрытые ворота.

Собаки выскочили откуда ни возьмись — сначала одна, потом другая, третья. Окружили, лают, наступают — делать нечего, пришлось стоять смирно, пока хозяин не показался. Он отогнал собак и, оглядев меня, спросил:

— Чем могу быть полезен?

Это был крупный рыжеватый человек с большим ртом и белёсыми глазами.

— Извините за беспокойство… Я друга своего ищу. Он жил на этом месте когда-то. Сколько прошло, как вы дом построили?

— Сколько? Дай бог памяти… Я приехал в эти края когда?.. Ещё отец жив был. Одно лето здесь батя провёл, царствие небесное. Значит, лет двенадцать прошло. А может, и больше…

— А когда землю покупали, дом здесь стоял?

— Стоял домишко, развалюха, не жил никто.

— А у кого покупали?

— Откуда столько вопросов?

Я помолчал, осматривая огромный участок, постройки на нем.

— Поменялось тут всё. Деревья новые выросли. В мои времена пусто было — ни заборов, ни домов.

— А куда деваться? Москва наступает. Москва слезам не верит.

— Последний раз я был здесь лет тридцать назад, больше. За это время можно умереть, родиться, прожить жизнь и снова умереть. Эх, жизнь-жестянка — одна скука, глупость и мусор.

— Может, не стоит так расстраиваться?

— Чёрт меня дёрнул сюда приехать, да теперь уж отступать некуда.

— Издалека путь держите?

— Я живу в Израиле. А в этих краях прошло моё детство.

— Соскучились, значит?

— Можно и так сказать.

— Говорите, изменилось всё. А дорог как не было, так и нету.

— Да вот как-то же я доехал.

— Охота пуще неволи.

— Это точно. Что ж? Поеду я, прощайте.

— Бывайте здоровы.

Он проводил меня до ворот, по дороге к которым я, глядя по сторонам, убедился в богатстве усадьбы типа шале, выстроенной из печёночного цвета кирпича. И не удержался спросить напоследок:

— Извините, вы кто по профессии?

— А вот этот вопрос неправильный.

— Понятно. Всего доброго.

— И вам не хворать.

Я не мог уехать ни с чем. Мне нужно было отыскать хоть что-то, оставшееся неизменным с тех времён.

Я приехал на Лукьяновский перекат, стал спускаться к реке. И вдруг понял, что зря волновался. Здесь ничто не изменило открывающейся с обрыва дали, ничто не тронуло полевых цветов, озарявших луг на другом берегу. Всё тем же ливнем листьев склонялись над водой ракиты. Пойма реки оставалась не потревоженной человеком, прежними увалами лиловел дальний лес, открывавший кое-где в просветах поля и шедшие над ними стада молочных тучных облаков.

Я просидел над перекатом до полуночи. Дождался, когда река тумана наполнит пойму и поплывут по ней лунные призраки ракит, тальника, печальные волны берёзовой рощи. Всё это — в точности — видели мы с Митей, когда приходили сюда незадолго до заката посидеть в сумерках у костра, поболтать, помечтать.

И в тот момент, когда, едва нащупывая тропинку, поднялся к машине и обернулся, я ощутил, как вернулись в грудь несколько сердечных ударов, что оставались здесь, над перекатом, столько лет.

Детство моё большей своей частью прошло в подмосковном городке на сто первом километре. Я играл упоённо в хоккей и наслаждался тем, что в городе объяснимо обитало множество красивых и очень красивых женщин: в школе моей не было ни одной дурнушки. Впоследствии — в физматинтернате, в институте — мне часто приходилось вздыхать по былым временам и вспоминать наших соседей, супругов Баскаковых, которых я первые десять лет ни разу не видел трезвыми. В городке вообще пьянство было именно что повальным: после второй смены половина бойцов трудового фронта (Машиностроительный завод, Цементный, ЖБКИ) шла в «керосинку» и после залегала вповалку в кустах. Ближе к закату жены гегемонов отправлялись искать кормильцев. Мне было их, жён, жалко. Супруги Баскаковы жили у нас за стенкой, той самой, за которой спал я — и слушал их битвы и нечленораздельные вопли. Вот отчего у меня мрачная непереносимость сильно пьяных, прямо-таки звериная. Самым духовным предметом в квартире Баскаковых был дембельский альбом хозяина, его я просматривал раз в год, на Первомай, когда происходило братание пролетариата с интеллигенцией в моем лице.

Итак, обычно всё начиналось после прогноза погоды, после песни «Надежда, мой компас земной» — её мне пела прохладная бетонная стена, обклеенная обоями, рисунок которых я помню много лучше Рембрандта. После «Надежды» вдруг падал и вставал шкаф. Падал и снова вставал. Затем оживала пластинка, и таборная песня «Валенки да валенки, ой, да не подшиты, стареньки» раздирала мой мозг своим воем. Потом начинали летать бутылки, распахивалась дверь, и бутылки торпедировали лестничный проем. И только тогда отец шел закрывать эту лавочку. Напоследок вновь падал пустой шкаф и снова вставал. Становилось тихо, и я засыпал. Ещё кто-нибудь из Баскаковых любил выйти на лестничную клетку и проорать: «Да мы вас, русских, двести лет под игом держали! И ещё замучаем!» А закончилось всё в одночасье. Зинка Баскакова весной перед Пасхой на радостях от первого солнышка полезла пьяная мыть окна и поскользнулась на подоконнике. Летела с пятого этажа, цеплялась за верёвки бельевые на балконах и выжила. А как вышла из больницы, завязала. Ходила чуднáя — трезвая, обзавелась наконец кое-каким хозяйством. Володька, муж её, рыдал в три ручья, когда мои родители уезжали в Калифорнию. Так отъезд их оказался обильно омыт пьяными татаро-монгольскими слезами. Больше никто не плакал. Один Володька стоял и ревел белугой, утираясь рукавом брезентухи: «Семёныч! Куда ж ты собрался?!»

Так вот и вышло, что детство моё разделилось на ад (зиму, осень, весну) и летний рай, когда я отправлялся на родину к бабушке, оставшейся на Апшероне.

В общей сложности десять лет я прожил в двухстах метрах от Рязанской железной дороги, окно моей комнаты было обращено к железнодорожной насыпи. Наша семья обитала в панельной пятиэтажке под самой крышей, и, когда мимо с угрюмостью дредноута продвигались составы или летели скорые поезда, мебель и посуда в квартире оживали. По репертуару этого деревянно-фаянсового ансамбля пляски без песен я безошибочно узнавал о том, что сейчас перемещается за окном: тарахтящий, как консервные банки на кошачьем хвосте, порожняк, или многотонные слитки стали, глубинно ворочающие желваки глинозёма, толкающие через колёса грунтовые пласты, как палец тёплую буханку, или степенно катятся чёрные, с сальными потёками, залитые под завязку, пахнущие Каспием и Апшероном цистерны с нефтью. Со временем мы привыкли к этому настолько, что перестали замечать тряску и колыхание. Спустя годы неподалёку от хребта Сан-Андреас — трансформного разлома между тихоокеанской и североамериканской тектоническими плитами — мне довелось пережить шестибалльное землетрясение, я не пошевелился. Мои внутренности решили, что снова где-то поблизости валит железнодорожный состав, хотя почему-то все вокруг всполошились и ринулись к эвакуационным шахтам.

Между нашим домом и железнодорожной насыпью находились гаражи и ров. В ноябре перед гаражами мы сколачивали и заливали хоккейную коробочку. В гаражах содержались мотоциклы «Ява», «Иж», «Урал» и «Днепр», а также смуглый боров размером с «Запорожец» — и с неизменной кличкой Борька. Иногда свинья во время кормёжки ломала загон и вырывалась на волю. И тогда начиналось жутковатое веселье, очень похожее на то, что происходит на улицах Памплоны во время праздника Сан-Фермин, когда толпа юных удальцов заигрывает с выпущенным из лабиринта минотавром. Боров метался, скакал, брыкался, а нашей задачей было загнать его в коробочку, в которую набивались и мы, чтобы, вопя от восторга, то и дело перемахивать обратно через бортик. Особенным геройством было оседлать визжащую скотину, схватив за уши, и проскакать на ней хоть метр-полтора. Некоторых кабанчик умудрялся укусить и оттоптать. Резали его обычно к Рождеству, происходило это в пять утра, и, если удар ножа был неточен, мы просыпались под прощальный клич борова, расцарапывавший заиндевевшие морозным хвощом окна. Весной боров воскрешался в виде поросёнка и подрастал до товарных размеров аккурат к тому моменту, когда мы отправлялись по заводским складам тырить для коробочки горбыль, которым прокладывали готовые железобетонные конструкции и изделия.

За гаражами тянулся ров, образовавшийся при строительстве дороги в девятнадцатом веке, — отсюда вынимался грунт для укрепления насыпного холма. Ров этот по весне заполнялся вешними водами, и мы бороздили их на плотах, толкаясь с рыхлыми льдинами, то степенно подражая Мазаю, то устраивая чесменские сражения с использованием воздушек, рогаток, заправленных несмертельным керамзитом, и с огвоздёнными палками вместо багров шли на абордаж. Не один бронхит я заработал, провалившись в воду по грудь в этих сражениях.

Строительство коломенского участка дороги было завершено в те же годы, когда была написана едва ли не единственная в мировой литературе поэма, посвящённая железной дороге (другого, впрочем, северо-западного направления): «Всё хорошо под сиянием лунным, / Всюду родимую Русь узнаю… / Быстро лечу я по рельсам чугунным, / Думаю думу свою…» Рельсы для думы над Рязанской дорогой привозили из Англии, мосты в разобранном виде и локомотивы поставлялись из Парижа, вагоны — из Берлина и Гамбурга. Дорогу строили английские инженеры, вот откуда на ней до сих пор сохранилось левостороннее движение. Так что потом мне было приятно сознавать, что, катаясь по ней то в Коломну, то в Москву, мы, пусть бессознательно, становились немножко англичанами. Некоторое время я даже был убеждён, что все железные дороги левосторонние, что в этом их принципиальное отличие от автомобильных. Но скоро выяснил, что Рязанская железная дорога — единственная в России с британским акцентом.

Детство мифологично в самой своей основе: всё в нём обладает именами собственными, любой пригорок, палисадник, шкаф или чердак. Ничто не прячется за нарицательностью — в детстве всё сказочно и баснословно, кругом есть повод для тайн, секретов и весь мир представляется огромным вкусным пирогом с тестом, замешенным на дрожжах любопытства, с начинкой загадочности. Сколь бы ни был убог окружающий мир, для детей он всё равно предстанет чарующим чертогом, ибо святость детства всесильна. За железнодорожной насыпью располагалось промышленное царство, населённое различными восхитительными объектами. Здесь обитали бульдозеры, сгребавшие египетские пирамиды из керамзита. Здесь ревели колоссальных размеров, высотой с дом, карьерные орки — самосвалы БелАЗ, выползавшие из Афанасьевского карьера: под ними плясал и раскачивался мост через Москву-реку. С их кузовов опасно сыпались под колёса наших велосипедов обломки известняка — им потом питались обжиговые печи цементных мельниц. За насыпью стояли на запасных путях «кукушки», в которых мы половинили ремонтные наборы гидравлики — латунные трубки, стратегический материал для воздушек: бой этих самодельных пневматических ружей бывал силен, у некоторых получалось расколотить дробинкой, насаженной на строительный герметик, «фугас» — бутылку из-под шампанского.

Миновав заводы, склады, цементные мельницы, горы щебня и песка, мы на лету совершали набеги на сады — дачные участки, где реально было поживиться сливой, мелкой грушей, но главное — пахучей смородиной, ароматно «смердящей», «смородящей»: две ветки, опущенные вместе с ягодами в котелок, закипевший над костром, обеспечивали нас самым вкусным в мире чаем. За садами шли пустыри и карьерные отвалы, поросшие березняком, куда после дождей мы заглядывали непременно ради грибов, и вот уже рукой подать до берега Москвы-реки, заросшего непроходимо ежевикой, продравшись через которую мы уже изнемогали от жажды. Если у самого уреза воды разгрести ладонями слоистое крошево известняка с кое-где попадающимися отпечатками папоротника и дать отстояться — увидишь, как забурлит, взбаламучивая песчинки, питьевой хрустальный фонтанчик, к которому теперь следует жадно припасть, пусть заломит зубы, не оторваться.

Всё это происходило за железнодорожной насыпью Рязанской дороги, всё находилось под строжайшим родительским запретом и называлось «Пойти за линию». «Где тебя носило? — спрашивала грозно мать. — Опять за линией шатался? Не смей! Хочешь под поезд попасть?» Но увещевания были напрасны.

А знаете ли вы, что такое железнодорожная милиция? А сколько максимум было вагонов в электричках и пассажирских поездах? Рекордный состав, который когда-либо двигался мимо нашего дома, состоял из ста двух вагонов — этакий уроборос длиной в два с половиной километра, управляемый «тяни-толкаем»: с двумя локомотивами, синхронизированными по радиосвязи, — один тащил спереди, другой толкал сзади. А знаете ли вы, каково получить резиновыми пулями по ногам от часовых, охраняющих забранный целиком в маскировочные чехлы, спешащий состав, в котором почему-то попадались простые с виду рефрижераторные вагоны. Годы спустя из лекций по баллистике, читавшихся нам, будущим офицерам РВСН, на военной кафедре в институте, я узнал, что на самом деле в этих вагонах перевозились не коровьи полутуши, а пусковые установки баллистических ракет, заряженных таким количеством оружейного урана, которого хватило бы на вечные двигатели для целой флотилии ледоколов, каждый размером с Манхэттен.

А знаете ли вы, что значит быть контуженным воздушной волной? Для этого надо на спор подняться по насыпи к самым рельсам, по которым сейчас полыхнёт отбойником локомотив или с адским воем загрохочет состав, проминая шпалы на стыках, как циклоп липовые половицы. Получив воздушным молотом под дых, вы скатитесь без сознания в ров и, выиграв таким образом спор, узнаете всё про воздушную волну. А про железнодорожную милицию можно узнать, повторив подвиг корифеев детской комнаты милиции Курочкина и Солнышкина, когда они взяли и закоротили отрезком трубы семафор, после чего вставший на ложный «красный» товарняк с десятком вагонов, беременных астраханскими арбузами, простоял полчаса, меча в обе стороны насыпи алую на разломе икру, до отвала потом накормившую пристанционный посёлок Пески и окрестности.

Жить у железной дороги нельзя без мечты. Зимой, когда я болел и оставался дома, то, упершись лбом в залитое солнцем окно, считал железнодорожные составы. Жить у такой транспортной жилы — всё равно что у великой реки или судоходного пролива. И я считал проходящие составы, как мальчишки на берегах Босфора считают корабли, плывущие из мечты в мечту. Я считал поезда, вагоны, вычислял скорость, с какой проносились скорые — в Казань, Ростов-на-Дону, Минеральные Воды (засекаем промежуток времени, в который пронесутся первый и последний вагоны, подсчитываем их общее число, длину мы знаем: двадцать с небольшим метров), подмечал опоздание электричек и время от времени подходил к другому заветному миру, скрывавшемуся в книжном шкафу, так грузно приплясывавшему при пробеге составов. В нём таились репродукции Сороки, Васнецова, Левитана, Ван Гога и Матисса, два тома «Малой истории искусств», где царили Рафаэль, Микеланджело, Рембрандт и Веласкес. Я забирался с ногами на подоконник, чувствовал спиной дрожание оконной мембраны и подставлял страницы свету короткого морозного дня. Там порхала бабочка испанской инфанты, возлежала загадочная Даная, освещённая таинственным тёплым светом божественного золотого дождя. А позади, на английский левосторонний манер, стремилась кровь великой и несчастной, жертвенной и беспощадной страны, существованию которой суждено было оборваться вместе с моей юностью. Настало время, и я покинул железнодорожный край своего детства ради учёбы в Москве.

Когда встречаю рассказы, герои которых живут вблизи железной дороги, мне трудно отстраниться от обаяния места действия. Отец когда-то дал мне прочитать «Происхождение мастера» Андрея Платонова. Главный герой этого отрывка из «Чевенгура» был очарован гайками, поршнями, шатунным атлантом колёсного привода, дымогарным чревом паровозного котла, и я страстно захотел стать машинистом. Но вовремя сообразил, что Платонов писал не о конкретном мастерстве, а о мастерстве творца вообще. Согласно практике дзен-буддизма, это свойство обретается через смиренно упорное овладение ремеслом — боевым искусством, каллиграфией, садоводством, неважно, по сути, чем, главное, не унывать и в старании своём пытаться растить упорный бамбуковый росток, по которому потом, когда окрепнет, можно будет проникнуть в тайны неба.

У Франца Кафки есть пророческой силы текст: сжатый недописанный рассказ «Воспоминания о дороге на Кальду». Его герой живёт на полустанке в Сибири, на недостроенной дороге, которая когда-то должна привести на Кальду. Этот станционный смотритель — alter ego писателя — служит на узкоколейке в глубине России, наслаждается одиночеством и страдает от него, наблюдая, как два поезда ежедневно курсируют между «нигде» и «никуда». Живёт он в сарае, где когда-то, ещё при строительстве дороги, хранились шпалы. Герой Кафки вынужден общаться с жителями ближайших деревень (у них он покупает продукты) и с инспектором, который привозит раз в месяц жалованье и заставляет распивать с ним бутылку водки. Поначалу герой собирался обзавестись огородом, купить корову, но оказался слишком слаб, чтобы обработать мотыгой мёрзлую землю, поглощавшую бесследно всё, что сеялось. Кафка пишет, что на местных жителей часто нападал «волчий кашель». Что это за кашель, читателю остаётся только гадать. На чахлые огороды временами совершали налёты полчища крыс размером с собаку — крысы норовили сделать подкоп под дверь хибары, в которой ютился герой. Писатель не стал завершать странный жутковатый рассказ, а начал работать над романом «Процесс».

В «Воспоминаниях о дороге на Кальду» Кафка пишет, что в его халупе имелся «топчан и стол для работы». Для какой, спросит читатель, работы? Для той же, которой был увлечён и герой «Чевенгура», той работы, где творческие способности оказываются единственной опорой для существования.

Иногда мне кажется, многие из нас живут у такой дороги на Кальду. И как хорошо, что у нас есть рабочий стол, пусть и сработанный из обломков шпал, остро припахивающих креозотом.

Когда Пётр Леонидович Капица попал в опалу, он удалился на дачу и оборудовал в сарае лабораторию. Среди прочего изучал плазму и предпринимал попытки получить искусственную шаровую молнию. Особо он в этом не преуспел, зато составил каталог шаровых молний. Прочитав его, я понял, чтó именно видел в своём детстве, когда мне было двенадцать и я наблюдал после дождя большой, метр-полтора в диаметре оранжевый шар с недлинным хвостом, плывший над электрическими проводами. Длилось это минуты две, пока шар не исчез из виду, преодолев около километра над железнодорожной насыпью.

Всё это время я бежал за ним. Бегу отчасти и теперь.

Однажды в детстве я пошёл в поликлинику подбирать очки, и мне капнули в глаза белладонны. На балах в девятнадцатом веке принято было сиять расширенными зрачками — для привлекательности и высокомерия, не замечая ничего вокруг. Но меня никто не предупредил, что расслабленная глазная мышца отпустит на волю хрусталик. Муть подобралась ко мне на полдороге. Всё вокруг стало терять очертания, расплываться, и вместе с сумерками наступил конец света. А началось с того, что я подошёл к торговым рядам, где продавали первые нарциссы, и решил купить цветы маме. Как вдруг не смог разглядеть в ладони — не то двадцать копеек, не то пятнадцать. Попросил какую-то старушку помочь, и она сочувственно поинтересовалась: «Ты, что ль, слепенький, малец?»

Домой я вернулся, шаря руками по фасадам, и с тех пор всё, что связано со слепотой, окутано для меня бедным акварельным запахом нарциссов — свежим ароматом вешних вод, открывших солнечным лучам сырую землю.

Пророческая слепота есть брак ночи и солнца. Тиресий, ослепнув, получил от Афины в утешение пророческий дар. Слепой пророк воспринимает действительность подобно тому, как лунатик одновременно видит и не видит пространство ночи. Ожерелье мёртвых пчёл соединяет прозрачную глубину ночи с солнцем, незримо наполняющим ночь отражённым лунным светом.

Ночь вообще — тёмное дело. Ночи помнятся лучше, чем дни. Из детства я помню одну такую. Я шёл по каменистой кромке крымского берега, залитого штормом. Грохотали волны в рифах, и сверкающие молнии выхватывали белоснежные рвы бурунов. Мёртвый дельфин — выбеленный морем — попался тогда под ноги.

В детстве летом хорошо читать на балконе. Видно только небо, окна, провода. Крыши опрятнее улиц. В ясную погоду кувыркаются и визжат ласточки, малыши внизу играют, крутят карусель. Кроме курева тайком, было у меня на балконе ещё одно специальное развлечение. Оторвавшись от книги, я доставал старую меховую шапку, отщипывал с неё клочки и бросал в воздух. Они летели, то опускаясь, то поднимаясь, и ласточки начинали на них пикировать. Когда промахивались, заходили снова в пируэте — такой пилотаж ещё надо поискать. Они и кружились, и перевёртывались через крыло. Подсобный материал для утепления гнёзд никогда не бывает лишним.

По словам матери, заговорил я только в пять лет. Она дала мне имя в честь главного героя «Двух капитанов», тоже долго остававшегося немым. Единственное слово, которым я пользовался, было «брот» — и это означало не просто бутерброд, а кусок чурека с маслом и подвяленной белужьей икрой. Мы жили на Каспии, по дворам ходили баджишки и сдавленно кричали: «Икра! Икра!», а мама двухлитровую банку паюсной считала правильным прикормом для своего ребёнка. Наверное, этот бутерброд был очень вкусным, раз удостоился наименования.

Бабушка звала меня «немтыря», и, по её версии, я заговорил так. Как-то собралась она меня купать, нагрела воду, раздела, посадила в оцинкованный таз и дала поролонового утёнка (это я помню). После чего ей показалось, что воды в тазу недостаточно, вот она и разбавила кипяток в кастрюле холодной из-под крана, но вода не успела перемешаться, и бабушка опрокинула слоистый водяной пирог на меня. Я чуть не сварился, но выжил и заорал: «Тьфу ты, чёрт, бабушка, чуть не утопила!»

Ясное дело, бабуля, никогда ничего от меня не слыхавшая, кроме «брота», рухнула в обморок. Она была родом из Ставрополья, моя любимая бабушка, говорила на некоем казачьем диалекте и пользовалась замечательным глаголом «расстрастить» — это как раз и означало: разбавить горячую воду холодной — сделать менее «страстной».

А за икрой и осетриной мы — с дядей и отцом — ездили в браконьерский прибрежный посёлок Джорат. Я помню, как стою на пороге сарая, а внутри тускнеет полутонный колоссальный слиток доисторической белуги: с разверстым брюхом она лежит на кóзлах, и горы икры в тазах вокруг поблёскивают зернистым нефтяным блеском. Второго мая, четырнадцати лет от роду, я сошёл с перрона Московского вокзала и выбрался по Невскому к реке. Прогулка эта была одним из самых сильных впечатлений в моей жизни. Для человека, родившегося в полупустыне Апшерона и проведшего отрочество в промышленном Подмосковье, Ленинград предстал баснословным и неведомым — это был первый оклик цивилизации.

Сначала была поездка в Петергоф, где я шёл от станции по лесу и видел, как деревья постепенно выстраиваются в парк, показываются дворцовые постройки, каскады фонтанов — и вдруг, за Монплезиром, всего через шаг распахнулась слившаяся с небом бесконечность Финского залива, от вида которой в восторге замерло сердце: дворец на берегу моря — разве не из «Аленького цветочка» топос?

Когда я шёл в сумерках мимо горок переживших зиму листьев, по выметенной дорожке, мимо сбросивших часть досочных своих доспехов статуй, — то увидел вдруг прозрачного великана в треуголке, вышагивавшего навстречу: дух Петра Великого обходил после зимы свои владения.

В Зимнем дворце я искал камею Гонзага (марка с её изображением была у меня в альбоме). В конце концов выяснил, что камею забрали на реставрацию, и, довольный хотя бы тем, что подтвердилось её существование, счастливо заплутал. Уже без сил я выбрался к выставке Матисса. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что эта вспышка света была сокровищем; что солнечные пятна Матисса реальнее окружающего мира.

Вторую половину дня Эрмитаж бесконечно плыл мимо анфиладными внутренностями. Каждая картина, статуя, лестница уводили в потустороннее пространство. На следующий день я пришёл смотреть только Матисса, но всё равно заблудился по пути к нему, как муравей в шкатулке сокровищ.

В результате я оказался у статуи «Спящий Гермафродит» и долго ходил вокруг, не веря своим глазам.

Так я потом и ходил по Петербургу — не доверяя зрению, и до сих пор я не вполне верю, что этот город существует: настолько он вычеркнут из ментальности страны и в то же время некогда создан для решительного формирования её, ментальности, стиля. Странное соположение жилого и нежилого, не предназначенного для жизни и тем не менее населённого, слишком немыслимого и в то же время доступного — как некогда в Аничковом дворце герою Бабеля оказался доступен халат Александра III, рукава до полу, — странное замешательство от неуместности и красоты, понимание того, что красота умерщвляет желание, простую жизнь, — вот это всё сложилось и выровнялось в образ великого города.

Нельзя сказать, что, глядя на «Спящего Гермафродита», уже тогда я это отчётливо понял, — но ощущение подлинности образа, чья суть была в совмещении влечения и недоступности, возникло в тот момент точной рифмой.

Что снилось ему?

Мышление подобно сну — в определённом смысле оно ослепляет. Это особенно становится понятно, если вспомнить, что в детстве ты представлял собой зрение и осязание. Тогда можно было уставиться за окно или прилипнуть к забору, обоям, ковру — и не оторваться, потому что магический хрусталик был незамутнённым, и рассеянный воображением взгляд на вещь превращался в глубинное созерцание мироздания, а мысль пока ещё была неотделима от чувства. За скарабеем с его шариком, обраставшим блестевшими песчинками, по мере того как тот скатывался в ложбинки, можно было наблюдать бесконечно; а на Апшеронском пляже намытые прибоем брустверы лиловых острых ракушек превращались в дымчатых котов, сложивших лапы под грудью.

Апшерон — пространство приморской свободы, иногда случавшейся дважды в год, и на осенние каникулы тоже — повторным, чуть приглушенным аккордом солнца, йодистого воздуха воли.

После перелёта из тьмы и хлябей в свет — в распахнутый люк самолёта врывалось волнующее тепло и запах нефти.

Затем через сады тянулся горьковато-сладкий дымок тлеющей листвы, землистый запах октября смешивался с ароматом того, что готовилось бабушкой на веранде к обеду.

Утром я выходил на крыльцо и жмурился от тихого света, просеянного сквозь плотную листву хурмы: просвеченная мякоть множественных солнц иной планеты гипнотизировала и — вот счастье дотянуться, сорвать, надкусить, упиться мякотью.

Пирамиды плодов граната на прилавках базара. Гранат — символ удачи и полноты жизни: горсть драгоценно-прозрачных зёрен я подносил на свет, чтобы вообразить себя обладателем клада рубинов, — прежде чем отправить это сокровище в рот.

Я родился в самом конце ноября, и мама рассказывала, что в ту пору ещё было тепло, но буквально на следующий день пришло предвестие норда.

Первое дыхание зимних ветров за ночь начисто выметает город, не оставляя на тротуарах и проезжей части ни пылинки. Но прежде бури наступает передышка: апшеронская моряна — юго-западный ветер — рассеивает облачность, предвосхищая суровый северный боре́й, особенно опасный для самолётов при посадке.

Борей, или норд, или хазри, — настойчивый холодный ветер — затрудняет дыхание, снижает зрение. Капитаны в море под нордом ставят двух смотровых на пост. Шквалы достигают семидесяти узлов. Хазри захватывает широкую полосу побережья, накрывает Ширван и Куру. Ичери-шехер — Старый город, Крепость — когда-то защищала жителей Баку от неприятеля, а сейчас защищает летом от зноя, зимою — от норда: здесь дома лепятся один к другому, улочки петлисты и ветру в них не разгуляться.

Что помнят глаза осени? Они помнят, как море рождает солнце, как рассвет озаряет угол стены: камень отполирован в двух местах — на уровне опущенной детской руки и, повыше, руки старческой. На панели проснувшаяся кошка прогибается струной трамплина от самых коготков. Из-за окна, забранного решёткой, раздаётся всхлипывание водопроводного крана, пение дверных петель.

И помнят глаза, как садится за мыс Баилов солнце. Как тень проливается по Большой крепостной от Верхнего базара к Нижнему: от Юхары-базара, царства ювелиров, до ремесленнического Ашагы-базара. От Шемахинских ворот и от Сальянских — к резным камням дворца Ширваншахов; как проясняются, становятся мягкими очертания ослепших от солнца дворцовых строений: густые резные арабески, купольные бани, диван-сарай.

Искры памяти о Каспии тянутся пунктиром через жизнь. Иногда помогают выжить. Однажды я плыл гостем на яхте вдоль берега Калифорнии. Тогда, у острова Святой Каталины, случился значительный шторм. Я был приторочен ремнями к койке, но проснулся от того, что потолок и стены каюты стали то и дело меняться с полом местами. Пушечные удары волн гнули борт, толкая меня в плечо, и в иллюминатор, за которым уже светало, я видел бутылочного цвета толщу Тихого океана, вспыхивавшего белыми горами в вершке от моего виска; я слышал поскрипывание обшивки под натиском боковой качки.

Мне стало не по себе, но Каспий помог собраться и оставаться спокойным до конца путешествия, ибо друг отца — капитан сухогруза Черникин — однажды признался: если бы он выбирал между предзимним Каспием и мысом Горн, он предпочёл бы последний: «На Каспии особая, обрывистая волна — она переламывает большие суда как спички. Так происходит потому, что каспийские глубины невелики, и разогнанная шквалом волна слишком резко и круто растёт — горб её взмывает над тормозящимся трением дна основанием. В океане вóлны, может, и выше, но пологие. Длинный корабль вскарабкивается по ним без особого крена и, перевалив через незаметный горб, плавно спускается. При шторме на Каспии судно взмывает носовой частью в воздух, и появляется ребро переламывающего момента — что очень опасно».

Мысль о том, что родной Каспий бывает по осени суровее океана, примирила меня со штормом, словно срубленная мачта.

Я знал каждое дерево в нашем саду. Я и сейчас помню кору каждого из них на ощупь.

Шпанская вишня — крупная, сладкая, каждая ягода — драгоценнее любой конфеты. Глянцевитая местами кора, сочащаяся янтарными слезами смолы, в которые попадали наездники и осы.

Огромный абрикос, тянувший от забора ствол к крыльцу, осеняя его кроной. После штормовой ночи нужно было аккуратно открывать дверь и потом, продвигаясь на корточках над ковром оранжевых плодов, расчищать себе путь к садовому крану, чтобы умыться.

Инжир — десяток смоковниц, дававших медовые упоительные ягоды. При первом августовском урожае я примечал поспевавшие и каждое утро выбегал в сад, чтобы проверить — не пора ли сорвать. А ещё инжир — самое удобное для лазанья дерево: узловатые шершавые ветви, громко шуршащие под ветром пятипалые листья. В ноябре хурма пылала в изумрудной своей кроне огромными закатными солнцами прозрачными от сочности.

Алыча — с похожими на полную луну плодами, заполнявшими рот сладчайшим густым соком, стоило лишь надкусить тонкую кисловатую кожицу. Детство прошло среди роз. Задолго до моего рождения мой дядя высадил десятки розовых кустов, рассчитывая на оптовые продажи. Но базарные торговцы платили только за розы с длинным стеблем, а такие получить можно лишь постоянной подрезкой, для которой у дяди, к счастью, не было ни времени, ни терпения. Так что розы дико разрослись и погрузили сад в свое царство.

Бабушка старалась не давать цветам осыпаться — время от времени она выходила в сад с медным тазом и щепотью собирала в него лепестки для варенья.

Самый удивительный сорт назывался хоросанским. Урождённая в почве, упокоившей Фирдоуси, Омара Хайяма и Имама Резу, эта роза обладала личностью: отчасти телесного оттенка, очень плотная, но настолько нежная, что была словно тончайшим символом тела. А запах такой, что увязаешь в сердцевине как шмель: нет сил оторваться, совершенно необъяснимо, как действует запах роз, — если бы девушка так пахла, это не было бы столь привлекательно. Девушки должны благоухать как-то иначе. Например, ноткой камфоры, таким сердечно-обморочным ароматом. На то они и девушки, а не цветы.

А вот ещё одно растение — персидская сирень. Начиная с восьмого класса персидская сирень устойчиво сочеталась с Грибоедовым; с тем, что видел Вазир-Мухтар из окна, глядя во двор русской миссии в то утро, перед смертью: розоватая пена на раскалённой лазури.

Детство летело, и стволы облюбованных нами с сестрой деревьев со временем отполировались, как школьные перила. Но дело даже не в деревьях, а в бабочках.

Напоследок я хочу вспомнить этих бабочек.

Они внезапно появлялись среди лета. Обычно в конце июня, непременно накануне полнолуния, каждая кисточка сирени вдруг вспыхивала, трепетала, тлела и замирала лоскутными всполохами порхания. И тогда я брал с собой огромную, как тетрадный лист, лупу.

Почему-то у меня всегда имелся образ идеальной сирени. Он не был чем-то выдающимся, но оказывался необходим как внутренний вызов идее цвета — и я воображал себе нечто лилово-кипенное, как грозовое облако сверху, если смотреть из солнца. И вот когда я наводил на сирень лупу, мне казалось, что, собирая стеклом лучи, я приближаюсь к идеальному зрению — и это неким образом позволяло мне охотиться на бабочек. Я подносил руку к ветке сирени — и линза, скрутив свет, выкатывала мне в глаза миры, составленные чешуйчатыми разводами бабочкиных крыльев.

Особенно мне нравились «парусники». Формой сложенных крыльев в самом деле напоминая стаксель, они были уникальны вовсе не узором, а ровным цветовым рельефом, который, открываясь во вздыбленных силой линзы полях, завораживал меня и не давал двигаться бесконечные мгновения, словно был цветом благодати, наполнявшей пророческую темень материнской утробы.

Разглядывание затягивало меня с головой. Удовлетворившись визионерским путешествием, я медленно, точным, как у бильярдиста, движением отводил руку и, сжав солнце фокусом на крылышке, навсегда запоминал, как темнела, коричневела, чернела — и вдруг подёргивалась седой прядкой страница «Вазир-Мухтара», как вспыхивало прозрачным лоскутом оранжевое пламя, как слова, вдруг налившись по буквам синеватым отливом, гасли непоправимо одно за другим — словно дни сотворения мира.

В 1946 году, когда отец пошёл в первый класс, на самом первом уроке учительница попросила: «Дети, поднимите руки, у кого есть отцы».

Подняли только трое из сорока.

До восьмого класса отец втайне им страстно завидовал. А с возрастом горечь куда-то делась.

Но сейчас, он говорит, это чувство вернулось снова.

«Я очень хорошо помню этих детей. Два мальчика и девочка. Счастливцы».

Отцу в этом году исполнится восемьдесят три.

Про деда я вспомнил, когда обнаружил, что есть в природе оцифрованная база военного архива в Подольске — ОБД «Мемориал»: кто где погиб, когда был призван, награждён, пропал без вести, попал в плен, захоронен. Я не знаю, кто составлял эту базу, но точно могу сказать, что она есть наше национальное достояние, вероятно, самое ценное, самое дорогое для русского народа, корень его возрождения. Ибо какая есть единственная метафизическая заслуга у русского народа в двадцатом веке? А вот именно эта: то, что он, русский народ, пожертвовал собой для того, чтобы антихрист был раздавлен. Это более или менее понятно. Но вот то, что вторая голова антихриста, Сталин, поднял на жертвенник проклятого молоха народное тело — крестьянство — и прибавил к нему всё лучшее, что только в народе было, — интеллект, достоинство, сознание, свободу, — вот это нам ещё предстоит осознать, чтобы сбросить с себя наваждение, которое до сих пор, вместе с призраком СССР, управляет бытием на огромной части суши. Сталин не столько убивал, сколько растлевал человеческую природу. Суть тирании не в людоедстве, а в том, чтобы распространить устои тирана на все слои населения, обрести в каждой клетке общественного бессознательного наместника.

Единственные подлинно русские люди, чьи личности доступны мне внутренне и на которых я хотел бы походить, — это моя бабушка, Акулина Герасимовна, дед Семён, погибший на войне, и Андрей Платонов, но с ним проще, поскольку имеются его тексты.

На руках бабушки от голода 1933 года на Ставрополье умерли двое детей, муж, мать. Это она мне объяснила, что сердце русского народа было вырвано, когда колхозными начальниками стали главные пьяницы крестьянской общины, хлеб на участках которых гнил под дождями, скошенный общественной косилкой, но не убранный из-за запойной привычки его хозяев. И это она вскормила меня с пониманием того, что Сталин — убийца и что русский народ — исходя из её бесконечных рассказов о жизни крестьянской общины села Ладовская Балка (Чевенгур и Йокнапатофа меньшие топонимы в моем сознании, чем великая Ладбалка) — народ умный, трудолюбивый, добрый, верующий, милосердный, порядочный, исполненный уважения к чужеземцам и достоинства в общении с ними. Бабушка была полуграмотна и очень остроумна, а вера её была абсурдна и глубока: такую и полагается иметь человеку, у которого на руках умерли от голода близкие и он при этом остался верующим в Того, Кто их у него отнял.

О деде Семёне в нашей семье знали мало, ничего особенного, кроме того, что мать моего отца его самозабвенно любила. Деду было двадцать девять, он недавно только успел повзрослеть всерьёз, хоть и был отцом троих детей. Я читал его письма с фронта — краткие и исполненные нежности. Родился дед в Уральских горах, в одном из демидовских заводских городков. Был необыкновенно красив и статен. Погиб в Белоруссии 1 января 1944 года. Именно поэтому бабушка никогда не праздновала Новый год. Ёлка, подарки, праздник — всё это было всегда вне её дома.

Так почему столь важна деятельность тех неизвестных мне людей, работа которых по оцифровке военных архивов видится мне самым существенным, что было сделано в новой России? Это — единственная вещь, имеющая отношение к главному, чего у нас нет: памяти. Память уничтожалась вместе с людьми, вместе с человечностью. Мёртвые издают титаническое молчание. «Видимый мир заселён большинством живых» — именно потому, что молчание мёртвых нерушимо. Но его можно услышать — на Мамаевом кургане, у подножия великой «Родины-матери». Когда я оказался на кургане, над ним уже сгущались сумерки. Почти никого не было на парковых дорожках, и я прошёл в одиночестве в гранитный мемориал, и вышел из него, и читал списки погибших сержантов, замечая преобладание закавказских фамилий. Курган этот набит сотнями тысяч жизней, но не в количестве дело. Дело в молчании, которое стоит над этим местом — высоко над Волгой, по которой семьдесят лет назад ходили оранжевые мастодонты, скрученные из клубов пламени, разлившегося из разбомблённых хранилищ, полных апшеронской нефти, — к ней рвался Гитлер, чтобы получить топливо для последнего броска.

Яд ва-Шем. Архив ОБД «Мемориал» и есть наш Яд ва-Шем. Товарищ мне рассказывал, что видел недавно на Валдае поклонный каменный крест с вырезанными на нём Христом и силуэтами солдат, вернувшихся домой: шинели, пилотки, вещмешки. Я поразился. Этот крест словно бы воплотил мою давнюю тяжкую мысль. Я считаю, что нам нужен свой Яд ва-Шем. В Израиле — это мощная организация: Национальный институт памяти жертв Катастрофы (Шоа) и героизма. В Иерусалиме находится мемориальный комплекс, чьё название взято из Библии: «…им дам Я в доме Моем и в стенах Моих место [память] и имя, которые не изгладятся вовеки…» (Ис. 56:5).

Впервые я там оказался, как и на Мамаевом кургане, — в сгущающихся сумерках. Вошёл в сосновый лес на горе Герцля. Переговаривающиеся по-русски старухи брели по тропе к военному кладбищу, рассказывали друг дружке, как прошёл день, на какие продукты были скидки в супермаркете. Я обогнал их и стал подниматься вверх по тропе, немного скользкой от обилия хвои. Дальше — сосны, тишина, полумрак. Невдалеке от тропы стоит небольшой монумент из белоснежного мрамора. Это памятник последним в роду: тем, кто выжил в Катастрофе и погиб в боях за независимость Израиля, не оставив потомства. Полый мраморный клин, глубоко, как колодец, погруженный в землю. На дне — горстка хвои. Не передать словами ошеломляющее впечатление от взгляда в белокаменную пропасть.

Русскому народу — как никакому другому — нужна эта белая пропасть. Нужна, чтобы в неё заглянуть и всмотреться самому себе в лицо.

Бабушка ездила в Белоруссию искать могилу мужа два раза — в 1964-м и 1979-м. На запрос военный архив в Подольске сообщил только, что дед захоронен в Паричском районе Гомельской области. А как разобраться, где именно лежат родные кости, когда вся Белоруссия — одна большая солдатская и еврейская братская могила? В каждой деревне — по два отдельных захоронения. Солдаты отдельно, евреи отдельно.

После того как благодаря ОБД «Мемориал» я нашёл точное место захоронения — Печищи, я выяснил, что дед погиб, не дождавшись наградных документов на орден Красной Звезды, к которому был представлен. ОБД «Мемориал» сообщил также, что дед за 1943 год имел уже два ранения, а в бою за местечко Подровное отразил контратаку немцев — поднял роту во весь рост, захватил четыре грузовика, пушку и подбитый «Фердинанд» (тяжёлая самоходно-артиллерийская установка, истребитель танков).

В списке погибших в тот день солдат и офицеров было ещё восемь человек. Поискал их имена в интернете, в книгах памяти, более или менее выложенных в общий доступ, и обнаружил, что один из них получил Героя Советского Союза посмертно. И это стало ниточкой, благодаря которой я нашёл описание последнего боя деда Семёна. И бой этот оказался примечательным. Но обо всём по порядку.

Путь наш лежал через зиму средней полосы по трассе M4. За Минском скоро начались реликтовые леса Полесья, вступив в которые чувствуешь, что ещё сто шагов по бедро в снегу — и уже не выйдешь к дороге никогда. На заправках неизменный туалет с новым кафелем и вокруг — чистенько, бедно, пустынно, казённо. Однотипные алебастровые заборы с затейливым рельефом, отстоящие всего на метр от кромки шоссе. И сосновые леса, заросшие мхом и заваленные шапками снега, перемежаются полевыми, ослепительной белизны опушками.

Деревня Печищи была основана в конце девятнадцатого века неподалёку от местечка Паричи. Легенда сообщает, что у паричского помещика тяжело заболела дочь и отец её обратился к еврейской общине с просьбой о молитве и медицинском вмешательстве. Девушка выздоровела, а благодарный отец подарил евреям землю — поле посреди лесов и болот. На поле стояла древняя печь для перегонки дёгтя, так что с названием нового поселения затруднений не возникло. Вскоре в Печищах были отстроены синагога и еврейская школа, появились кузница и кожевенные мастерские; в 1926 году здесь проживали 423 человека. Что ещё можно узнать об истории этого живописного уголка белорусского Полесья? Немного. Известно, что во время погрома в апреле 1921 года в Печищах было убито семь евреев; помощь пострадавшим оказывал «Джойнт». Раввином в Печищах в 1920–1930-х годах был любавичский хасид Эли Левин. А в 1929 году здесь был создан колхоз под названием «Кампф». Еврейская история Печищ заканчивается 10 февраля 1942 года, когда немецкий карательный отряд вывел из домов 120 евреев и расстрелял их близ кладбища на краю леса, в километре от деревни. После этого поселение было практически сровнено с землёй, на его окраине немцы установили четыре дзота, в здании школы разместился штаб. Той же зимой неподалёку от Печищ, в деревне Высокий Полк, было расстреляно 1700 евреев из Паричей. В Шатилках — 351. В деревне Давыдовка — 129.

В самом начале войны наступление немецкой группировки «Центр» фактически пронзило Белоруссию. Минск был оккупирован 28 июня 1941 года, когда советская номенклатура уже тайно покинула город. В брошенном на произвол судьбы городе погибло почти 100 тысяч евреев. Жертв по всей Белоруссии тем меньше, чем дальше на восток.

Партизаны часто спасали евреев, но до весны 1942-го положение лесных отрядов было тяжёлым: они были оторваны от поддержки населения, им не хватало средств связи и оружия. Не приспособленные к жизни в лесу старики, женщины, дети, больные и истощённые люди сковывали действия партизан. Кроме того, евреев иногда принимали за немецких шпионов, поскольку не верили в возможность их спасения из оккупированных нацистами городов и местечек.

Из воспоминаний режиссёра Вилена Визильтера следует, что Иван, прототип героя Богомолова и Тарковского из «Иванова детства», — это еврейский мальчик, на глазах у которого немцы убили всю родню. Парень бежал к партизанам и потом страшно мстил фашистам. Партизаны называли его «наш героический жидёнок».

Операция «Багратион» — одна из крупнейших военных операций в истории человечества. На территории Белоруссии фашисты выстроили глубоко эшелонированную оборону. К концу 1943 года назрела необходимость атаковать клин немецких сил, вдававшийся вглубь советской территории на 900 километров и угрожавший фланговыми ударами. Но только к лету 1944-го было скоплено достаточно сил, чтобы нанести сокрушительный удар по превосходно укреплённому противнику.

В ходе подготовки операции «Багратион» 170-я стрелковая дивизия (уже второго формирования, первый её состав погиб на полях сражений в самом начале войны) отличилась при взятии Речицы и вклинилась в оборону противника в направлении Бобруйска.

Ночью 1 января 1944 года мой дед, командир пулемётной роты 717-го стрелкового полка 29-летний старший лейтенант Семён Кузнецов, получил приказ: действуя совместно с разведротой, выбить противника из Печищ. Этой атакой командование собиралось поздравить немцев с Новым годом. Незадолго до боя за Печищи взводу под командованием 22-летнего Петра Афанасьевича Мирошниченко было приказано провести разведку местности. Бойцы на подступах к Печищам обнаружили три дзота. Четвёртый не заметили.

В новогоднюю ночь взвод разведчиков и взвод автоматчиков, которым командовал дед, отправились навестить фрицев. В их планах было зайти с тыла, но, отклонившись от трёх дзотов, они нарвались на четвёртый. Заработал пулемёт. Бойцы — кто выжил — залегли, зарылись в снег. Приближался рассвет. На свету, с 15–20 метров, их перестреляют, как куропаток. Командир разведчиков Мирошниченко, видимо, осознав свою личную вину, рванулся к огневой точке. Пулемёт был на мгновение закрыт, и этого хватило, чтобы забросать дзот гранатами.

Когда именно погиб дед, неясно. В самом начале? Или же он лежал несколько часов в заснеженных потёмках, ожидая своей участи?

Печищи находятся посреди лесной глухомани, с болотами и пространными облаками мха. В селе теперь конезавод. На местном кладбище чуть в стороне — ухоженная могила: металлическая стела с пятиконечной звездой и табличкой: «120 советским гражданам, зверски замученным гитлеровцами в 1941–1942 гг.». Очевидно, что на этой могиле должна быть другая надпись и другая звезда. В центре таблички — вмятина от срикошетившей пули вандала.

Список расстрелянных в Печищах евреев находится в Яд ва-Шем. В Белоруссии таких могил более пятисот, в них лежат около 900 тысяч евреев.

Номер записи… Кузнецов С. Н., 1915 года рождения, Ординский район. Призван в городе Кунгур. Старший лейтенант 717-го стрелкового полка Речицкой дивизии — 170-й стрелковой дивизии 48-й армии 1-го Белорусского фронта. Погиб в бою 1 января 1944 года. Похоронен в деревне Страковичи Паричского района Гомельской области, Белоруссия.

…Ночевали в Светлогорске, в бывшем Доме колхозника, что ли. За окном снежно и ясно. Отец взволнован. Номер убогий: две тумбочки, две кровати, провонявший холодильник, телевизор, по которому идут передачи, как из детства: «Сельский час», «Музыкальный киоск», «Утренняя почта».

От окна пластами отваливается понизу холодный воздух. За стеклом дымы столбами уходят в небо.

В Светлогорске я вспомнил, что, когда жил в Калифорнии, каждое утро шёл в университетскую библиотеку и ждал, что в боковом зрении появятся зеркальные, солнцезащитные панели корпуса Curtis Green Library, Davis University. Тогда я чуть изменял траекторию, начинал поглядывать под ноги, и искажённая моя фигура, протекая по серебряной кривизне, потихоньку собиралась на плоскости, так что можно было смотреть на неё без отвращения. А шагов через пять я встречался взглядом с дедом.

Черты его вдруг резко проступали в преломлении. Сначала это казалось ошеломительным, но постепенно я привык и подходил к библиотеке с радостным чувством ожидания встречи.

В Светлогорске совсем не спалось. Я вспоминал детство. Как каждую осень страстно ждал зимы, потому что занимался хоккеем. Как мы, дети, таскали доски с заводского склада, чтобы строить из них хоккейную коробочку. Нынче я давно не жду зимы и опасаюсь осени.

Отец вставал, подходил к окну, прислушивался к чему-то.

В окно проникало свечение снега. Отец вдруг вспомнил, как они с матерью едут в кузове «Студебекера», а мимо идёт колонна пленных немцев: серо-зелёная форма. Он испугался, стал кричать: «Немцы! Немцы!» И ещё он помнил овчарку сапёров — гигантскую псину, выше его, ребёнка, роста.

Утро 31 декабря выдалось хмурое. Мы приехали на автовокзал, где застали двух старух, сидевших на своих баулах. Одна из них знала, где находятся Страковичи: «Так то ж через лес на Печищи».

В сельсовете Страковичей нам сообщили, что когда-то было произведено перезахоронение в общую братскую могилу. И сейчас там — в трёх километрах отсюда, в Печищах, — установлен мемориал, посвящённый красноармейцам, погибшим в местных боях в годы Великой Отечественной войны.

Печищи открылись посреди леса двумя огромными полями и колхозными строениями вокруг густой россыпи домов. Первое, что мы увидели, — конезавод: жеребцы — серый и гнедой — выезжались за оградой конюхами; лошади гарцевали, пар валил из их ноздрей; хлопал кнут.

В конце главной улицы, шедшей через всё село, мы нашли гранитную глыбу с барельефом — памятник Герою Советского Союза Петру Афанасьевичу Мирошниченко, лейтенанту, командиру взвода пешей разведки, повторившему в двадцать два своих года подвиг Александра Матросова.

На площади перед правлением был разбит сквер, посреди которого стояла четырёхметровая статуя женщины с ребёнком на руках. По периметру сквера были уложены мраморные плиты. Среди имён, высеченных на них, имени деда мы не нашли. Восемьсот семьдесят пять фамилий пробормотали вслух друг за другом. Иногда приходилось приподнимать с плит венки с искусственными цветами. Отогревались в машине.

В правлении нас встретил председатель: полный, в пиджаке, с радушным лицом и голубыми глазами, он достал бумаги, пришедшие в прошлом году из военкомата Светлогорска. Нашёл имя деда в списке, который должен был пополнить здешний мемориал, и радостно ткнул в него пальцем.

Мы по очереди вчитались в приказ, всмотрелись в список, всё верно.

— Вы понимаете, — сказал председатель, — в 1975 году перезахоронили из Страковичей двадцать шесть бойцов. А вот имена не внесли. Почему? Забыли? Ничего не понятно. Но в этом году ко Дню Победы мы три дополнительные плиты заказали. Установим и торжественно откроем. Приезжайте. Будем очень рады.

Решили ещё раз сходить к мемориалу и уже после поехать, потому что смеркалось.

— Куда уж вы? — сказал председатель. — Оставайтесь у нас, здесь. Я вам в красном уголке постели сооружу. Да и посидим, помянем павших.

Председатель снял телефонную трубку.

— Мария, здравствуй. Милая, гости у нас сегодня. Постели надобно устроить. И выпить-закусить — сама понимаешь. Давай, милая, ждём.

За окном в свете уже зажёгшегося фонаря летел и искрился снег.

— Интересно, а где дзоты располагались? — спросил я.

— Какие дзоты? — обернулся председатель.

Я пересказал описание боя.

— А, так то, наверное, на этом поле, за которым лес страковский.

Председатель подошёл к окну и указал пальцем на сгущающуюся от сумерек и снегопада тьму поля.

Пришла Мария, рослая женщина с озабоченным лицом. Поздоровалась за руку. Развернула одеяло, достала кастрюлю с картошкой и гуляшом, из которой повалил пар. Вынула из шкафа, обвешанного грамотами и вымпелами, тарелки, стаканы, початую бутылку водки, банку с огурцами.

Скоро водка закончилась, картошку доскребли.

— Пойдёмте, покажу ваш блиндаж, — сказал председатель.

В красном уголке по сторонам гипсового бюста Ленина стояли два разложенных кресла-кровати. Они были завалены перинами и лоскутными одеялами. Мы с председателем поздравили друг друга с Новым годом и распрощались.

Отец задремал, а я пошёл гулять — уже за полночь.

Долго шёл по полю — по пояс в снегу, оглядываясь на лес.

Наконец лёг.

Скоро услышал, как хрупает снег под шагами: отец видел меня в окно и нашёл по следам.

Папа лёг рядом, и мы оба теперь смотрели в небо.

Пока не закружилась голова под бездной подслеповатых, мигающих от мороза звёзд.

Нет моего детства без запахов. Его время наполнено ароматом роз и запахом моря, и они оба предвосхищались запахом нефти, ибо именно ею благоухали цистерны на подъездных путях, мимо которых медленно катил поезд, пересекая Апшерон, в то время как я высовывался в окно, переполненный восторгом окончания долгого пути и торжеством начала летнего южного счастья, замирая сердцем при виде блещущей полоски моря, то появляющегося, то исчезающего за холмистым горизонтом.

Запахи своего рода основа памяти. Почему так? В Песни Песней (4:14) ладан упоминается как «левона». Ладан — составная часть фимиама из одиннадцати благовоний, воскурявшегося в Храме, — ароматическая смола деревьев рода босвеллия (ладанного дерева) и некоторых других, растущих на Аравийском полуострове и в Восточной Африке. В феврале-марте на стволах делаются надрезы, и вытекший из-под коры и высохший сок собирается для продажи. Благовония высшего качества — смолы, собранные без надрезания коры, выделенные растениями естественным путём. Дым курящихся благовоний уходил вверх, слившись с молитвами, унося вместе с ароматом слезы, молитвы и благодарность Богу.

Родиной благовоний считается Восток, здесь произрастает наибольшее количество растений-эфироносов. Первые благовония возникли ещё у истоков цивилизации: крошечные сосуды с узким горлом, хранившие пахучие вещества, обнаружены археологами при раскопках памятников древних культур Индии, Вавилона, Египта. Египтяне хранили в таких сосудах мирру. При вскрытии гробницы Тутанхамона лорд Карнарвон и Говард Картер вдохнули запах, царивший здесь три с половиной тысячелетия, — аромат мирры; тут же, в гробнице, были обнаружены сосуды с ладаном.

В древности запаху придавалось сверхъестественное значение не только потому, что он способен влиять на человеческие эмоции. Курение благовоний и стремящийся к небесам дым от них — своего рода музыка незримого. Запах летуч, действие его волшебно и скрытно. Здесь и находится его связь с метафизикой. С помощью благовоний создавалась характерная эмоциональная атмосфера вокруг алтаря. Она помогала молиться и была в то же время приношением, смычкой с незримым.

Память тесно связана с запахами. Если, заучивая иностранное слово, человек ощущает, например, духовитость яблока — слово запомнится твёрже. Из вкуса пирожного можно извлечь великий роман. Благовония — это что-то вроде якорей памяти, поднимающих пласты времени. И единственное, что в точности сохранилось после разрушения Храма, — запах. Мы не можем с достоверностью указать ни на один камень, утверждая, что именно он был частью Храма (кроме Стены Плача); мы ничего не сможем сказать с абсолютной точностью о его, Храма, убранстве: что находилось внутри, как были устроены внутренние помещения и так далее. Но мы в точности назовём несколько ароматов, которые можно было вдыхать в Храме.

Так почему же воскурение благовоний составляло важнейшую часть ритуальных действий? Что знаем мы об обонянии? Нам известно о его власти над телом. И дело не только в том, что запах регистрируется мозгом быстрее, чем болевой импульс.

Давайте представим себе совершенный орган обоняния. Такой аромателескоп, который способен регистрировать абсолютно все запахи окружающего нас мира. Трудно вообразить, насколько важными для учёных окажутся передаваемые им данные. Ибо человеческий нос столь же слеп во вселенной запахов, как крот на свету. Но в этом есть и польза, ибо если человек вдруг обрёл бы способность осознавать все запахи, его окружающие, мозгу не хватило бы вычислительной мощности для их обработки. Запахи человек обрабатывает мозгом, в то время как животные — самим органом осязания (подобно тому, как зрительный нерв человека освобождает мозг от вычислительной обработки зрительных образов). Несомненно, вопрос о важности благовоний в Храме — это вопрос о важности запаха в устройстве и функционировании живого мира.

Лингвисты и биологи работают вместе, чтобы понять язык запахов. Трудно поверить, но они уже научились давать подопытным крысам команды, состоящие из нескольких пахучих «слов». И выяснили также, что специальная железа пчелиной матки издаёт запах, удерживающий рой вместе при миграции.

У трутня обоняние в пять раз чувствительнее, чем у рабочей пчелы и тем более у пчеломатки. Это нужно ему для того, что, сравнивая с поэтическим даром, прекрасно описал Метерлинк в «Разуме цветов»: трутень быстро и точно чувствует неплодную матку и стремится к ней, пока не настигнет её или не умрёт, истощившись в погоне.

Пчёлы с ампутированными органами обоняния не способны выполнять работу и быстро погибают. Доказано, что устройство обонятельных рецепторов заложено генетически. Человеческие рецепторы способны регистрировать около десяти тысяч элементарных запахов. Парфюмерные изделия содержат их до двух-трёх десятков, аромат земляники — девяносто шесть. Власть запаха над телом очевидна, но всё равно остаётся тайной. Лишь недавно были выявлены нетривиальные связи между носом и мозгом. Молекула вещества (тип запаха определяет её форма, а не конкретный состав атомов) контактирует с рецепторной клеткой, и нервный импульс направляется в лимбическую систему мозга, где формируется ощущение запаха. Здесь же, в этой окрестности мозга, возникают эмоции и мотивации. Но это не всё. Далее преобразованный импульс отправляется к вегетативным ядрам, гипоталамусу, зрительному бугру и другим частям лимбического комплекса. Никакой другой анализатор не связан со столь многими структурами мозга. Механизм взаимодействия с ними пока не поддаётся объяснению и оставляет впечатление таинственности. Более того, обонятельный нерв регенерируется каждые два-три месяца, его возрождение происходит по тем же законам, что и развитие мозга эмбриона.

И вот что самое важное для постижения окружающего мира при помощи запахов. Большинство сигналов обонятельного анализатора отсылается в подсознание, и лишь незначительная их часть воспринимается сознательно. Возможно, именно с этим связан эффект дежавю. Человек не столько помнит, что именно происходило, сколько чувствует, что это уже было. Не значит ли это, что он просто снова услышал запах, который когда-то не был способен осознать, но который отпечатался в мозге?

Запах-сигнал, попав в гипоталамус, стимулирует выработку тех или иных гормонов. Выражение «Здесь дышится полной грудью!» появилось потому, что нежелательные запахи неизменно становятся источником стресса. И, попав на свежий воздух, человек приходит в чувство, у него нормализуется кровяное давление, пульс.

В моем детстве, которое прошло на Апшеронском полуострове, мы с отцом по дороге на пляж непременно совершали один ритуал — заходили в спортивный магазин. На полках сияли латунные и никелевые кубки, висели вымпелы и сетки с волейбольными и футбольными мячами, бадминтонные и теннисные ракетки, а в центре торгового зала стоял короб с плюшевыми рукавами: устройство затемнения для смены на ощупь (вложить в короб фотоаппарат, закрыть, продеть руки в рукава) фотоплёнки, которая продавалась здесь же. Но неважно, что там продавалось. Важно, как в том магазине пахло. Я уж не знаю, что это был за запах — не то дублёной кожи мячей, не то химических реактивов, — но аромат этот, который у меня строго ассоциировался с эмоцией сильного интереса, возбуждения, излучавшегося спорттоварами, навсегда стал символом детства, чистоты и огромного, неизведанного и желанного, будущего. В течение тридцати лет я мог в любую минуту закрыть глаза и вспомнить этот запах. Но никогда, никогда я его не встречал с тех пор. Ведь это странно, правда? Я побывал за свою жизнь во множестве магазинов, где продавались все те товары, которые я так вожделел в детстве. Но ни в одном не встретил даже намёка на этот запах — сильный, пряный, упругий. Понемногу он стал для меня призрачным, я даже перестал верить в то, что когда-то с наслаждением его вдыхал. Как вдруг лет пять назад я купил себе новые очки, и вместе с ними мне выдали очечник, запах внутри которого поразил меня. Замша, выстилавшая его полость, пахла ровно так же, как сокровищница того самого магазина спорттоваров! Это было чудо, я берегу этот очечник на самой верхней полке кабинета и изредка забираюсь на кресло, чтобы аккуратно снять его и, приоткрыв, сунуть нос в шкатулку прошедшего времени — убедиться, что детство действительно было.

На подоконник сел воробей, попрыгал, позыркал, помотал башкой — и клюнул стекло. Потом подлетел — и впорхнул. Кулюша притворила форточку, схватила полотенце, погналась, сбила его за лавку.

Свернуть голову, как курице, не вышло.

Тогда оторвала двумя пальцами, сдёрнула, как цветок со стебля.

Тёмная ломота хлынула из ушей, захлестнула глаза.

Поползав от боли на четвереньках, легла на бок и притихла в обмороке — отдохнуть.

Безголовый воробей ещё поёрзал крылом, сократился, сдал ещё две алые капли из соломинки гортани — и тоже затих, завалившись на бок.

С печки смотрел неподвижно Иван. До самых сумерек, не шевелясь, он смотрел на лежащую мать, на клюв, на глаз, полускрытый сизой плёнкой. Остановившейся бусинкой он блестел в её окровавленной ладони. Временами Иван проваливался в этот воробьиный глаз — в его серый ветреный свет, раскачивавшийся на голой гибкой ветке; от качки ему становилось худо, он выныривал обратно — и снова видел горницу, высоко залитую светом, лежащую спокойно мать, ползущий по её щеке луч, пыльное окно, изгородь, чёрную улицу, степь за ней.

На закате мать очнулась, села на полу. Она смотрела на чёрную ладонь, на птичью голову и не двигалась.

Холодная багровая степь — как крыло, впившись за балкой в небо, принимала в себя долгий ветер. Стихая, ветер уходил за горизонт вслед за багряным солнцем, как мантия за царём-убийцей.

В глянцевой стерне длинно струилась по склону седина первого — колючего, мелкого — снега. Он ссыпался, как пыль на вещи, — незаметно, из страшной верхотуры почти неподвижных, остистых, волнами идущих облаков. Эти закатные облака были одновременно похожи и на рудые барханы — и на узор печёной, разваленной вдоль хребта дымящейся рыбной мякоти. Барханы Кулюша видела по дороге в Астрахань, куда её брал муж за рыбой, — песчаные волны дымились от ветра на гребнях. И прошлой ночью ей неожиданно пригрезилась рыба, хотя еда давно уже перестала сниться.

Однако первые два месяца пища мучила её во сне. То сёстры на Пасху принесут ряженые пироги и кулебяку с потрохами. То сама напечёт сахарных пампушек и усадит рядом детей — полакомиться, запивая горячим кизиловым узваром…

А потом — как отрезало. Сны стали пустыми, будто убранное поле.

Вот оно сейчас ей и снилось. Конный стоял на взгорье чёрным силуэтом в солнечном протуберанце. Лошадь водила, мотала головой, переступала то туда, то сюда — и пика лучей из-под её морды то входила алой чернотой в переносье, то вынималась с облегчением.

Падая на стерню, увлекая за собой Ивана, вдавливая его в землю, она чуть не выколола себе глаз — жёсткий короткий стебель окровил подглазье.

Желание влиться в землю, отдаться целиком её холоду было неодолимым; оно сливалось с тоской по мужу. Муж был её кровом, она чуяла его там, далеко, в земле, как лоза чует воду, — холодного, чёрного, но родного, огромного, сильного, как сама смерть.

Похоронить его не сумела, упала на улице в обморок. С октября уже ездили по домам — и его забрали. Только день пролежал, не нагляделась. Дети ползали по нему, игрались — будили отца, таскали за нос. Пришли, стащили за руки с крыльца. Она не пускала, но как справиться? Цеплялась за мужа. Комсоды отгоняли: и так тяжело. Пронесли через двор, за калитку, уложили в ряд с другими мертвецами. Она вгляделась в мёртвых, никого не узнала. Тяжко оседая, оглянулась вокруг. Телега была той самой — с резными, крашеными слегами, на которой к ним наезжал Копылов за хлебозаготовкой. «Нате, — шепнула она тогда, — вот вам хлеб. Вот она, ваша развёрстка. Что ль, не это искали?»

Она села в грязь, телега откатилась, но возница сказал «Тпру», обернулся и поглядел на неё:

— Слышь, баба, может, к мужу ляжешь? Чего тебе маяться.

Всадник из-под ладони всматривался в степь; нагайкой похлёстывал по голенищу. Наконец увидал их. Подъехал шагом, грузно. Вот уже совсем близко, слышно грудью шаг через землю — но лошадь не останавливается, идёт прямо на них, проминает бедро, лопатку, голову — и голова разваливается на жирные комья чернозёма.

Рыба тогда ей приснилась потому, что третий день уже на закате стояли, не проходили эти высоченные, волнистые, как барханные пески, облака. Она смотрела на них — и казалось ей, что идут они с мужем по этим оранжевым буграм к Енотаевке. То рушатся вниз, утопая шагом в песке по пояс, то долго всходят по твёрдому склону, — идут с мешками от калмыков — за рыбой, выглядывая — когда на горизонте покажется село, церковь, лесистый, заливной берег Волги… В мешках они несли куски прессованного жмыха с маслобойни — наживку. Когда дошли, в первый же день Алёша на этот жмых в суводи зацепил полупудового сазана, которого вываживал, мучась под пеклом, целый час. Шнур, идя с мотка в извод, дрожал и по зигзагу резал воду. Потом посадил сазана на кукан, специальным образом продев верёвку под жабры, чтоб не задушился, — и временами, сняв с колышка, выгуливал его по мелководью, как жеребёнка. Под конец — испёк в глине. Ах, какая потом красота сияла вокруг: по песку и в воде рыжая на солнце россыпь крупной, как червонцы, чешуи. Лежала огромная усатая башка с запечёнными бельмами и розоватый могучий остов. Поражаясь, она поднесла скелет к глазам — вдоль хребта, наподобие подзорной трубы, навела на светило — и рыба зажглась перед ней, воссияла и поплыла нестерпимо, мощная, просторная и стройная, как храм в Григорополисской станице…

И вот во сне гигантский золотой сазан, коренастый, будто конёк-горбунок, и с развевающимися ушами, плавниками, хвостом — точно как у золотой рыбки из детской книжки, — плавал взад-вперёд по горнице, тычась в руки, в ухо, в плечи, целуя в щёки, в глаза: как медленная бабочка в гаснущую лампу.

Картинки из той книжки она показывала младшему, когда ходила с ним на руках, прощаясь. Днём он внезапно затих, личико разгладилось — и, поняв, что сын умирает, взяла его на руки, ходила взад-вперёд, баюкала, показывала сказку, агукала, смеялась. Серёжа умер ещё вечером, но она проходила с ним на руках всю ночь, так и свалилась. Разбудил Иван: слез с печки, укусил ей руку — и она очнулась, сбросив холодную чурочку с груди.

С Иваном они отнесли Серёжу в поле, положили, раскопав ход, в байбачью нору. Засыпали. Посидели ещё, отдохнули. По привычке смотрели вокруг — не покажется ли где серый жирный столбик. Хотя и знали, что байбаки ушли с их полей ещё в октябре. Да если б и увидали — не было бы сил изловить.

Показался от села верхом Копылов. Подъехал равнодушно. Иван, не дожидаясь, вывернул кармашки. И сложил дулю. Нет, мол, у них зёрен, сам глянь — ничего уже на поле нету. Мать, очнувшись, тоже вывернула карманы жакетки, расправила подол. В октябре они по ночам пробирались сюда на поле — шарили пальцами мышиные норки, опустошали их зерновые запасы на зиму; бывало, что и набирали горстку. А теперь уж нет тут ничего — шаром покати.

Лошадь храпнула, вздёрнула хвост и уже на ходу, гукнув, выронила шмат дымящегося помета.

Копылов скрылся за голыми деревьями в балке.

Мать и сын долго, закрыв глаза, вдыхали тонкую, исчезавшую струйку тёплого сытного запаха.

Когда встали, им показалось, что они сыты.

Кулюша ощипала, выпотрошила воробья, лапки отрезать не стала, опалила над лучиной, опалила и голову. Затопила соломой — вместе с коровами исчез и кизяк. Нарезала лебеды и сныти в горшок, положила воробья, залила водой, посолила.

Иван сначала следил за матерью, но потом его снова унёс этот неясный тёмный ветер.

Суп Ивану показался очень вкусным. Он привстал. Длинные стебли сныти мешали сосать мясную юшку. Мать не уступала, водя ложкой, обвешанной травой, по его губам. Но вот, вглядевшись в ложку, где теперь лежала голая воробьиная голова, сам взял её в рот и осторожно рассосал. Тут же съел и половину тушки, отломленной ему матерью. Подождав, когда сын разжуёт, Кулюша стала есть сама. Третью ложку она уже распробовала и четвертую проглотила с жадностью, куснув зубами край.

Иван позвал:

— Дай ещё.

Она подняла голову. Иван показывал ручонкой на вторую половину воробышка: несколько спичечных косточек и нитки мяса она собрала в ложку и держала её у рта.

— Вот ты, Вань, хитренький какой, — сказала Кулюша, проглотила и дохлебала оставшееся.

Вечером Иван непривычно долго оставался в ветреной холодной темноте. Его раскачивало на ветке, болтало нещадно, еле хватало сил в лапках удержаться. Ветер ерошил насквозь перья, он прятал голову то под одно крыло, то под другое, дышал в кожу, чтоб обогреться дыханием, но его так мотало на ветке, что приходилось откидывать для равновесия голову. Он изо всей силы хотел очнуться, вынырнуть, разодрать глаза на мать — без неё страшно, но вдруг ударил сильный порыв в спину, лапки разжались — и ледяная пустота накинулась и проглотила.

Кулюша ходила с Иваном на руках и, пытаясь до него добудиться, раскачивала что было сил. Когда почувствовала, что холодеет, — стемнело в глазах, и, падая, она ударилась затылком об лавку.

В ту зиму 1933 года у Акулины умерли муж, двое детей, мать, два брата.

Её и ещё трех сестёр — Наталью, Арину и Полю — выходила пятая, самая младшая сестра Феня, муж которой, будучи кумом колхозного секретаря, сумел уберечь в тайном подполе телушку. Чтоб не мычала, он вырезал ей язык и надрезал губы. Как раз в начале декабря она наконец стала давать молоко.

Весной полегчало. Лёд с речки сошёл. Кулюша связала из прутьев крест, натянула на него пуховый платок и, еле передвигая опухшие ноги, пошла за огороды на речку. Отцедила «пауком» полгоршка снетка и притомила в печке. Это была её первая твёрдая пища.

В мае, когда вместе с силами вернулось сознание, горе настигло её. На рассвете она вышла из села и пошла через степь, забирая чуть правее, вслед за восходящим солнцем. Она шла до тех пор, пока в сумерках не упала на землю. Проснувшись, испугалась — это был её самый большой испуг в жизни: небо, полное крупных звёзд, неудержимо падало на неё, и некуда было скрыться. Следующей ночью слышала волков, круживших поблизости, но догадалась поджечь вокруг прошлогоднюю траву. На шестой день Кулюша нашла в степи соляную артель: барак и два сарая. От построек выскочил волкодав, и ей пришлось пролежать лицом вниз до вечера, пока не вернулись из степи люди. Артель приняла её. Несколько месяцев она ходила со всеми на солончаки, собирала соль, несла её на станцию, дожидалась астраханского поезда и часть меняла — по весу, один к одному, — на рыбу.

Осенью Кулюша завербовалась на заработки в Архангельск, но вербовщики перепутали ведомости, и она попала в Баку. Ехала на крыше вагона через Астрахань; вновь видела волжские бугры, великую водную страну, кровоток русской земли, острова, стену камышей, протоки, бескрайние раскаты взморья, стаю лебедей на них. Справа долго-долго шли Стрелецкие пески, с гребней которых ветер сдувал дымные, плавные, вёрткие, как пламя, рыжеватые шлейфы.

На Апшероне Кулюша определилась на одну из строек великой пятилетки: первого в стране завода по производству синтетического каучука. Когда записывалась в отделе кадров, продиктовала: «Муж умер в голод». Кадровик побелел, откинулся, нагнулся и сквозь зубы сообщил: «Дура. Зашей себе рот».

Но не зашила. Я любил слушать Кулюшу, её просторные, как степь, рассказы о детстве, о крестьянской работе, о пешем паломничестве её вдóвой бабки в Иерусалим, из которого та не вернулась, отписав через год на родину, что вышла замуж за рабби Пинхаса бен-Элишу и стала еврейкой; любил слушать её остроумные, на первый взгляд вздорные, а случалось, что и пророческие суждения о жизни. Сейчас, когда я вспоминаю Кулюшу, мне наконец совершенно ясно, почему Господь сотворил человека из земли: чтобы душа могла произрасти из него, даже из мёртвого, как растение…

Особенно я любил представлять, слушая её рассказы, как хожу с ней по солончаку — по солнечной абсолютной плоскости, усыпанной до горизонта мутными голубоватыми кристаллами, видеть невысоко вверху кружение баснословных волжских рыб — и иногда представлять себя Иваном. Иваном, который всегда рядом с безутешной Кулюшей. Мне вообще интересно было думать о том, как люди живут после того, как умирают. О том, что смерть — самая распространённая тайна. И кроме того, мне почему-то казалось, что, думая об Иване, я тем самым помогаю безутешной Кулюше просить у него прощения.

Потом я вырос, Кулюша умерла, я вырос ещё больше, забыл детство, его владения — море, речку, поле, лес. Огромное круглое пространство счастья растаяло, как радуга, — и я стал потихоньку умирать от бесчувствия и покоя тоски. Слишком рано и слишком пронзительно поняв, что жизнь без детства коротка настолько, что её как бы совсем и нет, я невольно погрузился в анабиотическое состояние, как если бы у меня в квартире из крана вдруг потекла вода из Леты… Всё это продолжалось больше десяти лет и продолжалось бы и впредь, но вот нечаянно в позапрошлом году со мной произошло событие, которое вдруг вывело меня из оцепенения.

Тогда, перед тем как окончательно уволиться из одной скучной конторки, я получил месячное назначение любопытного свойства. Я был командирован на ликвидируемый склад, на котором мне предстояло провести последнюю ревизию. Наша контора закрывала оптовое направление по мониторам — и потому избавлялась от занятых ими складских площадей. Находился этот склад на севере столицы, на улице Адмирала Макарова, близ окружной железной дороги. Это был древний кирпичный ангар — один из нескольких десятков точно таких же, располагавшихся у руин товароприёмной ж/д станции. Белыми кирпичами в торце каждого было выложено гигантское: НЕ КУРИТЬ.

Был июнь в разгаре, работа оказалась не бей лежачего, и я наслаждался одиночеством. Пересчитав и пометив мелом часть верхолазной кубатуры, которой вразнобой пирамидально там и сям был заставлен ангар, я усаживался на стул — и с наслаждением курил на дне высоченного колодца, составленного из картонных коробов, наискось пронзённого солнечными лучами, которые выходили у стропил из прорех в старой шиферной крыше. Дым, клубясь, поднимался вверх, разрастался, затихал и повисал серебристо-прозрачными пластами. Стрижи, вынырнув из-под полутьмы конька, прочерчивали на свету восклицательные зигзаги и прошивали на разной высоте треугольные, чуть шевелящиеся по краям дыры в дымовых шлейфах. Было сухо, и тепло, и тихо. Со стаканом крепкого сладкого чая в руке я читал специально взятую в библиотеке книгу об адмирале Макарове; о его исследовательском военно-морском гении, о его ошибке при Порт-Артуре — гибельной для него и, позже, для всего флота на Цусиме, о напалмового типа снарядах японцев, с помощью которых были повержены русские броненосцы. Вокруг, на всей территории складской зоны, кипела суета погрузки, разгрузки, учёта и по временам вспыхивали скандалы растраты. Я же в своих владениях уже неделю упивался безмятежностью.

Как вдруг она была порушена. Ватага воробьёв повадилась проникать под крышу моего ангара и часами, с ураганным чириканьем и трепыханием, умопомрачительно кружить и метаться над сложным картонным ландшафтом, как японские истребители над флотом в Пёрл-Харборе. От воробьёв не было спасу три дня подряд, и пришлось принимать меры. Из велосипедного насоса, обрезка доски, медицинского жгута, куска солидола и клочка войлока я соорудил воздушное ружьё. Пули забивал строительной липучкой, которую наковырял в косяке ангарных ворот; для убойности я приправлял заряд сверху дробинкой. На пристрелку ушёл день. К вечеру ящики в моем секторе стрельбы покрылись россыпью пробоев. Следующие два дня я просидел в засаде с воздушкой на взводе — и не сбил ни одного. В таком виде — под ружьём — меня и застал складской обходчик.

Я объяснился. Старик выслушал меня с сочувствием и поведал, что воробьи — бич всех здешних складов: дрейфуя от ангара к ангару, они загаживают товар, будоражат, пугают грузчиков, внезапно ордой вылетая прямо в морду из углов… Я узнал, что воробьи — наследство давних времён, когда вся эта складская зона, построенная в самом начале тридцатых, ещё служила хранилищем стратегических зерновых запасов Москвы. Раньше здесь воробьёв была пропасть, аж в глазах темно, а сейчас — это что, крохи…

Когда обходчик ушёл, я прошёл в задник ангара, прикладом наскрёб две горсти земляной пыли. Вышел на свет и на картонке перебрал попавший вместе с землёй мусор. В ладони у меня остались четыре чёрных зёрнышка.

Я поднёс их к глазам и увидел. Подводы с зерном из Ладовской Балки, Новоалександровки, Григорополисской станицы, со всего Ставрополья, с Кубани и Украины тянулись к железнодорожным станциям, грузились в эшелоны, которые частью шли за границу в обмен на золото и промышленное оборудование, частью в Москву — и зерно разгружалось именно здесь, на этом тайном складе, под многочисленной охраной НКВД.

Я завернул зёрнышки в сторублёвую купюру и спрятал под обложку паспорта.

Уволившись, я увёз эти зерна в Велегож и замочил в дрожжевом растворе. Одно дало росток — и в прошлом году в горшке, наполненном настоящим чернозёмом, за которым я специально съездил под Мичуринск, — вырос колос.

В этом году у меня на грядке наливаются уже двадцать два колоска. А ещё через год я надеюсь угостить Ивана лепёшкой; маленькой, не больше просфоры.

Одиночество затягивало, как смерть. Предавшись ему, он наслаждался новой жизнью. Прошлое теперь представлялось, как представляется ребёнку время, когда его ещё не было на свете. Подобно старику с уже отмершей взрослой, внешней коркой мозга, обнажившей детскую сердцевину, — он погрузился в иное время. Там его зрение ещё не было утомлено, ещё вокруг мощно жило пространство интереса и приключений. Там из чаши забвения он пил настоящее, подлинное время. Пил взахлёб, как первый марафонец, — заливая смертью жажду.

Поначалу он бродил по лесу без особых целей. Так человек, вернувшийся в дом, где провёл детство, ощущает остановившееся пространство счастья не ощупью предметов, но вспышкой всего существа. Теперь он знал, что лес всегда был его домом. В юности пустота часто оказывалась пропорциональной числу людей, его окружавших, и он легко мог обнаружить себя в лесу — например, в дубовой роще у деревни Губастово, невдалеке от руин помещичьей усадьбы. Эту рощу местные называли барским садом.

Обретал ли он тогда в лесу, в природе — Бога, как иногда ему потом казалось? Вряд ли, скорее, лишь мысль о Нём, не захваченную словами. Застать себя тогда на какой-либо отчётливой формулировке он не мог. Лишь однажды ему показалось, что в лесу делать нечего, что он ищет вовсе не грибы (приметив хлыст на удочку, раздвинуть орешник, впустить в корни свет: вот он — белый, по щиколотку, крепкий, чистый, звонкий), а что-то чрезвычайно важное, очень похожее на удовольствие, только ещё более непрактичное. Что всё это: запах перегноя, запах прелого земляного сумрака, которым он шёл сюда, паутина ладонью со лба, пот на висках, хлещущий по плечам осинник, крошево отмерших веточек, сухая хвоя, сыплющаяся за ворот, и многоярусный покров солнечной листвы, из-под которого он выходил в колоннаду дубов, широко спускавшихся в поле ржи, коренастой, жёсткой в стебле — одним колоском, хлестнув, можно расплющить овода, — что вся эта плотность зрения, ощущений есть внутренний рост, продолжающий его мужающее тело. Что его пребывание в лесу увлекательно потому, что позволяет прислушаться к себе, к тому, как внутри раскрывается отражение мира.

В лес он всегда брал кружку, нож, щербатую вилку (наконечник остроги), изоленту, две жестянки из-под леденцов с солью и сахаром, которые перекладывал в котомке сеном, чтобы не гремели. Котомку сделал сам, простегав вдоль капронового постромка обрезанный мешок, прихваченный с ачкасовских пасмурных полей, где каждую осень всей школой они убирали то картошку, то капусту, то свёклу, то морковь. Чтобы мешковина не кололась через майку, пришлось нашить кусок дерматина. Мешок был редкий — из-под кубинского тростникового сахара тонкого помола. По всему полю они искали такие мешки — новенькие, с вьющимися иностранными надписями, — а найдя, выворачивали наизнанку, расправляли шов и подымали вверх, подставляя язык под ослепительно сладкую струйку карибского солнца.

Алюминиевая кружка с ручкой, обмотанной бечевой, всегда была нужна в лесу. Напиться из глубокого родника (ломит зубы, немеет нёбо, и глыба рая наваливается на грудь) или — собрать ягод, засыпать в рот прохладную чернику, солнечную землянику, костянику, брызгающую оскоминой. Разложить костёр, заварить зверобою, после чего полтора десятка вёрст обратной дороги покажутся лёгкими.

Около деревни он был настороже не только из-за возможной встречи с местной шпаной. Прошлым летом он видел здесь девочку. Она собирала с матерью ягоды: на пригорках росла мелкая земляника, в траве — крупная, уже перезревшая. Девочка губами снимала ягоды с сорванного стебелька. Подобравшись незаметно, Семён лёг в траву, чтобы послушать их разговоры. Женщина рассказывала девочке о том, что её отца должны вот-вот наградить за службу и поэтому она надеется, что они скоро «переедут на повышение».

Семён обожал подслушивать, подглядывать чужие жизни. Окна первых этажей на их улице изучались им досконально. Горшки с алоэ, «декабристом», «чудо-деревом», неподвижная кошка, ажурные стенные часы, виднеющийся угол аквариума, в котором всплывали пузырьки и гуппи полоскали обгрызенные хвосты; репродукции «Незнакомки», «Трёх богатырей», «Не ждали»; сугробы ваты между рамами зимой и песни Робертино Лоретти из-за шевелящихся занавесок летом — всё это лишь малая часть того, что поглощалось его любопытством, когда он выходил вечером на охоту. Если они с матерью ехали в поезде дальнего следования, он обходил все купе подряд, предлагая пассажирам сыграть в шахматы. Он надеялся, что за игрой у него будет возможность расспросить их, где они работают и как живут.

И тут мать с дочкой наткнулись на него в траве.

— Тьфу ты, вот напугал-то, малахольный, — оправляя платье, вернулась к своему бидончику женщина, после того как он привстал из травы. — Фу, думала — мёртвый лежит. — Женщина перевела дух. Девочка всё ещё сидела, раскрыв рот от неожиданности.

Слово за слово, и женщина попросила Семёна собрать ягоды для них, в их бидон. Он согласился, и они многое рассказали ему об их жизни здесь, в деревне.

Едва только донышко кружки покрывалось ягодами, Семён подходил и ссыпал ягоды в бидончик, чтобы ещё и ещё раз взглянуть на девочку: на её косу, длинную шею, ключицу, открывшуюся под слетевшей лямкой сарафана.

Прощаясь, он сказал, что если им охота по грибы или набрать лещины, молочной ещё, то завтра утром они смогут его найти в роще.

На рассвете он пришёл в рощу и лёг доспать под дубом. Проснувшись, посидел и стал очищать от коры ветку можжевельника, которую вырезал по дороге, думая, что пригодится для лука. Как и загадал, девочка пришла сразу после того, как тень от ветки подтянулась к подножию соседнего дерева. Они набрали полпакета лещины, немного грибов, сходили на пруд и потом ещё гуляли, и деревенские, держась на виду, всё-таки не посмели их тронуть. Только потом догнали в поле перед рощей, для знакомства, — и он «стукнулся» до первой крови с их вожаком. Им оказался косоглазый Серёга с костлявыми кулаками, боль от ударов которых, взбесив, привела Семёна к победе.

В тот год он ходил в губастовский лес весь остаток лета. В иные дни девочка не могла прийти: мать брала её с собой в столицу, посещая то портниху, то подругу, то концерт испанского гитариста-виртуоза. В таких случаях девочка накануне оставляла записку там, где условились: в дупле. Нужно было подтянуться на цыпочках, вытянуть пальцы, осторожно — вдруг белка цапнет с перепугу — развернуть скорее: что там ещё, кроме «Завтра. В десять. Я т. л.»?

А в конце августа они поссорились перед самым её отъездом, и всю осень он ждал от неё письма. Оно пришло в середине декабря. В нём она обращалась: «Дорогой друг» — и просила переслать это «письмо счастья» ещё пяти адресатам, к кому бы он хотел, чтобы пришла удача.

На следующий год, в середине мая, он пришёл к их калитке. Хозяйка сказала, что этим летом они не приедут. И неизвестно, когда приедут ещё, может, никогда, кто их знает. Алла Георгиевна написала ей, что мужу «дали полковника» и перевели в Ригу. А там у них свой лес. И море есть.

Была ещё одна причина, по которой он впоследствии стал часто уходить в этот лес. Рощей выйдя к деревне, он обходил её полем и, поскальзываясь на известняковой «сыпучке», пробираясь через заросли ежевики, спускался к узкой речке, почти ручью. Он шёл по течению, всматривался в высокие уступы рельефа, размытого и углублённого руслом. Его поражала геологическая мощь проделанной временем работы. У самой воды встречались пластины известняка, испещрённые отпечатками древних моллюсков. Держа такой камень на ладони, он застывал, поглощённый единственной мыслью о том, как же эти моллюски могли существовать, если их никто не мог видеть? Задумчивость его была просторной, в ней было привольно, и он постепенно подымался высоко, туда, где ему нравилась не столько содержательность мысли — которой, в общем-то, и не было, сколько сама по себе ткань — белоснежная, увлекавшая наподобие паруса, ткань удивления.

Семён заинтересовался известняком так. В шестом классе на уроке биологии ему надоело разглядывать под микроскопом витраж кожицы лука. Он поместил на предметное стекло крошку мела. И был поражён мозаикой, составленной из планктонных ракушек мезозоя. Отмершая ослепительная белизна зажатой в окуляре осадочной равнины легла перед ним скорлупками нулей — россыпью датировки.

И, вознёсшись отдельной плотью взгляда, он видел всё напряжение ландшафта: складки, лощины, каменистое ложе речки, холмы, жёлтые рытвины, в которых ползали и суставчато вздымались экскаваторы, виляли подъездные дороги, ползли огромные, как дома, БелАЗы; бескрайне видел поля, перелески, шнурок шоссе — и то, как сам идёт далеко внизу на дне оврага, вдоль берега, заросшего чертополохом, лопухами, зонтами «медвежьих дудок». Слышал звон речки, обмельчавшей в июле и теперь звенящей на перекатах. Над таинственным затишьем бочагов наблюдал за стеклянными стрекозами, за водомерками, разлетавшимися, как ртуть по стеклу; за ручейником, тянувшим на себе лачугу из кусочков листьев, коры, песчинок. Высматривал под ногами в известняковом крошеве, на слоистых откосах «чёртовы пальцы» в оправе из песчаника. Иногда попадались обломки перламутровых спиралей — раковин окаменелых моллюсков; он оббивал их, очищал ножом. Глядя на переливчатые, почти вороные окаменелости, он снова задумывался о природе их радужного цвета.

Перламутром его было не удивить. Беззубки, бороздившие мелководье, служили ему походной пищей, в случае если маршрут проходил мимо водоёма. Он заворачивал их в лопухи, укладывал в котомку и на привале вскрывал, надрезав ножом мышцу у смычки створок (створка, чавкнув, отскакивала — он воображал: как крышка на жилетных часах), выскабливал ногу-язык, насаживал на прутик и поджаривал над углями. В раковинах попадались неровные, холодные на языке жемчужины. Их он тут же глотал, считая знаком везения. В магазине «Ткани» на прилавке лежали разлинованные картонки с пришитыми к ним пуговицами. Среди них попадались красивые, похожие на броши. Отдельная картонка была выделена для перламутровых изделий. Семён покупал несколько видов по одной штуке и, придя домой, при помощи лупы, надфиля, бритвенного лезвия и паяльника изучал искусственный перламутр.

И вот однажды, когда он рассматривал гибкую слюду и слоистый обломок раковины, ему пришло в голову, что переливы перламутра связаны с его многослойностью. С тем, что он состоит из нескольких тонких слоёв с различным сопротивлением свету. Верхние — самые прозрачные для лучей, отражённых нижними, более плотными слоями, — выполняют ту же роль, что и бензиновая переливчатая плёнка на поверхности лужи. Таким образом, движущийся цвет разлитой нефти, многосоставный цвет белого света фантастически соединялся Семёном с доисторическими многослойными зеркалами: створками ископаемых моллюсков, послойно запечатлевших фрагменты древней эпохи. Семён воображал, что если осторожно счистить верхний слой перламутра на древнем моллюске, то вовне вырвется свет — фрагмент мира, существовавшего задолго до возникновения человека.

Идя вдоль речки, Семён всматривался в рельеф, вздымавшийся и опускавшийся на подступах к карьеру, и размышлял, каким был этот пейзаж в доисторические времена — до ледникового периода. Выглядело ли всё вокруг так же? Ему жутко было думать, что — да, всё было примерно как сейчас. То же солнце, перелески, только речка утекала вон за тот холм и уходила излучиной чуть восточнее, за ту гряду холмов. Пожалуй, она была шире, полноводнее, лес стоял гуще, выше. На водопой собирались великанские олени, носороги, похожие на бронепоезд, мамонты, саблезубые кошки с длинными кожистыми ножнами, оттянутыми клыками с брыл.

Так же бесчувственно Земля неслась вокруг Солнца.

И обширна была пустота: ничего, кроме пустоты.

Число лет, предшествующих его появлению на Земле, представлялось Семёну совершенно холодным. Оно выпадало из опыта в бессмыслицу. Кто видел Землю до него — до человека? Было ли время до того, когда его — когда ничего не было?

Однажды эти вопросы привели его к озарению, которое, впрочем, усугубило невозможность ответа. Он понял, что мир был создан вместе с человеком. Что все эти сотни миллионов лет хотя и имеют длительность, но они суть точка, «мера ноль» — несколько дней посреди течения плодородной вязкости человеческого зрения. Что длительность этих миллионолетий фиктивна — подобно длительности угасшего сновидения, подделываемого само́й скрупулезностью исследовательского припоминания.

Семён чувствовал: оставаясь один, помимо тишины он обретал что-то ещё, очень важное. Думая сейчас об этом, он уже мог это ощущение сформулировать, но не был уверен: в самом ли деле он так приближался к Богу, к врождённому и очень тревожному понятию скрытой явленности? О неизвестном Боге он думал как об особенном соположении умственного воображения и воображения тела, о природе которого он ничего не знал и которое мог бы сравнить скорее с необъяснимым инстинктом, чем с каким бы то ни было знанием. Например, с половым влечением, недавно ворвавшимся в его мир. Но Семён чуял, что если и возможно «обретение Бога», то оно как раз и было той мыслью, в которую он воплощался в лесу — в молчание, пробуждённое стрёкотом кузнечиков, гудением шмелей в клевере, кипрее, иван-да-марье, шорохом слабого дождя, запутавшегося в кронах, не достигнув головы, ладоней, земли; хрупом гусениц, скрежетом древоточца, скрипом коры, пронзаемой яйцекладом наездника, дробью дятла, сложносоставным шумом переломленного собственной тяжестью трухлявого дерева.

Кроме леса, речки, ландшафта, составляющего упоительную жуть его солнечного одиночества, было ещё одно особенное, тайное пространство — один из нескольких заброшенных карьеров, имевшихся в округе.

Он подходил к нему медленно, как ко входу в чудесное.

Разлом открытой добычи каменноугольного известняка обнажал пласты доисторических эпох, перетасованных тектонической эволюцией. Вертикальные склоны хранили отпечатки ископаемых животных, мозаичный портрет древней природы.

На дне карьера виднелось озеро — вправленный в рыхлый камень осколок бутылочного стекла. Пацаны говорили, что озеро это — бездонное.

Семён снимал котомку, разувался и ступнями — с недоверчивостью малограмотного слепого, перебирающего кончиками пальцев пупырышки Брайля, — нащупывал спуск.

Всем телом он приникал к тёплым, пахнущим школьным мелом глыбам известняка.

Миновав участок, поросший в расселинах осинником, он спускался к бурым пластам неолита, за которыми виднелись то почернелые, то жёлтые пластинчатые участки мезозоя. Над ними, на реющей верхотуре нависала пространная осадочная плоскость, с которой сколами добывают плитняк. Там и тут она была усыпана оспинами каверн, хранящих сокровища, предугаданные им в прошлом году с помощью бинокля.

Попав на эту парусообразную скошенную плиту, среди блёсток — мизерных вкраплений кварцевых и аметистовых друз, блеск которых и привлёк издали его внимание, — он обнаружил около двух десятков портретов доисторической живности.

Тем летом листок за листком он переносил к себе в альбом усатые танкетки трилобитов, пружинные «баранки» здоровых — в обхват — белемнитов, окаменелые зонтики существ, похожих на недоразвитых осьминогов, ребристые канты моллюсков, напоминающие уходящую вдаль улицу. Более плотные массивы камня были испещрены паршой коралловых скоплений, игл морских ежей, обломков раковин. Ниже двумя уровнями спуска, на тёмно-сером сколе встретились пучки хвоща, чёрный скошенный кусок дерева с ребристой гранью годичных колец, похожие на человеческие — пятипалые — отпечатки триасов. И — грудная часть и клюв птицеящера, за которых он едва не поплатился жизнью.

В младших классах они ходили купаться в этот заброшенный карьер. Была у них такая дурь: по самой ранней весне, когда ещё лёд держался в тенистых местах, под голым тальником, устраивали купания на терпёж: кому не слабо. Разжигали костёр — и после стояли вокруг, отворачиваясь от дыма и гримасничая от дрожи, держа на палках над огнём выжатые трусы. На озере был небольшой высокий остров, поросший берёзками, волчьей ягодой, бузиной. На нём они устроили тарзанку с мощным дальним забросом. Берёза пружинила, земля бешено срывалась из-под забранных к подбородку коленок, мчалась напором, рушилась куда-то вниз, как из-под крыла самолёта при отрыве, и бежала, замедляясь, вода, чтобы на полном останове — взмыть, принять восторг падения. Однажды в карьер спустились парень с девушкой. Сначала они загорали на полотенцах, потом оплыли остров и скрылись в зарослях. Ребята, переговариваясь шёпотом, подобрались к ним с другой стороны, затаились. Через некоторое время затрещали кусты, и, гогоча, пацаны посыпались в воду.

Зачастив в карьер, он стал пользоваться велосипедом — для сбережения сил, но не времени, поскольку приходилось пользоваться более длинной, но зато проезжей дорогой. Больше часа он только добирался до места — переваливая через железнодорожную насыпь, крутя педали через заводские зоны, через поле, лес, затем вдоль берега реки, — и выбирался с откоса в пылевое облако, облёкшее арочный Афанасьевский мост, так содрогавшийся под колёсами циклопических БелАЗов, что руль велосипеда вырывался из рук. С кузовов самосвалов летели камни, от которых надо было уметь увернуться.

Семён прятал велик в зарослях над белой пропастью карьера, доставал бинокль и подбирался к смотровому козырьку — к нависшей над Парусом глыбе, откуда, свесившись по грудь, подбирал маршрут спуска. Затем раздевался донага, натягивал самодельные поролоновые налокотники, наколенники, повязывал поясницу холстиной с вправленной в неё папкой, где лежали листы кальки, ломоть чёрного хлеба и грифели цанговых карандашей, растирал в ладонях каменную пыль и, всякий раз погибая от страха, начинал спуск.

Семён спускался со скоростью, сравнимой с медлительностью Солнца. Его тошнило от высоты. Замирая, он слеп от затягивающего взгляда вниз, когда осматривал выступ, на который следующим шажком должен был поставить ступню.

Он вжимался, впивался, вливался в камень всем телом, всем существом. Прилипал к нему ртом, чтобы зажать стон. Волна поднималась от паха по внутренностям, раскрывала и сковывала грудь, сжимала голову стальными обручами. Тогда он затаивался, поджидая, когда отпустит. Хватка постепенно давала ход дыханию. Он отрывал от камня губы и, не сразу набрав слюну, сглатывал вкус известняка, очень чистый. Подробное пятно от взмокшего тела — карта распластанного силуэта отделялась от него. Туловище, раскинутые руки, грудь, солнечное сплетение, бёдра, скелетные лодыжки, ладони и лицо — отверстые глазницы, полоска переносицы, раскрытый перекосом рот — не «О», а «О, Таласса!», контур Чёрного моря плюс след в паху, похожий на взвинченный абрис смерча и голову пчелы: грушевидные зенки, хоботок. Всё это — чего он сам был только призрак, так много балластовой жизни отлетало с него в том месте, — быстро тая на горячем камне, отползало вверх и вбок.

И он крался дальше, лаская свою тень.

Крупнозернистые снимки кайнозоя, втравливаясь в сетчатку, ползли вплотную к глазам. Они проникали оттисками в грудь, в ладони, бёдра, щёки — его тело было подобно просвечивающей подошве улитки, даровой лупе, слизывающей подражательным воспроизведением ландшафт времени.

Трепет уподобления Неживому охватывал его.

Тень съёживалась, жалась к ногам. Не раньше полудня Семён достигал уровня, на котором находилась «плантация». Прилеплял листы кальки хлебным мякишем и, пальцами катая жирный ломкий грифель, наспех замазывал сплошной штриховкой. Потом срывал, сминая, как вор при шухере, банкноты, сползал ещё и повторял действие.

Измождённый до дрожи, сняв толику урожая и приметив надел на следующую ходку, он быстро вскарабкивался обратно, бормоча на разный лад поговорку: «Жадность многих погубила. Любка фраера любила. Фраер Любку пригубил. Жадность фраера сгубила. Фраер Любку погубил». Подъём был кратно легче спуска — по биомеханической причине и потому, что во время него не случалось высотных обмороков: взгляд всегда был направлен вверх.

Выбравшись из мезозойской бездны, Семён ложился навзничь. Облака бессмысленно тянулись над головой. Чувство опустошения, вызванного пережитой опасностью, разливалось во всём его существе наслаждением. Небо расходилось, рассасывалось по его членам, и тёплый свет заката постепенно замещал ток крови.

Зачем ему, подростку, нужны были как воздух эти фортели — и тогда, и впоследствии оставалось загадкой. Одним окаянным любопытством их не объяснить. Палеонтологом Семён не стал, да и мысли такой у него никогда не возникало. Вот у его матери подобная мысль играла с воображением, когда она наблюдала, как сын возится с листами кальки. Отутюжив, он обрезал их, наклеивал на ватман, составляя по частям полный контур ископаемого. К девятому классу папки с этим зверинцем уже растворились в осадочном беспорядке антресолей.

Впоследствии Семён искал ответ в потайных отклонениях своей психики, которые выводил из рассказов матери о его младенчестве. Матери любят напоминать своим выросшим детям о том времени, когда они были невинны, находясь в полной их власти. В этом ещё одно сходство материнства с религией и природой. Оказывается, месяцев шести от роду у Семёна появилась пугающая привычка. Дрейфуя ползунком по полу, он норовил прибиться к стене, приникнуть к ней лицом, проползти вдоль — и вдруг переворачивался на спину и начинал биться темечком. Мать едва успевала подхватить его на руки. Став регулярными, эти фокусы всерьёз её пугали. Прежде чем заняться готовкой, она стала подвязывать сына под мышки к кроватной спинке, обложенной подушками. Научившись ходить, Семён избавился от припадков.

Но в детсадовском возрасте иного рода странность мимолетно задела его. Одно время — зима, немая ангина — он обожал часами стоять на подоконнике, вдавливая лоб в заснеженный пейзаж за окном, упорно стремясь поместиться в него целиком, втайне ожидая, когда прорвётся невидимая плоскость несвободы. И однажды стекло лопнуло.

И та история с его высотными путешествиями с третичного на меловой, юрский, триасовый, пермский этажи карьера закончилась неважно. Пытаясь дотянуться до птицеящера, Семён выполз на участок, незаметно затянувший его на склон почти отвесный. Слегка сорвавшись, успел затормозить — и получил обморочный ступор. Пять часов проторчал на Парусе, то обмирая, то плача, то равнодушно следя за каплями крови, пошедшей носом; они коротко сбегали вниз и, впитываясь порами камня, расползались в бурое пятно Аравийского полуострова.

Озеро блестело далеко внизу. В него ещё надо было попасть, и он раз за разом мысленно отмеривал отвес, параболу и отступ.

Уже солнце задело за почерневший край карьера, и тень наползла на озеро, уже четырнадцатый истребитель протянул в безмолвии белую канитель колеи, тающую, распушаясь, вслед за припозднившимся гулом; налетел ливень — хлобыстнул веером, хлынул по трещинам, ударил из одной в шею, стёк, просох; и белокаменная равнина, к которой он был прикован великим трусом, озарилась закатным светом. Тогда он выломал из стены гроздь кварцевых штырьков, положил в рот, закусил до хруста, чтоб не захлебнуться, прижался — и спружинил, хлопнув на отлёте руками по бёдрам.

Стена рухнула вверх — то набегая в лицо, то отдаляясь.

Падал он как бы внутри себя — в ту пустоту, что возникла на месте его мозга, на месте взмывших внутренностей, падал долго, успел зажать затрепетавшие ноздри, поднять подбородок. Берега озера были отвесные — одним шагом набирали десяток метров глубины, так что в воду он вошёл хотя и близко, но благополучно, не поломавшись; сознание не потерял — от удара, едва не оторвавшего голову. Но всплывал так долго — в изумрудном столбе тесного разлома, полного пузырькового бурлящего серебра, — что едва достало сил догрести до уступа.

Подплыв, стал пить — пить, пить, кусать воду вокруг, хлебать, глотать, задыхаясь. Просидел до темноты, неотрывно глядя, как дрожат и елозят на воде листы из его папки, привлёкшие белизной стайки мальков и верховок. Сидел, и в голове были только эти мальки, верховки, привлечённые листами, как мотыльки лампой, как звёзды — прорубью.

Возвращаясь за полночь домой, шёл опираясь на руль велосипеда, не в силах на него забраться.

Звёзды в синих лодках качались над головой.

Семён вышел из леса — и стал подвигаться к заводской зоне, громоздившейся змеевиками перегоночных колонн, скобками трубопроводов, развалами погрузочных терминалов, вагонными крепостями, складами арматуры, башнями цементных мельниц, наклонными галереями элеваторов. Он приблизился к освещённой площадке, на которой высилась, уходя в тень, гора керамзита и стоял зарывшийся в неё работающий бульдозер. Семён отлично знал этот агрегат, знал бульдозериста. Дизель свой он никогда не глушил на ночь, чтобы с утра не возиться с тугой заводкой, грозившей полдневным простоем.

Семён взобрался в кабину, рванул на себя рычаги. Машина отступила, крутанулась — и врезалась в рыхлую гору.

Выпрыгнув на ходу, Семён потонул в шершавых цокающих кругляшках. Выбрался вплавь, вскочил на велосипед. Хрустнула цепь от напора педалей. Створчатые перепонки взметнули воздух, его непрерывно мощное движение охватило скальп, мрак выдавил глаза.

Скоро он прошил тьму пустырей поселковых окраин. Дома, ничего не объясняя, рухнул и проспал чуть меньше суток, в которые всё время видел бульдозер, бесконечно таранящий пустую, позвякивающую породу будущего. Кто-то невидимый перебирал рычаги в пустой кабине с ожесточённостью безумца. Затем наступила тишина, и потекли под руками полотна известняковых пластов, наслаиваясь облачной чалмой, погружая в бездонность. Пустóты, наполнявшие отпечатки древних моллюсков, растений, становились стеклянистыми, мутнели, темнели — и сочные побеги отделялись от камня, распускаясь, шевелясь в ладонях Семёна, сплетаясь в зародыш, который жил и развивался и в котором он силился, страшась… — и всё-таки узнал себя.