Целый месяц я работал за двоих: по ночам, как обычно – для утренней газеты, а по утрам – для вечерней, подменяя другого человека, который ушел в отпуск. Такой распорядок дня был изнурителен, хоть работа в двух местах и занимала всего шесть часов в сутки. В редакции собственной газеты я появлялся около десяти вечера: встречался с редактором, выбирал тему, писал статью, исправлял ошибки, болтал, наводил порядок на рабочем месте… все это как правило оканчивалось к часу ночи. То есть лечь спать я мог только в два, а то и в три часа, после ужина в клубе.

В обычных условиях это было нормально, ведь я мог спать сколь угодно долго, но работая и на вторую газету, мне нужно было просыпаться около семи и приходить в редакцию к восьми. Естественно, что к полудню я чувствовал себя измотанным, и это после всего двух часов работы над подготовкой передовицы и прочих мелочей.

Но этот ужас окончился, и впервые за месяц я позволил себе позавтракать в полдень и спокойно пролистать утреннюю газету. Меня очень заинтересовало начатое накануне расследование – оно касалось смерти одного человека, с которым я когда-то был немного знаком.

Его звали Гэвин Кингскоут, и он был свободным художником и, насколько я понял, располагал небольшим собственным капиталом. В былые времена мы жили в одном доме, но так как я возвращался домой очень поздно, а уходил из дома очень рано, мы так толком и не познакомились. Впоследствии, насколько мне известно, он провернул несколько удачных сделок на бирже, и переехал в Финчли. [1]

В газете сообщалось, что однажды утром он был найден мертвым в гостиной, которая пребывала в полном беспорядке, как и прочие комнаты в доме. Карманы покойного были опустошены, его часы, а также еще несколько ценных мелочей пропали. Вечером накануне трагедии в этой комнате с ним был приятель, он и оказался последним человеком, который видел мистера Кингскоута живым. Был арестован садовник, время от времени приходивший наводить порядок в саду – следы, найденные у французского окна гостиной, точно соответствовали его ботинкам.

Я закончил с завтраком и с газетой, когда миссис Клейтон, экономка, пришла, чтобы убрать со стола. Она была сестрой хозяйки дома, в котором ранее жили мы с Кингскоутом, собственно, так я и нашел свою нынешнюю квартиру. Я не видел ее с тех пор, как впервые сообщили о преступлении, так что я сказал:

– Миссис Клейтон, ужасные новости о мистере Кингскоуте. Вы знали его?

Судя по всему, она только и ждала подобного замечания, так как она тут же выплеснула на меня все, что она знала:

– Да, сэр, это ужасно! – вскричала она. – Бедный молодой человек! Бывая у сестры, я часто видела его, и он всегда был так мил и приятен, не то что некоторые. Моя сестра совершенно расстроена, уверяю вас, сэр. Как вы думаете, сэр, что произошло в прошлый вторник? Вы помните ту комнату, в которой мистер Кингскоут так чудесно расписал панели в золотых, голубых и розовых тонах? Он говорил моей сестре, что из-за этого она всегда сможет вспоминать его. Итак, в той комнате поселились двое молодых… никак не могу назвать их джентльменами, сэр! Итак, эти двое вандалов соскребли всю краску с панелей и изрубили их в щепки! Вот такие вот джентльмены! А на следующее утро они сбежали, полагаю, испугавшись, что им придется оплатить убытки. Это произошло в прошлый вторник, а на следующий день и сам молодой джентльмен был убит в собственном доме, а ведь он как раз собирался жениться! Вот ужас-то! Помню, он говорил…

Миссис Клейтон была хорошим человеком, но начав говорить, она не могла остановиться. Какое-то время я позволял ей изливаться, а затем встал, собираясь выйти. Я хорошо помнил те панели, что были варварски уничтожены. Они просто преобразили старую комнату, придав ей красоту. Когда я съезжал, они еще не были окончены, и миссис Лэмб, хозяйка, показала их мне в тот день, когда Кингстон отсутствовал. Стены дома были обиты белыми панелями, и Кингскоут изрисовал их эксцентричными, но милыми узорами, очевидно, вдохновившись работами мистера Уистлера.[2] Завитушки, цветы и бабочки причудливо заполняли панели, придавая обыденной комнате атмосферу богатства и элегантности. Разрушившие все это вандалы уничтожили лучшее, что было в комнате.

У меня не было никаких планов на день, и я заглянул в контору Хьюитта. Тот читал записку – вскоре он сообщил мне, что час назад, когда он отсутствовал в конторе, ее оставил брат того самого художника.

– Он не вполне удовлетворен тем, как полиция ведет дело, – заметил Хьюитт. – Он просит меня приехать в Финчли и осмотреться. Вчера мне бы пришлось отказать ему, ведь я веду сразу пять дел, но сегодня обстоятельства позволяют мне выделить на это день-другой. Говоришь, ты знал погибшего?

– Весьма поверхностно. Когда я жил в Челси, он был квартирантом в том же доме, что и я.

– Ну, хорошо; думаю, я должен посмотреть. Тебе интересен этот случай? Если ты не занят, не хочешь ли ты пойти со мной?

– Буду очень рад, – ответил я. – У меня все равно нет никаких планов на сегодня. Ты отправишься туда прямо сейчас?

– Думаю, да. Керретт, поймайте кэб. Кстати, Бретт, в какой из газет дознание описано лучше всего? По пути я просмотрю ее.

Я не смог ответить на вопрос Хьюитта, поскольку сам я видел только одну газету. Так что мы купили несколько разных изданий. Оказавшись в кэбе, я нашёл нужные заметки, и Мартин Хьюитт изучил их. В целом, дело представлялось так:

Сара Додсон, служанка, заявила, что работает в «Плюще», то есть в доме покойного, пять месяцев, и кроме нее в доме есть только одна служанка – экономка и повариха в одном лице. Вечером минувшего вторника обе служанки пошли спать незадолго до одиннадцати, оставив мистера Кингскоута наедине с его другом в гостиной. После этого она уже не видела хозяина живым. На следующее утро, собираясь открыть окна гостиной, она, к своему ужасу, обнаружила там тело мистера Кингскоута с окровавленной головой. Она немедленно подняла тревогу и по приказу экономки, вызвала врача и сообщила в полицию. Отвечая на вопросы, свидетельница показала, что ночью она не слышала никакого шума и не замечала ничего подозрительного.

Ханна Карр, экономка и повариха, показала, что была в услужении у покойного мистера Кингскоута с тех самых пор, как тот поселился в коттедже «Плющ», то есть более го­да. В последний раз живым она его видела во вторник вечером, в половине одиннадцатого. Она постучала в дверь гостиной, где мистер Кингскоут был со своим другом. Она хотела знать, не требуется ли от нее чего-то еще. Не получив никаких приказаний, вскоре она отправилась спать. Утром ее позвала предыдущая свидетельница, которая только что спустилась и обнаружила тело покойного, как и описывалось раньше. Часы и цепочка последнего пропали, как и кольцо, которое тот обычно носил, а его карманы, были вывернуты. На всем первом этаже был беспорядок: бюро, письменный стол и все ящики были открыты, а в замочной скважине осталась висеть связка ключей, кото­рую покойный обычно держал при себе.

Во вторник покойный взял в банке немного денег на текущие расходы; она не знает, какую именно сумму. Ночью она не слышала и не видела ничего подозрительного. Помимо нее и Додсон в доме не было постоянных слуг; иногда приходила уборщица, а также неподалеку жил садовник, к которому обращались при необходимости.

Следующим показания давал мистер Джеймс Уидлер, хирург. Первая свидетельница вызвала его утром в среду, между семью и восемью часами утра. Он отчитался о положении тела: мертвец лежал лицом вниз на полу, его ноги были в восемнадцати дюймах от ок­на, а голова – у камина. На голове были три ра­ны, одна из которых, вероятно, и стала причиной смерти. По-видимому, все они были нанесены одним и тем же тупым предметом – например, дубинкой или кистенем. Они не могли быть нанесены кочергой. Смерть наступила в результате сотрясения мозга, и когда свидетель впервые увидел покойного, тот был мертв уже семь или восемь часов. Впоследствии сви­детель осмотрел его более тщательно, но так и не нашел никаких следов борьбы; судя по положению ран и их тяжести, он должен был заключить, что на покойного неожиданно напали сзади, и смерть была мгновенной. Судя по состоянию трупа, здоровье покойного было отличным.

Показания дала и полиция. В них говорилось, что заперты были все окна и двери, за исключением парадной двери – она хоть и была закрыта, но не заперта. Ставни на французских окнах гостиной были заперты. Ни в столе, ни в открытых ящиках не нашлось никаких денег; если там что-то и хранилось, то оно было украдено. В карманах не было ничего, за исключением маникюрных ножниц, а на теле не было ни часов, ни кольца. На садовой клумбе остались следы, так что полиция смогла предпринять определенные шаги. Но на садовых дорожках не было никаких следов, так те были покрыты гравием.

Мистер Александр Кэмпбелл, биржевой маклер, заявил, что знал покойного несколько лет и вел его дела. Они с мистером Кингскоутом часто посещали друг друга, и в минувший вторник они ужинали в коттедже «Плющ». Они беседовали почти до полуночи, после чего мистер Кингскоут сам выпустил его, так как слуги уже легли спать. Здесь свидетель возбужденно добавил: «Вот и все, что я знаю об этом ужасном деле, и больше я не могу ничего сказать. Чего добивается полиция, повсюду следуя и шпионя за мной...».

Коронер: Мистер Кэмпбелл, прошу, успо­койтесь. В делах такого рода полиция действует так, как считает нужным. Я уверен, вы бы не захотели, чтобы они упустили какую-нибудь возможность вы­яснить правду.

Свидетель: Конечно. Но если они подозревают меня, то почему не говорят об этом? Это невыносимо – быть…

Коронер: К порядку, к порядку, мистер Кэмпбелл. Вы здесь для дачи показаний.

Тогда свидетель, отвечая на вопросы, показал, что французское окно в гостиной на протяжении всего вечера оставалось открытым, ведь погода была очень теплой. Он не может припомнить, закрыл ли его покойный перед тем, как проводить гостя, но он определенно не закрывал ставни. Уходя, свидетель не видел никого поблизости дома.

Мистер Даглас Кингскоут, архитектор, заявил, что покойный был его братом. Они не виделись несколько месяцев, так как он проживает в другой части страны. Он уверен: его брат был состоятельным человеком, так как за последние год-другой он провернул несколько хороших сделок. Не зная никого, кто мог бы желать брату зла, он не может предположить иного мотива, чем обычное ограбление. Через несколько недель его брат должен был жениться. Отвечая на дальнейшие вопросы по этой теме, свидетель показал, что брак должны были заключить еще год назад, когда покойный приобрел коттедж «Плющ». Но невеста понесла тяжелую утрату, была в трауре и вместе со своей семьей уехала за границу. По мнению свидетеля, она вскоре должна вернуться в Англию.

Уильям Бейтс, приходящий садовник, был взят под стражу. Ему зачитали предупреждение о правах, но он согласился дать показания. Сви­детель, в состоянии возбуждения, признался, что в четыре часа ут­ра он был в саду, но только для ухода за растениями, а об убийстве он ничего не знал. Вместе с тем он признал, что у него не было другой работы кроме той, которую он закончил на­кануне. При дальнейшем допросе сви­детель сделал еще несколь­ко про­тиворечивых заявлений и в конце концов сказал, что при­ходил, чтобы выкопать несколько растений.

Затем дознание было отложено.

Так обстояло дело – в нем не было ничего особенного, хотя мне показалось, что некоторые его аспекты стоят внимания. Я спросил Хьюитта, что он думает.

– Пока что совершенно невозможно составить мнение, старина. Погоди, пока мы не осмотрим место преступления. Есть множество вероятностей. Например, друг Кингскоута, Кэмпбелл, мог и вернуться – кстати, через французское окно. Может быть, Кэмпбелл задолжал ему, а может и нет. Может, все как-то связано с предстоявшей свадьбой, а может и нет. Вероятностям нет предела, и сообщения в газетах – лишь сухая шелуха. При ближайшем рассмотрении мы сможем изучить другие возможности, исходя из более детальной информации. Вполне возможно, что несчастный садовник совсем не виновен. Мне кажется, что он пошел на сравнительно безобидную хитрость, что не такая уж и невидаль для его профессии. В четыре утра он пришел, чтобы выкрасть немного цветов, высаженных им накануне. И когда его стали расспрашивать об этом, он почувствовал себя неловко. Какие у него еще могли быть причины топтаться по клумбам? Интересно, осмотрела ли грядки полиция на предмет выкорчеванных цветов? Они также могли спросить экономку, не пропали ли какие-нибудь растения. Посмотрим.

Мы болтали о том о сем, пока поезд не подошел к Финчли, и среди прочего я упомянул о вандалах, которые разгромили старую квартиру Кингскоута. Это заинтересовало Хьюитта.

– Занятно, очень занятно, – пробормотал он. – Что-нибудь еще было повреждено? Мебель, например?

– Не знаю. Миссис Клейтон ничего об этом не говорила, а я не спрашивал. Дело и без того неприятное. Роспись была по-настоящему хорошей, и я не могу себе представить большей подлости, чем так поглумиться над собственностью приличной женщины.

Затем Хьюитт заговорил о других случаях вандализма, ставшего следствием то ли странного чувства юмора, то ли излишнего озорства. Он привел несколько курьезных и забавных случаев в музеях, ущерб от которых был столь велик, что для обнаружения преступников обращались к нему. Находить виновных было не всегда легко, поскольку у них не было разумного мотива; так что такие расследования не всегда были успешны. Одно из этих дел касалось порчи картины из-за слепой зависти художника-соперника. Дело было замято путем крупного возмещения убытков. Если бы я только мог назвать имена причастных к нему лиц, это сильно удивило бы многих читателей.

Коттедж «Плющ» в Финчли был небольшим домиком, расположенным в небольшом саду, – всего в треть акра, не больше. Парадная дверь была всего в дюжине ярдов от дороги, но хорошо укрыта зарослями деревьев и кустарников. Мистер Даглас Кингскоут еще не вернулся из города, но экономка, почтенная умная женщина, была готова показать нам дом, зная о намерении своего хозяина обратиться к Мартину Хьюитту.

– Первым делом я заметил: кто-то закрыл все ящики и стол, – заявил Хьюитт, когда мы оказались в гостиной. – Это досадно. И, что гораздо хуже, пол вымыли, а ковер убрали. Полагаю, это из-за того, что полиция уже окончила свой осмотр, а мой осмотр от этого отнюдь не выиграет. Осталось ли хоть что-нибудь на том же месте, где оно было во вторник утром?

– Сэр, понимаете ли, все было в таком беспорядке, – начала экономка, – а полиция окончила свою работу…

– Ясно. Вы привели всё в порядок? Ох, уж этот порядок! Он мне часто дорого стоил. Что касается остальных комнат, в них вы тоже навели порядок?

– Конечно, я убрала все комнаты, которые были в беспорядке, сэр.

– В беспорядке? Позвольте осмотреть их. Но погодите минутку.

Хьюитт распахнул французское окно и внимательно осмотрел шпингалеты. Опустившись на колени, он осмотрел пазы, в которые входили задвижки, а затем быстро взглянул на ставни. Он открыл ящик-другой и попытался открыть замки ключами, принесенными экономкой. Она пояснила, что это ключи мистера Кингскоута. Во всех комнатах первого этажа Хьюитт некоторые предметы изучал пристально, а другие осматривал лишь поверхностно – по непонятному мне принципу. Затем он попросил показать ему спальню мистера Кингскоута. Поскольку порядок в ней не был нарушен, то после обнаружения преступления там никто не убирал. Там, по словам экономки, были не заперты все ящики, за исключением двух – одного ящика в шкафу, и второго в туалетном столике. Их мистер Кингскоут всегда держал запертыми. Хьюитт немедленно и без затруднений выдвинул оба ящика. В них находились бумаги и всякая всячина. Содержимое этих ящиков было в хаотичном беспорядке, тогда как в незапертых ящиках вещи лежали очень аккуратно.

– Вероятно, полиция не обратила на это внимания, – заметил Хьюитт. – Как и на такую обычную вещь, – добавил он, указав на погнутый гвоздь, лежавший у края ковра.

Экономка не заметила за этими словами никакого подвоха, ведь это был всего лишь гвоздь, но я увидел, что Хьюитт быстро спрятал его в карман.

Мы направились к выходу. В воротах мы встретили мистера Дагласа Кингскоута, который возвращался из города. Он представился и удивился, что мы были так недолго и уже уходим.

– Мистер Хьюитт, за столь короткое время вы ведь не могли найти никакого следа? – спросил он.

– Да нет, – довольно сухо ответил Хьюитт. – Но задержись я хоть даже на месяц, я вряд ли смог бы извлечь больше из тщательно вымытого пола и приведенных в порядок комнат. Честно говоря, не думаю, что вам стоит от меня чего-то ожидать. У полиции намного больше шансов – они могли обследовать место преступления. А я всего лишь осмотрел несколько комнат, увидев то же, что можно было бы увидеть в любом меблированном доме. Следы работы горничной перекрыли все остальные.

– Мне очень жаль; я большего ожидал от полиции, да и меня не было здесь, так что я не мог предотвратить уборку. Но я все-таки думаю, что ваши известные способности…

– Уважаемый сэр, мои «хорошо известные способности» – это всего лишь добросовестное использование здравого смысла. Но с его помощью нельзя увидеть невидимое.

– Но разве мы не можем вернуть комнаты в то состояние, в котором они были? Кухарка может припомнить…

– Нет, нет. Так станет еще хуже: старания кухарки только наложатся на усилия горничной. Лучше оставьте это дело мне.

– Так вы не бросаете дело? – удивился мистер Кингскоут.

– О, нет! Пока что я не бросаю его. Знаете ли вы что-нибудь о личных бумагах вашего брата?

– До его смерти я ничего не знал о них. Я просмотрел их, но это всего лишь заурядные письма. Подозреваете, что вор мог украсть бумаги?

Держа руки на трости у себя за спиной, Мартин Хьюитт внимательно взглянул на собеседника и покачал головой:

– Нет. Я бы так не сказал.

Пожелав Дагласу Кингскоуту доброго дня, мы направились к вокзалу.

– Так досадно из-за того, что все прибрали, – заметил Хьюитт. – Останься все нетронутым, к этому времени расследование могло бы быть окончено. Но, как бы то ни было, нам нужно съездить и на твою старую квартиру.

– Мою старую квартиру? – удивился я. – Почему?

Широко улыбнувшись, Хьюитт повернулся ко мне.

– Потому что это единственное место, где можно увидеть повреждённые панели, – пояснил он. – Это ведь в Челси?

– Да, в Челси. Но почему… Ты предполагаешь, что те вандалы могли не только разломать панели, но и убить расписавшего их художника?

– Если так, – снова улыбнулся он, – то их баловство зашло слишком далеко, не так ли? Для обычного вандализма как-то чересчур.

– Так значит ты не думаешь, что что они виновны в убийстве? Тогда что ты имеешь в виду?

– Старина, я не имею в виду ничего кроме того, что я сказал. Дело кажется довольно интересным, хотя на первый взгляд и не выглядит таковым. Оно увлекло меня, и так сильно, что я забыл принести соболезнования Дагласу Кингскоуту по поводу его утраты. Задача есть задача, будь то кража, убийство, происки или что-то еще, и я думаю только о решении проблемы. Зачастую работа заставляет меня забывать о человеческих чувствах. Ты часто проявлял льстящий мне интерес к моей работе, и теперь у тебя есть возможность поупражнять свой здравый смысл – так же как я постоянно упражняю свой. Ты должен увидеть все улики, которые я соберу (если только мне удастся найти хоть что-то), и ты должен составить собственное умозаключение. Это будет задачкой для тебя; будь у меня ученик, я бы давал ему такие задачки. Так что я поделюсь с тобой своей информацией, и дерзай. Ты знаешь все, о чем говорилось на дознании, и ты видел все, что я делал в коттедже «Плющ»?

– Думаю, да. Но это мне ни о чем не говорит.

– Хорошо. Тогда послушай меня. На что похож этот случай? Как бы ты классифицировал это преступление?

– Так же, как и полиция. Обычное дело об убийстве и ограблении.

– Это вовсе не обычное дело. Будь это так, я не смог бы узнать даже той малости, которую уже знаю. Обычные дела всегда трудны. Хоть преступник и был опытным взломщиком, но пришел он не ради кражи. Думаю, дело никак не связано ни с ожидаемой женитьбой, ни с Кэмпбеллом – по меньшей мере, с ним лично, ни с садовником. Преступник был знаком с убитым, и он был хорошо одет. Он (или один из них – мне кажется, что их было двое) успел поговорить с мистером Кингскоутом прежде, чем произошло убийство. Он пришел попросить что-то, с чем мистер Кингскоут не желал расставаться. А может, у мистера Кингскоута и не было этой вещи. И она не была громоздкой. Теперь у тебя есть та же информация, что и у меня.

– Но при чем здесь слепая озлобленность, побудившая кого-то сперва разрушить труд человека, а затем напасть на него самого?

– Озлобленность не всегда слепа, да и слепой бывает не только злоба – люди с прекрасным зрением иногда бывают слепы, даже детективы.

– Но откуда у тебя вся эта информация? Как ты пришел к выводу, что грабитель не хотел грабить, что он был хорошо одет и так далее?

Хьюитт снова улыбнулся.

– Я увидел это, старина, просто увидел. А вот и поезд.

По пути в город, после того, как я подробно описал роспись Кингскоута на панелях пансионата, Хьюитт попросил меня припомнить имена и профессии моих соседей по пансионату.

– Когда ты съехал оттуда? – также спросил он.

– Года три назад, а может и больше. Я помню самого Кингскоута; студента-медика – по-моему, Джеймса Тернера, Харви Чаллитта, подмастерья ювелира, он оказался мошенником и сейчас отбывает срок в пять лет за подлог (кстати, он занимал ту комнату, которую мы собираемся осмотреть – после того как его арестовали, его комнату занял Кингскоут, это было за год до того, как я съехал). Еще там был Нортон – не знаю толком, чем он занимался; полагаю, чем-то в Сити[3]; и Картер Пэджет из адмиралтейства. Сейчас я больше никого не помню, но жильцы часто сменялись. Но ты, конечно, сможешь узнать об этом и у миссис Лэмб.

– Конечно. Какой у нее адрес?

Я продиктовал ему адрес, и наш разговор увял. На вокзале Фаррингдона мы вышли, и Хьюитт нанял два экипажа. Забираясь в один из них, он указал мне на второй, сказав:

– Отправляйся прямиком к миссис Лэмб. Она может сжечь обломки панелей или навести порядок, а ты можешь успеть остановить ее. Я же должен навести справки, но я приеду не позднее, чем через полчаса после тебя.

– Должен ли я рассказать ей о нашей цели?

– Скажи только о том, что я попытаюсь отыскать ее вандалов, не больше.

Хьюитт запрыгнул в свой экипаж и был таков.

Миссис Лэмб я застал всё ещё раздражённой из-за происшедшего четыре дня назад. К счастью, она оставила комнату с панелями точно в таком же виде, в котором она была, в надежде на то, что это поможет ей добиться возмещения ущерба, если жильцы все-таки вернутся.

– Видите ли, сэр, – пояснила женщина, – они уплатили за комнату до конца недели, так что еще могут вернуться, хоть я и сомневаюсь в этом. Тот молодой человек казался таким приятным. «Мой кузен практически инвалид, – сказал он, – он только что оправился от болезни легких и приедет в Лондон только поздно вечером. Он едет из Бирмингема, и хоть мы его и очень хорошо укутали, я опасаюсь, как бы он снова не простудился». Снимая комнату, он вел себя как джентльмен, упомянув имена нескольких знакомых мне джентльменов, которые прежде жили здесь. А затем он положил на этот самый столик, – миссис Лэмб указала рукой, словно это делало рассказ еще более удивительным, – он положил на этот столик недельную плату, сказав: «Полагаю, это наилучшая рекомендация, миссис Лэмб». Он не торговался об оплате, и вообще в отношении чего-либо еще. У него была лишь небольшая сумка; он сказал, что весь багаж находится у его кузена в поезде, и поскольку его очень много, багаж прибудет только на следующий день. Затем он вышел и вернулся только в одиннадцать ночи – со своим кузеном. Их впустила Сара, а на утро их уже не было! После себя они оставили вот это, – бедная миссис Лэмб с возмущением указала на разломанные панели. – Если джентльмен, о котором вы говорили, сможет разыскать тех негодяев, то я подам на них в суд, пусть это и будет мне стоить десяти фунтов. Я уже говорила об этом с констеблем, но он выглядит глупцом. По его словам, если я знаю, где они, то смогу подать на них в суд, обвинив их в причинении ущерба. Понятно, что если бы я знала, где они, я смогла бы пожаловаться на них, но как же мне их найти? Мистер Джонс назвал мне свою фамилию, но сколько в Лондоне этих Джонсов?

Я не представлял себе, что отвечать на такой вопрос, но, насколько смог, попытался посочувствовать миссис Лэмб. Далее она, подобно своей сестре, выразила соболезнования по поводу смерти мистера Кингскоута, но поскольку ее мысли занимал акт вандализма, она снова перескочила на него.

– Выглядит так, – сказала она, – словно некий недоброжелатель одним вечером разрушил труды молодого джентльмена, а спустя сутки убил и его самого!

Я внимательно осмотрел разрушенные панели, питая смутные надежды самостоятельно прийти к неким выводам. Но увы – я не мог сделать никаких выводов. Панели, утолщенные в центре и утоньшающиеся к краю, были вырваны из окантовки и буквально расколоты в щепки – те лежали кучей в камине и на полу. Все панели в комнате были разбиты подобным образом, в результате чего образовалась куча обломков, которые отличались от вороха для растопки разве что тем, что с одной стороны они были окрашены. Да и то, как я заметил, во многих местах краска была ободрана. Ковер лежал у камина – видимо, он использовался, чтобы заглушить шум. Вандализм, глупый и бессмысленный – вот и весь вывод, какой я только смог сделать.

Кузена мистера Джонса видела лишь Сара – тем вечером она впустила его дом, но он был до того закутан, что она толком не разглядела его и не смогла бы узнать, увидь она его еще раз. Что же касается самого мистера Джонса, то миссис Лэмб была уверена: она сможет узнать его.

Хьюитт задерживался, и я успел проголодаться (ведь мы не обедали) еще задолго до того, как звонок в дверь известил о прибытии сыщика.

– Мне нужно было дождаться ответа на телеграмму, – пояснил он, – но теперь у меня есть запрошенная информация. А это те самые панели, не так ли?

Было бы интересно узнать, что же подумала миссис Лэмб о дальнейшем поведении Мартина Хьюитта. Она в изумлении наблюдала за тем, как он поочередно брал щепку за щепкой, пристально разглядывая их, как будто это помогло бы разыскать негодников, расколотивших панели. Наконец, Хьюитт собрал пригоршню обломков и протянул ее мне:

– Бретт, сложи их на столе. Посмотрим, к каким выводам ты придешь.

Я перевернул обломки окрашенной стороной вверх и сложил их в целую панель, точно воссоздав рисунок.

– Это целая панель, – сказал я.

– Хорошо. Теперь присмотрись к обломкам повнимательней и скажи, заметил ли ты что-то особенное? Отличаются ли какие-нибудь из них от прочих?

Я присмотрелся.

– Вот у этих двух на краях есть полость, заполненная какой-то замазкой. Соединенные вместе, они образуют круглое отверстие, возможно, дупло, диаметром с полдюйма.

– Дупло? – переспросил Хьюитт.

– Ну, не дупло, дыра ведь не сквозная. Так, углубление, наверное, с полдюйма.

– Что-то еще? Присмотрись к древесине. Например, ее цвету.

– Он явно темнее, чем у остальных обломков.

– Это так, – Хьюитт взял два обломка с углублениями, смахнул остальные в кучу и обратился к хозяйке: – До мистера Кингскоута эту комнату занимал Харви Чаллитт, он еще попал в неприятности из-за подлога. Не у него ли за несколько месяцев до ареста украли бриллианты?

– Да, сэр, – недоуменно ответила миссис Лэмб. – На него напали, усыпив хлороформом, прямо на лестнице его конторы.

– Точно, а затем, когда его арестовали за подлог, мистер Кингскоут перебрался в его комнату?

– Да, и это очень обрадовало меня. После того позора, который выпал на мой дом, было бы трудно найти жильцов для той самой комнаты, и я думала…

– Да, это была очень неловкая ситуация, – нетерпеливо перебил ее Хьюитт. – Вернемся к тому человеку, который арендовал комнату в этот понедельник – вы ведь никогда не видели его прежде, так?

– Да, сэр.

– Похож ли на него этот человек? – Хьюитт протянул хозяйке фотографию.

– Ну… да, это он!

Удовлетворенно хмыкнув, Хьюитт вернул фотографию обратно в карман жилета и взялся за свою шляпу.

– Полагаю, вскоре мы разыщем этого молодого джентльмена, миссис Лэмб. Это не особо респектабельный джентльмен, и, вероятно, это даже к лучшему, что у вас он не проживает. Бретт, пошли, – добавил он, – этот день прошел не зря.

Мы направились к ближайшему телеграфу. По пути я спросил:

– Это заштукатуренное дупло в куске дерева воодушевило тебя. Это что, важная улика?

– Да. Но и другие куски тоже важны.

– Но почему?

– Потому что в них нет отверстий, – сыщик взглянул на мое удивленное лицо и рассмеялся. – Пошли, больше я не стану озадачивать тебя. Вот и почта. Я отправлю телеграмму, а затем мы пообедаем у «Лузатти».

Когда Хьюитт отправил телеграмму, мы отправились к «Лузатти». Среди актеров, журналистов и прочих ценителей хороших обедов ресторан «Лузатти» был хорошо известен. В поисках тихого и спокойного места мы поднялись наверх и сели за столик в нише прямо за дверью. Заказав обед, Хьюитт начал разговор:

– Расскажи, к какому ты пришел выводу насчет убийства в «Плюще»?

– Я? Ни к какому. Мне очень жаль, что я так глуп, но у меня нет совсем никаких идей.

– Тогда я дам тебе точку отсчета. В этой газетной статье (ради тебя я выдернул ее из своего архива) говорится об ограблении Харви Чаллитта, оно произошло за несколько месяцев до его ареста. Прочитай ее.

– Но я и так хорошо помню обстоятельства того дела. Компания, в которой он работал, поручила ему отнести бриллианты в офис другой фирмы, на первый этаж. Это была самая незагруженная часть дня, и было безлюдно. На полпути вниз на него набросились и усыпили хлороформом, украв бриллианты на пять или шесть тысяч фунтов – это были небольшие камни, каждый из которых стоил не больше тридцати фунтов. Чаллитт пролежал на лестничной площадке без сознания до тех пор, пока на него не наткнулся один из партнеров – тот обратил внимание, что Харви отсутствует слишком долго и пошел его искать. Вот и вся история.

– Да, это все. И к чему это приводит?

– Боюсь, что я не вижу связи между этими делами.

– Тогда я дам тебе еще одну наводку. Только что я отправил полиции телеграмму. Результатом должен стать арест Харви Чаллитта и его сообщника Генри Гилларда (также известного под именем Джонса). Их обвинят в убийстве Гэвина Кингскоута. Итак?

– Чаллитт! Но он же в тюрьме.

– Спокойно, просто поразмышляй. Его посадили на пять лет – хоть это и было его первое преступление, но подлог посчитали тяжким нарушением закона. Ты уехал из Челси более трех лет назад, и, как ты сам рассказал мне, проблемы у Чаллитта начались за год до того. То есть, четыре года назад. Примерное поведение в тюрьме позволяет сократить срок до этого или чуть меньшего периода. Как бы то ни было, Чаллитт вышел на свободу чуть более недели назад.

– Но я все еще не понимаю, к чему ты клонишь.

– Кто рассказал про то, как у Чаллитта украли бриллианты?

– Он сам.

– Точно. Он сам. А судя по тому, что мы знаем о нем сейчас, выглядит ли он как человек, рассказам которого нужно беспрекословно верить?

– Ну… нет. А, думаю, что понимаю! Хотя, нет. Ты имеешь в виду, что он сам их украл? Сейчас я смутно представляю, к чему ты клонишь, но все еще не могу понять до конца. Все вместе чересчур сложно сложить.

– Немного сложно, чтобы справиться с первой попытки, так что я все расскажу. Дело вот в чем. Харви Чаллитт – хитрый парень, решивший украсть бриллианты с места работы. Но сначала он подготовил тайник возле лестницы в своей конторе, а когда представилась возможность, он спрятал в него камни, плеснул хлороформа и даже вдохнул его – вот и все. Чаллитта нашли и принесли в контору, а драгоценности пропали. Он рассказал, будто на него напали, и ему поверили.

Потом он забрал похищенное из тайника и отнес домой. Но что же ему делать с камнями? Он еще не мог продать их, поскольку все знали о краже, а сам он был хорошо известен среди ювелиров. Являясь новичком в криминальном мире, он не знал никаких скупщиков краденого, а если бы и знал, то все равно предпочел бы подождать, чтобы впоследствии продать бриллианты по полной цене. Если не спрятать добычу понадежнее, то всегда остается опасность оказаться разоблаченным, так что он придумывает новый тайник. Он знал: если появятся какие-либо подозрения, то его комната будет обыскана в первую очередь, так что он принялся искать тайник понеприметней. Конечно, он подумал о том, чтобы снять панели и спрятать украденное за ними. Но это слишком просто: полиция наверняка заглянула бы туда. Тогда он решил спрятать драгоценности в самих панелях. Смотри, – Хьюитт вынул из кармана две щепки с «дуплом» и перочинный нож. – У поверхности замазка мягче, нежели на дне ямки; может, это два разных вида замазки, смешанных с разным составом и в разное время. Но вернемся к Чаллитту. Готовя тайники, он выдалбливал в панелях углубления и помещал в них бриллианты, а затем скрывал их под слоем замазки. Работал он очень тщательно, заглаживая поверхность, а затем аккуратно покрывая ее краской – чтобы ничего не было заметно. Сделать все сразу он не мог – чтобы не выдать себя шумом и запахом краски. Так что действовал он шаг за шагом, делая всего несколько тайников за один раз. Наконец, все драгоценности оказались внутри панелей, которые выглядели совершенно нетронутыми.

– Но тогда почему во всем ворохе больше не было щепок с ямками?

– Из-за этого мы и смогли узнать, как все было! Но сначала я расскажу, как все произошло, а улики объясню потом. Несколько месяцев бриллианты лежат в тайнике, и его терпение иссякает. Он хочет получить деньги, но не знает, как ему все провернуть. В конце концов он решает сбежать за границу и продать добычу там. Он понимает, что ему нужны деньги на поездку, и что он вряд ли сможет продать бриллианты моментально. Также он понимает, что его неожиданный отъезд может вызвать подозрения – ведь ограбление все еще было на слуху. Заварил кашу, так не жалей масла – Чаллитт идет на дерзкий подлог, и если бы тот был успешным, ему хватило бы денег на отъезд за границу вместе с бриллиантами. Но подлог раскрыт, и Чаллитт отправляется в тюрьму, а драгоценности остаются в панелях.

Теперь перейдем к Гэвину Кингскоуту. Должно быть, он был проницательным человеком – из таких получаются хорошие детективы. Но он также был человеком не очень честным. Заподозрив, что с кражей бриллиантов что-то было не так, он насторожился. Неизвестно, что именно привлекло его внимание, но наблюдательный человек, живущий в том же доме, мог что-то заметить. Как бы то ни было, он пришел к выводу, что бриллианты все еще находятся в комнате вора, но не среди его вещей – иначе при обыске их бы обнаружили. И у него появился шанс. Чаллитт несколько лет не будет мешаться под ногами, так что времени хватит, даже если придется разобрать дом на части. И Кингскоут перебрался в комнату Чаллитта.

Мы никогда не узнаем, сколько времени ему потребовалось на то, чтобы найти тайник. Вероятно, сначала он перепробовал какие-то другие места, но наконец-то нашел бриллианты путём прокалывания панелей иглой. Затем перед ним встал вопрос о том, как вынуть их, не привлекая внимания. Он решил не прокалывать каждую панель, боясь, что так он может упустить бриллиант-другой. Вместо этого он решил расколоть все панели в щепки, не упустив ни единого тайника. Он измерил и сосчитал все панели, заказав у столяра их точные копии. Хозяйке же он сказал, что намеревается разрисовать панели. Это объяснило бы свежую краску, а если бы хозяйка случайно заглянула в комнату в неподходящий момент, это помогло бы объяснить, зачем панели сняты со стен. Умно, не так ли?

– Очень.

– Да, он, вне сомнений, был сообразительным парнем. Итак, Кингскоут вынимал панели, подменяя их новыми, которые он разрисовывал, а старые разламывал, извлекая бриллианты и вынося обломки на улицу. Роспись украшала все больше и больше стен, а количество добытых драгоценностей все увеличивалось. Наконец, он дошел до последней панели, но оказалось, что он израсходовал все их новые копии, так что ему нечем было заменить оставшуюся. Должно быть, в тот день он не мог обратиться к столяру – может быть, тогда был праздник или воскресенье, а Кингскоуту не терпелось окончить работу. Так что он соскреб краску со старой панели, присмотрелся к поверхности (он уже знал, что искать, так как все тайники были одного типа), и он нашел последний бриллиант. Вынув его, он заполнил дыру замазкой, разрисовал панель и вернул ее на стену. Это щепки с той самой, старой панели – единственные из всего комплекта. Девять человек из десяти сбежали бы из того дома как можно быстрее, но Кингскоут был хладнокровен и остался. Так ситуация выглядела естественней, чем если бы он таинственно уехал сразу же после того, как красиво расписал свою комнату. Полагаю, стартовый капитал для торговли на фондовой бирже появился как раз от продажи бриллиантов. Он оставался в квартире, пока это его устраивало, а затем съехал, так как начал готовиться к свадьбе. Остальное достаточно просто. Ты ведь обо всем догадываешься?

– Да, – ответил я. – Наверное, я смогу додумать остальное, хотя бы в общих чертах. Но один-два момента остаются неясными.

– Все идеально просто. Послушай! Чаллитт, сидя в тюрьме, настроен забрать драгоценности после освобождения. Для того, чтобы сделать это, не вызывая подозрений, необходимо снять ту самую комнату, где они спрятаны. Но он знает, что не сможет сделать это самостоятельно: хозяйка, конечно, узнает его и не пожелает впускать в дом бывшего заключенного. С этим ничего не поделать – придется подыскать сообщника и поделиться с ним добычей. Так что он заводит дружбу с еще одним заключенным, который должен освободиться примерно в то же время, что и он, и должен подойти для его затеи. Когда они выходят на свободу, он договаривается со своим сообщником (известным взломщиком, но обладающим хорошими манерами), и тот идет в дом миссис Лэмб осмотреть комнаты. Нужная комната оказывается не занята, и он, конечно, снимает ее. А Чаллитт (тот самый «больной кузен») приходит ночью – закутанный и неузнанный. То, что панели оказались разрисованы, ничуть не насторожило их – они предположили, что краска нанесена на старые панели. Чаллитт проверил свои тайники, но бриллиантов в них не было – не было даже замазки. Наши жулики подумали: а может быть, во время ремонта панели поменяли местами? Как мы увидели, они их просто разломали, приходя во все большее отчаяние. Наконец, они поняли, что зашли слишком далеко, и улизнули, оставив миссис Лэмб оплакивать следы их бесплодных поисков.

Они поняли, что Кингскоут опередил их, так как из разговора с хозяйкой Гиллард (он же Джонс) узнал о том, как художник разрисовывал панели. Так что следующей ночью они направились в Финчли. Пробравшись в сад Кингскоута, они увидели, как тот проводил Кэмпбелла. Пока художник отсутствовал, Чаллитт прошел в дом через французское окно, а Гиллард остался наблюдать снаружи. Кингскоут вернулся, и Чаллитт обвинил его в краже драгоценностей. Художник ответил презрением – Чаллитт бессилен что-то сделать, ведь и сам он является вором; кроме того, не было никаких улик, так как бриллианты были проданы давным-давно. Чаллитт предложил разделить добычу, но Кингскоут рассмеялся и велел ему убираться прочь; возможно, ввиду малого роста Чаллитта, он пригрозил, что сам вышвырнет непрошенного гостя. Стоявший у открытого окна Гиллард все услышал, шагнул внутрь и ударил художника по голове. Дальнейшее понятно. Преступники закрыли окна и ставни, чтобы их не смогли застать врасплох; вытащили все ящики в поисках драгоценностей; затем перешли в спальню и продолжали искать там. После безуспешных поисков и, возможно, потревоженный жадным садовником, появившимся через несколько часов после их начала, Гиллард подчинился воровскому инстинкту и не желая уходить с пустыми руками, опустошил карманы Кингскоута, забрав у покойника часы, цепочку и все остальное. Убийцы вышли через парадную дверь и заперли ее за собой. Voilà tout.[4]

Меня поразила находчивость Мартина Хьюитта – всего за несколько часов расследования он смог собрать воедино все части такого запутанного и таинственного дела. Но меня интересовало, как и где он нашел эти материалы.

– Хьюитт, нет сомнений, ты чуть ли не инстинктивно применяешь то, что называешь здравым смыслом. Но откуда берутся твои выводы? Ты сообщил мне, к каким заключениям пришел, осмотрев коттедж «Плющ», но не то, как ты эти заключения сделал.

– В гостиной осталось не так-то много улик, не правда ли? Но вот в спальне два запертых ящика выглядели небрежно обысканными – вероятно, их открыли ключами из кармана убитого. На полу я заметил согнутый гвоздь; вот он. Как видишь, он дважды согнут под прямым углом – у шляпки и у острия. А вот и отпечаток плоскогубцев, которыми его сгибали. Это типичное приспособление грабителей – в опытных руках оно может послужить отмычкой для простых замков. Таким образом я узнал, что здесь поработал профессиональный взломщик. Вероятно, сначала он пытался открыть ящики гвоздем, но затем отбросил его и стал подбирать ключи из связки убитого. Но некоторые аспекты указывали: этот взломщик пришел не ради обычного грабежа. Столовое серебро не привлекло его, а ведь грабители первым делом забирают его. На каминной полке остались дорогие часы, да и многие другие вещи остались на своих местах, хотя обычно их крадут. Примечательно, что ни окна, ни двери не были разбиты или выломаны. Было ясно, что воры прошли через французское окно гостиной – это был единственный путь. Таким образом, они (или один из них) вошел, зная, что мистер Кингскоут не спит, и желая его увидеть. Обычные воры дождались бы момента, когда он пойдёт спать, а затем вошли бы через закрытое французское окно: те тонкие деревянные ставни не остановили бы взломщика, взломать их – дело пяти минут. Поскольку грабителям (или одному из них) не терпелось увидеть художника, становится вероятным, что они были знакомы. Обыск, который устроили взломщики, говорит, что они пришли за неким предметом. Судя по тому, что они забрали деньги и часы убитого и не взяли никаких крупных вещей, у них с собой не было мешка – это подтверждает, что пришли они не для грабежа (у каждого грабителя есть мешок для складывания добычи). Также становится ясно, что искомый предмет был небольшого размера. Правда, они могли бы украсть часы, столовое серебро и прочие предметы, завернув их в скатерть или что-то подобное, но прилично одетый человек с таким свертком бросался бы в глаза. Таким образом можно заключить, что убийцы были хорошо одеты. Я все понятно объяснил?

– Да, понятнее и быть не может – у сложных головоломок всегда простые разгадки.

– Я больше не мог найти никаких дополнительных улик в доме. У меня в голове крутилась мысль о странном совпадении – накануне убийства панели на квартире в Челси были разбиты в щепки. Так что я решил взглянуть на них. От тебя я узнал имя жильца, занимавшего ту комнату до Кингскоута, и я сразу же вспомнил (хоть и не сказал об этом), что на этого молодого человека напали с хлороформом, украв бриллианты его работодателя. Я запоминаю подобные происшествия и храню заметки о них. Ты сам рассказал мне о заключении Чаллитта; таким образом, дело стало принимать многообещающую форму.

Ты отправился в Челси, чтобы предотвратить любые попытки нарушить место преступления. А я тем временем навел справки о Чаллитте. Как оказалось, он освободился из тюрьмы всего за несколько дней до всех событий. Также я выяснил имя еще одного человека, вышедшего из тюрьмы за несколько дней до него. Я хорошо знал этого человека, Гилларда, и понимал, что он как никто подходит для совершения такого преступления, как то, что произошло в Финчли. По пути в Челси я заглянул к себе в контору: дать инструкции клерку и заглянуть в блокнот для вырезок. Там я нашел газетную статью о деле с хлороформом, а также фотографию Гилларда – я собираю подобные сведения. О моих действиях в Челси ты знаешь и так. Я увидел, что одна из панелей была из старой древесины, а остальные – из новой. Заметив «дупло» в старой панели, я задал один-два вопроса. Дело было окончено.

Мы вернулись к ужину. Мне пришёл в голову вопрос:

– Конечно, сейчас все зависит от полиции?

– Определенно. Думаю, что скорее всего Чаллитта и Гилларда арестуют. Гиллард хорошо известен полиции. Вот незадача для оставшегося в живых Кингскоута: он позвал меня расследовать смерть брата, а я выяснил, что тот присвоил бриллианты. Но ничего не поделаешь. Fiat justitia[5], конечно.

– Как же к этому отнесется полиция? Ты ведь обошел ее, а?

– О, с полицией все в порядке. У них ведь не было той информации, которая была у меня – про панели они не знали. Если бы миссис Лэмб обратилась в Скотленд-Ярд, а не к постовому полисмену, то ко мне, вероятно, и не пришлось бы обращаться.

Скромность, в силу которой Мартин Хьюитт называл свои дедуктивные способности «обычным здравым смыслом», побуждала его сохранять уважение к полиции, пусть иные и не соглашались с ним.

Мы сидели и беседовали за десертом, когда произошло одно из тех курьезных совпадений, которые периодически возникают в нашей жизни, но мы зачастую забываем о них, если только они не оказываются чем-то примечательны. В зал вошел молодой человек. Он занял угловой столик у окна в конце зала. Он просидел там какое-то время, прежде чем я я обратил на него внимание. Наконец, он обернулся в мою сторону. Его худое лицо побледнело, и наши взгляды встретились. Это был Чаллитт – человек, о котором мы как раз говорили!

Я в волнении вскочил с места.

– Это он! – крикнул я. – Чаллитт!

Хьюитт встал и попытался удержать меня. Чаллитт, к своему ужасу, заметил, что мы находились между ним и дверью. Он развернулся, запрыгнул на подоконник открытого окна и выпрыгнул наружу. Внизу раздался страшный звон битого стекла, и все бросились к окну.

Хьюитт оттащил меня к двери, и мы спустились.

– Жаль, что ты выдал себя, – сказал он по пути. – Если бы ты молчал, мы смогли бы легко вызвать полицию. Но теперь уже ничего не поделаешь.

Внизу Чаллитт лежал на куче обломков. Его окружила толпа сбежавшихся официантов. Он пробил толстое окно в крыше холла и теперь лежал на спине. Его унесли на носилках, он был без сознания и через неделю умер от травм позвоночника. Но до этого он успел прийти в сознание и сделать подробное признание – оно с удивительной точностью, вплоть до мельчайших подробностей, подтверждало выводы Мартина Хьюитта. Сразу же после преступления они с Гиллардом расстались, рассудив, что будет безопаснее больше не показываться вместе. Чаллитт утверждал, что после той ночи в Финчли он пережил такие муки от страха и раскаяния, что пару раз подумывал о том, чтобы сдаться. Но когда я внезапно узнал его, он сразу понял, что игра окончена, и воспользовался единственным (и безнадежным) шансом скрыться. Чаллитт до самого конца утверждал, что сам он не совершал убийства, у него и в мыслях не было такого варианта развития событий. Все это дело рук Гилларда, который прислушивался за окном и, поняв, куда клонится разговор, внезапно ударил кистенем Кингскоута по затылку.

Итак, Харви Чаллитт окончил свою жизнь в возрасте двадцати шести лет.

Гилларда так и не арестовали. Нет никаких сомнений – он покинул страну и, вероятно, поселился за границей под другим именем (хотя оно также вполне могло попасть в сводки местной полиции – по иным причинам). Возможно, его даже повесили, и если это так, то не имеет значения, в чем его обвинял местный суд – казнь в любом случае была справедливой.

Подобно, наверное, большинству людей, я в свое время немного интересовался психологией, что погрузило меня в страницы странных и непонятных книг, которые пытались объяснить феномен ума, души и чувств. Я уверен, что об этих трех аспектах истинной природы никто и никогда не узнает больше того, что мы знаем сейчас – а это ничто.

Затем я принялся за многочисленные тома трудов «Общества психических исследований», время от времени переключаясь на ментальную телепатию и теософию – предметы, которые мой обывательский рассудок никак не хотел постигать.

Именно в те дни, когда я заинтересовался всеми этими явлениями, я и спросил у Хьюитта, встречался ли тот во время своих расследований с какими-нибудь странностями, что так подробно описываются в книгах о духах, призраках, полтергейстах, ясновидении и тому подобном.

– Ну, – задумался Хьюитт, – я не попадал в такие сверхъестественные истории, как те достойные люди, о которых говорится в твоих книгах, и какими бы необычными не казались мои небольшие приключения, в их основе всегда лежало что-то реальное. Твои парапсихологи могли бы заинтересоваться одним-двумя случаями, но они были бы разочарованы из-за их простого объяснения. Однако у меня есть одно дело, которое могло бы вызвать у них неподдельный интерес; хотя даже в нем нет ничего такого, что не могло бы быть объяснено при помощи науки.

И он приступил к рассказу, который я записал ниже. Думаю, я уже когда-то упоминал о том, что началом карьеры Хьюитта как профессионального частного сыщика послужила его связь с известным делом о завещании «Бартли против Бартли и других»: благодаря его усилиям, его тогдашние наниматели, господа Креллан, Хант и Креллан, смогли подтвер­дить свою весьма высокую репутацию поверенных. Спустя лет десять после того дела мистер Креллан-старший (глава фирмы) отошел от дел, и по случайности его новая встреча с Хьюиттом снова оказалась связана с завещанием.

В телеграмме, возобновившей их знакомство, Хьюитт прочел:

Можете ли вы немедленно прибыть по частному делу? Я буду встречать в Гилфорде поезд 11:35 от Ватерлоо. В случае невозможности или опоздания, пожалуйста, телеграфируйте. Креллан.

Поскольку в тот день у Хьюитта не было других дел, у него оставалось целых полчаса на то, чтобы успеть на поезд. Схватив дорожную сумку, всегда стоявшую собранной на случай внезапного отъезда, Хьюитт быстро добрался до Ватерлоо, и в половине первого сошел в Гилфорде. Мистер Креллан, крепкий седовласый джентльмен в очках с золотой оправой, ожидал его в крытом экипаже.

– Как поживаете, мистер Хьюитт, как поживаете? – воскликнул пожилой джентльмен, как только они встретились, схватив Хьюитта за руку и потащив к экипажу. – Я рад, что вы прибыли, очень рад. Погода ясная, и вы могли бы предпочесть что-нибудь с открытым верхом, но я прибыл на этом экипаже, так как хочу поговорить приватно. Последние несколько лет я влачу здесь столь однообразное существование, что любое событие возбуждает меня, и я уверен, что не смог бы молчать во время пути. Держать все в себе было достаточно тяжело.

Двери закрылись, и экипаж начал путь. Мистер Креллан положил руку на колено Хьюитту.

– Надеюсь, я не оторвал вас от какого-либо важного дела?

– Нет, вы избрали самое подходящее время. На самом деле я подумывал о том, чтобы устроить себе выходной, но тут пришла ваша телеграмма…

– Да-да. Знаете, после того, как я отправил ее, я почти устыдился. Потому, что это, наверное, очень простое дело и вы вряд ли сможете помочь. Несколько лет назад я бы вообще не придал этому значения. Но, как я уже говорил, отойдя от дел, я веду до того бесцветное существование, что меня расстраивает всякая мелочь, и у меня не хватает силы духа, чтобы решиться отправиться куда-либо на ужин. Вы – старый друг, и я уверен, вы простите меня за то, что я затащил вас в эту дыру из-за дела, которое может показаться вам до смешного простым, ведь вы погружены в настоящие дела. Если бы я не знал вас, то у меня не хватило бы нахальства побеспокоить вас. Но не обращайте на это внимания. Я расскажу, в чем дело.

Помните, я говорил о близком друге, мистере Холфорде? Нет? Ну, это было довольно давно, а возможно, я и не упоминал о нем. Он был прекрасным человеком – стариком вроде меня, он был старше на два-три года. Мы дружили много лет; с тех самых пор, когда мы поселились в одном доме, когда я был клерком, а он – студентом. Он рано оставил медицинскую профессию, получив большое состояние и уехав жить в тот дом, куда мы направляемся, Ведбери-Холл.

Уйдя в отставку, я поселился неподалеку, и мы были отличной парой старых приятелей – до прошлого понедельника, то есть до позавчерашнего дня, когда мой бедный старый друг умер… Он был достаточно преклонных лет – ему было семьдесят три, а никто не может жить вечно. Но уверяю вас, это ужасно меня расстроило, так что я стал глупить еще сильнее, тогда как мне в это время нужно было сохранять здравый рассудок.

Причина, по которой мне нужен рассудок, и по которой я вызвал вас, такова: я не могу разыскать завещание бедняги Холфорда. Я составил его завещание несколько лет назад, и в нем я назначен единственным душеприказчиком. Уничтожить его он не мог – я убежден в этом, ведь он рассказывал мне обо всех своих делах. Я всегда был его единственным советником, так что я уверен – он бы обговорил со мной любые изменения завещания прежде, чем сделать их. Более того, я знаю, что он никак не мог умереть, не оставив завещания.

– Почему? – спросил Хьюитт, поскольку мистер Креллан сделал паузу.

– Холфорд был вдовцом, и собственных детей у него не было. Его жена умерла около пятнадцати лет назад, она была прекрасной женщиной и образцовой женой, и была бы образцовой матерью, если бы стала таковой. Она удочерила маленькую девочку, ставшую сироткой в два годика. Отец ребенка, бизнесмен по фамилии Гарт, разорился и, обезумев, покончил с собой, а его жена умерла от стресса, вызванного несчастьем.

Как я уже говорил, ребенка удочерила миссис Холфорд, и для моего старого друга она стала дочерью. Даже к родной дочери он не смог бы привязаться сильнее, да и девушка стала ему прекрасной дочерью. Хотя у него была постоянная сиделка, во время его последней болезни она не отходила от него ни днем, ни ночью, пока не слегла сама.

В своем завещании мистер Холфорд завещал мисс Гарт больше половины своего состояния, очищенного от долгов и прочего. Остальное было распределено по-разному. Отойдя от дел, Холфорд проводил свой досуг, в основном занимаясь наукой. Таким образом несколько выплат причиталось научным обществам; также не были забыты и все слуги; мне он оставил некоторое число книг; также очень приличная сумма отходила его племяннику, мистеру Крэнли Меллису – един­ственному ныне здравствующему родственнику мистера Холфорда. Так что вы видите, что значит утрата завещания. Мисс Гарт должна была получить большую часть имущества ее приемного отца, но ей не достанется ни единого шиллинга, так что она окажется совсем без средств. Один-два человека из старых слуг также попадут в неловкое положение – жить им будет не на что, а работу они вряд ли смогут найти.

– Конечно, все отойдет племяннику? – спросил Хьюитт.

– Конечно. Если только я не попытаюсь подтвердить его завещание при помощи черновика, который мог сохраниться у меня. Но даже если он и сохранился, и если я смогу разыскать его, то последует долгая и дорогостоящая судебная тяжба, которая, по всей вероятности, будет проиграна.

– Так, значит, вы уверены, что мистер Холфорд не уничтожил завещание?

– Я совершенно уверен, что он не стал бы ничего делать, не сообщив мне; и я уверен, что он бы сначала посоветовался со мной. Более того, не может быть такого, чтобы он намеревался оставить мисс Гарт совсем без средств – это было бы, как если бы он лишил наследства собственную дочь.

– Вы часто виделись с ним?

– С тех пор, как я переехал сюда, я виделся с ним почти каждый день. А во время его болезни (она длилась месяц) я приходил к нему ежедневно.

– И он ничего не сказал о том, что уничтожил завещание?

– Ничего. А после первого приступа, точнее, в тот день, когда я впервые обнаружил его в постели, рассказав мне о самочувствии, он добавил: «В случае моего ухода всё пойдёт именно так, как я задумал». Мне показалось, что он имел в виду свое завещание – что оно полностью соответствует его воле.

– Похоже на то. Но адвокат другой стороны (если бы таковая существовала) мог бы утверждать, что он намеревался умереть без завещания, и потому он уничтожил его – и это соответствует его воле. Но что вы от меня хотите? Чтобы я нашел завещание?

– Конечно, если сможете. Мне кажется, что вы, с вашей умной головой, сможете куда лучше меня рассудить, что произошло и кто несет ответственность. Поскольку если завещание забрали, то это дело чьих-то рук.

– Вероятно. Вы кому-нибудь говорили о данном затруднении?

– Ни одной душе. После смерти мистера Холфорда я прибыл как можно скорее, и мисс Гарт отдала мне все ключи, так как я был душеприказчиком, и, учитывая необычность ситуации, я хотел убедиться, что все в порядке – как вы знаете, по закону после смерти за имущество несёт ответственность душеприказчик. Хотя, конечно, раз нет завещания, то и я не душеприказчик. Но я подумал, что лучше умолчать об этой сложности, пока я не увижусь с вами.

– Совершенно верно. Это Ведбери-Холл?

Экипаж проехал мимо сторожки привратника и двинулся по широкой подъездной дороге к старинному особняку из красного кирпича. Массивные каменные стены строения были характерны для архитектуры начала восемнадцатого века.

– Да, – ответил мистер Креллан, – это он. Я думаю, мы пройдем прямо в кабинет, и там я объясню детали.

Обстановка кабинета говорила о привычках и интересах покойного мистера Холфорда. Кабинет был наполовину библиотекой, наполовину лабораторией: заспиртованные уродцы в баночках, одна-две реторты, пробирки на письменном столе и окаменелая ящерица были окружены книжными полками, расставленными вдоль стен. В нише между двумя книжными шкафами стояло массивное старинное бюро из красного дерева.

– Оно было в этом бюро, – объявил мистер Креллан, указав пальцем, – в нем мистер Холфорд хранил все мало-мальски важные или ценные документы. Я видел его за ним сотни раз, и он всегда утверждал, что оно так же безопасно, как железный сейф. Может это и не так, но бюро определенно надежное. Посмотрите.

Хьюитт снял с него крышку и выдвинул ящик, который мистер Креллан отпер для него.

– Испанское красное дерево в дюйм толщиной, массивное, твердое и как следует обработанное, – заключил сыщик. – Совсем не то, что встречается в наши дни. Замок Чабба ранней модели, но такой не взять ничем, кроме взрывчатки. И если на бюро нет следов взлома, никто не пытался его вскрыть.

– Как я уже говорил, в нем мистер Холфорд хранил завещание. Я часто видел его, когда мы были здесь вместе, и он держал его вот в этом ящике – верхнем справа. Завещание занимало всего лист бумаги и, конечно, хранилось сложенным – в голубом конверте.

– Когда вы в последний раз видели завещание?

– Я видел его в руках моего друга – за два дня до того, как он слег. Он всего лишь взял его в руку, чтобы положить в ящик что-то еще, а затем вернул завещание на место и снова запер ящик.

– Конечно, здесь есть и другие ящики, а в доме есть и другие бюро. Полагаю, вы тщательно осмотрели их?

– Заверяю, я перерыл весь дом в поисках завещания, но от него не осталось и следа.

– Полагаю, вы подумали и о секретных ящиках?

– Да. Я всегда знал, что в бюро есть два тайных ящика. Вот они, – мистер Креллан надавил на заднюю стенку бюро, и дощечка снизу отодвинулась, обнажив два неглубоких ящичка с маленькими защелками из слоновой кости вместо ручек. – Там пусто. И, как я уже говорил, завещание хранилось в другом ящике. Прочие бумаги все еще находятся в нем.

– Кто-нибудь еще знал, где мистер Холфорд хранит завещание?

– Думаю, все в доме. Он был открытым человеком. Его приемная дочь знала, и дворецкий знал, и не было никаких причин, по которым остальные слуги не могли этого знать, так что, наверное, они и знали.

– Во-первых, удостоверимся, что в этом бюро нет других тайников. Заприте дверь, чтобы никто не вошел.

Хьюитт вынул из бюро все ящики, осмотрев их со всех сторон перед тем, как отложить. Затем он достал пару серебряных штангенциркулей и карманную линейку из слоновой кости – ими он измерял и сравнивал размеры, постукивая по дереву. Наконец, он удовлетворенно встал на ноги.

– Здесь определенно больше ничего не скрыто, – объявил он.

Ящики вернули на место, и мистер Креллан предложил пообедать. По просьбе Хьюитта обед принесли в кабинет.

– Итак, мы пока что пришли к следующему, – сказал Хьюитт. – Мистер Холфорд либо уничтожил свое завещание, либо хорошо спрятал его, либо же его кто-то украл. Первое из предположений вы отвергаете.

– Я ни на мгновение не верю в этот вариант. Я уже говорил почему; и, как вам известно, я хорошо знал Холфорда. По тем же причинам я уверен, что он не прятал его.

– Тогда хорошо. Кто-то украл его. Вопрос: кто?

– Вот именно.

– Как мне кажется, у всех в этом доме был явный интерес сохранить завещание. Как вы сказали, всем слугам что-то причитается, но без завещания они, конечно, ничего не получат. Мисс Гарт крайне заинтересована в завещании. Насколько мне известно, единственный человек, выигрывающий от исчезновения или уничтожения документа – племянник, мистер Меллис. Вы сказали, что не было других родственников, которым отсутствие завещания на пользу?

– Ни одного.

– Тогда что думаете вы сами? У вас есть подозрения?

Мистер Креллан пожал плечами.

– У меня не больше оснований для подозрений, чем у вас, – сказал он. – Конечно, подозрения могут указывать только в одном направлении. От исчезновения завещания выиграл только мистер Меллис.

– Точно. Итак, что вы о нем знаете?

– Я мало знаю этого юношу. Должен сказать, что никогда особо не любил его. Полагаю, он довольно умный парень. Какое-то время назад его пригласили в коллегию адвокатов, а потом он изучал медицину – надо думать, с целью заняться медицинской юриспруденцией. Насколько я слышал, он очень интересовался исследованиями моего старого друга, по крайней мере он так говорил; при этом он мог думать о дядином состоянии. Но у них были и небольшие разногласия по какому-то медицинскому вопросу. Не знаю точно, в чем он заключался, но мистер Холфорд возражал против чего-то: то ли против метода исследований, то ли против еще чего-то такого, как против опасного и непрофессионального. Настоящей ссоры не последовало, но визиты Меллиса прекратились, и их отношения охладели.

– Где сейчас мистер Меллис?

– Думаю, в Лондоне.

– Был ли он в этом доме после того, как вы в последний раз видели завещание, и до вчерашнего дня, когда вы обнаружили, что оно пропало?

– Только раз. Он приходил повидаться с дядей за два дня перед смертью последнего. Это было в субботу. Надолго он не оставался.

– Вы его видели?

– Да.

– И что он делал?

– Всего лишь заглянул в комнату на пару минут (посетителям не разрешалось долго задерживаться). Он немного поговорил с дядей, а потом вернулся в город.

– И он не делал ничего больше, и не виделся больше ни с кем?

– Когда он уходил, мисс Гарт вышла из комнаты вместе с ним, думаю, они немного поговорили перед тем, как он ушел, во всяком случае, она вернулась не сразу. Но наверняка я не знаю.

– Вы уверены, что он тогда вышел из дома?

– Посмотрев в окно, я увидел его на дороге.

– Вы сказали, что у мисс Гарт были все ключи с тех пор, как мистер Холфорд заболел?

– Да, вплоть до вчерашнего дня, когда она передала их мне. Сиделка, сварливая женщина, постоянно придиралась к присутствию мисс Гарт в комнате больного и была недовольна тем, что надо было к ней обращаться по любому поводу.

– И нет никаких сомнений, что бюро все это время было заперто?

– Никаких. Я спрашивал у мисс Гарт об этом, как и о многом другом, не уточняя, зачем я задаю все эти вопросы.

– Как мистер Меллис и мисс Гарт относились друг к другу? Хорошо?

– О, да. На самом деле какое-то время назад я думал, что у мистера Меллиса серьёзные намерения. Возможно, она ему нравилась, или же его привлекало ожидаемое наследство молодой леди. В любом случае, ничего определенного из этого не вышло. Но я должен сказать, конечно, между нами, я не раз замечал, что в присутствии мистера Меллиса она проявляла то ли волнение, то ли робость. Но, в любом случае, вряд ли это имеет значение. Сейчас ей двадцать четыре, и она вольна поступать, как хочет. Хотя, если бы кого-то интересовало мое мнение… ладно, забудьте.

– Насколько я понял, вы давно знакомы с мисс Гарт?

– Да. Двадцать лет назад она сидела на моих коленях. Всю ее жизнь я был для нее «дядей Леонардом».

– Итак, думаю, мы по меньшей мере должны известить мисс Гарт о пропаже завещания. Может, когда с трапезой будет покончено, она заглянет сюда на несколько минут.

– Пойду и попрошу ее, – ответил мистер Креллан и, позвонив в колокольчик, отправился на поиски мисс Гарт.

Он тут же вернулся с леди. Она была миниатюрной и очень бледной девушкой; вне сомнений, в обычной жизни она была хорошенькой, но сейчас выглядела не лучшим образом. Явно измученная, она явно страдала от беспокойства и недосыпания, а ее глаза яростно горели. Когда ветер захлопнул неплотно прикрытую дверь, она нервно вздрогнула и поднесла руку к голове.

– Присядьте, мое дитя, – велел мистер Креллан, – присядьте. Это – мистер Мартин Хьюитт, которого я взял смелость пригласить сюда для помощи в одном важном вопросе. Дело в том, – добавил серьёзно мистер Креллан, – что я не могу найти завещание вашего бедного отца.

Мисс Гарт не удивилась:

– Я подумала об этом, когда вы расспрашивали меня о бюро, – мягко ответила она.

– Конечно, нет нужды говорить, насколько это важно, и чем это тебе грозит, если завещание не найдется. Я надеюсь, что ты постараешься рассказать мистеру Хьюитту все, о чем он попросит, не забыв ни единой мелочи. Я совершенно уверен – он отыщет завещание, если его только можно найти.

– Мисс Гарт, – начал Мартин Хьюитт, – насколько я понимаю, во время последней болезни мистера Холфорда ключи от этого бюро постоянно находились у вас, а бюро было заперто?

– Да, это так.

– Вам не приходилось самой пользоваться бюро?

– Нет, я даже не дотрагивалась до него.

– Тогда, полагаю, вы можете подтвердить, что это бюро никем не открывалось с тех пор, как мистер Холфорд вручил вам ключи от него, и до тех пор, пока вы не передали их мистеру Креллану?

– Да, я в этом уверена.

– Очень хорошо. Скажите, есть ли в доме место, где может быть спрятано завещание?

– Я уверена – здесь нет таких мест, о которых не знал бы мистер Креллан.

– Как вижу, это старинный дом, – заметил Хьюитт. – Есть ли здесь какие-либо тайники – я имею в виду потайные двери, сдвижные панели, скрытые ниши и тому подобное?

– Я прожила здесь почти всю жизнь, но, насколько я знаю, во всем доме нет ничего подобного, – покачала головой мисс Гарт.

– Насколько я понял, вы знаете о содержании завещания и понимаете, что для вас значит его пропажа?

– Прекрасно понимаю.

– Теперь я должен попросить вас хорошо подумать. Мысленно вернитесь на два-три дня до начала болезни мистера Холфорда и скажите: можете ли вы припомнить хоть один факт, происшествие, слово или намек, имеющие отношение к завещанию или хоть как-то связанные с ним?

Мисс Гарт задумчиво покачала головой.

– Я не могу вспомнить, чтобы о нем упоминал хоть кто-то, кроме разве что сиделки – ворчливой женщины, которая раз или два намекала, что я беспокоюсь главным образом о папиных деньгах. Я сделала что-то для него, и папа (понимаете, я всегда называла его папой), он сказал, что не забудет этого, и что я буду вознаграждена, или что-то в этом духе. Больше я не могу припомнить ничего, что хоть в малейшей степени касалось бы завещания.

– Значит мистер Меллис ничего о нем не говорил?

Мисс Гарт слегка покраснела и ответила:

– Нет, я лишь проводила его к выходу.

– Спасибо, мисс Гарт, пока я больше не буду вас беспокоить. Но если на протяжении нескольких часов вы сможете вспомнить что-то еще, то это может принести большую пользу.

Мисс Гарт поклонилась и удалилась. Мистер Креллан запер за ней дверь и вернулся к Хьюитту.

– Мы ничуть не продвинулись, – сказал он. – Чем недоступнее завещание, тем труднее наше положение с юридической точки зрения. Что же делать?

– Сиделка все еще в доме?

– Да, думаю да.

– Тогда я поговорю с ней.

Мистер Креллан вызвал сиделку. Это была сорокапятилетняя прагматичная женщина с резкими чертами лица. Она села на предложенный ей стул и ждала вопросов Хьюитта.

– Мисс Тертон, насколько я знаю, вы ухаживали за мистером Холфордом с самого начала его последней болезни?

– С 24-го октября.

– Вы присутствовали, когда мистер Меллис приходил повидать дядю в прошлую субботу?

– Да.

– Можете рассказать, как это происходило?

– Что касается разговора джентльмена с мистером Холфордом, то я, конечно, ничего не знаю, – несколько возмутилась женщина. – Это не мое дело, и для моих ушей разговор не предназначался. Мистер Креллан был здесь и знает то же, что и я, то же касается и мисс Гарт. Я знаю лишь, что мистер Меллис оставался здесь несколько минут, а затем вышел из комнаты вместе с мисс Гарт.

– Как долго отсутствовала мисс Гарт?

– Не знаю, наверное, минут десять, а может четверть часа.

– Теперь, миссис Тертон, я хочу, чтобы вы рассказали (это очень важно), слышали ли вы, чтобы в течение болезни мистер Холфорд говорил что-либо о своей воле в отношении того, кому достанется имущество, если он умрет?

Сиделка перевела пристальный взгляд с Хьюитта на мистера Креллана и обратно.

– Вы имеете в виду завещание? – резко спросила она.

– Да. Он упоминал его?

– То есть вы не можете найти завещание, так?

– Предположим, это так, что тогда?

– «Предположим» не годится, – отрезала сиделка. – Я знаю кое-что о завещании и считаю, что вы не сможете отыскать его.

– Мисс Тертон, я уверен – если вы что-то знаете о завещании, то в интересах закона и порядка расскажете это мистеру Креллану.

– А кто защитит меня от тех, о ком я расскажу?

– Мисс Тертон, все, что вы скажете, – вмешался мистер Креллан, – будет храниться в абсолютной тайне, а источник нашей информации не будет разглашен. Даю вам слово чести. Едва ли требуется добавлять, что я позабочусь о том, чтобы никакие ваши слова не причинили вам вреда.

– Завещание утеряно. Это так?

Хьюитт был бесстрастен и непроницаем. Но по беспокойному лицу мистера Креллана сиделка безошибочно определила верный ответ.

– Да, – сказала она. – Я понимаю, что это проблема. Ну, я знаю, кто его взял.

– И кто же?

– Мисс Гарт!

– Мисс Гарт! Чепуха! – выкрикнул мистер Креллан. – Чепуха!

– Может, это и чепуха, – медленно ответила сиделка, подчеркивая каждое слово. – Может, это и чепуха, но это факт. Я видела, как она взяла его.

Мистер Креллан просто ахнул. Хьюитт пододвинул свой стул поближе.

– Если вы говорите, что это факт, тогда, конечно, сомнений быть не может, – мягко сказал он, вглядываясь в лицо женщины.

– Говорю, я видела, как она взяла его, – повторила сиделка. – Я не знаю, что это было, и зачем она его взяла. Но ведь завещание лежало в бюро, не так ли?

– Да, вероятно.

– В верхнем правом ящике?

– Да.

– Белая бумага в голубом конверте?

– Да.

– Тогда, как я уже говорила, я видела, как она взяла его. Она отперла ящик, вынула его и снова заперла ящик.

Мистер Креллан обернулся к Хьюитту, но тот не отводил глаз от лица женщины.

– Когда и как это произошло? – спросил он.

– Это было поздно вечером в субботу. Все, кроме меня и мисс Гарт, спали, и она зачем-то спустилась в гостиную. Мистер Холфорд спал, и я решила наполнить бутылку для воды, взяла ее и вышла. Проходя мимо двери этой комнаты, в которой мы сейчас находимся, я услышала шум и посмотрела на дверь – она была открыта. На столе стояла свеча, оставленная на нем еще с вечера. Мисс Гарт открыла правый верхний ящик этого бюро, – здесь миссис Тертон злобно указала пальцем на предмет мебели, словно у нее были к нему какие-то личные счеты. – И я увидела, как она вынимает синий конверт, и поскольку тот был открыт, я видела, что внутри него была белая бумага. Мисс Гарт закрыла ящик, заперла его и вышла из комнаты с конвертом в руках.

– А что делали вы?

– Я поспешно отошла, так что она вышла, не заметив меня, направившись в другую сторону – к малой лестнице.

– Может быть, – отважился предположить мистер Креллан, – может быть, она ходила во сне?

– Нет! – ответила сиделка. – Она почти сразу же вернулась в комнату мистера Холфорда и задала мне несколько вопросов о лекарствах – в этом не было ничего нового, так как, смею сказать, она любила лезть в мои дела.

– Полагаю, можно уверенно сказать, что она не спала? – спросил Хьюитт.

– Совершенно верно. Она говорила с четверть часа и хотела поцеловать мистера Холфорда, что могло бы разбудить его. Фактически, смею сказать, у нас возникли разногласия.

Хьюитт пристально смотрел в лицо сиделке еще несколько секунд после того, как та закончила говорить. Затем он сказал:

– Миссис Тертон, спасибо. После слов мистера Креллана, едва ли мне требуется повторять, что ваше доверие не будет предано. Думаю, на этом все, если только вы не хотите что-либо добавить.

Миссис Тертон поклонилась и встала.

– Добавить мне нечего, – сказала она и вышла из комнаты.

Как только она ушла, Хьюитт спросил:

– Заинтересована ли миссис Тертон в завещании?

– Нет, ее оно не затрагивает. Она ведь новый человек в доме. Возможно, – добавил мистер Креллан, как если бы ему на ум пришла мысль, – она чувствует зависть или что-то в этом роде. Она кажется сварливой, и я ни на миг не поверил ее рассказу.

– Почему?

– Он ведь абсурден. Почему мисс Гарт должна тайком столько возиться ради того, чтобы стать нищенкой? И кроме того, она не умеет лгать. Она заверила нас, что не приближалась к бюро.

– Но у сиделки честный характер, верно?

– Да, она говорит напрямую. По всем отзывам она и в самом деле прекрасная женщина, если только не считать ее желания всеми командовать и обидчивости, если что-то не по ней. Но, конечно, иногда подобные замашки далеко заходят.

– И в самом деле, – ответил Хьюитт. – Обдумаем ситуацию. Разве не может быть так, что мисс Гарт влюбилась в мистера Меллиса и пришла к выводу, что сделает благородный поступок, уничтожив завещание и отказавшись от своих прав наследования? Вы знаете, преданные женщины на такое спо­собны.

Мистер Креллан ошарашенно уставился вперед, схватившись за голову.

– Да, они способны… Безумие. Это и в самом деле тот поступок, который я могу от нее представить – она просто олицетворяет честь и великодушие. Но тогда это ложь, – заключил он, усевшись и хлопнув себя по ноге. – Не могу поверить, что она могла бы так ужасно солгать. И к тому же с таким спокойным лицом – я уверен, она на это не способна.

– Но это возможно. Вы вряд ли способны постичь предел того, на что может пойти женщина ради любимого мужчины. Кстати, полагаю, мисс Гарт не относится к тем, кого называют «сильным характером»?

– Нет, вовсе нет. Она никогда не сможет жить одна. У нее добрая, но беспокойная душа; и кажется, что месяц беспокойств, горя и бессонницы сломил ее.

– Полагаю, мистер Меллис знает о смерти?

– Вчера я первым делом телеграфировал в его лондонскую квартиру, сразу же, как только открылся телеграф. Я забыл вам сказать, что он прибыл сюда сегодня утром – еще раньше меня. Он остановился неподалеку, думаю, в Окхэме – его телеграмма пришла оттуда. Он увиделся с мисс Гарт, но не стал оставаться, собираясь вернуться в Лондон. Когда я пришел, он уже уходил, это было около одиннадцати. Конечно, я ничего не сказал о завещании, но вероятно, что он вскоре появится снова и начнет задавать вопросы.

– Да, – ответил Хьюитт. – И продолжая эту тему, вы, конечно, можете говорить с мисс Гарт на очень личные темы?

– О, да, да. Я уже говорил вам, что мы близко друг друга знаем.

– Мне бы хотелось, чтобы при удобном случае вы поговорили с ней наедине, и, ни в коем случае не упоминая завещания, как можно осторожнее и деликатнее узнали о том, как она относится к мистеру Меллису. Является ли он ее возлюбленным или вроде того. Какой бы ответ вы ни получили, надеюсь, по ее поведению вы сможете определить истинную суть вещей.

– Хорошо, я расспрошу ее при первой возможности. Что же делать еще?

– Боюсь, что ничего. Разве что осмотреть всю остальную мебель – так же тщательно, как мы осмотрели бюро.

Прочие бюро, столы и шкафчики были обследованы, но безрезультатно. Мистер Креллан только после обеда нашел благоприятную возможность поговорить с мисс Гарт. Спустя полчаса он вернулся в кабинет к Хьюитту и был более озадачен, чем ранее.

– Они не встречались ни явно, ни тайно. Судя по тому, что я мог осторожно выяснить, Меллис действительно какое-то время назад сделал ей предложение или около того, но был категорически отвергнут. И в целом чувства мисс Гарт к нему скорее напоминают неприязнь, нежели что-либо другое.

– Это пробивает дыру в теории о самопожертвовании, не так ли? – заметил Хьюитт. – Мне нужно подумать, а также вы­спать­ся. Не исключено, что из-за отсутствия завещания завтра вам придется огорошить мисс Гарт, оставив ее ни с чем. Но я надеюсь, что до этого не дойдет.

– Я также надеюсь, – вставил мистер Креллан, усомнившийся в результате этого действия. – Она и так уже достаточно рас­строена. И, кстати, после сегодняшнего визита Меллиса она выглядела ничуть не лучше.

– Но завещание исчезло.

– Да.

Так Хьюитт и мистер Креллан проговорили до поздней ночи, перебирая всевозможные варианты и не находя разумного объяснения ни в одном из них. В десять часов домашние отправились спать, и мисс Гарт пришла пожелать мистеру Креллану доброй ночи. Было решено, что и Мартин Хьюитт, и мистер Креллан останутся на ночь в Ведбери-Холле.

Вскоре дом стих, так что тиканье часов в холле доносилось до кабинета так же отчетливо, как и тиканье хронометра в самом кабинете. Дождь монотонно капал с карнизов и подоконников. Пробило двенадцать, и мистер Креллан намеревался предложить уйти на покой, когда до настороженных ушей Хьюитта донесся звук легких шагов. Он поднял руку, призывая к тишине, и подошел к двери. Мистер Креллан последовал за ним.

В нескольких ярдах от них над лестницей горел свет, и по ней спускалась мисс Гарт в халате и тапочках. На лестничной площадке она свернула в коридор, ведущий направо.

– Куда она направляется? – прошептал Хьюитт.

– К малой лестнице в другом конце дома, – тихо ответил мистер Креллан.

– Идемте, но тихо, – сказал Хьюитт и последовал за мисс Гарт.

Та была уже у противоположного конца коридора, шла она ровным шагом, не смотря ни вправо, ни влево. На лестничной клетке в конце мерцал свет. Мисс Гарт, не мешкая, спустилась по лестнице примерно на полпролета, а затем остановилась и нажала рукой на дубовую панель.

Часть стены, до которой она дотронулась, тут же повернулась на шарнирах, открыв доступ в небольшое углубление три фута высотой и чуть больше шести дюймов шириной. Мисс Гарт наклонилась и несколько секунд ощупывала дно этой ниши. Затем она в ужасе вынула из нее пустую руку и опустилась на ступеньки. Ее голова раскачивалась из стороны в сторону, а на лбу проступили капли пота. Хьюитт с трудом удержал мистера Креллана от того, чтобы поспешить к ней на помощь.

Наконец, мисс Гарт, судорожно вздохнув, поднялась на ноги и, нерешительно постояв на месте, все же спустилась вниз по лестнице. Там она снова остановилась, схватилась за голову, обернулась и вновь поднялась по лестнице.

Хьюитт коснулся руки спутника, и они быстро, но бесшумно вернулись по коридору в кабинет. Мисс Гарт, оставив панель открытой, вернулась на верхнюю площадку и, не останавливаясь, вернулась по коридору к основной лестнице, а Хьюитт и мистер Креллан наблюдали за ней из-за двери кабинета.

Наверху лестницы мисс Гарт свернула направо и сделала еще три-четыре шага в сторону собственной комнаты. Там она остановилась и задумчиво облокотилась о перила.

– Идите наверх, как если бы вы собрались ложиться спать, – шепнул Хьюитт. – Притворитесь удивленным, что встретили ее; спросите, все ли с ней хорошо, и если сможете, то попробуйте повторить мой вопрос о наличии в доме тайников.

Мистер Креллан кивнул и немедленно направился к лестнице. На половине пути он повернул голову и воскликнул:

– Нелли, милая, что случилось? С тобой все в порядке?

Мистер Креллан хорошо сыграл свою роль, и оставшийся внизу Хьюитт услышал последовавший диалог:

– Нет, дядя, я чувствую себя не очень хорошо, но ничего страшного. В комнате мне стало душно. Я едва могу дышать.

– Ой, сегодня вечером вовсе не душно. Милая, ты простудишься. Иди и хорошо поспи; ты не должна забивать себе голову волнениями. У нас с мистером Хьюиттом был долгий вечер, но сейчас я иду спать.

– Надеюсь, вас обоих хорошо устроили, дядя?

– О, да-да, просто отлично. Мы говорили о делах, и, вне всяких сомнений, скоро мы все уладим. Кстати, после разговора с мистером Хьюиттом ты случайно не вспомнила ничего, что еще можно рассказать ему?

– Нет.

– Ты все еще не вспомнила ни о каком тайника или укромном месте, будь то в обшивке стен или еще где?

– Нет, я уверена, что не знаю ни о чем подобном, и я не верю, что здесь есть такие.

– Полагаю, ты в этом вполне уверена?

– О, да.

– Хорошо. Теперь – в постель. Здесь, на лестнице, тебя продует, и ты простудишься. Иди, я не сдвинусь с места, пока не увижу, как ты уходишь к себе в комнату. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, дядя.

Мистер Креллан спустился по лестнице. Выглядел он озадаченным.

– Не могу в это поверить, – заверял он Мартина Хьюитта. – Определенно, я не могу поверить, что она могла вот так соврать, к тому же так уверенно. Боюсь, за этим скрывается что-то ужасное. Что же это значит?

– Поговорим об этом позже, – ответил Хьюитт. – Сперва пойдем и посмотрим на ту нишу.

Они тихо прошли к малой лестнице и там пристально изучили нишу при свете свечи. Высотой ниша была в три фута, глубиной – в фут и в шесть-семь дюймов шириной. Поворотная часть дубовой обшивки разделяла отверстие по центру, стоя в нем ребром. В нише не было совершенно ничего.

Хьюитт убедился, что нет никакой защелки, и панель остается закрытой только потому, что плотно прилегает, а чтобы открыть ее, не требуется ничего, кроме как надавить на стену. Он закрыл панель и обернулся к мистеру Креллану, чтобы заговорить с ним, когда им снова помешали.

На каждом этаже лестницы соединялись коридором, а на пер­вом этаже коридор от их лестницы вел в холл. Помимо четкого тиканья часов в холле, Хьюитт услышал звук шагов по каменным ступеням.

Мистер Креллан также услышал его. Мужчины переглянулись. Тогда Хьюитт направился в холл, закрыв свечу рукой. Там они прислушивались несколько секунд, показавшимися им часом, и тут шум повторился. Теперь не было сомнений. Он исходил из-за входной двери.

Отвечая на шепот Хьюитта, мистер Креллан заверил его, что здесь нет окна, в которое можно было бы рассмотреть человека за дверью. Кроме того, любой способ выйти окажется довольно шумным, и для него потребуется обойти весь дом. Передняя дверь была заперта на три капитальных задвижки, огромный старомодный замок и засов. Чтобы открыть ее, потребуется минута, даже если не возникнет никакой заминки. Но так как другого выхода не было, Хьюитт решил попытаться. Передав свечу спутнику, он сначала снял засов, предположив, что это наименее шумная часть. Затем, взглянув на мистера Креллана, сыщик увидел, что он забыл затенить свечу, пламя которой освещало окошко над дверью и, вероятно, виднелось через щель под ней. Но было уже поздно. В тот момент свет, очевидно, был уже замечен снаружи; раздались торопливые шаги по ступенькам, а через мгновение – шум бега по гравию. Хьюитт отодвинул засовы, распахнул дверь и бросился в темноту, оставив на пороге мистера Креллана со свечой.

Хьюитт отсутствовал минут пять-десять, хотя мистеру Креллану это время показалось целой вечностью: он в нервном напряжении стоял у открытой двери, не зная ни что происходит, ни что все это значит. Когда Хьюитт, наконец, вернулся, мистер Креллан спросил:

– Что это было? Вы видели? Вы их поймали?

– Невозможно, – покачал головой Хьюитт. – Стены сада невысоки, за ними – посадки деревьев. Но я думаю, да: я начинаю думать, что скоро смо­гу разобраться во всем этом. Видите?

На верхней ступеньке крыльца остались влажные следы двух ног. Хьюитт вынул из кармана бумагу, ра-с­правил ее и, осторожно при­ложив к более чёткому следу, немного придавил её и снял. Затем, уже в доме, он достал из кармана ножницы и осторожно обрезал бу­ма­гу по периметру мокрого пят­на, так что у него остался кусок бумаги в форме подошвы ботинка.

– Может, мы чего и добьемся, – сказал Хьюитт. – Не просите меня что-либо рассказать; по сути, я еще ничего не знаю. Надеюсь, что это конец ночных приключений, но боюсь, что это – довольно неприятное дело. Думаю, сейчас мы не можем ничего поделать, кроме как отправиться спать. Полагаю, здесь найдется мастер на все руки?

– Да, он и садовник, и плотник, и много кто еще.

– Отлично! Где его каморка? Где он хранит свои лопаты, рубанки и остальное?

– Думаю, в сарае возле каретной. Обычно он не запирается.

– Очень хорошо. Мы заслужили право отдохнуть и можем поспать.

Утром, после завтрака, Хьюитт потащил мистера Креллана в кабинет.

– Можете устроить так, чтобы мисс Гарт пошла прогуляться с кем-нибудь?

– Могу отправить ее на конную прогулку с грумом. Если только она не решит, что спустя так мало времени после утраты не подобает кататься верхом.

– Не важно, это нужно устроить. Отошлите ее и проследите, чтобы она уехала. Скажите, что это приказ доктора, что ей это нужно для поддержания здоровья, или что-то в этом духе.

Мистер Креллан применил все свое влияние, и через полчаса мисс Гарт удалилась.

– Сегодня я поднялся очень рано, – заметил Хьюитт, когда мистер Креллан вернулся в кабинет. – Помимо прочего, я отправил телеграмму в Лондон. Если глаза меня не обманывают, сюда идет посыльный из телеграфа – паренек в фуражке. Да, это он. Вероятно, это ответ на мою телеграмму.

Через несколько минут телеграмма была доставлена. Хьюитт прочел ее, а затем спросил:

– Насколько я понял, вчера утром ваш мистер Меллис отправился в город?

– Да.

– Тогда прочитайте.

Мистер Креллан взял телеграмму и прочел:

Вчера Меллис не ночевал в квартире. Он покинул город несколько дней назад. Керретт.

– Кто такой Керретт? – спросил мистер Креллан.

– Парень из моей конторы, толковый малый. Понимаете, Меллис вовсе не отправился в город. На самом деле он ближе, чем мы думаем. Вы сказали, у него была размолвка с дядей из-за научных практик, которые старый джентльмен описал как «опасные и непрофессиональные», так?

– Да, так оно и было.

– Тогда ключ к тайне завещания находится в этой комнате.

– Где?

– Здесь, – Хьюитт указал на книжный шкаф. – Прочитайте «Суггестивную терапию» Бернхейма и одну-две книги Гейденгайна и Бьёрнстрёма, и вам станет ясно; но это займет время, так что… но кто это? Кто-то приехал, верно?

– Да, – выглянув в окно, ответил мистер Креллан. – Это Крэнли Меллис.

– Он ничуть не побеспокоит нас. Держу пари, первым делом он направится к тайнику на малой лестнице. Если вы пройдете по коридору, то сможете увидеться с ним; но, как я вижу, вы все еще не догадываетесь, к чему я веду.

– Ни в малейшей степени.

– Я перечислил вам книги, которые можно прочесть; но сейчас это потребовало бы слишком много времени. Кратко все это изложено в энциклопедии, вот она – в углу. Я оставил закладку в седьмом томе. Не хотите ли вы открыть его и посмотреть самому?

Недоумевающий мистер Креллан взял в руки седьмой том. Между страниц, на которых тот открылся, лежал голубой конверт. Пожилой джентльмен взял конверт и вынул из него документ на белой бумаге. Креллан переводил взгляд с бумаги на Хьюитта и обратно, позволил книге соскользнуть с его колен и выдохнул:

– Это же завещание!

– А, так я и думал, – ответил Хьюитт, подхватывая падающую книгу. – Не потеряйте это место в энциклопедии. Вот название статьи. О чем она?

Мистер Креллан сжимал завещание и невидящим взглядом смотрел в книгу перед собой. Наконец, он механически прочел:

– Гипнотизм.

– Дело в гипнотизме, – заявил Хьюитт. – Опасная и ужасная сила в руках недобросовестного человека.

– Но… но как? Я не понимаю. Это… это же настоящее завещание?

– Посмотрите. Вам лучше знать.

– Да, – убедился мистер Креллан. – Определенно, это завещание. Но где оно было? Оно ведь не лежало в книге все это время?

– Нет. Разве я не говорил, что вложил в энциклопедию закладку? Объяснить будет проще, если я сперва зачитаю несколько строк из той статьи:

Хотя гипнотизм используется в медицине, он может стать чрезвычайно опасным оружием в руках неумелого или недобросовестного человека. Загипнотизированные люди совершали преступления. Под гипнозом человеку можно внушить как что-то хорошее, так и что-то плохое. Загипнотизированному вполне можно внушить необходимость неких действий в определенное время, и он совершит их автоматически, не отдавая себе отчета. То есть можно добиться забвения того, что происходило в процессе сеанса гипноза, но внушить необходимость неких действий, причем не мгновенных, а отсроченных во времени. Человек и не вспомнит, что происходило. Лица, воля которых ослаблена от страха или иных подобных причин, могут быть загипнотизированы без собственного согласия.

– И что вы из этого поняли?

– Вы имеете в виду, что мисс Гарт была загипнотизирована Крэнли Меллисом?

– Думаю, так и есть. Я уверен в этом. Вспомните, во время двух последних визитов он на какое-то время оставался наедине с мисс Гарт. А вечером после каждого из этих визитов она делала что-то, о чем впоследствии не помнила: что-то связанное с исчезновением завещания, которое стояло между мистером Меллисом и состоянием его дяди. Чья нервная система была ослаблена сильнее, чем у мисс Гарт? Вспомните также визит в прошлую субботу, мисс Гарт говорит, что она лишь провела Меллиса до двери, но и вы, и сиделка указываете на то, что какое-то время она отсутствовала. Меллис загипнотизировал ее, так что она совершенно забыла об этом, вместе с тем Меллис внушил ей, что она должна взять завещание мистера Холфорда – ночью, когда он, Меллис, уже уедет, и никто не сможет заподозрить его в том, что он что-то знает. В дальнейшем она должна была спрятать завещание в тайнике, известном лишь ему.

– Что за негодяй! Вы в самом деле думаете, что он проделал все это?

– И не только это! Я считаю, что вчера утром, пока вас не было на месте, он приходил сюда, чтобы забрать завещание из тайника. Кстати, я думаю, что тайник он обнаружил случайно, во время одного из визитов (полагаю, он бывал здесь достаточно часто), но держал его в тайне, на случай, если тот ему пригодится. Вчера он не нашел здесь завещания и повторно загипнотизировал мисс Гарт, внушив ей, что в полночь она должна взять завещание и отдать ему у парадной двери.

– Вы имеете в виду, что ночью вы преследовали именно его?

– Я совершенно уверен в этом. Будь у нас обувь мистера Меллиса, мы смогли бы убедиться в этом, сравнив его с листом бумаги – помните, я вырезал след? Но поскольку завещание у нас, в этом нет необходимости. Полагаю, теперь он снова направится к тайнику, надеясь, что завещание может оказаться там, и в конце концов предположит, что второй сеанс гипноза отчего-то не сработал. Будь мисс Гарт здесь, он бы снова попытался повторить свой трюк, потому я и попросил вас отослать ее.

– А где же вы нашли завещание?

– Перейдем к практической части. Помните мой вопрос о мастере на все руки и его кладовой? В шесть утра я нанес туда визит и нашел там сундук с отличными плотницкими инструментами. Выбрав несколько из них, я вернулся к малой лестнице и вынул из нее ступеньку – ту самую, над которой находится вращающаяся панель.

– И там было завещание?

– Осмотрев вчера нишу, я предположил, что завещание могло проскользнуть в щель на полу ниши. На самом деле ступеньки лестницы не доходили до конца ниши. Щель была не очень заметна, но я почувствовал ее, ощупав нишу. Когда субботней ночью загипнотизированная мисс Гарт спрятала завещание в нишу, оно упало в угол и провалилось под лестницу. Потому Меллис и не нашел его, как и мисс Гарт, под действием гипноза вернувшаяся туда вчера ночью. Вы заметили ее ужасное состояние и нервное потрясение, когда оказалось, что она не может выполнить приказ, полученный под гипнозом. Это было кошмарно. Возможно, внезапно разбуженные лунатики чувствуют себя так же. Как бы то ни было, все кончено. Я нашел завещание, вот оно. Если вы пройдете к малой лестнице, то сможете увидеть, куда проскользнула бумага. Возможно, мы встретим мистера Меллиса.

– Он негодяй! – воскликнул мистер Креллан. – Жаль, что мы не можем наказать его.

– Конечно, это невозможно. Есть ли доказательства? И даже если да, то я не уверен, можно ли по закону призвать гипнотизера к ответу за действия загипнотизированного им человека. Но если и так, то вряд ли с юридической точки зрения перемещение завещания из одной части дома в другую можно считать преступлением. Моя теория полностью объясняет странности поведения мисс Гарт в присутствии мистера Меллиса. Она просто ощущала какую-то его власть над собой. Вполне вероятно, что обнаружив ее податливость, он уже проводил над ней эксперименты – для пробы. Как вы можете прочесть в книгах, гипнотизер сначала дает своим пациентам простые задания.

Как и предполагал Хьюитт, в коридоре они встретили мистера Меллиса. Это был худощавый, костлявый, смуглый и немного сутулый человек около тридцати пяти лет. Мистер Креллан свирепо набросился на него:

– Итак, сэр, чего вы хотите?

– Мистер Креллан, это очень необычный вопрос, – удивленно ответил мистер Меллис. – Это дом моего покойного дяди. Я точно так же могу спросить, чего хотите вы.

– Я здесь, сэр, как душеприказчик мистера Холфорда.

– Согласно завещанию?

– Да.

– И завещание существует?

– Ну, на самом деле мы не могли найти…

– То есть, вы хотите сказать, что называете себя душеприказчиком, но не можете подтвердить этого? – перебил его Меллис. – Вон из этого дома! Если завещания нет, я здесь хозяин.

– Но завещание здесь, – прорычал мистер Креллан, потрясая им перед собой. – Вот оно. Я ведь не сказал, что мы так и не нашли его? Вот завещание, и это несмотря на ваши подлые уловки, гипноз, тайники и все остальное! Выметайтесь отсюда, не то я прикажу вышвырнуть вас в окно!

Мистер Меллис пожал плечами, выказывая равнодушие.

– Если у вас есть завещание, назначающее вас душеприказчиком, то все в порядке, хотя я постараюсь привлечь вас к ответственности за любые правонарушения. Я покину вас, поскольку совсем не понимаю вашего поведения, если только оно не связано с выпивкой, – и после этих слов он удалился.

Мистер Креллан с минуту кипел от негодования, а затем обратился к Хьюитту:

– Надеюсь, нет ничего страшного в том, что я связал его с этим странным делом?

– Вскоре увидим, – ответил Хьюитт. – Взглянем на ту поворотную панель.

Они прошли к малой лестнице, и Хьюитт снова открыл нишу. В ней лежал синий конверт, и Хьюитт подобрал его.

– Смотрите, он надорван. Меллис был здесь, и он раскрыл конверт. Это новый конверт, я поместил его здесь специально для него, заклеив при этом – чтобы его вскрыть, потребовалось порвать конверт. А вот, что было внутри, – рассмеявшись, добавил Хьюитт, вытащив измятый лист белой бумаги. – Это всего лишь детская шутка, но я всегда любил юмор.

Он расправил смятую бумагу, на которой было лишь одно слово – РОЗЫГРЫШ.

Полагаю, я уже упоминал любимый афоризм мистера Мартина Хьюитта – о том, что не осталось в этом мире ничего такого, что уже бы не происходило в Лондоне. И в наше прагматичное время даже далеко от Лондона случается много странных событий. С приходом девятнадцатого века стало меньше мистических преступлений, дикой мести и суеверий, которые были нормой в средневековье. Люди стали цивилизованнее, и мы перестали слышать о случаях зверской жестокости. Но всегда остаются какие-то отголоски прошлого. Говоря об этом, я имею в виду конкретный случай, который попал в наше с мистером Хьюиттом поле зрения. Это дело заставило нас усомниться, в каком веке мы живем.

Мой дядя, благородный человек, полковник, не имел привычки устраивать большие приемы в своем поместье в Рэзерби. Отчасти потому, что дом был не такой уж и большой, и отчасти потому, что полковник страдал от подагры. Но даже тогда, когда дядя не мог из-за болезни выйти из дома, он был всегда неизменно рад принимать у себя какого-нибудь хорошего друга, который развлекался стрельбой. Территория вокруг дома позволяла без помех упражняться в стрельбе двум или трем гостям.

Мой старый добрый дядюшка обижался на меня, потому что я не баловал его своими визитами. Хотя, когда выдавались мои редкие выходные, я никогда не оставался равнодушным к особому очарованию Рэзерби. Не раз я сидел рядом со старым джентльменом, особенно, когда нога донимала его, развлекая рассказами о прошлых делах Мартина Хьюитта, и не раз мой дядя выражал желание встретиться с ним лично. Он поручил мне при первой же возможности передать ему приглашение посетить Рэзерби. В конце концов, я убедил Хьюитта отдохнуть там две недели вместе со мной – у меня как раз выдался небольшой отпуск. Мы прибыли в Рэзерби в начале сентября. Полковника застали в доме, сидящим в кресле со специально изготовленной подставкой для больной ноги. Мы оказались единственными гостями в поместье, и предвкушали прекрасный отдых. Именно во время этого короткого отпуска и произошел случай, о котором мне хотелось бы вам поведать.

Когда я впервые начал писать о самых интересных расследованиях Хьюитта, то старался вести повествование от третьего лица, так как я сам не был непосредственным участником событий. В данном же случае я оказался невольным свидетелем и о многих деталях, сыгравших немаловажную роль в случившемся, я узнал только впоследствии. Однако для полноты картины, лучше эти обстоятельства привести в самом начале моего повествования.

Семейство Фостеров довольно давно жило в Резерби. Джон Фостер погиб в результате несчастного случая в возрасте около сорока лет. Он оставил после себя жену на двенадцать лет моложе его и троих детей: двух мальчиков и одну девочку, которая была в семье самой младшей. Мальчики росли крепкими и здоровыми. Они были настоящими уличными задирами и не давали себя в обиду. Им были присущи все качества, как положительные, так и отрицательные, естественные для мальчишек, которым с самого начала разрешалось многое. Един­ственное, что отличало их от других, это некоторая мстительность и жестокость в отношении людей, которых они считали врагами.

С деревенскими ребятами братья вели непрекращающуюся войну и однажды попали в серьезную неприятность из-за того, что до смерти напугали сына мясника (который, безусловно, был большим мерзавцем и заслуживал, чтобы его кто-нибудь проучил). Обычно они проводили время в Оксфорде, где учились. На втором курсе их отчислили за какой-то проступок. Никто не знал, за что конкретно их выгнали, но ходили слухи, что они сделали что-то особенно возмутительное.

Итак, это случилось примерно через шестнадцать лет после смерти отца Генри и Роберта Фостеров. Братья невзлюбили мистера Джонаса Снизи – директора небольшого сберегательного банка и хозяина страховых контор. Он навещал Ранворс (дом Фостеров) гораздо чаще, чем братья считали необходимым, и они никак не могли понять причину. Их мать, миссис Фостер, наоборот всячески поощряла визиты банкира. И в итоге открылась истина: вдова решила снова выйти замуж и стать миссис Снизи.

Генри и Роберт Фостеры заявили, что их будущий отчим – охотник за приданым и самый настоящий пройдоха. На этом они не остановились и продолжали делать недвусмысленные намеки о том, насколько «честно» работают страховые компании и как обманывает вкладчиков мистер Снизи. Дом сотрясался от распрей и скандалов. Но, не смотря ни на что, брак все же состоялся.

Первые месяцы совместной жизни можно назвать идеальными – муж являл собой образец добродетели, хотя и был ханжой, а жена была полностью под его влиянием. Но истинная сущность мистера Снизи проявилась, когда он узнал, что его новая супруга не может распоряжаться своим состоянием в полной мере. Покойный супруг позаботился о том, чтобы его вдова не могла ни передать, ни подарить имущество.

Какой бы глупой ни была миссис Снизи, но она была доброй и милосердной женщиной, к тому же глубоко любящей своего нового мужа. Снизи же платил за ее преданность грубыми насмешками. Он, не колеблясь, заявил прямо, что женился на ней ради собственной выгоды и что в результате он считает себя обманутым. Более того, он начал издеваться над женой, как позволяют себе это делать только подлецы, и даже стал поднимать на нее руку. Сначала это держалось в секрете, но как говорится, все тайное, когда то становится явным. Разгар этого открывшегося скандала совпал с крахом сберегательного банка и страховых компаний. Непонятно было только, каким чудом мистер Снизи не оказался в тюрьме.

Там ему было бы самое место, но банкир заранее обезопасил себя, прибегнув к различным ухищрениям. Он подставил под удар своих подчиненных, выйдя сухим из воды. Теперь мистер Снизи стал нищим и жалким пенсионером, живущим на содержании супруги. Банкротство окончательно испортило его характер, свои неудачи и горечь он с еще большей жестокостью стал вымещать на жене. Она и ранее не обладала хорошим здоровьем, а тут и вовсе начала чахнуть от жизни, наполненной слезами и страданиями. Видя плачевное состояние миссис Снизи, старые друзья пытались убедить ее развестись и покончить с издевательствами неблагодарного супруга. Но она никого не хотела слушать и цеплялась за своего мучителя, пытаясь добротой и покорностью добиться его любви. И это ее желание, казалось, только усиливалось по мере того, как слабело ее здоровье.

Как и можно было предположить, Генри и Роберт не могли молча взирать на все это. Они снова и снова пытались пресечь насилие над матерью, и не раз были близки к тому, чтобы убить отчима после очередного случая рукоприкладства. Однажды, Снизи в очередной раз пытался ударить жену в присутствии сыновей. Эти двое накинулись на него, как дикие звери, сбили с ног, выволокли на балкон и пытались сбросить оттуда. Но мать в истерике умоляла их не делать ничего с ее дражайшим супругом.

– Если ты поднимешь руку еще раз на мою мать, – проревел Генри, схватив Снизи за горло и прижав к стене так, что его жирное лицо посинело, – если ты еще хоть раз посмеешь ударить, я отрублю твою руку! Клянусь! Я отрежу ее и загоню тебе в глотку!

– Мы сделаем хуже, – сказал Роберт, бледный и обезумевший от ярости, – мы тебя повесим, повесим на двери! Ты лжец и вор, ты хуже обычного убийцы. Я бы повесил тебя у входной двери!

На какое-то время Снизи затих, напуганный произошедшим. Затем, он начал изливать удвоенную злобу на свою несчастную жену. Это он делал всегда в отсутствие ее сыновей, прекрасно понимая, что она никогда не будет им жаловаться. Со своей стороны, обнаружив, что отчим присмирел после физического воздействия на него, братья решили закрепить успех, продолжая угрожать Снизи, упиваясь его страхом.

– Берегите свои руки, сэр, – говорили они, – держа их при себе, или, клянемся памятью нашего отца, мы отрежем их садовым резаком!

За все это мистер Снизи исподтишка мстил их матери, превратив дом Фостеров в дом страданий.

Вскоре братья покинули родное поместье и отправились в Лондон в поисках работы. Генри начал изучение медицины. А Роберт притворился, что готовится стать адвокатом. На самом деле, их отъезд стал следствием искренней просьбы сестры, которая видела, что присутствие братьев только нагнетает обстановку дома и усугубляет тайные страдания ее матери. Но, вопреки ожиданиям, дела в Ранворте пошли еще хуже.

Мало что было известно за пределами дома, но ходили слухи, что поведение мистера Снизи теперь стало просто невыносимым. Слуги долго не задерживались, и уходили быс­трее, чем им могли найти замену, объясняя все тем, что хозяин ведет се­бя как умалишенный маньяк. Быв­ший банкир действительно вел себя агрессивно не только дома, но и на людях. Один раз он напал в деревне на безобидного торговца, избив его своей тростью, только за то, что тот нечаянно задел его. Это нападение ослож­ни­лось и тем обстоятельством, что потерпевший требовал уплатить пятьдесят фунтов стерлингов в счет морального ущерба. А потом Генри и Роберт Фостеры получили срочную телеграмму от сестры с просьбой немедленно явиться домой.

Не задумываясь, они поспешили вернуться. Слуги рассказали обо всем, что творилось во время их отсутствия. Когда братья прибыли, мистера Снизи дома не было. Они заперлись с матерью и сестрой на четверть часа в комнате, затем покинули дом и отправились в конюшню. Кучер (а это был новый слуга, прибывший только накануне), подслушал их разговор, пока они стояли у двери.

– Нужно поторопиться, – сказал мистер Генри, – нас двое, так что это должно быть легко.

– Как врач, ты лучше знаешь, как это делать, – ответил Роберт.

После этого мистер Генри подошел к кучеру и спросил, в каком направлении ушел мистер Снизи. Кучер ответил, что тот отправился в направлении рощи Рэзерби-Вуд по извилистой тропинке. Но пока он говорил, краем глаза увидел, что один из братьев снял повод от лошадиной уздечки с крючка у двери конюшни и сунул его в карман пальто.

Было и еще кое-что, о чем я должен упомянуть, и информацию об этом я собрал по крупицам позднее.

Случилось все в тот день, когда братья Фостеры вернулись домой, примерно через два часа после их возвращения. Мы отдыхали в это время с мистером Хьюиттом в поместье моего дядюшки. Именно ему и принесли новость о том, что мистер Снизи покончил жизнь самоубийством. Фактически, его нашли повешенным на дереве в роще Рэзерби-Вуд, прямо у пешеходной дорожки.

Мы с Хьюиттом, конечно, в то время еще не слышали о Снизи, и полковник рассказал нам то немногое, что знал сам. Он заметил, что сам он никогда не говорил с этим человеком.

– Действительно, никто из местных не стал бы иметь с ним ничего общего, – пояснил дядя, – мистер Снизи определенно был пройдохой и обокрал вкладчиков своего банка. Да и со своей несчастной женой он обходился очень жестоко. Бывший банкир ненавидел всех из-за того, что полностью разорился и не имел ни малейшего шанса восстановить свое положение в обществе. И многие действия мистера Снизи скорее походили на поведение сумасшедшего, так что я не сильно удивлен его самоубийством. В самом деле, то, что он избавил нас от себя – это благодеяние для мира.

Полковник послал человека для выяснения всех деталей про­изошедшего. Вскоре тот вернулся с новостью о том, что мистер Снизи не покончил с собой, а был убит. И сразу же следом за этим человеком пришел детектив Хардвик, сосед моего дяди. Он и сообщил подробности случившегося: тело нашли висящим на дереве с отрезанной правой рукой.

– Это убийство, Бретт, – сказал он мне, – без сомнения, ужаснейший случай по своей жестокости. Руку отрезали и забрали с собой, но было ли злодеяние совершено до или после повешения, я, конечно, не могу сказать. Пропавшая рука явно свидетельствует об убийстве, а не самоубийстве. Я пришел посоветоваться с вами по поводу выдачи ордера на арест, поскольку я думаю, нет никаких сомнений в личности убийц.

– Отличная работа, я рад, что все так быстро разрешилось, – сказал полковник, – иначе нам пришлось бы задействовать мистера Мартина Хьюитта, что было бы в корне несправедливо, поскольку он у меня на отдыхе. Кого вы собираетесь арестовать?

– Двух молодых Фостеров. Очевидно, что это их рук дело. Каким бы ужасным человеком ни был покойный, лишать его жизни – отвратительное преступление. Именно братья спрашивали, в каком направлении мистер Снизи ушел, и последовали за ним.

– Разве это не странный способ убийства – повешение? – заметил Хьюитт.

– Возможно, это так, – ответил мистер Хардвик, – но здесь дело ясное. Они неоднократно угрожали повесить отчима и даже отрезать ему руку, если он будет бить мать. Так что они, кажется, выполнили обещанное. Возможно, что сначала братья задушили свою жертву, а потом повесили, надругавшись над телом и отрезав руку. Для меня все детали дела выглядят достаточно ясными. Вина молодых Фостеров не подлежит сомнению, и они должны быть немедленно задержаны. Тем более я видел их следы на тропинке через рощу.

– Мистер Хардвик, – полковник повернулся, указывая на Мартина Хьюитта, – вы должны знать, – что мой гость является частным сыщиком, и я должен заметить достаточно неплохим, судя по кое-каким делам, которые он помог раскрыть в графстве.

Хьюитт поклонился и со смехом заметил, что детектив Хард­вик может не опасаться за свое место, так как его никогда не прельщала работа в полиции.

– Дело кажется любопытным, – добавил он уже серьезно, – если вы не возражаете, я бы тоже хотел приложить руку к расследованию, нельзя ли взглянуть на место преступления?

– Конечно, – воскликнул мистер Хардвик, – я хотел бы узнать мнение мистера Хьюитта о сделанных мною наблюдениях, просто ради собственного спокойствия. А что касается самого дела, то тут, без всякого сомнения, все предельно ясно.

Пообещав не опаздывать к обеду, мы оставили моего дядюшку, и пошли с мистером Хардвиком в сторону рощи. Он сказал нам, что это редко посещаемая часть Резерби. И он надеется, что слухи еще не разлетелись по окрестностям и зеваки не затоптали следы преступления.

На повешенное тело наткнулся прогуливавшийся в роще знакомый Хардвика. Он немедленно сообщил ему о происшествии. Вместе с этим человеком он вернулся, снял тело с дерева и осмотрел место преступления. Затем, проследовав по тропе обратно к Ранворту, встретил кучера, который раньше был у него самого в услужении. От него он и узнал о братьях Фостер, о чем они говорили и куда отправились, а так же удостоверился, что они еще не вернулись. Затем, оставив своего человека у тела, он пошел прямо к моему дяде.

Наконец мы вышли на тропинку, ведущую из Ранворта через поле в рощу Рэзерби-Вуд. Там мы заметили следы ног. Было сыро, мы наклонились и тщательно все осмотрели. Следы были направлены в одну сторону – в лес неподалеку.

– Хорошо, что тут еще никто не побывал, – сказал мистер Хардвик, – смотрите, тут есть следы трех пар ног: вот сначала прошел мистер Снизи, а следом за ним два брата. Все следы хорошо видны. Обратите внимание на центральный след от больших ног, он четко прослеживается, человек шел один, им и был Снизи. Другие же следы расположены по краям дорожки. Это значит, мужчины шли рядом друг с другом, бок о бок. Поэтому следы с внешней стороны от больших ног пришлись на траву, ведь тропинка слишком узка для двух пешеходов. Очевидно, это следы Генри и Роберта Фостеров, оставленные ими, когда они следовали за Снизи. Вы согласны со мной, мистер Хьюитт?

– О да, абсолютно. Вы умеете пользоваться своим зрением намного лучше, чем большинство людей, мистер Хардвик. Думаю, сейчас имеет смысл пойти в лес.

Мы пошли по тропинке, держась обочины и ступая по траве – на случай, если возникнет желание снова обратиться к следам. На небольшом расстоянии от леса следы продолжались, следы братьев были расположены поверх следов Снизи. Дальше же была видна разница. Тропинка здесь расширялась, грязи стало больше. Внезапно следы разделились и больше не перекрывали более крупные в центре, а проходили на равном расстоянии по обе стороны от них.

– Смотрите сюда! – торжествующе указывая воскликнул мистер Хардвик, – вот где они его догнали и пошли вместе. Тело же было найдено чуть дальше. Сейчас вы могли бы увидеть это место, если бы тропа не петляла так сильно.

Хьюитт ничего не сказал, но наклонился и осмотрел следы со всех сторон с большой осторожностью, сравнительно оценивая расстояния между ними своей ладонью. Затем он встал и легко перешагнул от одного следа к другому.

– Отлично, – сказал он вскоре после своих исследований, – пойдемте дальше.

Мы пошли дальше и вскоре пришли к тому месту, где лежало тело. Здесь земля шла под уклон слева направо, и крошечный ручей шириной в два-три фута пересекал тропинку. В сезон дождей он, вероятно, был шире, потому что земля и глина были смыты на несколько футов с каждой стороны, обнажая гладкий, крупный гравий, на котором след терялся. Тело лежало на травянистом холме под ветвью дерева, с которого все еще свисала часть перерезанной веревки.

Убитый был рыхлым, полным человеком, вероятнее всего ниже среднего роста. Он лежал с вытянутой шеей и высунутым языком, представляя собой отвратительное зрелище. Культя запястья была покрыта сгустками запекшейся крови. Знакомый мистера Хардвика все еще был тут, на его лице была написана явная брезгливость, с которой он взирал на тело. В нескольких ярдах от него стояла пара деревенских жителей, наблюдавших за происходящим.

Хьюитт спросил, откуда пришли эти люди, и, выяснив и заметив их следы, попросил их оставаться там, где они были. Затем он вернулся к своему расследованию.

– Во-первых, – сказал он, взглянув на ветку, которая была едва ли в ярде над его головой, – эта веревка уже давно здесь.

– Да, – ответил мистер Хардвик, – это старая веревка от качелей. Летом здесь играли дети, но веревка оборвалась, и с тех пор так и висит.

– Ага, – сказал Хьюитт, – тогда, если Фостеры сделали это, то они не использовали поводья от узды, что унесли с собой.

Он очень внимательно осмотрел верхушку пня, оставшегося от дерева, срубленного задолго до этого дня, а затем обратился к телу.

– Когда вы срезали веревку, – спросил он, – тело упало на землю?

– Нет, мой человек постарался аккуратно спустить его землю.

– Он упал лицом вниз?

– О нет. На спину, как и лежит сейчас.

Мистер Хардвик заметил, что Хьюитт разглядывает грязные отметины на коленях трупа, к одному из которых прилип небольшой лист, и еще один или два других прицепились спереди на одежде.

– Кажется, это довольно ясно показывает, – сказал он, – что мистер Снизи боролся с нападавшими, и упал лицом вниз, не так ли?

Хьюитт не ответил, но осторожно приподнял правую руку за рукав.

– Кто-нибудь из братьев Фостер – левша?– спросил он.

– Нет, я думаю, что нет. Мы давно знаем их и видели, как они играют в крикет, стреляют. Беннет, не помнишь, левша ли кто-то из них?

– Нет, сэр, – ответил человек мистера Хардвика, – оба они правши.

Хьюитт приподнял лацкан пальто и внимательно рассмотрел небольшой треугольный разрез на нем. Рядом лежала шляпа мертвеца, и после нескольких взглядов Хьюитт отбросил ее и обратил внимание на волосы. Они были жесткие, длинные, темного цвета, зачесанные назад без пробора.

– Его стрижка выглядит неровной, не так ли? – заметил Хьюитт, указывая на выбившиеся прядки над правым ухом. Там они были короче, чем на другой стороне, по-видимому, очень неуклюже острижены, тогда как остальные волосы выглядели довольно хорошо и аккуратно. Мистер Хардвик ничего не сказал, но немного поерзал, как будто считал, что драгоценное время тратится на несущественные мелочи.

Однако вскоре он заговорил.

– Осмотр тела больше не даст нам полезной информации, – сказал он, – я считаю, нет смысла больше мешкать, приказ об аресте братьев Фостер вполне оправдан.

Хьюитт тщательно обследовал кусты возле дерева, с которого был снят труп.

– Я не думаю, что вам следует делать подобное, мистер Хард­вик. На самом деле, я полагаю, – далее Хьюитт говорил с особым ударением, – что сегодня братья Фостеры вообще не могли видеть этого Снизи.

– Не видели его? Почему, мой уважаемый мистер Хьюитт? То, что Фостеры причастны к убийству, не вызывает ни малейших сомнений. Все улики определенно указывают на это. Достаточно угроз и тела с такими травмами. Следы указывают на то, что они шли вместе с ним, по обе стороны от потерпевшего. Без всяких сомнений именно они были последними, кто видел мистера Снизи живым и здоровым. Вы же не будете утверждать, что покойник сам отрубил себе руку, а потом повесился? Даже если представить, что эта абсурдная версия близка к реальности, то где же рука, скажите на милость? Если Фостеры сами не причастны к убийству, то, как минимум, они должны были проходить тут и видеть тело. Почему же они никому не сообщили о трагедии, не подняли тревогу, да и сами братья исчезли, не так ли? Тут же четко видны их следы, они ушли в противоположном дому направлении.

Хьюитт подошел к тому месту, где заканчивался участок с чистым гравием, на противоположной стороне от ручья, и там, конечно же, были уже знакомые следы братьев, уходящих прочь от места гибели Снизи.

– Да, – сказал Мартин, – я их вижу. Конечно, мистер Хард­вик, вы вольны делать то, что кажется вам правильным, и в любом случае арест не принесет никому большого вреда. Пожалуй, только напугает семейство несчастных Фостеров. Тем не менее, если вам небезразлично мое мнение, то я позволю себе утверждать, что сегодня братья Фостеры не видели Снизи.

– А что же насчет руки?

– Есть у меня одно предположение, достаточно абсурдное на первый взгляд, но пока это всего лишь версия и я не хотел бы озвучивать ее. Случай достаточно сложный, и, если в моей гипотезе есть хоть доля истины, то это дело будет просто уникальным. Я заинтересован решить этот ребус, мне нужно лишь немного времени, чтобы сопоставить все факты. Полагаю, вы уже связались с полицейским участком?

– Я сразу же телеграфировал детективу Шоппертону, как только узнал об этом деле. Участок всего в двенадцати милях езды – даже странно, что полиция до сих пор не приехала. Думаю, вскоре они будут здесь. Не знаю, куда подевался деревенский констебль, но в любом случае он недостаточно компетентен, ведь дело серьезное. Касательно теории о невиновности Фостеров, тут позвольте не согласиться. Я бесконечно уважаю ваше мнение, но подумайте, ваша идея об их непричастности просто несостоятельна. Их вина очевидна, как дважды два. Как только прибудут полицейские, я пойду по следу и арестую Фостеров. Если я не сделаю этого, то буду полным болваном.

– Не смею спорить с вами, мистер Хардвик, – ответил Хьюитт, – вы, безусловно, должны делать то, что считаете своим долгом. И это правильно, хотя я бы порекомендовал вам еще раз осмотреть эти три следа на тропе. Позвольте еще взглянуть на ту дорогу, – и он свернул на берег ручья, держась стороны дороги, покрытой гравием.

Я последовал за ним. Мы поднялись на холм между деревь­ев, и подошли к тому месту, где небольшой ручей начинал бить из разлома в земле на пригорке. Здесь чистый участок земли заканчивался, и начиналась глинистая влажная почва. На ней было несколько следов копыт, оставленных стадом коров, и один или два человеческих следа. Два из них, самые четкие и привлекли внимание Хьюитта. Он изучил их с особой тщательностью, измерил, отметив в какую сторону они направлены.

– Обрати внимание на эти следы, – сказал он, – возможно, они важны, а может и нет, будет ясно позднее. К счастью, они очень приметные. Правый ботинок сильно изношен и порван, подошва треснута, а небольшая кожаная набойка, почти стер­лась. Она перевернута, и ее контур хорошо втоптан в мягкую землю. Это большая удача для нас. К тому же ясно видно, что человек шел в направлении от главной дороги прямо через рощу.

– Значит, ты думаешь, на месте трагедии помимо жерт­вы и братьев мог быть кто-то еще? – спросил я.

– Я уверен в этом. Смотри, повозка на дороге. Видишь – там, между деревьев? Да, это полицейский фургон. Мы должны спуститься вниз и сообщить Хардвику о его прибытии.

Мы развернулись и быстро пошли обратно вниз по склону. Мистер Хардвик и его человек все еще были там, к тому же появился еще один деревенский зевака. Предупредив мистера Хардвика, что вскоре он может ожидать полицию, мы отправились вниз по гравийной тропинке, огибающей ручей, к нижней части леса.

Здесь Хьюитт действовал очень осторожно, внимательно высматривая следы на мягкой земле по обеим сторонам от тропинки. Однако их не было, так как гравийный край ручья сам по себе был считай что пешеходной дорожкой, а деревья и подлесок были густыми с каждой стороны. Мы вышли из леса на небольшой участок открытой местности, который огибала тропа, и здесь, прямо на обочине, где ручей впадал в канаву, Хьюитт внезапно наткнулся на еще один след. Сыщик был необычайно взволнован.

– Смотри, – сказал он, – вот правая ступня, подошва треснута и такого же размера левая ступня. Этот человек в изношенной обуви всю дорогу прошел по твердому гравию вниз от истока ручья. Пойдем, Бретт, нам предстоит небольшая пешая прогулка. Судя по всему, обед твоего дядюшки нам придется пропустить.

– Может нам следует предупредить его?

– Мой добрый друг, нельзя терять время. Мы должны проследить за этим человеком, или, по крайней мере, я должен. Выбор за тобой, можешь вернуться в поместье, можешь продолжить расследование вместе со мной.

Я колебался всего мгновение, представляя как будет опечален милейший полковник, ждущий нас к обеду. Но я принял решение следовать за Мартином.

– В любом случае, – сказал я, – если наш путь будет лежать вдоль дороги, мы, вероятно, встретим кого-нибудь, идущего в направлении Рэзерби. И передать сообщение для него не составит большого труда. Но в чем ваша теория, мой друг? Я пока в полном замешательстве. Все, что сказал Хардвик, кажется не подлежащим сомнению. Мы же видели следы, доказывающие, что все трое шли к месту трагедии вместе, да и остальные обстоятельства указывали на то же самое. У кого еще здесь мог быть мотив для такого преступления? Если, конечно, это не был один из вкладчиков, обманутых покойным Снизи.

– Мотив, – сказал Хьюитт, – я полагаю, весьма необычный. Не задавай мне пока вопросов, но я думаю, что ты удивишься, узнав, что это убийство сродни тем, что происходили сотни лет назад. Пойдем, нам надо поспешить.

И мы направились дальше по тропе.

Почва тут была твердой, следы на которой не оставались, разве что по обочинам, но Хьюитт туда даже не смотрел. За поворотом тропинка вывела нас на широкую проселочную дорогу. Тут Хьюитт остановился и внимательно осмотрел землю. Ничего похожего на узнаваемый след не было видно. Вдруг Мартин резко повернул направо, и мы продолжили свою прогулку, не глядя на дорогу.

– Как ты узнал, в какую сторону нам следует идти? – спросил я.

– Разве ты не заметил? – ответил Хьюитт. – Погоди, я покажу на следующем повороте.

Через полмили дорога разветвлялась, и здесь Хьюитт нагнулся и молча указал на пару маленьких веток, поставленных крест-накрест. Самая длинная из них была направлена в левую сторону дороги. Мы взяли влево, и пошли дальше.

– Эти люди совершили ошибку, – заметил Хьюитт, – Они оставляли сообщения своему другу, не задумываясь, что враги тоже могут их прочитать.

Мы поспешили вперед, не говоря больше ни слова. Я был сбит с толку тем, что сказал и сделал Хьюитт, и не мог сформулировать ни одного разумного предположения, что же нас ждет в конце экспедиции. Кем был этот загадочный человек в изношенных туфлях? Какое он имел отношение к убийству Снизи? Что означало это варварство с отрубленной рукой? Кем были эти люди, оставлявшие знаки с помощью скрещенных веток?

По пути нам встретился мой знакомый, с которым я передал короткую записку своему дяде. Мы продолжили наше путешествие и вскоре свернули на главную дорогу. Здесь, на углу, опять было любопытное послание из веточек. Колесо какой-то телеги проехало и раздавило их, но они не сместились настолько, чтобы вызвать сомнение в правильности направления. Дальше мы вошли в гостиницу, и Хьюитт купил пинту ирландского виски в плоской бутылке, а также буханку хлеба и немного сыра, которые мы унесли, завернув в бумагу.

– Это для нашего ужина, – сказал Хьюитт, когда мы вышли.

– Но мы же не собираемся выпить вдвоем пинту виски? – спросил я с некоторым удивлением.

– Не волнуйся, – с улыбкой ответил Хьюитт, – возможно, мы найдем того, кто нам поможет. Кто-то, кто не настолько взыскателен к качеству выпивки как ты.

Мы ускорили шаг, потому что начинало смеркаться и Хьюитт боялся, что в темноте ему будет трудно распознать знаки из веток. Мы повернули еще два раза, следуя указанию скрещенных палок. Для меня было странно и жутко охотиться за чем-то невидимым и непонятным, следуя по таинственным указателям. После второго поворота мы устремились трусцой по длинному извилистому переулку, но вскоре Хьюитт тронул меня за плечо и мы остановились. Он указал вперед, где за изгибом живой изгороди что-то большое возвышалось и подсвечивалось всполохами света.

– Теперь пойдем спокойным шагом, как бы просто прогуливаясь, – сказал Хьюитт, – сделай вид, что мы забрели сюда совершенно случайно.

Мы пошли прогулочной походкой, Хьюитт весело насвистывал. Вскоре мы свернули за поворот и увидели, что неясные очертания чего-то крупного оказались на самом деле передвижным фургоном, стоявшим вместе с двумя другими на лужайке рядом с переулком. Это был цыганский табор, по-видимому, остановившийся совсем недавно, потому что мужчина закреплял веревку от шатра, стоявшего рядом с фургонами. Двое или трое угрюмых цыган лежали у костра, который горел в центре лагеря. В дверях одного фургона стояла женщина с большим чайником в руке, а у ступенек на перевернутом ведре сидел симпатичный старик. Хьюитт подошел к костру и с непередаваемой смесью неуклюжего поклона и улыбки обратился к компании в целом: «Кушто бок, палс!»[9]

Мужчины, отдыхающие у костра, даже не шевельнулись, не обратив на незнакомцев ни малейшего внимания. Человек, занятый шатром, лишь мельком окинул нас взглядом, а старик поднял глаза и приветливо кивнул.

Быстро сообразив, кто более расположен к беседе, Хьюитт сразу же подошел к старику.

– Саршин, даддо! Варст делл мэнди тути[10], – сказал Мартин, протягивая руку.

Старик улыбнулся и пожал руку, но ничего не сказал.

– Тэтти фор певни, чалс. Делл мэнди пешка, лелл пош тэтти,[11] – продолжил Хьюитт, достав плоскую бутылку виски.

Виски сделало свое дело. Быстрее, чем за двадцать минут мы стали цыганам братьями. И еще нам понадобилось столько же, чтобы уже по-свойски пить с ними чай. Мужчины, которые на первый взгляд производили на нас впечатление настоящих головорезов, на деле оказались достаточно приветливыми. Как оказалось, они были лишь полукровками и мало понимали цыганскую речь. Но двое других, включая старика и женщину, были настоящими цыганами и свободно разговаривали на своем языке. Они направлялись в сторону Уирксби, где планировали оказаться дня через три.

Хьюитт объяснил, что мы тоже путешественники, и заглянули к ним на минутку. Затем он начал рассказывать цыганские истории, а они в ответ свои, чем очень меня озадачили, потому что я не понимал практически ни слова. Позже Хьюитт объяснил, что это были в основном байки об охотниках, время от времени сдабриваемые анекдотами о том, как справиться с лошадьми. Сейчас я достаточно много знаю о цыганах, и смог бы принять участие в таком разговоре, но в то время я понимал от силы пару слов. Пока беседа неспешно лилась у костра, человек занимавшийся веревкой для шатра, не проявлял особого интереса к разговору. Он лежал, отвернувшись от огня, и курил трубку. Его кожа была намного смуглее, чем у большинства присутствующих.

Вскоре, посреди очередного длинного и, конечно, для меня непонятного рассказа старика, я поймал на себе взгляд Хьюитта. Он почти незаметно приподнял бровь и на мгновение взглянул на свою трость. Затем я увидел, что его взор был направлен к ногам смуглого мужчины. Одна нога незнакомца была перекинута через другую, подошвы его ботинок были направлены к огню. В ярком свете от пламени я увидел, что правая подошва мужчины сильно изношена и треснута, а небольшая кожаная набойка повернута и сложена вдвое, в том же месте, что и на следах в роще Рэзерби-Вуд.

Я не мог отвести глаз от этого человека в изношенных ботинках. Неужели этот жалкий бродяга – преступник и мы близки к раскрытию тайны фантастического преступления в Рэзерби? Возможно ли, что все так просто? Хьюитт продолжал беспечно болтать и шутить. Мужчина, который не разговаривал, а в основном мрачно курил, становился оживленнее и оживленнее всякий раз, когда кто-то начинал новую историю. Я пытался один или два раза присоединиться к беседе, но мои усилия не увенчались успехом, за исключением того, что я убедил этого смуглого человека предложить мне табак из его коробки. Табак был очень крепкий, и у меня чуть не закружилась голова. Взамен он попробовал мой, похвалил и с вежливостью выкурил трубку. Было заметно, что по его оценке моя смесь была дрянной и не шла ни в какое сравнение с его собственным табаком.

Вскоре человек с порванным ботинком встал и, ссутулившись, исчез в своем шатре. Далее состоялся такой разговор (перевожу):

– Вы ведь не все цыгане здесь, не так ли? – произнес Хьюитт.

– Нет, брат, мы все цыгане тут.

– Но этот точно не цыган! – и Хьюитт кивнул в сторону шатра.

– Почему нет, брат? Мы цыгане и он с нами, таким образом, он – цыган.

– О да, конечно. Но я уверен, что могу угадать из какой он страны. Скорее всего, из Румынии, да? Возможно, из Валахской ее части?

Мужчины посмотрели друг на друга.

– Ты прав, брат. Ты умнее, чем мы считали, – сказал старый цыган, – Таких, как он, называют тем[12]. Он кузнец и идет с нами, чтобы подковывать лошадей и чинить наши повозки.

Разговоры продолжались, и вскоре человек в изношенных ботинках вернулся и снова лег у огня. Затем, когда виски закончились, Хьюитт под каким-то предлогом выпросил кусок веревки у одного из мужчин, и мы покинули новых знакомых, сказав им на прощание: кушто-радис.[13]

К этому времени было почти десять часов. Мы быстро вернулись в таверну, где раньше покупали виски. Здесь Хьюитт с некоторым трудом сумел нанять экипаж, и, пока возница запрягал лошадь, он отрезал от живой изгороди пару коротких палок. Каждую из них, он разделил на две части. В итоге получилось четыре отрезка длиной около шести дюймов каждый. Затем Хьюитт соединил их попарно, каждая пара была соединена от центра к центру примерно девятью или десятью дюймами веревки, которую он принес из лагеря цыган. Сделав это, он передал мне одну пару.

– Наручники, – объяснил он, – к тому же неплохие. Смотри, как ими пользоваться.

Он обернул шнур вокруг моего запястья, схватил обе палки, как ручки и слегка повернул их. Я убедился, что такая нехитрая конструкция может причинить мучительную боль и пойманный будет абсолютно беспомощен. Это был идеальный способ удерживать жертву для похитителя.

– Для кого это? – спросил я. – Для человека с порванным ботинком?

– Да, – кивнул Хьюитт, – я думаю, мы найдем его одного около полуночи. Теперь ты знаешь, как ими пользоваться.

Было уже ровно одиннадцать, когда мы двинулись в путь. Примерно в четверти мили от цыганского лагеря Хьюитт остановил экипаж и велел извозчику ждать. Мы прошли через изгородь и направились к фургонам и шатру.

– Сверни носовой платок потуже, – прошептал Хьюитт, – В тот момент, когда я схвачу его, заткни ему рот, думаю это не вызовет затруднений. А сейчас постарайся не шуметь.

Мы затаились и ничто, кроме живой изгороди не отделяло нас от места, на котором стоял лагерь. Было около двенадцати часов, но время, казалось, тянулось бесконечно. Наконец, мы услышали движение в шатре. Через минуту перед нами стоял человек, которого мы искали. Он направился прямо к той бреши в живой изгороди, через которую мы вошли. Пригнувшись, мы стали ждать. Он появился на нашей стороне изгороди спиной к нам и пошел в противоположном от нас направлении. Мы последовали за ним.

В руке он держал что-то, похожее на большую вязанку хвороста. Похоже, у него тоже были свои секреты, как и у нас. Время от времени он останавливался и прислушивался. К счастью, луны в ночном небе не было. Раз или два он оборачивался, но заметить нас он не мог. Прямо перед нами поле уходило вниз, и под прямым углом была еще одна изгородь, ведущая к небольшому оврагу. Туда и направился этот человек, а мы последовали за ним в тени новой изгороди.

Вскоре он внезапно остановился, наклонился и бросил свой узел на землю перед собой. Присев перед ним, он достал из кармана спички, чиркнул одну, и в мгновение ока из веток зажегся огонь, от которого поднялся густой белый дым. Что все это предвещало, я не мог даже вообразить, но меня всего охватило чувство необычайности приключения.

Ужасный труп в лесу с отрубленным запястьем, загадочные предчувствия Хьюитта, таинственное выслеживание человека в порванном ботинке, сцена вокруг цыганского костра, а теперь и странное поведение этого человека, чья связь с трагедией была так очевидна – все это произошло всего за несколько часов и было сильным потрясением для меня.

Мужчина согнул палку вдвое и, используя ее как щипцы, поднес к огню какой-то предмет. Как бы я ни был взволнован, я не мог не заметить, что он, наклонившись, держал палку левой рукой. Мы украдкой подобрались ближе, и когда я стоял всего в трех ярдах от него, то заглянул ему через плечо. Очертания предмета стали четко видны на фоне красного пламени. Это была человеческая рука.

Полагаю, я каким-то образом выдал свое изумление, которое не ускользнуло от острого глаза моего товарища. Внезапно я почувствовал, как его рука крепко сжимает мою руку чуть выше локтя. Я повернулся, палец Мартина был предупреждающе поднят. Затем я увидел, как он сжал свое запястье и сделал движение ладонью ко рту, что, как я понял, должно было напомнить мне о кляпе. Мы вышли из укрытия.

Мужчина переворачивал над потрескивающими от огня ветками свой ужасный деликатес, как будто коптил и зажаривал его. Я увидел, как к нему потянулась рука Хьюитта, и в мгновение ока мы схватили его. Я заткнул ему кляп между зубов, когда он открыл рот. Мы связали его запястья, и я никогда не забуду, как этот мужчина лежал на земле, полный ужаса и отчаяния. Когда же я узнал больше, то понял причину.

Рядом с костром лежала мешковина, куда я по просьбе Хьюитта бросил эту ужасную руку. Затем мы подняли человека на ноги и поспешили к телеге. Вся операция заняла у нас секунд тридцать. Все произошло настолько быстро, что казалось сном.

Вскоре наш пленник, который прежде шел тихо, хотя и фыркал из-за туго свернутого носового платка во рту, вдруг внезапно дернулся, пытаясь освободить запястья. Но Хьюитт был настороже и повернул палки на импровизированных наручниках, заставив узника запрокинуть голову от боли с мрачным, сдавленным воплем. Вдруг, по какой-то причине кляп выпал. Тотчас же человек громко закричал, прося о помощи.

– Скорее, – сказал Хьюитт, – тащи его. Они могли слышать его крики. Прихвати руку!

Я схватил упавший носовой платок и сунул его в рот нашему пленнику. Мы потащили его быстрее. Хьюитт подавлял любое сопротивление с его стороны, скручивая ему запястья. Двести пятьдесят ярдов до переулка были очень непростыми для нас, а уж для нашего пленника это была просто пытка. Пока мы тащили его, ему удалось издать крик еще раз, и как нам показалось, мы услышали ответ со стороны цыганского лагеря.

Мы протолкнули мужчину через небольшую щель в живой изгороди, и пролезли следом за ним. Оказавшись недалеко от оставленного нами ранее экипажа, мне и Мартину удалось быстро забросить пленника туда, не теряя времени даром. Возница испуганно смотрел на происходящее, раздумывая: закричать ли ему, прося о помощи, или все же разумнее будет промолчать. Оказавшись в экипаже, я схватил поводья и хлыст, оставив пленника на попечении Хьюитта.

Мы мчались в направлении Рэзерби со скоростью почти десять миль в час. Сначала мы направились к мистеру Хардвику, но не застали его. Как нам сообщили, он был у моего дяди, поэтому мы проследовали в поместье полковника. Там нам сообщили, что арест Фостеров был произведен вскоре после того, как мы покинули лес, а братья вернулись другим путем в Ранворт. Мы отвели нашего пленника в библиотеку полковника, где сидели мой дядюшка и мистер Хардвик.

– Я не совсем уверен, по какой статье обвинять этого человека, если только в краже части тела, – заметил Хьюитт, – но в любом случае, это преступление.

Мужчина посупился с угрюмым непроницаемым лицом. Хьюитт заговорил с ним один или два раза, и, наконец, тот ответил со странным акцентом что-то, похожее на «кекин джиннавви».

– Кек джин[14]? – спросил Хьюитт громким тоном, ясно проговаривая все буквы, как обычно инстинктивно говорят с иностранцем, – Кекено джинни?

Мужчина все понял и покачал головой, но ни слова не сказал и на вопрос не ответил.

– Он не местный цыган, – объяснил Хьюитт, – как я и думал. Он – валахец. Их диалект более старый и чистый, чем диалект английских цыган, и только некоторые из основных слов похожи друг на друга. Но я думаю, завтра мы можем заставить его объяснить, что Фостеры не имели отношения к отрезанной руке покойного мистера Снизи. Посмотрите на это.

И он осторожно приподнял складки мешковины с ужасного предмета, лежащего на столе, и снова накрыл его.

– Но что все это значит? – удивился мистер Хардвик, – Вы имеете в виду, что этот человек был сообщником убийц?

– Вовсе нет. Я полагаю, что мистер Снизи добровольно ушел из жизни, совершив самоубийство. А этот человек просто нашел тело висящим и украл руку.

– О, Боже! Но зачем?

– Он хотел получить амулет, который называют «Рука Славы»[15]. Не так ли? – Хьюитт повернулся к цыгану и указал на руку на столе, – Яг-варст[16]?

В глазах мужчины промелькнула какое-то озарение, но он ничего не сказал. Что до меня, то я был более чем поражен. Возможно ли, что старое суеверие «Руки Славы» сохранилось, не изменившись в наши дни?

– Вы, конечно, слышали об этом суеверии, – начал свой рас­сказ Мистер Хьюитт. – Оно действительно существовало в Англии в прошлом веке, когда на перекрестках висело множество мертвецов. На континенте кое-где сохранилось и позже. У валахских цыган верование распространено и сейчас. Этот амулет, как они считают, является магическим. Основа легенды состоит в том, что нужно взять отрезанную правую руку повешенного и высушить ее над дымом горящих деревьев и трав определенных пород. Затем снабдить фитилями на каждом пальце – они изготавливаются из волос мертвеца. Сделав это, далее необходимо зажечь каждый фитиль, произнести специальное заклинание и амулет готов к действию. С его помощью вор может беспрепятственно ходить в чужом доме, где ему заблагорассудится, распахивать все двери и брать то, что ему нравится. Никто не сможет остановить его, потому что «Рука Славы» будет действовать своей магической силой на каждого, кто захочет помешать, парализуя его волю и тело. Вы, возможно, помните, недавно ходили слухи о «воровских свечах» в связи с ужасной серией убийств в Уайтчепле. Так вот, это одна из форм культа «Руки Славы».

– Да, – сказал дядя, – я помню, что читал об этом в «Сказаниях Инголдсби»[17].

– Там есть одна история, называется «Рука славы», – продолжил Хьюитт, – я помню даже начало заклинания оттуда: «Откройся замок на стук мертвеца» и дальше в том же духе. Я думаю, лучше вызвать констебля и взять этого человека под стражу. Его, конечно, следует обыскать. Предполагаю, у него можно найти волосы, которые были срезаны с головы Снизи.

Прибыл деревенский констебль с уже настоящими металлическими наручниками взамен тех, что Хьюитт сделал из веревки, которые так сильно раздражали запястья нашего пленника, и поместил его тотчас же под замок в сарае на лужайке рядом с домом. Затем мой дядя и мистер Хардвик обратились к Мартину Хьюитту со своими вопросами.

– Почему вы называете это самоубийством? – спросил мистер Хардвик. – По следам очевидно – Фостеры шли с ним вместе. Вы хотите сказать, что они стояли там и смотрели, как Снизи повесился, не мешая ему?

– Ошибаетесь, – ответил Хьюитт, закуривая сигару, – я уже говорил вам, что они не видели Снизи в тот день.

– Вы упоминали об этом. И Фостеры при аресте тоже утверждали, что не видели покойного. Но это же невозможно. Да и следы доказывают обратное.

– Именно отпечатки ног и показали мне, что братья не виновны, – ответил Хьюитт, – я расскажу вам, как это дело виделось мне с самого начала. Во-первых, информация, которую вы получили от кучера Ранворта: разговор между Фостерами, который он подслушал, вполне мог означать что-то менее серьезное, чем убийство. Итак, за ними спешно послали, затем они имели только короткую беседу с матерью и сестрой. Затем Генри сказал, что «нужно поторопиться» и «поскольку их двое, это должно быть легко». Роберт добавил, что Генри, как врач, «лучше знает, что делать».

Во-вторых, полковник Бретт, вы говорили, что поведение Снизи в последнее время стало настолько плохим, что он казался сумасшедшим. Затем была история о его внезапном нападении на торговца в деревне и столь же внезапный побег. Это выглядит как импульсивный, дикий поступок, который совершают безумцы. Почему же тогда неразумно предположить, что Снизи сошел с ума, особенно учитывая все обстоятельства дела: его банкротство, позор и его ужасная жизнь с женой и ее семьей? Думаю, ему внезапно стало хуже, и он не мог себя контролировать, не зря же две несчастные женщины, оставшись наедине с ним, были вынуждены спешно послать за помощью к Генри и Роберту?

Братья приехали сразу после того, как Снизи ушел. В коротком разговоре с матерью и сестрой они узнали, как обстоят дела, и решили, что Снизи нужно немедленно обезопасить и поместить в лечебницу, прежде чем произойдет что-то серьезное. Братья решили последовать за ним и обезопасить его, где бы он ни был. Тогда смысл их разговора очевиден. То, с чем «нужно поторомиться», – это не что иное, как поимка Снизи и его заключение в психиатрическую лечебницу. Генри, как врач «знал, что делать» в отношении необходимых формальностей. Повод от уздечки они взяли на случай, если отчим окажет сопротивление, и придется его связать. Моя версия достаточно правдоподобна и объяснение логично, не так ли?

– Не могу с вами не согласиться! – ответил мистер Хард­вик, – я никогда не рассматривал все обстоятельства с этой точки зрения.

– Вы изначально считали, что было совершено убийство, поэтому сопоставив все улики и полученную информацию, вы пришли к определенным выводам о несомненной виновности молодых Фостеров. Следы на тропинке явно указывают, что Снизи прошел путь первым. Братья следовали за ним, идя следом. Далее отпечатки ног идут рядом друг с другом, как если бы Фостеры нагнали Снизи и шли по одному с каждой стороны от него.

Но что-то во всем этом не сходилось. И у меня возникло еще одно объяснение, почему следы братьев шли по обе стороны от центра дороги. Именно в том месте, где следы братьев расходились, тропа внезапно становилась намного грязнее, особенно в середине. Для двух хорошо одетых молодых людей, прибывших сюда их города, было самым естественным поведением – разделиться и стараться не запачкать обувь и одежду, избегая мокрой глины в центре тропы.

С другой стороны, Снизи (предполагая, что он на данный момент сумасшедший и подумывает о самоубийстве) будет идти прямо по дорожке, не обращая внимания на грязь или что-то еще. Я исследовал все следы очень осторожно, и моя теория подтвердилась. Ноги братьев повсюду отпечатывались ближе к самым сухим местам, длина их шагов отличалась, ведь выбирая наиболее чистые участки шаги становятся неоднородными. Следы Снизи же нигде не отклонялись, даже от самой грязной лужи…

Тут у меня и появились зачатки моей версии происходящего. У ручья, на твердом гравии, конечно, следы не были видны. Тело лежало на холме слева, на стороне, поросшей травой. Там следы обнаружить практически невозможно, хотя мне в моей практике и удавалось иногда находить незаметные для других следы в траве. Однако здесь это было почти бесполезно.

Под веткой, на которой висел человек, был старый пень с плоской вершиной. Я изучил его, и стало очевидно, что Снизи стоял на нем, чтобы дотянуться до веревки и затянуть петлю. След от его грязных ботинок хорошо виден; грязь не была размазана, вероятно, он с силой оттолкнулся ногами от пня. Этот четкий след – еще один намек на самоубийство.

Но затем я столкнулся с некоторым противоречием, о котором вы упомянули сами. Очевидно, что братья Фостеры следовали за Снизи и шли по тому же пути. Поэтому, если он повесился до их прибытия, они, несомненно, натолкнулись бы на тело. Кстати, осмотрев тело, я обнаружил на коленях грязь, а к одному из колен прилип маленький лист. Это был лист, подобный тем, что росли на кустах за деревом. Он не был пожухлым, как если бы был оторван или опал естественным образом.

Я подошел к кустам и там, в их гуще, увидел отчетливый след на мягкой земле от колен и носок ботинок, как если бы там кто-то упал на колени, споткнувшись и запачкав грязью ветки с листьями у самой земли. С этого места, полагаю, он и заметил ветку со свисавшей веревкой. И жажда самоубийства стала непреодолимой. Для людей с психическими отклонениями простой вариант самоубийства часто оказывается фатальным искушением. В этот момент он, должно быть, услышал шаги или голоса – братья шли позади него по извилистой тропе. Он немедленно спрятался в кустах, пока они не миновали его. Вероятно, он предположил, что молодые Фостеры преследуют его за грехи перед матерью. Чувство загнанности, отчаяния, вины и, несомненно, помутненный рассудок Снизи спровоцировали, к сожалению, тот печальный финал, которому мы и были свидетелями.

Еще я хотел бы обратить ваше внимание на одну деталь. Когда я осматривал тело, я заметил еще кое-что. Вы помните, я спросил, не левша ли кто-нибудь из братьев Фостер, и меня заверили, что ни один, ни другой им не являются. Но рука явно была отрезана левшой, большим ножом с острым концом. Ибо справа от того места, где висело запястье, острие ножа проделало крошечную треугольную дырку в пальто покойного. Было логично предположить, что некто правой рукой держал запястье висевшего на ветке мистера Снизи, а левой – нож, которым отрезал кисть, таким образом, наш подозреваемый является левшой.

Но самым важным аргументом послужили волосы над правым ухом, которые были отрезаны небрежно и явно в спешке, тогда как прочие были аккуратно подстрижены и уложены. Я задался вопросом: кому могла понадобиться правая рука и прядь волос? И вдруг меня осенило – кто-то пытался сделать амулет «Рука Славы»!

Теперь я должен был подумать, как найти человека, отрезавшего руку Снизи. Он не должен был избежать наказания за нанесение увечий, к тому же он необходим в качестве свидетеля. Нами были осмотрены все окрестности и найдены следы: Снизи, братьев, вашего человека, мистера Хардвика, человека, нашедшего тело и деревенских жителей, пришедших поглазеть на случившееся. Да! Забыл упомянуть про наши собственные следы. Теперь все отпечатки ног были учтены. Но, что удивило меня, следов человека, отрезавшего руку, не было. Я задумался, как он мог не оставить на земле ни одного отпечатка и мне стало очевидно, что он, должно быть, шел по твердому гравию у ручья.

Мы с Бреттом оставили вас и пересекли ручей. На вершине холма мы нашли след. Его недавно оставил человек в порванной обуви. Спустившись, мы снова увидели подобный отпечаток. Возле самого тела, как вы помните, росла трава, и исследовать ее было бесполезно. Но внизу, у развилки дороги, снова появился след.

Именно в направлении проселочной дороги я должен был искать левшу в сильно изношенной обуви с треснувшей подошвой, вероятнее всего цыгана, и скорее всего приехавшего с континента. Потому что только там до сих пор продолжают верить в «Руку Славы». Я предположил, что этот человек отстал от своего табора и следовал за ним, срезая себе путь, двигаясь прямиком через лес. Поэтому на развилках дорог я начал искать патрин. Это специальный знак, который цыгане оставляют для отставших от табора. Иногда это куча опавших листьев, иногда несколько камней, но чаще всего это – пара скрещенных веток, причем более длинная ветка указывает дорогу.

Следуя указаниям патринов, мы с Бреттом, в конце концов, прибыли в цыганский лагерь, когда тот располагался на ночь. Мы проявили хитрость, и выяснили всю необходимую информацию (мой дорогой друг лучше опишет вам все детали нашего пребывания в таборе). Вскоре мы покинули цыган и стали из укрытия наблюдать за джентльменом, который сейчас находится взаперти. Он, как я ожидал, должен был закончить изготовление амулета из своего трофея, предписанным в легендах способом. Не вызывало сомнения, что для этого он выберет время после полуночи. Мы немного подготовились к встрече с подозреваемым, надели на него наручники из веревки и теперь он у вас. Так что, чем скорее вы отпустите братьев Фостер, тем лучше.

– Но почему же вы не поделились со мной своими догадками раньше? – спросил мистер Хардвик.

– Вы были так уверены, что все очевидно, – с тихой улыбкой ответил Хьюитт, – а мои предположения были слишком фантастичны, чтобы вы безоговорочно поверили мне. Я не хотел долгих споров и боялся потерять драгоценное время. Сами представьте, чтобы вы подумали, сообщи я вам о том, что руку Снизи отрезали, дабы изготовить средневековый амулет, позволяющий вору пройти через запертую дверь и спокойно украсть тарелку из-под носа хозяина.

– Ну, возможно, я бы и отнесся к этому немного скептически. Все детали этого дела, как нельзя лучше сложились в картину очевидной виновности Фостеров. В тот момент, я допускаю, что мог не прислушаться к другой, тем более маловероятной версии. Но это просто удивительно, как цыгане верят в такую дикость до сих пор.

– Да, безусловно. Но, тем не менее, мы очень часто находим такие пережитки средневековья в наши дни. Валахцы до сих пор ужасно суеверны, особенно цыгане. Вы должны помнить случай, о котором сообщалось несколько месяцев назад. В Румынии в княжестве Валахия было совершено жертвоприношение. Чтобы вызвать дождь, был утоплен младенец. И это было сделано руками цыган. Даже в Англии в 1865 году бедный парализованный француз был убит в Эссексе. Он стал жертвой дикого ритуала. Менее ужасающие случаи веры в колдовство и магию происходят рядом с нами даже сейчас.

Мистер Хардвик и мой дядя вступили в дискуссию о том, как можно по закону наказать цыгана, сидящего под замком. Мистер Хардвик считал, что его преступление следует рассматривать как кражу части трупа, но моему дяде казалось, что существует наказание за надругательство над телом покойного, хотя он и не мог указать конкретную статью закона, подходящую под данное злодеяние. Однако они были избавлены от необходимости прийти к какому-то решению, потому что утром обнаружилось, что узник сбежал. Всю ночь, он выламывал прутья из задней стены маленького сарая, служившего временной тюрьмой. Его усилия, в конце концов, увенчались успехом и он сбежал. Больше его никто не видел, а через месяц семья Фостеров покинула Резерби.

Иногда лондонские банки и страховые компании нанимали мистера Хьюитта как эксперта-криминалиста. Они платили ему за консультации в делах о мошенничестве, подделке документов, кражах и прочих проблемах, с которыми иногда приходится сталкиваться финансовым учреждениям. Наиболее важные и сложные из этих дел передавались в его руки целиком, за них он получал дополнительные комиссионные. Одной из самых крупных компаний такого рода была «Компания всеобщих гарантий». Эта страховая корпорация принимала на себя риски, связанные с честностью секретарей, клерков и кассиров. В случае кражи наличных из кассы, руководство корпорации было заинтересовано в скорейшей поимке преступника, прежде чем он потратит большую часть награбленного. Быстрое решение вопроса позволяло сохранить фонды и не нести убытки. Именно такие дела и расследовал мистер Хьюитт. Иногда ему приходилось ограничиваться общими советами и контролем над следствием, а иногда он занимался настоящей погоней за преступником.

Придя в свою контору однажды утром немного позже обычного, Хьюитт обнаружил, что его ждало срочное сообщение от «Компании всеобщих гарантий». Они просили обратить внимание на ограбление, случившееся накануне. Мартин уже видел утром заметку в газете. Небольшой блок срочных новостей гласил:

КРУПНОЕ ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА

Общая сумма похищенного составляет более чем 15 000 фунтов стер­лингов. Вчера исчез инкассатор, работавший на известных банкиров из «Лиддл, Нил энд Лиддл». С ним пропали и деньги – собственность ком­па­нии. В обязанности служащего вхо­дило собирать наличные и чеки из различных банков и торговых предприятий, а затем доставлять их в кон­тору. Большее количество полученных им средств было обналичено в Банке Англии еще до того, как возникли какие-то подозрения. Дело передано в руки инспектора Пламмера из Скотланд-Ярда.

Клерк, которого звали Чарльз Уильям Лейкер, как следует из сообщения, был застрахован в «Компании всеобщих гарантий». Мистера Хьюитта просили как можно быстрее явиться в контору – для принятия срочных мер. Необходимо было найти и возвратить украденное.

Всего за четверть часа двуколка доставила Хьюитта на Треднидл-стрит. Там за несколько минут разговора с управляющим – мистером Листером, он узнал основные факты случившегося. На первый взгляд, обстоятельства дела выглядели достаточно просто.

Чарльз Уильям Лейкер был молод, ему было не больше двадцати пяти. Он работал на «Лиддл, Нил энд Лиддл» более семи лет – с тех пор, как окончил школу. До исчезновения за ним не числилось ничего такого, на что можно было бы пожаловаться. Его обязанности заключались в том, чтобы каждое утро примерно в половине одиннадцатого совершать обход банков, между которыми господа из «Лиддл, Нил энд Лиддл» совершали ежедневные операции по перечислению денег. Также ему необходимо было посетить несколько мелких банков и торговых фирм, выступавших в качестве финансовых агентов. С ними поддерживались не менее важные и регулярные деловые отношения. Каждое из учреждений он посещал по очереди, собирая причитающиеся наличные, чеки, векселя и ценные бумаги. У него была сумка-бумажник, надежно прикреп-

ленная к нему цепью, в которую он и складывал все полученное. В конце обхода, когда все бумаги были обналичены, при нем оказывалась очень крупная сумма денег. Все, что входило в его обязанности, было обычной работой инкассатора.

В день ограбления он выехал в обычное время, может, чуть раньше. Векселя и другие ценные бумаги, которые он собрал, составляли значительную сумму – по оценке мисте­ра Листера, более 15 000 фунтов стерлингов.

Было установлено, что он посетил все вверенные ему банки и фирмы. Из последнего учреждения он ушел примерно в четверть второго, с сумкой, полной наличных. По словам управляющего, после этого о нем не было слышно до утра, когда появилось сообщение, что Чарльз Лейкер покинул Англию и находится во французском Кале. Руководство страховой компании поручило Хьюитту взяться за дело лично. Ему предстояло найти Лейкера, вернуть украденное и что немаловажно – восстановить общественный порядок, поскольку каждый, кто осмелится преступить закон, должен понести соответствующее наказание. Поэтому Хьюитт и мистер Листер не стали терять зря времени и направились в «Лиддл, Нил энд Лиддл», чтобы незамедлительно начать расследование.

Главный офис банка был совсем рядом – на Лиденхолл-стрит. Прибыв туда, Хьюитт и мистер Листер направились к управляющим: мистеру Нилу и мистеру Лиддлу. Когда они проходили мимо приемной, Хьюитт заметил двух женщин. Одна из них, постарше, одетая в траур, сидела над маленьким письменным столом и тихонько рыдала, склонив голову на руки. Лица ее не было видно, но в целом она выглядела охваченной невыносимым горем. Другой была молодая женщина двадцати двух или двадцати трех лет. Ее плотная черная вуаль не могла скрыть миловидность и правильность черт лица. Она была бледной и осунувшейся. Девушка стояла, положив руку на плечо взрослой женщины, и быстро отвернулась, когда двое мужчин вошли.

Мистер Нил, один из партнеров, принял их в своем кабинете.

– Доброе утро, мистер Хьюитт, – сказал он, когда мистер Лис­тер представил детектива, – наше дело очень серьезное. Поверьте, я не ожидал от Лейкера такого, мы доверяли ему больше, чем кому-либо. Мне так жаль его мать. Мистер Лиддл давно знает эту семью. Сейчас она ждет встречи с ним. Мисс Шоу тоже с ней, бедная девочка. Она гувернантка или что-то в этом роде, как мне кажется, они с Лейкером были обручены. Это все очень печально.

– Насколько я понимаю, – заметил Хьюитт, – со стороны полиции этим делом занимается инспектор Пламмер?

– Да, – ответил мистер Нил, – он сейчас здесь, проверяет содержимое стола Лейкера. Возможно, у Чарльза могли быть сообщники. Вы знакомы с инспектором?

– Конечно. Мы с ним старые друзья. В последний раз наша встреча состоялась при расследовании дела о камее Стэнуэя, несколько месяцев назад. Но сначала скажите мне, как долго Лейкер проработал у вас инкассатором?

– Не прошло и четырех месяцев, он в этой должности с начала года. Но в самой компании Чарльз служит уже семь лет.

– Вы знаете что-нибудь о его привычках? Чем он обычно занимался в свободное время?

– Никаких особых увлечений у него не было. Полагаю, он занимался греблей. Ходили слухи, что у него было какое-то дорогостоящее хобби, я имею в виду, которое было не по карману человеку его положения.

И мистер Нил презрительно махнул рукой. Этот жест смотрелся не очень органично с его полной и грузной фигурой.

– Я так понимаю, у вас не было причин подозревать его в нечестности раньше?

– О нет! Правда, однажды он неправильно оформил возврат суммы, который некоторое время оставался незамеченным. Когда это обнаружили, и была назначена проверка, то все оказалось канцелярской ошибкой – просто канцелярской ошибкой.

– Вы знаете что-нибудь о сотрудниках вне офиса?

– Нет, мы не интересуемся этим. Однако я полагаю, что инспектор Пламмер наводил справки по этому вопросу у других клерков. Вот как раз и он, – сказал мистер Нил, услышав стук в дверь. – Заходите!

Действительно, в дверях показался инспектор Пламмер. Он был среднего роста, с маленькими глазами и тяжелым непроницаемым взглядом. Некоторые из моих читателей, возможно, помнят его в связи с делом, которое так долго оставалось тайной и не разглашалось публично. Я полностью описал это дело в рассказе под названием «Тайна камеи Стэнуэя».

Пламмер держал в одной руке шляпу-котелок, а в другой несколько бумаг. Он поздоровался с Хьюиттом, положил шляпу на стул и разложил документы на столе.

– Здесь нет ничего особенного, – сказал он, – но ясно одно: Лейкер играл и делал ставки. Смотрите здесь, и здесь, и здесь, – он взял несколько писем из связки, – два письма от букмекера о расчетах, несколько телеграмм от типстеров[18] и письмо от какого-то друга. Обратите внимание, оно подписано только инициалами. В письме отправитель просит Лейкера сделать ставку на лошадь для друга. Возможно, если мы найдем этого друга, что-то прояснится, и мы не зря потратим время. Ах, как часто оказывается, что игра является причиной тому, что человек ступает на кривую дорожку. Не так ли, мистер Хьюитт? Между тем новостей из Франции пока нет.

– Вы так уверены, что он именно там? – спросил Мартин.

– Что ж, расскажу вам все, что мне удалось узнать на данный момент. Сначала я, конечно, обошел все банки. Все кассиры знали Лейкера в лицо, а один даже был его близким другом. Он выполнял свою работу как обычно, ничего странного за ним в тот день никто не заметил. Обналичил счета и закончил работу в «Восточном консолидированном банке» примерно в четверть второго. Я навел справки на железнодорожном вокзале, переговорил с агентами. Лейкера никто не видел. Я послал моих людей в различные компании, в которых тот мог бы появиться. Вскоре один из моих людей пришел ко мне с новостями. Он посетил туристический офис Палмера, хотя это и казалось маловероятным местом для посещения нашим беглецом, но моему человеку улыбнулась удача, и он попал в цель.

– Лейкер заходил туда?

– Он не только был там, но и взял туристический билет во Францию. В каком-то смысле это довольно умный ход. Видите ли, это был не обычный билет. Он купил проездной документ, который предоставляет свободу выбора. Вы можете отправиться любым из трех разных маршрутов по вашему вкусу. К тому же вы вольны прервать свое путешествие, где захотите, и выбрать какие-то другие варианты следования. Человек с таким билетом, имея в запасе достаточно времени, может оказаться где угодно. Особенно, если он остановится в глухом месте и продолжит свой маршрут уже оттуда. А пока мы переберем все варианты и расспросим свидетелей, он успеет еще тщательнее запутать свои следы. Неплохой ход для новичка. Но он совершил одну ошибку, которую часто допускают не только начинающие, но и опытные преступники. Лейкер был достаточно глуп и назвал свое имя! Хотя это не имело большого значения, поскольку для его опознания хватило бы и описания внешности.

Он вместе со своей сумкой и всем ее содержимым ехал из «Восточного консолидированного банка» к Палмеру в кэбе. В туристическом агентстве он оказался в двадцать пять минут первого. Служащий Палмера вспомнил время, потому что ему не терпелось поехать на обед, и он продолжал смотреть на часы, ожидая, что другой клерк подменит его. Лейкер, как мне кажется, взял мало багажа. Мы провели расследование на станциях и попросили носильщиков вспомнить пассажиров, которым они помогали, но похоже, никто из них не имел дела с нашим беглецом. Конечно, этого и следовало ожидать. Он брал с собой как можно меньше вещей и покупал все, что хотел по дороге. Я телеграфировал во Францию, так как один из билетов был из Дувра в Кале. Также я отправил туда пару сообразительных парней почтовым экипажем на 8.15 из Чаринг-Кросс. Ожидаю, что мы получим от них известия в течение дня. Я бы и сам уже поехал по следам Лейкера, но в штаб-квартире пока не могут принять окончательного решения, поэтому сейчас я не могу покинуть Лондон.

– Это все, что удалось узнать? Или есть еще что-то, о чем вы умолчали?

– Пока это все, что мы установили. Что же касается того, что я собираюсь делать, – легкая улыбка скривила губы Пламмера, – есть у меня кое-какие идеи.

Хьюитт слегка улыбнулся легкой профессиональной ревности Пламмера.

– Хорошо, – сказал Мартин, вставая, – я хотел бы уточнить некоторые вопросы. Возможно, мистер Нил, вы позволите одному из ваших клерков показать мне банки в том порядке, как их посещал Лейкер. Думаю, мне стоит начать расследование с самого начала, пройдя тем же путем, что и ваш инкассатор.

Мистер Нил передал в распоряжение Хьюитта своего служащего, и встреча закончилась. Когда сыщик проходил через комнаты, отделяющие кабинет мистера Нила от внешнего офиса, ему показалось, что он увидел двух женщин в вуалях, выходящих через боковую дверь.

Первый банк находился довольно близко к «Лиддл, Нил энд Лиддл». Кассир, который накануне видел Лейкера, ничего особенного о нем не вспомнил. Все было, как и каждое утро, все действия проводились строго в соответствии со служебной инструкцией. Обстоятельства визита инкассатора в тот день были записаны цифрами на страницах бухгалтерских книг. Кассир сказал, что прежде даже не знал имени Лейкера, пока Пламмер не упомянул его, наводя справки накануне. Насколько он помнил, Лейкер вел себя обычно. Внешность инкассатора он описал так же, как тот и выглядел на фото, которое Хьюитт позаимствовал в банке. Молодой человек с каштановыми усами и довольно правильными чертами лица, одетый, как и другие клерки. На нем были цилиндр и черное короткое пальто. Номера банкнот уже были переданы инспектору Пламмеру, и Хьюитт не беспокоился об этом.

Следующий банк находился в Корнхилле, здесь кассиром был личный друг Лейкера, или, по меньшей мере, приятель. Он вспомнил немного больше. По его словам, поведение Лейкера было вполне обычным, его манеры не выдавали ни озабоченности, ни взволнованности. Они разговаривали буквально пару минут. Чарльз упомянул, что в воскресенье был на реке. Далее он закончил все привычные дела и покинул банк.

– Не могли бы вы вспомнить обстоятельства разговора и все, что он говорил в мельчайших деталях? – попросил Хьюитт.

– Ну, я увидел его с некоторого расстояния. Чарльз стоял у стойки, я был позади нее за одним из столов. Лейкер приветственно поднял руку и спросил: «Как дела?». Мне дали его счета, я взял их, заполнил все как положено. Да! На стойку он положил новый зонт, довольно красивый. Я сделал замечание по поводу ручки. Он поднял его, чтобы показать мне, и сообщил, что это подарок, который он только что получил от друга. У зонта была ручка из корня можжевельника с двумя серебряными полосками, одна из которых была украшена его монограммой «Ч.У.Л.». Я сказал, что это выглядит очень мило, и поинтересовался, как погода в его районе. Он ответил, что в воскресенье был у самого устья реки, и там было очень хорошо. Думаю, это все.

– Спасибо. Теперь об этом зонтике. Можете ли вы описать его подробно, он был свернут?

– Я уже говорил вам о ручке, в остальном зонт выглядел обычно. Он не был свернут и застегнут, просто закрыт, понимаете. Однако ручка была довольно странной формы. Я постараюсь сделать набросок, если хотите.

Он взял листок бумаги и быстро нарисовал изображение изогнутой рукояти с двумя серебряными полосами, огибающими ручку. Одна из них была расположена на несколько дюймов ниже другой. Хьюитт сунул эскиз в карман и пожелал кассиру доброго дня.

В третьем банке все было так же, как и в первом – не запомнилось ничего, кроме обычного распорядка. Хьюитт и клерк свернули на узкий мощеный двор, и вышли на Ломбард-стрит для следующего визита. Банк «Буллер, Клейтон, Лэддс и Ко» находился прямо на углу в конце двора. Его монументальное каменное крыльцо делало здание еще более внушительным. Центральный вход был почти заблокирован множеством установленных для ремонта лестниц и строительных лесов. Кассиры знали, как выглядит Лейкер, но и то не очень хорошо. Визиты инкассаторов были обычным делом, поэтому мало кто обращал внимание на их внешность. Чаще всего их даже называли лишь по названиям фирм или банков, где те служили. По мнению кассиров, Лейкер и здесь не сделал ничего примечательного, что выходило бы за рамки ежедневной рутины.

Везде говорили одно и то же. Ничего нового, что могло бы как-то помочь расследованию, Хьюитт так и не выяснил, кроме информации о новом зонтике Лейкера.

Хьюитт простился с клерком мистера Нила и уже садился в кэб, как заметил женщину в вуали и траурном одеянии, подозвавшую экипаж немного позади него. Именно ее он, несомненно, уже видел несколькими часами ранее.

– Быстро поезжайте в туристический офис Палмера, но следите за тем экипажем, что позади нас и скажите мне, следует ли он за нами, – сказал он своему извозчику.

Они проехали один или два поворота, как кэбмен открыл люк над головой Хьюитта.

– Интересующий вас экипаж следует за нами, сэр. И все время держится примерно на одном расстоянии, – сообщил он.

– Отлично! Это именно то, что я хотел знать.

Приехав в туристическую компанию Палмера, Хьюитт поговорил с клерком, который обслуживал Лейкера. Тот очень хорошо запомнил и описал его. Он также вспомнил сумку-бумажник и зонтик. У него не было никаких записей в документах, но он отчетливо помнил, что мужчина назвался Лейкером. На самом деле для оформления билета имя было не нужно, но видимо наш беглец не был знаком с обычной процедурой, а также очень торопился. Он на одном дыхании попросил билет и назвал свое имя.

Хьюитт вернулся к своему кэбу и поехал в Чаринг-Кросс. Извозчик еще раз приподнял люк и сообщил, что повозка с женщиной ожидала пока Хьюитт выйдет от Палмера, а сейчас снова следует за ними. В Чаринг-Кросс Хьюитт отпустил экипаж и на­правился прямо в бюро находок на вокзале. Начальник знал его очень хорошо, потому что раньше сыщик часто приходил сюда по делам.

– Кажется, вчера здесь потеряли зонт, – сказал Хьюитт. – Это был новый зонт, шелковый, с изогнутой ручкой из корня можжевельника и двумя серебряными ободками, что-то вроде этого наброска. На нижней полосе была монограмма: «Ч.У.Л.». Его сюда не приносили?

– Вчера было несколько находок, пойду, проверю, – мужчина взял рисунок и удалился в угол своей конторы. – О да, думаю, я нашел то, что вы искали, не так ли? Вы хотите забрать его?

– Позвольте мне просто осмотреть зонт. Кстати, я вижу, что он свернут и застегнут. Он был найден именно в таком состоянии?

– Нет! Парень, который нашел его, был носильщиком. Это его привычка, которой он очень гордится: все складывать аккуратно, тем более зонтики. Если он видит, что-то сложено не правильно, то готов отобрать это у кого бы то ни было, и привести в порядок. Странная причуда, не так ли?

– Где был найден этот зонт, здесь поблизости?

– Да, сэр! Прямо там, напротив этого окна, в углу.

– Около двух часов дня?

– Да, сэр! Примерно в это время.

Хьюитт поднял зонтик, расстегнул ремешок и стряхнул шелк. Затем он открыл его, при этом из него выпал небольшой клочок бумаги. Хьюитт молниеносно набросился на него. Затем, внимательно осмотрев зонт, изнутри и снаружи, он вернул его.

– Я закончил, спасибо, – сказал Хьюитт, – только хотел взглянуть на находку. Это важно для одного небольшого дела.

– Доброе утро! – вдруг произнес кому-то начальник бюро находок.

Хьюитт внезапно обернулся и увидел, что на него смотрит женщина, преследовавшая его в кэбе. Вуаль была приподнята, и он поймал лишь ее испуганный взгляд, прежде чем она снова спрятала лицо за полупрозрачной тканью. Мартин постоял мгновенье, давая женщине возможность отступить, затем покинул вокзал и направился к своей конторе, находившейся поблизости.

Не успел Хьюитт пройти и тридцати ярдов по Стрэнду, как он встретил Пламмера.

– Я собираюсь тщательно прочесать дорогу от Дувра, – сказал Пламмер, – мои люди телеграфировали из Кале, что пока ничего не узнали. Я хочу понять, не исчез ли Лейкер между Кале и Дувром. Есть одна очень странная вещь, – конфиденциально добавил Пламмер, – вы же видели двух женщин, которые ждали встречи с представителем фирмы «Лиддл, Нил энд Лиддл»?

– Да. Мне сказали, что это мать Лейкера и его невеста.

– Верно. Вы знаете, что эта девушка, ее фамилия Шоу, следит за мной от самого банка. Я заметил ее с самого начала. Эти любители не знают, как незаметно вести слежку. Сейчас она стоит прямо за дверью ювелирного магазина позади меня, делая вид, что смотрит на украшения в витрине. Не правда ли это странно?

– Что же, – ответил Хьюитт, – конечно, на это стоит обратить внимание. Если вы посмотрите на угол Вильерс-стрит, я думаю, вы заметите мать Лейкера. Она следила за мной.

Пламмер вскользь посмотрел в указанном направлении, а затем сразу перевел взгляд в другую сторону.

– Я вижу ее, – сказал он, – ее фигура выглядывает из-за угла. Эту даму сложно не заметить. Да! Мы установили слежку за домом Лейкера. Еще вчера отправили туда нашего человека. Но сейчас я думаю, стоит найти кого-нибудь, чтобы он присматривал за домом мисс Шоу. Я позвоню в «Лиддл, Нил энд Лиддл». Вероятно, они смогут подсказать ее адрес. И за самими женщинами тоже нужно следить. На самом деле, я полагаю, что у Лейкера был сообщник или сообщники. Вполне возможно, что он отправил одного из них со своим туристическим билетом, чтобы ввести полицию в заблуждение, а сам поехал совсем в другом направлении. Ваше расследование принесло какие-то плоды?

– Что ж, – ответил Хьюитт, слабо воспроизводя таинственную улыбку, с которой Пламмер ответил на подобный вопрос ранее утром, – я был здесь на вокзале и нашел зонт Лейкера в бюро находок.

– О! Значит, наш беглец был тут и я уверен, что сейчас он уже далеко. Я учту это и переговорю с человеком из бюро.

Пламмер направился к вокзалу, а Хьюитт в свою контору. Мартин поднялся по лестнице и подошел к своей двери. Я в это время как раз заходил к нему, и, разочаровавшись что не застал его, собирался уходить. Так что, мы буквально столкнулись в дверях. Перед этим я звонил Хьюитту с приглашением пообедать в моем клубе, но он отказался от обеда и намекнул, что у него интересное расследование, которое может заинтересовать и меня.

– У меня в руках важная улика, – сказал он, – послушай, Бретт, посмотри на этот клочок бумаги. Ты же разбираешься в газетах. Откуда он?

Он протянул мне небольшой листок. Это была часть вырезки из колонок с рекламой и частными объявлениями, разорванная пополам:

– Думаю, – сказал я, – это из «Дэйли Кроникл», судя по бумаге. Это явно из колонки, где разыскивают пропавшие вещи и публикуют различного рода объявления. Проблема в том, что все газеты, за исключением «Таймс» используют для объявлений один и тот же шрифт. Если бы заметка не порвалась, я бы сказал точнее, откуда она.

– Не важно, я пошлю за всеми газетами.

Хьюитт позвонил и послал Керретта за экземпляром каждой утренней газеты вчерашнего дня. Затем он вынул из большого шкафа приличный, но поношенный и довольно грубоватый цилиндр и немного потрепанное пальто с лоснящимся воротником. Он переоделся, затем заменил свой чистый белый галстук на старый и пожелтевший от времени. Натянул на ноги заляпанные грязью штаны. Сделав это, он достал очень большой и толстый бумажник и пристегнул его к себе широкой резинкой.

– Что скажешь? Похож ли я на сборщика налогов, или на клерка эпиднадзора, а может на газовщика?

– Очень похож! – ответил я. – А зачем этот маскарад?

– Ты все скоро узнаешь! Расскажу, когда закончу расследование. Сейчас не будем терять время. Вот, наконец-то и Керретт. Я уйду через черный ход. А ты, Керретт, подожди минут десять-пятнадцать после моего ухода, а затем перейди дорогу и поговори с той дамой в черной вуали, она ждет недалеко от пешеходного перехода напротив нашей конторы. Скажи, что мистер Мартин Хьюитт передает свои соболезнования и советует ей не ждать, так как он уже покинул контору через другую дверь. Это все. Было бы несправедливо заставлять бедную женщину торчать там весь день. Теперь о газетах: «Дэйли Ньюс», «Стэндарт», «Телеграф», «Дэйли Кроникл». Да! Вот оно – в «Дэйли Кроникл».

Целое объявление гласило:

Шкету. Х.Р. склад спалили. Ты - 1-й, сл. - сег.веч. По одному. О2. 2-я сверху. 3-й пов. л. №197, кр.шт.

– Что это, – спросил я, – шифровка?

– Скоро узнаешь, – ответил Хьюитт, – но я пока ничего не скажу. Когда у меня наконец-то будет время, получишь объяснения за ланчем. Керретт, будь любезен, принеси почтовый справочник.

Это все, что я на тот момент узнал о деле Лейкера. Остальное я записывал в порядке того, как информация поступала ко мне от Хьюитта.

Вернемся к тому моменту, когда я на время потерял моего друга из виду. Хьюитт ушел через черный ход и остановил проезжающий мимо пустой кэб. Он велел ехать на кладбище Эбни-парк. Не прошло и двадцати минут, как экипаж проследовал от Эссекс-роуд по пути в Сток-Ньюингтон, а еще через двадцать минут Хьюитт попросил извозчика остановиться на Черч-стрит. Он прошел один или два квартала, а затем перешел на другую сторону дороги и стал внимательно осматривать дома. Напротив одного, стоявшего отдельно, он остановился, и сделав вид, что сверяет адрес с записью в блокноте, поправил свой большой бумажник и внимательно взглянул на дом. Здание было крупнее, аккуратнее и богаче, чем другие на улице, а у бокового входа виднелся аккуратный сарай для собственного экипажа. На окнах висели красные шторы с тяжелым кружевом, и за одной из них Хьюитт смог уловить блеск тяжелой газовой люстры. Он быстро поднялся по ступенькам и резко постучал в дверь.

– Мистер Мерстон здесь проживает, если не ошибаюсь? – спросил он с записной книжкой в ​​руке, когда аккуратно одетая горничная открыла дверь.

– Да.

– Ага! – Хьюитт зашел в холл и снял шляпу, – меня интересует только газовый счетчик. Где-то в этом районе протечка, и я просто хочу посмотреть, в порядке ли все в этом доме. Где счетчик?

– Я… я спрошу хозяина, – заколебалась девушка.

– Очень хорошо. Знаете, я не собираюсь забирать ваш счетчик. Мне просто нужно проверить кое-что, может, придется постучать по нему раз или два.

Девушка удалилась в дальний конец холла и, не сводя глаз с Мартина Хьюитта, передала его сообщение какому-то невидимому человеку в задней комнате, откуда последовал рычащий ответ: «Хорошо». Хьюитт прошел за девушкой в подвал, делая вид, что смотрит прямо перед собой. На самом деле Мартин старался заметить каждую деталь. Газовый счетчик находился в очень большой деревянной кладовке под кухонной лестницей. Девушка открыла дверь и зажгла свечу. Счетчик стоял на полу, заваленном корзинами, коробками и оберточной бумагой. Но внимание Хьюитта сразу привлекла одежда из какой-то ярко-синей ткани с большими медными пуговицами, которая валялась в углу и, казалось, была единственной незапыленной вещью в этом месте. Сыщик сделал вид, что не обратил на это никакого внимания, наклонился, торжественно постучал по счетчику три раза карандашом и внимательно прислушался, приложив ухо к нему. Затем он покачал головой и снова постучал.

– У меня есть некоторые сомнения, – произнес он, – я хотел бы попросить вас на минутку зажечь газ на кухне. Когда я крикну, сразу же выключайте конфорку. Понятно?

Девушка повернулась и пошла на кухню, а Хьюитт тут же схватил заинтересовавшую его вещь в углу. Это был синий мундир с темно-красным кантом по швам. Он было сшит как фрак, точнее это была форменная ливрея. Он подержал ее перед собой несколько секунд, изучая узор и цвет, а затем снова швырнул в угол.

– Все! Выключайте! – крикнул он горничной.

– Теперь все в порядке? – спросила она, выйдя из кухни.

– Все отлично! Спасибо.

– И счетчик в порядке? – продолжила девушка, показывая рукой на кладовку.

– Есть кое-какие проблемы. Очень хорошо, что я вовремя их заметил. Если хотите, можете сказать мистеру Мерстону, что в следующем квартале его счет за газ будет намного меньше.

Хьюитт пересек холл, чтобы покинуть дом. На его лице читалось полное удовлетворение. Газовщику всегда приятно, когда он, наконец, находит то, что искал. Дела пошли лучше, чем Хьюитт осмеливался ожидать. В этом синем мундире он видел ключ ко всей тайне, потому что это была форма швейцара одного из банков, в котором он был сегодня утром, хотя не мог вспомнить, какого именно. Он вошел в ближайшее почтовое отделение и отправил Пламмеру телеграмму, в которой дал определенные указания и попросил инспектора встретиться с ним; затем Хьюитт остановил первый попавшийся кэб и поспешил в сторону центра.

На Ломбард-стрит он выходил и заглядывал в двери каждого банка, пока не доехал до «Буллер, Клейтон, Лэддс и Ко». Это был именно тот банк, который он искал. В других швейцары носили шелковые куртки, пальто кирпичного цвета, коричневые ливреи, в общем, совсем не то что Хьюитту было необходимо. Но здесь, за лестницами и сплетением строительных лесов, которые закрывали вход, он смог увидеть человека в синем мундире с темно-красным кантом по швам и латунными пуговицами.

Он взлетел по ступенькам, толкнул внутреннюю распашную дверь и, наконец, удовлетворился, рассмотрев мундир поближе, чем немало удивил его владельца. Затем спустился на тротуар и обошел всю территорию банка спереди, потом свернул по мощеному проходу сбоку, глубоко задумавшись. Со стороны двора у банка не было окон или дверей, а два соседних здания были старыми и поддерживались деревянными опорами. Оба они были пусты, и большая вывеска гласила, что через месяц материалы, из которых они были построены будут проданы на аукционе; также, что часть земельного участка будет сдана в долгосрочную аренду.

Хьюитт посмотрел на выцветшие фасады старых зданий. Все окна были покрыты толстым слоем грязи. Только одно из них, нижнее окно дома, который был расположен ближе к банку, было довольно чистым, словно оно недавно вымыто. Дверь этого строения тоже была чище, чем другие, хотя краска была потертой. Хьюитт потянулся и нащупал крюк, вбитый в левый косяк примерно в шести футах от земли. Он был новый и совсем не ржавый. Крошечная щепка откололась, когда вбивали крюк, и на этом месте виднелась свежая древесина.

Разглядывая двор, Хьюитт увидел немного позади надпись на большой доске: «Уинзор энд Уикерс, Оценка и Аукционы, Абчерч-Лейн». Затем сыщик отправился на Ломбард-стрит.

К почтовому отделению подъехали два кэба, из одного вышел инспектор Пламмер с каким-то мужчиной, а из другого – два господина, которые были констеблями в штатском. Об этом говорила их манера поведения, походка и обувь.

– Я получил вашу телеграмму, что все это значит? – потребовал ответа Пламмер, когда подошел Хьюитт.

– Думаю, скоро увидите. Я надеюсь, вы установили слежку за домом по Хакворт-роуд, 197?

– Да, дом под присмотром, никто не ускользнет оттуда незамеченным.

– Отлично! Я сейчас отправляюсь на Абчерч-лейн на несколько минут. Прошу вас с вашими людьми обойти вокруг банка «Буллер, Клейтон, Лэддс и Ко» и зайти во двор, чтобы проследить за первой дверью слева. Думаю, скоро нам улыбнется удача. Вы избавились от мисс Шоу?

– Нет, она сейчас недалеко и миссис Лейкер с ней. Они встретились на Стрэнд-стрит и поехали за нами на другом кэбе. Редкое развлечение, а! – усмехнулся инспектор Пламмер, подмигнув, – они думают, что мы зеленые юнцы! Хотя в их преследовании есть польза, я избавлен от необходимости вести слежку за ними.

– Очень хорошо! Вы ведь не против следить за этой дверью, не так ли? Я вернусь очень скоро, – сказал Хьюитт и свернул на Абчерч-лейн.

Получить информацию в «Уинзор энд Уикерс» не составило труда. По их сведениям, подвал и контора в старом здании, которое подлежит сносу, были сданы неделю назад некоему мистеру Уэстли. Он оплатил арендную плату за две недели вперед. Так же этот господин сообщил, что прохладный подвал ему нужен для хранения образцов сидра, пока не готовы постоянные помещения. Мистер Уэстли собирается от­кры­вать в Лондоне филиал крупной фирмы по торговле этим напитком.

Хьюитт поинтересовался, существует ли еще один ключ, чтобы проникнуть на арендованные площади, если возникнет необходимость. Далее сыщик привел столь веские доводы, что управляющий клерк «Уинзор энд Уикерс» немедленно достал ключ и сопроводил Мартина к интересующим его помещениям.

– Я думаю, сейчас вам лучше держать своих людей наготове, – заметил Хьюитт, увидев Пламмера, который ждал у двери с констеблями в штатском.

Клерк вставил ключ в замок и повернул, но дверь не открывалась. Она была закрыта изнутри. Хьюитт нагнулся и заглянул в щель.

– Это откидной засов, – сказал он, – вероятно, человек, который ушел последним, поднял планку, а затем хлопнул дверью так, что она упала в паз, заблокировав дверь. Я должен попробовать просунуть в щель проволоку и сдвинуть ее вверх.

Принесли проволоку, и Хьюитт, маневрируя, ухитрился протянуть ее вокруг планки и приподнять ее, придерживая острием карманного ножа. Дверь распахнулась.

Мужчины вошли внутрь. Дверь небольшой внутренней комнаты была открыта. Маленький кабинет был открыт. Там не было ничего, кроме какой-то доски в пару футов длиной, лежащей в углу. Хьюитт подошел и поднял ее, повернув лицевой стороной к Пламмеру. На доске свежей белой краской на черном фоне были написаны слова: «Буллер, Клейтон, Лэддс и Ко, Временный вход».

– Человек, который занимал эту контору, называл себя Уэстли, не так ли? – спросил Хьюитт, повернувшись к клерку «Уинзор энд Уикерс»

– Да! – ответил тот.

– Это был очень молодой джентльмен, гладко выбритый и хорошо одетый?

– Совершенно верно!

– Мне кажется, – сказал Хьюитт, обращаясь к Пламмеру, – в этом деле замешан ваш старый друг – мистер Сэм Гантер.

– Что? Банда Хокстонских воров?

– Полагаю, какое-то время он уже называл себя мистером Уэстли, это одно из его многочисленных имен. Но давайте осмотрим подвал.

Все, вместе с клерком из «Уинзор энд Уикерс», спустились по крутой лестнице в темный подземный коридор. Пришлось освещать себе путь спичками. Вскоре коридор подвала повернул направо, и, когда группа миновала поворот, из конца коридора раздался страшный крик: «На помощь! Помогите! Выпустите меня! Я тут схожу с ума! О, Господи!» Эти звуки и отчаянный стук в дверь привели мужчин в полное замешательство.

– Пойдем, – сказал Хьюитт, – еще спички! – и он бросился к двери, которая была закрыта на замок и засов.

– Ради Бога, выпустите меня! – раздался изнутри больной и хриплый голос. – Выпустите меня!

– Все в порядке! – крикнул Хьюитт, – Мы пришли за вами. Подождите минутку

Голос узника пере­шел в рыдающие стоны. Хьюитт попытался отпереть замок ключами со своей связки, но ни один из них не подошел. Затем он вытащил из кармана проволоку, которую использовал для засова входной двери, распрямил ее, а конец загнул.

– Держи спичку ближе, – коротко приказал он одному из констеблей, – здесь очень темно.

Потребовалось три или четыре попытки. Хьюитт пробовал разные способы изгиба проволоки, пытаясь открыть замок, пока, в конце концов, ему это не удалось. Дверь была распахнута. Изнутри на них буквально выпала странная фигура человека, который моментально потерял сознание. Падая, он выбил спички из рук констебля.

– Эй! – воскликнул Пламмер, – держите его! Кто это?

– Давайте выведем его на воздух, – сказал Хьюитт, – не думаю, что он сейчас в состоянии назвать себя. Но, полагаю, это – Лейкер!

– Лейкер? Он? Здесь? Как это возможно?

– Я уверен, что это он. Давайте поднимемся наверх. Аккуратнее с ним. Думаю, он изрядно измучен.

Воистину этот человек представлял собой жалкое зрелище. Его волосы и лицо были покрыты пылью и кровью, а ногти поломаны и кровоточили. Ему не помешало бы сейчас немного воды и бренди.

– Хорошо, – неуверенно сказал Пламмер, глядя сначала на освобожденного узника, который все еще был без сознания, а затем на Хьюитта, – а что насчет денег?

– Вы должны сами их найти, – ответил Хьюитт, – моя роль в этом деле закончена. Корпорация поручила мне доказать невиновность застрахованного у них лица, что я и сделал.

– Невиновность! Как?

– Думаю, следует расстегнуть ему воротник, – сказал он, обратившись к мужчинам, затем продолжил: – Вот как я вижу ситуацию. Здесь был очень умный и тщательно подготовленный заговор. Лейкер является не преступником, а жертвой.

– Вы имеете в виду, что его ограбили? Но как? Где?

– Вчера утром, после того, как он побывал в трех банках. Ограбили его прямо здесь.

– Думаю, вы ошибаетесь. Мы проследили весь путь Лейкера в тот день. Он обошел все банки и фирмы, собрав полностью все, что причиталось. Затем он отправился в офис Палмера, там его видел клерк. И еще этот зонтик!

Мужчина все еще лежал без сознания.

– Не поднимайте ему голову, – сказал Хьюитт, – одному из вас лучше вызвать врача. Он в шоке, – затем, повернувшись к Пламмеру, Мартин продолжил: – А теперь, я попробую объяснить вам, как бандитам удалось провернуть свое дело. Сначала одному очень умному человеку пришло в голову, что можно получить много денег, ограбив служащего в банке. Этот человек был одним из преступников, возможно, из банды Хокстон­ских воров, как я, кажется, уже намекал.

Вы не хуже меня знаете, что такая банда потратит любое количество времени на подготовку, если дело обещает большой улов, и они не остановятся ни перед чем. Иные жители респектабельных районов обеспечивают себя финансируя такие предприятия и получая свой процент от доходов. Что ж, бандиты тщательно и грамотно выполнили свой план. Они наблюдали за Лейкером, за деталями его инкассаторской работы, за его привычками. Они обнаружили, что лишь один из клерков знаком с Лейкером лично, и этот клерк работает в банке, который идет вторым в очереди посещения.

Банда берет на заметку, как жертва одевается, какая у него походка, манеры. Думаю, в Лондоне нет равных по проницательности и актерскому таланту одному человеку – молодому Сэму Гантеру. Он тщательно изучил Лейкера, как актер изучает персонажа. Банда берет в аренду офис и подвал строения, которое находится рядом с банком. Центральный вход банка находится на ремонте уже не один день. Об этом Лейкер, без сомнения, знал, так как каждый день бывал там по долгу службы.

Какой-то сообразительный человек, скажем, Гантер (а я имею и другие причины полагать, что это именно он) делает все точно так же, как и Лейкер. Он немного гримируется, клеит усы. Его сообщник надевает синий мундир с латунными пуговицами, как швейцар в банке Буллера. Скажите, это ведь возможно?

– Да, я думаю. Вполне, все могло быть именно так, – согласился инспектор.

– Один из сообщников наблюдает с крыши за Лейкером, и в тот момент, когда инкассатор уже посетил третий по списку банк и его путь лежит из Корнхилла сюда, преступник подает сигнал. Сообщник вешает на крючок дверного косяка вывеску, гласящую что тут находится временный вход.

Другой сообщник, одетый швейцаром банка, стоит рядом с табличкой. Когда Лейкер приблизился к нему, тот сказал что-то вроде: «Сюда, сэр, сегодня утром парадный вход закрыт на ремонт». Ничего не подозревающий инкассатор, входит внутрь, полагая, что банк действительно сделал временный проход через пустое строение, тем более что ранее он видел лестницы и строительные леса у настоящего входа. Вошедшего клерка, думаю, схватили, когда он шел по коридору. Возможно, его оглушили ударом по голове, судя по крови на ней. Бандиты забирают сумку с выручкой. Гюнтер, уже одетый Лейкером, берет бумажник и зонтик, так как на нем инициалы жертвы, и продолжает обходить по списку учреждения в образе нашего инкассатора. Начинает прямо с этого банка рядом с нами. На него нигде не обращают внимания, так как единственное, что тщательно проверяют, это – счета, векселя и другие документы в их рутинной работе.

Между тем, этот несчастный был заперт здесь в подвале, в самом конце коридора. С улицы его крики никто не мог услышать, да и рядом только пустые заброшенные здания. Воры снимают табличку, закрывают входную дверь и исчезают. Остальное просто. Гантер, обойдя все фирмы и банки, набрал около 15 000 фунтов стерлингов. Он садится в кэб и едет в туристический офис Палмера, специально назвав себя Лейкером, чтобы служащий запомнил его. Зонт он бросает на вокзале на видном месте, недалеко от бюро находок, где его точно найдут. Таким образом, преступник оставляет улики, направляя следствие по ложному пути.

– Тогда кто эти люди на Хакворт-роуд, 197?

– Там живет один очень обеспеченный господин, предприниматель и финансист. Думаю, он является руководителем преступной банды. Его зовут Мерстон, и я не сомневаюсь, что каждое воскресенье он прилежно посещает службу в церкви. Его стоит арестовать. Ручаюсь, это не единственное дело, в котором он замешан.

– Но… Как насчет матери Лейкера и мисс Шоу?

– А что с ними? Бедные женщины чуть не сошли с ума от ужаса и стыда, вот и все, но, хотя они могут считать Лейкера преступником, они никогда не бросят его. Они преследовали нас повсюду со слабой надеждой, что сумеют каким-то образом сбить нас с толку или помочь бедняге, если мы поймаем его или что-то в этом роде. Вы когда-нибудь слышали о настоящей женщине, которая бросила бы сына или любимого только потому, что он был преступником? А вот, кстати, и доктор. Когда он позаботится о пострадавшем, вы позволите своим людям отвезти Лейкера домой? Я думаю, мне нужно поспешить и доложить все обстоятельства расследования страховой корпорации.

– Но, – сказал озадаченный Пламмер, – что подсказало вам версию и дало ключ к разгадке? Наверное, у вас есть какой-то советчик, или ясновидящий?

– «Дэйли Кроникл».

– Что?

– «Дэйли Кроникл». Просто взгляните на колонку с частными объявлениям во вчерашнем утреннем выпуске и прочтите сообщение «шкету», на самом деле оно предназначено для Гантера. Это все.

К этому времени на Ломбард-стрит уже ждало два экипажа. Люди Пламмера под чутким руководством доктора отнесли к нему пострадавшего клерка. Однако не успели они оказаться в коляске, как две женщины в истерике бросились к Лейкеру. С огромным трудом им удалось объяснить, что никто не отправит их дражайшего сына и жениха в тюрьму.

– Мой мальчик! – громко вскрикнула мать. – Не трогайте его! Ой! Они убили моего мальчика! Посмотрите на его голову!

Пожилая женщина отчаянно боролась с мужчинами, в то время как Хьюитт пытался успокоить ее и пообещал позволить ей сесть в кэб вместе с сыном, если только она будет держать себя в руках. Молодая девушка не издавала ни звука, лишь крепко держа безвольную руку своего жениха.

В тот вечер мы с Хьюиттом вместе обедали, и он дал мне полный отчет о событиях, которые я здесь описал. Тем не менее, когда он закончил, я так и не понял, как его блестящий ум нашел ключ к разгадке и при чем тут объявление из газеты.

– Вначале, – объяснил Хьюитт, – мне показалось любопытным то, что Лейкер назвался своим именем при покупке билета. Сейчас даже самый неопытный преступник знает, что глупо называть себя. Таким образом, вся эта ситуация с покупкой билета показалась подозрительной с самого начала. Хотя, я мог допустить мысль, что не бывает идеальных преступлений, каждый может где-то допустить ошибку – так чаще всего и случается в моей практике. Тем не менее, это была наименее вероятная оплошность, которая стала бы слишком легкой подсказкой для полиции. Служащий Палмера заметил, что мужчина буквально выпалил свое имя, когда это было не нужно, и никто его не спрашивал. И зачем выставлять напоказ свою сумку с деньгами, чтобы клерк ее заметил? Нормальный грабитель избавился бы от такой приметной вещи.

Я не хотел быть предвзятым, рассуж­дая о возможных мо­ти­вах Лейкера, после то­го, как узнал, что он игрок и делает ставки в букмекерских конторах. Любой может испытать удачу и не быть при этом вором. Хотя, все вы­глядело достаточно убедительно: сумка с деньгами, имя, билет до Франции. Я пытался найти что-то, что дало бы мне подсказку к тому, как распутать клубок противоречий.

Следующей точкой был вокзал на Чаринг-Кросс. На тот момент я уже получил от Пламмера сообщение, что Лейкера там никто не видел. Но преступник должен был оставить что-то для нас, подкинуть какую-то улику, которая позволила бы всем думать, что настоящий Лейкер был тут и отправился в свой путь с вокзала. Я сразу подумал о зонтике с его монограммой и, вооружившись рисунком, показал его в бюро находок. Моя догадка сработала. Внутри, я нашел клочок бумаги. Я решил, что он выпал из рук преступника. Тот разорвал бумагу пополам, чтобы выбросить, но одна часть упала в свободно болтающийся зонтик на его руке. Как вы могли заметить, это часто случается с билетом на омнибус. Также было установлено, что зонт в бюро находок принес носильщик, который аккуратно свернул и застегнул его.

Итак, вот обрывок от газетного объявления, брошенный человеком, который принес зонтик в Чаринг-Кросс и оставил его. Я получил все газеты и изучил все объявления в них.

Шкету. Х.Р. склад спалили. Ты - 1-й, сл. - сег.веч. По одному. О2. 2-я сверху. 3-й пов. л. №197, кр.шт.

Как я уже писал в своих заметках, взаимоотношения между мистером Хьюиттом и сотрудниками лондонской полиции отличались особой теплотой и доверием. В ходе своих расследований Хьюитту часто удавалось получить ценную информацию. Если она представляла особый интерес и для Скотланд-Ярда, то он всегда охотно делился ею, как только представлялась подходящая возможность. Они платили ему той же монетой, сообщая сыщику свежие новости, если это не противоречило закону и не шло в ущерб государственной службе.

Одну такую новость Хьюитт однажды получил, зайдя в полицейский участок на Вайн-стрит. Ему было необходимо увидеться с одним инспектором, но того не оказалось на месте. Хьюитт задержался, чтобы написать ему записку, и в разговоре с дежурным поинтересовался, не случилось ли чего-нибудь необычного.

– Пока ничего особенного, – ответил инспектор, – но один из наших парней недавно подобрал на улице довольно странного человека. Полагаю, душевнобольного. Я уже послал за доктором, чтобы тот его осмотрел. Он – не англичанин, возможно, француз. Когда констебль обнаружил бедолагу, тот выглядел уж очень слабым и бледным. Но самое странное произошло, когда один из полицейских принес булку хлеба, думая, что парень голоден. Иностранца охватил приступ ужаса, и он успокоился только тогда, когда хлеб унесли прочь.

– Это выглядит действительно странно, – задумчиво сказал Хьюитт.

– Да! Мы были очень удивлены. К тому же мужчина и впрямь был голоден. Через некоторое время ему принесли еще немного еды. На этот раз он ни капельки не испугался, моментом проглотил холодную говядину и все, лежавшее на тарелке. Теперь хлеб был порезан на куски и не вызвал страха у парня – его он тоже съел. Так бывает с некоторыми сумасшедшими: каждые пять минут у них совершенно меняется настроение. Затем он начал плакать, как младенец, приговаривая что-то на своем языке. Мы не поняли ни слова – у нас в участке никто не знает французского.

– Я говорю по-французски, – ответил Хьюитт. – Могу ли я увидеть этого человека?

– Конечно, если хотите. Он в комнате внизу. Наши ребята усадили его у камина. Ждем прихода доктора. Но что-то он задерживается, наверное, занят с пациентом.

Хьюитт спустился в просторную комнату для отдыха, где несколько полицейских с любопытством разглядывали молодого человека, который выглядел очень расстроенным. Он сидел на стуле у огня. Лицо его было очень бледным со следами синяков, а над глазом был едва заживший порез. Юноша был субтильным, невысокого роста, пальто на нем было разорвано. Вся его хрупкая и дрожащая фигура выражала неимоверное страдание. Когда вошел Хьюитт молодой человек вздрогнул и с опаской оглянулся. Мартин с улыбкой поклонился ему и по-французски пожелал доброго дня, затем поинтересовавшись, понимает ли тот его.

Мужчина посмотрел на него с унылым выражением лица и после некоторого усилия, словно заикаясь, воскликнул: «Je le nie!».[19]

– Странно, – заметил, обратившись к отдыхавшим полицейским Хьюитт. – Я спрашиваю его, говорит ли он по-французски, а он отвечает, что нет, причем на французском.

– Он очень часто повторял эту фразу, сэр, – ответил один из них, – а также он все время бормочет что-то еще, но мы ничего не понимаем.

Хьюитт мягко положил руку мужчине на плечо и спросил, как его зовут. В ответ раздалось нечленораздельное бульканье, сливающееся в бессмысленную смесь французских слов и слогов, кое-где слышалась ломаная английская речь: «Qu'est ce qu'… il n'a… Лейстар площадь… sacré nom… не говорить… quel chemin… спасибо вам большой… je le nie! je le nie!». Он остановился, посмотрел на меня, а затем, как бы осознавая свою беспомощность, залился слезами.

– С тех пор как мы его нашли, – сказал полицейский, – он все время плачет.

Хьюитт сделал еще несколько попыток установить какой-нибудь контакт с этим человеком. Но все было тщетно – иногда казалось, что парень понимал, о чем Хьюитт его спрашивает, и даже пытался отвечать, но разобрать его бессмысленную тарабарщину было невозможно. В конце концов, несчастный отказался от попыток объяснить что-либо, и, прислонившись к краю камина, обреченно уронил голову на руки.

Затем приехал врач и начал осмотр. В это время Хьюитт отвел в сторону полицейского и еще раз расспросил его о несчастном юноше. Констебль нашел француза на унылой глухой улице у Голден-сквер. Парень стоял там, совершенно сбитый с толку, беспомощный и дрожащий. По нему было видно, что он очень слаб. Полицейский привел его в участок, так ничего о нем и не узнав. Лавочники, работающие на этой улице, сказали, что раньше они этого молодого человека никогда не видели и не знают кто он.

– Но самое любопытное, – продолжил свой рассказ полицей­ский, – случилось в этой комнате. Я принес французу буханку хлеба, чтобы тот мог перекусить. Но это так напугало парня, словно мы собирались отравить его. Он закричал при одном виде хлеба, вскочил и закрыл лицо руками. Я так и не понял, чего именно испугался юноша. Возможно, такую реакцию вызвал хлеб или что-то еще. И чем ближе я подходил к нему, тем больше становился его испуг, он успокоился только когда я унес хлеб. Тогда я отрезал пару кусочков от буханки, положил на тарелку немного говядины и снова отнес нашему странному иностранцу. В этот раз парень не испугался ничего и съел все за минуту. Держу пари, что парень боялся буханки хлеба, но только целой, а не порезанной. Как-то все это очень подозрительно выглядит. Фантазии умалишенных конечно непредсказуемы, но так бояться чего-то, а потом через минуту уже забыть об этом, по меньшей мере очень странно, не так ли?

– Да, это так, – подтвердил Хьюитт, – кстати, у вас есть еще одна неразрезанная буханка?

– Да, сэр. Полдюжины, если хотите!

– Одной будет достаточно. Я пойду поговорить с доктором. Подождите немного, пока юноша не успокоится окончательно, затем тихо принесите буханку и положите на стол так, чтобы он заметил хлеб.

Доктор задумчиво смотрел на француза, который, в свою очередь, мрачно, но спокойно смотрел на камин. Хьюитт подошел к доктору, стараясь не потревожить юношу.

– Вы думаете, это афазия[20]? – спросил сыщик.

Доктор поджал губы, нахмурился и многозначительно кивнул.

– Моторная афазия, – прошептал он достаточно громко, чтобы Хьюитт услышал, – и к тому же, я бы сказал, общий нервный срыв. Надо проверить, нет ли у него аграфии[21]. Вы не давали ему ручку и бумагу?

Письменные принадлежности принесли и положили перед мужчиной. Ему медленно и отчетливо сказали, что он находится среди друзей, которые волнуются о его здоровье. Французу предложили написать свое имя, адрес, а также любую другую информацию, которую он захочет сообщить.

Юноша взял ручку и долго смотрел на бумагу; затем медленно и неуверенно написал:

Мужчина остановился, написав последнюю закорючку, металлическое перо вонзилось в бумагу, и по ней расплылась небольшая клякса, чем очень удивила самого автора. Он стал ошеломленно рассматривать свою работу. Затем со стоном парень выронил ручку и обреченно уронил голову на лежавшие на столе руки.

Врач взял бумагу и передал Хьюитту.

– Вы видите, полная аграфия, – сказал он, – наш подопечный не может писать. Он начинает выводить «месье» как обычно, но не может продолжить правильно и все заканчивается каракулями. Затем его попытки написать на бумаге другое слово превращаются опять в простые закорючки, лишь слегка напоминающие буквы. Глядя на все это мы не можем прочитать ничего, потому что видим только бессмысленные черточки чернилами.

Хотя Хьюитту никогда прежде не приходилось сталкиваться со случаями афазии (к счастью, редкой болезнью), он был знаком с ее общей природой. Он знал, что она могла наступить либо из-за физического повреждения мозга, либо из-за стресса, вызванного каким-то ужасным нервным перенапряжением. Он знал, что в случае моторной афазии больной полностью осознает все, что с ним происходит, прекрасно понимает то, что ему говорят, но совершенно бессилен выразить мысли в словах. Фактически, больной теряет связь между словами и их произношением. Кроме того, в большинстве тяжелых случаев, дополнительно к афазии человек теряет способность писать слова, что является ярким проявлением аграфии.

– Полагаю, вы отправите его в больницу? – спросил Хьюитт.

– Да, – ответил доктор, – я должен заняться им немедленно.

Мужчина снова поднял глаза, пока они говорили. Полицей­ский, в соответствии с просьбой Хьюитта, положил буханку хлеба на стол рядом с парнем, и тот заметил ее. Он заметно вздрогнул и побледнел, но не выказывал тех признаков ужаса, которые полицейские замечали ранее. Но все же молодой человек выглядел нервным и встревоженным. Вскоре он украдкой потянулся к буханке. Хьюитт продолжал разговаривать с доктором, краем глаза внимательно наблюдая за поведением француза. Буханка была обычной прямоугольной формы в виде кирпича. Мужчина добрался до хлеба и тут же перевернул его нижней частью наверх. Затем он откинулся на спинку стула с довольным выражением лица, хотя его взгляд все еще был на­прав­лен на стол. Полицейский молча ухмыльнулся этому любопытному маневру. Врач собирался уходить, и Хьюитт проводил его до двери комнаты.

– Я так понимаю, вы не забираете его прямо сейчас? – спросил сыщик, когда они расставались.

– Мне понадобится час или два, чтобы организовать все, – ответил доктор, – вы хотите, чтобы он пока оставался в участке?

– Ненадолго. Мне кажется, что в этом деле есть что-то любопытное, и, возможно, я смогу выяснить это, немного понаблюдав за молодым человеком. Это не займет много времени.

Хьюитт подал знак, чтобы хлеб унесли. Затем он придвинул маленький столик с ручкой и бумагой ближе к французу, как бы приглашая его выразить свои мысли на бумаге. Маневр имел свой результат. Мужчина пару раз окинул комнату невидящим взглядом, а затем начал переворачивать бумаги на столике. После этого он окунул металлическое перо в чернильницу и начал что-то чертить на отдельных листах. Хьюитт сделал вид, что не обращает ни малейшего внимания на парня, и целиком поглощен созерцанием висевшей на стене фотографии духового оркестра из полицейских. Но краем глаза он подмечал каждый крючок, оставленный подопечным на бумаге.

Сначала не было ничего, кроме бессмысленных каракулей и попыток написать какие-то слова. Потом появились наброски мужской головы и стула. На каминной полке стояли небольшие часы, видимо подарок полицейскому участку. Корпус часов был в форме подковы. Через некоторое время француз остановился на этом предмете, и начал делать грубый эскиз часов. Потом он отказался продолжать этот набросок и начал рисовать что-то другое. На листе один за другим появлялись случайные наброски и каракули, юноша делал их скорее механически, как бы играя ручкой, исследуя, как чернила ложатся на бумагу.

Он начал с левого верхнего угла листа, изрисовав его, пока не дошел до левого нижнего угла. Потом поспешно пробежал по своему последнему наброску металлическим пером, и вдруг выронил его, вздрогнув всем телом, затем снова отвернулся к камину, спрятав от всех свое лицо.

Хьюитт сразу повернулся и схватил со стола бумаги. Он поспешно сунул их в карман своего пальто, за исключением последнего, который только что был нарисован. Этот последний лист Мартин внимательно изучал несколько минут.

Закончив свое исследование, Хьюитт пожелал всем находившимся в комнате доброго дня, а затем отправился к инспектору.

– Ну как? – спросил тот, увидев Мартина. – Из него не удалось ничего вытащить, да? Врач скоро пришлет за ним.

– Кажется, все намного серьезнее, – ответил Хьюитт, – это дело может оказаться очень важным. У меня есть кое-какие догадки, но позвольте пока не оглашать их – я должен проверить некоторые детали. Могу ли я попросить вас позвать посыльного и отправить его за моим другом Бреттом?

– Конечно. Я найду кого-нибудь. Хотите написать записку?

Хьюитт написал сообщение и отдал его посыльному, который через десять минут уже стоял у моих дверей.

А в это время в полицейском участке мой друг Мартин продолжал разговор с инспектором.

– Вы обыскивали француза? – спросил он.

– О, да. Мы обыскали его, когда обнаружили, что он не может даже объяснить кто он. Мы спрашивали, может ли он назвать имена друзей или адрес, где проживает. Но он ничего не помнил. Проверив его карманы, мы удостоверились, что они абсолютно пусты, за исключением только носового платка без какой-либо маркировки.

– Полагаю, вы заметили, что кто-то украл его часы?

– Когда мы обнаружили парня, то часов при нем не было. Но в жилете была одна из маленьких петлиц, куда обычно крепят цепочку для них. Ткань там была достаточно изношена, это говорит о том, что раньше он постоянно носил часы.

– Да, думаю, что украли не только их. Похоже на ограбление. Он получил пару ударов по лицу. Вы заметили? – поинтересовался Хьюитт.

– Я видел синяки и порез. Также воротник пальто оторван. Скорее всего, грабители схватили его за воротник или за горло.

– Был ли он в шляпе, когда его нашли?

– Нет.

– Значит, он не собирался выходить из дома, иначе он непременно был бы в шляпе, если конечно, ее тоже не украли. На какой улице его обнаружил констебль?

– Генри-стрит, эта улица расположена ниже от Голден-сквер.

– Констебль не заметил, была ли поблизости открытая дверь?

– Половина дверей на этой улице открыта почти весь день, – ответил инспектор, покачав головой.

– Кстати, я не думаю, что он там живет. Мне кажется, он родом из других мест, расположенных в районе Севен-Дайелс или Друри-Лейн. Скажите, у вас есть какие-то догадки о роде занятий нашего иностранца, о его привычках?

– Пока не могу ничего даже предположить.

– Посмотрите внимательно на его куртку, чуть выше поясницы, и вам многое станет понятно. А я должен уже идти, доброго вам дня, инспектор! – сказал сыщик, выходя из участка.

Как я уже писал выше, посыльный от мистера Хьюитта добрался до моего дома очень быстро. Он застал меня как раз в тот момент, когда я только что вернулся с обеда и передал мне записку такого содержания:

Мой дорогой Б.! К сожалению, я не смог сегодня пообедать с тобой, так как меня задержали неотложные дела. Я полагаю, что ты сегодня свободен, а у меня есть дело, которое заинтересует тебя. Думаю, для тебя оно будет полезно с точки зрения журналистики. Если хочешь стать участником расследования необычного дела, то жду тебя на площади Фицрой-сквер с южной стороны. Прошу быть там не позднее 15.30.

Твой M.Х.

До назначенного времени оставалась четверть часа, поэтому я схватил шляпу и сразу же поспешил на встречу. Так получилось, что мой двухколесный кэб и экипаж Хьюитта влетели на Фицрой-сквер с противоположных сторон почти одновременно.

– Пойдем, – сказал Хьюитт, беря меня под руку, – мы собираемся разыскать одну конюшню. Попытайся представить, что у тебя есть экипаж и надо найти место, чтобы оставить где-то лошадь. Я боюсь, что сейчас нам, кое-кого придется ввести в заблуждение.

– Зачем тебя конюшня? И к чему придумывать историю про экипаж?

– Что касается того, зачем мне конюшня, я и сам себе пока не могу до конца ответить. А легенда с экипажем и лошадью нам нужна, чтобы как-то объяснить, зачем нам большое помещение и что мы здесь делаем. Смотри, вот несколько конюшен. Их используют и по прямому назначению и как склады для лавочников. Нас интересует любая, даже если она абсолютно пуста – никогда не знаешь, где может быть ключ к разгадке.

Мы остановились у входа в небольшой переулок с довольно грязными конюшнями. Хьюитт, явно не обращая внимания на сами сараи, пристально огляделся по сторонам.

– Я довольно хорошо знаю эту часть Лондона, – заметил Мартин, – насколько я помню, поблизости только одно подобное место. Нам надо осмотреть все. Я позвал тебя сюда, исходя только из предположений, но я уверен – именно здесь мы найдем разгадку тайны. Ты знаешь о таком заболевании, как афазия?

– Я, конечно, слышал об этом, хотя не могу сказать, что встречался с подобным.

– Сегодня я видел очень любопытный случай афазии. Ее жертва – француз, которого полицейский обнаружил на улице в совершенно беспомощном состоянии. Единственное, что он может сказать, и что мы можем разобрать в его речи это – «je le nie». Говорит он это просто механически, не понимая даже, что произносит. Ему сложно писать, но тем не менее, он смог набросать кое-какие каракули и рисунки на бумаге. Вот это-то и дало мне идею, как узнать, что с ним произошло. Ее-то мы сейчас и проверяем, Бретт. Позднее, в каком-нибудь тихом месте, я покажу тебе эти наброски и все подробно объясню. Сейчас нет на это времени, к тому же мне может понадобиться помощь. А пока, чем меньше ты знаешь, тем лучше для нашего дела, лишние знания – лишние хлопоты. Ага! Вот то, что мы искали!

Мы остановились в конце другого двора, еще более грязного, чем первый. Конюшни представляли собой прочные сараи, спроектированные без лишних изысков. Несколько из них, казалось, были предназначены для других целей. Они были с низкими дымоходами, на одном из которых вместо колпака сверху была аккуратно установлена старая корзина. Возле входа была прибита изношенная старая доска с надписью: «Сдается в аренду». Было видно, что когда-то эти буквы, были написаны белой краской, но со временем они стали грязно-серыми.

– Пойдем, – сказал Хьюитт, – начнем наше расследование.

Мы пробирались по скользким булыжникам мостовой, оглядываясь по сторонам. Слева была стена, ограждающая задние дворы, а справа – конюшни. Две двери посередине были открыты, и подручный мясника с лоснящейся от пота лысиной на голове, протирал только что вымытое колесо телеги для перевозки мяса.

– Добрый день, – любезно сказал ему Хьюитт, – я слышал, что здесь сдается внаем несколько конюшен. С кем бы я мог поговорить об этом?

– Вам нужен Джонс, с Уитфилд-стрит, – ответил мужчина, прокрутив колесо последний раз, заканчивая свою работу, – но я думаю, что сейчас он сможет сдать только одну маленькую.

– Ох, а где эта конюшня?

– Через дорогу отсюда. Парень хотел разобрать тот сарай на дрова, но забросил это дело. Там и места-то практически нет, ес­ли только поставить осла или тачку.

– Ах, как жаль. Мы не при­вередливы, но хотели бы что-то просторнее и даже готовы заплатить приличную цену. Возможно, мы могли бы договориться с кем-нибудь здесь, у кого есть конюшня?

– Не думаю, – покачав головой ответил мужчина с сомнением в голосе, – с этой стороны места арендуют в основном лавочники, а они используют всю площадь. Я знаю, о чем говорю. Мой хозяин долго не мог найти подходящее помещение. Тех двух конюшен, что он взял внаем, едва хватает для всех наших нужд. Есть еще мистер Баркетт и его овощной по соседству. Затем, рядом с этим есть то небольшое место, которое можно сдать в аренду, а в конце расположена лавка Гриффитса, где продают масло.

– А по другую сторону?

– Ну, первым там магазин Куртиса, он тоже торгует маслом, как и следующая за ним лавка. Я не знаю, кто сейчас занимает последнюю конюшню на улице. Раньше я думал, что там какая-то иностранная пекарня. Впрочем, я никогда не видел, чтобы там было много людей. Но уверен, там есть лошади – однажды я видел как туда выгружали сено.

Хьюитт задумчиво отвернулся.

– Спасибо, – сказал он, – тогда я полагаю, мы не сможем най­ти тут ничего подходящего. Доброго вам дня!

Только мы сделали два шага в сторону улицы, как подручный мясника, с которым мы только что разговаривали, закатил свою телегу внутрь сарая, вылив рядом с нами ведро воды.

– Не мог бы ты просто погулять здесь, Бретт, – спросил Хьюитт, – а я поспешу к ближайшему торговцу скобяными изделиями. Я уйду совсем ненадолго. Мы собираемся устроить небольшое ограбление. Да! Обрати внимание, не появится ли кто-нибудь у той конюшни в дальнем конце улицы.

Мартин Хьюитт поспешил прочь, а я остался ждать. Через несколько минут мужчина, мывший свою телегу, закрыл двери сарая и, насвистывая, пошел по улице. А еще через мгновение появился Мартин.

– Пойдем, – сказал он, – пока никого нет, не будем терять время. Я купил плоскогубцы и несколько гвоздей.

Мы снова вошли во двор у дверей последней конюшни. Хьюитт нагнулся и осмотрел замок. Зажав гвоздь в плоскогубцах, Мартин осторожно прижал его к кирпичной стене. Затем, используя гвоздь в качестве ключа, и все еще держа его в плоскогубцах, он левой рукой стал осторожно поворачивать его в замке. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы освободить фиксатор и снять замок.

– Из меня получился бы неплохой грабитель, – заметил он, – не так ли?

Сняв замок, мы убрали перекладину, закрывавшую дверь и вошли внутрь помещения. Хьюитт тут же схватил свечу, воткнутую в бутылку, стоявшую на полке. Он быстро втянул меня внутрь и закрыл за нами дверь.

– Мы воспользуемся свечой, – сказал он, зажигая спичку, – а если оставить дверь ​​открытой, то ее будет видно с улицы. Нужно быть осторожными, мой друг, на случай, если кто-нибудь пойдет по двору.

Та часть сарая, в которой мы стояли, использовалась для телег. Одна из них была достаточно старой и без колес. Из соседнего стойла доносилось фырканье нетерпеливой лошади.

Мы повернулись к телеге. На табличке сбоку потертыми буквами были написаны слова: «Пекарня Шайлера». Адрес внизу был закрашен. Хьюитт вынул штифты и опустил заднюю стенку. Внутри тележки был новый матрац, покрывавший все днище. Я пощупал его, прижал сверху и увидел, что это был обычный пружинный матрас, может быть даже слишком мягкий. Было любопытно, зачем пекарю держать его в тележке? Хьюитт, поставив свечу на полку, сунул руку в самый дальний угол телеги и вытащил очень длинный французский батон, а затем еще один. Снова запуская свою руку вглубь, сыщик достал уже несколько обычных буханок простого деревенского хлеба. Тот был выпечен по четыре штуки вместе в ряд.

– Потрогай этот хлеб, – сказал Хьюитт, и я пощупал его. Он был абсолютно черствым, словно деревянным. Мартин достал большой перочинный нож и, как мне показалось, с особой осторожностью сделал надрез сверху у одной из буханок хлеба. Затем он засунул пальцы в образовавшуюся щель и решительно, но осторожно разорвал твердый хлеб на две части. Сыщик выкрошил изнутри весь мякиш, пока не осталось ничего, кроме толстой внешней корки.

– Нет, – сказал он скорее себе, чем мне, – тут ничего нет.

Он поднял один очень длинный французский батон и померил его длину, сравнив с дном телеги. Раньше батоны укладывали по диагонали, и теперь было заметно, что французский хлеб был чуть длиннее тележки. Хьюитт снова достал нож и разделил батон посередине, но внутри не было ничего необычного. Лошадь в стойле стала проявлять беспокойство.

– Мне кажется, эту лошадь давно не кормили, – сказал Хьюитт, – надо дать ей немного сена.

– А что насчет этого хлеба? – спросил я. – Что ты ожидал в нем найти?

– Конечно, Бретт, я расскажу все, – ответил Хьюитт, – мы приехали сюда, чтобы найти кое-что очень важное. Как у тебя с нервами? Они крепки? Мой рассказ не для слабонервных.

Прежде чем я успел ответить, во дворе послышались приближающиеся шаги. Хьюитт тут же поднял палец, призывая к тишине.

– Там лишь один человек, – поспешно прошептал он, – если он зайдет сюда, мы схватим его.

Шаги приблизились и затихли у двери. Последовала пауза, а затем послышалось прерывистое дыхание. В этот момент дверь слегка приоткрылась, и в нее заглянул чей-то глаз.

– Хватай его! – громко воскликнул Хьюитт, – он не должен уйти!

Я был ближе к дверному проему и первым выскользнул в него первым. Незнакомец побежал по двору изо всех сил, но мои ноги были длиннее. На полпути к дороге я схватил его за плечо и развернул. Он молниеносно выхватил нож, но я увернулся. Однако это не остановило его, и он снова замахнулся на меня ножом, лезвие которого прошло в паре дюймов от моей груди. И тут Хьюитт схватил его за руку и сбил с ног. Незнакомец боролся, как дикий зверь, и Мартину приходилось с силой выворачивать запястье до тех пор, пока он не выронил нож. На протяжении всей битвы этот человек ни разу не закричал, не позвал на помощь и даже не издал ни малейшего звука. Мы, со своей стороны, тоже молчали.

Конечно, у незнакомца не было шанса в одиночку противо­стоять нам двоим. Мы затащили пленника в конюшню и закрыли за собой дверь. Насколько мы видели, с улицы никто не заметил нашей борьбы, хотя, конечно, мы были слишком заняты, чтобы быть уверенными на сто процентов.

– Бретт, позади тебя на стене висит несколько ремней, – сказал Хьюитт, – думаю, мы свяжем его ими. Это лошадиные поводья, их делают из кожи, поэтому ничего крепче нам не найти. Кляп, я уверен, нам не понадобится, пленник не станет кричать.

Пока я натягивал ремни, Мартин держал заключенного особым захватом, когда одновременно удерживается и шея, и запястье. Это не позволяло незнакомцу двигаться, кроме как с риском сломать руку. Он, вероятно, никогда не обращал внимания на свой внешний вид. Его волосы были засалены и спутаны, косматая борода топорщилась. Он был невысокого роста, крепкого телосложения. Его лицо покраснело от борьбы, и было измазано грязью со двора конюшни, из носа текла кровь, а на лбу виднелась шишка. Выглядел он отталкивающе. Мы связали ему локти сзади и спросили, что у него в карманах, но он нас проигнорировал. Хьюитт бесцеремонно вывернул их содержимое. Каким бы беспомощным ни был незнакомец, но он изо всех сил пытался сопротивляться, хотя и безрезультатно. В его карманах нам удалось обнаружить какие-то бумаги, табак и связку ключей. Хьюитт поспешно взглянул на бумаги, внезапно отбросил их, схватил пленника за плечо и оттащил от частично обгоревшего стога сена в углу.

– Присмотри за ним, – сказал Хьюитт, – надо осмотреться еще и здесь.

И он начал вытаскивать сено из угла. Вскоре нами был найден большой кусок мешковины, подняв который, мы обнаружили еще партию хлеба, вроде той, что мы нашли в телеге. Буханок было около дюжины, все прямоугольные. Един­ствен­ное, чем они отличались от хлеба в телеге это их положение – все они лежали вверх тормашками.

– Думаю, мы нашли, что искали, – сказал Хьюитт, – только ради всего святого, не трогай эти буханки! – Мартин поднял брошенные бумаги, и продолжил: – Они сэкономили нам немного времени на поиски. Послушай, Бретт! Я как раз рассказывал о своих подозрениях, когда меня прервал этот небольшой инцидент с нашим проворным незнакомцем. Если ты осмотришь эти бумаги, то сразу поймешь, о чем я говорил. Это связано с анархизмом и бомбами. Я почти уверен, что внутри каждой из этих невинных буханок спрятана бомба. Конечно же, я не собираюсь трогать их сейчас. Не мог бы ты поймать нам кэб? Надо, чтобы он подъехал прямо во двор. Постарайся не привлекать лишнего внимания, это нам сейчас ни к чему.

Я поспешил на улицу и нанял там экипаж. Теперь для меня стало понятно назначение хлеба и пружинного матраса. Анархисты явно затевали заговор с целью устроить несколько взрывов, вероятно, одновременно в разных частях Лондона. Я, конечно же, много слышал об ужасных "реверсивных" бомбах. Они содержат трубку с кислотой, которая затыкается ватным тампоном. Такие бомбы не нуждаются в запале, достаточно просто перевернуть их и взрыв произойдет через несколько минут. Их видимо планировали раздать сообщникам из тележки пекаря – под видом буханок хлеба, чтобы не вызвать подозрений. На всяком месте, где планировался взрыв, ждал человек. Ему отдавали буханку с адской машиной внутри. Он должен был поместить ее в выбранное для взрыва место и там уже привести механизм в действие, просто перевернув. Пока кислота из внутренней трубки начинала пропитывать ватный там­пон, у злоумышленника было время сбежать. А затем взрыв разрушал стены, разбрасывая вокруг себя плоть и кости ничего не подозревающих жертв.

Анархисты не заботились о несчастных жертвах, даже о детях. Такая бомба может разнести человека в клочья. Для тех, кто делал этот адский хлеб, человеческие жизни не представляли ценности, для них важны только преследуемые ими цели.

Пружинный матрац должен был сглаживать ход телеги, пока в ней везли бомбы, чтобы предотвратить случайные взрывы в пути и сами заговорщики не пострадали. Были задействованы и остальные буханки, без взрывоопасной начинки. Два длинных французских батона были размещены внутри тележки так, чтобы удерживать бомбы в центре. Другие создавали своеобразный заслон для предотвращения опасного скольжения внутри телеги. Все казалось довольно простым, за исключением того, что я еще так и не понял, как Хьюитт обо всем догадался.

Итак, я подъехал к дверям конюшни на кэбе, мы втолкнули в него нашего пленника, и Хьюитт запер дверь сарая своим импровизированным ключом. Затем мы отправились в ближайший полицейский участок на Тоттенхэм-корт-роуд, заехав прямо во двор.

Менее чем через десять минут после того, как мы вышли из конюшни, наш заключенный был взят под охрану, и Хьюитт тщательно проконсультировался с полицейскими. Были отправлены курьеры и срочные телеграммы, а вскоре Хьюитт пришел ко мне с информацией.

– Полиция установила имя несчастного француза, которого полиция нашла сегодня утром, – сказал он. – Похоже, что его зовут Жерар. А судя по письмам, имя нашего задержанного на конюшне пленника – Луиджи, скорее всего он итальянец. Там же среди бумаг из его карманов, я нашел своего рода уведомление о встрече, которая состоится этим вечером. Там говорится, что повесткой дня будет решение «о вынесении окончательного приговора предателю Жерару». И ответственным лицом по этому вопросу назначен «товарищ Пингар».

Место встречи не упоминается, но не сомневаюсь, что она состоится в клубе Бакунина[22], это в пяти минутах ходьбы отсюда. У полиции, конечно же, все подобные заведения под негласным наблюдением. А в этом клубе в последнее время проводились, по-видимому, важные анархистские собрания. Это единственное место, в котором полиция давно не устраивала облав, поэтому анархисты чувствуют себя там в безопасности. Более того, Луиджи упорно молчит и отказывается сотрудничать с полицией. Его спросили, где произойдет встреча и предложили несколько названий мест, а он как воды в рот набрал, но едва упомянули клуб Бакунина, как он тут же начал категорически отрицать, уверяя всех, что встречи там никогда не проводились. Судя по поведению этого Луиджи, именно в этом клубе и будет собрание. Дело приняло очень серьезный оборот. Будет установлено незаметное наблюдение за конюшней и клубом. Облава должна начаться внезапно, так как есть вероятность, что кого-то из детективов злоумышленники могут узнать, и тогда вся операция окажется под угрозой срыва. Ты хотел бы тоже пойти туда? Возможно, нам стоит поторопиться.

Конечно же, я не мог упустить возможность поучаствовать в таком деле, о чем немедленно сообщил моему другу.

– Отлично, – ответил Хьюитт, расстегнув пальто и сняв галстук, – только нам надо немного подготовиться. Уже темнеет. Наша одежда должна выглядеть достаточно старой и потрепанной. Мы оба носим шляпы-котелки и это к счастью. Сделай вмятину на своей шляпе, если конечно не боишься в конец испортить ее – после этого ты вряд ли наденешь ее.

Мы сняли белоснежные воротнички, а галстуки свободно намотали на шею. Воротники пальто и лацканы мы отвернули лицевой сто­роной внутрь и застегнули на одну сторону. В сумерках в таком виде, да еще в помятых шляпах, засунув руки в карманы, мы выглядели никудышными джентльменами, но зато отличными анархистами.

Нам сказали, что вокруг клуба уже сформировался кордон полицейских в штатском, и мы отправились в путь. Свернув на Уиндмилл-стрит, мы пересекли Уитфилд-стрит и через пару поворотов дошли до клуба Бакунина. Я не увидел никаких признаков кольца полицейских и сказал это. Хьюитт усмехнулся.

– Конечно, – произнес он, – никто не будет производить облаву и бить в барабаны под развевающимися флагами. Не сомневайся, полиция здесь, некоторые стражи порядка сейчас даже наблюдают за нами. Вот мы и пришли.

Клуб был таким же обветшалым, как и большинство зданий в этом квартале. Узкий проход к нему с обеих сторон был огражден перилами и завален мусором. Выше были видны три этажа, на самом нижнем имелась дверь и одно окно. Два других этажа смотрели на мир парой грязных, облупившихся рам со стеклами. На верхнем этаже вдруг появился слабый свет, а в замусоренном дворе засветилось еще что-то. Все остальное было в темноте. Хьюитт заглянул в окно, пытаясь увидеть хоть что-то, но оно было заляпано грязью и покрыто пылью, поэтому попытка не увенчалась успехом. Затем мы быстро поднялись на крыльцо и позвонили в дверь.

За дверью послышались шаги по лестнице. Стукнула защелка, дверь слегка приоткрылась на длину цепочки и в образовавшейся щели мы увидели женское лицо.

– Qui est là?[23] – спросила женщина.

– Deux camarades, – раздраженно проворчал Хьюитт, – оuvrez vite! [24]

Женщина отцепила дверную цепочку, но терзаясь сомнениями не спешила полностью открыть проход. Хьюитт тут же уверенно толкнул дверь, надавив на нее коленом и вошел.

– Où se Trouve Luigi? [25]– небрежно спросил он.

Я следовал за ним по пятам и в темноте смог различить, что Хьюитт прижал женщину к стене и зажал ей рот рукой. В этот же момент внезапно показалась вереница мужчин, поднимающихся по ступеням вслед за мной. Это была полиция.

Дверь за ними закрылась почти бесшумно, и загорелась спичка. Два констебля остались стоять внизу лестницы – у выхода, а остальные обыскали здание. Полицейские обнаружили в верхних комнатах лишь двух мужчин – их немедленно задержали. Освободившись от хватки Хьюитта, женщина принялась возмущенно кричать.

– Eh, messieurs le police, – возмущенно воскликнула она, – it ees not of 'im! Мon pauvre Pierre! Мы не of the clob – мы только работать прислугой.[26]

Один из задержанных, по всей видимости был мужем этой женщины. Он был невысокого роста и достаточно безобиден на вид.

Хьюитт что-то прошептал офицеру, и двое мужчин были уведены вниз. Затем Мартин поговорил с женщиной, которая не переставала возмущаться и протестовать.

– Вы говорите, что не состоите в клубе, – сказал он, – но как вы можете доказать это? Если вы всего лишь прислуга, как вы утверждаете, то вам нечего бояться. Вам поверят, только если вы расскажите все. Теперь о Жераре. Что они с ним сделали?

– Жан Пингар, – продолжила она на ломаном английском, – я быть на первый этаж. Я потерять он. Жан Пингар прошлая ночь пить очень сильно, весь пьяный, вот так, – произнесла женщина и начала крутить головой, высунув язык, изображая опьянение, – он спать сегодня много, когда Эмиль уходить, Жерар тоже уходить. Никто не знать куда. Я хотеть сказать. Мы не из клуб, мы прислуга, я и Пьер.

– Но что они сделали с Жераром перед уходом? – еще раз спросил Хьюитт.

Женщина рассказала все, что знала. Она слышала, что Жерара выбрали для того, чтобы отвезти куда-то телегу. Раньше он работал у пекаря и умел хорошо управлять повозкой. Он должен был что-то сделать, но женщина не поняла, что именно и где. Все это было связано с каким-то делом клуба. Но в последний момент Жерар испугался и написал письмо. Его надо было отправить в полицию. Там сообщалось местонахождение лошади и телеги, чтобы полиция могла конфисковать эти вещи, но никаких имен своих соратников он там не писал.

Тем не менее, письмо так и не было отправлено. Парня заподозрили, так как он сильно нервничал. Письмо нашли в кармане и прочитали. Жерара призвали к ответу. Он не мог ничего сказать, только повторял: «Je le nie!»[27] Кроме этого, от него не могли добиться никаких объяснений. Было много шума, и за всем происходящим женщина подсматривала с лестницы. Жерар был сильно напуган, он очень боялся. Его лицо побледнело от ужаса, он молил о милосердии. Но они говорили, что парня нужно убить и стали обсуждать, как это сделать. Бедный Жерар был на грани обморока. Его заставили снять воротник, и приставили нож к горлу. Вот тут он и потерял сознание.

Затем его облили водой и стали бить по лицу, пока он не пришел в себя. Он снова повторял: «Je le nie! Je le nie!». Тогда один ударил его бутылкой, а другой палкой, и снова к его горлу приставили острие ножа. На этот раз он не падал в обморок, а только беспомощно повторял: «Je le nie! Je le nie!». Они завязали ему узлом на шею платок и стали затягивать его, пока лицо парня не побагровело, а глаза не стали круглыми от ужаса. Затем его снова ударили по лицу, и он потерял сознание.

Убивать его они пока не стали, так как пришлось бы незаметно избавиться от тела, а они не подготовились к этому. Поэтому решили встретиться еще раз и обсудить, как все лучше сделать. Жерара увезли на квартиру братьев Пингар, которая расположена на Генри-стрит в районе Голден-сквер. Но Эмиль Пингар ушел по делам, а Жан был пьян и спал, в это-то время их узник и исчез.

Женщина также рассказала, что Жан Пингар – один из двоих задержанных, тот который выше ростом. Другой же, несчастный Пьер, всего лишь является слугой, и не имеет никакого отношения к делам клуба. Она клялась, что их не за что арестовывать, и она готова предоставить полиции любую информацию, которую они только попросят.

– Как я и предполагал, – сказал мне Хьюитт, – у этого парня сдали нервы от ужаса и стресса, в результате чего он и получил афазию. Думаю, я упоминал прежде в разговоре с тобой, Бретт, что единственное, что бедняга мог произнести, было: «Je le nie!». Теперь он произносит это просто механически, даже не понимая смысла. Пойдем, тут нам больше нечего делать. Но подожди минутку.

Снаружи послышались шаги. Свет погасили, полицейский подошел к двери и открыл ее, как только прозвенел звонок. Один за другим вошли трое мужчин, дверь за ними сразу закрылась, и их немедленно арестовали. Мы спокойно покинули здание.

На следующее утро из газет мы узнали, что вчера в клубе Бакунина произошел самый крупный арест анархистов в Англии. Все задержанные помещены в камеры и на них надеты кандалы.

Мы отправились в ресторан «Лузатти», и за ужином Хьюитт представил в мое полное распоряжение все факты этого дела. Их я и изложил выше в этом рассказе.

– Но, – сказал я, – что насчет тех непонятных рисунков, которые, как ты говоришь, Жерар сделал в полицейском участке? Могу ли я посмотреть на них?

Хьюитт повернулся туда, где висело его пальто, и вынул из кармана несколько листов.

– Большинство из них, – сказал он, – вообще ничего не значат. Это то, что он написал вначале, – продолжал он, подавая мне первый из двух бумажных листов, которые были представлены в начале этого рассказа, – посмотри, здесь он начал механически писать слово «monsieur», что означает «месье». Это обычное начало письма. Но наш бедняга смог вывести правильно только три буквы, дальше мы не можем разобрать окончания, так как на листе – просто каракули. Он пытался написать что-то снова и снова, у него даже получилось нечто очень похожее на «que»[28], но смысла я так и не смог уловить.

Затем Хьюитт протянул мне второй лист бумаги.

– Эти рисунки, – сказал он, – позволили мне понять больше. Учитывая наши дневные приключения сможешь ли ты расшифровать, что же парень хотел этим сказать? Могу дать подсказку: в верхнем левом углу – просто набросок каминных часов на полке из полицейского участка.

Я пристально смотрел на бумагу, но ничего не мог понять.

– Я вижу только подковообразные часы, – сдался я, – и своего рода вторую, безуспешную попытку нарисовать их снова. Потом этот парень пытался точками обозначить силуэт подковы, но потом зачеркнул свой эскиз несколькими взмахами руки. Вот тут он пытался изобразить что-то наподобие воздушного змея или шара на веревке. Потом я вижу… что это… шотландский горец в килте? Ну, признаюсь, я не могу уловить смысла. Мартин, раскрой же, что именно обозначают эти наброски.

– Сейчас я объясню и это, и то что натолкнуло меня на мысль, где искать разгадку. Выслушав дежурного инспектора, я решил, что француз стал жертвой какой-то странной ситуации, возможно криминального характера, что меня и заинтересовало. Для меня было важно понять, почему он в один момент боялся хлеба, а в другой – жадно его ел. Когда я увидел парня, то почувствовал полную уверенность, что юноша не является сумасшедшим в обычном смысле этого слова, несмотря на заключение инспектора. Насколько я мог судить, это был случай афазии.

Затем, пока врач осматривал парня, я побеседовал с констеблем, который нашел Жерара на улице. Он подробно рассказал мне об инциденте с хлебом. Таким образом, мне стало понятно, что этот человек боялся хлеба только тогда, когда он был в форме буханки. Нарезной хлеб не вызывал у юноши ни беспокойства, ни страха. Это был очень важный момент. Я попросил полицейского найти еще одну буханку хлеба и незаметно поставить ее рядом с французом, когда его внимание будет отвлечено. Тем временем врач подтвердим мои подозрения относительно афазии. Жерар почувствовал себя более комфортно и был уверен, что он среди друзей, и ему нечего бояться, так что, когда он, наконец, увидел буханку у своего локтя, он не был так сильно напуган, а только очень обеспокоен. Это было еще любопытнее. Я немного подумал, прежде чем принять теорию бомбы как наиболее вероятную.

Врач ушел, и я решил дать этому человеку еще один шанс с ручкой и бумагой. Я был вполне уверен – если ему разрешить рисовать, что ему заблагорассудится, то рано или поздно он сделает что-то, что по­даст ключ к разгадке. После всех бесполез­ных каракулей, которые вы видели, он начал ри­совать сначала голову человека, затем стул – именно то, что он мог случайно уви­деть в комнате. Вскоре он взял лист бумаги, который я уже показывал и начал рисовать часы, затем перешел к другим вещам, все это просто наброски. Когда он сделал последний из эскизов, что-то снова испугало его. Я схватил бумагу и внимательно ее изучил. Смотри. Не обращай внимания на часы, которые были просто наброском того, что было перед ним, а взгляни на три следующих рисунка. Что это такое? Подкова, воздушный шар и горец. А теперь не мог бы ты вспомнить такое место, где можно видеть все это именно в таком порядке?

Ничего не приходило мне в голову, и я в этом признался.

– Ну, давай же, подумай! – сказал Хьюитт, – Тоттенхэм-корт-роуд! – дал он мне подсказку.

– Конечно, – осенило меня, – как я раньше не догадался. Отель «Подкова» с вывеской снаружи. На полпути от него есть большой магазин игрушек и модных вещей, у них воздушный шар прикреплен к крыше в качестве рекламы. А еще там есть магазин, где продают табак. У дверей стоит деревянная фигура шотландского горца. Он выполнен в натуральную величину.

– Ты прав. Меня сразу поразило это любопытное совпадение. Вот эти три наброска предметов, и именно в том порядке, как их можно встретить, поднимаясь с Оксфорд-стрит. Я обратил внимание на точечную подкову. Ты же помнишь, что ночью вывеска гостиницы подсвечивается двумя рядами газовых фонарей? Когда эта мысль озарила меня, я понял, что, нашел ключ к разгадке. Очевидно, что этот человек, механически зарисовывал, все что часто видел. Толчком послужили часы в участке. На нашу удачу они были в форме подковы, и ход мыслей француза шел от подковы дальше. Он начал бессознательно рисовать другие картины из ряда ассоциаций, которые вызвали часы. Ход мыслей довел его до Тоттенхэм-корт-роуд и дальше – туда, где его расстроило какое-то неприятное воспоминание. Моим делом было проследить логическую цепочку.

Вспомни блестящий образец аналитических способностей Дюпена в рассказе Эдгара По «Убийство на улице Морг». Собрав все факты, главный герой блестяще справляется с расследованием убийства методом умозаключений. Гуляя по ночам со своим другом, Дюпен безошибочно угадывает, что в данный момент все мысли его товарища заняты сапожником, который стал актером. А догадался он, используя свой метод – проследив реакцию и слова друга от встречи с зеленщиком до разговоров об Эпикуре и созвездии Ориона.

Что ж, мне была поставлена ​​подобная задача, и я взялся за дело. Рисуя подкову, Жерар, мысленно обращается к гостинице «Подкова». Он часто бывал возле нее в вечернее время, отсюда и изображение газовых фонарей в иллюминации вывески на здании. Далее он зарисовывает то, что видит следуя привычным маршрутом по Тоттенхэм-корт-роуд. Он вспоминает рекламный воздушный шар, и запечатлевает его образ на бумаге. Воображение несет нашего художника дальше по дороге, пересекает ее и останавливается у табачной лавки с деревянным горцем в килте у входа. Таким образом, ясно что знакомый маршрут проходил от Нью-Оксфорд-стрит до Тоттенхэм-корт-роуд.

В полицейском участке я рискнул предположить, что француз живет где-то недалеко от района Севен-Дайелс. Возможно, вскоре мы узнаем, правильно ли это. Но вернемся к рисункам. После фигуры горца мы видим что-то похожее на дымоход, накрытый корзиной. Старая корзина, застрявшая боком на трубе, не редкость в некоторых частях Англии, но она очень необычна для Лондона. Следующим и последним рисунком на листе является голова лошади. Судя по тому, что изображений больше нет, именно этот силуэт и связан с какой-то бедой, которая приключилась с парнем.

Я пришел к простому выводу – лошадь чаще всего можно встретить на конюшне. Мысленно перебрав районы в направлении маршрута следования Жерара, я предположил, что, скорее всего нам следует искать на Фицрой-сквер. Именно там есть два ряда конюшен, и там вполне можно увидеть и корзину на дымоходе, которую мы и имели счастье лицезреть, когда исследовали эту улицу.

Боязнь буханки хлеба уже навела меня на определенные мысли, а подтверждение моей догадки мы нашли на конюшне, в стоге сена. Вот почему Жерар не стал больше ничего рисовать – лошадь вызвала воспоминание о телеге и о задании, которое он должен был выполнить, и чем для него закончилась вся эта история. Бретт, если ты заметил, рисунки не были сделаны хаотично, они следовали один за другим, что означает значимость их для человека, который машинально рисовал их.

– Но, – спросил я, – как они поместили внутрь бомбы? Не выпекали же они хлеб с адской начинкой внутри, это же очень рискованно?

– Безусловно. Они разрезали каждую буханку по центру. Затем большую часть мякиша убирали, вставляли взрывчатку, и соединяли части хлеба между собой. Я думаю, ты заметил как аккуратно сделаны стыки.

– Нет, я не рассматривал внимательно, – сказал я. – Луиджи, конечно же, отговаривали от ежедневного кормления лошади. Забота о животном и позволила нам его поймать.

– Думаю, даже после бегства Жерара анархисты не оставили своих планов. Между прочим, по одежде парня я сразу заметил, что он умеет неплохо обращаться с лошадью и телегой. На его куртке был потертый след чуть выше поясницы – такой обычно появляется у извозчиков, ведь при движении они опираются на поручень в телеге.

Буханки хлеба прошли экспертизу, и, как и предполагал Хьюитт, в них были обнаружены большие заряды динамита. То, что стало с полудюжиной арестованных по этому делу, также хорошо известно. Их приговоры были достаточно суровы.