Я помню лишь три случая, когда узорчатые стрелки больших каминных часов останавливались. Они будто хотели ненадолго победить время, чтобы предупредить обитателей дома о событиях, которые непременно сотрясут устоявшуюся жизнь. Потому что каждый раз происходило нечто важное и тревожное.

Пять лет назад на чердаке вспыхнул пожар.

Четыре года назад наш школьный автобус закрутило на льду, и он врезался в фонарный столб.

А прошлой осенью на поселок обрушился ураган, вырвавший с корнем несколько деревьев и расколовший мою любимую березу надвое. Точно огромный великан взмахнул топором и… нет березы.

Да, было три таких случая, и вот теперь стрелки вновь замерли, всегда показывая полночь.

– Дженни, ты собираешься так стоять вечность? – раздался недовольный голос тети, и я отдернула руку от часов. – Возможно, тебе пора подумать об уроках. Или хотя бы уберись в своей комнате.

– Хорошо, – быстро произнесла я, зная, что ответ не долетит до слуха Марины Аркадьевны, он ей попросту не интересен.

«Если ты сирота, живущая у родственников из милости, то знай свое место», – как-то сказала она, и, немного поразмышляв, я приняла данное условие.

В этом доме не так уж и плохо быть привидением: ты бесшумно скользишь по полу, мечтаешь, поздно ложишься спать, читаешь, опять мечтаешь и лишь изредка выслушиваешь нравоучения. Обычно, бросив пару-тройку воспитательных фраз, Марина Аркадьевна уходит, оставив после себя стойкий аромат сладких духов и легкое недовольство, дрожащее в воздухе. И я вновь становлюсь свободной на долгие дни.

Дядя еще меньше интересуется моей скромной пятнадцатилетней персоной. Наверное, если бы я собрала вещи и ушла, он бы даже не заметил. Хотя… Однажды я слышала, как он сказал Марине Аркадьевне: «Я опасаюсь, что эта девчонка научит Вику чему-нибудь плохому. В ее генах течет порочная кровь, никто же не знает, где шастала моя разлюбезная сестра и кто отец нашей племянницы. Дженнифер… Тьфу. У нее даже имя непристойное!»

Проводив взглядом тетю, я вновь посмотрела на остановившиеся стрелки часов и тихо произнесла:

– Что-то произойдет. Обязательно. И очень скоро…

Да, меня зовут Дженнифер. Кратко – Дженни. И я не знаю, отчего мама дала мне такое странное имя. Но когда-нибудь я разгадаю эту загадку. Должно же быть объяснение… Хоть какое-нибудь. Я сто раз спрашивала об этом Лизу, но она лишь пожимает плечами, качает головой и отмахивается, мол, теперь уж никто до правды не докопается. Однако я много раз замечала, что от моих вопросов глаза старой няни темнеют, а морщин на ее лбу становится гораздо больше.

Уроки я давно сделала, до ужина оставалось полтора часа, и с минуту я думала, чем бы заняться. У выходных есть огромный минус: дядя остается дома, и стены будто пропитываются холодом и раздражением. А это вызывает только одно желание – лечь в кровать, накрыться одеялом и зажмуриться.

Я бы с удовольствием завтракала, обедала и ужинала в своей комнате, думаю, это положительно сказалось бы на моем аппетите. Но дядя и тетя выступают за сохранение семейных ценностей. То есть мы обязательно должны собираться за большим столом, чтобы вместе есть и общаться.

Помню, в детстве мне разрешалось говорить: «дядя Юра» и «тетя Марина». Но три года назад, сразу после Рождества, Марина Аркадьевна и Юрий Викторович во время обеда сообщили, что я выросла и отныне и навсегда должна обращаться «к самым близким и дорогим людям уважительно – по имени и отчеству». Вика тогда прыснула от смеха и спросила, нельзя ли и ее называть по имени-отчеству, так как она тоже дорогая и близкая…

Прихватив книгу, блокнот и цветные карандаши, я отправилась на чердак, где удобно устроилась на кушетке. После ремонта здесь все еще пахло свежими досками, и мне нравилось представлять, будто я плыву на корабле. Волны бьются о борт, а в небе раздается крик чаек. И ничего страшного, что за окном настойчиво каркает ворона. Главное – верить в лучшее.

В мае на чердаке еще прохладно, но я не стала кутаться в плед, а просто подтянула ноги к груди и обхватила руками коленки. Если ночью посмотреть в узкое окно чердака, то можно увидеть Большую Медведицу. Я тысячу раз пробиралась сюда после двенадцати и глядела на небо. И даже представляла, что однажды семь звезд действительно превратятся в добрую маму-медведицу, которая унесет меня отсюда совсем в другую страну – сказочную. Но это, конечно, было давно.

«Жаль, сейчас нет звезд…»

Взяв блокнот и карандаш, я принялась рисовать Лизу. Таланта у меня не слишком много, портреты обычно получаются слабенькие, но зато очертания, фигуры, детали – это точно мое. И няню я представила в отдалении. Вот она сидит за столом, ссутулившись, и протягивает руку к чашке… А чашка пусть будет голубая. Потом раскрашу.

Пожалуй, Лиза единственный человек в доме, рядом с которым мне хорошо и комфортно. Но несмотря на это, мы не так уж и много общаемся. Марина Аркадьевна всегда ревностно следит за тем, чтобы внимание Лизы было максимально направлено на Вику. И няня побаивается разговаривать со мной долго. Но иногда я пробираюсь к ней в комнату и… мы болтаем сколько угодно!

– Между прочим, мне исполнилось шестнадцать лет. Шестнадцать! В некоторых странах в этом возрасте замуж выходят, а у меня до сих пор есть нянька! – иногда восклицает Вика. – Если кто-нибудь узнает об этом, то…

Вообще-то, я могла бы шантажировать свою двоюродную сестру. Подобные тайны стоят дорого.

Да, за нами уже давным-давно не нужно присматривать, мы выросли. Однако Марина Аркадьевна очень беспокоится за свою дочь, чему я тихо радуюсь. Было бы ужасно, если бы Лизе пришлось покинуть наш дом. Одна мысль об этом всегда меня расстраивала.

– Наш дом, – произнесла я из вредности.

Юрий Викторович не любит, когда я так говорю. Год назад он пригласил меня в свой кабинет и сказал, что позже я непременно должна поступить в учебное заведение, предоставляющее общежитие. И это тот редкий случай, когда наши желания совпали. Мне не терпится начать самостоятельную жизнь, я верю, что она будет интересной и счастливой.

– Дженни, ты на чердаке?! – раздался снизу голос Вики.

– Да! – чуть помедлив, отозвалась я. И короткий вздох огорчения мгновенно вырвался из груди: уединению пришел конец. Торопливо закрыв блокнот, я развернулась к лестнице.

Ступеньки пару раз скрипнули, а затем появилась Вика. Когда она вот так наряжается, пропасть между нами становится еще больше. И остается только ждать неожиданного порыва ветра, который сдует меня с поверхности земли и унесет в дальние дали.

Но ветры обычно не прилетают. Быть может потому, что я не хотела бы быть похожей на двоюродную сестру. Хотя она, конечно, значительно красивее меня. Просто внешность в моем случае это… защита. Никто лишний раз не повернет голову в сторону обыкновенной девчонки в джинсах и простой рубашке. Конопатой брюнетке всегда проще слиться с окружающей средой. А Вика – блондинка, и волосы у нее длинные и прямые. А еще она часто пользуется красной или бордовой помадой. Очень трудно не заметить мою двоюродную сестру.

Не знаю, почему Юрий Викторович считает, будто я могу дурно повлиять на его дочь. Я вообще косметикой не пользуюсь, хотя иногда хочется. Вот только купить ее не на что. И я не ношу коротких обтягивающих платьев, и не курю после уроков на углу школы. Недостатки с Викой у нас точно разные. Меня, например, вполне можно причислить к жадинам, я ни за что никому не отдам разные канцелярские штуки: блокноты, ластики, карандаши, точилки… Возможно, один из моих предков по тайной отцовской линии страдал подобным накопительством или попросту был скрягой.

– Сфотографируй меня. Только не здесь. – Вика провела ладонями по талии и бедрам, покрутилась и с довольной улыбкой спросила: – Я же красотка?

– Да.

– Макс пригласил меня в кино. Я согласилась, но это ничего не значит. Он вообще не в моем вкусе. Не хочу встречаться ни с кем из нашего поселка, это глупо. – Развернувшись, Вика шагнула к лестнице и весело добавила: – Но нас отвезет водитель отца Макса, не буду же я отказываться от такой прогулки.

Мои бабушка и дедушка по материнской линии живут в Анапе, и я с ними встречалась два раза в жизни. «Дженни, как же ты быстро растешь… Ты хорошо учишься? Дяде и тете не приходится за тебя краснеть? Очень бы хотелось, чтобы ты приехала на следующих каникулах». Но в Анапу на каникулы обычно ездит Вика, а я остаюсь дома, чтобы с удовольствием заниматься рисованием на чердаке, читать и слушать музыку. На меня билет не покупают.

Раньше мы жили на одной из шумных улиц Москвы в трехкомнатной квартире, но дела Юрия Викторовича пошли в гору. И мы переехали в коттеджный поселок, расположенный неподалеку от города. У нас не самый большой дом, но зато красивый.

Дядя занимает начальственную должность в алкогольном холдинге и всегда уходит на работу в костюме, белой рубашке и галстуке. «Без меня бы все давно там развалилось, – часто говорит он и добавляет: – Дженни, ты должна радоваться, что живешь в обеспеченной семье и ни в чем не нуждаешься. Не каждая на твоем месте устроилась бы так хорошо. И твоя покойная мать, моя сестра, вряд ли бы смогла организовать твою жизнь подобным образом». Иногда мне кажется, что если бы мама была жива, она бы подошла к Юрию Викторовичу и… плюнула в него.

– Только фотографируй нормально, не обрезай голову и ноги, – потребовала Вика, убрала волосы от лица, положила одну руку на высокую спинку красного бархатного кресла и призывно улыбнулась. – Давай, я готова.

Ужинать Вика отказалась, потому что у нее были накрашены губы, да и с минуты на минуту на отцовской машине должен был подъехать Макс. Картофельную запеканку с овощами и отварной телятиной мне пришлось есть с Мариной Аркадьевной и Юрием Викторовичем. А в такие минуты воздух кажется электрическим.

Со мной редко заговаривают в столовой, а если все же звучат вопросы, они обычно носят педагогический характер. С Викой проще, она отвлекает внимание на себя. То моя двоюродная сестра чем-то недовольна, то, наоборот, весела, и за столом звучат ее болтовня и участливые замечания Марины Аркадьевны и Юрия Викторовича. Время летит быстрее.

– Спасибо за ужин, – сказала я, подхватила тарелку и направилась в кухню. К счастью, меня никто не окликнул, и уже через пару минут я поднималась по лестнице в свою комнату. Отчего-то на самой верхней ступеньке я обернулась, посмотрела на каминные часы, вспомнила, что стрелки ночью замерли, и уловила в душе настойчивый холод, который довольно быстро превратился в небольшое теплое облако. Но это облако тут же растаяло. Трудно было понять ощущения… Будто зло и добро на мгновение встретились в груди, но… кто одержал победу? Непонятно.

Открыв дверь, я сразу увидела Лизу. Она сидела на стуле рядом с письменным столом и в полутьме ждала меня. А кого же еще, если комната моя? На няню падал свет настольной лампы, отчего морщины вокруг глаз казались более глубокими, чем есть на самом деле. Как же захотелось нарисовать Лизу, вот сейчас, в это мгновение! Но волнение на лице няни и полутьма быстро направили мысли в другую сторону.

– Что-то случилось? Почему ты не включила свет?

– Не включай, – быстро ответила Лиза, – а то я не решусь сказать тебе правду.

– Правду?.. – эхом повторила я.

– Да. Давно пора, но… – Она сжала губы, посмотрела сначала на дверь, будто опасалась, что нас могут подслушать, а затем спросила: – Где твои дядя и тетя?

– Ужинают.

– Это хорошо… Сядь. Думаю, нам предстоит долгий разговор, но, пожалуйста, задавай как можно меньше вопросов. У нас не так много времени. Я бы не хотела оказаться на улице из-за того, что совершила. – Лиза сцепила руки перед собой, но тут же разжала пальцы и принялась теребить край вязаной кофты. Она нервничала все больше и больше, и волнение стало подбираться ко мне тоже.

Вика старше меня на семь месяцев, и Лиза появилась в нашем семействе еще до моего рождения. Бабушка и дедушка прислали ее из Анапы, что стало для всех решением проблем.

Я знаю мало о прошлом Лизы, она никогда не любила говорить на эту тему. Раньше, из детского любопытства, я спрашивала о ее жизни, но в ответ звучали похожие по сути фразы. «Да я уже и не помню, давно это было» или «Как у всех, так и у меня: то плохое, то хорошее».

Детей у Лизы нет, а родственники каким-то хитрым способом лишили ее жилья. Вернее, ей отдали малую часть дома: крохотную пристройку с верандой, но жить на этих квадратных метрах было уже невыносимо. А сейчас там наверняка и не осталось ничего, что когда-то принадлежало Лизе. Есть такие люди… Гады. И с этим ничего не поделаешь. Хотя, я верю, судьба все равно их накажет.

Устроившись на кровати, я притихла и приготовилась слушать. Вопросов было уже полным-полно. Но сердце неожиданно заколотилось с такой силой, что слова застряли где-то на полпути.

– Я обещала твоей маме сделать это… И я сделала, – начала Лиза. – Кому как не ей, было знать, что доброты у Марины Аркадьевны и Юрия Викторовича совсем мало и тебя ждет незавидная участь. Трепетным душам всегда достаются непростые испытания… Твоя мама хотела, чтобы у тебя был выбор. И она пожелала, чтобы ты его сделала тогда, когда станешь достаточно взрослой. В пятнадцать лет. Это тот возраст, когда решения принимаешь не быстро, а все же подумав. Хоть немного подумав. – Лиза тяжело вздохнула и наконец-то посмотрела на меня. Какой же маленькой она показалась в этот момент. Даже ее полные руки, погруженные в темноту, теперь представлялись худыми. – В октябре тебе исполнилось пятнадцать лет, а мне не хватило духу… Я все ходила и повторяла: «Потом, потом, надо выбрать день, да и к чему торопиться…» Но сколько можно тянуть? – Она вновь посмотрела на дверь, тяжело встала и подошла к окну. Сейчас отчетливо чувствовался семидесятилетний возраст Лизы, и я отвела взгляд, немного расстроившись. Не хочу, чтобы она старела. – А выбор тебе предстоит серьезный. И, быть может, придется выбирать из двух зол.

– Лиза, я не понимаю и волнуюсь. Так что ты сделала?

– Сегодня утром я выполнила обещание и отправила письмо твоему отцу. Скоро он узнает о твоем существовании… Скоро узнает.

Конечно, я часто задумывалась над тем, кто мой отец. Где живет, кем работает… Если мое отчество – Андреевна, то ясно, как его зовут. Хотя иногда в подобных случаях отчества дают просто так, из списка понравившихся. А вот фамилия у меня мамина – Щеглова.

Однажды я попыталась представить и нарисовать отца, но получилась лишь высокая и худая тень в окружении штриховки. Впрочем, это и были мои многолетние ощущения. Именно ощущения, потому что годы шли, а узнать хоть что-нибудь не получалось. Я даже из подслушанных разговоров не могла выудить нужную информацию, Юрий Викторович и Марина Аркадьевна никогда не видели моего отца и тоже находились в неведении.

Мама родила меня в девятнадцать лет. До этого прекрасного события она училась в Архитектурном институте и жила в общежитии. Дядя как-то сказал: «Твоя мать приехала и сообщила, что ждет ребенка. Но слова были совершенно лишними, шестой месяц беременности видно за километр! Очень надеюсь, что ты не станешь брать с нее пример и сначала получишь образование, потом выйдешь замуж, а уж затем…»

Мама вернулась в Анапу к бабушке и дедушке, там я и появилась на свет. Вот только я родилась слабенькой. Сейчас-то по мне этого не скажешь, а тогда… Кажется, я плохо переваривала молоко и слишком медленно набирала вес. Или что-то в этом роде. Когда мне исполнилось три месяца, мама попросила у Юрия Викторовича разрешения пожить в его в квартире. Меня должны были обследовать в московской больнице, и жилплощадь на короткий срок очень требовалась. И дядя позволил.

Через месяц я пошла на поправку, но как-то слишком резко заболела мама. У нее начались проблемы с кровью… Лиза не любит произносить страшные диагнозы вслух, она ругается и говорит, что они могут прилипнуть к другому человеку. Наверное, не хочет меня пугать.

Мама умерла, когда мне исполнился год. Бабушка и дедушка не хотели возиться с маленьким ребенком, а Лиза уже ухаживала и за Викой, и за мной. Так я и осталась жить в семье дяди и тети. «Это наш крест, и мы несем его достойно», – иногда говорит Марина Аркадьевна.

Зная, как хорошо рисовала мама, я тоже пытаюсь, но пока не очень выходит.

– Тебе известно, кто мой отец?! – выпалила я, сдерживая желания подскочить и обрушить на Лизу сто миллионов вопросов.

– Только имя и адрес, – сухо ответила она. – Повезло, что он живет там же, где и раньше, иначе пришлось бы потратить много времени на поиски. Адрес, который оставила твоя мама, оказался верным.

– Ты ездила по этому адресу?..

– Конечно, я должна была убедиться, что твой отец не сменил место жительства.

Я смотрела на Лизу удивленно и не могла отвести глаз. Сейчас она казалась священным сосудом, наполненным искрящимися и светящимися тайнами. Я ничуть не сердилась на нее за многолетнее молчание, наоборот, моя душа пела. Лиза поступила так, как попросила мама, а ничего дороже не могло быть.

«Мама, мама… Она думала обо мне. Умирая, думала о моей судьбе…»

– Он живет в Москве? – спросила я и сжала губы, стараясь победить приближающиеся слезы.

– Почти…

– Но почему ты написала ему письмо, можно же было встретиться и рассказать…

– Очень сложные вещи тебе кажутся простыми, Дженни. – Лиза вернулась к столу и тяжело, с очередным вздохом, села. – Во-первых, я выполнила ровно то, что пожелала твоя мама. Она сказала: «И помолись, чтобы письмо не попало в чужие руки». Я помолилась. Во-вторых, она опасалась, что у меня могут быть неприятности. В-третьих, я бы умерла от страха, если бы мне пришлось перешагнуть порог этого дома. – Увидев выражение моего лица, Лиза почти беззвучно засмеялась, а затем добавила: – Ты не так поняла, Дженни. Твой отец живет не в московской квартире и не в страшной деревенской лачуге, почерневшей от копоти… Твой отец богат, очень богат. Его дом – это роскошная усадьба, утопающая в зелени деревьев. Кованые ворота высоченные и открываются сами, будто по волшебству. А к воротам тянутся ровные стриженые кусты с мелкими бордовыми листьями… Как же они называются?.. Забыла.

– Барбарис? – предположила я, стараясь получить минутную паузу. Сейчас я была жадной до каждого слова, но сердце колотилось так сильно, что я прижала ладонь к груди, стараясь его успокоить. А то еще выпрыгнет. Слова Лизы повисли в воздухе, а затем окружили меня. Я чувствовала их настойчивое бархатное присутствие. Но я вовсе не хотела думать о богатстве отца, совсем другое беспокоило меня больше всего на свете. – А если письмо потеряется или все же попадет в чужие руки… То что тогда? Что тогда? – протараторила я и все же подскочила и заметалась по комнате.

– Твоя мама сказала отправить три письма. По одному раз в месяц.

– Три письма… три письма… – прошептала я и обняла себя за плечи, пытаясь теперь справиться с дрожью.

– Да перестань ты маячить, от твоих шагов дом качается. Сейчас Марина Аркадьевна прибежит, и влетит мне.

Я мгновенно остановилась и замерла, боясь нарушить покой даже пылинки на углу шкафа.

– Но… если ответ все равно не придет?

– Значит, такова судьба. Мы же с тобой не знаем, как живет твой отец. Наверняка у него уже семья, дети. А может, и раньше все это было… Я особо не спрашивала, а твоя мама лишних слов и не произносила.

– А когда ты отправила письмо?

– В четверг.

– А сколько оно будет идти?

«Сегодня воскресенье. Выходные считаются или нет? Только бы конверт не затерялся в газетах».

– Дня четыре, наверное… Я не знаю. Наше дело – ждать.

– Как зовут моего отца?

– Андрей Дмитриевич.

– А фамилия?

Лиза покачала головой и ответила с той твердостью, с какой лет пять назад, когда мы с Викой были маленькие, отправляла нас спать:

– Не скажу. Я буду делать только то, что поручила твоя мама. Если окажется, что Андрею Дмитриевичу не нужна дочь, то и нечего его разыскивать. Недостойный он человек. А вот если он объявится, тогда сама с ним и познакомишься.

Я бы могла поспорить, но это было бессмысленно. Лиза ни за что бы не передумала.

– Но когда я стану взрослой и мне исполнится восемнадцать лет, ты скажешь?

– Скажу, – согласилась она и хитро улыбнулась. – В том доме явно найдется доля твоего наследства, а закон надо уважать.

Подойдя к окну, я вцепилась в подоконник и прислонилась лбом к прохладному стеклу. По телу сначала робко, а потом быстрее понеслась волна необыкновенного счастья. Неужели очень скоро я узнаю правду о своем рождении и познакомлюсь с отцом?..

– А какой он? – тихо спросила я.

– Откуда ж я знаю… Я только у соседского садовника спросила: живет здесь еще Андрей Дмитриевич или нет. А тот сказал: «Да, уж много лет». Поговорили недолго и разошлись. Приятный мужчина с аккуратной бородкой и еще не пенсионер. Все о своих лилиях переживал.

– А что ты написала… Андрею Дмитриевичу… отцу? Какими словами объяснила?

– Я изложила все кратко и по делу, мол, пятнадцать лет назад Маша Щеглова, с которой вы встречались, родила девочку. Это ваша дочь – Дженнифер. Вы ее можете найти по адресу… – Лиза медленно поднялась и поправила юбку. Ее руки вздрагивали, выдавая внутреннее беспокойство. – И еще… Пишу по просьбе Маши. Она давно умерла. Да, вот так случилось… – Лиза посмотрела на меня и добавила: – Наверное, письмо вышло сумбурное, ну уж как смогла. Подписываться я не стала, ни к чему мне себя обнаруживать. А в конце добавила номер телефона Юрия Викторовича, пусть сами теперь разбираются.

– Спасибо тебе, – развернувшись, с чувством произнесла я.

– Молюсь каждый день, чтоб твой отец оказался хорошим человеком. Иначе благодарить меня будет не за что. Пусть бы он забрал тебя из этого дома и окружил вниманием и заботой. Не так много тебе этого досталось в жизни.

– А вдруг Марина Аркадьевна и Юрий Викторович не отдадут меня?

– Об этом я даже не беспокоюсь. Интуиция подсказывает, что твой отец и разрешения-то ни у кого спрашивать не будет. Тут главное твое желание. Вот и думай теперь, что для тебя лучше, что хуже. Именно этого хотела твоя мама. Чтобы ты приняла решение.

Лиза направилась к двери, но у меня был еще один важный вопрос. И теперь я, наконец-то, могла получить на него ответ.

– Подожди… А мама не говорила, отчего дала мне такое имя?

Остановившись, Лиза несколько секунд не шевелилась, точно раздумывала: открывать тайну или нет. Затем развернулась и произнесла:

– Я спрашивала об этом у Маши. Она сказала, что так зовут твоего самого главного врага: Дженнифер. «Таким образом я хотела защитить свою дочь. Мне кажется, тот человек теперь не посмеет причинить Дженни боль. Это все равно что бить себя по лицу». Я хорошо запомнила эти слова. На мой взгляд, очень странно называть ребенка именем врага, но твоей маме было известно гораздо больше, чем мне. И если тебе это поможет, то… то и хорошо.

Лиза ушла, а я выключила свет настольной лампы, легла на кровать, подтянула одеяло, свернулась калачиком и закрыла глаза. Но вовсе не для того, чтобы уснуть. Мне требовалась передышка. Каждая услышанная фраза гремела в душе, я все еще дрожала, и никак не получалось успокоиться.

Мне всегда казалось, что я ничего не значу. Пушинка, летящая без адреса, неизвестно куда. Или точка на белом листе. Просто точка…

А оказывается, у меня есть отец. Андрей Дмитриевич. Он скоро узнает о моем существовании.

И оказывается, у меня есть враг. И враг у меня был даже тогда, когда я еще не родилась на этот свет.

Откинув одеяло, я села и посмотрела в темноту. Острое желание спуститься в гостиную подтолкнуло меня вперед. Я торопливо вышла из комнаты и устремилась к лестнице. Первая ступенька, вторая, третья… последняя. Каминные часы.

– Стрелки… Они опять идут, – тихо произнесла я и задержала дыхание.

Да, все, что должно было произойти, уже случилось. И теперь только остается ждать.

В понедельник утром я собиралась в школу с нетерпением. Теперь было жаль, что учеба скоро закончится и начнутся летние каникулы. Уроки отлично спасают от навязчивых мыслей и душевных метаний, а того и другого у меня было предостаточно. Я мечтала отвлечься и переключиться на что-то новое. Голова гудела, а душа то взмывала к солнцу, то падала в пропасть, гремя и охая. Хорошо, если первое письмо станет решающим, а если нет?.. Тогда придется ждать еще месяц.

Часть детей нашего поселка в школу отвозят родители, а часть едет на специальном автобусе. Юрий Викторович всегда спешит, а Вика не может выйти из дома, пока не совершит продолжительный ритуал макияжа. И пару лет назад, после нескольких скандалов, дядя сообщил, что мы теперь будем добираться до школы на автобусе.

– Напугал, – усмехнулась Вика, когда мы остались одни. – Да теперь можно вообще уроки не делать, я в автобусе спишу их у Ленки или Кирилла.

Я тоже совершенно не расстроилась, наоборот, мне нравилось садиться на одно из первых сидений и рисовать в блокноте. Вика же обычно занимала со своими друзьями дальние места, и до меня доносились их шутки и смех.

У меня нет близких подруг, но я всегда хорошо общалась с близнецами Соней и Олей. Внешне их не отличить друг от друга, но по характеру они совсем разные. Одна слишком серьезная и правильная, а вторая – фантазерка и растеряша. Слушая их, я часто удивляюсь, как природа могла создать двух столь похожих девчонок и одновременно разных.

С Викой мы учимся в одном классе. И для меня это – большой минус. Даже два минуса. Еще в начальной школе учителя всегда нас сравнивали, что приводило к ссорам и скандалам.

«Дженни, позанимайся со своей сестрой математикой…»

«Вика, тебе не стыдно так учиться? Бери пример с Дженни…»

«Щегловы. За контрольную три и пять. Думаю, вы сами догадаетесь, у кого какая оценка…»

Я никогда не была отличницей, но уроки делала и старалась слушать учителей. В детстве мне всегда было страшно услышать тяжелый вздох Юрия Викторовича, наполненный разочарованием и неприязнью. Я хорошо запомнила, как он долго тряс моей тетрадкой с тройкой за самостоятельную работу по русскому языку. В какой-то момент даже показалось, что эта противная и обидная оценка сейчас спрыгнет со страницы и нападет на меня.

Иногда у Вики появляются репетиторы, на какое-то время она берет себя в руки и начинает учиться. Для меня это всегда самые спокойные дни, я могу безнаказанно получать пятерки и четверки. Вика не врывается ко мне в комнату и не кричит, что из-за меня над ней все смеются.

Вторым минусом является то, что двоюродная сестра не любит, когда кто-нибудь начинает проявлять ко мне интерес. Стоит Варе, Лене, Инне (да любому однокласснику) пару раз сходить со мной в столовую или библиотеку, как появляется Вика и… И все меркнет перед ней. Она старательно уводит у меня будущую подругу, которую позже сделает всего лишь одной из своих фрейлин. Год назад в нашем классе прижилась шутка: «Хочешь стать подругой Вики – поболтай пару раз с Дженни». А с моей двоюродной сестрой хотят дружить все, потому что она яркая и вообще самая красивая в параллели. Вот только близнецы Соня и Оля устояли, видимо, им хватает друг друга и совсем уж близкая подруга им не нужна.

Сначала я зашла в класс так, будто я представитель царской династии, обладающий всеми тайнами мира. Но, споткнувшись около доски, я превратилась в обычную Дженни, улыбнулась и бодро зашагала дальше. Мысли о письме не давали покоя, но я боялась слишком надеяться, чтобы не спугнуть удачу.

И наверное, именно бардак в голове не позволил сразу увидеть Вовку Потапова, развалившегося за моей партой.

Вообще, благодаря стараниям Вики, я всегда сижу одна.

– Привет, – весело сказал он.

– Привет.

– Не против, если я тут устроюсь? – Вовка щелкнул кнопкой ручки и добавил: – Надолго.

– Мне не жалко, – пожала я плечом и принялась выкладывать на стол учебник, тетрадь, пенал… – Но если ты заметил, это последняя парта. Видимость здесь не очень.

– Зато тебя хорошо видно, – ответил Вовка, улыбнулся и качнулся на стуле.

У мальчиков я никогда не вызывала особого интереса, я для этого слишком щуплая и обыкновенная. Поэтому я сразу подумала о том, что Потапов через меня решил подобраться к Вике. Но вот непонятно, зачем действовать столь сложно? Вовка наверняка нравится моей сестре, и она бы с радостью согласилась на свидание.

Только сейчас я заметила, что за нами наблюдает полкласса, а у Лешки Илюшина, сидящего впереди меня, уши увеличились в два раза. И волосы на макушке приподнялись. Видимо, любопытство каким-то невероятным образом умеет вырабатывать электричество…

– Только не мешай мне заниматься, – спокойно произнесла я и села. – Я не стану болтать во время урока.

– Зануда, – с легкой иронией проворчал Вовка.

Сдержав улыбку, я открыла пенал и выбрала любимую ручку.

Потапов учится в нашем классе не так давно – с января. К новичкам всегда особый интерес, а у Вовки еще и привлекательная внешность. Вернее, необычная. Он не из тех, кто наплевательски относится к своей одежде, но и не из тех, кто постоянно крутится перед зеркалом. Вовка часто носит белые рубашки навыпуск и всегда поднимает воротник вверх. Выглядит по-пижонски. И сразу чувствуется, что он доволен собой и независим от чужого мнения. Я знаю, многие девчонки мечтают сходить с ним в кино.

Бросив осторожный взгляд на Вику, я увидела именно то, чего опасалась. Лицо двоюродной сестры пылало гневом.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – шепнул Вовка, когда начался урок.

«Сегодня я буду ждать хоть каких-нибудь новостей… На девяносто девять процентов Андрей Дмитриевич… мой отец… уже получил письмо».

– Не мешай, – буркнула я и сделала вид, будто сосредоточенно слушаю учителя.

На всех уроках Вовка садился за мою парту, но вопроса о вечере больше не задавал. Два раза попросил ластик и один раз карандаш. Я была великодушна и не отказала ему ни разу и внимательно следила за тем, чтобы он вернул все обратно.

– Я провожу тебя до автобуса, – сказал Вовка после географии.

– Как хочешь, – пожала плечами я.

В автобусе Вика вела себя тихо, и я понимала, какой разговор произойдет дома. Но у меня была секретная защита от любых нападок – письмо. Я вновь думала только о нем и больше всего хотела поскорее оказаться на чердаке, где никто не помешает мечтать и вспоминать до мельчайших подробностей вчерашний разговор с Лизой.

– Сегодня все говорили только о тебе, я думаю, ты знаешь почему… – резко произнесла Вика, как только мы подошли к нашему участку.

– Пусть говорят, – нейтрально ответила я, пытаясь увильнуть в сторону.

– Интересно, чем ты пленила Потапова? Алгебру можно списывать и у Кирилла.

Едкой иронии было слишком много, и во мне проснулась вредность. Обычно она спит крепко, даже похрапывает, но это, видимо, был особый случай. А может, вчерашняя окрыленность добавила сил.

– Вова сказал, что ему нравится мой богатый внутренний мир, – соврала я просто и хладнокровно.

– Что-о-о? Да он слов таких не знает!

– Напрасно ты его недооцениваешь.

– Между прочим, он встречался с Кристиной Макарской и с рыжей Веркой из параллельного. С первой – три недели, а со второй – месяц. Рекорд! Наверное, у них тоже был богатый внутренний мир. – Вика засмеялась звонко и искренне. – Ты не можешь нравиться Вовке. Ты вообще никому не можешь нравиться. Ясно? Немедленно рассказывай, что он тебе говорил? Обо мне спрашивал? Сколько раз? Надеюсь, ты не ляпнула какую-нибудь глупость…

Настроение Вики заметно улучшилось, но мне совсем не хотелось разговаривать.

– Не спрашивал, – коротко ответила я и дернула ручку двери на себя.

– Врешь. Всем известно, что с тобой начинают дружить лишь для того, чтобы подобраться ко мне.

И в этот момент сердце будто пронзила длинная тончайшая игла. Я обернулась и заметила около ворот машину Юрия Викторовича. Но время еще рабочее… Значит, по какой-то причине дядя вернулся домой раньше.

– Проходи, – сказала я, пропуская Вику вперед, неотрывно глядя на машину.

– Ты не ответила.

– А разве ты задала вопрос?

– Иногда мне кажется, что ты просто идиотка.

Но я уже не слушала Вику, у меня стали неметь пальцы и по спине побежали мурашки. Что-то происходило. Сейчас. В эту минуту. И я это чувствовала каждой клеточкой тела.

В прихожей я сразу увидела Лизу и поняла: она ждет меня. При Вике няня не могла говорить о нашем секрете. Встретившись со мной взглядом, она лишь кивнула и взмахом руки указала на правую сторону второго этажа. Там в одной из комнат Юрий Викторович и Марина Аркадьевна часто обсуждали свои проблемы. «Юра, нам нужно поговорить. И лучше это сделать подальше от детских ушей. Я жду тебя наверху», – обычно важно произносила тетя и направлялась к лестнице.

У этой комнаты и библиотеки имелся общий балкон, и пару раз, когда дело касалось моей персоны, я занималась бессовестным подслушиванием.

– Вика, на обед борщ, есть овощной салат, оливье, рыбные котлеты и картофельное пюре… – переключила внимание на себя Лиза. – Что ты будешь?

– Оливье… Это кошмар… Я никогда не похудею! – раздалось у меня за спиной.

Я не знала, сколько уже длится разговор, но рассчитывала, что мне удастся раздобыть хоть какую-то информацию. Письмо прибыло по указанному адресу. Иначе Юрий Викторович не вернулся бы спешно домой, а Лиза не вела бы себя так. Я верила и не верила в происходящее. Я надеялась и страшилась услышать беседу дяди и тети. Признает ли меня отец? Захочет ли он меня увидеть? А если письмо попало не в его руки?

Взлетев на второй этаж по лестнице, я зашла в комнату и скользнула мимо дивана и кресел, открыла дверь, вышла на балкон и осторожно, почти не дыша, приблизилась к декоративной перегородке. Дальше пройти было нельзя, но я и так находилась слишком близко.

«Только бы окно у них было открыто…» – пронеслась отчаянная мысль, и я прислушалась.

– …этого не могло произойти… но он позвонил…

– Перестань это повторять… надо что-то делать…

– Если бы на его месте был другой человек… мы… как… вот как…

– …Дженни… еще не известно… я не верю, это абсурд…

– …когда я увижу письмо, я пойму, кто его написал… может, его напечатали… ничего не выйдет…

– …а его тон? Каким тоном он…

– …хочет посмотреть на нее… нет… это не доказательство…

Мне здорово повезло – окно явно было открыто. Поначалу волнение мешало уловить смысл долетающих фраз, и от нервного напряжения и досады на глазах выступили слезы. Но потом я сжала кулаки и постаралась собраться. Нельзя же падать в обморок и раскисать, когда решается твое будущее.

– …она… совершенно не за чем…

– …анализы… тест… в наше время такая процедура является элементарной…

– Но я не хочу! Юра…

– …я отказал… настаивает… когда я узнал… имя… обеспечен…

– Это ошибка! Я не верю!

– …к сожалению… у него все права… суд… ее спросят… мнение решающее…

Кажется, я перестала дышать.

Сердце остановилось. Наверное.

Ладони вспотели, и я прижала их к джинсам, не зная, что еще сделать. Выходит, письмо получил именно мой отец, и он хочет меня увидеть, хочет разобраться. Если я правильно поняла… Ему не все равно, и это точно! Он же мог просто выбросить конверт и никому ни о чем не рассказывать.

Я опять начала дышать.

И сердце заколотилось с удвоенной силой.

Но из услышанного получалось, что Юрий Викторович и Марина Аркадьевна не слишком рады такому повороту событий. И это меня удивило. Я всегда была уверена, что они только и ждут того момента, когда я наконец покину их дом.

– …нельзя говорить, что за тест… анализ на бактерии… и все…

– …да, пусть думает так…

– Может, это не он…

– …вероятно… нельзя исключать…

– …она получит все… Какая же несправедливость! Юра… Юра…

– …нами хорошо воспользовались… возможно… потребовать денег…

– Одна мысль, что она получит все, меня убивает! Она никто, и мать ее никто!

– Не кричи… моя сестра… хорошо устроились…

– …девчонка… бездарная, наглая, никчемная… наследницей… ее место в интернате… только благодаря нам… и что теперь… как сыр в масле будет кататься…

Слова острыми осколками льда вонзились в грудь, я вздрогнула и медленно боком стала двигаться к балконной двери. Пора уходить… Дядя и тетя не сожалели, что я могу их покинуть. И они не радовались, что я уйду. Нет. Им причиняла боль обжигающая мысль, что мой отец богат и меня ждет хорошая жизнь.

«Она хотела, чтобы у тебя был выбор. И она хотела, чтобы ты его сделала тогда, когда станешь достаточно взрослой. В пятнадцать лет. Это тот возраст, когда решения принимаешь не быстро, а все же подумав. Хоть немного подумав».

– Мама, я уже подумала и все решила, – прошептала я, пересекая комнату. – Пусть только он меня позовет…

Я надеялась, что Вика пообедает быстро и у меня получится поговорить с Лизой. Но прежде чем спуститься вниз, я зашла в свою комнату, плотно закрыла дверь, посмотрела на потолок и счастливо выдохнула:

– У меня есть отец. Есть отец! И он хороший. И я ему нужна.

Я смотрела несколько раз передачи, где устанавливали отцовство, и совсем не беспокоилась по этому поводу. А в результате я была уверена. Раз мама сказала Лизе, значит, так и есть. И нечего сомневаться.

Если бы меня спросили, что я чувствую, пожалуй, я бы лишь образно смогла описать внутреннее состояние. Я – новогодний мешок с подарками, я – чашка, наполненная до краев взбитыми сливками, я – конфетница с тянучками-ирисками. Потому что внутри у меня было огромное счастье, которое переливалось всеми цветами радуги и давало надежду. Еще вчера утром я была никому не нужной, а сегодня мой отец хочет со мной познакомиться…

Спустившись в столовую, я не обнаружила Вику, а вот Лиза убирала в буфет блюдца.

– Андрей Дмитриевич получил письмо, – тихо произнесла я, подойдя ближе.

– Я так и поняла. Больно Юрий Викторович был взволнован. Он размахивал руками и кричал: «Марина, ты где?! Иди немедленно сюда!»

– Дядя хочет взглянуть на письмо, и по почерку он вполне может догадаться, кто его писал.

– Нет, не поймет, – усмехнулась Лиза. – Пусть я и старая, но не дура… Я использовала почерк моей покойной сестры, очень она любила завитки и финтифлюшки. Никто на меня не подумает.

– Это хорошо. – Я кивнула. – Жаль, много не удалось разузнать. Вроде они там еще совещаются… Хотят тест на отцовство сделать. Получается, Андрей Дмитриевич от меня не собирается отказываться.

– Представляю недовольство Юрия Викторовича и Марины Аркадьевны.

– Откуда ты знаешь?

– А тут и знать нечего. Был бы твой отец старьевщик с улицы бедняков, они бы с радостью тебя отдали, а тут… Как им твое богатство пережить?

Я не успела сказать Лизе, что финансовое состояние моего отца – это последнее, о чем я думаю. За спиной раздался резкий трескучий голос Марины Аркадьевны:

– Лиза, вместо того, чтобы заниматься болтовней, ты бы лучше выяснила, какие книги необходимо прочитать Вике летом. Я о внеклассном чтении, если ты еще помнишь, что это такое.

Лиза поставила последнее блюдце на полку, добавила чашку, развернулась и молча покинула столовую.

Марина Аркадьевна смотрела на меня. И ее взгляд прожигал насквозь. Я даже представила вокруг себя стену из толстого пуленепробиваемого стекла. Чтоб уж наверняка спастись. В одном случае из миллиона помогает.

– А ты… – начала она и остановилась.

Наверное, Марина Аркадьевна сейчас бы многое хотела мне сказать, но не могла. Сжав губы, сверкнув глазами и выдержав паузу, она царственно ушла.

Подождав минуту, я пулей устремилась в свою комнату, взяла карандаши, блокнот и торопливо отправилась на чердак. Но, устроившись на стуле около окна, я не сразу принялась рисовать, а сначала помечтала немного, и уж затем…

– Дженни, ты здесь?!

«Нет… Только не сейчас…»

Но Вика уже поднималась по ступенькам, и это не обещало ничего хорошего. Для меня всегда оставалось загадкой, как я при абсолютной ненужности постоянно оказываюсь ей нужна.

– Мне надо поговорить с тобой. – Вика соорудила из маленьких подушек гору, села на кушетку и положила ногу на ногу. Ее щеки розовели, что было странно. Моя двоюродная сестра не умеет смущаться. – И зачем только отец раньше приехал… Переполошил весь дом. Мама ругается как ненормальная. Не знаю, что у них там произошло. Но это не важно. – Вика махнула рукой. – Я пришла, чтобы открыть тебе тайну. Мы же сестры. – Она улыбнулась. – Я приняла решение. Ну же, спроси какое.

– Какое? – послушно произнесла я, надеясь сократить разговор до минимума. Любую тайну можно рассказать за пару минут. Если, конечно, не злоупотреблять вводными словами и прилагательными.

– В самое ближайшее время я расстанусь с дурацкой невинностью. – И Вика замерла, желая насладиться моей реакцией. Но я была далеко… – Ты слышишь меня?!

– Да.

– Вот что ты за человек?! Я пришла к тебе поговорить о сокровенном, а ты… – Вика убрала от лица волосы и улыбнулась. – Я буду первой девчонкой в нашем классе, которая это сделает. Поверь, моя осведомленность не знает границ, мне все про всех известно. Ну, а теперь ты можешь озвучить свое занудное мнение, я тебя внимательно слушаю.

Пожалуй, у меня не было на эту тему особого мнения. Я только очень сомневалась, что это следует делать по плану. Нельзя же сегодня решить, а завтра… У меня еще не было первой влюбленности, я никогда не целовалась. И на свидание тоже не ходила. Но при этом я почему-то подозревала, что ни с кем советоваться не стану, и в определенный момент чувства наверняка заглушат разум… То есть я верю в любовь. И пусть она у меня случится. И пусть тот, без кого я не смогу жить, будет самым лучшим. А остальное… Оно само как-то произойдет.

– Надо предохраняться, – многомудро произнесла я, не выдержала и засмеялась.

– Идиотка, – фыркнула Вика и продолжила: – Я даже выбрала своего первого мужчину. Это будет Вовка Потапов. – Она замолчала, стараясь уловить мою реакцию. – Он опытный, а значит, все пройдет отлично. И… он красавчик.

Вика ждала приступа ревности, но мне и самой вдруг стало любопытно: нравится мне Вовка или нет? Когда он спросил: «Что ты делаешь сегодня вечером?», пожалуй, мне было приятно. В тот момент я не призналась себе в этом, но сейчас… Вот только это произошло не потому, что Вовка взволновал душу. Просто очень хотелось верить, что я могу кому-то понравиться. Хоть чуть-чуть.

– Лучше сначала полюбить, а уж потом… – начала я, но Вика меня перебила.

– Как раз это я и имела в виду, когда предлагала тебе затянуть песню занудства! Ты серьезно считаешь, что влюбишься в кого-нибудь в ближайшие сто лет? И главное, что кто-то полюбит тебя? Не обольщайся.

Я коротко вздохнула и неожиданно почувствовала приятное тепло в груди. Будто это чудо должно было произойти со мной в самое ближайшее время.

– Дженни, ты сегодня в школу не поедешь. К десяти часам приедет медсестра и возьмет у тебя анализ. Мазок из полости рта. Как-то так… – Марина Аркадьевна нервно дернула плечом. – Ты была у стоматолога две недели назад, и вот… Врач мне позвонила и сказала, что нужно сдать анализ. Ей не понравились твои десны.

Марина Аркадьевна путалась, и у нее не получилось произнести новость уверенно и четко. Но какая разница? Я готова была пройти сто тестов ДНК (или как там он называется?). И чем скорее, тем лучше.

– Ничего себе, – выдохнула Вика. – Я тоже остаюсь дома. У меня тоже с деснами проблемы.

Но, встретив ледяной взгляд матери, она подхватила рюкзак и обиженно направилась к двери.

Процедура оказалась простой. Приятная женщина в голубом медицинском костюме провела палочкой по внутренней части щеки – и все. Как только она ушла, я сразу бросилась к ноутбуку, чтобы узнать, когда ожидать результата теста. И оказалось, волноваться придется недолго. Несколько дней, в зависимости от загруженности лаборатории.

Марина Аркадьевна, злясь на весь белый свет (или только на меня и моих родителей), устроила в доме генеральную уборку. Собственно, она только командовала, а Варя, девушка, которая приходит два раза в неделю помогать по хозяйству, и Лиза выполняли ее поручения. Я попыталась примкнуть к происходящему, но Марина Аркадьевна резко прикрикнула: «Иди занимайся! Разберись, какие темы ты сегодня пропустила!» И мне пришлось отправиться в свою комнату. Я понимала, что сейчас являюсь самым главным раздражителем.

На следующий день я пошла в школу с таким удовольствием, будто нам на уроках раздавали клубничное мороженое и показывали фильмы. Хотелось, чтобы день пролетел быстрее. А потом будет четверг, и, возможно, все решится.

К моему удивлению, Вовка Потапов вновь сидел за моей партой.

– Привет, – широко улыбнулся он. – Чего вчера не пришла?

– Приболела, – соврала я.

– А Вика сказала, что ты анализ мочи сдавала. – Вовка чуть приподнял голову, внимательно наблюдая за ответной реакцией.

Конечно, что еще могла придумать моя двоюродная сестра?

– И это тоже, – спокойно произнесла я. – Никак в баночку попасть не могла. Целилась, целилась и все мимо.

Вовка от души захохотал, а потом придвинул стул ближе. Его локоть коснулся моего локтя, и я отчетливо почувствовала, что Вика смотрит в нашу сторону. Приподняв голову, я встретила ее обжигающий взгляд.

– Ты мне нравишься… – Вовка немного помолчал. – Давай встречаться.

Все же происходящее казалось странным. Даже если бы Потапову было все равно, с кем проводить время, он мог бы выбрать сто девчонок интереснее меня. Может, и правда его пленил мой богатый внутренний мир? Скептически посмотрев на Вовку, желая докопаться до истины, я задала наиважнейший вопрос:

– А почему ты предлагаешь это именно мне?

– Ну-у… ты красивая. – И он улыбнулся уверенно и искренне.

Я бы назвала себя приятной. И не слишком заметной.

Слова Вовки вызвали предательский румянец у меня на щеках. Я совсем не ожидала это услышать и решила, что, когда приду домой, внимательно изучу себя в зеркале.

– Нет, я не смогу с тобой встречаться, – тихо ответила я, потому что Маргарита Петровна уже начинала урок.

– Почему?

«Во-первых, я скоро буду жить со своим отцом, – оптимистично подумала я. – Во-вторых, Вика собирается подарить тебе свою невинность. А это дело серьезное».

С трудом сдержав улыбку, я посмотрела на доску и пожала плечами.

– Надо подумать.

– Думай быстрее, – чуть разозлился Вовка. – А то я твою сестру в кино приглашу.

Пожалуй, с Нового года моя внешность действительно претерпела изменения. Отражение в зеркале сообщало, что я несколько выросла и ноги перестали напоминать палки. Если бы не свободная рубашка, то было бы хорошо видно грудь. Еще маленькую, но… Перспективы в этом направлении, надо признать, появились. Я и не заметила, что стала чаще ходить с распущенными волосами. Мне всегда нравилось, что они слегка вьются. И, может, из-за этого они не лезут в лицо и не мешаются.

Конопушки на переносице вроде стали забавными.

И моя гордость – голубые глаза. Потому что у мамы были точно такие же. Я вообще похожа на маму и, думаю, папа этому обрадуется.

В четверг в доме стояла неестественная тишина, но Марина Аркадьевна и Юрий Викторович несколько раз устремлялись на второй этаж, чтобы поговорить. Поднимаясь по ступенькам, тетя молча размахивала правой рукой, будто мысленно с кем-то спорила. Ее рыжеватые волосы находились в беспорядке, а бордовая помада означала боевой настрой. Я еле сдерживала желание подслушать, интуиция подсказывала, что сейчас лучше этого не делать.

– Он твой отец, – шепнула Лиза, когда мы с ней пересеклись около столовой. – Уже доказано. И он требует немедленной встречи с тобой.

И она пошла дальше, стараясь лишний раз не раздражать Марину Аркадьевну нашими разговорами. Прикоснувшись к дверной ручке, Лиза все же обернулась и коротко улыбнулась в знак поддержки. Мне показалось, будто ее круглое лицо, украшенное морщинами, светится.

За ужином в пятницу произошло именно то, о чем я мечтала больше всего на свете. Доев блин с мясом, промокнув рот салфеткой, втянув воздух в полную грудь, Марина Аркадьевна небрежно произнесла:

– Дженни, объявился твой отец. И он хочет с тобой увидеться. Честно говоря, я не понимаю этой спешки… Мог бы войти в положение растерянного ребенка. – И она повернула голову, желая убедиться в том, что у меня как минимум глубинный шок. – Ты готова с ним встретиться?

Я по-разному представляла этот момент, но точно не так. И на моем лице, безусловно, отразились искренние удивление, смущение и смятение…

– Ты не должна ни о чем беспокоиться, Дженни, – важно произнес Юрий Викторович и прищурился, будто пытался пробраться ко мне в голову и прочитать мысли. Его узкое лицо вытянулось еще больше, а нос дернулся. – Мы прекрасно понимаем, кто для тебя является родней, а кто… – Дядя замялся, старательно подбирая корректное слово. Но, видимо, не получилось. – Ты должна знать, в обиду мы тебя не дадим.

– Какой еще отец?.. У тебя есть отец? – Вика смотрела на меня так, точно я на ее глазах медленно, но верно превращалась в инопланетное существо. – Мама, у нее нет отца!

Я чувствовала на себе три нетерпеливых взгляда и понимала, что должна произнести хотя бы пару фраз. Но душа трепетала, и притворяться было сложно. «Не надо радоваться… Для меня это якобы новость… Я же только сейчас обо всем узнала… Спокойно… Я не на экзамене… Все хорошо…» Мышцы немного расслабились, и даже получилось дышать ровнее.

– А кто мой отец? – спросила я, осторожно опуская вилку на тарелку. Долгие годы я желала узнать ответ на этот вопрос, так почему бы не начать именно с него?

Марина Аркадьевна и Юрий Викторович переглянулись.

– Да! Кто он?! – почти крикнула Вика и тут же добавила: – Почему вы мне ничего не рассказывали? Вы его искали? Долго?

– Пожалуйста, помолчи, – остановил дочь Юрий Викторович. – Дженни, твоего отца зовут Андрей Дмитриевич Уваров.

Пользуясь всеобщим замешательством, я решила сразу уточнить:

– А чем он занимается? То есть кем работает?

– Он… бизнесмен, – с небольшой паузой ответила Марина Аркадьевна. – И ресторатор.

– Ого! У твоего отца есть ресторан?! А как он называется? И где находится? – Вика схватила со стола мобильник и замерла, желая немедленно узнать адрес.

– Помолчи, – холодно повторил Юрий Викторович, нахмурился и перевел взгляд на меня. – Ты не ответила, Дженни. Что мне передать твоему отцу? Я вполне могу ему отказать, если ты не готова к встрече. Твое душевное состояние превыше всего. Не буду скрывать, я считаю, что все должно оставаться на своих местах, а позже Андрей Дмитриевич сможет видеться с тобой. Кардинальные перемены совершенно ни к чему. По сути, сейчас речь идет о чужом для тебя человеке. И… – Юрий Викторович побарабанил пальцами по столу. – Конечно, нельзя отказываться от отца. Он, безусловно, сможет принимать участие в твоей судьбе. Поддерживать тебя… м-м… советами. И финансово. То есть пока ты не достигла восемнадцати лет, мы являемся твоими опекунами. И мы будем продолжать…

Я испугалась, что Юрий Викторович сейчас заговорит о деньгах и потребует от меня каких-нибудь страшных обещаний. А я не хотела их давать, меня в этот момент интересовало совсем другое.

– Я готова встретиться. Когда я смогу увидеть отца? – выпалила я, забыв об осторожности и сдержанности.

«Никогда!» – было написано на лице Марины Аркадьевны.

– Ты торопишься, Дженни… – с нажимом на слово «торопишься» произнес Юрий Викторович. Поднявшись, он отодвинул стул, заложил руки за спину, прошелся вдоль стола – туда и обратно, вернулся и вновь сел. Он явно пытался успокоиться и подобрать подходящие слова. А это было тяжело сделать, потому что в столовой царила нервная атмосфера. Марина Аркадьевна обмахивалась салфеткой, Вика то хватала мобильник, желая получить побольше информации о моем отце, то клала его на стол, боясь пропустить что-то важное. Я пила воду и изображала уверенность. И это почти удавалось. Наконец Юрий Викторович продолжил: – Я не собираюсь говорить плохо об Андрее Дмитриевиче Уварове, мы его совсем не знаем… Однако, Дженни, тебе важно понять, кто является твоей семьей…

Дядя обращался ко мне долго, но не все слова долетали до сознания. Мне кажется, многие из них просто сгорали по пути, слишком уж много было в них яда и плохо скрытого раздражения.

«…никто не мешает многоуважаемому Андрею Дмитриевичу оплачивать твою учебу… мы вложили столько средств в твое воспитание и образование… твоя мать, моя покойная сестра, не одобрила бы столь скоропалительных поступков… не забывай, он бросил тебя… да, мы не знаем подробностей, но…»

Если бы не подслушанный разговор и некоторые фразы Юрия Викторовича, я бы начала думать, что меня здесь любят. И я нужна. Но правда была несколько иной, и, наверное, я до конца ее даже не понимала. Не так уж и много удалось подслушать.

Дядя все поднимал и поднимал финансовые вопросы, а я уже сидела ровно, выпрямив спину, и ждала подходящего момента, чтобы повторить бьющиеся в сердце слова.

– Так каким же будет твой ответ? – закончив речь, приподняв тонкие, почти бесцветные брови, спросил Юрий Викторович.

– Я хочу познакомиться с отцом, – тихо, но твердо ответила я. И добавила: – И я точно готова с ним встретиться.

В пятнадцатилетнем возрасте появляются огромные преимущества. Меня нельзя запереть в четырех стенах надолго, и с моим мнением приходится считаться. Пожалуй, в этот момент я почувствовала себя взрослой.

Через полчаса Юрий Викторович сообщил, что встреча состоится в воскресенье и в десять утра я должна быть готова.

Вечер пятницы и субботу я провела в взволнованном состоянии. Дошло до того, что в два часа ночи я поднялась на чердак и поговорила с Большой Медведицей. Лиза опасалась подходить ко мне близко, и нам удалось перекинуться лишь парой фраз. Но я видела, как она рада за меня, и это была весомая поддержка.

Конечно, сразу после ужина я бросилась к ноутбуку. Мне хотелось узнать об отце как можно больше, душа трепетала и ожидала чуда. Мы похожи? Хоть чуть-чуть… Вот сейчас… сейчас я его увижу…

Фотографий оказалось не так уж и много, отец, видимо, не любил фотографироваться и давать интервью.

– Какой же ты, – прошептала я и улыбнулась.

Андрей Дмитриевич Уваров… Я смотрела на высокого стройного мужчину и почти не дышала. Темные волосы с редкой сединой на висках, красивое лицо, прямой нос, тонкие губы и уверенный взгляд.

«Добрый взгляд. Это точно!»

Именно так должен выглядеть самый лучший человек на свете, и какое счастье, что это мой отец. Я не сомневалась в его чуткости, порядочности, внимательности. В его глазах отражались самые лучшие душевные качества, и я взлетела чуть ли не до небес от счастья и гордости.

Только на одной фотографии Андрей Дмитриевич был с женщиной. Она стояла боком, и хорошенько разглядеть ее не получилось. Стройная, в длинном черном платье с тонким золотым поясом, на высоких каблуках – она походила на актрису или модель.

«Хотя для модели, наверное, старовата… Лет тридцать пять…»

И отец держал эту женщину за руку.

Две статьи и два интервью. Не густо, но я была благодарна и за это. И как же хорошо Андрей Дмитриевич отвечал на вопросы, я читала и постоянно улыбалась.

Да, он не любит светскую жизнь.

Работа отнимает слишком много времени…

Путешествовать нужно обязательно, интересно же посмотреть мир…

Любимое блюдо – жареная картошка.

Открывать еще ресторан пока не планирует, это не основная часть бизнеса, а отдых для души…

«А что бы вы хотели пожелать нашим читателям?

– Никогда не останавливаться на достигнутом».

Откинувшись на спинку кресла, я закрыла глаза и представила себя в самолете. Надо же путешествовать и изучать мир…

Вика врывалась в мою комнату несколько раз. Она тоже читала все, что можно было найти об Андрее Дмитриевиче, и бурно реагировала почти на каждую строчку. Сначала в ее голосе звучали растерянность и расстройство: Вика никак не могла смириться с успешностью моего отца. Но потом она нашла аргументы для успокоения, и огорчение медленно, но верно стало проклевываться уже в моей душе.

– Неизвестно, есть ли у него дети. Быть может, Андрей Дмитриевич подарит тебе коробку конфет и исчезнет еще лет на пятнадцать, – усаживаясь в кресло, насмешливо произнесла Вика. – И я знаю, когда ты понадобишься отцу по-настоящему. Когда к нему придет старость. Должен же кто-то менять простынки и мыть горшок.

Слова Вики дергали ниточки нервов и поселяли в душе непокой, но я старалась не обращать на это внимания. Я тушила вспыхивающие костры сомнений многочисленными мечтами и отвечала односложно, чем бесконечно раздражала Вику.

Да, я понимала, что у Андрея Дмитриевича Уварова могут быть еще дети. И он знает их с детства и любит. А я… чужая.

«Но я нужна. Непременно нужна. Иначе зачем же со мной встречаться?»

«А нужна ли?..» – нашептывал страх.

В воскресенье утром за мной на белоснежной машине приехал водитель отца.

– Вот видишь, – усмехнулась Вика, когда я надевала кроссовки, – твой папочка поленился приехать сам. Что и требовалось доказать. Увезут, привезут и забудут. Это жизнь, моя дорогая сестренка.

Но я видела, какие взгляды она кидала в сторону машины и как нервно покусывала нижнюю губу…

«Нельзя сомневаться, все будет хорошо».

Я довольно долго выбирала, в чем отправиться на встречу к отцу. Хотелось выглядеть очень красивой и уверенной. Я даже подумывала попросить у Вики бордовое платье, отделанное тонкой полоской кружев по подолу. Но сдержалась. По многим причинам. Во-первых, я не чувствовала бы себя комфортно в подобном наряде, во-вторых, у меня нет подходящих туфель, в-третьих… Пусть я буду такой, какая есть. Вряд ли платье что-то изменит. И выбор пал на любимые голубые джинсы, белую футболку и серую вязаную кофту с широкими рукавами. Волосы я стянула резинкой в простой хвост, мне всегда казалось, что с такой прической я особенно похожа на маму.

– Веди себя прилично и скромно, – сухо произнесла Марина Аркадьевна около двери. – Андрей Дмитриевич должен увидеть, каким хорошим человеком мы тебя воспитали.

– Ага, – кивнула я и выпорхнула из дома. Да я бы сейчас пообещала что угодно, лишь бы побыстрее оказаться на сиденье белой машины, которая увезет меня к отцу. Мысленно я уже подбирала первые слова, и все они казались дурацкими. Но, несмотря на это, я улыбалась и бодро шла по дорожке к воротам.

Водитель – приятный мужчина лет тридцати пяти в костюме и белой рубашке, сообщил, что мы поедем в ресторан, где меня ожидает Андрей Дмитриевич.

– Дорога займет около сорока минут, включить для вас музыку? Какую вы предпочитаете? – Он обращался ко мне на «вы», и это было непривычно.

– Классическую, – выдохнула я, решая продемонстрировать отличное воспитание.

Ресторан я узнала сразу. И весомую вывеску «Конте-Конти», и витринные окна, и темно-серые стены я видела на фотографиях. Это роскошное заведение принадлежало моему отцу, и я даже помнила некоторые названия блюд из меню. Печеный сладкий перец с лососем и соусом песто, ягненок с булгуром и грибами, паста с копченой уткой, вялеными томатами и моцареллой… Из чего можно было сделать вывод, что память на блюда у меня хорошая. Наверное, во мне начали просыпаться гены Андрея Дмитриевича.

«Интересно, я смогу назвать его папой? И нужно ли это делать сейчас?»

Менеджер встретил меня около входа. Я, запинаясь, представилась, и мы направились во второй зал. Приглушенная музыка с воздухом влетела в легкие и завибрировала под ребрами. Я шла, оглядываясь по сторонам, впитывая обстановку, и быстро отмечала детали, чтобы потом, вернувшись, отыскать их на фотографиях. Просто так.

Круглые и квадратные столики из темного дерева, огромные коричневые часы на стене, мозаика из кусочков черно-белых фотографий. Люстры, лампы… Большой аквариум, где в подсвеченной воде лежат странные ракушки. Барная стойка и много искрящихся бокалов. Ряды бутылок на двух полках.

– Проходите, пожалуйста, – произнес менеджер и указал на тяжелую бархатную штору светло-бежевого цвета. Отодвинув ее, он вежливо улыбнулся.

Чуть помедлив, я перешагнула порог комнаты и сразу встретилась взглядом с Андреем Дмитриевичем Уваровым. Моим отцом. Увидев меня, он резко поднялся и тихо произнес:

– Вот мы и встретились.

Бывают моменты, когда ты чувствуешь себя главным героем книги или фильма. Приблизительно такая уверенность и вспыхнула в душе. И еще показалось, будто на меня направлены огромные прожекторы, которые мешают смотреть и одновременно наполняют тело искрящимся светом. Или это мешали слезы. Несколько раз моргнув, глубоко вдохнув и выдохнув, я прогнала их прочь.

– Здравствуйте, – торжественно произнесла я и тут же почувствовала себя глупо.

Андрей Дмитриевич улыбнулся, указал на уютное кресло и ответил:

– Тебе вовсе не обязательно быть со мной на «вы». Разве мы чужие друг другу люди?

Холодные сомнения, ерзающие в душе последние два дня, задрожали, зарябили и стали полупрозрачными. Ноги оторвались от земли, и я понеслась в иную вселенную, где каждая мечта обязательно сбывается… Потому что иначе просто не может быть.

Кивнув, я села в кресло и осторожно посмотрела на отца. Фотографии не врали, он был красив и походил на аристократа. На графа. И темно-серый костюм ему очень шел. И белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей тоже. Если такая одежда всегда сковывала моего дядю, будто на него надели футляр, то с Андреем Дмитриевичем… то есть с папой… все было иначе. Пиджак казался самой свободной вещью на свете.

Я сразу поняла, что внешне мы не похожи, но расстроиться по этому поводу не успела.

– Как же ты похожа на свою маму, – мягко произнес Андрей Дмитриевич и прищурился. Его глаза потемнели, а между бровями появилась глубокая складка. – Удивительно…

– Да, – согласилась я. – Мне это говорили.

– Сядь ближе. И расскажи о себе. Как ты жила все это время?

Я встала, подвинула кресло и опять села. Андрей Дмитриевич сразу взял меня за руку и сжал пальцы, точно желал убедиться, что я настоящая. Пожалуй, он и смотрел на меня как на привидение, появившееся неизвестно откуда. Наверное, он видел вовсе не меня… А мою маму. Интересно, сильно ли они любили друг друга и почему расстались?

Мне было важно понять, какие чувства теперь переполняют душу. И я не сразу, а чуть помедлив, насладившись появившейся уверенностью, принялась рассказывать о жизни в доме дяди и тети. Конечно, многие подробности были лишними и не стоило их озвучивать. Но и врать не хотелось. Поэтому биография получилась довольно краткой и сухой. Я следила за реакцией Андрея Дмитриевича, и мне сразу понравилось, что он слушает внимательно и на его лице точно не отражается равнодушие.

– …иногда я немного рисую в блокноте… но ничего особенного. С профессией еще не определилась, – закончила я, взяла стакан и сделала маленький глоток воды.

– Сейчас я буду тебя кормить, – Андрей Дмитриевич придвинул мне папку меню. – Или закажу на свое усмотрение? Что ты любишь?

Волнение почти полностью победило аппетит, но я поняла, что бесконечно хочу чего-нибудь сладкого.

– А десерт можно? Любой.

– Значит, ты сладкоежка?

– Немного. – Я улыбнулась.

– Это хорошо.

– Почему?

– Я не встречал злых сладкоежек. – Андрей Дмитриевич тоже улыбнулся. – Они все добрые. – Он помолчал немного, а затем спросил: – А как ты меня называешь? Мысленно. Про себя?

– По имени-отчеству.

– А это плохо. – Он опять улыбнулся. – Но я буду терпеливо ждать того момента, когда ты увидишь во мне отца. Поверь, это будет самая лучшая минута в моей жизни. Не забудь сообщить об этом. – И Андрей Дмитриевич подмигнул мне так, будто только что мы организовали тайное общество, в которое больше никогда никого не примут.

– У вас есть еще… дети? – услышала я свой дрогнувший голос и нервно сжала губы.

Правда состояла в том, что я уже полюбила его, и уже хотела сказать: «Папа». Это было слишком головокружительное и болезненное открытие. Разве могло наше сближение произойти столь быстро? И отчего ревность покалывает сердце, откуда она только взялась? Неужели я буду ревновать отца к своим братьям и сестрам?..

– Нет, – ответил Андрей Дмитриевич. – Ты мой единственный ребенок. Но я женат и воспитываю двух мальчиков, которых считаю своими сыновьями. Хотя не такие уж они и мальчики… Вымахали, а я и не заметил. Время летит быстро. Позже я обязательно познакомлю тебя со своей семьей. Хорошо? Я женился после того, как расстался твоей мамой. Через несколько лет.

«Ты мой единственный ребенок, ты мой единственный ребенок…» – застучало в висках, и я даже не сразу поняла, что еще сказал Андрей Дмитриевич. На меня обрушилось бесконечное счастье. Никогда я не чувствовала себя такой бессовестной эгоисткой и собственницей, но отец был мой и только мой! Я еле сдерживала улыбку и светилась, как тысяча фонарей. Просто я слишком долго была одна и сейчас очень боялась потерять надежду… Пусть он еще раз возьмет меня за руку, пусть еще раз заглянет в глаза. Мой отец.

– Да, – выдохнула я, как только смогла говорить, – я буду рада со всеми познакомиться.

– Дженни, у тебя наверняка есть вопросы, и я готов на них ответить. Между нами не должно быть недосказанности, да и каким-либо обидам нет места в наших отношениях. Спрашивай, я отвечу честно. – Андрей Дмитриевич откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники, закрыл глаза и добавил: – Я не знал о твоем существовании. Маша не сказала, что ждет ребенка. И я не знал… что она умерла. Я бы сделал все… Я бы спас ее. Ты веришь мне?

Голос Андрея Дмитриевича был наполнен искренностью и болью. Увидев вздувшуюся вену на его виске и побледневшие губы, я быстро отвернулась. Ощущение, будто я проникла в тайны души и прикоснулась к сокровенному, переполнило меня неловкостью и смущением. Наверное, когда я буду вспоминать встречу с отцом, именно эта минута обязательно вспыхнет первая…

– Да, конечно, – торопливо ответила я, желая хоть как-нибудь успокоить Андрея Дмитриевича. Папу. Да, папу. Так же лучше звучит.

– А кто написал мне письмо? Ты?

– Нет.

– Тогда кто?

– Очень хороший человек. Но я не могу назвать его имени. Я не могу рисковать, понимаете?

Андрей Дмитриевич открыл глаза, сел ровнее и по-доброму похлопал меня по руке.

– Жаль, что ты не доверяешь мне, но, надеюсь, со временем это пройдет. Однако я рад, что ты думаешь о безопасности своих друзей. Твои дядя и тетя… – Он осекся, и я догадалась почему. Нельзя же ребенку говорить плохо о его родственниках. – А впрочем… Пусть так.

– Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с моей мамой? То есть как ты… познакомился… с моей мамой… – Переход с «вы» на «ты» оказался сложнее, чем я предполагала, и не обошлось без спотыкания на словах. – И почему вы расстались?

– Сначала десерт, – улыбнулся Андрей Дмитриевич. – А то за разговорами мы совсем забыли об обещанном сладком. И чай. Или кофе? Я пока не знаю, что ты любишь.

– Чай, – ответила я.

– Надеюсь, в следующий раз мне удастся тебя хорошенько покормить. Ты обязательно должна попробовать лучшие блюда ресторана. И мне будет интересно послушать твое мнение и о закусках, и о супах, и о горячих блюдах. Это часть семейного бизнеса, Дженни, и однажды ты станешь здесь хозяйкой. Почему бы и нет? – весело произнес Андрей Дмитриевич.

– Ну-у… – протянула я, немного растерявшись.

– Не смущайся, скоро ты ко многим вещам будешь относиться иначе. Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

Мне принесли воздушный десерт нежно-розового цвета, украшенный белыми пиками взбитых сливок, клубникой и забавными кудряшками из белого шоколада. Пожалуй, ничего вкуснее я никогда не ела, о чем сразу и сообщила. В ответ раздался счастливый смех моего отца. Потом я ела мороженое, облитое карамелью и обсыпанное жареными орехами. Вообще я всегда считала, что сладкого много не бывает.

– Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, – сказал Андрей Дмитриевич, как только официант унес тарелки и чашки. – Юрий Викторович и Марина Аркадьевна официально являются твоими опекунами. Понадобится время, чтобы восстановить меня в правах отца. Возможно, будет судебное разбирательство, которое продлится долго… Но интуиция подсказывает, что я смогу уладить все вопросы довольно быстро. Главное – это твое решение. Я буду ждать столько, сколько потребуется, но мы и так потеряли годы. Дженни, пожалуйста, подумай и соглашайся. Ты – моя единственная дочь, и я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

– Дядя и тетя меня точно не отпустят, – прошептала я, представляя реакцию Юрия Викторовича и Марины Аркадьевны.

– Пусть это тебя не беспокоит. Но… я не понял. Ты согласна переехать ко мне в самое ближайшее время?

– Вы обещали рассказать про маму, – робко напомнила я, хотя знала ответ на поставленный вопрос. И еще в свои пятнадцать лет я знала, каким образом можно добиться согласия дяди и тети. Существовал лишь один способ: предложить им деньги. Конечно, пообщавшись с Юрием Викторовичем, мой отец понимал, какие у меня родственники… И от этого было неловко и хотелось срочно сменить тему. Будто я в чем-то виновата.

Осуждала ли я Андрея Дмитриевича за то, что он собирался купить право быть со мной? Нет. Тысячу раз нет! Где-то в глубине души страх ерзал и кашлял: «А не боишься оказаться в чужой семье? Ты же понятия не имеешь, что там тебя ждет». Я тряхнула головой, отгоняя мысли и, заглянув в глаза отцу, спросила: – Где вы познакомились и когда?

Я не сомневалась, что поверю каждому слову, но не потому, что на земле вдруг отменили ложь. А просто у Андрея Дмитриевича вновь вздулась на виске вена и по лицу пронеслась тень. Будто возвращение в прошлое было тяжелым, а память никогда и не теряла минут и часов, связанных с моей мамой.

Поднявшись, отодвинув кресло, Андрей Дмитриевич подошел к окну и встал ко мне спиной. Комната была небольшой, нас разделяла лишь пара метров, но показалось, будто между нами значительное расстояние. Или даже прозрачная, но толстая стена. Голос точно летел издалека, его обволакивало эхо долгих лет.

– У твоей мамы сломался каблук, и она стояла на тротуаре, держа в руке туфлю, и так искренне ругала ее, что я притормозил и вышел из машины. – Андрей Дмитриевич явно улыбался, вспоминая этот момент. – Я спросил: «Вам нужна помощь?» А она ответила: «Если вы сапожник или у вас есть хотя бы гвозди и молоток, то вы – мой герой». Какой же красивой она была и как улыбалась… Я любил ее иронию и легкость. Маша… Маша… Ей еще не исполнилось восемнадцати, а мне уже было двадцать восемь. И, кажется, разница в возрасте нас только сближала, потому что… – Андрей Дмитриевич немного помолчал. – Потому что ей, как и тебе, требовался защитник. Давай назовем это так. А мне очень не хватало сказки… Маша училась, я работал, но мы виделись почти каждый день, и это было счастье. Вот только иногда она становилась грустной, а я не мог понять: почему? Знаешь, у тебя такие же конопушки на носу, как и у нее. Самые лучшие конопушки на свете… А потом твоя мама исчезла. Написала эсэмэску: «Прости, все закончилось, не ищи меня…» Она съехала из общежития и сменила номер мобильного телефона. – Андрей Дмитриевич развернулся и качнулся, будто на него налетел неведомый и неожиданный порыв ветра. – Администратор в общежитии оказался человеком сговорчивым, и мне удалось узнать домашний номер телефона Маши в Анапе. Но она не стала со мной разговаривать. Лишь сказала: «Не звони больше, не береди прошлое. Все закончилось». Трудно стучаться в закрытую дверь, особенно когда чувствуешь себя ненужным. Тогда я сделал попытку вычеркнуть твою маму из своей жизни. Сейчас бы я так не поступил… Не знаю, почему Маша уехала и почему скрыла от меня, что ждет ребенка… Дженни, поверь, я не совершил ничего плохого, и на некоторые вопросы я бы и сам хотел узнать ответы. – Преодолев расстояние между нами, Андрей Дмитриевич наклонился, уперся правой рукой о край стола и внимательно посмотрел на меня: – Дженни, согласна ли ты переехать ко мне как можно скорее? Или ты хочешь подумать?.. Поверь, я приму любой ответ и буду ждать, сколько потребуется.

В душе не было сомнений, страхи затихли и не смели подать голос. Потом я обязательно выясню и разберусь, отчего расстались мои родители, всякое же в жизни бывает…

Папа не знал, что я есть на этом свете, и я точно не должна винить его за нашу разлуку. Да и сейчас дом Юрия Викторовича и Марины Аркадьевны казался бесконечно холодным и чужим. Большую Медведицу хорошо видно с любого чердака, а это главное.

– Я согласна, – твердо ответила я.

Андрей Дмитриевич объяснил, почему не приехал за мной лично. Ему хотелось, чтобы наша встреча произошла без свидетелей.

– Дженни, нам с тобой не пришлось контролировать чувства, а это важно.

И я была согласна с каждым словом. А вернуться с водителем я решила сама. И на это тоже имелась вполне объяснимая причина: требовалось некоторое время, чтобы спрятать от чужих глаз счастье, немного сгладить его. Я не желала им делиться ни с дядей, ни с тетей, ни с Викой. Они остались бы недовольны моим внутренним сиянием.

Машину я попросила остановить около соседского участка. Хотелось прошмыгнуть в дом незамеченной, и я быстро направилась к нашим воротам.

Осторожно закрыв дверь, сняв кроссовки, я взяла тапочки, бесшумно вспорхнула на второй этаж, зашла в свою комнату, подняла голову и улыбнулась.

«У меня есть отец. Самый лучший. И он заберет меня к себе».

Я знала, что Андрей Дмитриевич уже сегодня позвонит моему дяде, и собиралась по возможности подслушать хоть что-нибудь. Папа, а мысленно я все чаще называла его именно так, обещал сообщать новости. Мы обменялись номерами телефонов, и теперь это стало простым делом. Не совсем, конечно, простым, но… Я не хотела надоедать.

– Дженни, – раздался за спиной тихий голос, и я обернулась.

– Лиза… Лиза… Лиза… – затараторила я, подбежала к няне и обняла ее.

– Да тише ты, Марина Аркадьевна полдня ходит и ругается. Не слишком-то она умеет переносить чужую радость. Я к тебе на минутку заглянула. Что там?

– Он хороший, Лиза. Он зовет меня к себе. И я тоже хочу жить с ним… Не знаю, как объяснить…

– Не торопись очаровываться, Дженни. В жизни не все так просто, как кажется на первый взгляд. Но я рада за тебя и буду молиться о том, чтобы ты не ошиблась.

На обратном пути я вспоминала рассказ папы о его отношениях с мамой. И я чувствовала, что где-то настойчивой мухой жужжит недосказанность. Или показалось? Или есть вещи, которые попросту не следует знать пятнадцатилетнему подростку? Андрей Дмитриевич точно любил мою маму. И очень любил! В этом я ни капельки не сомневалась.

– Как же я не хочу расставаться с тобой, Лиза. А может…

– Нет-нет, даже не думай. Мое место здесь. – Она отстранила меня и коротко вздохнула. – Ты разумный ребенок, а вот Вика… Я не смогу ее оставить, без меня она пропадет. Хоть как-нибудь присмотрю. Ну все, я пойду, пока Марина Аркадьевна не появилась.

Перекрестив меня, Лиза направилась к двери. Походка ее была тяжелой, и мое сердце сжалось. Мне предстояла разлука с близким человеком, получится ли у нас видеться время от времени? Только если втайне от дяди и тети. Иначе у няни точно будут неприятности.

Я понимала, что долго в комнате отсиживаться нельзя. Волнение немного улеглось. Внутренне собравшись, я спустилась на первый этаж и пошла в столовую, где пили чай дядя, тетя и Вика.

– Ты уже вернулась? – Тонкие бесцветные брови Юрия Викторовича приподнялись.

– Надеюсь, ты не голодна. Тебя покормили? – Слова заботы прозвучали неестественно, и, кажется, Марина Аркадьевна сама это поняла.

– Ну, какой твой отец? Говори! Быстро говори. – Вика подскочила с места, громыхнув стулом, и уставилась на меня, сгорая от нетерпения. – Почему он не зашел? Я бы с ним познакомилась. Он тебя и не провожал, что ли?

Неожиданно в душе появилось абсолютное спокойствие. Будто улетели все ветры, перестали колыхаться травинки, и даже бабочки замерли в воздухе, давая мне передышку после нескольких дней непрекращающегося беспокойства. Подойдя к столу, я села и кратко отчиталась:

– Я встретилась с папой. Мы познакомились. Он очень хороший человек, и я надеюсь, теперь мы будем видеться часто.

Сейчас не стоило говорить о наших с Андреем Дмитриевичем планах, он сам обещал решить организационные вопросы.

Опустившись на стул, Вика привычно принялась кусать губы, а потом посмотрела на родителей, пытаясь отыскать хоть какое-то объяснение происходящему. И ее можно было понять. Я – Дженни Щеглова, вдруг оказалась кому-то нужна, и мое будущее перестало рябить серым цветом. В нем появился теплый солнечный луч надежды…

У Марины Аркадьевны не получалось скрыть раздражение, и, задавая вопросы, она то мяла салфетку, то нервно размешивала сахар в чашке, то отодвигала, то придвигала блюдце. Большая грудь поднималась, опускалось, дыхание тети временами выходило шумным, и до меня долетал приторный аромат ее любимых духов.

Марина Аркадьевна потребовала полного отчета, и я без особых эмоций отвечала быстро и кратко. Наверное, со стороны я казалась роботом или чурбаном каким-то… Но столь важные чувства не должны были покинуть границ моей души.

Юрий Викторович в основном молчал. Глядя на меня неотрывно, он явно о чем-то думал. Эти неведомые мысли меня страшили, и я все время ждала нового восклицания Вики, чтобы переключиться на нее.

– Андрей Дмитриевич дал тебе номер своего телефона? – сухо спросила Марина Аркадьевна.

– Да.

– А он тебе что-нибудь подарил? – подавшись вперед, нетерпеливо спросила Вика.

– Нет.

– Может, он жадный?

– Он добрый и внимательный.

Дядя и тетя переглянулись, что означало: «Он смог расположить ее к себе… Непонятно… к лучшему это или к худшему?»

– А в гости отец тебя пригласил? – спросила Вика, и на ее губах заиграла победная улыбка. Она желала услышать отрицательный ответ.

«Он пригласил меня в свою жизнь», – хотела сказать я, но покачала головой, скрывая правду.

Андрей Дмитриевич позвонил Юрию Викторовичу около семи вечера. После разговора дядя и тетя сразу направились на второй этаж, в комнату для тайных бесед. А я устремилась на балкон подслушивать. Первый раз я боялась не того, что меня обнаружат, а того, что услышу новости, которые меня убьют. От дяди и тети я могла ожидать чего угодно. Да и толком я не понимала, хотят они меня отдать или нет?

«…почему он так торопит… зачем…»

«Соскучился!» – в голосе Марины Аркадьевны звучала едкая ирония.

«…предлагает… наше слово… на что соглашаемся?..»

«…это мало… и нельзя же сразу…»

«Он хочет ответ сегодня…»

«Опасаешься, вдруг передумает?..»

«…непонятно… если блефует…»

«…боюсь прогадаем… как же будет обидно!»

«…спросил, что мы хотим… посоветоваться… от таких денег не отказываются…»

«Она его единственная дочь, вот и не жадничает!»

«…соглашаться…»

«…получить больше…» – Марина Аркадьевна не то прорычала, не то издала стон. Мне показалось, она нервно ходит из угла в угол. Дом, конечно, не сотрясался, но у тети вес приличный, а шаг тяжелый. Я улавливала постоянную вибрацию не то пола, не то стен.

«…надо быть прагматичными… не рисковать… он это называет: покрыть расходы за пятнадцать лет…»

«…пусть называет как хочет… увеличить сумму…»

«…мы его не знаем… чувства поостынут и…»

«…нужно… хотя бы… у него нет выхода…»

Я пыталась заставить себя сдвинуться с места, но не получалось. Уши увеличились раза в три, и я жадно ловила каждое долетающее слово. Андрей Дмитриевич мечтал забрать меня как можно скорее, и он видел только один путь для решения этой проблемы. Что ж, он был прав… Иначе дядя с тетей меня бы не отдали.

«Тебя продают и покупают», – шепнул внутренний голос.

«Пусть, если это поможет начать новую жизнь», – хладнокровно ответила я.

Предложенная сумма была такой, что Юрий Викторович не слишком сомневался, однако Марина Аркадьевна явно боялась прогадать. Мое счастье и свобода стоили дорого.

«…отказ от опекунства – это условие…»

«…не соглашайся…»

«Он все равно через суд… просто уйдет время…»

«Он получит ее – и все!»

«…ее настоящий отец… и это факт…»

Не следовало рисковать еще больше, и я медленно боком двинулась в сторону балконной двери. Ничего не оставалось, как только ждать, что я и собиралась делать, сидя на чердаке. Блокнот, карандаш… Острое желание немедленно нарисовать хоть что-нибудь подтолкнуло вперед, и я пошла быстрее.

Где-то под ребрами дрожала надежда, и я дышала медленно, желая насладиться этим приятным трепыханием.

В какой момент я перестала чувствовать одиночество?

Когда узнала об отце?

Когда с ним встретилась?

Или сейчас, когда стало ясно, что Андрея Дмитриевича не волнуют преграды, он готов на все, лишь бы я поскорее оказалась рядом?

«Он уже не забудет обо мне и никогда не сделает вид, будто меня не существует».

Прихватив блокнот и карандаши, я отправилась на чердак. Как же хотелось узнать, на каком дне настаивает папа… Я должна к нему переехать через неделю? Через две? Скоро начнутся летние каникулы, и школа уж точно держать меня не станет, но еще есть мои дядя и тетя. И семья Андрея Дмитриевича…

Как только я собиралась хорошенько подумать о жене папы и мальчиках, которых он воспитывает, так мысли сразу путались и перескакивали на другие темы. И это было неправильно. А вдруг я не понравлюсь? Или как-то подведу Андрея Дмитриевича?

«Наверное, мне надо было больше задавать вопросов».

Открыв блокнот, я пообещала себе исправить эту ошибку при следующей встрече. Надо узнать имена всех членов семьи и запомнить их. А еще лучше – разведать, какой у кого характер.

Я попыталась по памяти нарисовать зал ресторана, где встречалась с папой. Вернее, ту часть, где стояли круглые столы и аквариум с камушками-ракушками. В голове проносились слова, фразы, и я иногда замирала, стараясь припомнить их максимально точно.

«Ты обязательно попробуешь лучшие блюда ресторана».

«Между нами не должно быть недосказанности, да и каким-либо обидам нет места в наших отношениях».

«Ты – моя единственная дочь, и я сделаю все, чтобы ты была счастлива».

– Дженни, ты опять на чердаке?! Иди сюда, я хочу поговорить с тобой, – раздался нетерпеливый голос тети, и от неожиданности я вздрогнула.

Ноги не слушались, и по ступенькам я спускалась медленно. «Не трусь, – подбадривала я себя. – Ничего страшного приключиться не может».

Марина Аркадьевна стояла около дивана и щурилась. Ее взгляд прошелся по мне с головы до ног, а затем проделал обратный путь. Наверное, в глубине души тетя недоумевала, как из-за такого никчемного создания могло возникнуть столько шума. У Андрея Дмитриевича Уварова должна быть какая-то иная дочь…

– Твой отец позвонил нам. Он хочет, чтобы ты переехала жить к нему, – отрывисто начала Марина Аркадьевна, и на ее щеках появился нервный румянец. – У тебя возражения имеются?

– Нет, – мотнула я головой и сильнее сжала перила.

– Отлично. Дети должны жить со своими родителями – это правильно. Мы ни в коем случае не собираемся мешать вашим развивающимся отношениям. – Марина Аркадьевна прикоснулась к жемчужным бусам, убрала выбившуюся из прически прядь и добавила с той легкостью, с какой обычно сообщают о хорошей погоде: – Иди собери вещи. Завтра утром ты переезжаешь к отцу. – На лице тети появилась скользкая неестественная улыбка. Посчитав разговор законченным, Марина Аркадьевна развернулась и важно поплыла к столовой.

«Они договорились… – пронеслось в голове, и я закрыла глаза, не веря в происходящее. – Они договорились… И это случится завтра. Не через неделю, не через две. Завтра!»

Стоило зайти в свою комнату, как сразу же пиликнул телефон.

«Бери самое необходимое и то, что тебе дорого. Все остальное мы купим вместе», – пришло сообщение от отца, и глаза защипало от слез счастья.

Вика следила за моими движениями растеряно и молча. Если еще утром она была уверена, что Андрей Дмитриевич Уваров забудет обо мне в самое ближайшее время, то теперь… Она не верила в происходящее.

После ванной Вика не успела расчесаться, ее светлые чуть влажные волосы лежали на плечах. Она то засовывала руки в карманы розового махрового халата, то вынимала их и постоянно морщила нос.

– Ты оставляешь меня одну? – наконец-то произнесла Вика с долей удивления и сделала шаг вперед. – Но это нечестно! Ты не можешь уехать… навсегда… Я немедленно поговорю с папой! – Однако она не двинулась с места, понимая, что все решено и обратной дороги нет.

– Учебных дней осталось мало, а на экзамены я приеду, и мы увидимся.

– Ты еще и в школу не будешь ходить?..

– Ездить далеко.

– А что передать Вовке Потапову? – Усмешка тронула губы Вики, а глаза хитро блеснули.

– Ничего, – пожала я плечом.

– Ах, придется мне его утешить… – Она посмотрела на потолок и театрально приложила тыльную сторону ладони ко лбу. Затем выпрямилась и продолжила наблюдать за моими заторможенными движениями. – Вовка все равно испытывает к тебе лишь жалость. Ясно? – Вика сжала кулаки и произнесла резко, с долей отчаяния: – Лучше бы твой отец оказался бедным. Ты не должна одеваться лучше меня!

Руки не слушались, и никак не получалось решить, что брать с собой, а что оставить. Да и переезд, несмотря на радость, был делом волнительным и даже страшноватым. Вопросы повылезали из всех щелей, и я старательно прогоняла их, не желая преумножать беспокойство. И уж точно меньше всего меня интересовало, как я начну одеваться и сколько будут стоить мои джинсы или кроссовки.

Кровать мне вдруг показалась очень родной. И желтая люстра тоже. А в детстве я любила разглядывать витиеватый рисунок на бежевых обоях… Здесь прошла приличная часть моей жизни, и вот я уезжаю.

– Я беру свои вещи, они удобные, – ответила я, отправляя в чемодан стопку футболок.

– Останься! Зачем тебе этот отец? Разве тебе здесь плохо? И мне будет скучно! Понимаешь ты это или нет?

– Тебе так только кажется.

Вика произнесла те слова, которые довольно быстро расставили в моей душе все по своим местам. Да, здесь мне всегда было плохо. Одиноко. И теперь, после подслушанного разговора, я даже не знала, как общаться с дядей и тетей. Они теперь были далеко, будто неведомая сила отодвинула их от меня на безграничные километры… Я закрыла на несколько секунд глаза и увидела в темноте Андрея Дмитриевича.

– Что ты улыбаешься? – тихо произнесла Вика. – Ты никуда не поедешь, никуда не поедешь… – протараторила она и крикнула: – Мама! Папа! Нам надо серьезно поговорить!

Громко хлопнула дверь, и я осталась одна.

Вика не могла ничего исправить, дорога моей судьбы сворачивала в сторону, обещая иную жизнь. Жизнь, наполненную счастьем.

Улыбнувшись еще раз, я тоже вышла из комнаты и направилась вниз по лестнице. Я хотела отыскать Лизу и попрощаться с ней. Я больше не дрожала и не испытывала сомнений, душа ждала прекрасных перемен.

Андрей Дмитриевич утром приехал сам, а не отправил к нашему дому водителя. Не помню, когда еще мою грудь так распирало от гордости. Поздоровавшись со всеми, он отказался от чая, произнес несколько вежливых фраз, добавил слова благодарности, подхватил чемодан и спортивную сумку, и мы отправились к машине. Именно в этот момент я отчетливо почувствовала май с его свежестью, теплом и еле уловимыми цветочными ароматами. Весна подходила к концу, но в моей душе она только начиналась.

– Пристегнись, – сразу попросил папа, и я с удовольствием щелкнула замком ремня безопасности.

Дорога – это подходящее время, чтобы задать вопросы, удовлетворить любопытство и просто разведать обстановку. Но сердце пело, и я поняла, что хочу получить как можно больше сюрпризов от происходящего. Так зачем же спрашивать? К тому же разговор о школе довольно быстро перескочил на тему будущих путешествий. А я нигде не была и, наверное, часами могла слушать о других странах, достопримечательностях, вкусной и необычной еде.

«Твой отец живет не в московской квартире, и не в страшной деревенской лачуге, почерневшей от копоти… Его дом – это роскошная усадьба, утопающая в зелени деревьев. Кованые ворота высоченные, и открываются сами, будто по волшебству. А к воротам тянутся ровные стриженные кусты с мелкими бордовыми листьями…» Слова Лизы вспыхнули в памяти, как только мы свернули с главной дороги к коттеджному поселку. Я ожидала сказку, и она встретила меня, подарив удивление и смущение. Я все же не представляла, где буду жить. Когда ворота автоматически разъехались в стороны, и я увидела дом с колоннами, то… Сердце ухнуло, а по коже побежали мурашки.

На участке, конечно же, работал невидимый садовник. Растения располагались в особом порядке, который сразу и не поймешь, но именно эти линии и волны отвечали за красоту. Дом и беседка были одного цвета. Цвета чайной розы. Дорожки убегали в разные стороны: некоторые были выложены мелкими светло-серыми камушками, а некоторые походили на булыжную мостовую. Вдалеке, ближе к забору, я сразу увидела скамейку, а рядом с ней – столик. И я поняла, что это будет одно из моих любимых мест. В тишине яблонь так хорошо рисовать…

Мы подъехали к воротам. Андрей Дмитриевич взял мобильный телефон и сообщил кому-то о нашем прибытии. Наверное, жене. Поднимаясь по ступенькам к двери дома, я думала о том, а будет ли эта женщина рада появлению чужого ребенка? Конечно, я уже не маленькая и самостоятельна во всех отношениях, но все же…

Мы оказались в очень просторной белой прихожей. Большая часть левой стены, как я поняла, являлась встроенным шкафом, а по правой стороне тянулись бархатные кресла и диван насыщенного бордового цвета.

– Пойдем, – с улыбкой произнес Андрей Дмитриевич и указал на арочную дверь.

Всего несколько шагов отделяли меня от новой семьи, и неожиданно для себя я сделала их уверенно. Но стоило очутиться в гостиной, как ноги прилипли к полу и дыхание сбилось. И тому виной была вовсе не королевская люстра, состоящая из множества хрустальных висюлек. И не три тяжелые картины, украшавшие одну из стен. И не роскошный лаковый рояль. И не прочая богатая обстановка…

Около окна стояли два молодых человека. Лет восемнадцати-девятнадцати. И они были абсолютно одинаковые. Как две капли воды! Голубые джинсы, белые свободные рубашки навыпуск с расстегнутыми верхними пуговицами. Глаза, носы, губы, прически… Рост. Чуть приподнятые подбородки.

«Близнецы! – пронеслось в голове обжигающей стрелой, и я уставилась на них так, точно увидела новое чудо света. – Мои сводные братья – близнецы! И они уже взрослые… Мальчики, как их называет папа».

– Познакомься, – донесся голос Андрея Дмитриевича, – Егор и Павел. Не сомневаюсь, они будут оберегать тебя с утра и до вечера. А это наша Дженни.

Я кивнула.

Самым удивительным было то, что братья одинаково одевались. Даже мои одноклассницы-близнецы Соня и Оля давным-давно носили разную одежду. И если одна накручивала длинные волосы, то вторая постриглась еще год назад и теперь обожала прямое каре.

«И как я смогу их различать? Кто из них Егор?.. А кто Павел?..»

– Очень приятно, – ровно произнес брат справа.

– Очень приятно, – точно так же произнес брат слева.

Их взгляды не просто были направлены в мою сторону, они проникали в меня и цепко ловили и изучали каждое движение, вдох и выдох. Хотя я особо не шевелилась.

И вдруг, с некоторым опозданием, оправившись от шока, я поняла, что этот спектакль разыгран специально для меня. Да, внешне они неотличимы, но внутренне точно разные, как все братья и сестры. И каждый день они вовсе не одеваются так…

«Я вас раскусила», – мысленно улыбнулась я, пытаясь угадать, кто же все-таки из них Егор, а кто Павел. И у кого какой характер…

– Дженни, познакомься с моей женой. Лена. Елена Валерьевна.

Автоматически повернув голову к окну, я увидела ту самую стройную красивую женщину, что была на фотографии с отцом. Она расслабленно сидела в кресле, положив ногу на ногу, и без тени каких-либо эмоций смотрела на меня. На широком подлокотнике стояла изящная голубая чашка, а рядом на блюдце лежала шоколадная конфета. И эта картинка очень напоминала страницу глянцевого журнала.

– Добро пожаловать в наш дом, – спокойно произнесла Елена Валерьевна, и на ее ухоженном лице появилась полуулыбка.

– Спасибо, – вежливо ответила я. И, не в силах больше бороться с собой, молниеносно перевела взгляд обратно на близнецов. Не знаю почему, но они притягивали меня и не отпускали. Это было странно, так как кровного родства между нами не имелось, да и ничто общее нас не объединяло. Наоборот, Егор и Павел казались двумя пришельцами из другого мира. Я подавила желание сделать несколько шагов вперед, а так хотелось…

«И они не похожи на Елену Валерьевну. У нее волосы светло-русые, а у Егора и Павла гораздо темнее… Но, возможно, она их красит».

– Пойдем, я покажу твою комнату. Устроишься и отдохнешь, – перебил мысли папа. – А встретимся за обедом, тогда и познакомишься со всеми поближе.

Около двери я обернулась. Егор и Павел стояли все в тех же позах и смотрели на меня. Если бы не присутствие Елены Валерьевны, я бы, наверное, не удержалась и показала им язык. Просто так. Нечего меня разыгрывать.

– Дом очень красивый, – искренне сказала я, поднимаясь по лестнице.

– Абсолютно с тобой согласен, – улыбнулся папа. – Но пока ты видела лишь его малую часть.

Мне отдали одну из гостевых комнат. Андрей Дмитриевич, прежде чем уйти, попросил хорошо подумать и решить, какие перемены интерьера потребуется. Но я не смогла бы нарушить это волшебство… Только для учебы требовался письменный стол, и все. Светлый паркет, белые обои с тонкими прожилками редкого серебристого узора, огромная кровать, покрытая наимягчайшим покрывалом нежно-розового цвета. Дорожка небольших и аккуратных светильников по правой стене, необычная люстра, точно сплетенная из множества хрупких веток. Серое кресло, напоминающее по форме пухлый тюльпан. Журнальный столик, а на нем – лист бумаги со списком телефонов.

– «Елена Валерьевна, Егор, Павел, Вера – кухня, Эмма – помощница по хозяйству, Кирилл – водитель…» – начала я читать, а затем подошла к кровати и села на край. – Та-а-ак… Лучше сразу занести все номера в мобильник.

Я ожидала смятение и волнение, но стены дома приняли меня. В душе больше не вырастали преграды, вопросы торопливо не наскакивали друг на друга, и не было места никакому сожалению. Даже странно, как незнакомое столь быстро может стать теплым и уютным… Обходя комнату по периметру, разглядывая детали интерьера, я счастливо улыбалась.

«Новая жизнь началась. И теперь у меня есть два брата-близнеца».

Мысленно я все возвращалась и возвращалась в гостиную. Казалось, я еще чувствую направленные на меня взгляды. Только теперь я понимала, что они были разными, но какими именно?..

В дверь постучали, я обернулась и ответила:

– Войдите.

Когда он переступил порог комнаты, я не удивилась. Так бывает, незаметно для себя ждешь чего-то, и вот оно случается.

Белую рубашку сменила синяя футболка. Челка упала на лоб, а не была убрана назад, как в гостиной. В движениях чувствовалась свобода, потому что спектакль окончен и роль позабыта. Правда, остались голубые джинсы. Но ни носков… ни тапочек… Он пришел босиком.

– Как тебя зовут? – спросила я, поймав добрые искры в миндалевидных глазах.

Наверное, Вика не назвала бы моих братьев красавчиками, они не подходили под это определение. Но их внешность точно была притягательной, и сейчас, когда один из них стоял близко, я еле сдерживалась, чтобы не начать откровенно разглядывать Егора… или Павла?.. Высокие скулы, чуть заостренный прямой нос, серо-голубые глаза. Густые, пожалуй, даже тяжелые брови, квадратный подбородок…

Я сожалела, что являюсь плохим портретистом, именно такие лица интересно рисовать. Как говорил наш учитель по изобразительному искусству Иван Петрович, это универсальная внешность. «Посмотрите внимательно. Такой человек может оказаться и абсолютно добрым, и абсолютно злым. Вы никогда не определите, какие у него внутренние качества. А если попробуете, то наверняка ошибетесь. Конечно, это все при условии беспристрастности самого художника». Не могу сказать, что я была согласна с Иваном Петровичем. Бывает, человек выглядит милым, а в душе… А в душе у него живут жабы. Внешность, в принципе, штука обманчивая, и ошибиться можно в любом случае.

– Павел, – ответил он и улыбнулся.

– Теперь я тебя хорошенько рассмотрела и не перепутаю, – уверенно произнесла я. – А кто из вас решил меня разыграть? Вы же обычно не одеваетесь одинаково, да? Вы для этого слишком взрослые.

Павел искренне засмеялся, а затем заглянул мне в глаза.

– Честно говоря, это была моя затея. И, между прочим, Егора не так уж легко уговорить на подобные глупости. Пришлось постараться. Кстати, я заранее просил отца не рассказывать тебе о нашем сходстве. Мне хотелось увидеть выражение твоего лица. И… я им вполне насладился.

– То есть и папа в этом участвовал? Получается, вы устроили настоящий заговор против меня. – Наклонив голову набок, я улыбнулась.

– Совсем маленький заговор, не обижайся.

– А я и не обижаюсь.

– Тебе пятнадцать лет?

– Да. Шестнадцать будет в октябре. А тебе?

– Девятнадцать.

– Где учишься?

– В Университете управления. Но я по сравнению с Егором обыкновенный оболтус. Он грызет гранит науки и еще работает у отца. Вникает, помогает… – Павел подошел к окну, посмотрел на двор, развернулся и предложил: – Прогуляемся после обеда? Я покажу тебе участок и окрестности.

– Да, спасибо. Пожалуй, экскурсия мне действительно потребуется.

– Ладно, не стану мешать. Просто хотел сказать… Добро пожаловать в наш дом. Я всегда мечтал о младшей сестре, так что теперь буду усиленно о тебе заботиться. Готовься. – Павел вновь улыбнулся, на этот раз широко, будто я действительно являлась его сбывшейся мечтой, и добавил: – Если тебе потребуется какая-либо помощь, обращайся ко мне, не стесняйся. Решим все твои проблемы.

И он ушел, оставив в душе некоторое замешательство. Я написала Лизе, что добралась, проигнорировала два сообщения от Вики, вынула из чемодана вещи и разложила их по полкам. Затем подумала, где бы лучше поставить письменный стол, и… Все же попыталась понять – что меня тревожит?

– Они мне не братья, вот в чем дело… – тихо произнесла я, автоматически взяла мобильный телефон и прочитала вопросы Вики: «Как там? Ну как же там?!» и «Еще не жалеешь, что уехала? Пришли фотку своей комнаты!»

Я встала около двери, сфотографировала ту часть комнаты, где располагалась кровать, написала: «У меня все отлично, скоро буду обедать» и отправила сообщение.

Если бы я росла вместе с Егором и Павлом, меня бы особо ничего не беспокоило. Кровное родство же вовсе не обязательно. Мы бы таскали друг у друга карандаши и ластики, Павел бы заступался за меня в школе, нам бы дарили подарки на семейных праздниках, и каникулы мы бы проводили вместе. Но я неожиданно получила двух слишком взрослых братьев. То есть…

И еще.

Из головы никак не уходили слова Павла: «Если тебе потребуется какая-либо помощь, обращайся ко мне, не стесняйся». Все же приятно, когда о тебе заботятся.

Ближе к обеду аппетит затянул свою нетерпеливую песню. Видимо, адаптация у меня закончилась.

«А нужно было нормально завтракать», – поддела я себя и посмотрела на часы. Ждать оставалось недолго. И минут через двадцать за мной пришел папа. Почему-то в этих стенах мне стало совсем просто называть так Андрея Дмитриевича. Еще немного, и я наверняка смогу произнести это вслух.

– Я заказал для тебя письменный стол и ноутбук, привезут к вечеру, – сказал он. – Должны же у тебя быть подарки по поводу личного новоселья.

– Спасибо… – выдохнула я, прижав ладонь к груди. – Спасибо! Спасибо!

– Давненько никто меня так не благодарил, – усмехнулся папа. – Пойдем, уверен, ты голодна.

Я не сомневалась, что за большим круглым столом у каждого свое место. Мы пришли первые, и я замерла, не зная, куда можно сесть. Столовая новой семьи сильно отличалась от столовой дяди и тети, и взгляд почти сразу запрыгал по стенам и обстановке. Главным отличием являлись легкость, простор и цвета. У Юрия Викторовича и Марины Аркадьевны всегда была любовь к массивной мебели и множеству полок. Они собирали коллекцию глиняных тарелок, им нравились доски с натюрмортами и кружки с изображением различных городов. А здесь отсутствовали лишние предметы, зато на полу стояли горшки с высокими сочными растениями, светлые стены чуть отливали перламутром, а вторая половина столовой напоминала мини-библиотеку с небольшой мягко-диванной зоной.

– Вот твое место, – произнес Андрей Дмитриевич и сел правее от меня через один стул.

«Интересно, кто устроится между нами? Елена Валерьевна, Павел или Егор?»

Если раньше меня беспокоило, что папа, возможно, сильно любит других своих детей, то теперь ревность и эгоизм затянули новую песню. Конечно, раз Андрей Дмитриевич женился на Елене Валерьевне, то он испытывал к ней определенные чувства, но… Он не должен забывать мою маму. И хорошо, что я на нее очень похожа. Я – самый лучший напоминатель.

Когда в столовую вошла Елена Валерьевна, я осторожно покосилась на папу. Улыбнувшись жене, чуть кивнув, он сразу перевел взгляд на Павла и Егора, появившихся следом. Мне еще предстояло узнать, у кого какие отношения в семье, и я решила быть наблюдательной. Более того, эта часть новой жизни походила на хитроумный квест, и не терпелось его разгадать.

Павла я определила сразу, да и в данном случае не пришлось мысленно метаться даже секунду. Он сразу посмотрел на меня приветливо, как старый знакомый, и подмигнул. И синяя футболка на нем была все та же.

Елена Валерьевна села по правую руку от Андрея Дмитриевича, рядом с ней, напротив меня, сел Егор. И – о, чудо! – Павел занял стул между мной и папой. Повернув голову, я улыбнулась ему.

– Называй меня по имени, – ровно произнесла Елена Валерьевна, расправляя тканевую салфетку нежно-голубого цвета. – Отчество я считаю совершенно лишним. – На ее идеальном лбу появилась маленькая морщинка, которая тут же бесследно исчезла. Не дожидаясь моего ответа, Елена Валерьевна продолжила: – Достаточно ли у тебя вещей? Полагаю, тебе следует совершить некоторые покупки… – Она помолчала, глядя сквозь меня, и добавила: – Мы бываем в гостях, и к нам приезжают весьма достойные люди.

– Ты могла бы помочь Дженни. Она не знакома с твоими любимыми магазинами, – сказал папа, накладывая на тарелку отварной картофель, посыпанный мелкорубленным укропом.

– Я помогу, – отозвался Павел. – Заодно куплю себе джинсы, давно собирался.

– Прекрасно. Спасибо, мой дорогой, – бархатно произнесла Елена Валерьевна и сдержанно улыбнулась сыну. – Времени всегда мало, а ты меня опять выручаешь.

Они продолжили неторопливый разговор. Но неожиданно я потеряла слух и способность шевелиться. Волна тончайших иголок пронеслась по телу, оставляя после себя обжигающий след, а сердце дернулось, точно кто-то неведомый сделал попытку проткнуть его… Года три назад я наткнулась в историческом романе на яркую фразу, мгновенно врезавшуюся в память: «Нет, его взгляд не убивал, он растягивал обязательную погибель на годы и расстояния. Он обещал муку и стирал с лица земли все дороги, ведущие к возможному спасению…» Тогда я никак не могла понять: какой это взгляд? Но сейчас я ощущала его до каждой клеточки тела, до вдоха и выдоха, до вибрации и температуры воздуха. Так на меня смотрел Егор.

– Дженни, завтра ты сможешь отправиться за покупками? – долетел вопрос папы.

– Да, – услышала я свой голос.

– Отлично, рекомендую тебе составить список. Чтобы ничего не забыть. И, пожалуйста, подумай, нужны ли тебе репетиторы для подготовки к экзаменам, все же последние школьные дни ты, в силу обстоятельств, пропускаешь.

– Уверена, я справлюсь сама. Точно справлюсь.

– Почему-то я в этом не сомневаюсь, – мягко сказал Павел и принялся накладывать на мою тарелку сыр и полупрозрачные полоски подкопченного мяса.

– Большое спасибо, но хватит… В меня много не влезет, – произнесла я и вновь подняла голову, чтобы встретить взгляд Егора. Быть может я ошиблась? Чего-то не поняла? Я же не совершала страшных поступков, а значит, на меня нельзя так смотреть…

Но он смотрел.

И я крепче сжала вилку, стараясь подавить противный страх, подступающий к горлу.

Невозможно, невероятно… Как они похожи… И какие разные… Именно теперь я это чувствовала до глубины души. Все те же миндалевидные серо-голубые глаза, тяжелые брови, прямой нос, квадратный подбородок… Но…

«Две половинки яблока тоже одинаковые, вот только на одну часто падают лучи солнца, а на другую – тень от веток…»

Теперь, когда братья-близнецы не стремились выглядеть абсолютно похожими, я видела разницу. Она дрожала в груди и будто шептала: «Характер накладывает свой отпечаток, и, наверное, Павлу досталась вся радость мира, а Егору… Что-то другое».

В этот момент я сказала спасибо Вике за то, что она есть в моей жизни. Благодаря двоюродной сестре моя душа давным-давно покрылась чешуей, которая старательно защищала от боли. Пусть не всегда. Пусть не на сто процентов. Но все же.

– Приятного аппетита, – сказал Егор именно мне, чуть приподнял подбородок и прищурился. Так в фильмах обычно коллекционеры разглядывают бабочек и стрекоз, пришпиленных к бархату.

– Приятного аппетита, – тихо ответила я, жалея, что на громкую и четкую фразу не хватило сил.

После обеда я легла на кровать и принялась смотреть в потолок. Мне было о чем подумать.

Во-первых, папа точно меня любит и я ему нужна. И здесь не могло быть ошибки или самообмана. Каждое слово Андрея Дмитриевича, сказанное мне, было пропитано заботой и вниманием. Это здорово, когда у тебя есть отец, и он такой замечательный!

Во-вторых, моя ревность несколько успокоилась. Елена Валерьевна… Елена… «Неужели мне придется ее так называть?» Она действительно красивая и следит за своей внешностью, но… Наверное, я бы назвала ее сдержанной. Или холодной. Мне не верилось, что к такому человеку можно испытывать сильное чувство. Елена Валерьевна будто сама отталкивает от себя. Но Андрей Дмитриевич точно относится к ней хорошо и даже с гордостью. И, может, с нежностью?

«Нет, не знаю… Пока не поняла».

В-третьих, очень хорошо иметь старшего брата, который… братом не является. Мысли о Павле вызвали улыбку, и я закрыла глаза, чтобы представить его образ. Но глаза пришлось сразу открыть, потому что невозможно думать об одном близнеце отдельно от другого. То есть я еще не научилась.

В-четвертых, Егор. Вряд ли в ближайшие сто лет получится забыть его взгляд…

Перевернувшись на бок, я подложила руку под голову и коротко вздохнула. Я точно не совершала ничего ужасного, и значит, на меня нельзя так смотреть.

«Пройдет время, и все наладится, папа не даст меня в обиду».

При этой мысли я почувствовала легкий холодок в груди. Нет, я не смогу сказать Андрею Дмитриевичу, что кто-то из членов семьи плохо со мной обращается. Конечно, этого еще и не произошло, но… Не смогу. Я не должна становиться ябедой и плаксой, и никто из-за меня не должен ссориться. Егору девятнадцать лет, а мне пятнадцать. Нужно как-то навести мосты, поближе познакомиться, привыкнуть друг к другу…

Я села, покачала головой, вздохнула и улыбнулась.

«Кажется, я превращаюсь в многомудрого психоаналитика».

В дверь постучали, и этот стук был уже знаком.

– Заходи! – крикнула я, слетела с кровати и сунула ноги в тапочки.

Павел обещал познакомить меня с окружающей обстановкой, и сначала, покинув участок, мы пошли направо. Оказалось, здесь есть и магазины, и тренажерный зал с бассейном, и теннисный корт, и ресторан, и кофейня, и салон красоты, и детский сад… Пожалуй, можно было сказать, что я попала в маленький город – современный, красивый, продуманный до мелочей.

– Хочешь, выпьем кофе? Вон на той веранде… – Павел указал на белую пристройку к кофейне. – У них довольно вкусные пирожные, настойчиво рекомендую попробовать ягодное суфле или Наполеон. Девчонкам обычно нравятся. Только не стесняйся, я куплю все, что ты пожелаешь.

Не дожидаясь ответа, Павел потянул меня к кофейне, и уже через минуту мы сидели за маленьким столиком и выбирали кофе и десерты. Фраза «Девчонкам обычно нравится» туманным облаком пролетела мимо, и я обернулась, будто надеялась за спиной увидеть толпу этих девчонок.

– Капучино и суфле, – смело сообщила я о выборе, который дался довольно легко.

Пока Павел делал заказ, я следила за каждым его движением, ловила слова и интонации. Он был естественным, и я ничуть не сомневалась, что в его груди бьется доброе сердце. Лиза точно бы охарактеризовала Павла именно так и добавила: «Меня не обманешь». Первое впечатление она считает самым верным.

Конечно, такие молодые люди должны нравиться девушкам, и, наверное, он часто пьет кофе с кем-нибудь симпатичным…

– Как тебе семейный обед?

– Было вкусно, – нейтрально ответила я, понимая, что Павел совсем другое имел в виду.

– Я не об этом. Знакомиться с новыми людьми всегда трудно. А у нас еще непростая ситуация… Не каждый день отцы находят своих дочерей. – Павел подпер щеку кулаком и посмотрел на меня внимательно, будто впервые увидел. При этом взгляд остался мягким и дружеским. – Скажи, что бы ты хотела узнать, и я постараюсь ответить на твои вопросы.

– Ответишь честно? – уточнила я.

– Обещаю.

– Уверен?

– Да, – кивнул Павел и коротко улыбнулся. Теперь он смотрел на меня, как на маленькую девочку, которой разрешили заглянуть в Зазеркалье. Она стоит в нерешительности, волнуется и собирается сделать первый шаг…

Однако я твердо знала, о чем хочу спросить, вот только не понимала, насколько это корректно… Особенно если учесть, что Павел пообещал быть честным. Но неведомая сила распрямила плечи, в носу защекотало от любопытства, и, заглянув в серо-голубые глаза, я уверенно произнесла:

– Я бы хотела узнать, о чем каждый из вас думал за столом? Хотя бы приблизительно.

Несколько секунд Павел молчал, явно удивленный вопросом, а затем, откинувшись на спинку стула, засмеялся громко и искренне. Я смотрела на его взъерошенную челку, в которой неожиданно промелькнула рыжина, на подрагивающие ресницы, на плохо побритый участок кожи сразу под нижней губой и думала: «Наверное, я все же переборщила…»

– А знаешь, отец бы похвалил тебя за этот вопрос, – успокоившись, произнес Павел. – Молодец. Шах и мат. Беспроигрышный ход. И скажу честно, на твоем месте я бы тоже желал это знать. – Он подождал, когда официант поставит перед нами чашки и тарелки с десертами, а затем продолжил: – По сути ты права, некоторые моменты лучше выделить сразу. Это поможет при общении. Я счастлив от того, что когда-то мама второй раз вышла замуж и у нас с Егором появился отец. Настоящий. Понимаешь? Сейчас вот он появился у тебя… – Павел протянул мне ложку и сделал глоток американо. Показалось, что он подбирает слова, и это не очень хорошо получается. – Я видел, как Егор на тебя смотрел. И видел, что это тебя испугало. Понимаешь… Иногда простое становится сложным. Когда нам было по двенадцать лет, брат попал под машину, и отец днем и ночью дежурил возле его палаты. Наши судьбы давно переплелись, у нас были общие радости и горести…

– А тут появилась я, – еле слышно произнесла я и перевела взгляд на суфле, украшенное свежими ягодами и стружкой белого шоколада. «Ясно, куда клонит Павел…» Совсем недавно и я мучилась приступами ревности. Да, не хочется ни с кем делить отца, особенно когда он такой хороший, добрый и заботливый. И, наверное, не важно, сколько тебе лет: пятнадцать или девятнадцать. Сердце сжимается, не хватает воздуха, и ты боишься потерять сказку, обретенную чудом.

– Ты имеешь все права на ту жизнь, которая теперь у тебя будет. И Егор… Он успокоится. Не спорь с ним, ладно? Иногда лучше сделать так, как он хочет. Я не люблю с ним ругаться.

– У Егора тяжелый характер, да?

– Немного. – Павел придвинул ко мне свой стул и сказал: – Ешь давай, десерт вкусный, уверен, он тебе понравится.

– А твоя мама… Она не против моего появления в вашем доме?

– Не против. – Павел пожал плечами. – У мамы много подруг, она любит ездить в гости. Я бы даже сказал, что у нее своя жизнь. Так что все мы разные, и мы – семья. – Он улыбнулся и сделал еще глоток кофе.

– А ты… – Мои щеки точно начали розоветь, и я автоматически отправила в рот малину. – О чем думал за столом ты?

– О мире во всем мире, – усмехнулся Павел. – Я всегда об этом думаю за обедом, потому что такие мысли улучшают пищеварение.

Наши взгляды встретились, и я поняла, что слова – шутка. Широко улыбнувшись, я спросила:

– А можно еще вопрос?

– Давай.

– Ты не знаешь, из моей комнаты видно Большую Медведицу?

– Созвездие? – уточнил Павел.

– Да.

– Ты увлекаешься астрономией?

– Нет… Я увлекаюсь… Большими Медведицами.

Павел вновь засмеялся, а потом ответил:

– Должно быть видно. Она вон там, – и он указал в сторону нашего участка. – Теперь, когда вопросов не осталось, ты вполне можешь спокойно доесть десерт, и мы вернемся домой. Прогуляемся по нашей территории.

Наверное, выражение моего лица сказало Павлу о том, что он заблуждается и я выпытала далеко не все. Вновь усмехнувшись, он скрестил руки на груди и принялся выжидательно смотреть на меня.

– М-м… – протянула я и все же решилась. – Еще один вопрос. Точно последний.

– Внимательно слушаю.

– Есть то, о чем мне пока неизвестно? Нечто важное. – После того, как Павел договорился с папой о том, чтобы мне не рассказывали о предстоящей встрече с братьями-близнецами, я подсознательно ожидала следующего подвоха. И очень хотелось выяснить, зря я мучаюсь или нет.

Павел молчал и улыбался. И по его реакции я поняла, что опасения и подозрения не напрасны.

– Капучино остынет, – ответил он, нарочно испытывая мое терпение. – И суфле, кажется, уже загрустило.

И это переводилось как «придет время, тогда и узнаешь».

Обратно мы шли гораздо медленнее, Павел задавал вопросы о моем житье-бытье у тети и дяди, а я бодро отвечала, сглаживая временами правду. Иногда он поворачивал голову и задерживал на мне цепкий взгляд. В такие секунды я подозревала, что Павел знает гораздо больше, чем я думаю. Его лицо оставалось спокойным, но глаза то щурились, то искрились. А вообще было здорово идти рядом с ним – высоким, привлекательным, внимательным…

Наш участок оказался гораздо больше, чем я предполагала. Если обычно с обратной стороны дома не бывает ничего интересного, то в данном случае задний двор ничем не отличался от парадного входа. И здесь в разные стороны убегали дорожки, тянулись к солнцу цветы, зеленела газонная трава, стояли скамейки, возвышалась еще одна беседка, а левее располагались небольшие аккуратные домики с темно-бордовыми крышами. Наверное, содержать в порядке такую большую территорию сложно.

Мне нравилось, что на участке много старых плодовых деревьев и кустарников: яблони, груши, сливы, малинник, вишня… Они добавляли сказочности и душевности.

Павел старательно проводил экскурсию, но я заметила, что на заднем дворе он ускорил шаг и перешел к простому перечислению, а еще пять минут назад его рассказ был более подробным, даже детальным, и включал эпизоды из детства.

– Здесь баня, здесь мастерская. Егор иногда любит столярничать. А здесь хранится садовый инвентарь и всякие штуки для рыбалки… Пойдем дальше.

Но я интуитивно замедлила шаг и принялась разглядывать аккуратное крыльцо, три ступеньки, дверь. Кто бывает с этой стороны дома? И зачем? Или все замки заперты и передо мной просто запасной выход? «Нет, слишком красивый для запасного…»

– А… – начала я, но Павел взял меня за руку и потянул к беседке.

– Сейчас я покажу бассейн. Если у тебя нет купальника, то надо бы его завтра купить. Ты не забыла, что мы собирались прогуляться по магазинам?

Его пальцы чуть сжали мои пальцы, и по коже побежали приятные теплые мурашки. И даже не мурашки, а щекотка. Будто кто-то невидимый провел от запястья к плечу почти невесомым пером. Лебединым или павлиньим.

Я сдержала улыбку.

Конечно, я не знала, что чувствуешь, когда к тебе прикасается лебедь или павлин, но мне было удивительно хорошо и хотелось особенных сравнений.

Обернувшись, я посмотрела на окно второго этажа. Штора дрогнула… Будто там, наверху, в одной из комнат, кто-то стоял и осторожно наблюдал за нами. Или за мной?

«Наверное, померещилось… Не удивительно. Слишком много впечатлений за один день».

Глядя на голубоватую воду в бассейне, я первый раз в жизни пожалела, что не умею плавать. А где я могла научиться? Если только в ванной…

– Я не умею плавать, – тихо призналась я и замерла, боясь получить в ответ насмешку.

– Значит, я тебя научу, – просто сказал Павел.

К вечеру привезли письменный стол и ноутбук, и я еле дождалась, когда закончатся сборка и установка. Почему-то только теперь я основательно прочувствовала свое новое положение: я в доме папы надолго. Навсегда. Будто два предмета – стол и ноутбук – слились воедино и стали якорем.

В организационных вопросах ужин сильно отличался от обеда. Салаты, горячее и выпечку принесли сразу и поставили на середину стола. Аромат от плюшек с корицей мгновенно разбудил аппетит, и я приняла твердое решение съесть минимум две штуки.

Елена Валерьевна к столу не спустилась. «Мама редко ужинает», – объяснил Павел.

Егор перешагнул порог столовой молча, положил на тарелку мясо, полил его соусом и ушел есть в какое-то другое место. На меня он не обратил внимания, и я вздохнула с облегчением.

Папа поел довольно быстро и отправился на встречу.

Павел выпил только чай и тоже куда-то уехал.

«Может, у него есть девушка?» – подумала я и посмотрела на часы. Да, для свиданий вполне подходящее время.

Теперь я понимала, что обед был посвящен моей скромной персоне, именно поэтому пришли все. В доме папы не являлось обязательным правилом: завтракать, обедать и ужинать дружно (это уж как получится). Мои дядя и тетя, мягко говоря, не одобрили бы такой анархии…

Ни Юрий Викторович, ни Марина Аркадьевна не позвонили, чтобы узнать, как у меня дела и как я себя чувствую на новом месте. Я тоже не стала их беспокоить. Зачем? И сейчас мне было бы трудно с ними общаться, наверное, должно пройти время после такого расставания…

Я с нетерпением ждала ночи, чтобы встретиться с Большой Медведицей, вдруг одна из звезд мне подмигнет. Почему бы и нет? И я расскажу ей о том, как изменилась жизнь, какой счастливой я стала. А впрочем, с неба перемены видны хорошо, так что можно просто сидеть у окна и улыбаться.

Но к двенадцати Большую Медведицу отыскать не получилось, звезд почти не было. Похоже, облака отправились на прогулку и испортили мне планы. Выключив свет, устроившись на кровати, я почитала сообщения от Вики и даже на некоторые ответила.

«Как тебя приняли? Тебе уже купили нормальные вещи?»

«Все хорошо. По магазинам пойдем завтра».

«С кем?»

И что написать? Не хотелось вдаваться в подробности, но и называть Павла братом пока не получалось…

«С братом», – быстро набрала я, желая сократить объяснения до минимума.

«Как его зовут?»

«Павел».

«Сколько ему лет?»

«Девятнадцать».

«Что??? Он красивый? Пришли фото».

«Я уже ложусь спать. Пока. До завтра», – молниеносно ответила я, отключила звук и сунула мобильник под подушку.

Но уснуть на новом месте не так-то просто, особенно если душа требует звезд. Перед глазами проносились события дня, они вызывали улыбку и дарили тепло. Отрицательные моменты тоже вспоминались, но я старательно гнала их прочь.

Немного помечтав, спустив ноги с кровати, я надела тапочки и вновь отправилась к окну, где меня ждал приятный сюрприз.

– Вот она – Большая Медведица… – выдохнула я, улыбнулась и прикоснулась лбом к стеклу. – Привет, мы снова вместе.

Созвездие было ярким и четким, и я бы могла смотреть на него долго, но за спиной раздался странный металлический звук, развернувший меня на сто восемьдесят градусов. Так обычно лязгает дверная ручка. В темноте я ничего не увидела, но инстинкт самосохранения буквально швырнул меня на кровать, заставил натянуть одеяло до груди и притвориться спящей.

«Сейчас, наверное, половина второго… Ко мне никто не может прийти. Особенно не постучавшись… Почему я не воспользовалась замком?.. Он же там есть… Надо было закрыть! Конечно… Это с непривычки…»

Но у меня не было времени хорошенько себя отругать, да и мысли отчаянно путались. Ручка лязгнула еще раз, и я закрыла глаза, поймав первую волну ледяного страха.

«Зачем я легла? Нужно встать, включить свет, посмотреть, кто там, и потребовать… Или хотя бы закричать!»

Я не сомневалась, что незваный гость приближается. Но удивительно, расстояние сокращалось (а расстояние я чувствовала кожей), а я становилась спокойнее. Будто несколько секунд назад, не погибала от ужаса. Чужое дыхание не могло долететь до меня, но я его все же уловила. Прохладное, сухое и… безмятежное. Может ли человек, пробравшийся ночью в комнату к подростку, не волноваться? Похоже, это был именно такой невероятный случай.

«Раз… два… три…» – посчитала я и осторожно приоткрыла глаза на миллиметр. В темноте подобная смелость должна была остаться незамеченной. Я не шевелилась и старалась дышать ровно, как и положено глубоко спящей.

Но получилось уловить немного. Чтобы рассмотреть лицо, мне пришлось бы шире открыть глаза, что было непозволительно в данном случае. Я увидела лишь прямое одеяние, явно не слишком темного цвета, и опущенные руки.

«Это женщина…» – сообразила я, потому что мужчина вряд ли станет разгуливать по дому в ночной рубашке или балахоне. Трудно сказать, легче мне стало от этого открытия или нет. Если к вам является привидение, то не так уж важен его пол…

«Уходи! Уходи! Уходи!» – застучало сердце.

Картинка качнулась и стала меняться. Женщина развернулась и принялась отдаляться от кровати, она точно скользила по полу и медленно растворялась в воздухе.

«Кто ты… Кто?»

Когда дверь бесшумно закрылась, первое что я сделала – помолилась. А потом… У меня было лишь несколько секунд на раздумья, и, слетев с кровати, сжав губы, я устремилась следом за ночной гостьей. Во чтобы то ни стало я должна была узнать ответ на вопрос: кто ко мне приходил? Аромат духов не принадлежал Елене Валерьевне, поэтому в голове пронесся список номеров мобильных телефонов: «Вера – кухня, Эмма – помощница по хозяйству…» Но нет, для Веры «привидение» было слишком высоким, а для Эммы – худым. Перед ужином меня познакомили со всеми служащими в доме.

– Кто ты? – уже прошептала я, приоткрыла дверь и посмотрела в сторону лестницы.

Павел не успел провести подробную экскурсию по дому, и лишь в общих чертах я представляла, кто в какой комнате обитает, где библиотека, а где кабинет Андрея Дмитриевича. И на первом этаже я пока ориентировалась гораздо лучше, чем на втором. Но вдалеке угадывалось движение, и я устремилась дальше, боясь потерять «привидение» из виду.

В душе не было смелости, наоборот, ноги пружинили, и, скорее всего, от нервов разболелся живот. Но я шла вперед, неведомая сила притяжения управляла моим телом. И почему-то показалось, что незнакомка зовет меня: «Следуй за мной. Слышишь?.. Следуй за мной. Я слишком долго тебя ждала».

С левой стороны тянулись двери, с правой – кресла, лестница, диван… Потом я оказалась в квадратном зале с наимягчайшим ковром и небольшим количеством мебели. В темноте подробности и не разглядишь, они, к сожалению, ускользали.

Мелькнув вдалеке, «привидение» резко исчезло, и я пошла быстрее, не понимая, куда же оно подевалось. Но разгадка оказалась простой: впереди была еще одна дверь, довольно массивная. Она будто отделяла одну часть дома от другой. Чуть помедлив, я нажала на ручку и задержала дыхание.

Странно вдруг увидеть свет. Но он лился из дальней комнаты и оставлял на полу большое размытое пятно. Перешагнув порог, оглядевшись, не обнаружив ничего сверхъестественного или пугающего, я закрыла за собой дверь. Стояла тишина, и страшно было ее нарушить…

Несколько шагов, и я окажусь там… Рядом с женщиной. Я увижу ее. И что скажу? «Извините, вы приходили ко мне. Я подумала, может, вы хотели что-то сказать… м-м…» Конечно, глупо так начинать разговор.

Очень хотелось прогнать остатки дрожи, но в подобной ситуации вряд ли получится справиться с нервами. И я пошла. Просто пошла к свету. «Есть то, о чем мне пока неизвестно? Нечто важное?» – спрашивала я у Павла в кофейне. И он не ответил. Но теперь я понимала, что означало его молчание. И почему он не позволил задержаться на заднем дворе дома.

«Окна этой светящейся комнаты выходят на задний двор. Да, Павел? Я попала в точку? Вот видишь, какая я сообразительная девчонка и сама могу разгадать все тайны мира. Интересно, что ты скажешь, когда узнаешь о моих ночных приключениях… Хотя, быть может, я и не расскажу тебе о них».

Короткий мысленный разговор меня несколько приободрил. Будто Павел рядом и сможет поддержать в трудную минуту. И непременно защитит.

– Стучаться не обязательно, – раздался громкий голос, когда я оказалось совсем близко. И с неприкрытой иронией пока еще неведомая женщина добавила: – Все свои.

Зайдя в комнату, я сощурилась от яркого света, но потом широко открыла глаза и посмотрела на незнакомку. Да… Привидения, пришедшие из восемнадцатых-девятнадцатых веков, должны выглядеть именно так.

Около большого круглого стола стояла высокая худая женщина. Я бы не ответила на вопрос: сколько ей лет? Пятьдесят? Шестьдесят? Семьдесят? Для нее не существовало точного или приблизительного возраста. Он потерялся. И, наверное, давно.

Седые, слегка вьющиеся волосы были не слишком туго собраны на затылке. Но в этой небрежности присутствовала особая красота, и, скорее всего, прическа требовала определенных усилий. Свободное, но не слишком широкое длинное платье цвета слоновой кости доходило почти до пола. Пожалуй, кружевные вставки делали его старомодным. Или… Тоже не имеющим возраста. От хозяйки комнаты веяло уверенностью, холодностью, надменностью, но… это никак не вязалось с тем удовольствием, которое в данную минуту отражалось на ее лице. Она была рада мне. Точно рада.

– Что ж, – произнесла женщина, и ее губы дрогнули не то от улыбки, не то от усмешки. – Давай знакомиться. Я – твоя бабушка. – Она сделала шаг вперед, чуть наклонила голову набок и принялась внимательно изучать меня. Я физически ощущала, как взгляд скользит по моему лицу и телу. – Ты похожа на свою мать… Бесконечно похожа. Невероятно. – Интонации в голосе смешались, и осталось непонятным, плюс это или минус. – Когда я видела ее в последний раз, она стояла именно на том месте, где стоишь ты. Думала ли я тогда, что пройдет время и… – Она осеклась и продолжила более легким тоном: – Да, я твоя бабушка, и теперь мы будем жить под одной крышей. Я даже скажу больше… Добро пожаловать в наш дом.

Почему-то я совершенно не рассматривала такой поворот событий. Про бабушек и дедушек мы пока с папой не разговаривали. Я думала, если они уже умерли, то пусть он сам при случае скажет об этом. Вдруг я его расстрою вопросом.

«По крайней мере, мне не о чем теперь беспокоиться. Вовсе не привидение пробралось ночью в мою комнату. И не какой-нибудь преступник».

– Извините, а как вас зовут? – осторожно поинтересовалась я, пытаясь осмыслить услышанное и наконец-то обрести душевное равновесие.

– Так же, как и тебя, Дженни, – произнесла она и замерла, жадно впитывая ответную реакцию. – Мое имя – Дженнифер.

«Она сказала, что так зовут твоего самого главного врага…» – слова Лизы немедленно зазвенели в висках. Точно маленькие колокольчики, набирающие с каждой секундой силу, они потребовали к себе обязательного внимания.

«…я хотела защитить свою дочь. Мне кажется, тот человек теперь не посмеет причинить Дженни боль. Это все равно что бить себя по лицу». Мама. Так мама говорила Лизе.

«Я хорошо запомнила эти слова. На мой взгляд, очень странно называть ребенка именем врага, но твоей маме было известно гораздо больше, чем мне. И если тебе это поможет, то… то и хорошо».

Честно говоря, я не знала, что может мне помочь в этот момент. И в дальнейшем тоже… Моим самым главным врагом оказалась родная бабушка, и никаких сомнений быть не могло. Где еще найти человека с таким именем? Да и зачем искать, все же ясно…

– Очень приятно, – прошептала я, позволяя колючим вопросам окружить меня со всех сторон.

Почему она скрывалась?

Зачем приходила ночью?

По ее лицу нельзя сказать, что она меня ненавидит…

Нужно быть осторожной?

Тысячу раз – да!

И ничему не верить.

– Наверное, у тебя есть вопросы? Я готова на них ответить, но сначала, пожалуй, потребуется небольшое вступление… – Бабушка плавно подошла к стулу, развернула его, села, положила ногу на ногу и разгладила собравшиеся складки платья. Ее спина осталась царственно ровной, брови чуть приподнялись, но морщины на лбу не появились. – Присаживайся. – Она указала на свободный стул по другую сторону стола. Я быстро села и автоматически расправила плечи. – Я живу довольно уединенно в этой части дома. Не люблю шума и долгие разговоры по мобильному телефону. А мальчики иногда расхаживают по комнатам и разговаривают часами. Учеба, работа… Да и последнее время я комфортно себя чувствую именно в одиночестве. – Бабушка улыбнулась так, будто весь мир живет совершенно неправильно, и лишь ей известно, как это нужно делать. Только сейчас я отметила, что на ее лице аккуратный макияж (ничего лишнего), а, между прочим, на дворе ночь. – Я всегда стараюсь выглядеть хорошо, – угадала бабушка мои мысли. – А уж если отправляюсь на встречу с единственной внучкой… А впрочем, лучше по порядку. Не хочешь ли чаю? С вареньем или печеньем?

– Нет, спасибо.

– Жаль. Бабушки должны кормить своих внучек сладким. – И она вновь усмехнулась непонятно отчего. Пошутила или нет? – Ты выросла… Да, годы летят быстро… Банально звучит, но это так. – Она задумчиво помолчала, глядя сквозь меня, а затем неторопливо продолжила: – В моем возрасте потрясения категорически запрещены, а ты в нашей жизни появилась весьма неожиданно. И я попросила у сына несколько дней передышки. Иногда требуется время, чтобы свыкнуться с действительностью, принять ее. Но, как видишь, любопытство все же взяло верх.

Бабушка резко встала и прошлась по комнате, скрестив руки на груди. Отчего-то теперь она казалась еще более худой и стройной. Воображение дорисовало на ее плечах белую кружевную шаль, похожую на полоску тумана, и я коротко вздохнула, прогоняя наваждение. Я пока не знала, какой цвет правильно ассоциировать с бабушкой. Вряд ли белый…

– Вы напугали меня, – произнесла я, просто чтобы поучаствовать в разговоре.

– В это время дети обычно спят.

– На новом месте уснуть трудно.

Она кивнула, соглашаясь.

– Когда Андрей сообщил о твоем существовании, я приняла твердое решение рассказать правду. Но не всем. – Бабушка обернулась и неожиданно спросила: – Дженни, ты знаешь, почему тебя назвали так же, как и меня?

Вопрос накрыл волной, от которой не получилось бы ни спрятаться, ни скрыться. Наверняка мои щеки порозовели. Да, я уловила их предательский жар и сжала губы, стараясь придумать ответ как можно скорее.

Но он не придумывался.

Существовала лишь правда. И я отчего-то почувствовала, что не стоит отказываться от честного ответа. Если судьба бросает вызов (и, наверное, даже не один), то нужно найти в себе мужество и вступить в бой. Пусть и в неравный.

– Да, – произнесла я.

– И почему?

– Я вам не скажу.

Покачав головой, бабушка искренне засмеялась. Не слишком громко, но вполне красноречиво.

– Отчего же?

– А впрочем… вы правы. – Мне срочно требовался глоток холодной воды, но стакана передо мной не было, а просить не хотелось. Набрав в легкие побольше воздуха, перечеркнув сомнения, не оставив пути к отступлению, я смело выдохнула: – Не знаю, что вы совершили… Но, похоже, я являюсь живым напоминанием ваших плохих поступков. Если, конечно, так можно выразиться. – Ответ мне показался весьма дипломатичным.

Выражение лица бабушки изменилось. Я смотрела внимательно и именно поэтому заметила перемену. Будто налетел ветер и унес с собой уверенность и высокомерие. Но ненадолго. Лишь на несколько звенящих секунд.

– Жаль, твоя мама не дожила до этого дня. Сейчас бы она гордилась тобой.

– Вы хорошо знали мою маму?

– Нет, но я хорошо испортила ей жизнь.

– И-и… вы так легко рассказываете об этом?

– «Знайте, если у меня родится дочь, я назову ее Дженнифер. В вашу честь. Я говорю это для того, чтобы каждый день и каждую ночь вы думали о том, что где-то есть девочка, возможно, похожая на вас. Потому что в ней течет ваша кровь и кровь вашего сына. Однажды она переступит порог этого дома, но вы уже измучаетесь и не сможете причинить ей зла. Я даже уверена, что она окажется сильнее вас, потому что в ней будет и моя кровь тоже». Видишь, Дженни, какая хорошая память у твоей бабушки. Я помню каждое слово твоей матери. И то, как она смотрела на меня… Да, я расскажу правду, которая неизвестна даже моему сыну, твоему отцу. Но учти, я никогда не признаюсь в том, что говорила это.

Бабушка замолчала, а я села удобнее. Вернее, навалившаяся слабость помогла буквально растечься по стулу. Теперь я напоминала подтаявшее желе. Сильно уставшее. Если человек за полчаса переживает столько потрясений, если его кидает вверх и вниз, то… нужен отдых.

В памяти вспыхнул разговор с папой. Возможно, он догадывался или знал, какие отношения у его любимой Маши с его матерью. И ничего не мог поделать. Не хотела бы я разрываться на две части, желая примирить двух близких мне людей. Особенно если заранее знаешь, что дело это бесполезное. Папа не стал беспокоить мою душу подробностями прошлого и, наверное, поступил правильно.

– Хорошо, учту, – коротко ответила я, улавливая в воздухе тяжесть волнения.

– Я желаю заключить союз между нами. Союз правды. – Голос стал тише и мягче, что показалось удивительным. Металлические ноты подходили бабушке гораздо больше. – Вероятно, ты хочешь спросить, почему я решила это сделать? Есть причины. Во-первых, твоя мама наложила на меня тяжкое проклятие, и мне нужно освободиться от него. Мне необходима новая жизнь. Да, я каждый день и ночь думала о тебе. И, да, я измучалась. – Бабушка повернулась к окну, и мой взгляд остановился на ее ровной спине. – И еще… Ты моя внучка. Единственная внучка. И ты здесь… В это трудно поверить. – Коснувшись пальцами виска, быстро опустив руку, она продолжила медленно, будто боялась потерять важные детали: – Мой муж умер от инфаркта двадцать лет назад, и я ношу эту боль в сердце до сих пор. Время делает что угодно, но только не лечит… У нас с Дмитрием был замечательный брак: без излишней сентиментальности и суеты, но с огромной верой друг в друга. И я полагала, так будет вечно. Но смерть не спрашивает, когда ей приходить, она, к сожалению, самостоятельно принимает решения… Потеряв мужа, я мечтала только об одном: чтобы сын встретил именно ту девушку, которая сможет сделать его счастливым. И эта девушка обязательно должна быть ему ровней. В иные браки я не верила тогда и не слишком-то верю теперь. Исключения бывают, но… Они случаются в каком-то другом мире, где нас нет. Андрей не мог жениться на приезжей девушке из непонятной семьи, о чем я сразу ему и сказала. Вокруг него часто крутились бедные простушки, которым хотелось получить все и сразу. Твою маму я посчитала такой же, но вот только она оказалась иной… Я чувствовала, как с каждым днем теряю власть над сыном, и это убивало меня. Не так я представляла себе его счастье, совсем не так… – Бабушка выше подняла голову. – Я знакомила Андрея с дочерями своих друзей, но он не желал уделять им внимание. Все его мысли были заняты Машей… Да, я встречалась с твоей мамой несколько раз и просила оставить моего сына в покое. И я лгала ей.

Бабушка замолчала, и для меня эта минута оказалась очень нужной. Взрослые – странные создания: то они не отвечают на самые простые вопросы, то сваливают на подростка слишком много.

«А у меня, между прочим, еще неокрепшая психика… Вику я уже благодарила за мой закаленный характер, теперь самое время поблагодарить дядю и тетю», – мрачно пошутила я.

Только сделав попытку сесть ровнее, я почувствовала, как сковано тело, меня будто привязали к стулу тонкой, но крепкой леской. Дернешься, и леска сильнее вопьется в кожу. Усталость мгновенно улетучилась.

Нарушать тишину совсем не хотелось, пусть бы все шло своим чередом. Но и молчать не получалось.

– И как же вы обманывали мою маму? – осторожно спросила я, собирая силы, готовясь получить ответ.

– Когда-то я отказалась от тебя, Дженни. А сейчас хочу это исправить. И я надеюсь, ты оценишь мою откровенность и дашь шанс на дружбу. Между нами не должно быть недоверия, открытой или скрытой неприязни, – произнесла бабушка, подходя ближе. – Я мечтаю стать значимым человеком в твоей жизни. Родным человеком. – Ее рука легла на спинку стула, и взгляд сразу приковали два старинных кольца. Они показались именно старинными: с большими камнями и витиеватым плетением серебра. Бабушка замерла и превратилась в древнюю статую, выточенную из светлого мрамора. Безупречную и вечную. – Если бы сейчас кто-нибудь услышал меня, он бы не поверил, что это говорю я… Мне не свойственно сожалеть о чем-либо и тем более извиняться. Должна признаться, мне и сейчас это трудно сделать. – По ее лицу пробежала тень, уголки губ недовольно опустились.

– И не надо… – неуверенно произнесла я, отводя взгляд в сторону. Я ощущала неловкость и ничего не могла с этим поделать, будто ураган подхватил меня, как пушинку, и отнес туда, где мне вовсе не следовало быть.

Должна ли я жалеть врага? А если враг раскаивается? Бывает же такое… «Потому что твоя мама наложила на меня тяжелое проклятие. Да, я каждые день и ночь думала о тебе. И, да, я измучалась». Жизненного опыта категорически не хватало, и я, пользуясь моментом, запоздало принялась разглядывать обстановку. Я надеялась, что детали интерьера отвлекут от разговора или подскажут, как себя вести.

Комната была светлой и просторной и, наверное, она играла роль гостиной. Здесь царил абсолютный порядок, и никаких личных вещей не наблюдалось. Рядом со стеной располагался длинный светло-серый диван с большим количеством подушек разного размера, углы занимали уютные кресла, и рядом с каждым горел светильник. Тяжелые синие шторы, стянутые на уровне подоконников серебристыми лентами, украшали широкие окна. Одна картина – морская, вторая – берег и голубая гладь воды. Этажерка с книгами. Не известное мне высокое растение в напольном горшке. Собственно, этот куст и оживлял комнату, его ветки переплетались и тянулись и в стороны, и к потолку. «Жаль, не елка, а то можно было бы украшать на Новый год».

Бабушка молчала. Вероятно, она давала мне возможность немного привыкнуть к происходящему. Наверняка я не выглядела спокойной и на моем лице отражались разные чувства.

– Я делала все, чтобы Андрей расстался с твоей матерью. Но мои попытки разбивались вдребезги. Он нервничал и просил не вмешиваться в его личную жизнь. И однажды я поняла, что должна знать гораздо больше… Должна слышать их разговоры и всегда находиться на шаг впереди. Я установила прослушивающие устройства сначала в машине Андрея и в его комнате, а затем спрятала еще одно в воротнике куртки. И я сказала твоей маме, что сын любит меня бесконечно и охотно делится со мной всеми секретами. Она не верила, но теперь я знала, какими ласковыми словами Андрей называет ее, что он ей обещает, о чем они мечтают вдвоем, куда ходят и даже что едят… И эту правду я с легкостью и удовольствием бросала в лицо твоей маме. Я говорила: «Так будет всегда. Ты никогда не станешь для Андрея по-настоящему важной. Ты не первая, не вторая и не третья в его судьбе. И он всегда будет приходить ко мне, чтобы рассказать о своей жизни до мелочей. Мы традиционно обсуждаем все его мимолетные увлечения». Признаться, я рисковала. Но твоя мама была гордой, а мои слова весили слишком много, потому что теперь подтверждались неоспоримыми доказательствами. Наш последний разговор состоялся в этой комнате, и именно тогда мне стало известно, что скоро я стану бабушкой… А Андрей так и не узнал, что станет отцом. Эта новость сначала не слишком тронула меня, я надеялась на законных внуков от женщины, которую выберу сама. Но… Господь наказал меня. Он встал на сторону твоей мамы. – Бабушка коротко вздохнула. – Прошло несколько лет, и в гостях у друзей семьи Андрей познакомился с Леной. Конечно, я предпочла бы женщину без детей и не побывавшую уже в браке, но это была отличная партия, и к тому же я начинала бояться, что после Маши Андрей вообще перестанет смотреть на женщин и замкнется на работе. Я тогда еще подумала: «Если она родила первому мужу двух здоровых сыновей, да еще и близнецов, то с легкостью родит еще». Я ошиблась. Через два года у Лены начались некоторые проблемы со здоровьем, и мои планы рухнули раз и навсегда. Худшего наказания и не могло быть. «Знайте, если у меня родится дочь, я назову ее Дженнифер. В вашу честь. Я говорю это для того, чтобы каждый день и каждую ночь вы думали о том, что где-то есть девочка, возможно, похожая на вас…» – бабушка повторила слова моей мамы. – И я начала думать о тебе. Каждый день и каждую ночь. И, хотя я не имела понятия, кто родился у Маши, я представляла ребенка исключительно девочкой. С моим именем. И вот ты сидишь в этой комнате за столом… Дженни, ты сейчас не поймешь, какое счастье знать, что ты есть и что ты теперь… рядом. Я могла бы скрыть многое, и вряд ли бы ты когда-нибудь узнала всю правду, но я раскаиваюсь в своих поступках и хочу исправить хоть часть содеянного. К тому же в твоей душе не должно остаться недоверия. Это важно. Ты – часть нашей семьи. Ты – продолжение нашего рода. Ты – моя внучка.

Бабушка замолчала, села на стул и посмотрела на меня, ожидая ответа. Ее серые глаза блестели, но, скорее всего, не от слез. Умеют ли плакать такие женщины? Я сильно сомневалась в этом, но на всякий случай перевела взгляд в сторону и принялась разглядывать цветок.

Что я могла сказать?

В голове проносились обрывки фраз и отчего-то вспоминалась прежняя жизнь с дядей и тетей. Я сравнивала. Конечно, мне доставалось раньше, но от проблем всегда получалось увильнуть по проторенным дорожкам. В доме Юрия Викторовича и Марины Аркадьевны я скрывалась то на чердаке, то в своей комнате. День пролетал довольно быстро. Теперь же я будто пробиралась через дебри, шла вперед без всяких ориентиров и даже не догадывалась, выйду на свет или нет…

Не предам ли я маму, если перечеркну прошлое? Вот главный вопрос.

В душе царила растерянность, никакой ненависти или желания отомстить не наблюдалось. Но и родственных чувств я не испытывала к бабушке. Наверное, правильным было бы ответить: «Извините, мне нужно срочно переговорить с Большой Медведицей», но, полагаю, машина скорой помощи в такие поселки приезжает быстро…

Я должна была произнести хоть что-то, пауза затянулась, и хотелось как можно скорее закончить разговор, сбежать, рухнуть на кровать, уткнуться в подушку и… послушать тишину.

– Понятно, – наконец-то многомудро выдохнула я и вновь посмотрела на бабушку.

– Пожалуй, я спущусь к завтраку, и мы познакомимся официально. Знай, я всегда буду рада тебя видеть и надеюсь, ты станешь меня навещать.

Нет, бабушка не боялась, что я расскажу правду папе. Во-первых, она чувствовала, что я этого не совершу. А во-вторых… Эта красивая, ухоженная женщина неопределенного возраста в случае опасности попросту усмехнется и скажет: «У девочки разыгралось воображение, не обращайте внимания». Я почти услышала эти слова и резко встала.

– Я пойду. Уже поздно…

– Да, конечно. Если не ошибаюсь, тебе предстоит изнурительный поход по магазинам. – Правая бровь вопросительно приподнялась, на губах появилась мимолетная улыбка. Бабушка будто хотела сказать: «Видишь, в этом доме все и всегда находится под моим контролем. Я живу уединенно, но это не имеет значения».

– Откуда вы знаете? – поинтересовалась я и, спасаясь от смятения в душе, нарочно добавила: – Вы и сейчас раскладываете везде прослушивающие устройства, да?

Покачав головой, бабушка тихо засмеялась и ответила:

– Нет, все гораздо проще. Об этом мне сообщил Павел. Он иногда заходит поболтать и спросить, как мои дела. Елене повезло с сыновьями, они разные, но каждый на своем месте. И я очень надеюсь, что мне тоже повезло. С внучкой. Впрочем, – бабушка улыбнулась, – в этом можно не сомневаться. У тебя пытливый и умный взгляд, Дженни. И ты совсем не похожа на безалаберное создание. А нынче молодежь… А впрочем, я не собираюсь превращаться в ворчливую старуху. – Усмешка бабушки получилась едкой и победной. – Иди спать. Ночь скоро закончится, а ты наверняка устала. Слишком много свалилось на тебя за сутки.

В свою комнату я возвращалась медленно, точно злой волшебник превратил меня в большую черепаху. Страхи разбежались по углам, привидения не мерещились, но голова гудела от мыслей… Даже хорошо, что силы оставили меня. Я не старалась навести порядок в душе, и это состояние невесомости спасало от поиска ответов на горькие вопросы.

Приятно хоть немного ориентироваться в доме, и я ждала, когда покажется лестница. И даже представляла, как коснусь гладких перилл, проходя мимо. Просто так. Подойду и коснусь. А уж потом отправлюсь спать.

Но уже через несколько секунд планы медленно, но верно стали превращаться в пепел. Около лестницы я увидела знакомую мужскую фигуру и пошла еще медленнее. Павел или Егор? Глаза постепенно привыкали к темноте, а сердце, дернувшись от страха, уже знало ответ.

Я никогда не думала, что ночь может быть такой же насыщенной на события, как и день.

Свободные штаны и футболка. Руки в карманах. Босиком. Видимо, оба брата недолюбливают тапочки. Взгляд Егора прожег на мне сначала одну дырку – на лбу, а затем вторую – в области шеи. Я чуть не коснулась этих мест (наверняка обугленных), сердце заколотилось бешено, оглушая стуком.

«Пройти мимо или притормозить?»

Но Егор не оставил выбора, сделав два ленивых шага, развернувшись, он преградил мне путь.

– Любишь шляться по ночам? – спросил он и наклонил голову набок, разглядывая меня так, точно я консервная банка, на этикетке которой нужно отыскать состав и срок годности. – Где ты была?

«Я навещала бабушку. Мы подробно обсуждали тайны прошлого…»

Наверное, не стоило подходить так близко, нас разделяло лишь полтора метра. На расстоянии проще общаться с неприятными людьми, а, если повезет, то можно даже не почувствовать их тяжелую ауру.

Но бабочки всегда летят на огонь.

А я, видимо, бабочка.

– Искала книжку, – тихо произнесла я и добавила: – Не спится…

Темнота скрывала половину лица Егора, будто в его душе жила и никуда не собиралась уходить мрачная ночь. Если бы я захотела нарисовать такого человека, то у меня наверняка бы получился портрет, сильно похожий на «Черный квадрат» Малевича.

«Почему он сам не в кровати?»

От волнения я никак не могла вспомнить, где комната Егора. Он шел к себе или, наоборот, проснулся и захотел, например, выпить воды?

«Вампиры обычно спят днем, так что…»

Он сделал шаг и продолжил изучать меня с холодной усмешкой на губах. Я уже давно рассталась с основными подростковыми комплексами, но в эту минуту они проснулись разом и неприятно зашевелились в груди. Я ощутила себя маленькой, слабой, невыразительной, почти бесцветной. Конопушки запрыгали на носу, да так, что заныла переносица. И пусть ночь скрывала их, это не имело значения… Они были. Они делали мое лицо дурацким и рябым.

Егор приблизился, и я подняла голову, иначе пришлось бы смотреть в его шею. Твердо решив выдержать взгляд, каким бы убийственным он ни был, я торопливо представила перед собой Павла. И это помогло. Но лишь на мгновение. Слова Егора перечеркнули желанную картинку.

– Когда я узнал, сколько отец собирается заплатить твоим прожорливым родственникам, я подумал: «Интересно, как выглядит это сокровище, если оно столько стоит…» И, честно говоря, на эту сумму ты не тянешь.

«Ты имеешь все права на ту жизнь, которая теперь у тебя будет. И Егор… Он успокоится. Не спорь с ним, ладно? Иногда лучше сделать так, как он хочет. Я не люблю с ним ругаться», – вспомнились слова Павла, и я почувствовала себя немного увереннее. Я не совершила ничего плохого, я никого не предала и ничего не украла. И Андрей Дмитриевич Уваров – мой отец. А дядя и тетя… Нет моей вины в том, что они такие жадные…

– Откуда ты знаешь, сколько он заплатил? – дрогнувшим голосом спросила я первое, что пришло в голову.

– Люблю подслушивать. – Егор улыбнулся, но глаза его сверкнули недобрым огнем. – Я не хочу, чтобы ты путалась под ногами. Будь добра, сделай так, чтобы я тебя видел как можно реже.

Я уже хотела выпалить: «С удовольствием!» – но страх сжал горло, и я позорно отвела взгляд в сторону.

Развернувшись, так и не вынув рук из карманов, Егор направился к лестнице. Я смотрела ему вслед и нетерпеливо ждала, когда же его фигура растворится в темноте. А потом устремилась в свою комнату, заперла дверь на два оборота замка, бросилась к кровати, рухнула на подушку и упрямо произнесла:

– Это и мой дом тоже. Слышишь? Я настоящая дочь Андрея Дмитриевича Уварова. А вот ты не его сын!

И мне показалось, будто на секунду я одержала победу над Егором. Но интуиция, дернувшись под ребрами, прошептала: «Ты лишь в начале долгого пути…»

Пятый круг по комнате несколько успокоил нервы. Я спешила оказаться в столовой и одновременно отодвигала этот момент как можно дальше.

Придет ли на завтрак бабушка?

Смогу ли я остаться внешне спокойной, когда на свое законное место, напротив меня, сядет Егор?

Несмотря на безумную ночь, я проснулась в восемь часов и довольно бодро отправилась чистить зубы. Иметь собственную ванную комнату – здорово. Я улыбалась, не особо понимая отчего, будто новый день мог подарить только положительные эмоции.

«Я не стану торопиться и пока поплыву по течению… То есть время покажет, действительно ли бабушка сожалеет о прошлых поступках или ее слова – хитрый и непонятный ход. Не волнуйся, мама, я умею быть стойкой, и меня не получится обмануть».

Если бы я выбрала другой настрой, то, наверное, скатилась бы в бездну. Все же познакомиться с бабушкой ночью и узнать, что именно она – враг… Да, это надо пережить.

Я позвонила Лизе, но она успела сказать лишь пару слов. Рядом находилась Марина Аркадьевна, и няня побоялась ее рассердить. «У меня все отлично, сегодня отправлюсь за покупками», – написала я, зная, что Лиза позже сможет прочесть сообщение.

Разыгравшийся аппетит подталкивал в сторону столовой, но я шла неторопливо, растягивая минуты. Пусть все уже соберутся, и я последняя перешагну порог, поздороваюсь, сяду рядом с Павлом и почувствую абсолютную уверенность в себе. Бывает же на свете такая уверенность?

«А, может, завтракать вообще никто не придет… Но очень хочется утром повидаться с папой…»

Фразы бабушки всплывали в памяти, превращались в огромные белоснежные айсберги и требовали к себе внимания. Но я лавировала между ними, спасаясь бегством, и старательно переключала мысли на предстоящий поход по магазинам.

«…в твоей душе не должно остаться недоверия. Это важно. Ты – часть нашей семьи. Ты – продолжение нашего рода. Ты – моя внучка».

– Да, я часть этой семьи, – прошептала я и смело зашла в столовую.

– Дженни, а мы тебя заждались, – улыбнулся папа. – Познакомься, это твоя бабушка. И у вас одинаковые имена. Думаю, это не случайно и вы довольно быстро… подружитесь.

На последнем слове он споткнулся, и я поняла почему. Моя мама не смогла подружиться с бабушкой, а уж отчего меня назвали Дженнифер, для папы точно великая загадка.

– Очень приятно, – кивнула я, глядя на бабушку. Не стоило переигрывать, и вопрос «А откуда вы появились?» я не произнесла. Наверное, нужно было добавить что-то еще, но неловкость стерла все подходящие фразы. И торопливо выдав «Всем доброе утро!», я нервно улыбнулась.

Место бабушки за столом оказалось напротив папы. Встретив добрый и ироничный взгляд Павла, я направилась к своему стулу.

– И мне приятно. Надеюсь, ты спала хорошо. На новом месте обычно всех мучает бессонница. – Бабушка многозначительно приподняла брови. Она выглядела отдохнувшей, и я не могла не отметить этого. Будто и не было нашего непростого ночного разговора. Платье изумрудного цвета с широкими рукавами ей удивительно шло, серебристая брошь-ящерка украшала воротник, а три крохотные полупрозрачные пуговицы напоминали капли росы, случайно задержавшиеся на гладкой ткани. Прическа бабушки изменилась, стала пышнее. – Как я рада вас всех сегодня видеть, – добавила она.

– Да, завтрак получился семейный, – сдержанно улыбнулась Елена Валерьевна. – Андрей, я уеду и вернусь поздно, Ника задумала ремонт и попросила меня поприсутствовать на встрече с дизайнером. Она совершенно беспомощна в таких вопросах.

– Ее муж мог бы взять это на себя, он – личность творческая, – вмешалась в разговор бабушка. – А твоя подруга действительно не справится.

Голос бабушки прозвучал так, точно неведомая мне Ника была совершеннейшей двоечницей, и непонятно, как ее вообще земля носит.

Они продолжили беседу о ремонте, а я осторожно посмотрела на Егора, но он неторопливо ел яичницу и не обращал на меня никакого внимания. Мгновенно почувствовав себя необыкновенно свободной, я намазала хлеб маслом, улыбнулась папе, случайно задела локтем Павла, поймала его улыбку и потянулась к сыру.

– Дженни, ты же в этом году сдаешь экзамены? – переключила на меня внимание бабушка.

– Да.

– И когда они начинаются?

– Через неделю.

– А потом останется десятый класс, одиннадцатый и… – Бабушка сделала глоток чая. – Ты уже определилась с профессией?

– Пока нет, но думаю на эту тему, – ответила я пространно. Даже если бы определилась, я бы не стала в такой момент раскрывать душу. Я не была готова обсуждать будущее с… малознакомыми людьми. «Да, я помню, что вы моя семья, но…»

– Дженни увлекается рисованием. Какие сферы деятельности связаны с этим направлением? Архитектура, дизайн… Хотя часто бывает, что хобби никак не пересекается с основной работой. Мама, возможно, моя дочь станет ресторатором. Да, Дженни? – спросил папа и хитро подмигнул мне. Он будто хотел сказать: «Говори, что думаешь, и не волнуйся, а я всегда тебя прикрою».

– Да, – уверенно кивнула я, потому что мне было безумно приятно оказаться с папой в одной банде заговорщиков.

– Дженни, возьмешь меня управляющим? – Павел развернулся. Теперь его локоть коснулся моего локтя. В серо-голубых глазах искрился смех, и я поняла, что в нашей банде стало на одного человека больше. Отличная команда. – У меня даже есть небольшой ресторанный опыт, год назад я подрабатывал официантом.

– Тогда ты, конечно, подходишь, – ответила я, и папа засмеялся довольно и громко.

– Егор, у тебя появился конкурент, – сказала бабушка и, чуть приподняв подбородок, добавила: – Дженни, учись хорошо, и, кто знает, быть может, однажды ты станешь капитаном большого корабля…

Наверное, если бы не опасения и подозрения, я бы не заметила, как бабушка посмотрела на Егора. Взгляд был коротким, скользящим и невесомым, но я его поймала точно и сделала только один вывод: последняя фраза предназначалась не мне, стрела летела в другую сторону. Бабушку интересовала исключительно реакция Егора.

– У меня нет конкурентов, – произнес он ровно, с равнодушием посмотрел на чашку с остывающим кофе, поднялся и сунул правую руку в карман. – Всем приятного аппетита. Я уже поеду…

– Ты идешь вечером в зал? – спросил Павел.

– Иду.

– Может, я тоже соберусь.

Егор направился к двери, а я сделала над собой усилие, чтобы не смотреть ему вслед. Какую реакцию ожидала увидеть бабушка? И получила ли она желаемое? Мне очень хотелось докопаться до истины, но я с невозмутимым видом начала завтракать. Нереально в короткий срок узнать все тайны, значит, придется проявить терпение.

«Кого из близнецов бабушка любит больше? Вчера она говорила, что Елене Валерьевне повезло с обоими сыновьями… Хотя… Разве можно любить Егора?»

– Дженни, подумай, где бы ты хотела отдохнуть в июле? Я бы с удовольствием показал тебе весь мир сразу, но это невозможно. Однако неделю путешествий мы вполне можем устроить, – сказал папа. – Ты и я. И больше никого брать не станем. – Он хитро улыбнулся. – Выбирай страну, город, и мы непременно отправимся именно туда.

– Мы полетим на самолете?

– Да.

– Здорово, – выдохнула я, стараясь скрыть дребезжащее волнение. «Похоже, я из тех людей, которые побаиваются летать. Или страх у меня из-за неопытности?..»

– Путешествия – это прекрасно, – произнесла бабушка. – И правильно, никого не надо брать. Мы будем ждать вас дома.

– Нам нужно все успеть. Поменять тебе фамилию, сделать паспорт, карту… Дженни, ты же возьмешь мою фамилию?

Мне показалось, что за столом все замерли. И какое счастье, что Егор уже ушел. В его присутствии мне было бы тяжелее ответить на этот вопрос. А я хотела ответить именно так:

– Да, папа.

При слове «папа» Андрей Дмитриевич замер, его глаза блеснули, а ямочка на подбородке дрогнула. И я каждой клеточкой тела почувствовала, как важно ему было это услышать. И мне захотелось вскочить и крикнуть: «Папа, ты самый лучший на свете, и я очень тебя люблю!»

– Хорошо. Я рад, – тихо произнес он и крепко сжал салфетку.

– Дженни, давай ешь, – нарочно весело сгладил всеобщую неловкость Павел. – У нас с тобой сегодня тяжелый день, не забыла? Вернее, он тяжелый для меня, ходить с девчонками по магазинам – дело непростое.

– Павел, ты же знаешь, куда отвезти Дженни? – Елена Валерьевна прикоснулась к стакану с апельсиновым соком. Светлая прядь скользнула по щеке, и тонкие длинные пальцы отточенным движением мгновенно убрали ее за ухо. – Девочке нужен разнообразный гардероб. Несколько платьев, брючный костюм… И домашняя одежда тоже. Надеюсь, вы справитесь.

– Сомневаюсь, что за один день возможно купить все, – покачала головой бабушка. – Лучше не торопитесь. Дженни, тебе будут к лицу все оттенки синего, бордовый цвет, серый, фуксия… И зеленый. Непременно зеленый! – И она указала на свое платье, точно хотела подчеркнуть: «Ты – моя внучка, значит, тебе непременно подойдут мои самые любимые цвета».

– Ждите нас ближе к ночи, – пошутил Павел. – Дженни, готова? Едем?

– Да, – решительно кивнула я.

– Удачи, – пожелал папа. – И покупай все, что тебе понравится.

– Не волнуйся, я прослежу, чтобы так и было, – поднимаясь, пообещал Павел.

«Неужели, это все происходит со мной?» – подумала я.

Мне хотелось задать много вопросов, но первые пять минут я терпеливо молчала и просто смотрела в окно. До поворота машина ехала медленно, и казалось, будто я – Золушка, отправляющаяся в карете на бал. И мне нравилась тишина, которую мы с Павлом делили пополам. Я чувствовала его дыхание и слышала, как нетерпеливо он барабанит пальцами по рулю. Островки деревьев убегали назад, проплывали дорожные знаки, небо было голубым, почти акварельным.

– Вы с Егором ходите в зал? Занимаетесь спортом?

– Если честно, то он это делает гораздо активнее меня, – усмехнулся Павел. – У него работы больше. И напряжения тоже… У нас есть тренажеры, помнишь, я тебе показывал? Но их мало, да и настрой не тот, когда занимаешься дома.

– Ты сегодня прогуливаешь учебу?

– Да, но это не проблема.

– А бабушка… Какой у нее характер?

– Бабушка живет в другой части дома. Мы не познакомили тебя с ней сразу, потому что она так захотела. Думаю, ты понимаешь, что людям в ее возрасте трудно даются перемены. Но, поверь, бабушка рада тебе. Я бы даже сказал, что она теперь счастлива. – Павел помедлил, а потом добавил: – Мы до сих пор гадаем, почему тебя назвали так же, как и ее… Это еще та задачка, не находишь?

– Нет, – легко ответила я и пожала плечами. «Какая же это задачка? Все совершенно ясно. Но только мне». – В семьях довольно часто называют ребенка именем бабушки или дедушки.

– И все же интересно… – Павел повернул налево и включил плавную тихую музыку. – А характер у бабушки выдающийся. Я бы не сказал, что сложный, но и простым его тоже не назовешь. Несмотря на то, что бабушка живет уединенно, она, тем не менее, каким-то невероятным образом держит всю нашу семью в ежовых рукавицах.

Павел засмеялся, и я улыбнулась, испытывая особенное теплое удовольствие от этого. Будто вспорхнули яркие бабочки и закружились вокруг меня, касаясь щек, лба, подбородка и ушей бархатными крылышками. У меня даже зачесался нос.

– Бабушка не показалась сильно строгой. Скорее, сдержанной… Папа на нее совсем не похож.

– Да, они разные, – согласился Павел.

– Ты часто к ней заходишь?

– Стараюсь почаще, иначе бабушка подарит мне самый суровый взгляд… – Он вновь искренне засмеялся, и сразу стало жаль, что дорога отнимает у меня внимание Павла. Заерзав в кресле и устраиваясь поудобнее, я принялась торопить время – скорей бы доехать… – Поверь, таким взглядом можно слона превратить в крохотную мышь. Кстати, к Егору она менее требовательна. А когда я говорю об этом, бабушка отвечает: «У каждого из вас своя миссия. Ты – подарок для женщин этого дома. Вот и радуй нас». Она, конечно, шутит, но мне, если честно, приятны эти слова.

«Подарок, – мысленно повторила я, соглашаясь с бабушкой. Да, у каждого человека в семье своя роль. Я, например, в доме дяди и тети была тенью. Скользила по полу, растворялась в чердачной пыли, появлялась и исчезала, когда это требовалось. – А теперь… А теперь я – главная!»

Я чуть не прыснула от смеха, но вовремя сдержалась.

– А я согласна с бабушкой. Без тебя мне было бы тяжело привыкнуть к новой жизни.

– Я рад, если хоть немного помог, – ответил Павел без тени улыбки.

Он собирался еще что-то сказать, но продолжать разговор не стал. И дальше мы вновь ехали в тишине, которую и мне не хотелось нарушать.

В душе продолжалось отчаянное раздвоение реальности. А как еще это назвать? Если по сути чужой вам молодой человек называет вашего папу – отцом, а бабушку – бабушкой, то… То так можно и с ума сойти. Особенно если учесть, что Павел… очень хороший.

Я была не в состоянии распутать клубок шершавых противоречий. Он застрял в груди и принялся дергаться, вертеться и даже сделал несколько попыток вырваться на свободу.

«Павел мне не брат… не брат… – выстукивало сердце. – Ну почему же он не называет папу по имени и отчеству?»

«Потому что Андрей Дмитриевич Уваров долгие годы воспитывал и Павла, и Егора», – эхом прозвучал ответ.

«Это мне известно…»

В магазинах я опасалась выглядеть глупо, особенно в тех, где одевается Елена Валерьевна. Джинсы и футболка – вот моя радость, но придется мерить платья и брючные костюмы.

А если папе не понравится купленная одежда?

Оставалось только положиться на Павла. Я собиралась чутко прислушиваться к его мнению и советоваться по всем вопросам. И я не сомневалась: это будет трудно, и наверняка смущение окрасит лицо в помидорно-красный цвет минимум раз тридцать.

– Может, отправимся в какой-нибудь магазин… попроще… – осторожно предложила я, не зная, как лучше сформулировать свое пожелание.

– Я знаю парочку неплохих торговых центров, до них не придется долго ехать. Выберешь, что тебе понравится, перекусим где-нибудь и вернемся домой. Помню, я обещал тебе заплыв в бассейне, так что купальник сегодня покупаем обязательно.

Купальник…

«Нет, в данном случае советоваться совершенно не нужно. Это то, что я вполне могу выбрать самостоятельно. Пара пустяков. Потому что он… м-м… маленький и… абсолютно понятный!»

Представив, как выхожу из примерочной в купальнике, я покосилась на Павла, задержала дыхание, вспомнила все несовершенства своей фигуры и почувствовала, как розовеют щеки. Уверена, многим девчонкам мое смущение показалось бы странным и даже нелепым, а Вика попросту назвала бы меня ненормальной. Но я привыкла быть улиткой, таскающей за собой дом-укрытие, а тут такие перемены…

Павел привез меня в самый обыкновенный торговый центр и сразу потянул к строгим вывескам, фирменный стиль которых говорил: «Не сомневайтесь, у нас вы оставите много денег». Света от ламп было слишком много, одежда висела по цветам, и даже издалека чувствовалась шелковистость тканей. Я вросла в пол и пожелала себе пережить эту катастрофу мужественно, да так, чтобы никто не догадался о возрастающей панике в душе.

Павел же чувствовал себя комфортно, и – о, счастье! – сразу вежливо объяснил девушке-консультанту, что мы справимся без ее помощи.

– Так… ты у нас… Короче, размер берем маленький. И, пожалуй, сначала воспользуемся советами бабушки, а потом добавим немного отсебятины. Согласна?

– Да, – кивнула я и поймала добрую улыбку Павла.

– Не волнуйся, – ободряюще произнес он. – Мы будем действовать быстро, ты даже испугаться не успеешь. – И в его глазах запрыгали смешинки. Протянув руку, Павел нежно погладил меня по плечу, будто хотел прогнать пульсирующее беспокойство. И оно действительно частично ушло. – Смотри, как это делается.

Подмигнув мне, Павел двинулся вдоль вешалок и полок, прихватывая то одну вещь, то другую. Он не слишком-то рассматривал одежду, обращал внимание только на размер. И, наверное, еще на цвет, раз собирался руководствоваться пожеланиями бабушки.

Наблюдая за ним на расстоянии, я лишний раз убеждалась в том, как они с Егором похожи и как не похожи одновременно. Немного отличалась походка, а вот поворот головы – одинаковый… Павел более свободный в движениях, Егор – натянутый, как струна. Именно из-за этого я его сразу узнала в темноте сегодняшней ночи.

– Можно я тоже что-нибудь выберу? – спросила я, поддаваясь азарту.

– Обязательно! Даю тебе пять минут. Встречаемся в примерочной.

– Пять минут?

– Поверь, больше тебе не потребуется.

Павел оказался прав. Стоило погрузиться в процесс выбора, как вернулась паника. Я не могла представить, куда пойду в такой одежде, и, честно говоря, мне ничего не нравилось. Да, это был мир Вики, Елены Валерьевны и бабушки, но не мой. Такая одежда не защищала от внешнего мира, наоборот, она обещала сделать меня яркой бабочкой, вспорхнувшей с цветка. И как это пережить?

Взяв две вешалки с серым и бледно-голубым платьями, я отправилась на… эшафот.

– Заходи. – Павел отодвинул плотную штору примерочной и добавил: – Буду ждать тебя на этом диване. – Он указал на компактный диванчик и пристроившийся к нему стеклянный журнальный стол. – Самое страшное уже позади, теперь дело техники.

Понимая мою неловкость, в качестве поддержки Павел посмотрел на меня так, что… Я мгновенно оказалась в примерочной и резко задернула штору. Таким внимательным и теплым взглядом можно растопить любую ледышку. Но дело в том, что я-то ледышкой не была и существовала большая вероятность превратиться в пар и улететь к потолку.

– Начнем… – многозначительно произнесла я, оглядывая масштаб бедствия.

Первое вишневое платье сидело на мне мешковато, и я не сразу поняла, что это такая модель. Немного покрутившись перед зеркалом, наклонив голову сначала на один бок, а потом на другой, я посмотрела на ценник и тяжело вздохнула.

– На цены не смотри! – донесся голос Павла, и я резко обернулась. Но он не мог меня видеть, штора по-прежнему была задернута. Значит, прочитал мысли…

– Хорошо, – согласилась я. – А мне во всех нарядах к тебе выходить или только в тех, что понравились?

– Во всех.

И я вышла.

– Ну как?

Павел смотрел на меня с доброй улыбкой, и душа запела. Сначала тихо, а затем громче и громче, будто к моим музыкальным потугам присоединился настоящий оркестр. Наверное, стоило поехать в этот дорогущий магазин только для того, чтобы получить вот такой взгляд. Ну, братский, конечно…

– Не годится, – покачал головой Павел. – Давай дальше.

Он произнес слова просто, в них не было тени иронии или насмешки. Вернувшись в примерочную, я оценила отражение в зеркале еще раз, чуть помедлила, пытаясь понять собственное выражение лица, а затем решительно стянула платье. Я не была смущенной или растерянной. Мои глаза сияли счастьем.

Брючный костюм: серый низ, клетчатый верх.

– Не годится, – вынес вердикт Павел.

Прямое короткое платье цвета чайной розы с тонкими бретельками.

– Берем!

Узкие брюки и приталенная рубашка.

– Берем!

Синее платье с тремя пуговицами и широким серым поясом.

– Нет.

Длинная прямая черная юбка в пол и короткий белый топ из нежнейшей ткани с полупрозрачными рукавами…

И я замерла. Потому что понравилась себе. Очень. Одежда обтягивала фигуру, подчеркивала наметившиеся плюсы и делала меня хрупкой, беззащитной. Странно… Неожиданно я почувствовала себя особенной, необычной. Скрипачкой, пианисткой, художницей! Или, наоборот, изящной скрипкой, бело-черной клавишей пианино, тонкой кистью…

Захотелось поскорее покинуть примерочную, чтобы и Павел увидел меня такой. Нет, во мне не вспыхнула уверенность под названием «Я лучше всех», но я будто вышла из тени на свет, оказалась именно на своем месте.

Слов не хватало, и не стоило тратить время и подбирать их. Развернувшись и отдернув штору, я сделала шаг.

Пока я переодевалась, Павел что-то читал в телефоне. А когда он поднял голову, я увидела, как меняется его лицо. Оно стало серьезным, губы сжались, глаза прищурились. Рука с мобильником медленно опустилась на диван.

– Мне бы хотелось это купить, – отчего-то тихо произнесла я, не в силах пошевелиться под пристальным взглядом.

– Какая же ты красивая, – тоже тихо ответил Павел, и моя душа превратилась в поле, усыпанное васильками и ромашками. Я не думала, что когда-нибудь услышу эти слова. И что они прозвучат искренне. – Стой и не шевелись, я сейчас приду.

Стремительно поднявшись, Павел покинул зону примерочных и исчез за углом. Вопрос «Куда же он ушел?..» пролетел в голове, и я закрыла глаза, пытаясь справиться с приятным смятением в груди. Оно меня беспокоило. Беспокоило непонятным возрастающим состоянием радости. Когда хочется глупо улыбаться и вообще ни о чем не думать.

– Ты уже здесь? – спросила я, чувствуя движение воздуха и улавливая тонкий аромат знакомого мужского парфюма.

– Да. Открывай глаза. Это тебе.

Павел стоял напротив, держа алую розу. Не знаю, видела ли я когда-нибудь цветок ярче и изящнее? Вряд ли. Бутон уже почти распустился, но все же был крепок в центре, лепестки казались бархатными.

– Спасибо… – выдохнула я, протянула руку и коснулась тонкого стебля. Шип сверху, шип снизу. Пальцы будто оказались в ловушке. В волшебной ловушке. – Но откуда? Где ты взял ее?

– Около эскалатора есть небольшой цветочный магазин.

Мне никто никогда не дарил цветов, и я знала, что это мгновение запомню на всю жизнь. Где бы я ни оказалась через миллион лет, какие бы события ни обрушились на меня потом… я буду благодарна Павлу за восторг, смущение и даже тайну. Какую? Неизвестно…

– Спасибо, – повторила я, нервно улыбнулась и чуть приподняла голову, борясь с подступающими слезами.

– Дженни, откуда ты взялась? Вот откуда ты взялась… – Павел тоже улыбнулся, и показалось, будто его щеки порозовели. – Наверное, только ты умеешь так радоваться простому цветку.

«Он не простой!» – хотела возразить я. Но пришлось бы объяснять слишком многое. Потребовалось бы рассказать в мельчайших подробностях, как я жила раньше. Но и это не оказалось бы полной картиной правды. Дело же не только в прошлом, но и в настоящем. Вот Павел стоит рядом, и я благодарна ему за поддержку. Мне хочется рвануть вперед, уткнуться лбом в его плечо и много раз повторять: «Спасибо, спасибо, спасибо…» Какое счастье, что нашелся мой отец и я решилась на побег из дома дяди и тети.

– Роза очень красивая, – попыталась объяснить я свое состояние, развернулась и зашла в примерочную.

– Не устала? – полетел в спину вопрос.

– Нет.

Перемерив все, что выбрал Павел, я стала обладательницей четырех платьев, трех юбок, одного костюма, двух брюк и приличного количества рубашек и блузок. Столько новой и стильной одежды у меня никогда не было.

Следующим пунктом плана значилась покупка обуви. И мы поднялись на третий этаж торгового центра, где мне не пришлось особо волноваться. Нет ничего проще, чем мерить туфли, босоножки и кроссовки. И в данном случае я не возражала против классики.

С огромным отрывом побеждали туфли-лодочки и бодрая спортивная обувь. «Да», – говорил Павел почти на все. А вот босоножки поражали своим разнообразием, и я неожиданно превратилась в ворону, которой нравится все блестящее. И бусины со стекляшками тоже.

В магазин нижнего белья я отправилась самостоятельно, а Павел понес нашу «добычу» в машину. Вряд ли мы смогли бы комфортно передвигаться по этажам с такой горой пакетов. Разного размера и разного цвета, все вместе они напоминали два сугроба, обсыпанные конфетти.

С розой я не расставалась ни на минуту. Или я держала ее в правой руке, или клала рядом с собой, когда что-то примеряла. Несколько раз шипы укололи пальцы, но и это доставляло радость. Никогда я не ощущала себя настолько живой.

– Остался купальник, а потом пойдем пообедаем, – сказал Павел и потянул меня к магазину, оформленному в желто-оранжевых тонах. Проведя рукой по волосам и взъерошив темно-русую челку, он весело добавил: – Мне кажется, я совершил подвиг. С каким удовольствием я бы бухнулся в бассейн прямо сейчас!

Я надеялась, что не придется выбирать купальник вместе с Павлом, но, кажется, он не находил в этом ничего особенного.

– Лучше купить два, – сказал он, проходя мимо вешалок. – Один совместный и один раздельный. Или как они правильно называются? Еще немного, и ты сможешь загорать в саду, если, конечно, будет такое желание. Лето обещают жарким. Мама иногда загорает, да и бабушка тоже, хотя врач ей запретил. Каких цветов ты хотела бы купальники?

– Черный и голубой.

Мой выбор объяснялся просто. В черном я бы точно чувствовала себя спокойнее, а голубой подходил под цвет глаз.

– Отлично, возьмем именно такие.

В примерочную я внесла восемь купальников, и только тут до меня дошло, что натягивать их на голое тело нельзя. Эта часть гардероба подразумевает иную примерку. Вздох облегчения был глубоким и шумным. Значит, мне не нужно выходить к Павлу… Не могу же я перед ним появиться, надев одни трусы на другие? Я зря боялась оценочного взгляда, усмешки, советов… Конечно, нам предстоит встреча около бассейна, но это совсем другое дело. Там мое появление будет естественным, а скрыть неловкость наверняка получится без проблем.

Улыбнувшись, я молниеносно сделала выбор, отметила в отражении, что глаза по-прежнему сияют, как две новогодние лампочки, и победно подумала: «Ура! Покупки сделаны. Как же я хочу есть!»

Мы устроились за столиком небольшого уютного ресторанчика. На синих диванах тянулись в ряд бордовые подушки, с потолка свисали большие и маленькие, совершенно не похожие друг на друга люстры, а стены украшали фотографии виноградников и винных подвалов. Головокружительно пахло свежей выпечкой, и мысленно я представила большую сдобную булку, обсыпанную сахаром.

Павел заказал два салата с телятиной, куриную лапшу и мини-пирожки с грибами. Не помню, когда еще я так набрасывалась на еду.

– Как настроение?

– Все отлично, – довольная, ответила я.

– Значит, ты рисуешь? – неожиданно спросил Павел.

– Немного. Только для себя… То есть не такой уж я и хороший художник. Портреты, например, у меня получаются плохо. Мама рисовала и… однажды я тоже решила попробовать.

– Покажешь свои работы?

– М-м… – протянула я, откусила пирожок и принялась его тщательно жевать, подбирая нужные слова. – Потом, ладно?

– Хорошо.

Я представила, как Павел держит рисунки, листает их, и поймала себя на мысли, что мне это будет приятно. И стоит ли удивляться? Он добрый и уже много раз поддерживал меня и помогал.

«А если Павел не найдет в рисунках и капли таланта? Если он посчитает их бездарными?»

Наверное, на лице отразились сомнения, потому что Павел накрыл мое запястье рукой и осторожно сжал пальцы. Ручейком к локтю побежало тепло.

– У меня не слишком много рисунков, – пробормотала я.

– Не важно. – Он повернул голову в сторону приближающегося официанта и убрал руку.

«Я бы никогда не смогла нарисовать тебя, – пронеслась обжигающая мысль. – Карандаш меня бы не слушался».

– …родители надоели со своими придирками. Но я должна рассказать тебе главное… А впрочем, приедешь на экзамен, тогда и поделюсь с тобой страшной тайной. – Вика засмеялась звонко, но быстро успокоилась и добавила: – Мне не терпится встретиться, даже и не думала, что стану по тебе скучать. Как же тебе повезло! Богатый папочка и братья-близнецы! Не понимаю, почему это все свалилось именно на тебя?

Вика позвонила ближе к четырем, и я, устроившись на кровати с мобильником, старательно ответила на ее вопросы, избегая некоторых деталей. Конечно, я умолчала о характере Егора и скрыла подробности знакомства с бабушкой. У меня обычная семья, вот и все.

Оказалось, я тоже соскучилась по Вике, хотя не сразу это поняла. Она являлась весомой частью моей прежней жизни, и глупо было это отрицать. Но я знала, что родственных отношений у нас все равно не получится: мы слишком разные, и к тому же я никогда не смогу доверять Вике.

– А сколько у вас машин? – спросила она.

– Четыре.

– И где они стоят?

– Да вроде места много… Подземный гараж, и есть крытая территория рядом с воротами.

– Тебе слишком повезло. Слишком!

В этом я с Викой была согласна, но вовсе не из-за количества машин. Моя жизнь стала другой, и она мне нравилась.

– Да.

– Знаешь, на земле царит равновесие, и… – Я угадала улыбку Вики. – И все может измениться в любую секунду. Но ты никогда не должна забывать, что у тебя есть двоюродная сестра… Я! Особенно это касается тех моментов, когда твой отец надумает закатить вечеринку.

Вика засмеялась и попрощалась, но ее слова еще с минуту звенели в ушах.

«Нет, ничего плохого произойти не может, знакомство с папой это и есть равновесие. Вторая чаша весов. Потому что раньше дни проходили гораздо хуже. И моим самым лучшим другом было одиночество».

– Который час?

Павел уже ждал меня в бассейне. Подскочив, я вытряхнула из пакета на покрывало купальники, решительно остановила выбор на голубом, быстро переоделась и взяла из ванной большое махровое полотенце. Разговор с Викой отдалялся, забирая с собой тревогу. И к лестнице я подошла уже совсем с другими мыслями и бодрым настроением. Если я сейчас научусь плавать, то вечером я смогу сообщить об этом папе. И он непременно скажет: «Дженни, ты молодец!»

Торопливо шагая под окнами бабушки, я сдерживалась и не поднимала голову. Почему-то казалось, что она наблюдает за каждым моим движением, и очень хотелось узнать, так это или нет.

Остановившись около вытянутой постройки бассейна, я прижала к груди полотенце и представила, как легко ложусь на воду, делаю профессиональные гребки и ничуть не боюсь утонуть. А чего бояться, если Павел рядом? Но пока мне не было его видно.

Три стены бассейна – глухие, каменные. А четвертая – почти вся стеклянная. Окна закрывали жалюзи, пропускающие свет, но скрывающие внутреннее пространство.

Дернув ручку двери и шагнув через порог, я сразу увидела в воде Павла. Он плыл легко, будто вчера получил олимпийскую золотую медаль.

– Вторая дверь – раздевалка! – крикнул он, переворачиваясь на спину. – Занимай ее.

– Хорошо!

Колени стали подрагивать, волнение превратилось в адреналин и отчаянно понеслось по телу. Сначала я сложила вещи стопкой, потом повесила их на крючки, потом обмоталась полотенцем, а затем сняла его и перекинула через плечо…

Не понравилось.

Завязала на поясе…

Бросила на скамейку…

Из раздевалки я вышла осторожно, точно крыша могла рухнуть от малейшего шороха. Но Павел уже стоял по пояс в воде и ждал меня около лестницы.

– Иди сюда и спускайся, пару метров будет не глубоко, так что бояться нечего. Да и вообще бояться не надо, я тебя обязательно спасу. – И он улыбнулся.

Волосы у Павла были мокрые и прилипли ко лбу, капля воды замерла на подбородке. Чем ближе я подходила, тем отчетливее становились детали внешности, и взгляд цеплялся за них, перескакивая с одной на другую.

Еще капля стекает по щеке…

А глаза кажутся намного ярче обычного…

Павел подал мне руку, и наши пальцы на мгновение крепко переплелись.

– Ты выбрала хороший купальник, он тебе очень идет.

– Спасибо. – Я сделала маленький шаг, глядя на воду. А затем подняла голову и встретилась взглядом с Павлом. Не знаю, стало легче или труднее. Стараясь скрыть дрожь и смущение, я деловито произнесла: – Ты объясни, с чего начать и… я поплыву.

Пожалуй, я была готова к чему угодно. Например, к словам: «Работай руками, ногами, и все получится. Давай, это просто». Но Павел немного отошел назад, опустил вытянутые руки под воду и просто сказал:

– Ложись, не бойся, я буду тебя держать. И не отпущу, пока ты не станешь дельфином.

Я подошла ближе, немного помедлила, а потом легла на руки Павла и поплыла… То есть принялась совершать определенные лягушачьи движения, которые и должны были привести к успеху. Уверена, со стороны это выглядело смешно, но Павел мужественно терпел и ни разу не захохотал.

– Ну что? Не страшно? – спросил он.

– Пока нет.

– Надеюсь, так будет всегда. А теперь давай учиться…

И я превратилась в послушную ученицу, старательно копирующую учителя. Круги на воде расходились вправо и влево, летели брызги, я то боялась идти на глубину, то меня тянуло туда со страшной силой. Но, несмотря на шумное и веселое обучение, я всегда по-особенному чувствовала прикосновения Павла. «Вдох и выдох, вдох и выдох», – говорил он, однако мне все труднее и труднее было ровно дышать. Не получалось сосредоточиться на том, что я делала. Особенно тогда, когда Павел подплывал ко мне, вытягивал руки и говорил: «Ложись, плыви и ни о чем не беспокойся».

– У меня получилось! Получилось! – воскликнула я, сделав несколько нервных гребков. При этом нахваталась воды и чуть не пошла на дно. Но Павел мгновенно подхватил меня, потянул вверх, и через несколько секунд мы уже были в той части бассейна, где ноги касаются плитки.

– Не испугалась? – спросил он и заглянул в глаза.

– Чуть-чуть, – честно ответила я, все еще цепляясь за его локоть. – Но два метра я проплыла. Это точно. Ты же видел? Два метра или даже больше!

– Больше, – улыбнулся Павел и замолчал. Его взгляд ласково скользнул по моему лицу, рука взметнулась вверх, и пальцы коснулись моей щеки.

Не знаю, почему я закрыла глаза. Это произошло само собой, будто существовал тайный рефлекс, отвечающий за закрытие глаз в подобных ситуациях. «Вдох и выдох», – пронеслось отдаленно в голове, хотя я стояла ровно и уже не училась плавать.

А потом он резко убрал руку, и я открыла глаза.

Но передо мной никого не оказалось. Павел плыл к блестящей лестнице. И до нее он добрался довольно быстро, расстояние было коротким.

– Ты… – начала я и неожиданно растеряла все слова.

– Для первого занятия – отлично, – похвалил Павел, обернувшись. – Как-нибудь еще продолжим. Бабушка просила выпить с ней кофе. Присоединишься к нам? Это будет недолгий полдник, я все же хочу поехать в зал и позаниматься с Егором. – И Павел стал выбираться из бассейна, ловко поднимаясь по лестнице.

Я смотрела на его спину и на струйки воды, стекающие по ней… А потом отвернулась, когда поняла, что взгляд выхватывает линии мышц, а щеки предательски розовеют.

Бабушка выбрала американо, я захотела капучино, а Павел налил себе двойной эспрессо. Мне нравилось запоминать, что и как называется. Наверное, в душе стала просыпаться тяга к ресторанному бизнесу. Сдержав улыбку, я отправила кусочек сахара в чашку.

Присутствие бабушки несколько сковывало меня, но усталость от физических нагрузок в бассейне, наоборот, расслабляла мышцы.

– Я почти научилась плавать, – сообщила я, желая нарушить неловкую тишину. – Еще пара занятий, и точно все получится.

– Летом купаться гораздо приятнее, – заметила бабушка. – Окна раздвигаются, поднимаются, и к воде идет естественный свет. И теплый воздух. Даже я надеваю купальник и отправляюсь плавать и загорать. – Она усмехнулась и покачала головой, будто удивлялась собственным поступкам.

Я мгновенно представила бабушку в старомодном удлиненном купальнике с рюшами и в чепце. Но нет, такое одеяние ей не подходило. Слитный черный купальник, широкополая соломенная шляпа, большие темные очки и грейпфрутовый коктейль в руках. Да.

Прошлое и настоящее было перемешано в образе бабушки, на первый план выступало то одно, то другое. И я поймала себя на мысли, что с удовольствием тайно слежу за ней. Возможно, как и она за мной.

А еще я следила за Павлом. Я угадывала в нем смену настроения и отчего-то чувствовала себя виноватой. Если он улыбался, то теперь улыбка предназначалась не мне, а бабушке. Если голос становился мягким, участливым, то это тоже летело не в мою сторону… Со мной Павел разговаривал коротко, его взгляд проходил мимо, не задевая даже плеча. Хотя мы сидели почти напротив.

– Пожалуй, мне пора, – произнес Павел, поднимаясь. – Поеду к Егору.

– Не забывай пристегиваться.

– Не беспокойся, я же всегда тебя слушаюсь, – весело ответил Павел, подошел к бабушке и поцеловал ее в щеку. – Дженни, еще кофе будешь?

– Нет, спасибо.

– К ужину не ждите, вернусь поздно.

И он стремительно ушел, оставив нас с бабушкой вдвоем.

Я не торопилась заговаривать первой, наоборот, мне хотелось немного посидеть молча и вспомнить каждую минуту, проведенную в бассейне. Душа и сердце просили именно этого. Павел всего лишь дотронулся до моей щеки, а уже было такое ощущение, будто я побывала в Великой Стране Прикосновений. В стране, где очень хорошо и из которой не хочется возвращаться. Конечно, я понимала случайность этого жеста, но в новой семье я пока не чувствовала себя уверенно, и любое внимание… Нет. Доброта… Нет… «Как это назвать?»

– Вот так всегда, – с театральным вздохом произнесла бабушка и повернула голову ко мне, – уедут, да еще и к ужину их не жди.

«Но вы говорили, что живете уединенно и, вероятно, сами не часто бываете в столовой…» – чуть не сорвалось с губ.

– Наверное, фитнес-клуб далеко и дорога занимает много времени, – поддержала я тему, чувствуя, как возрастает желание хоть немного побеседовать о Павле.

– Мальчики уже взрослые. – Бабушка махнула рукой, и розовый камень в ее кольце на мгновение поймал яркий свет люстры. Он вспыхнул и погас, точно хотел подтвердить слова хозяйки. – И они далеко не всегда возвращаются домой ночевать. У каждого своя жизнь… – Ее взгляд стал задумчивым, уходящим вдаль. Но ненадолго. Бабушка вновь посмотрела на меня и добавила без особых эмоций: – У Павла есть девушка, в январе он познакомил меня с ней. Приятная, кажется, его ровесница. Даша. Да, Даша. Она была вежлива, не болтала лишнего и пару раз неплохо пошутила, чем расположила меня к себе. У человека должно быть чувство юмора, иначе ничего не получится…

– Согласна с вами, – слишком быстро ответила я.

Фразы бабушки отозвались в груди колокольным «бом-бом-бом!». Но я не шелохнулась, не вздрогнула и не упала в обморок от услышанного. У Павла есть девушка? Это естественно. Ему девятнадцать лет, он хорош собой и к тому же обладает самыми лучшими душевными качествами.

А вот бабушка… Она жадно ловила ответную реакцию, буквально вытягивала ее из меня и старательно изучала. Серые глаза прищурились, губы сжались. А потом… Раз! И все исчезло! Откинувшись на мягкую спинку уютного кресла, бабушка мечтательно посмотрела на потолок.

– Нынче чудесный день. Разве я думала еще пару недель назад, что буду пить кофе со своей внучкой? Кстати, ты решила, куда отправишься отдыхать летом?

– Пока нет.

– Не стану ничего советовать. Хотя, пожалуй… Начинай с малого. Вовсе не обязательно лететь далеко, чтобы получить незабываемые впечатления. Мы будем скучать без вас. – Бабушка встала и поплыла к двери, проводя кончиками пальцев по краю стола. – Расставанья иногда полезны, а иногда и вредны, – добавила она еле слышно, будто разговаривала сама с собой. – Они лечат или усугубляют болезни.

Дождавшись, когда стрелки настенных часов отмеряют десять минут, я направилась в свою комнату. Срочно требовалось одиночество, я мечтала укутаться в него, как в знакомый до каждой ворсинки плед. Прихватив блокнот и карандаш, скинув тапочки, я забралась на кровать и принялась рисовать розу, ту самую, что стояла в узкой прозрачной вазе на подоконнике. Подарок Павла.

– У него есть девушка… – прошептала я. – Вот и хорошо, вот и славно…

Но ничего хорошего в этой новости не было, потому что ревность опять дала о себе знать. Похоже, я вообще никого и никогда не могла ни с кем делить.

«Павел… Ну-у, он почти мой брат, – обстоятельно начала я, стараясь отыскать еще какие-либо аргументы для поддержания данной теории. Однако стон отчаяния довольно быстро перечеркнул все устремления. Уронив карандаш, я перевернулась на спину и принялась изучать окно и шторы. – Нет, он вообще не мой брат. В том-то и дело!»

Я провела рукой по волосам, но они, к сожалению, уже высохли после бассейна. А мне не хватало уверенности, что это не сон: да, я училась плавать и Павел коснулся моей щеки… Почему он так поступил?

«Просто он добрый и хотел меня поддержать. Отличное объяснение, на нем и остановлюсь».

К ужину Павел не вернулся. И ночевать тоже не приехал. Пытаясь уснуть, я ворочалась почти до часу ночи. Мне слышались всплески воды и разные голоса, среди которых четко выделялся только один: «Ложись, не бойся, я буду тебя держать. И не отпущу, пока ты не станешь дельфином».

Три дня я усиленно занималась математикой и русским. Задачки, формулы, словарные слова, правила… Это здорово отвлекало от навязчивых мыслей и настраивало на экзамены. Чем дальше, тем сильнее хотелось получить максимальное количество баллов по всем предметам и увидеть в глазах папы сияющую гордость. Тогда и я обязательно засияю. В этом можно было не сомневаться.

Теперь дом казался пустым, и я не сразу нашла в себе силы заглянуть правде в глаза. Елена Валерьевна обычно спускалась к обеду, бабушка один раз приходила на ужин, папа присутствовал на завтраках, Егор то появлялся, то исчезал. Но главное – я почти не пересекалась с Павлом. Он избегал меня, и я чувствовала это каждой клеточкой тела.

Рисуя розу в пятый или седьмой раз, я вспоминала наш поход за одеждой и думала о неведомой Даше, которая, наверное, видела Павла каждый день. Я представляла ее то блондинкой, то брюнеткой, то рыжей… Цвет волос и рост менялись, но девушка всегда оставалась красивой и непременно улыбалась. Если Даша умудрилась понравиться бабушке, то, наверное, она хороша во всех отношениях.

Мы договорились с Лизой, что она позвонит сразу, как появится возможность. Я соскучилась по няне, по ее голосу и, лежа на кровати, временами посматривала на телефон. Сначала вопросов было мало, но они нарастали, требовали ответов, и когда мобильник запел, я быстро приняла вызов и затараторила:

– Как же я рада тебя слышать! Как дела? Тетя ушла? Как твое здоровье? Вика не слишком часто ругается с тобой?..

– Вот торопыга, – явно с удовольствием произнесла Лиза. – Не спеши. Марина Аркадьевна отправилась делать маникюр, так что минут двадцать у нас есть. Мне же еще нужно засолить рыбу. Юрий Викторович третий день просит семгу, а где ж я ее возьму, за ней ехать нужно было… Сам вчера и привез. Надо мне все успеть до возвращения твоей тети.

– Какое у нее настроение?

– Сейчас уже нормальное, – ответила Лиза. – Обычное. А вначале… Ты уехала, и Марина Аркадьевна превратилась в нервную сватью бабу Бабариху. Задергала меня совсем. Но я внимание не обращала, главное: твой отец оказался хорошим человеком, ты вырвалась из этого дома, и все устроилось.

– Спасибо тебе. – Усевшись, я улыбнулась и счастливо вздохнула. – Мне очень хорошо. Конечно, все люди разные… Это я о том, что пока приходится привыкать к обстановке, но я точно не чувствую себя лишней и ненужной. Здесь мой дом.

– Совершенно не за что меня благодарить. Я просто выполнила волю твоей покойной матери. – В голосе Лизы появились ворчливые ноты, но они были от волнения. Уж я-то знала. А еще до меня донеслись хрипы, будто воздух в груди няни не чувствует себя свободно, а постоянно натыкается на преграды и выходит с трудом.

– Ты не болеешь?

– Еще чего! Все у меня прекрасно. Давление к вечеру подскакивает, но это ерунда. В моем возрасте иначе и не бывает.

– Береги себя, ладно? Если Марина Аркадьевна ругается, то просто не слушай ее.

– Братья тебя не обижают?

– Нет, – наполовину соврала я.

– А к экзаменам готовишься?

– Да.

– Молодец. Тебе нужно много заниматься, думаю, Андрей Дмитриевич потом захочет взять тебя на работу к себе. Это, конечно, случится не скоро, ты еще маленькая, но… Время летит быстро, а ты, Дженни, его единственная кровная дочь.

Я никогда не была подростком, который твердо знает, кем станет в будущем. Разные идеи крутились в голове, но ни одна не одержала победу. А теперь я вряд ли смогла бы выбрать профессию, не посоветовавшись с папой. И мне это нравилось. Я перестала быть сухим осенним листом, подхваченным ветром, несущимся в неизвестном направлении. Теперь я росла на крепкой ветке могучего дерева и чувствовала в себе силу. Конечно, пока маленькую. Даже смешную. Но настоящую.

– Вообще, мне кажется, что бизнес больше подходит мужчинам, – задумчиво произнесла я и вспомнила слова бабушки: «Егор, у тебя появился конкурент… Дженни, кто знает, быть может однажды ты станешь капитаном большого корабля…» Несмотря на устойчивую антипатию к Егору, я все же понимала, что работа в компаниях отца для него – дело серьезное. И вряд ли он спокойно отнесся бы к моему появлению в офисе или ресторане. Хоть на какой-нибудь должности. И в качестве официанта я бы его изрядно раздражала. Если не сказать больше. – Сейчас я хочу только одного: сдать экзамены и отправиться с папой в путешествие.

– И куда вы поедете?

– В Черногорию, – ответила я. – Полетим на самолете. В июле. Ждать еще долго, больше месяца. Я полдня ломала голову, куда отправиться, а потом нарезала бумажки, написала на них страны, размешала и вытянула одну… Все просто!

– Я не слишком сильна в географии, но кажется, это недалеко. Очень хорошо. Держись около Андрея Дмитриевича, никуда одна не ходи и не ешь странную пищу, – строго сказала няня. – И плавать ты не умеешь. Не заходи в воду глубоко.

– Плавать я учусь, у папы есть бассейн. А странной еды в Черногории точно нет, насколько я поняла, там любят мясо. И выпечка на фотографиях – красивющая!

– Вот мясо с булками и ешь! – одобрила Лиза.

– С радостью, – улыбнулась я.

Попрощавшись с няней, я сильнее захотела в Черногорию. Приключение звало и обещало особенные впечатления. И наверное, мне нужно было побыть наедине с папой, чтобы наверстать хоть немного то общение, которое мы потеряли из-за долгой разлуки. Я предвкушала это запланированное счастье и чуть-чуть беспокоилась, что поездка по каким-либо причинам сорвется.

На ужин пришли: папа, Егор, Павел и я. Привычно устроившись на своем месте, я с аппетитом набросилась на жареную картошку, овощной салат и маслины. С кухни долетал еле уловимый запах сырников, и я очень надеялась, что место для них в желудке все же останется. Потому что сырники – это песня.

Посмотреть на Павла было непросто. Между нами чувствовалось напряжение, и я не поворачивала головы. Но из-за этого приходилось смотреть в основном в тарелку, потому что напротив сидел Егор… Пару минут я представляла, что братья поменялись местами, и ничего страшного, если мой взгляд устремится вперед. Однако краем глаза я выхватывала движения Егора, и иллюзия мгновенно рассыпалась в пыль. Так механически мог есть только он. Будто у продуктов нет вкуса.

– Завтра первый экзамен. Волнуешься? – спросил папа. Он глядел на меня с поддержкой, и в душе сразу расцвели незабудки.

– Почти нет.

– Из дома выехать нужно в семь?

– Да, – я кивнула, надеясь, что поеду именно с папой. Или… с Павлом. Мне хотелось бы поговорить с ним и понять, отчего его отношение столь резко изменилось. Я не собиралась ему надоедать, но…

– Очень жаль, я не смогу тебя отвезти. В девять мне нужно быть в гостинице на переговорах. Но мы сейчас быстро решим этот вопрос. Мальчики, кто утром свободен?

Локоть чуть не дотронулся до локтя Павла, и на всякий случай я прижала руку к телу. Любое прикосновение сейчас означало бы просьбу. Или даже мольбу. «Пожалуйста, пожалуйста, только не Егор, только не Егор…» Но я боялась оказаться прилипалой и не желала становиться обузой.

– Извини, у меня не получится, – коротко произнес Павел.

Ему даже не пришлось озвучивать причину, папа переключил внимание на Егора и спросил:

– Поможешь?

– Да, – ответил он, не удостоив меня взгляда. Будто везти предстояло неодушевленный предмет: мешок с картошкой или ящик с гвоздями.

– Дженни, не правда ли, хорошо иметь братьев? – улыбнулся папа. – Особенно старших. Тебе повезло.

– Согласна, – тихо ответила я и подавила тяжелый вздох.

Папа держал меня за руку и говорил, говорил, говорил… Кажется, он переживал из-за математики гораздо больше, чем я. Прочитав, что на экзамен можно брать плитку шоколада, он заботливо положил ее в карман моего рюкзака и произнес:

– С арахисом и изюмом, как ты любишь.

Взрослые всегда заняты. Так кажется детям, но это ошибочное мнение. Конечно, если речь идет о прекрасных родителях. А мне повезло очень. Значит, папа обращает внимание на то, к каким сладостям я тянусь. Оказывается, и мелочи имеют для него значение.

– Спасибо, – ответила я и неожиданно для себя рванула к нему и прижалась щекой к шершавой ткани пиджака.

– Не волнуйся, сдашь ты этот экзамен. – Папа погладил меня по плечу.

«Да это я от любви к тебе, а не от волнения!» – вспыхнуло в голове, но говорить вслух я ничего не стала. Мне нравилось, как эти слова гремят внутри и согревают душу.

Когда папа уехал, я устроилась на скамейке около ворот и принялась ждать Егора. Разобрав предстоящую поездку по косточкам, я старательно сгладила мрачные предчувствия и тревогу. Во-первых, нужно сесть на заднее сиденье. И так, чтобы меня не было видно в зеркале. Во-вторых, всю дорогу можно рисовать. Если человек чем-то занят, то никто не станет лезть к нему с гадкими вопросами. А иных у Егора не будет. В-третьих, как только мы приедем, я выпорхну из машины и быстрым шагом направлюсь к школе. Все. Поездка закончена. Спасибо, но у меня наиважнейший экзамен. А обратно меня привезет папа.

План казался отличным. И когда подъехала черная машина и остановилась напротив меня, сердце продолжило стучать ровно.

Открыв дверцу, я села на заднее сиденье и сразу достала блокнот и черную гелевую ручку.

– Пристегнись, – резко произнес Егор. – Адрес какой?

Задержав дыхание и мгновенно потеряв боевой настрой, я быстро пристегнулась и замерла, осознав, что повела себя глупо… Нужно было сделать это в пять раз спокойнее и медленнее! И к тому же, когда я озвучила номер школы и улицу, голос предательски дрогнул.

Мы ехали молча. Егор явно не интересовался моей персоной, и минут через десять я начала рисовать уже с удовольствием, а не потому, что нужно было демонстрировать великую занятость. На листе блокнота появилась водная гладь бассейна, деревянные лежаки и в отдалении – размытая фигура Павла. Наверное, никто бы и не понял, что это именно он… Но я знала.

На светофорах я чувствовала себя неуютно, будто время замирало и каждый шорох становился громким, привлекающим внимание.

«Уверена, ты сдашь экзамен без проблем. Удачи тебе, Дженни», – прилетело бодрое сообщение от бабушки.

Еще несколько минут я держала мобильный телефон в руке, надеясь, что сейчас прилетят слова поддержки и от Павла. Но их не последовало.

«Он занят. У него тоже учеба…» – мысленно оправдала я его и посмотрела в окно.

Елена Валерьевна настойчиво попросила больше не надевать старую одежду, но, конечно, я не была готова расстаться с джинсами и футболками. «Для экзамена подойдет брючный костюм, и я надеюсь, ты выберешь именно его», – сказала она вчера, многозначительно приподняв правую бровь. Пересмотрев все обновки, я пришла к выводу, что действительно нужно начинать их носить. А то зачем же я их купила? И сейчас я даже очень неплохо выглядела.

Машина остановилась около высокого школьного забора, и я торопливо отправила в рюкзак блокнот и ручку. Но последний пункт плана затрещал по швам…

– Пойдем вместе, – коротко произнес Егор, протянул руку к своему телефону и первый раз за утро обернулся и посмотрел на меня. – Я обещал отцу присмотреть за тобой до начала экзамена, так что тебе придется потерпеть мое неприятное общество.

«Побудь с Дженни, она волнуется. Когда рядом близкий человек, то гораздо проще успокоиться». Наверное, папа сказал Егору именно эти слова, но лучше бы я сейчас осталась в этом мире одна-одинешенька, чем с таким «близким человеком».

Закрыв дверцу и вдохнув свежий, утренне-цветочный воздух, я почувствовала себя немного лучше. К сожалению, мы приехали раньше на полчаса, а значит, пытка будет мучительной и продолжительной.

Бросив осторожный взгляд на Егора, я запоздало поняла, какой прием нас ждет… «Вика, только ничего не говори… Сделай вид, будто ты нас не видишь!» Но я знала, что это невозможно. Слишком многое изменилось и в моей жизни, и в моем внешнем виде.

Егор. Слегка небрит. В черном костюме и белой рубашке с двумя расстегнутыми верхними пуговицами. Темно-русые волосы в художественном беспорядке и убраны назад. Тяжелые брови, прямой нос, квадратный подбородок…

Я. Легкий макияж. Волосы скручены в жгут и закреплены на затылке. Приталенный брючный костюм цвета капучино, превращающий меня в тростинку. Короткая белая атласная блузка. Туфли-лодочки. И небольшой кожаный рюкзачок бордового цвета.

Вика никогда не видела меня такой, да еще в обществе с хорошо одетым молодым мужчиной.

Ворота остались позади, и мы пошли по дорожке, ведущей к школе. Около ступенек стояли одноклассники, и я сразу заметила двоюродную сестру. Поймав меня с Егором взглядом, она сначала наклонила голову набок, затем сделала маленький шаг вперед, остановилась и (я угадала через расстояние) задержала дыхание.

– Сколько лет, сколько зим… – не слишком естественно протянула Вика, поправила распущенные по плечам волосы и посмотрела сначала на меня, а затем на Егора.

– Привет, – произнес он, закончив на этом свою часть знакомства.

– Вика – моя двоюродная сестра. Это Егор… – Если бы рядом стоял папа, я бы, желая сделать ему приятное, добавила: «Мой брат». Но папы рядом не было. И я не произнесла этих слов, они застряли в груди и трансформировались в колючий ком.

– Я тоже хочу такого брата, – искренне выдохнула Вика, но тут же превратилась в кокетливую кошку и добавила: – Нет, не хочу.

Я мысленно застонала…

– Не буду вам мешать, – с едкой усмешкой ответил Егор, отошел к скамейкам, вынул из кармана пиджака солнцезащитные очки и надел их. Он стал походить на телохранителя из остросюжетного фильма, вот только в данном случае под этим образом скрывался вовсе не защитник. Теперь невозможно было понять, куда смотрит Егор и какие чувства отражаются в его глазах. Но с другой стороны, я почти успокоилась, будто передо мной задернули штору и лишнее осталось по другую сторону.

– Должна сказать, Дженни, ты хорошо выглядишь, – сообщила Вика и бросила очередной взгляд на Егора. – Думаю, наши отношения теперь наладятся. Я перестану тебя стыдиться. Согласись, раньше ты ничего не делала для того, чтобы выглядеть… – Она на пару секунд задумалась. – Нормальной. А сейчас на тебе дорогущие вещи, и это сразу видно. Неужели… Неужели у тебя даже два таких брата? – резко сменив тему, спросила Вика и издала тихий стон. – На свете нет справедливости. Так должно было повезти мне, а не тебе. Я каждый день твержу об этом Господу, но все бесполезно… Лучше бы оказалось, что я приемная и Уваров – мой отец.

«Наоборот, справедливости на свете очень много», – хотела возразить я, однако вслух произнесла:

– Они мне не родные братья.

– Знаю, но приятнее думать, что родные. Иначе… А тебе хоть один из них нравится? Глупый вопрос. Втайне от всех ты наверняка сохнешь по старшему или по младшему. Смешно! – Вика звонко засмеялась. – У близнецов разница в возрасте лишь в минутах. Напомни, как зовут второго?

– Павел.

– И какой лучше?

– Что?

– Я и забыла, что мозг у тебя обычно притормаживает. – Сморщив аккуратный нос, Вика прошептала: – Он смотрит на меня?

– Кто? – не отказала я себе в маленьком вредном удовольствии.

– Егор, конечно.

– Он же в черных очках. На твой вопрос невозможно ответить.

– Жаль… Как жаль… – Вика поджала губы, затем вновь поправила волосы, чуть приподняла голову и улыбнулась. – Ты пригласишь меня в гости? Уверена, Андрей Дмитриевич Уваров не будет против. Я твоя родственница.

– Давай после всех экзаменов, – предложила я.

– Только не говори, что ты целыми днями решаешь задачки и зубришь правила! Это скучно… Кстати, как считаешь, я изменилась? – И Вика крутанулась на каблуках, давая возможность изучить себя со всех сторон. Юбка из легкой кремовой ткани вспорхнула, открывая идеально стройные ноги еще больше.

Вика всегда выглядела хорошо и в отличие от меня, проводила перед зеркалом много времени. Прямые волосы блестели, профессионально нарисованные стрелки добавляли глазам выразительности, на скулах виднелись модные перламутровые румяна с искрами золота. Полупрозрачная помада делала губы еще пухлее.

– Вроде нет, – ответила я, не представляя, обрадует это Вику или огорчит.

Автоматически я посмотрела на Егора. Так хотелось, чтобы он исчез, растворился, и в груди наконец-то зазвучала песня свободы. Но он стоял неподвижно, как каменный идол, напоминающий туземцам о непременном и скором жертвоприношении.

Затем взгляд потянулся влево. Я приветственно махнула одноклассницам Соне и Оле, и в ответ они улыбнулись. Около клумбы стояли мальчишки. Они явно делились смешными историями или просто шутили. До нас доносились их взрывной хохот и обрывки фраз. Вовка Потапов легко и непринужденно заворачивал рукав голубой рубашки и тоже смеялся, ничуть не волнуясь перед экзаменом. Лицо его загорело, а челка стала длиннее.

– Ты слушаешь меня или нет? – В голосе Вики прозвучало раздражение.

– Что?

– Я обещала доверить тебе тайну. Помнишь?

– Да, вроде был такой разговор.

– Ну… – Вика нарочно сделала длинную паузу и торжественно добавила: – Я переспала с Вовкой Потаповым.

Новость зазвенела в ушах и… И все. Никакие особенные чувства не побеспокоили душу. Я поняла, что даже не удивлена, будто Вика только что сообщила о походе в кинотеатр или магазин. Еще раз посмотрев на Вовку, поймав его пристальный взгляд, я отвернулась. Вспомнились наши разговоры, когда мы сидели за одной партой. Но слова прилетели и улетели, не оставив после себя ни тепла, ни холода.

– Поздравляю, – произнесла я, не представляя, что обычно говорят в подобных случаях.

– Ты ревнуешь? Конечно, ревнуешь. Ты же мечтала встречаться с Потаповым, а ему, оказывается, до тебя нет никакого дела. – Вика покосилась на Егора и сжала губы, явно о чем-то размышляя. А затем вернула внимание мне, ее глаза хитро щурились. – Почему ты не спрашиваешь, понравилось мне или нет? Получила ли я то самое удовольствие? Тебя должны интересовать абсолютно все подробности.

Я тоже покосилась на Егора и нервно поправила лямку рюкзака. Вдруг стало страшно от того, что он мог услышать хотя бы часть разговора. Услышать и понять, какие безумные тайны обрушиваются на меня в данную минуту…

– Мне кажется, подобные… м-м… отношения касаются только тех… м-м… кто в них непосредственно участвует, – многомудро протянула я и вздохнула с облегчением. Возможно, теперь Вика избавит меня от своей личной жизни.

– Вообще-то… – Она победно улыбнулась. – Мы уже два раза это делали. И было здорово. Но я поняла очень важную вещь… Глупо в моем возрасте замыкаться на одном парне. То есть, скажем прямо: я не мечтаю отправиться с Вовкой в загс через пару лет. Он хорош здесь и сейчас. Ясно? – Вика подалась вперед и продолжила тише: – Мне интересно попробовать с другими мужчинами, и я не собираюсь быть скромной тихоней.

Какое счастье, что в этот момент наша учительница устремилась к ступенькам и все дружно потянулись за ней.

– Надо идти, – кивнула я в сторону школы, и Вика недовольно поморщилась.

– Сейчас посадят каждого за отдельную парту и не спишешь. Когда уже эта школа закончится? – Развернувшись, слегка покачивая бедрами, она направилась к Егору. – Было приятно познакомиться. До свидания. Очень надеюсь, что Дженни скоро позовет меня в гости. Как же я скучаю по своей сестре… – Фразы прозвучали громко. Так, чтобы я услышала. И Вика, не оборачиваясь и не сомневаясь, что Егор смотрит ей в спину, пошла к девчонкам.

Но он не смотрел.

– Тебя заберет отец, – сказал Егор, приблизившись. На его лице застыло пуленепробиваемое равнодушие.

– Да, он говорил, – довольно ровно ответила я, желая как можно скорее уйти. Но ноги приросли к асфальту, точно я была крепостной и не смела сделать шаг без разрешения.

Егор снял очки и убрал их в карман, на переносице осталась тонкая красная полоска от оправы. И я ничего не могла с собой поделать, я стояла и смотрела на нее. И, наверное, это было спасением. Спина прямая, подбородок вздернут, мысли… Мысли только о полоске.

– Очень надеюсь, что мне больше не придется тратить на тебя время, – сказал Егор.

– Я тоже на это надеюсь, – из последних сил ответила я и решительно направилась к козырьку школы. От слез защипало в глазах, но я не расплакалась. Я же не была расстроена, просто иногда трудно справиться с нервным напряжением.

Четыре экзамена я сдала довольно уверенно. Баллы еще не выставили, но в душе уже вспыхивали фейерверки и никто бы не смог их погасить. И теперь я могла отдохнуть от Вики. Вернее, от тех откровений, которые она обрушивала на меня при каждой встрече. Хорошо, что меня отвозил папа. Я стояла рядом с ним почти до того момента, как нужно было идти в класс. Но пять-десять минут общения с Викой все равно случались, и я терпеливо слушала рассказы о Вовке Потапове.

А сам Вовка теперь немного сторонился меня, что безусловно было плюсом. «Привет, Дженни. Как дела? Настроение отличное?» На этом мы почти всегда расходились в стороны. Я отвечала кратко и удалялась.

– Андрей, мы все же должны представить твою дочь нашим знакомым, – за обедом в субботу сказала Елена Валерьевна. – Мы с тобой планировали сделать это после экзаменов, и теперь нет смысла откладывать. Меня постоянно спрашивают, сколько Дженни лет и как она выглядит. Честно говоря, я устала от этих вопросов, и самое лучшее – пригласить наших друзей в гости как можно скорее.

– Ты совершенно права, – ответил папа. – Но мы должны узнать мнение Дженни. – И он посмотрел на меня вопросительно и с улыбкой.

– Я согласна, – кивнула я, понимая, что есть такое слово «надо». Как бы я ни хотела держаться подальше от большого количества незнакомых людей, но в данном случае этого не получится избежать. Так чего тянуть?

– Отлично, вопрос решен. Лена, возьмешь на себя гостей?

– Да, конечно.

– Только, пожалуйста, не приглашай больше… – Папа задумался, видимо, не зная, какую цифру назвать.

– Больше пятидесяти, – подсказала Елена Валерьевна.

– Хорошо, пусть так.

– Устроим ужин у нас?

– Да, в «Конте-Конти». Закроем второй зал, уединимся и… вкусно поедим. – Папа подмигнул мне.

В свою комнату я вернулась сытая и довольная. Наверное, за прошедшие недели я окончательно и бесповоротно привыкла к новой жизни и больше не чувствовала себя некомфортно. Я даже привыкла к тому, что почти не виделась с Павлом. Иногда казалось, будто наши дружеские отношения – это сон или самая обыкновенная игра воображения. Но с другой стороны, не могла же я столько всего придумать?

Часа в четыре я устроилась за ноутбуком и в который раз принялась читать про Черногорию. Особенно мне нравилось рассматривать фотографии различных блюд. Я уже давно решила, что обязательно попробую бургер с плескавицей. Я просто глаз не могла от него оторвать!

Стук в дверь отвлек меня от гастрономических мечтаний. Секунду помедлив, я подскочила со стула и прижала ладонь к груди. Сердце дернулось, а в голове пронеслось: «Павел?..»

Он зашел, приблизился, остановился и огляделся, будто очутился в этой комнате впервые. А затем посмотрел на меня. Взгляд серо-голубых глаз показался усталым, но на губах Павла играла улыбка.

Спортивные штаны и синяя футболка с непонятной красной эмблемой на груди. Домашняя одежда. Наверное, Павел давно был дома и просто не пришел на обед.

Я улыбнулась тоже.

– Привет, Дженни, – сказал он и отчего-то коротко вздохнул. – Замотался… столько дел… Такое чувство, будто я не видел тебя долгих сто лет.

Мне захотелось сделать шаг вперед, но я сдержала порыв.

– Привет, рада тебя видеть.

– Ты обещала показать свои рисунки. Вот я и пришел. – Он развел руками, что, наверное, означало: да, задержался на тысячу лет, но так получилось. – Надеюсь, ты не передумала?

– Павел… – пробормотала я и тут же закусила губу, будто желала удержать слова в себе. Но какие? Я не имела представления. – Да, но… У меня ужасный бардак в рисунках. – Бросившись к шкафу, я достала с полки две папки и три блокнота. По пути я старалась сообразить, какие работы показать, а какие не стоит. – А ты спешишь? – Я повернула голову и встретила теплый взгляд Павла. Тот самый взгляд!

– Нет. – Он покачал головой, подошел к столу и, не дожидаясь разрешения, открыл первый блокнот. Сначала шли вполне нормальные рисунки. Вид из окна на яблони, Большая Медведица, блюдце с чашкой, ящерица, а за ней сразу черепаха, но потом… Роза одна, роза вторая, роза третья… На каждом листе. А затем бассейн. И в отдалении – фигура Павла.

Он ничего не сказал и открыл следующий блокнот. Роза, роза, роза… И наконец, к моей радости, потянулись сладкие рисунки: десерт с клубникой, торт с шоколадными украшениями, три конфеты и рядом яблоко…

– Здесь у меня старье всякое, – смутившись сказала я, когда Павел раскрыл первую папку.

– Это кто?

– Няня. Ну-у… Лиза. Я людей плохо рисую, но иногда очень хочется. Поэтому они все или в темноте, или вдалеке, или еще как-нибудь…

– Нет, ты хорошо рисуешь. – Павел положил папку на стол. – Мне нравится.

– Спасибо, но я объективна.

– А я?

– А ты не хочешь меня обидеть.

Закинув голову назад, Павел засмеялся. И я почувствовала себя самой счастливой на свете. Потому что он пришел. И потому что этот смех такой знакомый и… родной?

Я скучала.

Я очень скучала.

Обманывала себя, придумывала какие-то глупые объяснения, но в глубине души мечтала об одном: «Пусть будет как раньше».

– Дженни, Дженни… Когда вы улетаете в Черногорию?

– Приблизительно через месяц.

– Еще не скоро, – тихо произнес Павел, и по его интонации нельзя было понять, плохо это или хорошо. Сложив стопкой блокноты, он бросил на меня последний взгляд и направился к двери. – А я так и не научил тебя плавать, – добавил он и вышел из комнаты.

Ночью я никак не могла уснуть, раз пять подходила к окну и смотрела на Большую Медведицу. Я непрерывно перебирала по минутам тот день, когда мы с Павлом ездили в торговый центр. И плавали в бассейне. Пытаясь отыскать разгадку его странного поведения, я то расхаживала по комнате, важно скрестив руки на груди, то уныло плелась к кровати, то спускалась в столовую и пила воду. Конечно, я и раньше об этом думала, но сейчас невозможно было остановить поток мыслей, и в душе царствовал непокой.

Я хорошо помнила, как Павел в бассейне прикоснулся к моей щеке. И в глубине души знала, что… Он мне нравится. Не как брат.

«А если это стало слишком заметно? А если я сама все испортила? Но он же пришел посмотреть рисунки…»

Иногда логика терялась, а иногда, наоборот, я была слишком умна (ну, вроде) и в своих рассуждениях устремлялась в неизведанные дали.

Проснулась я, как ни странно, в девять часов и в довольно бодром состоянии. Быстро перекусив на кухне двумя бутербродами с сыром, выпив обжигающий чай, прихватив печенье с маком, я отправилась в библиотеку, где выбрала сразу три книги. В доме стояла тишина, и это мне нравилось. Никто не мешал продолжать вспоминать вчерашний вечер. Блокноты и папки с рисунками по-прежнему лежали на столе. Проходя мимо, я поглядывала на них и улыбалась.

«А я так и не научил тебя плавать», – последняя фраза Павла неожиданно вспыхнула и потребовала к себе внимания.

«Мне нужно научиться… Самостоятельно. И потом всех удивить. На глубину я, конечно, без подстраховки не проплыву, но в бассейне есть пара метров с удобным для меня дном. Туда-обратно, туда-обратно, и все получится… Главное – победить страх».

Купальник я надевала стремительно, мне не терпелось оказаться в бассейне. Вновь зайти в раздевалку, спуститься по гладкой металлической лестнице, коснуться воды. И я уже не обманывала себя, я с нетерпением ждала того момента, когда память обострит чувства. Павел учил меня плавать… Я хочу вернуться в прошлое и прожить этот момент еще раз.

«И я стану дельфином. Стану!»

Обогнув дом, я пошла по дорожке мимо скамеек и ступенчатых клумб. Теперь я знала, что бабушка любит цветы, и специально для нее к многолетним растениям каждую весну подсаживают махровые петунии, циннии, астры… Может, именно поэтому она часто стоит у окна? Любуется на свои цветочные владения. Но я сомневалась, что причина только в этом.

Открыв дверь, я зашла в просторное помещение бассейна, скользнула взглядом по деревянным лежакам, выстроенным в ряд около больших окон, и лишь потом посмотрела на воду.

Я была не одна.

Или Егор, или Павел…

Один из братьев плыл кролем к противоположному бортику. Брызги летели в стороны, и до слуха доносились отдаленные всплески воды. Я стояла не шевелясь, пытаясь понять: кто это? Но вряд ли в подобной ситуации можно отличить одного брата от другого.

Инстинктивно захотелось сбежать. И как можно скорее. Юркнув в раздевалку, я закрыла дверь, прижалась спиной к стене и попыталась превратиться в спокойную и сдержанную спортсменку, которой предстоит хладнокровно выиграть олимпийскую медаль. Но сердце колотилось как бешеное, и даже дышать ровно не получалось. Правда состояла в том, что я страшилась встречи и с Егором, и с Павлом. Вот только по разным причинам.

«Но он там… и уже плывет обратно… Я не смогу сбежать и при этом остаться незамеченной… Нужно было вернуться в дом. И все! – Я облизала пересохшие губы и попыталась достучаться до собственного разума. – Я сошла с ума. Ничего же не произошло. Искупаюсь, и все, какая разница, кто…»

Мысль оборвалась.

Как спуститься в воду, если в бассейне Егор? Как учиться при нем плавать? А ничего другого в воде я делать не смогу.

Повесив полотенце на крючок, я медленно принялась снимать спортивный костюм.

«Павел, это же ты, правда?.. Если честно, я боюсь встречи и с тобой. Вдруг ты не будешь рад? Вдруг сразу уйдешь? Или подумаешь, что я нарочно пришла, когда ты решил искупаться… Но… Павел, пусть это будешь ты! Пусть ты!»

Если бы на моем месте оказалась Вика, она бы выплыла из примерочной, как королевская яхта. Плавно и стремительно одновременно.

Но я, готовясь на всякий случай к худшему, вышла робко и не сразу посмотрела вперед. А когда подняла голову, то поймала… добрый взгляд Павла.

– Ты откуда взялась?! – крикнул он, держась правой рукой за дальнюю лестницу. И мгновенно поплыл ко мне. В его голосе угадывалась радость, что стало еще одним весомым плюсом. – Я не видел, как ты пришла. Спускайся, Дженни, – улыбнулся Павел, оказавшись совсем близко.

Наверное, самый лучший момент в жизни, когда счастье обрушивается на тебя без предупреждения. Когда оно окружает тебя со всех сторон, подталкивает вперед, щекочет шею и мешает соображать. Удивительно, я не упала в обморок, а сделала несколько решительных шагов и спустилась в воду.

– Я хотела сама попробовать научиться плавать.

– Раз я обещал, значит, мне и учить.

– А ты не торопишься?

– Нет.

– Ну-у… – произнесла я, подбирая слова. – Отлично.

Павел взял меня за руку и потянул за собой.

– Не бойся, плыви, я держу тебя.

То ли в прошлый раз я победила внутренний барьер, то ли счастье способно держать людей на воде, но почти сразу я поплыла. Легко и уверенно. И даже не испугалась, когда Павел отпустил меня.

– Я рядом, – на всякий случай сказал он.

Не представляю, сколько времени мы проплавали, я совсем не думала о минутах и часах. И пусть пока не получалось за одну попытку преодолеть приличное расстояние, но движения стали увереннее и дыхание сбивалось все реже и реже. Павел всегда находился поблизости. Я видела, как вода струйками стекает по его гладковыбритой щеке, как подпрыгивают в глазах голубые искры, как губы иногда вздрагивают или растягиваются в улыбку.

– Не устала? – спросил Павел, когда мы оказались в первой части бассейна, где ноги касались плиточного дна.

– Нет, – с легкостью ответила я.

– Наверное, на сегодня хватит. Пойдем одеваться.

– Еще чуть-чуть.

– Боюсь, тогда у тебя точно вырастут плавники, – пошутил Павел, но я уже угадывала смену его настроения. И интуиция подсказывала, что в ближайшее время мы вновь не будем видеться и общаться. Лицо Павла стало серьезным, он задержал на мне взгляд, а потом резко отвел его в сторону и направился к лестнице. – Пойдем, – добавил он.

– Подожди…

Павел остановился, развернулся и тряхнул головой, прогоняя оставшиеся капли.

– Хочется кофе. Посидишь со мной на кухне?

Слова прозвучали вроде обычно, но я уловила в них тень обмана. Так родители говорят с детьми, когда желают переключить их внимание на что-то другое. Будто кофе – меньшее зло. А главное – увести меня отсюда.

Но я не могла двинуться с места, я превратилась в жадину, желающую отвоевать у судьбы еще хотя бы пять минут счастья. И мне очень нужна была правда. Или половинка правды. Как уж получится…

– Павел, – начала я и замолчала, пытаясь подобрать именно те фразы, которые передадут беспокойство, но при этом не сильно обозначат чувства. – Мне иногда кажется, что ты не хочешь со мной общаться… Скажи, почему? Или я ошибаюсь?

Наверное, мне надо было похвалить себя за смелость. Я спросила о том, что действительно тревожило душу и что мечтала исправить.

– Тебе показалось, – ответил Павел, и его щека предательски дернулась. – Дженни, я к тебе очень хорошо отношусь. Обещай, что никогда не станешь сомневаться в этом. Если тебе понадобится хоть какая-нибудь помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне. Ты… замечательная. – Павел коротко улыбнулся и сделал шаг.

– Не думаю, что ты думаешь, что я думаю… М-м… – простонала я, поняв, что совершенно запуталась в словах. – Если я тебя чем-то обидела…

– Нет! – выдохнул Павел и сократил расстояние между нами. Его рука легла на мое плечо, ладонь поднялась чуть вверх, но затем скользнула вниз, и пальцы сжали запястье. – Дженни, держись от меня подальше, ладно? – быстро произнес Павел и добавил: – Рядом с тобой моя порядочность разбивается вдребезги. Тебе пятнадцать лет…

– Шестнадцать будет осенью, – на всякий случай уточнила я.

– Тебе пятнадцать, – повторил Павел, – а мне девятнадцать. Мы с тобой в разных весовых категориях, понимаешь? Я знаю, что и как делать, чтобы ты… – Он заглянул мне в глаза и замолчал.

– Мы же можем общаться как раньше. Ты проводил со мной много времени и…

Похоже, у нас получалось разговаривать только обрывками фраз.

– Я не хочу быть негодяем, Дженни. Если бы ты знала, как легко им стать… Именно оттого, что ты еще маленькая.

– Но почему?..

Я желала услышать более подробное объяснение, хотя до конца и не понимала, какая правда меня ждет. Плохая или хорошая?

– Почему?.. – тихим эхом повторил Павел. Его рука вновь устремилась вверх. Пальцы коснулись моей шеи, а затем потянули завязку купальника. – Потому что мне мало просто разговаривать с тобой, Дженни. Потому что я начинаю хотеть большего. А большее под запретом. – И Павел, противореча себе, медленно развязал бантик на моей шее.

Закрыв глаза, я превратилась в растерянную русалку, не понимающую, куда плыть: вверх к бушующим волнам или ко дну, где морские звезды светятся в темноте…

– Ты мне нравишься, – прошептала я, разрешая смущению окрасить щеки в розовый цвет. – И я не маленькая. В моем возрасте уже многое можно. Не знаю, как ты по-настоящему ко мне относишься, но…

Я очень боялась услышать смех. Дрожь смятения пронеслась по телу, и я открыла глаза. Наши взгляды встретились.

Павел опустил завязки с моих плеч, и они заволновались на воде, но грудь еще оставалась прикрытой верхней частью купальника.

– Дженни, гони меня. Я окружу тебя вниманием и заботой, я стану самым лучшим на свете. Мужчине не сложно добиться расположения неопытного и прекрасного создания. Ты окажешься в ловушке. Так не подпускай меня к себе, потому что я не оставлю тебе шанса к отступлению.

Павел быстро направился к лестнице, взлетел вверх и устремился к одной из раздевалок. До меня долетали его тяжелые босые шаги…

По коже поползли мурашки оттого, что неожиданно стало холодно. Холодно без Павла. Я привела в порядок купальник, сделала несколько нервных гребков, осознала бесполезность действий (невозможно согреться, невозможно…), подошла к лестнице и прислонилась к ней лбом.

«Рядом с тобой моя порядочность разбивается вдребезги. Тебе пятнадцать лет…»

– Почти шестнадцать, – упрямо повторила я.

«Дженни, держись от меня подальше, ладно?»

Когда хлопнула входная дверь и Павел ушел, я выбралась из воды.

Иногда собираешься упростить ситуацию, а она становится сложнее и тяжелей. Но стоит ли о чем-то сожалеть, если в глубине души постоянно вспыхивает надежда и каждое прошедшее мгновение наполняет тело звенящей радостью? Правда, радость перемешана с отчаянием и грустью.

Шок прошел. Я почти согрелась.

Теперь я знала точно… Хорошо мне будет только с Павлом.

Он не просто нравится, и это вовсе не глупая детская влюбленность, это нечто большее. Настолько большее, что я готова послушаться Павла, лишь бы он не переживал.

Он не хочет, чтоб я приближалась? Пусть так.

Наши отношения должны быть сдержанными? Договорились.

Но однажды Павел поймет, что я взрослая, мне можно доверять и…

«Я ему нравлюсь… Нравлюсь! И это по-настоящему!»

Чувства крутились, вертелись, сталкивались друг с другом и обещали еще долгие метания.

Проходя мимо клумб, я подняла голову. Из окна на меня смотрела бабушка, и это было настолько явно и открыто, что никаких сомнений не осталось. А стоило зайти в дом, как почти сразу пиликнул мобильный телефон. Пришло сообщение: «Дженни, буду благодарна, если ты выпьешь со мной чаю. Сейчас. У меня есть отличное ореховое печенье. Жду тебя».

Каждый раз попадая на территорию бабушки, я испытывала странные ощущения. Будто телепортируешься в другое измерение и при этом пытаешься угадать, что тебя ждет впереди. Мои визиты были короткими, и в основном я совершала их для того, чтобы сделать приятное папе.

Мы с бабушкой больше не возвращались к теме прошлого. А вели себя как родственники, которые долго не виделись и теперь стараются быть вежливыми и не надоедать друг другу. Опасения, что бабушка начнет активно вмешиваться в мою жизнь, не оправдались. Она предпочитала наблюдать… А возможно, ждала, когда я привыкну к новой обстановке.

– Как проходят занятия плаванием? – спросила бабушка после дежурного разговора о погоде.

– Хорошо. Я уже могу преодолеть метров десять.

– Уверена, что бы ты ни задумала, рано или поздно это обязательно случится. Ты из упорных особ, – улыбнулась бабушка, и ее серые глаза блеснули удовольствием. – Как же приятно осознавать, что моя внучка – человек целеустремленный. Дженни, я горжусь тобой.

– Я просто очень хочу купаться в Черногории. Стоять на берегу скучно, – пряча неловкость от похвалы, пояснила я.

– Не забудь рассказать о своих успехах папе. Он непременно обрадуется.

– Да, обязательно.

Я побывала не во всех комнатах бабушки и даже не знала, сколько их. Сегодня она принимала меня в маленькой гостиной, оформленной в спокойных бежевых тонах. Компактный диван, узкий книжный шкаф и круглый столик с тремя стульями – вот и вся мебель. Но каждый предмет интерьера казался специально созданным для бабушки. Бархатная ткань, узорчатая кайма по краю скатерти, резные углы шкафа, три цветущие фиалки в белых горшках на подоконнике, часы с кукушкой на стене… Взгляд выхватывал детали, и я с относительным спокойствием слушала бабушку.

– Надеюсь, с мальчиками у тебя складываются хорошие отношения, – произнесла она и внимательно посмотрела на меня. В ее взгляде читалось: «Я все знаю. Вы с Павлом явно перешагнули родственную черту». – У них разные характеры, и мне это нравится. Скажи, Дженни, хорошо иметь двух старших братьев?

«Просто отлично. Особенно если учесть, что один из них меня тихо ненавидит, а без второго мне плохо…»

– Да, – коротко ответила я и мысленно полетела в бассейн к Павлу. Рука, плечо, шея… Я отлично помнила нежный путь прикосновений. И мне требовалась определенная сила воли, чтобы вести себя как обычно: сидеть и спокойно разговаривать с бабушкой.

«Павел, где ты сейчас и что делаешь? Надеюсь, не сердишься на меня… Как бы я хотела сказать тебе, что… ты самый лучший».

Конечно, бабушка видела, как сначала из бассейна вышел Павел, а затем уже я. Но ничего особенного в нашем желании искупаться утром не было. Не по расписанию же в семьях ходят плавать. Опущенные жалюзи скрывали от посторонних глаз подробности нашего общения с Павлом. Мне не о чем было беспокоиться. Но я беспокоилась.

Зеленый чай в тонкой фарфоровой чашке и четыре круглых печенья, по всей видимости, составляли поздний завтрак бабушки. Сделав глоток чая, она посмотрела в окно и будто небрежно произнесла:

– Кажется, Павел тоже собирается со своей девушкой на отдых. Я забыла, какую страну они выбрали.

– Наверное, одну из тех, что рядом с морем, – услышала я свой голос и удивилась тому, как ровно прозвучал ответ.

– Скорее всего. Лето для того и создано, чтобы наслаждаться солнцем и всячески баловать себя. – Задумчивость облаком слетела с бабушки, серые глаза заискрились, и, улыбнувшись, она добавила: – Приходи ко мне почаще, Дженни. Я хочу стать тебе другом. Тем человеком, которому ты сможешь доверять. Поверь, иногда совет очень важен и нужен. А давать советы я уж точно умею. – Она усмехнулась, откинулась на спинку стула, положила ногу на ногу, легким движением руки убрала складку на юбке и превратилась в даму с картины. Например, с той, что называется «Графиня пьет чай». – Как бы мне хотелось уберечь тебя от ошибок, Дженни. Хотя это невозможно, жизнь не бывает гладкой.

– Вряд ли я много напортачу в ближайшее время, – улыбнулась я. – Школа закончилась, а почти все каникулы я проведу дома.

«Это меня и беспокоит», – читалось на лице бабушки. Несколько секунд она смотрела на меня молча, приподняв идеально накрашенные брови.

Вернувшись в свою комнату, я плюхнулась на кровать и уставилась в одну точку. Я всегда гнала мысли о Даше прочь, и надо сказать, это получалось неплохо. Но теперь, когда я чуть-чуть имела право на ревность, воображение принялось рисовать четкие образы, от которых невозможно было отмахнуться.

«Почему мне только пятнадцать? Почему?!»

Я представляла, как Павел и Даша идут в кино. Его рука лежит на ее талии.

Как они сидят за столиком в ресторане. Он поднимает бокал и говорит тост: «За тебя. Ты самая лучшая».

И он целует ее…

– Бабушка, – тихо произнесла я, – ты же специально заговорила со мной о девушке Павла, да?

В среду мы посетили банк, где я получила карту.

– Дженни, время от времени я буду переводить тебе деньги на карманные расходы. Пожалуйста, трать их, не стесняйся. Тебе нужно встречаться с сестрой, с одноклассниками, ходить по магазинам… Помни, ты всегда можешь рассчитывать на нашего водителя Кирилла. Только, пожалуйста, предупреди о поездке заранее. Кстати, Егор с Павлом тоже могут отвезти тебя куда потребуется, но, увы, они редко бывают дома. И еще они вечно заняты, как и я. – Папа улыбнулся и в качестве извинения развел руками, мол, ну что ж поделать, много работы.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – искренне выдохнула я, радуясь вовсе не деньгам. В ближайшее время мне и тратить их было не на что. Но карта – это весомый атрибут взрослый жизни, во всяком случае, мне так казалось. Взяв ее в руки, я выросла минимум на три сантиметра. Сразу. В один миг. – Она очень красивая.

Пять дней пролетели незаметно. Я держала дистанцию, не старалась «случайно» оказаться рядом с Павлом, не кидала в его сторону вопросительных взглядов. За столом во время завтраков, обедов и ужинов мы просто ели, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами.

Я превратилась в младшую сестру.

Мое поведение было безупречно.

Если бабушка что-то и подозревала, то теперь она вряд ли нашла бы подтверждение своим догадкам.

И на расстоянии я чувствовала благодарность Павла. Невидимая, она летела ко мне и проникала с воздухом в легкие. А затем оставалась в груди и теплилась целый день.

«Позвони, когда сможешь поговорить. И чтоб никого не было рядом! Вопрос срочный!» – в пятницу пришло сообщение от Вики.

Прихватив книгу, я отправилась в сад и устроилась на скамейке под яблоней. Проблема вполне могла оказаться ерундовской, но плохое предчувствие настойчиво торопило набрать номер Вики.

– Ну что? Ты там хорошо устроилась? А я тут, между прочим, на грани нервного срыва. Замучилась совсем, – начала Вика и, не дав возможности вставить слова, резко добавила: – Лизе плохо, еле ноги передвигает, а лечиться не хочет. Вернее, скрывает от родителей свое состояние. И что делать, если она умрет? Мать меня вообще затюкает или найдет новую няньку, а это будет совсем уж безумием!

Быстро отложив книгу, я резко встала и заходила по дорожке, стараясь смириться с ужасной новостью. Дыхание перехватило. Я взмахнула рукой, будто таким образом получилось бы остановить словесный поток Вики. Но она тараторила и тараторила:

– …ты бы слышала, как Лиза дышит… Хрипит! А ее давление? Ничего не понимаю в давлении! При родителях еще держится, а как за угол зайдет, так к стене привалится и бледная вся…

– Подожди, – наконец прервала я Вику. – Пожалуйста, давай по порядку. Как давно она стала плохо себя чувствовать? И где Лиза сейчас?

– Неделю болеет точно. А сейчас в комнате у себя. Отца с матерью дома нет, так она хоть легла отдохнуть.

– Какие у нее… эти… как их… – От нарастающего волнения я забыла нужное слово. – Симптомы какие? Хрипит, давление… Что еще?

– Бледная, почти белая, – уже более спокойно ответила Вика. – И учти, она просила тебе ничего не рассказывать. Не хочет тебя волновать. Говорит, нечего беспокоиться, само пройдет, не в первый раз.

– Я должна поговорить с Лизой.

– Нет! Она же мне доверять перестанет! Я ей слово дала. Знаешь, как мне здесь трудно? И как все надоело?! – Голос Вики дрогнул. – Ты умотала, а я тут разбирайся…

– Но мы должны помочь Лизе. Мы должны записать ее к врачу.

– Какая ты умная, – протянула Вика и фыркнула. – Уж, наверное, я этим занимаюсь с утра и до вечера. И между прочим, я уже уговорила Лизу на обследование. Только пришлось наврать немного… Если бы не ее страх, а она боится, что сляжет и мои родители ее выгонят, то она бы вообще ни на что не согласилась.

Вернувшись на скамейку, я глубоко вдохнула и выдохнула. Нечего паниковать, наоборот, в подобных ситуациях необходимо сохранять хотя бы относительное спокойствие.

– Ты молодец! – искренне похвалила я.

– Знаю, – усмехнулась Вика. – Проблема в том, что Лиза не может десять раз ездить на обследование. Кто ж ее отпустит? Да и маман ей вопросы задавать начнет… О-о-о, как я устала под всех подстраиваться!

– Я поговорю с папой. Уверена, он непременно поможет…

– Дженни, у тебя есть мозг? – Вика издала еще один продолжительный стон. – Во-первых, не надо вмешивать взрослых. Я знаю, что скажет твой папа: «Вы сошли с ума, человека надо спасать, Лиза будет ходить по врачам столько, сколько нужно». И Лиза никуда не поедет и меня проклянет. Твой отец еще надумает с моими родителями поговорить, вот будет здорово! Во-вторых, я уже все организовала. Тетя Вовки Потапова работает в хорошей клинике, и она пообещала сделать обследование за один день. Результаты, конечно, сразу не скажут, но потом можно съездить еще раз или по телефону с врачом поговорить… Короче, Вовка все устроит. Но клиника платная, понимаешь? В общем, я свою лепту внесла, остальное ложится на твои плечи. Совесть включи. Это же у тебя папа богатый, вот и раздобудь как-нибудь деньги.

Информация обрушилась стремительно, и я не сразу смогла выплыть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Но в душе уже жила уверенность, что с проблемой справиться можно. Главное – Лиза согласилась поехать в клинику.

Вика вовсе не преувеличивала: если няня сказала «нет», то переубедить ее практически невозможно. «Не нужны мне ваши врачи, глупости все это», – услышала я ее голос.

– Значит, Лизе действительно плохо, если спорить она с тобой не стала.

– Она спорила, но потом все же решилась. И, конечно, я не сообщила ей, что обследование платное. Наврала, что по знакомству, через тетку Вовки. Мол, она у него главврач, предлагает помощь, и когда еще такая возможность представится? Ну и все такое. Сочинила сказку и преподнесла в лучшем виде. Лиза на меня ворчала два часа, а потом вопросы еще задавала. Но ты же знаешь, я могу обтяпать любое дело, – не без гордости подчеркнула Вика. – А к утру у нее опять давление подскочило, и рука левая отниматься стала. Ну, куда уж отказываться? Согласилась! Ты деньги найдешь?

– А сколько нужно?

Вика назвала сумму, и я поняла, что перечислениями на карманные расходы никак не обойтись…

– Да, постараюсь.

– У тебя еще карта не появилась?

– Появилась, – эхом ответила я и сокрушенно подумала: «Как жаль, что купюры не растут на деревьях».

– Тогда переведи мне деньги, когда раздобудешь. Придумай что-нибудь. Если надо, тоже наври. У тебя отец же добрый. И не тяни, слышишь? Тебе там хорошо, а я уже устала эти хрипы слушать.

Попрощавшись с Викой, я закрыла глаза и сосредоточилась. Невозможно представить, что я зайду в кабинет к папе, остановлюсь напротив письменного стола и… начну врать. И при этом еще попрошу большущую сумму денег.

Да пол под ногами разойдется в стороны и я рухну в бездну!

Это был не тот путь, по которому следовало идти. Неожиданно к горлу подступил ком, и я сжала губы, стараясь сдержать слезы. Нет ничего хуже беспомощности, она змеей-веревкой подползает к сердцу, опутывает его и крепко затягивает узел. А потом ждет, когда ты сдашься, чтобы отпраздновать победу.

Направляясь к дому, я вспоминала, как Лиза долгие годы заботилась обо мне. Именно ей моя мама доверила тайну своей любви. И именно няня написала письмо Андрею Дмитриевичу Уварову. Моему отцу.

«Лиза, держись, я обязательно что-нибудь придумаю».

Я бы непременно позвонила или написать няне, но сейчас я не должна была этого делать. Она могла догадаться… Могла. Как жаль, что в такую трудную минуту рядом с Лизой оказалась Вика, а не я!

Телефон запел, и я приняла вызов.

– Дженни, – раздался голос бабушки, – будь добра, зайди ко мне. Завтра ужин в «Конте-Конти», и нам с тобой надо обсудить все детали. Ты уже выбрала платье?

– Нет, – тихо произнесла я и тяжело вздохнула. Теперь меньше всего хотелось оказаться в ресторане на званом ужине. «Придется улыбаться и, возможно, танцевать». Но разве душа просила этого?

– Принеси все, что у тебя есть. Лена хвалила бледно-голубое, возможно, мы на нем и остановимся.

– Хорошо.

Последние дни Елена Валерьевна находилась в приподнятом настроении. То она утверждала список гостей, то выбирала пригласительные, то вычеркивала и добавляла блюда в меню. Папа посмеивался по-доброму и говорил, что мое знакомство с родственниками и друзьями семьи можно провести гораздо проще. Но Елена Валерьевна отвечала: «Дорогой, речь идет о твоей дочери, а значит, все должно быть на высшем уровне». Папа благодарно улыбался жене, и она победно улыбалась в ответ. А я представляла, как знакомлюсь сразу с пятьюдесятью гостями…

Елена Валерьевна скучала, если не происходило каких-либо встреч. И к завтрашнему дню она готовилась с удовольствием. Со вторника я слышала ее смех и нескончаемые телефонные разговоры. И я знала, Елена Валерьевна уже выбрала наряд и пригласила к трем часам чуть ли не половину мастеров салона красоты. «Дженни, тебе тоже сделают маникюр и приведут в порядок волосы. Не сомневаюсь, ты будешь выглядеть замечательно».

Прихватив платья, я отправилась к бабушке. Но мысленно я то продолжала разговор с Викой, то пыталась поддержать Лизу, страдающую от давления и хрипов, то задавалась вопросом: а где взять деньги?

– Дженни, давай договоримся, что ты больше не будешь сутулиться. – Бабушка взяла платья и отошла в сторону, оглядывая меня с головы до ног. Я уже знала этот цепкий взгляд, но сейчас он ничуть не задевал меня. – Какая же ты хорошенькая. У тебя аристократическая внешность, и когда ты это прочувствуешь… – бабушка многозначительно улыбнулась, – …случится страшное.

– Что именно?

– В тебя начнут влюбляться мужчины. Обычное дело. – Она пожала плечами и принялась раскладывать платья на диване. – А это, моя дорогая, тяжелое испытание. Я за разумный подход к браку. Однако найти своего человека весьма сложно.

– Пока я никого искать не планирую. Мне надо учиться, а потом… А потом я поступлю в институт.

– Пожалуй, я похвалю тебя, Дженни. Несмотря на мой древний возраст, я считаю, что женщина должна уделять достаточно внимания и времени своей карьере. Твой отец – обеспеченный человек. – Бабушка выдержала паузу, взяла бледно-голубое платье и поднесла его ко мне. – Конечно, я горжусь сыном… Бизнес Андрея имеет много направлений. Наступит день, Дженни, когда тебе нужно будет занять важное место рядом с отцом. У тебя появятся обязанности, и ты должна быть готова к этому. Знаешь… – Бабушка чуть вздернула подбородок. – Я, пожалуй, соглашусь с выбором Лены. Голубое платье тебе особенно идет.

Я подозревала, что бабушка ничего не говорит и не делает просто так. Но сейчас я была не в состоянии разгадывать очередной ребус.

– Пусть будет голубое, – согласилась я.

– Я вижу, тебя что-то беспокоит… Кажется, ты не слушаешь меня. Дженни, скажи, что случилось, и я помогу. – Бабушка прищурилась, точно хотела добраться до моего мозга и прочитать правду. Ее лицо стало напряженным, а через пару секунд промелькнуло раздражение или досада. Видимо, украсть мысли не получилось.

«А если попросить деньги у бабушки?» Но я сразу зачеркнула эту идею. Невозможно отдать приличную сумму подростку и при этом не поинтересоваться, а на что он собирается ее потратить. Любого взрослого человека подобная просьба обязательно напугает.

– Я немного волнуюсь, как все пройдет завтра, – не моргнув глазом соврала я. – Слишком много незнакомых людей и… И я одна.

– Дженни, ты не одна. Мы будем рядом с тобой. И поверь, через десять минут добрая половина присутствующих забудет о твоем существовании. После первого бокала вина обычно начинаются или пустые, или рабочие разговоры. – Бабушка усмехнулась. Неожиданно ее взгляд смягчился, и она продолжила участливым тоном: – Дженни, пожалуйста, не обращайся ко мне на «вы». Внучки так с бабушками не разговаривают. Боюсь, если ты привыкнешь, то… то это будет уже навсегда.

– Хорошо. Я постараюсь.

До своей комнаты я не дошла. Притормозив около лестницы, я свалила платья в кресло и села рядом на край дивана.

«Если тебе понадобится хоть какая-нибудь помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне».

– Павел, – прошептала я и принялась нервно кусать губы.

В глубине души я знала, к кому в конце концов устремятся все дороги… Но в висках стучало ледяное слово – «невозможно». Как я приду к Павлу? Как перешагну порог комнаты? Где найду подходящие фразы?..

«О, если бы нужно было попросить что-то другое… Что угодно, но только не деньги! И не сейчас… не после того, как между нами…»

Медленно поднявшись с дивана, оглядевшись, будто я вор, которого могут поймать на месте преступления, я отправилась вниз по лестнице. Первая ступенька, вторая, третья… Спуститься на первый этаж, повернуть направо и еще немного пройти. Это так легко и неимоверно сложно одновременно.

Если бы Павла не было дома, я принялась бы холить и лелеять свою трусость. И радовалась бы, что разговор откладывается на несколько часов.

Но он уже вернулся.

– Можно? – осторожно спросила я, замерев на пороге. Дверь была распахнута, и стучаться не пришлось. Павел сидел за ноутбуком, и несколько секунд я следила за тем, как его пальцы летают по клавиатуре.

– Дженни? – Он поднялся, взъерошил волосы, улыбнулся и сделал пару шагов вперед. – Добро пожаловать. Подожди… Ты почему такая бледная? Что-то произошло?

– Нет, – торопливо ответила я, готовясь сказать главное.

Павел подошел к двери, закрыл ее, развернул меня к себе и потребовал:

– Рассказывай. Ясно же, что ты заглянула в гости не просто так. И, пожалуйста, не волнуйся. Ну, Дженни, смелее.

Он убрал прядь от моего лица и вновь улыбнулся, видимо, опасаясь, что я превращусь в пугливого воробья и упорхну в неизвестном направлении. Если бы я имела такие способности…

– Помнишь, ты говорил, что я могу обратиться к тебе за помощью?..

– Конечно, и не собираюсь отказываться от своих слов.

Павел погладил меня по руке, подбадривая. И это простое движение подействовало успокаивающе. Ощущения оказались очень приятными, и я бы с радостью испытала их вновь. Но сейчас требовалось сосредоточиться совсем на другом.

– Понимаешь… мне нужны деньги, – выдохнула я и уставилась в пол. Так было легче услышать ответ.

– Сколько? – просто спросил Павел.

Назвав сумму, я чуть приподняла голову и торопливо добавила:

– Я верну. Не знаю когда. Через тысячу лет, наверное, но верну. Обещаю.

Голос несколько раз дрогнул, стыд сковал тело, и я стала сухим поленом, у которого болят все сучки. Павел притянул меня к себе, обнял, и моя щека прижалась к мягкой ткани его футболки.

– Дженни, я должен тебя спросить, зачем тебе столько денег? – немного помолчав, сказал он в мою макушку.

– Знаю, – всхлипнула я.

– И?

– Я не собираюсь тратить их на что-то бестолковое… Разное же в жизни случается… То есть у меня ничего не случилось! И деньги нужны вовсе не на какое-то плохое дело…

– Уже лучше, но хотелось бы подробностей.

– Я не могу сказать правду. А врать не стану.

– Дженни, если бы ты была какой-нибудь… м-м… ветряной особой, я бы не слишком переживал. Я бы решил, что ты мечтаешь купить себе кучу всякой ерунды. Огромную кучу. – Павел усмехнулся. – Но ты не такая. А значит, что-то произошло. Подумай, могу ли я дать денег, не получив объяснение? Как бы ты поступила на моем месте?

– Хорошо, я скажу, но не все… У одного близкого мне человека проблемы со здоровьем. Не у меня, честно! – Я отстранилась и заглянула Павлу в глаза. Теперь, когда я озвучила часть проблемы, стало значительно легче. – И нужно сделать обследование. Только об этом никто не должен знать. И, пожалуйста, не задавай больше вопросов, – взмолилась я, не сомневаясь, что у Павла их сейчас миллион.

– Ладно, – ответил он. – Переведу ближе к вечеру. Но давай договоримся: если тебе что-то понадобится еще… ты придешь, и мы поговорим более обстоятельно. Будь уверена, я не собираюсь с кем-либо делиться твоими тайнами.

– Обещаю, – ответила я и робко улыбнулась. Я бы хотела опять прижаться к Павлу. И, наверное, стало бы легче, если бы я рассказала ему про Лизу и свои страхи. Но я не имела права рисковать. – Спасибо. Ты даже не представляешь, как трудно было поговорить с тобой об этом и… Я тебе бесконечно благодарна. Честное слово!

– А ты даже не представляешь, как я рад, что ты пришла. – И он сделал шаг назад, будто хотел добавить: «А теперь тебе лучше уйти».

Я послушно направилась к двери, но на полпути обернулась и торопливо сказала:

– Ты самый лучший. И я никогда не буду думать иначе.

Выскочив из комнаты, я взлетела по ступенькам вверх, хлопнула дверью своей комнаты, устремилась к окну и посмотрела на небо. Туда, где ночью появляется Большая Медведица. И прошептала:

– Теперь все непременно будет хорошо.

В десять часов вечера пиликнул мобильник. Это Павел перевел деньги.

«Спасибо», – написала я.

«Не за что», – ответил он, добавив улыбку.

– Вовка договорился с теткой, и Лиза поедет в клинику сегодня к двум часам. Она вроде уже настроилась на общение с врачами. А ты молодец, быстро раздобыла деньги, – похвалила меня утром Вика.

– Результат обследования когда будет готов?

– Понятия не имею. Дней через пять, наверное… Спрошу потом у Вовки.

– Напиши, когда Лиза вернется.

– А что написать?

– Мне важно знать, какое у нее будет самочувствие. От переживаний давление может и подскочить.

Получив от Вики не слишком-то убедительное обещание, я тем не менее вздохнула с облегчением. Настроение повысилось, и за завтраком я согласилась абсолютно на все предложения Елены Валерьевны. «Туфли надень бежевые, волосы давай поднимем. У тебя красивая шея, ее нужно продемонстрировать миру. Но ничего сверхсложного сооружать не станем, это лишнее… Подберем простую и одновременно художественную прическу. Легкая небрежность всегда в моде». Елена Валерьевна попросила покрутиться и, похвалив мою фигуру, неспешно удалилась к себе. А я после ее слов принялась ловить свое отражение в стеклянных дверцах шкафов и в зеркалах.

Я менялась.

И менялась стремительно.

Мне уже нравилась фигура. И глаза. И, пожалуй, губы. Я не знала, вырасту еще или нет, но, наверное, пять дополнительных сантиметров не помешали бы…

«Хотя с каблуками будет уже перебор… Нет, пусть останется именно такой рост».

– У меня самая красивая дочь на свете, – проходя мимо, сказал папа, и я широко улыбнулась.

Тысячу долгих лет мне не хватало таких слов. Я втянула их в легкие с воздухом и поселила в душе навсегда. Непременно хотелось сберечь их, и я была уверена, что еще миллион раз вспомню эту приятную минуту.

Сразу после обеда начались приготовления к ужину в «Конте-Конти». К четырем часам мне сделали маникюр, укладку и легкий макияж. Благодаря суете и новым впечатлениям я нервничала значительно меньше. Лиза уже точно была в клинике, и я верила в ее скорое выздоровление. Конечно, было бы здорово, если бы Вика написала хоть что-нибудь, но раньше восьми не стоило ждать сообщений.

Папа предупредил, что время семейного сбора в гостиной – семнадцать часов. Однако я никак не могла заставить себя спуститься. Представляя, как взгляды одновременно устремятся в мою сторону, я медлила и совершала очередной круг по комнате.

«Перестань… У тебя мания величия. Никто и не подумает на тебя смотреть», – пыталась я себя вразумить, но не слишком-то получалось.

Но в семнадцать часов и пять минут я наконец-то дернула ручку двери.

Я никогда не была такой… симпатичной. Короткое голубое платье подчеркивало все достоинства фигуры (а они у меня теперь были), каблуки делали мои ноги длиннее, прическа открывала шею. Я шла непринужденно и отчего-то казалось, будто легкий ветерок дует мне в лицо. Похожие трепетные моменты точно можно увидеть в романтических фильмах.

Как я и предполагала, все давно уже собрались внизу. И взгляды устремились именно ко мне.

Бабушка походила на поэтессу Серебряного века. Прямое серое платье с тонкой полоской светлых кружев по подолу, длинные белые бусы, завязанные узлом, лаковые туфли и маленькая лаковая сумочка. Волосы, разделенные на пробор, лежали волнами и обрамляли лицо.

– Дженни, ты чудесна, – произнесла бабушка.

– Спасибо, – выдохнула я, не зная, нужно ли говорить ответный комплимент.

Елена Валерьевна выбрала длиннющее платье. Она всегда была ухоженной и красивой, но сейчас, пожалуй, у нее был более яркий макияж, а в ушах сияли бриллианты. Не то чтобы я в них разбиралась, но интуиция подсказала: это именно они.

Мужская часть семьи устроилась около окна. Папа, Егор и Павел о чем-то разговаривали. Я нарочно не обращала на них внимания. Смущение уже стучалось в душу, и приходилось старательно оттягивать момент, когда оно все же распахнет дверь и скажет: «А вот и я!»

– Дженни, – произнес папа и подошел ближе, счастливо улыбаясь. Он обнял меня и поцеловал в висок. – Друзья, это моя дочь! – громко и с гордостью добавил он.

– Поверь, мы об этом знаем, – с нотой удовольствия произнесла бабушка.

– Я репетирую. Именно так я и скажу, когда мы приедем в «Конте-Конти».

Я почувствовала взгляд… или два взгляда… И посмотрела на Павла и Егора. Они стояли рядом, одетые очень похоже. И мне сразу вспомнилось наше знакомство и то удивление, которое я испытала. Все же близнецы – это определенное чудо природы. Нечто невозможное и при этом реальное.

Павел выбрал свободную льняную рубашку светло серого цвета и темно серые брюки.

Егор выглядел чуть более официально. Он надел белую рубашку и черные брюки.

«Одинаковые глаза… одинаковые носы… губы…»

Они оба смотрели на меня, и несколько секунд я мужественно выдерживала два разных взгляда, а потом отвернулась. Очень сложно одновременно впитывать доброту и презрение. А именно эти чувства летели ко мне от Павла и Егора. Доброта походила на нежное облако, а презрение – на отточенную стрелу.

– Поехали, – скомандовал папа, и мы двинулись к двери.

– Андрей, думаю, будет замечательно, если ты пригласишь Дженни на танец. Во-первых, танец отца и дочери – это всегда красиво, – смахивая пушинку с рукава, сказала бабушка. – Во-вторых, вечер потечет в правильном русле. В семейном. А о работе еще успеете наговориться. Мальчики, вас тоже попрошу пригласить Дженни. Пусть все видят, что вы обожаете младшую сестру. Это же правда. – Бабушка улыбнулась, и ее серые глаза вспыхнули.

– Мы так и собирались поступить, – с легкостью произнес папа. – Да, мальчики?

– Да, – раздался за спиной голос Павла.

– Конечно, – ответил Егор.

Ресторан встретил нас приглушенным светом люстр, плавной музыкой, пестрыми закусками на столах и суетой официантов. Теперь я с еще большим интересом изучала обстановку, вспоминая до мельчайших подробностей первую встречу с папой. Вот мозаика из кусочков черно-белых фотографий. Аквариум с устрицами. Подсвеченная барная стойка. Винные шкафы. Сияющие висюльки на одной из стен, напоминающие дождь…

Бизнес папы пока не имел для меня четких очертаний. Я вряд ли могла вникнуть в вопросы инвестиций, недвижимости и ценных бумаг. Но ресторан – это другое дело! Вот же он. Широкие уютные кресла, белоснежные тарелки, светильники из туманно-желтого стекла, искрящиеся бокалы… Ко всему можно прикоснуться и удивиться: неужели «Конте-Конти» принадлежит только семье Уваровых?

Гости уже начали собираться, и наше появление вызвало определенное оживление. «Друзья, это моя дочь!» – как и планировал, произнес папа, и мы подошли к каждому столику, чтобы поздороваться и обменяться парой фраз.

– Какая хорошенькая…

– Андрей, безусловно, Дженни похожа на тебя…

– Чудесно, что вы нашли друг друга…

– Обязательно приезжайте к нам, Вадик будет очень рад… в декабре ему исполнилось шестнадцать, вы почти ровесники…

– А кем ты собираешься стать? Ты уже выбрала профессию?

– Надо же, тебя назвали в честь бабушки… Как мило!

Конечно, имена гостей улетучивались сразу. Но я запоминала лица, а некоторые даже мысленно прорисовывала. Со мной общались весело и дружелюбно, а папу поздравляли так, будто я родилась только что и ему еще нужно съездить за мной в роддом. Папе жали руку, говорили приятные слова и даже давали короткие советы по воспитанию подростка. Отвечая весело, он старательно сглаживал шероховатости летящих к нам фраз. Пройдя по периметру зала, я получила пять подарков в красивых ярких пакетах и одну большущую шоколадку с орехами.

– Дженни, если бы ты знала, как я счастлив, – сказал папа, когда мы вернулись к нашему столику. – Я сожалею лишь об одном – что не растил тебя с самого рождения.

– Ничего страшного. – Бабушка подняла бокал вина. – Главное – вы встретились именно тогда, когда Дженни нужна поддержка. Ей необходимо получить хорошее образование и занять свое место в жизни. Рядом с тобой, Андрей. И рядом с мальчиками.

– Да, мама, конечно. И, возможно, сразу после отпуска мы с Дженни наметим пару-тройку институтов.

– Не рано? – улыбнулся Павел.

– Самое время, – ответила бабушка.

– Ты молодец, Дженни. Хорошо держалась, – похвалила Елена Валерьевна и, многозначительно приподняв бровь, добавила: – Надеюсь, мы и дальше сможем тобой гордиться.

– Я стараюсь… – произнесла я, не зная, что еще сказать.

Елена Валерьевна просила называть ее по имени, но пока у меня не получалось перейти к более простому обращению. Да и в глубине души я не хотела этого. Иногда даже казалось странным, что Павел и Егор – ее сыновья. Скорее, Елена Валерьевна выглядела как их старшая сестра. Ну, почти. Поэтому имя в разговорах я по-прежнему не упоминала. Так было легче.

– Андрей, потом передай мою благодарность шеф-повару. Как же тебе с ним повезло. Кальмары прекрасные, я съела куда больше, чем собиралась, – с театральным вздохом произнесла бабушка и добавила: – А вечер только начался.

Мне нравилось, что гости сидят за отдельными столиками, а не за одним длиннющим столом. Мужчины, женщины и дети ходили туда-сюда, общались, а я следила за ними, старательно отвлекаясь от навязчивых мыслей. А их было предостаточно…

Еще дома, спускаясь по лестнице, я с нетерпением ждала реакции Павла на мое преображение. Он должен был заметить, как я похорошела. «Не зря же меня столько причесывали и красили…» Мне хотелось получить хотя бы один комплимент от Павла, поймать удивление и восторг в его глазах. Вот только в гостиной я переволновалась и не успела уловить его первую реакцию. И теперь сомнения настойчиво подбрасывали вопросы. Произвела ли я на Павла особенное впечатление? Считает ли он меня красивой? Или хотя бы симпатичной…

Сделав глоток воды, я чуть повернула голову вправо и посмотрела на Павла. Чтобы никому не демонстрировать тайную силу притяжения, я собиралась лишь скользнуть по нему взглядом, но не получилось… Замерев, несколько секунд я следила за тем, как Павел ловко орудует ножом и вилкой. Его темно русая челка съехала на лоб и подрагивала в такт движениям. Я ждала, когда же он привычным жестом уберет ее назад. А еще… мне хотелось сделать это самой.

Отправив в рот кусок мяса, Павел откинулся на спинку кресла и устремил взгляд на меня. Быстро отвернувшись, коротко вздохнув, я сделала попытку прислушаться к разговору бабушки и Елены Валерьевны, но смысл слов ускользал, потому что душу терзали новые вопросы.

– Дженни, ты плохо ешь. Не понравился салат? – спросил папа. – Я попрошу, и тебе сделают другой.

– Нет-нет… – замотала я головой и улыбнулась. – Он очень вкусный. Просто я задумалась.

Благодаря бабушке мне предстояло поучаствовать минимум в трех танцах. Место в зале было предостаточно, музыка звучала красивая, и я бы ни о чем не переживала, если бы не…

«Если бы не танец с Егором».

Даже сейчас его близкое присутствие холодило нервы и заставляло контролировать каждый поворот головы. И дома, и здесь я старалась не смотреть на Егора. Потому что если ты не видишь проблему, то ее как бы и нет. Вот такой самообман, спасающий хотя бы на некоторое время. «Я не хочу, чтобы ты путалась под ногами. Будь добра, сделай так, чтобы я тебя видел как можно реже». И теперь придется танцевать с человеком, который однажды сказал мне эти слова. Прислушиваясь к биению сердца, я мрачно констатировала факт, что ровно стучать оно в общем-то перестало. Страх физического сближения с Егором (да, между нами будет не больше десяти сантиметров) затмевал даже радость от возможности потанцевать с Павлом.

Взяв мобильник, я быстро написала: «Вика, Лиза уже вернулась? Как у нее дела?» – и автоматически убрала телефон в клатч. С минуту я прислушивалась, ожидая быстрого ответа, но его не последовало.

– Дженни, подай солонку, – раздался голос Егора, и я вздрогнула от неожиданности.

– Ладыгин приехал. Мне кажется, он любит опаздывать, – без тени недовольства произнесла бабушка.

– Он просто всегда на передовой, – улыбнулся папа. – Только сегодня вернулся из командировки.

– С корабля на бал, значит.

Трудно вспомнить, когда Егор обращался ко мне по имени. Наверное, никогда. Вынырнув из летящих отовсюду фраз, я быстро посмотрела на него, поймала ледяную усмешку и передала солонку. И только в этот момент заметила, что рядом с Егором уже стоит солонка… Нет, соль ему не требовалась, он хотел чего-то другого.

– Спасибо.

Наши взгляды встретились, и я испытала тихий приступ паники. На лице Егора было написано: «Нам есть о чем поговорить, не так ли? Ты ждешь танцев? Нет? А я вот жду…»

– Дженни, познакомься. Александр Ладыгин, директор по развитию, – произнес папа, и я стремительно переключила внимание на высокого черноволосого мужчину, остановившегося около стола.

– Добрый вечер. Искренне рад знакомству. Андрей, твоя дочь – красавица!

– А ты сомневался в этом? – весело спросил папа и подмигнул мне.

Ладыгин расстегнул пуговицы пиджака и занял свободное кресло рядом с бабушкой. Он походил на человека, активно занимающегося спортом. Казалось, костюм тесен ему в плечах.

«Интересно, сколько ему лет? – Я нарочно переключила мысли на Ладыгина, чтобы стереть в памяти едкий взгляд Егора. И это почти получилось. – Наверное, тридцать четыре или тридцать пять».

Александр выглядел очень хорошо и даже притягательно, вот его бы Вика точно назвала красавцем. Он широко улыбался, разговаривал свободно и явно был давним другом семьи. Обменявшись несколькими фразами с Павлом, Ладыгин немедленно принялся ухаживать за бабушкой и Еленой Валерьевной. И им пришлось со смехом отказываться от закусок и пирожков.

– Напрасно, напрасно, – с улыбкой произнес Александр. – Потом начнете вспоминать и жалеть.

– Возможно, и будем, но мы уже столько съели… – тоже с улыбкой ответила Елена Валерьевна.

– Саша, это бесполезно, – махнул рукой папа. – Я давно привык к тому, что прекрасная часть нашей семьи ест мало. Дженни, пойдем танцевать, это одна из моих самых любимых песен.

Поднявшись, папа одернул пиджак и протянул руку. Первый танец обещал быть замечательным.

На сообщение Вика не ответила, и оно даже не было просмотрено. Помучившись сомнениями минут пять, я решила отправить Лизе какую-нибудь нейтральную фразу. Вряд ли это вызовет сейчас подозрение, я же и раньше с ней переписывалась. Да и обследование уж точно прошло. «Папа знакомит меня с друзьями семьи, мы все собрались в его ресторане. Как у тебя дела?» Первая фраза показалась натянутой и неестественной, точно предложение из «многомудрого» школьного сочинения, но ничего другого быстро придумать не получилось.

«Результаты обследования будут неизвестно когда… Так жаль, что нельзя поговорить с врачом сегодня или хотя бы завтра!»

– Андрей, ваш танец сделал меня счастливой. Вы прекрасно смотрелись, – сказала бабушка и остановила взгляд на мне. – Дженни, ты очень похожа на маму, но в тебе, безусловно, есть черты Уваровых. Если бы ты знала, как приятно это замечать. Я не перестаю благодарить Господа за то, что он дал нам возможность встретиться с тобой. Ведь наши дороги могли так и не пересечься… – Бабушка покачала головой и улыбнулась. – Но теперь ты рядом.

– А я всегда буду благодарен тому человеку, который написал мне письмо, – сказал папа. – К сожалению, имя его неизвестно, но, возможно, однажды кто-нибудь откроет мне эту тайну. – Он посмотрел на меня и прищурился, будто собирался добавить: «Дженни, когда же ты расскажешь свою историю от начала и до конца?»

– Хотел бы я разгадать все ваши секреты, – вступил в беседу Павел и коротко улыбнулся. – Подозреваю, их гораздо больше, чем кажется.

– Семейные тайны – это святое. Я, например, только пару лет назад разведал, что мой дед был женат четыре раза, – с иронией поддержал разговор Ладыгин. – Вообще-то никогда не знаешь, сколько скелетов заперто в твоем собственном шкафу, а что уж говорить о других? Дженнифер, позвольте пригласить вас на танец. – Он встал из-за стола, подошел к бабушке и на старинный манер чуть наклонился вперед.

– С удовольствием, Александр.

Они неторопливо направились к центру зала, а я в который раз отметила безупречную осанку бабушки. Годы не ложились на ее плечи, они, наверное, всегда скатывались к ногам, затем сжимались, тлели и превращались в пыль. На которую потом наступал устойчивый каблук.

– Дженни.

Я обернулась.

Рядом стоял Павел.

Есть сила, способная сдвинуть горы, изменить течение рек и направление больших и малых дорог. Вот именно она мгновенно подняла меня с кресла и поставила на ноги. Я даже не успела понять, как это произошло. И еще я не смогла понять, каким образом и мы тоже оказались в центре зала…

– Дженни, – повторил Павел и притянул меня к себе. – Ты сегодня очень красивая. Я хотел сказать сразу, еще дома, но мне показалось, что ты… немного растеряна. Не стоило тебя смущать еще больше.

Ладони Павла остановились на моей пояснице, а я положила руки ему на плечи и подняла голову. Музыка подтолкнула нас, и мы стали медленно двигаться, глядя друг другу в глаза.

– Да, я бы точно смутилась еще больше, – улыбнулась я, стараясь не сбиваться с ритма. – Честно говоря, я танцую так же, как и плаваю. Папа попросту не дал мне упасть в обморок. Думаю, от волнения это вполне могло случиться. Я раз пять наступила ему на ноги.

– То есть, – Павел наклонил голову набок, – мне предстоит научить тебя еще и этому?

– Ну-у… – нарочно протянула я. – Было бы неплохо.

– Постарайся расслабиться, и все получится. Я же рядом, – произнес он с легкостью, но слова неожиданно зазвенели в воздухе, будто в них содержался тайный смысл. Ладонь Павла поднялась чуть выше, не больше чем на сантиметр. На тот самый сантиметр, который никто бы никогда не заметил, и даже я. Но я заметила. Вернее, почувствовала. Павел отвернулся к гостям и спокойно, почти дежурно, добавил: – Хороший вечер получился, и я рад, что мы танцуем.

– Если бы не бабушка… ты бы пригласил меня? – осторожно спросила я, страшась ответа. Мне очень хотелось поговорить на разные темы. И даже незначительные. Пользуясь моментом, хотелось слушать и впитывать голос Павла. Но танец – это короткое мгновение, и я не должна была растратить его по пустякам.

– Не скажу. – Павел вновь посмотрел на меня, и в его глазах заплясали искры-смешинки. Почему-то именно сейчас, когда он возвышался надо мной и был так близко, я ощутила разницу в возрасте. – Я уже говорил, что ты замечательная?

– Да, но есть вероятность, что память меня подводит… и… если ты это повторишь, то… То тогда уже точно… наверняка… – Я улыбнулась и пожала плечами.

– Ты замечательная, Дженни.

После этой фразы мы танцевали молча и даже не смотрели друг на друга. По телу разливалось волшебное тепло, и его хотелось сохранить как можно дольше. И я была очень благодарна Павлу за то, что он не вспоминает о деньгах, не задает вопросов, будто и не было того разговора…

«Если я когда-нибудь стану президентом, то обязательно издам закон, чтобы все медленные танцы отныне и навсегда длились бесконечно».

Спрятав улыбку, я вдыхала головокружительный и такой родной аромат парфюма Павла и молилась о том, чтобы ладонь, лежащая на моей пояснице, подвинулась еще хотя бы на один сантиметр. Один сантиметр – это много. Это как будто тебя погладили. Почти. Но руки Павла оставались на том же месте.

Когда музыка оборвалась, чтобы сделать короткую паузу, мы направились к столику. Слева прогремел чей-то бодрый тост, справа у официанта попросили телятину, а прямо… сидел Егор и смотрел на меня так, как и положено смотреть на загнанного в угол зайца. Уж так получилось, что в нашей семье добро и зло имели одно лицо, но разные тела и души…

Первым делом я проверила, есть ли сообщения от Вики или Лизы. Их не было. Затем с возрастающим аппетитом я принялась есть форель с запеченными овощами, а на десерт сразу выбрала панакоту с клубничным соусом. Похоже, я была готова на все, лишь бы последний танец так и не случился, но интуиция подсказывала, что отвертеться не получится. И вовсе не потому, что Егор мечтает меня пригласить. «Да это последнее, на что настроен его железобетонный мозг…» А просто каждым миллиметром своей черной ауры (или что там есть у Егора?) он чувствует, как сильно я этого не хочу…

– Дженни, тебе нужно купить чемодан, – сказала бабушка и чуть отклонилась назад, позволяя официанту забрать опустевшую тарелку. – Безусловно, я готова отдать тебе свой. Но, поверь, чемодан – это одна из самых милых покупок. По сути, это и есть начало путешествия. А как приятно складывать в него вещи!

– У меня четыре чемодана, – с улыбкой произнесла Елена Валерьевна и поправила сияющую бриллиантами сережку, тонкую и длинную, почти касающуюся плеча. – Они разного размера и разного цвета… Люблю яркие.

– А у нас с Егором черные. Как-то случайно, не подумав, купили одинаковые и однажды их перепутали, – усмехнулся Павел. – Но вообще удобно иметь два размера: для коротких поездок и для продолжительных.

– Извините, должен с вами попрощаться, – поднимаясь, произнес Ладыгин. – Утром две встречи, и нужно еще подготовиться.

– Я тебя провожу, – сказал папа. – Давай созвонимся позже, расскажешь, как слетал…

Они ушли, обсуждая на ходу какие-то коэффициенты и непонятную мне кривую – «стремящуюся вверх на вчерашнем графике». А я молниеносно попала в старое кино, где сменяются черно-белые картинки и пленка то ускоряется, то дергается, вызывая отчаянный непокой. Егор прищурился, подошел ко мне, подхватил с тарелки бархатную шоколадную конфету, отправил ее в рот, затем взял меня за руку, сжал пальцы и коротко сказал:

– Наша очередь.

Без сомнения, со стороны движения Егора казались обычными и даже легкими, но его хлесткий взгляд, многообещающая полуулыбка… Это предназначалось лишь мне. Как явное наказание за то, что… Нет, я не знала за что.

И, конечно, как только мы начали танцевать, я сразу случайно наступила Егору на ногу. Как бы мне хотелось двигаться уверенно, не демонстрировать свою неловкость и неопытность, но увы.

– У меня дорогие ботинки, Дженни. И я не люблю, когда на них наступают, – произнес Егор и почти прижал меня к себе. – Может, мне нанять для тебя учителя танцев? И тогда ты справишься с элементарной задачей?

Наверное, мне стоило удивиться, отчего тело не чувствует прикосновений. Егор же держал меня крепко, точно я собиралась сбежать. Но объяснение было слишком простым, и вовсе не требовалось его отыскивать долго. На меня обрушился шок. Он проник сквозь кожу и побежал по венам… Ослабли ноги, руки, и, кажется, я даже начала терять зрение… «Держись! – приказала я себе. – Через пять минут все закончится. Нужно потерпеть совсем немного».

Медленно подняв голову, я встретила до боли знакомый ледяной взгляд и поняла, что Егор издевается. Плевать он хотел на дорогие ботинки. Да у него наверняка таких миллион!

– Как умею, так и танцую, – ответила я тихо, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. Я не собиралась задираться, обижаться или демонстрировать гордость. Существовала большая вероятность того, что за подобное поведение Егор сожрал бы меня, не раздумывая. И, как назло, в этот момент шоковая заморозка стала покидать тело. Сначала кончиками пальцев, а затем ладонями я почувствовала напряженные мышцы на плечах Егора. А потом почувствовала и его прикосновения. Наверное, на моем лице отразилась паника, перемешанная с отталкивающей неприязнью, потому что в мою сторону полетела усмешка.

– Оказывается, Дженни, ты любишь деньги? – спросил Егор, проигнорировав ответ. – И, как я понимаю, предпочитаешь сразу крупные суммы. Правильно, зачем мелочиться. Чем больше, тем лучше. И молодец, что обратилась не к отцу. Все сечешь, все понимаешь… В его душе твой светлый образ может и пошатнуться, не правда ли? А разве тебе это нужно? А вот задурить голову доброму и безотказному Павлу – это раз плюнуть. – Улыбка Егора стала тонкой, а взгляд испепеляющим. – Так скажи, моя дорогая младшая сестренка… На кой черт тебе столько денег? Может, ты вспомнила о том, что сопливым девчонкам из богатых семей полагаются дорогие шмотки? Или твои устремления намного интереснее?

Я готова была услышать что угодно, но только не это. Слова заскрежетали, точно песок под ногами. Они оглушили до внутренней тягучей боли, до абсолютной растерянности и слабости… Я оказалась безоружной. Вот так. В один миг. Впрочем, я и раньше не смогла бы одержать победу над Егором.

– Деньги… были очень нужны… – выдохнула я и принялась кусать губы, стараясь успокоиться. Мысли заметались, выталкивая вперед главную: неужели Павел выдал меня?

– Да, деньги нужны всем. И часто ты собираешься их тянуть из моего брата?

– Нет… я…

– Как же легко тебя обмануть.

Я не сразу поняла, что имеет в виду Егор, но выражение его лица сказало о многом. Павел не предавал меня, ни одного раза! Это я… глупая… только что выдала себя… Егор нарочно сказал это, чтобы проверить свои догадки.

Из груди вырвался судорожный вздох, и я внутренне сжалась, стараясь удержать слезы. Музыка взлетела к потолку и закружилась в бешеном темпе, раскачивая большие и маленькие люстры. Так, во всяком случае, показалось.

– Ты ошибаешься, – упрямо мотнула я головой, но заячий страх заставил меня замолчать.

– Я видел, как ты отправилась к Павлу. И сразу после этого он пришел ко мне. А где еще он мог раздобыть весомую сумму? А, Дженни? Не в правилах брата тратить такие деньги, да к тому же он наотрез отказался говорить, зачем они ему нужны. – Очередная усмешка тронула губы Егора, и я опять наступила ему на ногу. – Да и без твоего глупого признания все было ясно. У тебя отличные дядя и тетя… Похоже, породой ты пошла именно в них.

Последние фразы особенно резанули сердце, и я повторила уже с упрямым отчаянием:

– Ты ошибаешься.

Силы иссякли. Слезы заблестели в глазах, и я опустила голову, не желая демонстрировать отчаяние.

– Еще раз попробуешь выклянчить у Павла деньги… – угрожающе протянул Егор, – и я поговорю с тобой по-другому. Ясно? – Он немного помолчал. – Не слышу ответа.

– Да, – буркнула я, сдерживая огромное желание отодрать его руки от своей талии и сбежать из ресторана.

– Люблю послушных девочек, – прошипел мне в ухо Егор, явно сдерживая довольный смех.

До окончания затянувшегося ужина я не могла уже ни есть, ни пить. Я превратилась в малоподвижную моль, которая боится лишний раз дернуть крылышком. Я почти не участвовала в разговорах, лишь изредка отвечала на вопросы и до смерти боялась встретить взгляд Егора. Но к моему счастью, я вновь стала для него пустым местом, он не обращал на меня никакого внимания. «Еще раз попробуешь выклянчить у Павла деньги, и я поговорю с тобой по-другому…» – гремело в ушах, когда я садилась в машину.

Вода шумела, гель распространял аромат облепихи, и я как робот терла себя мочалкой, пытаясь прогнать последние впечатления вечера. Я старательно стирала прикосновения Егора, злилась на себя и то мысленно, то вслух пыталась оправдаться.

– …это вообще тебя не касается… и я вовсе не избалованная дура, которой нужны шмотки… не вмешивайся в наши отношения с Павлом… Кто ты вообще такой?!

Наверное, вопрос был лишним, но обида и несправедливость душили и требовали отмщения. Пусть и такого жалкого, как всего лишь разговор с самой собой под горячими струями душа.

Из ванной я вышла распаренная, уставшая и все еще расстроенная. Усевшись на кровать, закутавшись в одеяло, я тяжело вздохнула. Конечно, если Егор сообщит о деньгах папе, мне придется рассказать правду. Иного выхода не будет, бессовестная шершавая ложь – исключена. И довольно скоро станет понятно, что ничего плохого я не совершала… Чуть-чуть скрыла. Немного умолчала… Виновата, да.

«Обследование Лизе сделали, осталось только дождаться результатов… Наверное, все не так уж и плохо».

Но я ни секунды не сомневалась, что эта история обязательно расстроит папу.

Потому что я попросила деньги тайно.

Потому что ситуация непростая.

Потому что не пришла за помощью именно к нему.

А я совершенно не хотела его расстраивать.

Никогда.

И еще… я боялась, что однажды он разочаруется во мне. Может ли быть что-то хуже? Наверное, если это произойдет, солнце перестанет светить. И планета остановится.

– Я подвела Павла. Ему тоже придется оправдываться. И неизвестно, что скажет папа…

Но все же я надеялась на то, что Егор хотел лишь припугнуть меня для профилактики и никому ничего рассказывать не станет. Меня-то ему не жалко – это ясно, но вместе с моей головой с плеч полетит и голова его брата…

«Прости, Павел. Прости…»

Бросив взгляд на часы, я почувствовала, как в душе закипает гнев, направленный через горы, леса и поля к Вике. Неужели так трудно ответить? Написать хотя бы одно предложение?

Откинув одеяло, я решительно подошла к столу и взяла мобильник. Час ночи, но ничего страшного, иногда Вика ложится спать и в пять утра.

«А если я ее разбужу, то и отлично, в следующий раз будет внимательнее к моим просьбам».

Мне сейчас требовалась хотя бы одна хорошая новость. Пусть самая маленькая. Набрав номер Вики, я принялась ходить по комнате. Но дозвониться получилось только с третьей попытки. Сначала раздалось продолжительное чертыханье, а потом моя двоюродная сестра выпалила:

– Я не собиралась разговаривать с тобой сегодня, но раз ты у нас такая настойчивая…

– Как дела у Лизы? – сразу спросила я, замерев рядом с кроватью.

– Как обычно, – с явной усмешкой ответила Вика. – Ты стоишь или сидишь? Лучше сядь, я тебе сообщу такое… Но сначала дай слово, что никому ничего не расскажешь. Хотя… – Она сделала паузу. – Уверена, ты болтать не станешь. Это не в твоем характере.

Сердце ухнуло, и я медленно опустилась на кровать. Едкое и вовсе недоброе предчувствие скользнуло по душе, оставив после себя липкий неприятный след.

– Что с Лизой?.. – произнесла я тише, потеряв боевой настрой.

– Лучше спроси, что со мной? – с обидой в голосе сказала Вика. – Ладно, давай по порядку, а то ты не успокоишься… Мне очень нужны были деньги, и про няню я тебе наврала. Ничего с ней не стряслось. Твоя любимая Лиза сейчас дрыхнет и, наверное, видит десятый сон.

– Она не поехала на обследование? – не поняла я.

– Ты меня слушаешь или нет? Не нужно ей никакое обследование. Деньги я просила для себя. Дура ты. Я аборт сегодня сделала. Потому что Вовка Потапов идиот, сказал, что все будет в порядке, но…

В ушах появилась вата. И она стала разрастаться, надуваться, да так, что на какой-то промежуток времени я оглохла.

«Лиза не умирает… аборт… Потапов… деньги… аборт… Потапов…» – пронеслась цепочка слов в голове. И сначала я ухватилась за спасительное и главное: с Лизой все в порядке, а уж потом фразы врезались в меня жалящими осами.

– …я сначала жутко боялась! Но с другой стороны, если уж я решила шагнуть во взрослую жизнь, то нечего ныть и оглядываться назад. И оказалось, что эта процедура не занимает много времени. Срок-то у меня был совсем маленький. В клинике я потом повалялась несколько часов для порядка, и тетка Вовки отпустила меня домой. Как видишь, я все сделала по-умному и в хороших условиях. А денег я у тебя взяла с запасом, вдруг бы лекарства понадобились или еще что-то, ну, палату оплатить… Родители, конечно, ничего не знают. Представляю выражение лица мамы. Да она бы хлопнулась в обморок! – Вика хмыкнула. – Тетка Вовки в крутой клинике работает и как раз по профилю. Очень удачно получилось. И знаешь, с Потаповым я теперь расстанусь окончательно и бесповоротно. Точка. Ровесники – это совсем не интересно. Ты бы видела, как он испугался… А еще… уж ладно, расскажу. Я присмотрела кольцо с небольшим бриллиантом, завтра поеду померяю и куплю. Денег все равно прилично осталось, а я пережила стресс и вполне заслужила подарок. Вот только от родителей его прятать придется. Но позже я обязательно что-нибудь придумаю… Чего ты молчишь? Дженни?!

Я не просто молчала, я падала в темную бездну. И, похоже, она была бездонной.

– Как ты могла так поступить?.. – прошептала я и огляделась, точно существовала вероятность того, что я сплю, и происходящее не имеет никакого отношения к реальности.

– Слушай… У твоего отца куча денег. Разве бы ты хотела, чтобы я сделала аборт в обшарпанной больничке? Да уж, повезло мне с сестрой. – Голос Вики стал недовольным и резким. Я практически увидела, как она сжимает губы и хмурит идеальные брови. – Если бы я тебе сказала правду, ты бы ни за что не помогла. Пойми, у меня было безвыходное положение. Да я только сейчас вздохнула с облегчением! Ты, между прочим, утешать меня должна. Я один на один осталось с грандиозной проблемой, и, какое счастье, что я решила ее быстро и без последствий. У тебя есть хотя бы капля человеческого сострадания или тебе неизвестно, что это такое?

– Известно, – коротко ответила я, чувствуя, как холодеют руки и немеет не то шея, не то спина… – Уже поздно, пора спать. Спокойной ночи.

Я не просто отключила телефон, я отодвинула его от себя как можно дальше. Будто из него могли вырваться языки пламени и опалить меня. Перед глазами пронеслись пестрые и неестественно яркие кадры: мне звонит Вика и сообщает, что Лиза больна… а вот я уже мечусь и не знаю, где взять деньги… я иду к Павлу, он – единственная надежда… «Помнишь, ты говорил, что я могу обратиться к тебе за помощью?..» И под конец – убийственный танец с Егором. «У тебя отличные дядя и тетя… Похоже, породой ты пошла именно в них». Этот танец мне пришлось сдирать с себя мочалкой в ванной, потому что страх, беспомощность, стыд и чужую злость никогда не получается просто стряхнуть на землю…

Судорожно вздохнув и почувствовав озноб, я вцепилась в край одеяла. Но сил подтянуть его к себе не нашлось. Я так и замерла в этой позе, облокотившись на ладонь.

«Бесполезно что-то объяснять Вике, и она уж точно не вернет оставшиеся деньги… Но как же она смогла сделать або…»

Проговорить это слово не получалось. Ни вслух, ни мысленно. Оно было скользким, имело черный цвет и при этом еще и кололо изломанными иголками. Я гнала его прочь, но оно возвращалось и вновь пробиралось в уши. Наверное, если бы сейчас был день, а не ночь, я бы бросилась в бассейн и начала плавать – непрерывно и бесконечно, усиленно работая руками и ногами. Туда и обратно, туда и обратно… Вода норовила бы попасть в рот и нос, но я все равно бы плыла. И, наверное, стало бы легче.

Медленно протянув руку, будто мне предстояло дотронуться до чего-то опасного, я взяла телефон, включила его и автоматически прочитала первые два сообщения Вики: «Ты эгоистка. Хорошо устроилась, а обо мне и не думаешь!» и «Дженни… ладно, я тебя обманула, но это не считается, потому что выхода у меня не было. Когда ты пригласишь меня в гости?» Дальше читать я не стала. Секунду помедлив, я быстро написала Павлу: «Наверное, ты уже спишь. Но мне так хочется увидеть тебя сейчас…» Отправить было непросто, но я все же сделала это и, закусив губу, принялась ждать ответ.

Сообщение Павел прочитал сразу, и дальше потянулись долгие мучительные минуты тишины… Я вставала, ходила, садилась, ложилась, вставала, ходила… Я взмахивала руками, мысленно разговаривая то с Викой, то с Мариной Аркадьевной, то с Юрием Викторовичем, то с Вовкой Потаповым. Моя нестройная речь дрожала, звенела, сто раз спотыкалась, кружилась, падала и взвивалась… Через полчаса, потеряв остатки сил, я остановилась около окна и посмотрела на Большую Медведицу.

– Он даже не ответил, понимаешь? – прошептала я и спиной почувствовала, как открывается дверь комнаты.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я увидела Павла. В футболке и домашних шортах он выглядел по-спортивному. Лунный свет мешал темноте стирать нюансы внешности, и я не сомневалась, кто передо мной. Да и отчаянно бьющееся сердце не могло ошибиться.

Павел закрыл дверь, подошел, пожал плечами и с улыбкой сказал:

– Сопротивлялся сколько мог.

– А я тебя очень ждала, – выпалила я и задержала дыхание, не веря в происходящее. Как же мне нужен был Павел… Всегда. И особенно в эту минуту.

– Ты плакала?

«Наверное, да, но не заметила этого». Быстро стерев со щек слезы, я мотнула головой:

– Нет, тебе показалось. Я тут просто… Ну-у…

– У тебя отличная пижама. Вроде в горошек?

– Да…

Я сделала шаг вперед, чтобы лучше видеть глаза Павла. Его взгляд уже грел душу, заставлял трепетать и волноваться. И я улыбнулась, ощущая бесконечную радость, ту самую, которая приходит однажды и затмевает плохое, убаюкивает и обещает сказку.

– Дженни, Дженни… – тихо произнес Павел, будто решал какую-то задачку.

Чуть помедлив, он погладил меня по щеке. Как тогда, в бассейне. И это были уже знакомые и долгожданные ощущения, я еле сдержалась, чтобы не закрыть глаза. Догадываясь, что сейчас произойдет («Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»), я боялась пропустить даже мгновение.

– Я тебя очень ждала, – повторила я и смущенно качнулась на пятках.

– Поверь, я это чувствовал.

Руки Павла скользнули по моей талии почти неощутимо, будто я состояла из тончайшего стекла, и нельзя было задеть меня ни в коем случае. Горячее дыхание прошлось по щеке, шее, и я подалась вперед, задаваясь торопливым вопросом: можно и нужно что-то делать или лучше стоять и ждать?

Вопрос улетел неизвестно куда, я коснулась рук Павла, а затем положила ладони на его плечи. Он прижал меня к себе, но все еще осторожно, растягивая время. И, наверное, он еще опасался меня напугать. Однако я ничего не боялась, пожалуй, я никому и никогда не доверяла столь сильно.

Губы Павла приблизились к моим губам. И первый поцелуй получился нежный и мимолетный, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы воспарить к потолку… Убрав волосы от моего лица, Павел поцеловал висок, щеку и опустился к шее. Теперь я закрыла глаза и не шевелилась, боясь спугнуть счастье, наполнившее душу до краев. Можно было сказать: «Я и не мечтала об этом…» Потому что все последние дни, балансируя между «можно» и «нельзя», я запрещала воображению рисовать мечты. Я сильно сомневалась, что они когда-нибудь сбудутся.

Дорожка поцелуев, и Павел выпрямился.

– Дженни, я так по тебе скучал… – еле слышно произнес он, и наши взгляды встретились.

– Я тоже.

Подхватив меня на руки, Павел направился к кровати, уложил меня на подушку, накрыл одеялом и лег рядом на бок, подперев голову. Как же захотелось коснуться его чуть колючей щеки! Я уже знала, что она такая. Эту приятную колкость я чувствовала, когда Павел меня целовал.

– Вообще-то я пришел пожелать тебе спокойной ночи.

– Я пока еще не собираюсь спать, – возразила я, бесконечно сожалея о том, что прекрасная часть нашей тайной встречи закончилась. Павел лежал рядом, но между нами вновь вырастала стена под названием «Великая дистанция». Правда, на этот раз она не была великой. Совсем. Легкое дуновение унесло бы ее к линии горизонта. Я, во всяком случае, очень на это надеялась. – Наверное, сейчас ты скажешь, что мне шестнадцать, а тебе девятнадцать… Когда у тебя день рождения?

– В августе, – ответил Павел.

«Значит, через пару месяцев ему будет уже двадцать…»

– И почему ты родился так рано…

– Дженни, у нас с тобой не совсем простая ситуация. Ты же понимаешь это. Попробуй представить, что почувствует отец, когда узнает, что его великовозрастный сын, пусть и не родной, близко общается с его дочерью… Да, твой возраст имеет огромное значение. В нем-то все и дело. Я не должен развивать наши отношения именно потому, что ты еще маленькая. Мне придется смотреть в глаза отцу, когда он спросит: «Как ты мог?» И он будет прав. Тысячу раз прав. – Павел перевернулся на спину и посмотрел в потолок. – Да если б я знал, что со мной происходит… Если бы мне кто-нибудь раньше сказал, что я не смогу контролировать себя рядом с пятнадцатилетней девчонкой, я бы рассмеялся. Не обижайся, это правда. – Он вновь лег на бок и притянул меня к себе вместе с одеялом. Уткнулся в макушку и добавил: – Дай мне время, Дженни. Давай вернемся к этому разговору после Черногории. Я не могу отказаться от тебя, но и… Как же это сложно.

Павел прижал меня крепче, и я поймала волну удовольствия, пробежавшую от губ до низа живота. Не хотелось двигаться, я бы так пролежала до утра: не вспоминая плохое, мечтая исключительно о хорошем.

– Договорились, – прошептала я, надеясь, что Павел не разомкнет рук и не уйдет прямо сейчас.

– А теперь закрывай глаза и спи. – Мне показалось, что он улыбнулся. – Я уйду, когда ты уснешь.

«Дай мне время, Дженни… Дай мне время…» – закрутились в голове слова Павла.

Я понимала, на какую тему он не хочет со мной разговаривать, и, наверное, я и не смогла бы это обсуждать. Иначе превратилась бы в красный помидор, рискующий взорваться от смущения и волнения… Существовала единственная возможность не разочаровать папу: Павел должен подождать, когда мне исполнится восемнадцать, и только потом… м-м… в наших отношениях может появиться тот самый интимный момент.

А захочет ли он ждать два года? Если – да, то сможем ли мы вести себя как самые настоящие влюбленные или это все равно шокирует семью?

И еще есть Даша…

– Я не сплю, – на всякий случай сказала я.

– Знаю.

– Откуда?

– Слушаю твое дыхание.

– И как оно там?

– Бодрое.

Павел засмеялся. Широко улыбнувшись, я подавила желание поднять голову. Я собирала силы, чтобы задать очень важный вопрос, и вот так – «спрятавшись в домик» – было легче произнести слова.

– Можно спросить?..

– Конечно.

– Ну-у… м-м… у тебя есть девушка? – Я тут же поняла, что категорически не хочу врать Павлу. Стоило озвучить вопрос, и душа сжалась, отяжелела и превратилась в серый булыжник. – Нет, подожди, не так… Бабушка сказала, что у тебя есть девушка. Даша. Вы с ней встречаетесь и собираетесь на море, – быстро добавила я, борясь с неловкостью, страхом и отчаянием. Чувства к Павлу уже вышивали на сердце алые розы, и я так боялась, что нить оборвется… Больно. Но и прекрасно.

– Дженни, я расстался с Дашей три дня назад. У нас были… удобные отношения. Давай назовем это так, – ответил Павел и погладил меня по руке, точно желал извиниться за то, что мне пришлось расстраиваться.

«А со мной у тебя будут самые неудобные отношения на свете», – подумала я и закрыла глаза. Пусть дни до Черногории пролетят как можно скорее.

Папа с Егором уехали рано, а на завтрак пришли Елена Валерьевна, бабушка, Павел и я. Пожалуй, никогда овсяная каша не казалась столь вкусной. Из напитков захотелось чего-то особенного, и я попросила какао со взбитыми сливками, а потом рука потянулась к овсяному печенью, обсыпанному сахаром.

– Дженни, рекомендую не привыкать к высококалорийной еде. Потом бывает сложно отказаться от мучного и сладкого, а за фигурой следить придется, – предупредила Елена Валерьевна.

– Лена, пусть Дженни еще пару лет не беспокоится об этом. Вступить в наш клуб малоежек она всегда успеет, – усмехнулась бабушка. С утра она была в приподнятом настроении. Наверное, в ее душе еще звучала музыка вчерашнего вечера. – Как же прекрасно ты смотрелась на ужине… – подтвердила бабушка мои предположения. – Но, Дженни, тебе нужно немного попрактиковаться в танцах. Поверь, эта наука пригодится еще не раз. Павел, поможешь с обучением?

– Возможно позже, – ответил он. – С завтрашнего дня я приступаю к работе в офисе. Отвлекся на полгода от бумажной рутины и цифр, а теперь возвращаюсь в команду. – Павел тоже улыбнулся и повернул голову в мою сторону. – Но потом, Дженни, обязательно найдем время.

– Спасибо, – кивнула я и отправила в рот последний кусочек печенья.

Разговор казался обычным, однако интуиция подсказывала, что бабушка чутко впитывает ответную реакцию на свой вопрос, затем кладет ее под огромную лупу и внимательно изучает: «Та-а-ак, мои драгоценные внуки, посмотрим, какие прегрешения вы себе позволили за прошедшие сутки?..» Но за столом мы вели себя естественно и безукоризненно, и на наших лицах не отражалось смущение или волнение.

Забавным было то, что бабушка следила за мной и Павлом, а я – за ней.

Проснувшись в восемь утра, я первым делом посмотрела на опустевшую соседнюю подушку. Обрывки фраз, взгляды, биение сердца, полутьма, прикосновения, первый поцелуй… Память щедро протянула мне события прошедшей ночи, и я укуталась в одеяло, желая устроиться поуютнее. Именно так, как было, когда Павел обнимал меня.

«Дженни, я так по тебе скучал…»

Поразмышляв немного, я пришла к выводу, что случившийся поцелуй нельзя считать настоящим. Он был прекрасным, но слишком коротким и не дотягивал до взрослого. Ничего удивительного в этом не было: Павел пока привыкал к мысли, что я не подросток, а девушка. А я вообще не могла похвастаться хоть каким-либо опытом.

Отправляясь на завтрак, я вновь разбирала наши, по сути, несуществующие отношения на маленькие пазлы, которые так хотелось соединить вместе, чтобы получить желанную картину. Но пока детальки не цеплялись друг за друга, и я мужественно принимала это.

Если Павлу требуется время – пусть.

И, наверное, мне следовало приготовиться к тому, что позже он скажет: «Дженни, ты отличная девчонка, но давай останемся братом и сестрой». Только одна эта мысль заставила споткнуться на предпоследней ступеньке.

Ближе к двенадцати позвонила Лиза.

– Ты представляешь, – со вздохом начала она, – вчера телефон мобильный забыла на подоконнике, когда цветы поливала. А звук-то отключен был! Уж искала, искала его… За шторой-то не видно. И только потом сообразила, куда смотреть. Марина Аркадьевна сегодня целый день дома… Ты скажи, как у тебя дела, и пойду я дальше работать.

– Как же я рада тебя слышать, – блаженно улыбаясь, ответила я и плюхнулась в кресло. – У меня все хорошо, хочу сегодня чемодан купить. Буду потихоньку собираться в Черногорию.

– Маленький не покупай, бери с запасом, – посоветовала Лиза и деловито добавила: – Всегда переодевай мокрый купальник, а то застудишься. И плавай вдоль берега. Пусть Андрей Дмитриевич сначала дно проверит, а уж потом тебя в воду пускает.

Забота няни не имела границ, и моя улыбка стала шире. Наверное, если бы Лиза была рядом, я бы не удержалась и обняла ее. А она бы смутилась и строго сказала: «Ну вот, что за глупости?»

– Хорошо.

– Тебя там никто не обижает?

– Нет, все в порядке. – Я села ровнее и нервно побарабанила пальцами по подлокотнику кресла. Несмотря на то, что Вика поступила подло, в моей душе дергалась и ныла тревога. И я должна была задать пару вопросов, чтобы узнать хоть что-то. – Как дела у Вики? Не болеет?

– Да вроде здорова. А дома ей не сидится. То уедет куда-нибудь, и Марина Аркадьевна ругает меня за это, то по соседству в гости отправится до темноты непроглядной… Раньше Вика хоть через раз меня слушалась, а теперь совсем самостоятельной стала, и никто ей не указ. Ох, как быстро летит время… Но я все равно за ней присматривать буду, если не я, то кто? Вот только не поспеваю я уже за Викой, возраст не тот… И сейчас ее дома нет. Уехала неизвестно куда, даже толком не позавтракала. – В голосе Лизы появились ворчливые нотки. – Я салат из моркови и яблок приготовила. Орехи с изюмом и корицей добавила. Вчера Вика рецепт дала, так я все по нему строго и положила. Новая мода у нас – калории считать, а я в этом ничего не понимаю… Думала, поест на завтрак, но Вика не стала, сумку подхватила и дверью хлопнула. Чувствую, опять мне от Марины Аркадьевны влетит.

– Может, обойдется… Как твое самочувствие?

«Это, наверное, Вика за кольцом с бриллиантом отправилась…» – подумала я, и по сердцу резко царапнула острая обида. Но я сразу погнала мысли прочь, чтобы не расстраиваться еще больше. Я не представляла, как мы теперь встретимся и что скажем друг другу… А впрочем, Вика наверняка сделает вид, будто ничего не произошло.

– Не жалуюсь. Сердце стучит исправно, и за это ему большое спасибо.

– Береги себя.

Закончив разговор, я еще минут пять сидела в кресле и смотрела в сторону окна. Голубое небо и яркое солнце предлагали помечтать о Черногории, и я почти услышала шум моря, но… Душа болела о другом.

Я вряд ли смогла бы защитить диссертацию на тему абортов, мои познания в этом вопросе были ничтожно малы и даже смешны. Но сама тема абсолютно точно вызывала чувство страха, перемешанное с отчаянием. Наверное, приблизительно то же самое испытывают люди, подверженные клаустрофобии.

Тяжело вздохнув, стараясь не думать о моральной стороне вопроса, я утешилась тем, что со здоровьем у Вики сейчас все нормально. Если бы было иначе, например повысилась температура, она бы испугалась и никуда не поехала. И все же, поднимаясь по лестнице на второй этаж, я боролась с дрожью в коленках.

«Невозможно представить, что это уже случилось в жизни Вики… Она приняла такое решение и… Нет, невозможно. И ужасно. А как бы поступила я? В тот момент, когда… То есть если бы вчера Павел захотел большего… Вот чтобы сделала я?»

Щеки стали красными. Ответов на эти вопросы не было. Взяв из шкафа купальник и полотенце, я бегом бросилась к бассейну. Пусть физические нагрузки отвлекут от настойчивых мыслей, пусть вода успокоит дребезжащие нервы. Мне хотелось побыть одной и подумать о Павле. А если и я тороплюсь?

«Нет, – мотнула я головой, шагая по дорожке мимо бабушкиных цветов, – у меня совсем другая история».

К понедельнику я плавала уже прилично. Еще не ныряла и не воображала себя дельфином, но расстояние перестало давить и пугать, а глубина вспоминалась лишь на повороте. Потому что разворачивалась я неуклюже, будто в этот момент злой волшебник превращал меня в ржавую столетнюю баржу, у которой корма тяготеет к центру Земли.

Осмелев, я сама попросила Кирилла отвезти меня в торговый центр. Водитель папы всегда производил приятное впечатление, но я стеснялась нагружать его работой. Однако все оказалось проще, чем я думала: без лишних слов он назвал свободное время, и надо было только прийти и сесть в машину. Когда я запнулась, Кирилл сам предложил обращаться к нему просто по имени, и мне это далось легко. А вот к Эмме – помощнице по хозяйству и Вере – повару я бы лучше обращалась по имени и отчеству. Но Елена Валерьевна холодно сказала: «Не нарушай порядок, заведенный в доме», и ничего не оставалось, как начать привыкать.

В торговом центре я довольно долго рассматривала чемоданы, и, в конце концов, выбор пал на желто-солнечную красоту с матовой серебряной ручкой. А потом мне понадобились косметичка, очки, длинная полупрозрачная юбка для прогулок по берегу, сарафан на тонких бретельках, пара футболок, два новых альбома… Наверное, нормальные люди сначала покупают одежду и мелочевку, а потом идут за чемоданом. У меня же получилось наоборот. И чемодан вовсе не мешал, я гордо заходила с ним в магазинчики и широко улыбалась. Меня переполняло счастье: «Уже скоро я увижу море».

Вика не писала несколько дней, но потом я все же получила от нее несколько посланий. Наша переписка была короткой.

«Дженни, хотела сообщить, что у меня все отлично. Если тебя, конечно, это интересует. Между прочим, я хорошенько подумала и решила начать новую жизнь».

«Прекрасно».

«Я планирую быть избирательной и вообще хочу отдохнуть… Когда ты пригласишь меня в гости?»

«Пока не знаю».

Я гадала, известно бабушке о том, что Павел расстался с Дашей, или нет? Если – да, то как она отреагировала на это? Я чутко ловила ее интонации и внимательно следила за выражением ее лица. «Павел сказал, что сегодня вернется поздно», – небрежно произносила она и через секунду смотрела в мою сторону.

Пожалуй, во мне начала развиваться и укореняться хроническая настороженность. Но рядом с бабушкой никогда не получалось расслабиться. Интуитивно я чувствовала, что она мне все же не враг, но… Вот это самое «но» не удавалось сформулировать и объяснить. Будто мне предстояло еще что-то понять.

От Егора я скрывалась. Вернее, если я знала, что он дома, я никогда не отправлялась на первый этаж, не изучив предварительно обстановку. Сначала подходила к лестнице, затем спускалась на три ступеньки, наклонялась и смотрела направо и налево. Если я замечала ноги Егора, а он любил сидеть и читать газеты в кресле около столовой, то я возвращалась к себе, оставаясь при этом незамеченной.

Но совсем уж избежать встреч не получалось. В такие моменты Егор или протыкал меня своим коронным убийственным взглядом, или делал вид, будто меня не существует. Его губы презрительно кривились, и мне приходилось напоминать себе, что я родилась человеком, а не ничтожным земляным червяком. Иногда мы пересекались за завтраком, обедом или ужином. Егор общался со всеми присутствующими, кроме меня. Прошел почти месяц после того ужасного танцы, а мы ни разу не разговаривали. И это радовало.

Про Павла я старалась не думать, но каждая попытка – отвлечься и забыть – разбивалась вдребезги. Я гнала мысли прочь и одновременно ждала их почти мгновенного возвращения. И на обратном пути они никогда не задерживались.

Теперь я рисовала берег, море, горы, трап самолета… А еще я попробовала нарисовать свои чувства, и на бумаге появились довольно красивые узоры. Я гладила их пальцем и улыбалась. Представляю, как глупо это выглядело со стороны.

Иногда казалось, будто Павел давно все решил и я перестала его интересовать. В такие минуты сердце летело в бездну, и я отчетливо слышала, как оно гремит по пути… Но потом Павел проходил мимо, заглядывал в глаза, замирал, щурился, и я чувствовала, как его дыхание сливается с моим. Это были самые счастливые минуты. Сомнения рассыпались, и мысленно к своему рисунку я добавляла еще один узор.

Мы с папой улетали рано утром. Упаковав после ужина чемодан, получив от этого необыкновенное удовольствие, я сходила к бабушке попрощаться, а потом отправилась в столовую пить чай. Вера испекла шарлотку, и я положила на тарелку довольно большой кусок, обсыпанный сахарной пудрой. «Очень вкусно, спасибо», – поблагодарила я, когда она прошла мимо, направляясь в свое кухонное царство. Я уже не в первый раз удивлялась, как Вере, работая поваром, удается оставаться худой. Нужно же все попробовать, и себе она наверняка готовит тоже вкусно.

Пирог действительно был хорош. Но наслаждаться им я не могла, потому что бесконечно боялась летать и не представляла, как справиться с противным липким страхом. Оставалось только надеяться, что после первого полета паника уляжется, и потом преодолевать расстояния я буду более-менее спокойно и без проблем. Например, читая книгу.

Вот поэтому аппетит отсутствовал. Отломив чайной ложкой маленький кусочек шарлотки, я тяжело и продолжительно вздохнула.

– Почему вздыхаешь? – раздался за спиной веселый голос.

Обернувшись, я вздохнула еще раз, но уже по другой причине. Как же я не хотела отправляться на море, не поговорив с Павлом. Просто так, о пустяках, да пусть бы даже и о погоде. Конечно, мы обменивались фразами и участвовали в общих беседах, но мне отчаянно хотелось остаться с Павлом наедине. Хотя бы на пять минут.

– Боюсь летать, – честно ответила я.

Он обошел стол, выдвинул стул, устроился напротив меня и подпер щеку кулаком. Взгляд Павла сначала зацепил пирог, потом блестящую черную чашку с чаем, а затем устремился вверх – ко мне.

– Не надо бояться. Это просто самолет. Железная летающая штука с двумя крыльями. Раньше ты не летала?

– Неа.

– Отлично, значит, получишь много новых впечатлений. Именно так к этому и относись.

«Если бы ты отправился в Черногорию со мной, то, наверное, я испытывала бы только радость», – подумала я, зачем-то отламывая еще один кусочек пирога.

– Постараюсь. Вообще интересно посмотреть на землю сверху.

Подавшись вперед, Павел протянул руку и сжал мои пальцы. В серо-голубых глазах искрилось веселье, и я жадно впитала взгляд, чувствуя, как душа сразу наполняется лекарственным теплом. Это был момент, когда не хочется шевелиться или, наоборот, хочется вскочить, поломать стрелки всех часов и тем самым остановить время. Оно же может остановиться. Наверное…

– Все будет хорошо, Дженни. Даже не сомневайся. Обещаю.

– Ну, если ты обещаешь… – протянула я. – Тогда бояться не стану.

И я улыбнулась, не сомневаясь, что в моих глазах теперь тоже скачут искры веселья.

Павел убрал руку и пошел наливать чай, а я посмотрела на шарлотку и пришла к оптимистичному выводу, что теперь-то я ее смогу съесть.

Чемодан забрал Кирилл, и я ревностно смотрела, как он катит его к машине. Колесики подрагивали и издавали приятный сердцу звук, обещающий встречу с галечным пляжем и нежно-голубым морем. Несмотря на ранний час, я была бодра и готова к приключениям.

– Дженни, мы перекусим в кафе в аэропорту, – сказал папа и открыл дверцу, приглашая устроиться на заднем сиденье.

Завтракать мы не стали, и я ощущала волшебную легкость, которой хотелось поделиться со всем миром. Обернувшись около пионов, я помахала дому, хотя никто нас не провожал, потому что в пять утра, конечно, лучше спать. Если только ты не отправляешься в далекое путешествие.

В кафе я выбрала тончайшие блинчики со взбитыми сливками и малиновым соусом, капучино и пару шоколадных конфет, облитых сливочной глазурью. А папа заказал яичницу с помидорами и двойной эспрессо. Мы ели, болтали, пребывали в чудесном настроении, и главное – никто никуда не торопился.

– На море же пойдем сразу? – спросила я, разглядывая посетителей кафе. «Интересно, кто летит с нами, а у кого другой рейс?»

– Командуешь ты, – улыбнулся папа. – Обещаю выполнять все твои желания. Честно говоря, я бы предпочел другое место для отдыха, более уединенное и комфортное, но сейчас думаю, ты сделала правильный выбор. У меня ощущение, будто я помолодел лет на двадцать. Завтра утром обязательно купим свежую выпечку и будем пить чай на балконе.

Я внимательно посмотрела на папу и кивнула, соглашаясь с его словами. Да, он точно помолодел. Мелкие морщины под глазами разгладились, пропало напряжение во взгляде, и даже небольшая седина на висках теперь воспринималась иначе. Если ты думаешь о работе чуть ли не двадцать четыре часа в сутки, но ничего хорошего в этом нет, обязательно нужно отдыхать. И какая разница где? Подумав о том, какой же у меня красивый папа, я сделала глоток капучино, откинулась на спинку кресла и сказала:

– В следующий раз тогда выбирай ты, куда поедем. Все по-честному.

– Договорились!

В самолете наши места оказались очень комфортными и располагались в начале салона. Минут пять я была почти спокойна, не дергалась, мысленно не рисовала страшных картин и не пыталась понять, как эта махина взлетает и приземляется. Но потом в груди задрожало, заныло и появились ощущения, будто кто-то царапает меня изнутри. И у этого «кто-то» было имя – Страх.

«Все летают, и я смогу», – сделала я первую попытку не превратиться в обезумевшего кролика. Но стоило услышать про меры безопасности и вспомнить о турбулентности, как на лбу выступили капельки пота, руки похолодели. И ноги тоже.

– Дженни, ты бледная. Все в порядке?

– Да, – выдохнула я и, сразу сдавшись, добавила: – Можно я буду держать тебя за руку? Понимаешь… я боюсь летать. Наверное, это сейчас пройдет… но…

Я замолчала, и первая волна паники, как ни странно, значительно уменьшилась, будто кто-то невидимый срезал с нее пенную верхушку. Но стоило ли удивляться? Через несколько секунд я поняла, отчего так произошло. Просто один могучий страх встретился с другим – не менее сильным, они переплелись, вступили в бой и частично погасили друг друга.

Я боялась, что папа разочаруется во мне. И это был вечный и глубинный страх.

– Дженни, почему же ты сразу не сказала? – Голос прозвучал мягко и успокаивающе. – Не надо волноваться, смотри на меня и не думай ни о чем плохом. Так… Делай глубокий вдох… А теперь выдох. И у меня есть вкусные конфеты. – Ободряюще улыбнувшись, папа достал из сумки пакет с леденцами и протянул его мне. – Выбирай, малиновый или клубничный? Поверь, ты и не заметишь, как мы окажемся в аэропорту Тивата. Ты же взяла книгу? Полеты можно любить уже за то, что есть возможность спокойно почитать. Правда, ты это оценишь чуть позже, когда в жизни появится слишком много работы. – Папа вновь улыбнулся. – Кстати, мы сейчас можем решить, куда отправимся в следующий раз. Например, в конце осени. Как ты относишься к Праге?..

Мы взлетали, шум двигателей нарастал, душа медленно, но верно превращалась древнюю глиняную амфору, по которой в разные стороны разбегаются трещины. Но папа все говорил, говорил и говорил, старательно отвлекая меня от происходящего.

Его голос убаюкивал панику, однако она все равно извивалась, вырывалась и душила меня. Уши заложило, во рту пересохло, малиновый леденец потерял вкус, но в самую черную секунду папа крепко сжал мои пальцы и сказал:

– Ничего не бойся, когда я рядом. – И я почувствовала, как появляются силы, как на душе зарастают трещины, как возвращается чувствительность в руки и ноги.

– Я в порядке, – тихо произнесла я и ответно сжала пальцы папы. – Оказывается я самая настоящая трусиха. – У меня даже получилось улыбнуться, вот только губы, наверное, дрожали. – Но сейчас уже лучше…

До Тивата мы летели вечность, будто самолет три раза окольцевал планету и только потом выбрал курс на Черногорию. Во всяком случае, мне показалось именно так. Страх накатывал, пробирался под футболку, покрывал тело мурашками, колол тончайшими иголками бок, неприятно ерзал в желудке. Я жадно ловила редкие моменты передышки, когда паника отступала, и тогда пила чай, ела довольно вкусные сэндвичи с ветчиной и сыром, грызла арахис и отвечала на частый вопрос папы: «Как себя чувствуешь?», оптимистичным: «Все хорошо». И вот мы начали приземляться… Пожалуй, такой радости я давно не испытывала.

– Надеюсь, скоро ты привыкнешь к путешествиям и не будешь так переживать, – сказал папа, когда наши ноги ступили на долгожданную твердую землю.

Теперь я понимала, чем хороший папа отличается от самого лучшего на свете. А у меня был именно такой!

Самый лучший папа не станет разочаровываться в дочери из-за того, что она трусливый кролик. Он поймет. «Ничего не бойся, когда я рядом». Эту фразу я собиралась запомнить на всю жизнь.

Никогда не забуду тот момент, когда впервые увидела море и вошла в него. Было стойкое ощущение, будто я оказалась внутри огромного живого организма – ласкового и… пожалуй, ироничного. Вода держала меня и подталкивала вверх, будто хотела сказать: «Да, ты не идеально плаваешь, но ладно уж, помогу». И я наконец-то стала дельфином.

Мне нравилось отдыхать на берегу: загорать, положив руки за голову, автоматически прислушиваться к соседским разговорам, и… думать о Павле. Теперь я понимала, почему он захотел немного подождать. Он не только себе, но и мне давал шанс на побег. Какое-то время я должна была пожить без Павла, чтобы ответить на важный вопрос: не торопится ли моя душа?.. Да, на меня обрушилось огромное количество новых впечатлений, и оказалось, у моря есть особенность – оно смывает вопросы и ответы, но… Сердце выстукивало все то же имя. И этот стук был уверенным и четким.

– Нет ничего вкуснее уличной еды, – сказал папа, когда мы с возрастающим аппетитом поглощали долгожданные бургеры с плескавицей и картошку фри. – И булка, и мясо… Все очень вкусно!

– Согласна, – кивнула я, сильно сомневаясь, что когда-нибудь будет отдых лучше. Бывает ли лучше? – Я еще вафли хочу со взбитыми сливками. Забыла, как они называются…

– Будет исполнено, – засмеялся папа.

Мы много гуляли, болтали о пустяках, обсуждали фильмы и книги, спорили и даже погружались в водовороты бизнеса. Но иногда папа становился серьезным и смотрел на меня задумчиво. В такие моменты я знала, о ком он думает. «Как же ты похожа на Машу…» – говорил папа, и слова были бесконечно приятны. Я отчаянно хотела, чтобы он никогда не забывал мою маму.

Раньше не приходилось столько фотографировать. И я часто представляла, как вернусь домой, сяду рядом с Павлом и начну показывать ему и галечный берег, и голубую гладь воды, и ступеньки, ведущие к любимому кафе, и золотистый слоеный рогалик, обсыпанный сахаром, и рожок с мороженым. Конечно, Павел много видел подобных фотографий, но эти – совсем другое дело. Это же моя Черногория.

Иногда я брала мобильник, смотрела на него гипнотизирующим взглядом и отправляла в космос довольно скромную просьбу: «Пожалуйста, Павел, напиши что-нибудь». Но я получала лишь короткие приветы, которые передавались через папу. И приходилось сдерживать рвущиеся на свободу вопросы: «А что он еще написал?» или «А что он еще сказал?». Я не позволяла себе этого волшебного нетерпения.

Возвращаться хотелось и не хотелось одновременно. И мне опять предстояла встреча с самолетом… Надежды на мужество и отвагу рухнули, как только мы сдали багаж. Обратный путь по накалу страха и кроличьей трусости получился точно таким же катастрофичным.

– Дженни, ты будешь много летать, и страх постепенно пройдет, – говорил папа и держал меня за руку, когда мы взлетали.

Теперь запас конфет у него был намного больше, и я ела все подряд, стараясь отвлечься. Стук сердца то оглушал, то терялся среди бурелома паники, и опять кололо бок, и по коже победным парадом маршировали мурашки. А потом – спасительное приземление…

За нами приехал Кирилл. Устроившись на заднем сиденье, я принялась просматривать фотографии, с удовольствием ныряя в яркие воспоминания. Но чем ближе мы подъезжали к дому, тем острее становилось волнение. «Сейчас, вот сейчас я увижу Павла… И что он скажет? А вдруг я навсегда останусь для него младшей сестрой?..» Если раньше я торопила время, то теперь просила его превратиться в резину. И пусть бы оно тянулось бесконечно долго.

– Ты решила, куда мы отправимся в следующий раз? – спросил папа, когда мы подъехали к воротам.

– В Прагу. Была же твоя очередь выбирать, – весело ответила я.

– Отлично. Как же хорошо я с тобой отдохнул. Почти не думал о работе, а это со мной случается весьма редко.

Мобильник пиликнул, и я быстро прочитала новое сообщение.

«Я в твоей комнате. И не спрашивай, что я здесь делаю. Я просто жду тебя».

По лестнице я взлетела, точно птица, которую после долгого заточения ранним утром выпустили из клетки. Крылья за спиной ощущались физически, и, наверное, если бы я попыталась их потрогать, то непременно уловила приятную бархатистость перьев. Белоснежных перьев.

Дернув ручку двери и шагнув через порог, я вовремя сдержала все порывы, и остановилась.

– Вы слишком долго ехали, – с улыбкой произнес Павел, наклонил голову набок и добавил: – Как же ты загорела, Дженни… Прекрасно выглядишь.

– Мне кажется, на носу теперь конопушек в пять раз больше, – пытаясь прогнать смущение, ответила я. И тут же отругала себя. О конопушках могут разговаривать лишь маленькие девчонки, и вообще перед вылетом нужно было их замазать тональным кремом.

Павел стоял около окна, прислонившись спиной к подоконнику. В домашних шортах и светлой рубашке с коротким рукавом. Две верхние пуговицы расстегнуты. Было заметно, что он недавно постригся: челка стала короче, и теперь ее можно было не убирать назад. Хотя у Павла наверняка осталась эта привычка, и в самое ближайшее время я увижу, как он проводит рукой по волосам. И он побрился утром, кожа выглядела гладкой. Я представила, как подхожу ближе и касаюсь его щеки…

Мы медленно пошли навстречу друг другу и остановились под люстрой.

– Отличные конопушки, – сказал Павел, и наши взгляды встретились. Удивительно, что с потолка на нас не посыпались блестки и конфетти, это был самый подходящий для них момент. – Иди ко мне, Дженни…

И я бросилась вперед, прижалась к Павлу и впитала столько счастья, сколько поместилось в трепетавшем худом теле. Счастье побежало по венам к сердцу, а потом вспыхнуло в груди, даря ту самую особенную радость, без которой жить невозможно.

– Я вернулась, – произнесла я, не зная, что еще сказать.

– Дженни, Дженни… – протянул Павел, гладя меня по голове. – Ты уж давай расти быстрее, а то отец мне всыплет хорошенько. И будет прав.

Все же хотелось уточнить: «Мы теперь встречаемся?» Но это прозвучало бы глупо, да и руки Павла неторопливо опустились чуть ниже талии и сомкнулись у меня за спиной. Так сестер точно не обнимают.

– Постараюсь, – улыбнулась я и смело коснулась шеи Павла. Как же я хотела, чтобы он меня поцеловал… Это желание напрягло мышцы и заставило чуть приподняться на цыпочки. Мои щеки порозовели, но я старалась не думать об этом, чтобы смущения не стало еще больше.

– Представляешь, ты столько лет ходила по земле, а я и не знал об этом, – тихо произнес Павел и прижал меня крепче. Я уловила его дыхание, ритм пульса, волнующий аромат парфюма… – Дженни, еще в конце мая, когда отец нас познакомил, я понял, что ты – самая лучшая девчонка на свете. И еще я понял, что мне будет очень тяжело отказаться от тебя. И я не хочу этого делать. – Руки Павла поднялись по моей спине и замерли. – Разберемся как-нибудь, да? Я старался поступать так, чтобы у тебя был выбор, но одновременно я делал все, чтобы ты им не воспользовалась. Вот видишь, как трудно тебя отпустить. Почти невозможно.

– Не отпускай, – попросила я.

– Ни за что и никогда, – улыбнулся Павел и коснулся губами моих губ. Нет, этот поцелуй не был мимолетным, как в тот раз… Он получился настоящим – сначала нежным, а потом глубоким и долгим. Комната закружилась, ноги ослабли, но Павел держал меня крепко, и я слышала, как торопливо стучит его сердце. – Дженни… – произнес он так, будто я была котенком. Самым пушистым на свете. – Наверное, чтобы ты ни о чем не беспокоилась, мне нужно пообещать, что я буду весьма сдержанным…

– Нет, – замотала я головой. – Не обещай этого.

Павел тихо засмеялся, коротко поцеловал меня в губы, погладил по спине, посмотрел на дверь и сказал:

– Сейчас мне надо ехать на работу, а ты меня жди, хорошо? Вернусь вечером.

Когда он ушел, я забралась на подоконник и принялась смотреть в окно, жалея, что ворот и выезда с участка не видно. Мне бы хотелось проводить Павла взглядом, а может, около пионов он бы обернулся и помахал рукой. Мысленно я все еще стояла посреди комнаты, под люстрой, и прижималась к нему.

Раздался стук, и я повернулась к двери.

– Открыто!

В комнату зашел Кирилл. Он подвез желтый чемодан-путешественник к креслу и оставил его там. А я вот забыла о своих вещах…

– Андрей Дмитриевич просил передать, что он собирается пообедать раньше, приблизительно через час. И если вы к нему присоединитесь, то он будет рад.

– Спасибо большое, – ответила я и соскочила с подоконника.

Следующие двадцать минут я вышагивала по комнате туда-сюда, пытаясь усмирить мысли и чувства, но не очень-то получалось. Я то сжимала губы, то хмурилась, то улыбалась. Конечно, этот день я буду считать одним из лучших в своей жизни. Бесконечно жалко, что он закончится. Какое число? Месяц? Год? Столетие? Эта дата уже была написана искрящимся серебром на моей судьбе, и оставалось сожалеть лишь об одном, что не существует машины времени, и нет возможности повторить сегодняшние события хотя бы один раз.

«Мы целовались… Неужели это правда? Мы целовались…»

Но приход Кирилла осторожно подчеркнул вопросы, на которые ответов пока не существовало. Во всяком случае, в моей голове.

«А если бы водитель папы появился немного раньше? Тогда он бы увидел слишком много… Мы же не собираемся никому рассказывать о наших отношениях? Или собираемся?»

– Дженни, твои ракушки я буду хранить в шкатулке с любимыми кулонами. Никогда не думала, что стану сентиментальной, но сейчас я часто жалею о многих утраченных вещах. Прикасаться к прошлому иногда очень приятно. Воспоминания должны подкрепляться фотографиями, предметами одежды, милыми побрякушками… Увы, век бумажных писем закончился. Ваше поколение никогда не узнает, какого это – держать конверт, который хранит тепло рук любимого человека. Через десятилетия хранит. – Бабушка усмехнулась и небрежно махнула рукой. – Кажется, сегодня меня тянет на ностальгические разговоры. Я благодарна тебе за эту поездку, Дженни. Наконец-то Андрей выглядит отдохнувшим и счастливым. Сделайте путешествие на двоих – традицией. Отец и дочь. Это прекрасно. А ты выросла…

– Сомневаюсь, вряд ли можно сильно измениться за неделю, – ответила я и развернулась к зеркальной дверце шкафа. Эту комнату у бабушки я любила больше всего. Она не походила на музейную и была оформлена в теплых персиковых и песочных тонах. Здесь на диване всегда лежал какой-нибудь потрепанный исторический роман или альбом с портретами или пейзажами известных художников, с кресла свешивалась шаль, а на столе в широкой вазе возвышались фрукты. Я не удивилась бы, если оказалось, что фрукты бабушка кладет исключительно для своего личного натюрморта, они хорошо гармонировали с расцветкой комнаты.

В отражении я увидела, конечно же, себя. Загорелую и стройную. Летнее платье доходило до колен и неплохо подчеркивало достоинства фигуры. Отправляясь к бабушке, я стянула волосы в высокий хвост и теперь внимательно смотрела на шею. Она мне определенно нравилась. А вот в голубых глазах наблюдалось слишком много сияния…

– Мальчики не успели приехать к ужину. Работа, работа, работа… Но я рада, что они уже сейчас вникают в бизнес Андрея. Особенно Егор. Лет через пять они станут отличными профессионалами, разве можно не радоваться этому? Хорошо, когда семья – единая команда. Но за тебя я немного беспокоюсь, Дженни.

– Почему?

– Во-первых, ты творческая натура, а творчество и бизнес практически несовместимы. А во-вторых, очень важно, за кого ты выйдешь замуж. Ты – наследница, а мужчина, женившийся на тебе, со временем получит слишком много… – Разговаривая со мной, бабушка неторопливо листала глянцевый журнал с географической тематикой. Но, произнеся последнюю фразу, она оторвала взгляд от страниц и внимательно посмотрела на меня. – Никогда не торопись с выбором, Дженни. А еще лучше, посоветуйся со мной. – По ее губам скользнула улыбка, которую я поняла как: «Да, сейчас тебе этого вовсе не хочется делать, но потом… Потом ты непременно придешь ко мне».

– Добрый вечер, – в дверях появился Павел, и инстинктивно я развернулась так, чтобы бабушка не видела моего лица. Потому что на нем наверняка отразилось вселенское счастье.

– Привет.

– Павел, спасибо, что зашел. А мы тут ведем беседы об искусстве, – не моргнув глазом соврала бабушка. – Я уже давно не выбиралась в музей. Отвези меня как-нибудь… Может, в следующее воскресенье?

– Конечно. – Павел прошел в комнату, взял из вазы яблоко, подкинул его невысоко, поймал и положил обратно. – Искусство – это прекрасно. Вот Дженни обещала меня нарисовать.

«Да? Когда?!» – чуть не выпалила я, но быстро взяла себя в руки, развернулась, села напротив бабушки и произнесла:

– Обещала, но не уверена, что получится.

– Не попробовав, не узнаешь. – Бабушка посмотрела в сторону окна и добавила: – Завтра суббота, у Павла выходной, и к тому же обещают хорошую погоду. Не надо откладывать. Устройтесь в белой беседке, там отличный фон. Клематисы еще не сильно разрослись и не закроют света.

– Да, хорошая идея, – улыбнулся Павел. – Только, Дженни, не рисуй рядом со мной цветы. Бабушка, не спорю, они прекрасны, но я бы в качестве декораций предпочел что-то другое. – Он посмотрел на меня и хитро прищурился.

«Белую беседку видно из этого окна», – мысленно отметила я, а вслух произнесла:

– Постараюсь, но, если вдохновение потребует… в углу вполне могут появиться розочки.

Мы засмеялись, и бабушка сменила тему разговора:

– Павел, где вы с Егором собираетесь отмечать день рождения? Еще не думали? Осталось чуть больше двух недель.

– Как обычно: сначала дома, а потом закатим вечеринку с друзьями. Егор не хочет в ресторане, наверное, опять посидим в его квартире. Правда, в прошлом году он пообещал, что больше не пустит нас на порог. Кажется, мы испортили его любимый диван.

«У Егора есть квартира?» – хотела спросить я, но не стала. Воображение сразу нарисовало неуютное большое помещение-студию с серыми стенами, черной мебелью и огромными окнами. Наверное, именно в своей квартире Егор оставался ночевать, когда не приезжал домой.

– Пожалуй, начну думать над подарками. Есть у меня некоторые соображения, но окончательно я еще не определилась, – многозначительно приподняв брови, произнесла бабушка. – А сейчас давайте попьем чай, самое время для маковых булочек.

Я старалась не поворачивать голову в сторону Павла слишком часто, но меня тянуло к нему магнитом. Мысль о том, что минут через тридцать мы уйдем от бабушки и окажемся вдвоем, наполняла душу приятным трепетом. «Скорей бы, скорей бы, скорей…» Мне приходилось контролировать выражение лица и бороться с постоянной мечтательной улыбкой. И это тоже было счастьем, я точно маленькая рыбка, подхваченная течением реки, неслась вперед и по пути уворачивалась от возникающих препятствий. Но временами я чувствовала на себе взгляд Павла, и сердце начинало стучать торопливо и громко.

– Очень вкусные булочки, – похвалила я, отправляя в рот последний кусочек.

Я давно заметила, что бабушка ест абсолютно все, но очень мало. Наверное, именно это правило помогает ей сохранить безупречною фигуру. Платья и юбки на бабушке всегда сидят отлично.

– Дженни, еще чай будешь? – спросил Павел, и наконец-то наши взгляды встретились. Его голос прозвучал нежно, и от удовольствия я задержала дыхание.

«Я ждала тебя бесконечно…»

«А я скучал».

«Ты обнимал и целовал меня… Это же было? Правда?»

«Конечно. Так теперь будет всегда».

– Нет, спасибо, я объелась.

– Вера прекрасно готовит. До нее у нас работал мужчина, бывший шеф-повар, и выпечка ему не удавалась. А магазинное печенье есть я уж точно не стану, – прокомментировала бабушка, протягивая руку к тканевой салфетке. – Все, я решила, что подарю тебе и Егору. Уверена, вам понравится.

– Заранее спасибо, – весело ответил Павел. – Только не рассказывай маме, боюсь, и в этом году она может мимоходом выдать эту страшную тайну.

– Ни за что, – покачала головой бабушка. – Я уже научена горьким опытом.

И она улыбнулась.

Вопрос подарка отозвался в душе мучительной вспышкой, после которой остался довольно яркий след. К величайшему сожалению, я не могла поздравить только Павла, конечно, придется подойти и к Егору. Дежурные пожелания, упакованный подарок, а в ответ… презрительная усмешка и холод в глазах. И это еще в лучшем случае. Если бы Вика не поступила так подло, не заставила бы меня разыскивать огромную сумму денег, Егор не считал бы меня алчной и двуличной. Он бы считал меня просто… наглой, гадкой, глупой девчонкой, незаслуженно получившей слишком много. И что я могла подарить такому человеку? Только свой портрет с кругами мишени на лбу и набор острых дротиков… Это единственный подарок, который Егору бы обязательно понравился.

Обратно мы шли молча. Но как только тяжелая дверь, отделяющая бабушкину территорию от нашей, осталась позади, Павел обнял меня и притянул к себе. Уткнувшись в его грудь, коснувшись маленьких пуговиц рубашки, я тихонько вздохнула, но вовсе не от какого-либо огорчения. Наоборот.

– Иногда мне кажется, что бабушка следит за каждым нашим движением, – усмехнулся Павел. – И даже хочет пробраться ко мне в мозг.

– У нас с тобой одинаковые ощущения, – улыбнулась я.

– Ей важно первой узнавать новости.

– И ты собираешься ей сказать… про нас?..

– Нет. – Павел поцеловал меня в макушку. – Мы с тобой знаем, что нас ждет в таком случае. Особенно меня. – Он с грустью усмехнулся. – Пусть тебе исполнится хотя бы шестнадцать, а там посмотрим. Как же я не хочу расстраивать отца…

– И я не хочу.

– Нарисуешь меня завтра?

– Зачем ты придумал, что я обещала? – Я подняла голову и широко улыбнулась.

– Хотел завтра провести с тобой как можно больше времени, и это первое, о чем подумалось.

– У меня ничего не получится.

– Обещаю не шевелиться. – Павел тоже улыбнулся, а потом добавил: – И какая разница? Главное – ты будешь рядом.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы воспарить к потолку и сделать несколько кругов по комнате. Но летать было некогда, Павел прижал ладони к моим щекам, и я закрыла глаза в ожидании сказочного поцелуя…

– Дженни, вчера звонила Марина Аркадьевна, ее беспокоит, что теперь вы с Викой не видитесь, – сообщил за завтраком папа. – И я пригласил твою двоюродную сестру в гости. Честно говоря, хотел сделать сюрприз, но вот не удержался и рассказываю. Меня беспокоит, что ты мало общаешься со сверстниками. И в основном – сидишь дома. Мальчики… – Папа посмотрел сначала на Егора, а затем на Павла. – Пожалуйста, постарайтесь, чтобы Дженни и Вике не было сегодня скучно. Рассчитываю на вас.

«Мне уж точно не будет скучно», – сокрушенно подумала я, сдерживая тяжелый вздох.

На завтрак Вера приготовила блинчики с мясом. Потеряв аппетит, я положила на тарелку только один.

– Без проблем, – ответил Павел.

– Не смогу помочь, – сухо произнес Егор и посмотрел на меня так, точно я превратилась в назойливую муху, переносчицу всех болезней. – Я собирался поработать.

– В субботу надо отдыхать и проводить время с семьей, – возразил папа и тут же, виновато улыбнувшись, добавил: – Каюсь, я не всегда следую этому правилу, однако необходимо стараться.

– В следующий раз – обязательно, но не сегодня. – Откинувшись на спинку стула, Егор продолжил смотреть на меня. Его глаза прищурились, а правая щека дернулась, будто мысленно он совершил выстрел как минимум из ружья. – А впрочем, я подумаю… Может, ты и прав.

Егор явно развлекался, стараясь меня смутить, в последних словах хорошо угадывались интонации едкого удовольствия. Они прозвучали, а потом медленно потянулись в мою сторону, чтобы зависнуть над головой грозовой тучей. Было совершенно ясно, что присутствию Егора я точно не обрадуюсь, да и он уже имел некоторое представление о Вике…

Я осторожно прикоснулась локтем к локтю Павла и сразу почувствовала себя намного лучше. Зная, что проиграю, я даже не стала пытаться выдержать взгляд Егора и все внимание щедро подарила блину. Разрезая его на части, я молилась о том, чтобы визит Вики получился максимально коротким. Но особо надеяться на это не приходилось.

– А во сколько она приедет? – спросила я.

– Ближе к трем. – И папа автоматически посмотрел на часы.

«Значит, я успею провести время с Павлом в беседке. И не важно, получится его нарисовать или нет. Он простит мне любые неточности портрета», – подумала я и улыбнулась собственным мыслям. Но когда я подняла голову, то вновь встретила взгляд Егора, и оставалось только надеяться, что мою улыбку он не воспринял как ответно-издевательскую.

– Дженни, ты обещала меня нарисовать, – легко и непринужденно произнес Павел, и как же я была рада, что он прочитал мои мысли. – Давай сразу после завтрака.

– Договорились.

– Не забудь потом показать нам результат, – попросил папа.

– Пока у меня не получится отличный портрет, я никому ничего показывать не стану, – предупредила я.

– Ладно уж, потерпим.

– Возможно, это займет годы…

– Не преуменьшай свои таланты, – весело сказал Павел. – Жду тебя в беседке минут через двадцать. Надеюсь, шевелиться ты мне все же разрешишь.

– Разрешит, – усмехнулся Егор, и на его лице было написано: «Надо же ей у кого-то деньги клянчить».

К беседке я шла медленно, хотя душа неслась вперед и требовала срочного ускорения шага.

Во-первых, окна бабушки выходили на эту половину участка и не следовало демонстрировать излишнюю несдержанность.

Во-вторых, со всех сторон к солнцу поднимались цветочные ароматы, и я жадно вдыхала их, получая удовольствие от ярких моментов предстоящего свидания. «Ну, почти свидания… Мы же будем только вдвоем».

В-третьих, эгоистично хотелось, чтобы Павел немножко меня подождал. Это же так приятно, когда каждую минуту думают о тебе и ждут… Теперь жизнь вполне можно было разделить на «до» и «после», и мысленно я соглашалась с каждым поэтом, который однажды воспел Ее Величество Любовь. Я мечтала о ней. И она ко мне пришла. «И теперь я уж точно ее никому не отдам!»

– Привет, – произнес Павел, как только я шагнула на ступеньку беседки.

– Привет, – ответила я, положила альбом с пеналом на стол и почувствовала, как розовеют щеки.

– Ты очень красивая.

– Не говори так.

– Почему?

– Я смущаюсь.

– Если бы ты знала, как мне это нравится…

Сегодня утром у меня проснулся интерес к одежде и, прежде чем выйти к завтраку, я перемерила три платья, два сарафана и юбку с футболками. Выбор пал на льняной сарафан. Длинный, в мелкий цветочек, он гармонировал с образом художницы, на который я настроилась еще вчера вечером. Тонкая ткань скользила по телу, а ветерок холодил плечи и шею. Волосы я стянула в хвост, но не тугой, а чтобы хорошо была видна природная волнистость. А конопушки так и остались скакать на переносице.

– Сядь поудобнее и смотри… – Я попыталась сменить тему и запнулась.

– Надеюсь, на тебя? – спросил Павел.

– Да. – И я засмеялась, прогоняя неловкость. – Представляешь, я даже не знаю, как к тебе обращаться… Паша… Я еще так не привыкла.

– Мешает разница в возрасте?

– Немного. Вот почему, когда людям, например, двадцать и двадцать четыре года, их это не напрягает. А шестнадцать и двадцать…

– Тебе пока пятнадцать, – поддразнил Павел, и я демонстративно сморщила нос. – Потому что ты еще маленькая… Моя маленькая девочка, – добавил он так мягко, что сердце у меня почти остановилось.

Карандаш в руке задрожал, я бросила быстрый взгляд на Павла и выпалила:

– Я точно не смогу тебя нарисовать!

– И не надо, – засмеялся он. – Это лишь повод побыть с тобой. Только не оборачивайся… Спешу сообщить, что бабушка устроилась около окна с чашкой. Так что нас почти трое, и это надолго.

Теперь засмеялась я.

Усевшись лицом к дому, Павел положил ногу на ногу и расслабленно отклонился назад, на спинку скамьи. Яркая голубая футболка обтягивала его плечи и грудь и делала глаза более темными… Нас разделяло метра полтора, но это расстояние казалось досадливо огромным, я так хотела оказаться рядом… И, конечно, я мечтала о том, чтобы Павел прикоснулся ко мне.

– Когда приедет Вика, давай сходим в кафе, – предложила я, полагая, что так встреча пройдет более гладко.

– Хорошо. Может, это прозвучит невежливо, но я бы с удовольствием попил кофе только с тобой.

– Такую невежливость я вполне могу пережить, – улыбнулась я, начиная портрет с миндалевидных глаз Павла. Я не сомневалась, что они получатся сразу, слишком много раз я смотрела в них, ожидая… чуда? Наверное, да. И оно случилось. И с прямым носом проблем не будет, а вот губы, пропорции… – Павел, ты точно не обидишься, если у меня получится ерунда?

– Дженни… – Он сделал паузу, покачал головой и весело добавил: – Я на тебя не обижусь, даже если ты нарисуешь четыре уха. Давай искупаемся вечером. Как же ты сейчас далеко, это самая дурацкая беседка на свете! – Павел сердился, и мне в данном случае это было приятно. – Может, мне подойти и поцеловать тебя? Как считаешь?

– Нет, – замотала я головой. – Пожалей нервы бабушки.

– Ладно уж, – Павел широко улыбнулся. Нам ничего не оставалось, как только шутить. – Так идем после ужина купаться?

Представив, как Павел подплывает ко мне, обнимает, шепчет ласковые слова и целует в плечо, шею, губы, я медленно опустила руку с карандашом и выдохнула:

– Да.

«Где ты? Мы уже подъезжаем!» За Викой отправился Кирилл. И когда от нее прилетело сообщение, я уже стояла около пионов, мысленно прощаясь со спокойной жизнью на ближайшие три-четыре часа. Последний раз мы виделись на экзаменах, и я знала, что удивлю Вику своим внешним видом. Я изменилась. Немного выросла, наконец-то утратила подростковую угловатость и… стала более женственной. Во всяком случае, мне хотелось думать именно так. Но самое главное – у меня появился Павел. И теперь мои голубые глаза сияли от счастья так, что уж точно было заметно за километр.

Ворота разъехались в стороны, и появилась машина.

История с деньгами уже явно не беспокоила Вику, и я понимала, что бесполезно взывать к ее совести. Однако в моей душе осталась глубокая царапина, я до сих пор помнила свои метания и танец с Егором… «Так скажи, моя дорогая младшая сестренка… На кой черт тебе столько денег? Может, ты вспомнила о том, что сопливым девчонкам из богатых семей полагаются дорогие шмотки?..»

– А-бал-деть, – отрывисто произнесла Вика, огляделась по сторонам и только потом подошла ко мне.

Короткое розовое приталенное платье и белые лаковые босоножки на высоком каблуке делали ее похожей на куклу. А распущенные по плечам светлые волосы удачно завершали образ. – Да здесь надо сериалы снимать… В таком доме могут жить сто человек… – Взгляд Вики скользнул по ухоженным цветам, скамейкам с коваными спинками, дорожкам, разбегающимся в разные стороны, и остановился на мне. Губы на секунду сжались. – Все хорошеешь? – спросила она, приподняв брови. – Дженни, какая же ты загорелая… Что ты молчишь? Ты рада мне или нет? – И она продолжила цепко изучать меня.

– Пойдем в дом, угощу тебя шоколадным тортом, – ответила я.

– Ты стала другой… – протянула Вика, игнорируя приглашение. – Не пойму, что конкретно изменилось? Конечно, отец дает тебе кучу денег, и ты ни в чем себе не отказываешь, но… А впрочем, сколько ни старайся, лучше меня ты не станешь. – И она уверенно зашагала к дому, оставив меня позади.

– Добро пожаловать, – тихо произнесла я, отправляясь следом.

Егор все же уехал, и это меня обрадовало. В его присутствии, ловя постоянные усмешки, я бы не чувствовала себя комфортно. И я сильно сомневалась, что он будет терпелив по отношению к Вике. Если бы он произнес хотя бы десять процентов того, о чем думает, то… Стены бы точно рухнули.

– Познакомься. Это моя двоюродная сестра.

– Виктория, – за меня произнес имя Павел, и Вика одарила его щедрой благодарной улыбкой. – А я – Павел.

– Как же вы похожи… Я видела твоего брата, когда он привозил Дженни на экзамен. А можно для меня устроить экскурсию? Пожалуйста, покажите, как тут все устроено. – Шагнув к лестнице, она обернулась: – Дженни, твоя комната там?

– Да.

– Я хочу ее увидеть.

– Хорошо, начнем со второго этажа.

Поднявшись на пару ступенек, я запоздало поняла, что Вика никуда не торопится. Отправив меня наверх, она приблизилась к Павлу и принялась осторожно кокетничать. Какую же я испытала радость, когда на его лице увидела лишь дежурную вежливость и положенное внимание к гостю. Не более того. Взметнувшаяся ревность задрожала и стала медленно таять, оставляя на душе легкую рябь. Это так приятно, когда нужна именно ты, а не кто-то другой.

Вика тоже изменилась. Она стала более сдержанной, иногда задумчивой и во время осмотра дома вела себя так, будто пришла в музей, где нельзя слишком громко разговаривать, а можно только разглядывать экспонаты. Похоже, теперь Вика понимала разницу между симпатичным одноклассником и молодым мужчиной двадцати лет. Ее походка стала плавной, фразы – короткими, взгляды – продолжительными, но не вызывающими.

– У вас очень красиво, – произнесла Вика, когда мы вернулись в гостиную. – Дженни, ты обещала торт, я бы с удовольствием его попробовала.

– Я хотела пригласить тебя в кафе, здесь есть хорошее неподалеку, но потом передумала. Раз ты у нас впервые, то лучше посидеть дома, – разливая чай по белым чашкам, сказала я. – Ну, всем приятного аппетита.

Уделив достаточно внимания Вике, Павел, сославшись на работу, ушел часа через полтора. И интерес в глазах моей двоюродной сестры сразу погас. Но зато у нее накопилось несметное количество вопросов, на которые мне пришлось отвечать.

– Как ты их различаешь? Они же совершенно одинаковые.

– Павел и Егор разные.

«Ты даже не представляешь, насколько…»

– И какой из братьев тебе больше нравится?

– Я хорошо общаюсь с обоими.

«Ладно, это вранье, но я не могу сказать правду».

Я подошла к окну, медленно развернулась к Вике и поймала отражение в узком зеркале, висевшем над журнальным столиком. Мои глаза продолжали сиять, и на пару секунд стало жаль, что я не могу рассказать о переменах в своей жизни, о тех чувствах, которые бабочками порхают в душе. Но однажды это станет известно всем…

– А у них есть девушки?

«У Павла точно есть», – сдержав улыбку, подумала я, поглаживая блестящий лист фикуса.

Жизнь Егора не была для меня интересной, от него я старалась держаться как можно дальше. Я не задавалась вопросами, почему иногда он не приезжает домой и встречается ли он с кем-нибудь. Я понятия не имела о его привычках, планах и устремлениях. Наверняка они были. Я знала лишь, что у Егора с Павлом много общих друзей и по школе, и по университету. Хотя одно любимое занятие у Егора имелось. Рядом с бассейном специально для него была построена столярная мастерская, где он… что-то делал. На этом мои познания обрывались, если бы можно было жить с Егором в параллельных вселенных, я бы уж точно не отказалась от такой возможности.

– Наверное… Я не задаю им личных вопросов, а сюда они девушек не привозят, – нейтрально ответила я.

– Значит, они свободны. Случайные или кратковременные связи не считаются. – Вика взяла журнал, оставленный Еленой Валерьевной утром, и принялась его листать, рассматривая картинки. – Родителей всегда знакомят с постоянными девушками, если, конечно, отношения серьезные. Кстати… – Она подняла голову. – А кому это все достанется потом? Тебе или Егору и Павлу тоже? Дженни, тебе здорово повезло, что у Андрея Дмитриевича больше нет своих детей. А то пришлось бы делиться с братьями и сестрами, которых твой отец растил с пеленок. Вряд ли бы тебе это понравилось. – На губах Вики появилась усмешка. Вернув внимание журналу, она принялась листать его гораздо быстрее, ее мысли явно потекли в другом направлении. – Когда вернется Егор? Я хочу его увидеть. Вообще-то он мне понравился больше. Ну-у… как мужчина. Он… – Вика замерла на пару секунд, подбирая подходящее слово. – Резче. Понимаешь? Я практически не разговаривала с Егором, но я все это почувствовала. То есть твои братья внешне, конечно, одинаковые, но всегда же хочешь кого-то больше. Правда? – Звонкий смех Вики полетел по комнате. – Я в отличие от тебя девушка опытная и разбираюсь в подобных вопросах. Сомневаешься? Давай проверим? Я опишу тебе характер Егора, а ты скажешь, так это или нет.

– С удовольствием тебя послушаю, – раздался тот самый резкий голос, и мы одновременно обернулись к двери.

Я не перебивала Вику, меня вполне устраивало то, что она задает вопросы и совершенно не нуждается в ответах.

Ее безымянный палец на правой руке украшало кольцо с маленьким сверкающим камушком, и я подозревала, что это и есть то украшение, которое Вика купила себе на оставшиеся деньги…

Разговоры о наследстве я категорически не собиралась поддерживать, они были неприятны. Я надеялась, что папа доживет до тысячи лет, и как же мне грели душу те слова, которые он сказал в самолете: «Ничего не бойся, когда я рядом».

А вот сейчас мне, наверное, следовало начать бояться…

В серых джинсах и белой свободной футболке, босиком, с трехдневной небритостью и холодной насмешкой во взгляде Егор, безусловно, являлся олицетворением всех мечтаний Вики. Но мое тело пронзило дрожащее напряжение. Ничего хорошего от этого разговора я не ждала, и оставалось лишь надеяться, что общение получится коротким. Егор уже знал о жадности Марины Аркадьевны и Юрия Викторовича, и я имела возможность получить за это сполна. Глупое и ненужное кокетство Вики толкнуло бы меня в пропасть повторно…

Сунув руки в карманы, Егор лениво, как и положено хозяину джунглей, подошел к свободному креслу, сел и уточнил:

– Виктория? Я же не ошибаюсь?

– Вика, – поправила она, улыбнулась и чуть вздернула подбородок. Ее длинные светлые волосы дрогнули, демонстрируя блеск. Ресницы вспорхнули, ладонь скользнула по подлокотнику, и камень в кольце сверкнул, получив порцию долгожданного света. Вика держалась уверенно и явно была довольна вниманием Егора, о моем существовании она, похоже, забыла.

– Ты собиралась рассказать, какой у меня характер, – напомнил он и бесцеремонно посмотрел на стройные ноги Вики, но затем его взгляд равнодушно скользнул выше. Я попыталась уловить настроение Егора (развлекается или злиться?), но не получилось. Его лицо оставалось спокойным. – Не передумала?

– Нет. – Вика покачала головой и пленительно улыбнулась.

Это был хороший момент для моей молитвы, потому что существовала довольно устойчивая вероятность того, что в следующую секунду я услышу: «Ты самый лучший на свете». Вика вполне могла это произнести.

– Начинай, – откинувшись на мягкую спинку кресла, сказал Егор.

– Ты любишь спорт, это видно по твоим рукам. Ты решительный, смелый, категоричный, заботливый. Уверена, что не терпишь возражений. Кстати, мне это нравится в мужчинах… – Вика сделала многозначительную паузу. – И ты никогда ни у кого не спрашиваешь разрешения, делаешь ровно то, что считаешь нужным – и точка. Я права? – Она замерла, жадно впитывая пристальный взгляд Егора. И мне показалось, будто под румянами щеки Вики порозовели. Хотя я сильно сомневалась, умеет ли моя двоюродная сестра смущаться.

«Это было не так уж и страшно», – выдохнула я с облегчением.

Оставив вопрос Вики без ответа, Егор поднялся, вновь сунул руки в карманы, неторопливо подошел ко мне и встал за моей спиной. Его дыхание коснулось шеи, и я сжала губы, сдерживая порыв отойти в сторону. Пожалуй, я никогда не чувствовала себя настолько беззащитной, не зря говорят: «Не поворачивайся спиной к врагу». Но я и не поворачивалась, он сам…

– Дженни, будет честно, если нашим арбитром станешь именно ты, – сказал Егор, и я уловила в его голосе знакомую едкую иронию. – Вика права? Скажи, какой я?..

Он нарочно ставил меня в дурацкое положение под названием «Без вариантов». Хочу я того или нет, но я должна демонстрировать нормальные родственные отношения. Которых между нами не существует. И уж точно против своей воли я должна была сказать о нем хорошие слова. Или даже нахвалить его «заботливость».

– Дженни, я угадала? Угадала? – от нетерпения чуть подавшись вперед, протараторила Вика.

– Так какой я? – повторил Егор, взял меня за локоть и осторожно сжал его, демонстрируя власть над ситуацией.

Отчаянно захотелось дернуть рукой, чтобы смахнуть прикосновение, но я не пошевелилась.

Как и следовало ожидать, правда застряла на полпути. Злой, несправедливый, бессердечный… Такие слова в данной ситуации – под запретом. Но и согласиться с Викой я не могла. Это означало бы не просто поражение… Это приравнялось бы к жалкому падению. Услышав «Возможно, моя сестра права», Егор бы расхохотался. Наверное, таким ответом я доставила бы ему массу удовольствия.

В голове еще крутилась та фраза… И только она могла меня спасти. Ее издевательский смысл ускользнул бы от Вики, зато Егору все стало бы ясно.

– Ты самый лучший на свете, – произнесла я вселенскую глупость, жалея, что не вижу лица Егора. А может, это было и к лучшему. Скорее всего, я бы струсила, если бы встретила его взгляд за секунду до ответа. Смелостью в общении с ним я никогда не отличалась.

– Дженни, нельзя так откровенно хвалить мужчин, даже старших братьев, – не угадав моего протеста, засмеялась Вика. – Вообще-то недостатки есть у всех, но иногда они так хороши, что вполне сойдут за достоинства.

– Ты смущаешь меня, Дженни. Я и не предполагал, что ты обо мне такого высокого мнения, – без тени эмоций произнес Егор и отпустил мой локоть. Но его дыхание стало тяжелее, будто приходилось сдерживать совсем другие слова. Вернувшись к креслу, он отправил короткий взгляд Вике и, видимо, наигравшись, добавил: – Приятно было пообщаться, не буду вам мешать.

Я не стала смотреть, как он уходит. Желая побыстрее стереть последние пятнадцать минут, я предложила Вике кофе с мороженым, и она согласилась. Но в столовой мне пришлось выдержать настоящий допрос, теперь мою двоюродную сестру интересовало все, что касалось Егора, в мельчайших подробностях.

– Как жаль, что через неделю мы улетаем в Турцию. И еще надо собраться… А то я бы приехала к тебе через пару дней. Но с другой стороны, можно и позже…

Мысли Вики скакали, и она все время оборачивалась на дверь, в надежде, что зайдет Егор. Но я была уверена: он не появится. Меня он тоже не мог выносить больше пятнадцати минут.

Папа вернулся около семи, но ужинать не пришел. Он часто работал до ночи, и Эмма относила ему кофе и кусок какого-нибудь пирога в кабинет. Если же речь шла о бокале вина, то требовались сыр и тонко нарезанное сырокопченое или запеченное мясо. В такие загруженные вечера я заглядывала к папе только сказать «Привет!» и отправлялась дальше по своим делам. Как иногда говорила бабушка: «Трудоголизм в наших мужчинах непобедим, годы показали, что он передается как по наследству, так и воздушно-капельным путем». Но сегодня мы собирались обсудить обучение в новой школе, и я настроилась на разговор.

Сроки поджимали, уже шло распределение, и предстояло решить, в какой класс я буду ходить. Можно было выбрать из лингвистического, медицинского, гуманитарного, технического, экономического… Пока я даже не запомнила все варианты. Раньше в этой школе учились Павел с Егором, и папа остался очень доволен. Честно говоря, мне требовался совет. Я не понимала, куда больше тянет душу, и боялась ошибиться.

Не знаю, почему я притормозила около двери кабинета, а не вошла сразу.

Дверь была чуть приоткрыта, и до меня доносились голоса Елены Валерьевны и папы. Обрывки фраз цеплялись друг за друга или, наоборот, разбегались в стороны.

– …я всегда тебе доверял. Нас с Дженни не было неделю… хотя, если это правда, все началось у вас давно…

– Не понимаю, почему ты мне не веришь?..

– Я хочу верить.

– …тебе подсунули какую-то ерунду… не надо слушать сплетни… Ладыгин помогает тебе столько лет, а ты так плохо о нем думаешь… И обо мне тоже!

– Я не собирался поднимать этот вопрос. Но все же считаю, что лучше сразу объясниться… И я не обвиняю, я спрашиваю…

– Мы с Сашей просто друзья… Тебе не о чем беспокоиться… Тот, кто тебе сообщил эту чушь, наверняка нацелен на его место…

– …Лена, у нас хорошая семья… известно, как я к тебе отношусь…

– Уважительно! – В голосе Елены Валерьевны появилась ирония. – Мне тоже многое кажется… Например, что ты до сих пор любишь мать своей дочери…

– Совершенно не нужно думать о моем прошлом… И мы говорим о тебе. Что происходит? Надеюсь, больше не придется выслушивать намеки… не важно, от кого они исходят… пусть даже от подхалимов…

– …нельзя же верить подхалимам больше, чем мне… Ладыгин – приятель, друг… называй как считаем нужным. Но не более того. У меня с ним нет иных отношений. Я не изменяю тебе.

– Лена, я хочу тебе доверять…

– Вот и доверяй!

Шокированная услышанным, боясь быть обнаруженной, я метнулась к лестнице, а затем устремилась в свою комнату. Передо мной маячил образ Ладыгина, я пыталась вспомнить его внешность до деталей, чтобы представить, возможно ли… Высокий, спортивный, широкоплечий и даже притягательный, он все равно проигрывал папе. Для меня они были категорически несравнимы. Хотя у всех вкусы разные, и вообще не понятно, что в таких случаях играет важную роль. Улыбка, взгляд, мимолетная фраза?..

«Они знакомы много лет. Если Елена Валерьевна и Ладыгин… Тогда у них это точно не один месяц длится…»

Мысли притормаживали. Я пока не была готова верить в измену, подозрения – это еще не факт.

«Да и не было измены! Папа просто сомневался, ему кто-то что-то сказал…»

Плюхнувшись на кровать, я просидела минуты две, а потом вскочила, метнулась к шкафу и достала купальник.

«Встречаемся в бассейне?» – написала я Павлу.

«Да, скоро буду», – быстро пришел ответ.

День заканчивался как-то неправильно, подслушанный разговор сжимал сердце, а в душе росло и крепло беспокойство. Представляя, как сейчас больно папе, я надеялась на ошибку. И я никому ничего не собиралась рассказывать. Даже Павлу. Нельзя ходить по хрупкому льду в сапожищах. И в тапочках нельзя. И босиком тоже. Если такое случается, то должна быть тишина. Мы все лишние, папа с Еленой Валерьевной разберутся сами.

Но когда я спустилась на первый этаж и увидела, с каким грустным лицом папа направляется в столовую… Погруженный в свои горестные мысли, он не замечал меня.

Я принялась кусать губы и злиться. На Елену Валерьевну, Ладыгина и того неизвестного, кто сообщил правду или кривду папе.

«Это вранье. Все пройдет и забудется, – твердила я, сворачивая с одной дорожки на другую. – Пусть они побыстрее помирятся».

Я пришла раньше Павла и сразу совершила приличный заплыв, который меня несколько успокоил. Вода поблескивала, рябила, убаюкивала и старательно смывала плохие мысли. Ожидание щекоткой отзывалось в животе, и на губах даже появилась улыбка. «Папа ошибся, его обманули», – размышляла я уже без нервов и надеялась, что скоро он и сам поймет это.

– Дженни, – улыбнулся Павел, и я рванула к нему, активно работая руками и ногами, разбрызгивая воду в разные стороны. – Извини, Андрюха позвонил, он со своей девушкой расстался вчера, переживает. Не мог я его бросить.

Мне было жаль неведомого Андрюху, но я буквально врезалась в Павла, прижалась к нему и, ловя последние капли необходимого утешения, честно выдохнула:

– Я полдня представляла, как ты обнимешь меня.

Руки Павла скользнули по моей спине, опустились ниже и замерли на бедрах, там, где находились завязки-бантики на трусах.

– Дженни, вообще-то я не железный. А ну-ка отплыви от меня метров на пять. – Но он держал меня крепко и не собирался отпускать, чему я, конечно, была рада. Как же приятно от него пахло: лимоном, хвоей, морской свежестью и чем-то еще неуловимым… Павел поцеловал меня в плечо, а затем нежно коснулся губами моих губ. Его руки напряглись, и я осознала, что между его грудью и моей есть лишь тонкая ткань мокрого купальника. Павел отстранился, улыбнулся и отошел на метр в сторону. Стало жаль, что его руки перестали согревать меня, и я коротко вздохнула. – Ничего… Исполнится же тебе однажды восемнадцать лет…

– Ты… собираешься ждать? – неуверенно спросила я, хотя, наверное, поторопилась с вопросом. Мы только начали встречаться. Но когда еще зайдет разговор об этом? И хватит ли мне смелости в следующий раз? У Павла были девушки, вряд ли он себя ограничивал в чем-либо, а теперь у него еще не достигшая шестнадцати лет я.

– Да, – ответил он. – И не до восемнадцати лет, а столько, сколько потребуется. Во-первых, я считаю это правильным. А во-вторых, это единственная возможность остаться живым после того, как отец узнает правду. Конечно, сначала он мне шкуру в любом случае подпалит, но потом… У меня будет аргумент. Я – порядочный человек. – Оценив мое напряженное лицо и нервно сжатые кулаки, Павел засмеялся, ударил ладонью по воде, и водопад брызг полетел в мою сторону. Сделав всего один шаг, он подхватил меня на руки и заглянул в глаза: – Дженни, я еще сам не разобрался, где эта грань, что можно, а что нельзя… Я никогда не обижу тебя, не сомневайся в этом.

– Спасибо, – прошептала я, но Павел точно услышал.

– Не удивлюсь, если Марина Аркадьевна позвонит тебе в ближайшее время. Вика вчера ей больше часа рассказывала, в каких хоромах ты живешь. И про братьев-близнецов все уши прожужжала. И уж непременно жди их на свой день рождения. У Юрия Викторовича на работе сейчас что-то не ладится, ходит злой. Уж не знаю, по какой причине, а только твое имя произносил пару раз. Я мимо шла и слышала, – рассказала по телефону Лиза.

Поболтав с няней после завтрака, получив весомую порцию новостей, я села писать список предстоящих покупок. Мне нравилась самостоятельность. Погода испортилась, накрапывал дождь, и я решила съездить за подарками, одеждой и косметикой. Так пасмурный день пролетит незаметно.

Марина Аркадьевна позвонила, когда я садилась в машину. Ее голос звучал приторно-медово и неестественно. Но только первые три минуты. А потом тетя принялась сухо задавать вопросы, и пришлось на них отвечать. Марину Аркадьевну запоздало интересовало, какую комнату мне предоставили, хорошо ли я питаюсь, все ли я выяснила относительно новой школы и многое другое. Ее ничуть не смущало, что переехала я два месяца назад и звонок несколько запоздал… Марина Аркадьевна и раньше знала, что я живу в прекрасных условиях, но, наверное, общаться со мной ей мешала досада. Я хорошо помнила ее разговоры с Юрием Викторовичем…

– Дженни, надеюсь, ты не забыла, кто тебя вырастил и воспитал? – под конец спросила она. – И, надеюсь, ты помнишь, что у тебя есть двоюродная сестра. Звони и пиши Вике. Вам нужно чаще встречаться. Мне не нравится, что ты отдалилась от нас, поверь, родственные связи гораздо важнее тех благ, которые на тебя посыпались.

У меня не получилось бы забыть Вику хотя бы потому, что она обманом вытянула у меня огромную сумму денег. И еще потому, что она приезжала вчера. Но Марине Аркадьевне я не могла так ответить, согласившись на все, я убрала мобильник в сумку и принялась смотреть в окно на мелькающие деревья. Разговор оставил неприятный осадок в душе, моя новая жизнь была замечательной (если не считать Егора), и теперь я особенно остро чувствовала, среди какой нелюбви и ненужности находилась раньше.

Во время завтрака и папа, и Елена Валерьевна вели себя как обычно, никто из них не был расстроен. Это меня удивило и обрадовало. Наверное, они поговорили еще раз, все выяснили и вопрос с мифическими изменами решился (а я надеялась, что они оказались именно мифическими). Я сразу приняла твердое решение больше никогда не подслушивать. Оставалось только надеяться, что в следующий раз я так и поступлю.

За чаем Павел рассказал веселую историю про своего однокурсника, и папа смеялся – громко и искренне. В уголках его глаз собрались морщины, а ямочка на подбородке подрагивала.

«Да, они помирились. Наврал кто-то, вот и все».

Мысленно я отправила пару недобрых фраз тому сплетнику, который наговорил лишнего на Елену Валерьевну и испортил настроение папе. И эту историю можно было перечеркнуть и забыть.

– Приехали, – сказал Кирилл, когда мы остановились около торгового центра.

Кожаный браслет для Павла я покупала с огромным удовольствием. Представляя, как он наденет его на левую руку и станет носить, я еле сдерживала улыбку. Наверное, по моему лицу было понятно, что я выбираю подарок для любимого человека. А влюблена я была по уши! Интересное плетение, черно-коричневый цвет кожи и стильная застежка. Я ни секунды не сомневалась.

Прежде чем отправиться на поиски подарка для Егора, я в качестве моральной поддержки выпила капучино и съела круассан с миндалем. Идеи совершенно не приходили в голову, и я принялась слоняться по этажам, без энтузиазма поглядывая на витрины.

«Глупо. Егор все равно его выбросит в этот же или на следующий день».

Но в одном магазинчике я притормозила перед ежедневниками. Разноцветные, они лежали в ряд на полке и притягивали взгляд необычными деталям и оригинально мятыми обложками: будто морские волны кто-то сильно и резко приплюснул, а потом еще и разгладил. Разлинованные страницы и никаких дат, то есть ежедневник подходил на все времена. Вздохнув с облегчением, я выбрала черный с тонкой лентой-закладкой, на кончике которой болтался маленький кинжал. Упаковав оба подарка на первом этаже торгового центра, я отправилась выбирать платье.

К сожалению, я не могла поехать с Павлом отмечать его день рождения с друзьями. И на то было миллион причин. Но, собираясь на наш торжественный обед, я все же представляла, как однажды отправлюсь знакомиться с его бывшими одноклассниками и нынешними однокурсниками. И когда это наконец-то случится, Павел обязательно представит меня вовсе не как младшую сестру.

Еще утром я поздравила Павла. В его комнате. С торопливым поцелуем и миллионом приятных слов и пожеланий. Отчего-то у меня сразу появилось такое ощущение, будто праздник сегодня у меня. Я порхала и мечтала поскорее оказаться за семейным столом.

– Дженни, спасибо, – улыбнулся Павел и сразу надел браслет. – Теперь ты всегда будешь со мной.

– Да. Смотри на него почаще и думай обо мне.

Он отправил взгляд в сторону двери, будто задался вопросом: закрыть ее на замок или нет, а затем подхватил меня и унес за шкаф. Прижавшись спиной к стене, отвечая на долгий и нежный поцелуй, я улетела к облакам, мечтая лишь об одном: чтобы это мгновение тянулось как можно дольше.

– Однажды мы с тобой сбежим куда-нибудь надолго, – тихо произнес Павел, крепко меня обнимая. – Хотя бы дней на пять.

– Обязательно, – согласилась я, вспоминая, как герои какого-то мелодраматического фильма весело закидывали вещи в багажник, садились в машину с открытым верхом, целовались и устремлялись к линии горизонта. И впереди у них было самое лучшее путешествие на двоих. Щекой я прижималась к груди Павла, и улыбка тонула в мягкой ткани рубашки. – Было бы здорово. Знаешь… м-м… – протянула я, подбирая слова. – Ты очень ласковый…

Наверное, мне не следовало этого говорить, потому что Павел опять стал меня целовать. А дверь все оставалась открытой.

– Дженни, от тебя невозможно оторваться…

– Надо закрыть дверь, – выдохнула я, начиная нервничать.

Чуть отстранившись, Павел улыбнулся и сказал:

– Если я ее закрою, то это вообще неизвестно чем закончится.

Я знала, что он шутит, но все равно смущалась. Выбравшись из объятий, сделав спасительные вдох и выдох, я тоже улыбнулась и театрально важно произнесла:

– Вообще-то мне некогда. Я должна еще поздравить твоего брата.

– Может, я как-то договорюсь с Егором и он немного подождет?

– Нет, – сдерживая смех, покачала я головой. – День рождения – это очень серьезно и… э-э… Мне нужно идти.

– Точно?

– Абсолютно.

– Уверена?

– Да.

Павел шагнул в сторону, выпуская меня из укрытия, и я увидела, что в его глазах прыгают смешинки. Несколько секунд я ловила их и впитывала, а потом, не удержавшись, протянула руку и дотронулась до кармана на рубашке Павла. Он сразу накрыл ладонью мои пальцы и чуть сжал их. Было жаль, что этот момент нельзя унести с собой, спрятать, чтобы потом достать и прожить его хотя бы еще раз.

– Ладно уж, отпускаю тебя, – сказал Павел. – Но через десять минут жду в столовой. Выпьем вместе кофе.

Хорошенько настроившись на тяжелый взгляд Егора, я отправилась его поздравлять. Все же огромным минусом являлось то, что они близнецы. Сделав круг по гостиной и мысленно выстроив дежурные предложения в четкую линию, я подошла к комнате Егора. Самым удивительным было то, что я еще не переступала порог этой комнаты и понятия не имела, как там все устроено. Воображение в данном случае работало банально, мне виделся точно такой же интерьер, что и у Павла, но интуиция подсказывала иное. Братья слишком разные и взрослые, и никаких совпадений быть не может.

Я постучала.

– Заходи.

По голосу было ясно, что Егор знает, кто находится за дверью. Наверное, так жалко стучать могла только я.

– Доброе утро.

– Привет.

Егор взял с письменного стола часы, надел их и застегнул. Наверное, он недавно принимал душ, темно-русые волосы были мокрые, и на спортивной футболке виднелись следы капель. На меня Егор взирал с равнодушием, что уже можно было расценивать как удачу.

– Поздравляю тебя с днем рождения, – произнесла я ровно и отправила взгляд сначала налево, а затем направо. Довольно большая комната Егора была обустроена просто: в бело-серых тонах и без лишних украшательств. Не удивительно, мелкие детали наверняка бы его раздражали. Кровать показалась большущей, кресла слишком широкими, а люстра – плоской и длинной, точно ящерица. – Желаю счастья и успехов, – добавила я, сделала несколько шагов и протянула подарок. – Это тебе.

Голос все же дрогнул, и мысленно я отругала себя.

– Спасибо. – Егор небрежно отправил упакованный в зеленую бумагу ежедневник на край стола. – Очень тронут. – На его губах заиграла знакомая до боли холодная усмешка. Егор знал, что мне было непросто прийти и поздравить его. – Молодец, Дженни, с поставленной задачей справилась, встретимся за обедом.

По сути, он мне указал на дверь, но я этому была бесконечно рада, меньше всего на свете мне хотелось чувствовать себя жалким кроликом. Я ушла быстро, не оглядываясь, борясь с неприятным осадком в душе. И на ступеньках мне пришлось несколько раз повторить: «Я ни в чем не виновата, я ни в чем не виновата…», чтобы прогнать от себя непокой как можно дальше.

На обед собрались все. Было вкусно и даже весело. Бабушка рассказывала забавные истории из детства Павла и Егора, а я внимательно слушала. Елена Валерьевна в роскошном вишневом платье походила на кинозвезду и выглядела гораздо моложе своих лет. Трудно было представить, что у нее два таких взрослых сына.

– В мои годы юным девушкам наливали чуть-чуть шампанского. И этого хватало на то, чтобы потом у них сияли глаза два сезона, – многозначительно произнесла бабушка, и папа разрешил мне сделать один маленький глоток.

И было так приятно, что именно Павел налил мне шампанское в бокал.

– Будь осторожна, Дженни. Пузырьки – это страшная сила, – весело сказал он и задержал на мне взгляд.

Павел и Егор уехали ближе к шести, и дом погрузился в тишину. Я сидела в своей комнате, подперев щеку кулаком, разглядывала карандашные наброски в альбоме и думала, что хотела бы точно такой же день рождения.

«Я постоянно смотрю на твой подарок», – написал Павел.

«Я счастлива», – ответила я.

После долгого совещания мы с папой выбрали экономический класс. Мне вдруг самой захотелось прочувствовать близость к семейному бизнесу, и данное направление я посчитала самым подходящим. И пусть эта близость пока была виртуальной, но все же…

Из рассказов Павла я уже кое-что знала о правилах и учителях. Когда я спросила, нужно носить форму или нет, он засмеялся, обнял меня, чмокнул в нос и сказал: «Люди добрые, первого сентября я поведу свою девушку в школу». Его забота, внимание и нежность были так приятны, но… Если бы у меня была машина времени, я бы перескочила на два года вперед.

Павел приглашал меня в кафе, мы ездили в Царицыно, в Коломенское, в парк Победы… И это были лучшие моменты свободы, когда можно идти, держась за руки, и не бояться, что кто-нибудь обнаружит наши вовсе не родственные отношения. Павел целовал меня все настойчивее и продолжительнее, его руки иногда спускались немного ниже моей талии. Спускались и замирали. Но теперь Павел отказывался ходить со мной в бассейн. «Дженни, это слишком тяжелое испытание…» – улыбаясь, говорил он.

Учеба подхватила меня волной и понесла вперед к великим знаниям. В новой школе все было иначе: занятия предполагали длительные дискуссии, домашнее задание было огромным, а если ты не посещаешь дополнительные часы, то на тебя смотрели как на инопланетянина. Я всегда училась хорошо, но тут несколько потерялась перед интеллектом ровесников. И пришлось весь сентябрь вкалывать, чтобы чувствовать себя увереннее и получать хорошие оценки.

Вика приезжала в гости еще два раза, однако визиты для нее получились скучными.

– Где Егор?

– Во второй половине дня он обычно работает.

– А Павел?

– И у него такая же история, – отвечала я.

– А во сколько они обычно возвращаются?

– Поздно. Егор иногда и не приезжает.

Отмечать шестнадцатилетние папа предлагал в ресторане. Причем не обязательно в «Конте-Конти», я имела щедрое право выбрать абсолютно любое заведение Москвы. Но мне хотелось дома. Это же был первый день рождения в кругу настоящей семьи.

Чтобы выглядеть повзрослее, я еще во вторник купила короткое бордовое коктейльное платье на тонких бретельках и помаду немного темнее привычной. Проснувшись в восемь утра, я начала долгожданное перевоплощение. Мне хотелось принимать поздравления при полном параде, еще полчаса, и все по очереди начнут заглядывать ко мне с подарками.

Я заплела французскую косу не туго, чтобы сохранить объем слегка вьющихся волос. Макияж занял минут двадцать, я нанесла его довольно умело, потому что заранее попрактиковалась. Платье смотрелось отлично: верх мягко прилегал к телу, а далее шла расклешенная юбка, не скрывающая стройные ноги.

– Мне шестнадцать, – прошептала я, глядя на отражение в зеркале. – Павел, мне уже шестнадцать лет.

Когда я была готова, в дверь постучала Эмма. Она зашла неторопливо и важно, сдержанно улыбнулась, остановилась возле кресла, сцепила руки перед собой и торжественно произнесла:

– Дженнифер, поздравляю вас с днем рождения. Пусть ваша жизнь будет прекрасной и обязательно сбываются мечты.

Эмма всегда притягивала меня необычной, интересной, немного несовременной внешностью и невозмутимостью. Она носила одежду темных тонов, которую украшали накрахмаленные, связанные крючком, безупречно белые воротнички и манжеты. Я подозревала, что Эмма их вяжет сама. Ее длинные светлые волосы всегда были собраны в тугой пучок на затылке, и довольно часто в прическе участвовали различные гребни. При своей полноте Эмма в основном двигалась быстро и бесшумно, но иногда она все же вплывала в комнату величественно-неторопливо, и в такой момент следовало ожидать или корреспонденцию, или какое-либо известие.

– Большое спасибо, – ответила я и тоже улыбнулась.

– Какая же вы хорошенькая, – искренне добавила Эмма, задержав на мне доброжелательный взгляд. – Андрей Дмитриевич ждет вас внизу. Спуститесь, пожалуйста.

Получив первый комплимент, я счастливо вздохнула и автоматически поправила шелковистую бретельку платья. Я полагала, что мой день рождения будет похож на день рождения Павла и Егора, но если нужно спуститься, то…

Увидев с лестницы всю семью в сборе, я поняла, что папа решил сделать утро максимально праздничным. Меня сразу окружили со всех сторон и я, смущенная, начала принимать подарки.

– Дженни, я каждый день радуюсь, что ты у меня есть. С днем рождения, дочка. – Папа обнял меня и поцеловал. – Какая же ты красивая… – И он протянул мне большой букет кустовых роз нежного чайного цвета и золотистый пакет с подарком.

– Дженни, поздравляю. – Елена Валерьевна отдала мне тяжеловатую фиолетовую коробку, обвязанную желтой лентой, и улыбнулась. – Это для ванной, уверена, все ароматы тебе понравятся.

Я полагала, что папа и Елена Валерьевна подарят общий подарок, но, видимо, они решили, что чем больше подарков, тем лучше, и меня это, конечно, радовало. День рождения с самого утра не был похож на все предыдущие, и я получала удовольствие от каждого мгновения. И уже не терпелось заглянуть и в пакет, и в коробку.

– Дженни, ты выросла… – приподняв правую бровь, со значением произнесла бабушка. – Это чувствуется. И на тебя невозможно наглядеться. С днем рождения, дорогая. Пусть твоя жизнь будет успешной и полной радости.

И в моих руках очутилась еще одна коробка – небольшая и бежевая.

– Давай-ка я тебе помогу. – Папа забрал у меня подарки.

Я благодарила всех и усиленно ждала, когда же придет очередь Павла. Он стоял с Егором чуть в стороне и держал большущий букет красных роз. Именно такого цвета была роза, подаренная мне в мае, когда мы ездили в торговый центр за одеждой. И это, конечно же, неслучайное совпадение, понятное лишь нам двоим, вызвало в душе приятное волнение.

– С днем рождения, Дженни. Ты у нас теперь большая. – Павел широко улыбнулся, протянул подарок и букет, а затем быстро поцеловал меня в щеку. Так и положено целовать младших сестер. – Желаю тебе огромного счастья. Ты – самая лучшая и самая красивая, всегда это помни.

– Спасибо… – Наши глаза встретились.

«Дженни, как бы я хотел поцеловать тебя совсем по-другому…»

«Обещай, что придумаешь до вечера, как это сделать…»

– У меня сегодня самая приятная миссия, – весело сказал папа. – Я ответственный за сохранность цветов и подарков.

И мои руки вновь освободились.

Развернувшись к Егору, я пожалела, что именно он поздравляет меня последним. Лучше бы его слова потонули под добрыми фразами папы и Павла, а не остались дребезжать в душе. Я понимала, что для Егора участие в поздравлении – формальность, и это естественно при наших непростых (а, вернее, плохих) отношениях. Но все же самый лучший подарок, который он мог мне преподнести, – это равнодушие. Я мечтала стать для него неодушевленным предметом, по которому он бездумно скользнет взглядом и пройдет мимо.

– С днем рождения, Дженни. Расти большой, – без тени эмоций произнес Егор и протянул мне упакованный в голубую матовую бумагу подарок. Его лицо оставалось спокойным и не выражало интереса к моей скромной персоне. Это могло расстроить кого угодно, но только не меня.

– Спасибо.

– Павел, ты ответственный за шампанское, – сказал папа.

– Мы будем его пить с утра? – уточнила Елена Валерьевна.

– Да, – усмехнулась бабушка, – как истинные аристократы.

– Сейчас. У меня все готово, – отозвался Павел.

– Я принесу, – предложил Егор, явно воспользовавшись поводом отойти в сторону.

Подарки я распаковывала с трепетным удовольствием. И было не важно, что я обнаружу под красивыми обертками. Чтобы там ни было, это имело отношение к укоренившемуся в душе ощущению настоящего праздника. Когда Лиза позвонила и поздравила меня, я еще раз сказала ей огромное спасибо за то, что весной она написала письмо моему отцу. «Я тут совершенно ни причем. Все должно было случиться именно так, а не иначе. Твоя мама знала, что и кому доверять», – важно ответила Лиза, но я поймала теплые ноты в ее голосе.

Папа подарил цепочку с маленькой очаровательной подвеской – ветка дерева с миниатюрными листьями, а к ней на колечке прикреплена птичка. Я сразу надела эту красоту.

Елена Валерьевна подарила набор с различными солями и маслами для ванн, абрикосовым скрабом и вкусно пахнущим кремом для тела.

Шкатулка от бабушки точно имела историческую ценность. Очень похожие я видела в музеях: перламутровые, с аккуратными замочками, тонкими рисунками на крышке и узорчатыми металлическими вставками по краям.

– Главное, ничего случайно не отломать… – протянула я и поставила шкатулку на стол под лампу. – Пока здесь будет твое место.

Подарок от Егора я распаковывала осторожно, точно он мог взорваться от любого резкого движения. Но под бумагой оказались два альбома с непривычно твердыми обложками и акварель. Отправив и то и другое на верхнюю полку шкафа, я придвинула к себе коробку Павла. Я специально тянула и не открывала ее, ожидание было бесконечно приятным. Обернувшись и посмотрев на розы, украшавшие теперь подоконник, я выдохнула:

– Как же мне хорошо.

Развязав ленточку, приоткрыв крышку, я сразу увидела большущую шоколадку с карамелью и записку: «Лучшей девушке, которая любит сладкое». Дотронувшись до букв, я представила, как Павел писал эти слова, улыбался и думал обо мне… Ниже лежал хрустящий полупрозрачный пакет со стильным черно-белым витиеватым логотипом. А внутри него я обнаружила шелковую пижаму розового цвета. Ткань была настолько нежная, что я прижала ее к щеке, закрыла глаза и почувствовала легкое приятное смущение в груди. Понятное и тайное одновременно. Несколько минут я сидела почти неподвижно, удерживая в душе волшебное волнение, а потом написала сообщение Павлу:

«Спасибо за подарок».

«Надень его как-нибудь для меня», – прилетел ответ с сердечком.

В этот день не очень хотелось встречаться с дядей, тетей и Викой, но выбора не было. Я пригласила всех к шести часам и надеялась, что ужин пройдет мирно и никаких малоприятных моментов не случится. Папа никогда не отзывался плохо ни о Марине Аркадьевне, ни о Юрии Викторовиче, но он вряд ли испытывал к ним положительные чувства, если учесть, что они запросили немалую сумму за мою свободу. О Егоре можно было и не говорить…

– Мы рады, что жизнь Дженни складывается благополучно, – произнесла за столом Марина Аркадьевна, поливая кусочек утки вишневым соусом. Тетя поправилась, и темно синее бархатное платье плотно облегало ее тело, особенно выделяя пышную грудь. Теперь, когда Марина Аркадьевна привычно поджимала губы, кожа в нижней части щек собиралась сеточкой, добавляя выражению лица еще больше недовольства. – Однако надо заметить, что, проживая с нами, Дженни ни в чем не нуждалась. Сейчас наступает довольно тревожное время, до поступления в институт осталось всего два учебных года. Дженни, как у тебя обстоят дела в школе?

– Все хорошо, оценки отличные, – ответила я, не вдаваясь в подробности. О довольно трудном в плане учебы и привыкания сентябре мне рассказывать не хотелось.

– Мы с Дженни остановили выбор на экономическом классе, – поддержал разговор папа. – Но посмотрим, какие устремления будут у моей дочери далее. – Он улыбнулся и подмигнул мне. – Дженни, если ты решишь, что гуманитарная сфера тебе ближе, мы непременно это обсудим. Взрослым хочется одно, а у детей часто иные планы. Нужно прислушиваться друг к другу и искать компромисс.

– Андрей, я рада, что вы выбрали именно этот класс, – вмешалась бабушка. Сделав глоток шампанского, она добавила: – Дженни необходимо развиваться в этом направлении.

Мы с Павлом обменялись короткими взглядами. Он будто хотел сказать: «Держись. Сейчас они обсудят тебя, а потом переключатся на что-то другое. Обычное дело». И я терпеливо ждала этого момента. Все фразы Марины Аркадьевны казались тяжелыми, они будто падали на стол, а затем скатывались и бухались на пол с глухим ударом.

– Мама, может, мне тоже сменить школу? – спросила Вика, размешивая трубочкой апельсиновый сок. – Жалко, что мы с Дженни теперь не учимся вместе.

– Территориально это не слишком удобно, – ответила Марина Аркадьевна, – но мы подумаем…

– Сейчас слишком много перемен в сфере образования, – с нотой недовольства сказал Юрия Викторович. – Мы раньше учились в обычных классах и без проблем поступали в институт. Те, кто старался, конечно.

– Папа, жизнь не стоит на месте, – возразила Вика. Толкнув меня ногой под столом, она наклонилась и прошептала в ухо: – Как же я устала от их нудных разговоров. У Егора, наверное, было много женщин, у него наглый и самоуверенный вид. А Павел весь такой внимательный… Маме, конечно, понравилась твоя комната, она сказала, что ты слишком хорошо устроилась. – Вика хмыкнула. – Представляю, как ты рада, что сбежала из нашего дома.

Егор молчал. Иногда на его губах мелькала усмешка, а временами я ловила в его глазах великое снисхождение или неприязнь к моим родственникам. И это было ожидаемо. Понимая, что за столом Егор не позволит себе ничего лишнего, я тем не менее нервничала и старалась поменьше смотреть в его сторону. Почти весь день я купалась в лучах счастья, и ужин был не слишком высокой платой за это. Тем более что надежда побыть немного наедине с Павлом уверенно перечеркивала все минусы.

Юрий Викторович несколько раз заводил разговоры о бизнесе, но папа отвечал односложно, не вдаваясь в подробности. Вика восхищенно смотрела на Елену Валерьевну и бросала оценивающие взгляды то на Егора, то на Павла, она явно сожалела, что пришлось приехать на мой день рождения с родителями.

– Предложи своим братьям съездить с нами в какой-нибудь клуб. Например, в следующую пятницу. Это будет так круто… – прошептала Вика, когда принесли чай. – Как бы мне заполучить телефон Егора?.. То есть я без проблем могу взять номер у тебя, но толку в этом мало. Что я ему напишу? Я не дура и совершенно не собираюсь выглядеть глупо.

Как же мне хотелось сбежать… На край света. Вместе с Павлом.

– У меня для Дженни есть небольшой сюрприз, так что я украду ее у вас прямо сейчас, – будто прочитав мои мысли, произнес Павел. Поднявшись, он развел руками, мол, извините, вынужден, и подошел ко мне. Его глаза хитро блестели, и я с замиранием сердца ждала последующих слов. – Дженни, я обещал тебе прогулку по ночной Москве… Собирайся и поехали. – Павел посмотрел на папу и добавил: – Не знаю, когда мы вернемся, но раньше трех не ждите.

Если бы я могла, я бы подскочила и обняла его! Вот только следовало проявлять сдержанность. Хоть какую-нибудь.

Нет, Павел вовсе не обещал мне такую поездку, он ее придумал, чтобы у нас появилась возможность побыть вдвоем в мой день рождения.

– Ого, – выдохнула я и быстро поднялась. – Мы правда сможем поехать?

– А почему нет? – улыбнулся папа. – Павел, спасибо. Отправляйтесь прямо сейчас, пусть у Дженни сегодня будет как можно больше впечатлений.

– Я тоже хочу. Можно с вами? – торопливо произнесла Вика и посмотрела не на нас, а на Егора. Будто надеялась, что он пригласит ее хотя бы в качестве поддержки, или вдруг ему и самому интересна такая поездка.

Но Егор даже не повернул голову в сторону Вики. И мысленно я вздохнула с облегчением.

– Нет. Уже десять часов, и нам пора возвращаться домой, – сухо сказала Марина Аркадьевна и бросила на Вику такой взгляд, что та прищурилась и скривила губы. – Большое спасибо за прием. У вас удивительно уютно и очень вкусно.

– Да, у нас хороший повар, – сдержанно улыбнулась Елена Валерьевна. – В наше время важно знать, что ты ешь и кто тебе это приготовил. Пришлось расстаться с двумя поварами, прежде чем мы нашли своего.

– Папа, я тоже хочу покататься по ночной Москве, – сделала еще одну попытку Вика, игнорируя на этот раз явное недовольство Марины Аркадьевны.

– Нет, – холодно отрезал Юрий Викторович. – Нам действительно пора возвращаться домой. – Он выглядел недовольным, будто надежды, которые он возлагал на этот ужин, не оправдались.

– Дженни, возьми теплую кофту, выйдем где-нибудь и прогуляемся, – сказал Павел и галантно отодвинул стул, чтобы я смогла пройти.

Мы оставляли деревья и дорожные знаки позади, а те смотрели нам вслед и думали: «Это, безусловно, лучшая влюбленная пара столетия». И можно было обернуться и ответить: «Да, вы угадали, все именно так», но я, конечно, этого не делала. Павел убирал руку с руля и брал меня за руку, когда это позволяла дорога, а я сидела, блаженно откинувшись на спинку кресла, и смотрела вперед, наслаждаясь каждой минутой.

– Как же я мечтала об этом, – произнесла я, не в силах справиться с навалившимися эмоциями. – Тысячу раз спасибо тебе.

– Мне кажется, теперь твои мечты всегда совпадают с моими. И поэтому их не сложно угадать. Я бы не простил себе, если бы не сделал твой день рождения особенным. Застолье с семьей – это, конечно, хорошо, но срочно требовалось что-то еще. – Он быстро посмотрел на меня, улыбнулся и притормозил на светофоре. – Напомни, сколько тебе исполнилось лет?

Поймав иронию в голосе Павла, я угадала, отчего он задал этот вопрос. Потому что за последние месяцы я довольна часто сообщала ему, что мне почти шестнадцать.

– Шестнадцать, – засмеялась я.

– Да ты уже взрослая девчонка!

– Да!

И мы уже смеялись вместе.

Сначала мы остановились около маленького дорожного кафе, где выпили чай и съели по пончику. После праздничного ужина в нас много влезть и не могло, но дело было не в еде, а в волшебной атмосфере.

Добравшись до Москвы, мы устремились в центр. И я любовалась огнями, сияющими гирляндами, украшающими деревья и здания. Я жадно ловила взглядом светящиеся вывески магазинов и ресторанов, будто увидела их впервые. А потом мы прогулялись по Арбату, я сжимала в руке кулек с мармеладом, и делилась сладостями с Павлом. Мы и раньше выбирались в город, и обнимались, где хотели, но сейчас счастье чувствовалось остро, наверное, потому что у меня был день рождения, и еще потому, что мы по-настоящему сбежали от всех.

На руке Павла был мой браслет, и так нравилось смотреть на него. Я могла с закрытыми глазами нарисовать плетение и застежку, и я еще помнила еле уловимый запах кожи, влетевший в нос в магазине.

– Здесь выходим, – сказал Павел, когда мы припарковались около высоченного здания, с зубчатой отделкой над витринными окнами, огромными дверьми и желтой подсветкой по периметру каждого этажа. Такие дома ночью становятся еще красивее, на их стенах играют тени, а огни манят и приглашают войти.

– Где мы? – Шагнув на тротуар, я подняла голову и сразу прочитала: «Отель…» Сердце дрогнуло и забилось быстрее.

– Отдохнем немного и вернемся домой, – ответил Павел, посмотрел на меня спокойно и внимательно, подошел ближе, взял за руку и заглянул в глаза. – Ты мне доверяешь?

– Да.

– Если бы ты только знала, как приятно это слышать.

Павел привлек меня к себе и поцеловал сначала в один уголок губ, потом в другой, а затем и в губы. Я подалась вперед, положила руки ему на плечи, погладила шею, коснулась кончиками пальцев гладковыбритой щеки и почувствовала, как его и мое дыхания сливаются.

Я уже много раз испытывала счастье. Оно было то теплое, то уютное, то взрывное, то головокружительное, то сказочное. А сейчас не получалось подобрать нужное определение, внутри дрожала уверенность, что я готова на все, и даже хочу этого…

– А теперь закрой глаза, – тихо попросил Павел, когда мы оказались в огромном зеркальном лифте, поднимающим нас на пятый этаж. – У меня для тебя есть сюрприз.

– Так ты все спланировал заранее?

– Да, но не задавай вопросов, я ничего не собираюсь рассказывать, – весело ответил Павел.

– Ладно…

И я закрыла глаза, гадая, что же меня ждет. Душу переполняли благодарность и радость. Разве я, сидя за столом с дядей и тетей, думала, что впереди еще прекрасная ночь с сюрпризом?..

Дверцы лифта разъехались, и мы направились к номеру. Я не видела, что находится на этаже, но улавливала приятный аромат, будто мы шагали по весеннему лесу. А полы казались скользкими, хотя, держась за Павла, я шла довольно уверенно.

– Ну, нам сюда. – И раздался звук открывающейся двери. – Не подглядывай.

– Я и не собиралась, – засмеялась я.

– Так… еще пара шагов… вот сюда… Все. Открывай глаза.

Темноту сменил яркий свет, и я увидела невероятное количество белых и сиреневых шаров, висящих под потолком. Еще были сиреневые шары в белый горошек. На столе возле окна стояла ваза с белоснежными розами, по окну тянулась лента, на которой было написано: «С днем рождения!», а из металлического ведерка торчала бутылка газировки.

– Газировка, – произнесла я, шокированная увиденной красотой.

– Для шампанского ты еще маленькая. И я не хотел, чтобы ты подумала, будто я хочу таким образом… – Павел чуть помолчал, – уговорить тебя на что-то.

– Я бы и не подумала… – выдохнула я. – Спасибо. Спасибо! Это самый лучший день рождения.

– Значит, я не зря старался.

Номер был довольно большой, красивый, светлый. Широкие кресла и диванчик серо-голубого цвета располагались рядом с окном, большущая кровать стояла почти по центру, по правой стене тянулись необычные светильники, похожие на древние уличные фонари, два прямоугольных узких зеркала висели один над другим, и, наверное, в них можно было увидеть себя в полный рост.

На меня вдруг обрушилась приятная слабость, не хотелось шевелиться, и я стояла не двигаясь. А потом Павел начал целовать меня, нежно и медленно, его руки скользнули вверх по моим рукам, и ответная дрожь пробежала по телу. Я поняла, что хочу прижаться очень крепко, чтобы даже миллиметра не осталось между нами.

– Павел… – прошептала я.

– Ничего не бойся, Дженни. – Он заглянул мне в глаза и добавил: – Может, у меня получится подарить тебе новые ощущения, но остальное мы все же отложим до твоего восемнадцатилетия.

Новые ощущения уже бежали по телу ручейками удовольствия, кружили голову, одерживали победу над страхами… Павел подхватил меня на руки так легко, будто я пушинка или невесомый зонтик одуванчика, и понес к кровати. Его взгляд ласкал меня, и я робко улыбнулась.

Скинув туфли, я чуть подтянулась выше и легла на подушку. Павел лег рядом, погладил мою щеку и стал целовать, шепча:

– Дженни… Дженни… Я всегда скучаю по тебе…

Его губы коснулись моей шеи, ключицы, плеча. Я заерзала, желая повторения, и дыхание сразу стало судорожным. Теперь я чувствовала иначе: ярче, острее, продолжительнее. И эта продолжительность нарастала.

– Я не знаю… что нужно делать… – пробормотала я.

– Ничего, – успокоил Павел, и я догадалась, что он улыбается. – Это твой день.

Его правая рука устремилась по моему телу вниз, а затем вверх к бедру. Она проникла под юбку платья, и я одновременно почувствовала тяжесть ладони, тепло прикосновения и первую волну желания. Но Павел осторожно убрал руку, будто она случайно оказалась там, где ей не следовало быть. Его губы вновь устремились к моим губам, и я уже не могла удержаться, отвечая на поцелуй, я прижималась теснее, и сама тоже гладила Павла по плечу и шее.

Как же не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась…

Наверное, если бы мы выключили свет, ощущения получились более сильными, но с другой стороны, я видела какие чувства испытывает Павел, и знала, что ему очень хорошо со мной.

Его пальцы остановились на замочке молнии платья, и я приготовилась к тому, что напряжение в груди сейчас спадет. «Пусть он расстегнет молнию, пожалуйста…» – пронеслось в голове. И Павел расстегнул, но только наполовину. Однако когда он опустил бретельку платья, оказалось, что этого вполне достаточно, чтобы ощутить на коже обжигающее дыхание.

– Если бы ты только знала, как ты красива и как притягательна… – произнес Павел. Его рука легла на мою грудь, и я пожалела, что ткань мешает. – И теперь я точно могу гордиться своей силой воли… – Он вновь улыбался, и я тоже улыбнулась, понимая смысл этих слов. И мне важно было услышать, что он хочет гораздо большего. Так же, как и я.

Рука Павла потяжелела, он стал ласкать мою грудь, все еще не расстегивая молнию платья до конца. И у меня появилось стойкой досадливое ощущение, что я нахожусь в скафандре, который необходимо немедленно снять, чтобы пальцы Павла наконец-то коснулись кожи и пришло облегчение. Вытянувшись в струну, я подняла голову и тихо сказала:

– Поцелуй меня еще.

И Павел поцеловал с каким-то незнакомым мне отчаянием, а затем чмокнул в нос, чуть отстранился и ответил:

– Все, Дженни, мы добрались до предела возможного, а теперь будем пить газировку.

Резко поднявшись, Павел направился к столу, а я смотрела на его спину с сожалением и ощущением потери. Отчаянно хотелось, чтобы ласки продолжались вечно и я вновь тонула и взлетала от волн желания.

Павел открывал бутылку долго, будто тянул время, а потом развернулся ко мне и пошел к кровати, держа два узких бокала, искрящихся пузырьками.

– Спасибо, – ответила я и получила еще один короткий поцелуй в губы.

А потом мы лежали, обнявшись, и болтали. Я рассказывала о полученных подарках, а Павел слушал и иногда комментировал.

– Но мой-то подарок лучше всех? – спросил он, смеясь.

– Конечно, – улыбнулась я.

В три часа мы сделали еще по глотку газировки и стали собираться домой. Вытащив из вазы розы, я посмотрела на потолок.

– Шары оставляем, – предупредил Павел.

– Как же их жалко…

Он взял мобильник, чтобы включить звук.

– Егор звонил два раза. Потерял нас, что ли… – И он быстро набрал номер брата. – Да… отдыхаем. Шумно было, не услышал… Уже возвращаемся. Надеюсь, от ужина что-то осталось. Вот уж не думал, что это скажу, но я хочу есть, – весело добавил он.

Вернувшись, мы первым делом отправились на кухню и прикончили оставшиеся закуски. И мне они отчего-то показались гораздо вкуснее, чем прошедшим вечером, когда рядом со мной сидели Марина Аркадьевна и Юрий Викторович.

– Спокойной ночи, – шепнул Павел, проводив меня до двери комнаты.

– Спокойной ночи, – ответила я. – И спасибо.

Мне снилось наикрасивейшее лавандовое поле, растекающееся фиолетовой акварелью в разные стороны. Небо настолько чистейшее, голубое, что слепило глаза. Я отчетливо видела линию горизонта и шла к ней, раскинув руки в стороны, наслаждаясь окружившим меня счастьем. Ресницы уже подрагивали, утро звало, но я не торопилась возвращаться в реальность, не желая терять остатки вчерашнего дня.

Проснувшись около десяти и умывшись, я неохотно сняла пижаму, подаренную Павлом. Минуты две полюбовалась ею и надела джинсовые шорты и черную футболку с цветочным принтом на груди, волосы расчесала и оставила распущенными. По очереди перенюхав все букеты, я отправилась на первый этаж.

В доме стояла тишина, что было неудивительно. Папа, Егор и Павел в это время обычно уже находились в офисе. Бабушка наверняка отдыхала после гостей. А Елена Валерьевна собиралась в спа-салон, где планировала провести целый день. Поэтому в столовую я зашла в расслабленном состоянии, не ожидая никого увидеть.

Но за столом с чашкой и журналом сидел Егор.

– Доброе утро, – автоматически притормозив, сказала я и направилась к чайнику, жалея, что, возможно, утро будет испорчено.

– Доброе, – ответил Егор и перевернул страницу.

Я очень не хотела садиться на свое место, напротив него, но если бы я выбрала стул папы или Елены Валерьевны, это выглядело бы слабостью…

«Ничего не бойся», – приободрила я себя и отправилась все же к своему стулу.

Положив в чашку чайную ложку сахара и листики мяты, я сделала вид, будто размышляю о чем-то серьезном, но в голове крутились волнительные картинки ночи.

– Как поживаешь, Дженни? – спросил Егор, продолжая изучать журнал. Этот вопрос не был задан для начала дежурного разговора, в нем не присутствовала небрежность.

Оставив ложку на блюдце, я медленно подняла голову и посмотрела на Егора. Его лицо было спокойно, равнодушно, но щека дернулась… Или померещилось?

– Хорошо, – ответила я.

– Я рад. – Он помолчал немного, затем устремил взгляд на меня и добавил: – Прежде чем что-то сделать, надо хорошенько подумать. Согласна?

И тут до меня дошло: Егор сидит здесь не просто так. Он ждал меня… Но зачем?

– Да, – сказала я, опять взяла ложку и принялась вылавливать из кружки листики чуть потемневшей от кипятка мяты. Они ускользали, а может, я попросту превратилась в неловкую неумеху. Пальцы задрожали, потому что ко мне все еще был припечатан обжигающий льдом взгляд Егора.

– Тогда не совершай ничего, что нарушит покой этого дома, – сказал он тише, но каждое слово отчетливо прозвенело в ушах.

– Я не понимаю, о чем ты, – пожала я плечами, старательно наполняя голос легкостью.

Отложив журнал и сделав последний большой глоток, Егор со стуком поставил чашку на стол, поднялся и вышел. Терпкий аромат его парфюма (вовсе не такой, как у Павла) запоздало влетел в нос. Будто ко мне неожиданно вернулось утраченное обоняние.

«Он догадывается?» – пронеслась отточенная мысль, оставившая после себя дрожащий болезненный след.

Положив руки на стол ладонями вниз, я некоторое время сидела неподвижно, пока сердце не вернулось к привычному ритму. А затем тряхнула головой и уверенно произнесла:

– Этого не может быть.

Розы мужественно простояли неделю, радуя меня каждый день. Я подрезала их, меняла воду и даже говорила: «Не увядайте, вы такие красивые…» Теперь нам с Павлом было сложнее проходить мимо друг друга просто так. Он или быстро касался моей руки, или шептал ласковые слова, или тянул меня в те комнаты, куда редко кто заходил. Один раз у Павла получилось забрать меня из школы, и мы обедали в кафе, усевшись рядом.

– Хочешь попробовать салат?

– А ты мой пирог?

Я заметила, что рядом с Павлом аппетит явно возрастает. И так хорошо было сидеть в обнимку на мягком диване и слушать медленную музыку, наполняющую уютный зал. И хотя я не понимала половины английских слов, но казалось, будто все песни написаны про нас.

В пятницу на меня нахлынуло вдохновение. То самое, особенное, когда невозможно терпеть, а нужно немедленно взять альбом, краски и начать рисовать. И на этот раз в качестве композиции победил вид из окна. Я хотела, чтобы на бумаге обязательно появилась оконная рама, а уж за ней пейзаж.

Обойдя чуть ли не все комнаты второго этажа, я пришла к выводу, что в конкурсе на самый лучший вид победила библиотека. Разложившись на широком подоконнике, придвинув высокую тумбу, я махнула рукой на некоторые неудобства и принялась рисовать. Акварель не всегда меня слушалась, но я соскучилась по ней, и рисунок стал получаться сразу.

– Дженни, – раздался за спиной голос, и я обернулась. – Еле тебя нашел. – Павел улыбался. – Спряталась за шкафы… И мобильник опять где-то забыла.

– Звонил?

– Да.

– Ага, забыла, – согласилась я, оглядываясь. Видимо, вдохновение настолько меня захватило, что я и не вспомнила про телефон.

– Поехали в кино. – Павел подхватил меня, посадил на свободное место на подоконнике, встал напротив и скользнул ладонью по моей ноге.

– Прямо сейчас?

– Да. Я посмотрел сеансы, есть пара удобных.

– Ну-у… – нарочно протянула я и засмеялась. Конечно, я была согласна, и вообще, не имело значения, какой фильм мы будем смотреть. – Поехали!

Сидеть на подоконнике было удобно, мне нравилось, что наши губы находятся на одном уровне и не нужно вставать на цыпочки. Наверное, Павел прочитал мои мысли, его серо-голубые глаза заискрились, будто за окном лил серебряный дождь, который отражался и в зрачке, и в радужке. Павел притянул меня к себе, и уже через секунду мы целовались так, будто не виделись тысячу лет. Я обвила его шею руками и с удовольствием впитывала головокружение…

– Павел! – изумленный, наполненный тяжестью хрусталя, голос Елены Валерьевны разорвал тишину и оторвал нас друг от друга.

Павел развернулся и загородил меня спиной, давая возможность прийти в себя. Теперь я не могла видеть его лицо и не знала, какие чувства он испытывает. Безусловно, Елена Валерьевна поняла, чем мы занимались… Двух мнений по этому поводу быть не могло.

– Мама…

– Что здесь происходит? Дженни!

Я медленно сползла с подоконника и встала рядом с Павлом. Мне показалось, ему это не понравилось.

– Мама, я не собираюсь говорить, что это мираж или галлюцинация. Это именно то, что ты увидела, и именно то, о чем подумала. И давай эту ситуацию ты обсудишь со мной, а не с Дженни.

Брови Елены Валерьевны поднялись, она покачала головой, все еще находясь в изумлении, а потом твердо произнесла:

– Нет, прежде всего я пообщаюсь с вашим отцом. Вашим отцом… Господи, как это нелепо теперь звучит!

Окатив меня недоуменным и вопросительным взглядом, Елена Валерьевна вышла из библиотеки, громко хлопнув дверью.

– Дженни, иди к себе и не выходи, пока я не позвоню. С отцом я поговорю сам. – Павел тяжело вздохнул и направился вслед за матерью.

Ему предстоял тяжелый разговор, и от этого мое сердце сжалось. А потом оно заболело – сильно и протяжно, потому что забытый страх встрепенулся и косматым зверем пополз к окну.

«А если папа разочаруется во мне? – Я принялась убирать кисточки в пенал. Но пальцы дрожали, и я закусила губу, отчаянно ругая себя за неосторожность. – Только бы папа не сердился на Павла».

По своей комнате я сделала три круга, прежде чем смогла сесть. Диван показался жестким, и неожиданно стало холодно. Представляя, как Павел в данную минуту объясняется перед всеми, я смотрела то на настенные часы, то на дверь, то на мобильник, лежащий рядом на покрывале. Тишина звенела и вибрировала в ушах.

– Мы не брат и сестра, – произнесла я, как заклинание, и тяжело вздохнула, нервно обняв себя за плечи.

Чтобы немного успокоиться, я принялась вспоминать слова Павла, которые он говорил мне: ласковые, утешительные, добрые… Но не очень-то помогало. Наоборот, я вдруг испугалась лишиться всего этого и остро почувствовала хрупкость связи, существующей между нами.

«Может ли Павел потерять ко мне интерес, если все будут просить его прекратить отношения?..»

– Нет, я не стану так думать.

Папа пришел часа через полтора. Открыв дверь, он посмотрел на меня внимательно, будто увидел впервые, приблизился к столу, взял стул, поставил его возле кровати и сел. На его лбу пролегла глубокая морщина, и в этом была моя вина.

Вздохнув, приготовившись к худшему, я уставилась на коленки.

– Дженни, даже не знаю, как начать разговор. У меня нет опыта бесед с девочками на подобные темы, – осторожно начал папа, с трудом подбирая слова. – С одной стороны, ничего вроде и не случилось… А с другой… Да, девушкам часто нравятся молодые люди постарше, но когда ты познакомилась с Павлом, тебе было всего пятнадцать лет. И это не являлось для него тайной.

– Почти шестнадцать, – тихо уточнила я и сразу вспомнила, при каких обстоятельствах произносила эту фразу раньше.

– И особенно мне неприятно то, что это происходило за моей спиной.

Подняв голову, я увидела осуждение и недовольство на лице папы.

– А если бы мы тебе рассказали, ты бы что ответил? Разрешил нам встречаться?

– Нет. Ты маленькая, а Павел взрослый мужчина, который привык общаться со взрослыми женщинами. Ты понимаешь, о чем я? И, конечно, в силу своего возраста и определенной личной жизни он имел и имеет излишне большое влияние на тебя. То есть ему легко расположить к себе… девочку-подростка. Да, я запретил бы ему подходить к тебе близко. И это при том, что я всегда считал его сыном и отношусь к нему соответственно как к родному… – Папа встал и, не справившись с эмоциями, заходил по комнате туда-сюда. – Для меня до сегодняшнего дня Павел был твоим старшим братом, который должен оберегать тебя, а не пользоваться ситуацией… Он обманывал меня все эти месяцы!

– Папа, вот поэтому мы ничего никому и не сказали. Невозможно ждать тысячу лет. И, пожалуйста, не считай Павла виноватым. Я тоже хотела, чтобы все оставалось в тайне, потому что выхода не было. У нас серьезные отношения, то есть… – Я споткнулась на словах, боясь, что папа сделает неправильные выводы. – У нас ничего такого не… м-м… – Я замотала головой, краснея и еле сдерживая подступившие слезы.

– Не беспокойся, это первое, о чем я спросил Павла! И если бы он тебя тронул… – Папа остановился, развернулся, и я заметила, что его щеки тоже порозовели. Но связано это было не со смущением, а со вспышкой гнева, адресованной Павлу. – Когда ты вырастишь, ты поймешь, какие чувства я испытываю сейчас. Мужчина не должен пользоваться неопытностью совсем еще юной девушки…

– А он и не пользовался! – в очередной раз бросилась я на защиту Павла.

– Дженни… – Папа помолчал немного, а затем шумно и тяжело вздохнул. – Поверь, я ругал бы Павла точно так же, если бы узнал, что он встречается с какой-то другой пятнадцатилетней десятиклассницей. Но то, что речь идет о тебе… тяжело вдвойне!

– Мне шестнадцать, – упрямо повторила я.

– Да, исполнилось полторы недели назад! Дженни, когда мы встретились в мае, ты была маленькой, растерянной, взволнованной девочкой. Ты и сейчас такая, и не важно, какая дата рождения стоит в твоем паспорте. Ты неопытна и беззащитна почти во всех вопросах! Не надо смотреть на меня так, Дженни. Я не тиран и не деспот. Я лишь защищаю своего ребенка. И точка!

– А что говорит Павел? – Я все же нашла мужество задать этот вопрос.

– Он, видите ли, жить без тебя не может! – всплеснул руками папа и посмотрел на меня испытующе, будто надеялся найти ответы на оставшиеся вопросы.

И что он увидел? Сияющее от счастья лицо и слезы, наконец-то скатившиеся по щекам.

– Я…

– Ничего не говори! И я не желаю слушать, как ты его защищаешь! Павел обманывал меня. Я чувствую себя дураком, у которого под носом бессовестно и без оглядки на что-либо соблазняли дочь! – В голосе папы зазвенел металл. Если он ругал меня так резко, без оправданий, то можно было представить, что же досталось Павлу… – Дженни, я не знаю, что мне делать. Лена имела неосторожность рассказать обо всем в присутствии твоей бабушки. А в прошлом году у нее были серьезные проблемы с давлением… У меня разрывается сердце! А ты сидишь и плачешь, потому что боишься каких-либо запретов с моей стороны! А запреты непременно будут, даже не сомневайся в этом! Ты должна быть осмотрительнее, сдержаннее, умнее и не позволять…

– Папа, пожалуйста, не сердись на Павла. Это же и мое решение тоже… И я ни о чем не жалею. Прости, если тебе тяжело это слышать. Он мне нравится… Очень сильно. Очень и очень сильно!

– Я не собираюсь вас разлучать идиотскими способами. Это бесполезно и глупо! Но я и не могу согласиться на все это безобразие… – Сев опять на стул, папа заглянул мне в глаза. – Послезавтра я улетаю в командировку в Нижний Новгород. И сейчас я не в состоянии оставить Павла с тобой. Он полетит тоже, и у нас будет достаточно времени для серьезного общения. Да, ему придется дать мне много разных обещаний… И после нашего возвращения я поговорю с тобой, Дженни, еще раз. Я хочу успокоиться и как-то примириться с этой ситуацией. Павел вовсе не ветреный молодой человек, но… У него бывали девушки, и он с ними расставался. Жизнь не так радужна, как кажется. Твое сердце не должно быть разбито, Дженни. И уж, конечно, не может быть и речи о… об интимных отношениях.

Не дожидаясь ответа, папа резко поднялся и решительно вышел из комнаты. Павел был прав, когда говорил, что нам не следует торопиться, и решение ждать моего восемнадцатилетия сейчас спасало не только его, но и меня… Я честно смотрела в глаза папе. А это много.

Помедлив несколько секунд, всхлипнув, я вытерла слезы и посмотрела на мобильник.

– Павел, пожалуйста, позвони.

Но Павел позвонил часа через два, и за это время я так и не вышла из комнаты. Я боялась встречи и с Еленой Валерьевной, и с бабушкой, и с Егором. Я не знала, как себя вести и что говорить. Наверное, мне пришлось бы делать вид, будто ничего не произошло, и это было бы ужасно.

– Дженни, как ты? – спросил Павел. – Больше всего я беспокоюсь за тебя.

Если бы голос можно было взять в руки и прижать к себе, я бы непременно это сделала.

– Нормально, – спокойно ответила я. Мне не хотелось взваливать на Павла еще и свои душевные страдания, ему и так досталось по полной программе.

– Не смогу пока прийти. Отец еще не успокоился… Извини, не позвонил тебе сразу. Объяснялся со всеми…

– Ничего страшного. И ты меня извини…

– Дженни, никакой твоей вины в этой ситуации нет. Ничего, прорвемся как-нибудь. Мне придется лететь с отцом в Нижний Новгород…

– Да, я знаю.

– У нас будет много времени на разговоры, он успокоится. И я дам ему сто тысяч обещаний, что никогда не обижу тебя. – Мне показалось, Павел улыбнулся. И я улыбнулась тоже.

Переложив мобильник к другому уху, я подошла к столу и принялась нервно открывать и закрывать все блокноты подряд. Когда папа с Павлом улетят, в доме не останется человека, к которому можно будет обратиться за поддержкой… Я буду чувствовать себя неловко и перед бабушкой, и перед Еленой Валерьевной. А про Егора лучше вообще не вспоминать.

– А что сказала твоя мама?

– «Зачем ты усложняешь нашу жизнь? К Дженни ты должен был относиться как к сестре».

– Если честно, то такое счастье, что ты относишься ко мне иначе…

– Это ты мое счастье, – мягко произнес Павел. – Мне кажется, мама быстрее всех смирится с ситуацией. Просто ее выводит из равновесия все, что нарушает привычное положение вещей. Она не любит перемен и к тому же считает, что мужчина не должен жениться раньше тридцати лет.

– А бабушка? Как она себя чувствует?

– Бабушка – образец невозмутимости. Она лишь приподняла бровь и произнесла: «Я понимаю твой выбор, теперь осталось понять, что нам всем делать…» – Павел постарался добавить интонацию бабушки, и фраза прозвучала с определенной долей важности.

– А Егор?..

– Мы всегда поддерживаем друг друга в трудную минуту. Но бывает и ругаемся. Я много читал об особенной космической связи между близнецами, и иногда кажется, что она действительно существует, – ответил Павел с некоторой долей иронии. – Егор ничего не сказал, но он находился рядом, пока папа высказывал все, что думает… Брат не стал бы подливать масла в огонь, но, возможно, позже я огребу и от него.

«И я тоже…»

– Ясно.

– Все, что расстраивает отца, у Егора обычно не вызывает положительных эмоций. Но не беспокойся об этом, мне хватит аргументов убедить всех, что мы должны быть вместе. Это вопрос нескольких дней.

После разговора с Павлом, немного успокоившись, я вспомнила, что оставила в библиотеке альбом, пенал и акварель. Выходить из комнаты не хотелось, но, к сожалению, я не могла прятаться вечно. Мысленно успокаивая папу, пытаясь отыскать новые аргументы, я вышла к лестнице. Поблизости никого не было, но показалось, будто на меня осуждающе смотрит тысяча пар глаз.

«Павлу гораздо тяжелее, нельзя раскисать».

Пройдя мимо книжных шкафов библиотеки, я свернула налево и увидела около окна… Егора. Он стоял ко мне боком и смотрел на яблони. Именно из-за них я здесь устроилась рисовать, на листе уже успели появиться шершавые стволы и раскидистые ветки.

Завязав силу воли в крепкий узел и молча приблизившись к подоконнику, я принялась собирать свои вещи.

Почувствовав тяжелый взгляд, я автоматически стала двигаться быстрее и уронила на пол карандаш.

– Потянуло на место преступления? – усмехнулся Егор, и наши взгляды встретились. – У тебя талант делать отца счастливым.

Закрыв коробку акварели, проигнорировав карандаш, я как щит прижала альбом к груди. Я никогда не пыталась наладить отношения с Егором, мне даже в голову такое не приходило. Но сейчас вдруг захотелось совершить одну маленькую попытку. Ради папы и Павла. Хуже все равно не будет.

Смелость требовалась, но на душу навалилась вселенская усталость, и, видимо она-то мне и помогла. Нервы перестали справляться с перегрузками, я сделала маленький шаг, задержала дыхание, помолчала и старательно ровно произнесла:

– Егор, почему мы все время ругаемся?.. Нет, не так. Почему ты так относишься ко мне и делаешь все, чтобы… Мы могли бы нормально общаться.

Я и не предполагала, что получится произнести столь длинную, наполненную смыслом речь…

Егор развернулся, подарил мне свою коронную усмешку и ответил:

– Сначала ты забрала сердце моего отца, потом сердце моего брата… А теперь хочешь получить и мое? Не слишком ли много для одной сопливой девчонки?

Лучшее, что я могла сделать – это уйти.

До папиной командировки в доме царило негласное соглашение под названием «Ничего не произошло». Даже, казалось, будто Елена Валерьевна верит в это. Мы так же встречались за завтраками, обедами и ужинами, и со стороны жизнь выглядела вполне обычной. Однако напряжение присутствовало. Оно будто сидело рядом на соседнем стуле.

Для всех членов семьи наши отношения с Павлом замерли в определенной точке координат. Но, сохраняя дистанцию для всеобщего спокойствия, мы много болтали по телефону, переписывались и надеялись, что через несколько дней станет полегче. Я волновалась и за папу, и за Павла. Уж точно нельзя было усугублять конфликт.

Теперь бабушка смотрела на меня задумчиво, но она не выглядела удивленной или расстроенной. И я радовалась, что не нужно волноваться о ее давлении. Хоть в этом гора с плеч.

У нас с папой состоялся еще один разговор. Он получился сумбурный, но восклицательные знаки уже не взлетали к потолку столь часто, а это было хорошим знаком.

– Павел – мой сын, а ты – моя дочь. Думаешь, легко принять иную реальность? И теперь я не понимаю, где я могу вам доверять, а где нет, – резко говорил папа и тут же сокрушенно вздыхал.

Рейс был в десять, и я встала рано, чтобы попрощаться. Втайне надеясь, что мне удастся обняться с Павлом, я быстро привела себя в порядок и спустилась на первый этаж. Предстояло провести несколько дней с бабушкой, Еленой Валерьевной и Егором, но я уже разработала мини-план для редких пересечений с ними. Продержаться можно.

В гостиной Павел появился первый, и я бросилась к нему, забыв об осторожности.

– Возвращайся скорее, – шепнула я, ловя рискованный поцелуй.

– Буду тебе звонить, – пообещал Павел.

И мы отошли друг от друга на благопристойные три метра.

Потом пришел папа. Сначала он быстро посмотрел на Павла, затем на меня, будто хотел угадать, что произошло пару минут назад, а затем сказал:

– Доброе утро.

Поцеловав папу в щеку и пожелав отличного полета, я в ответ получила короткую, но долгожданную улыбку.

Когда они уехали, я взяла чашку с горячим ароматным чаем и отправилась в беседку, вдыхать ароматы бабушкиных цветов.

«Я тебя люблю, папа», – написала я. И почти сразу получила ответ: «Я люблю тебя, дочка».

«Павел, возвращайся скорее… Я уже скучаю», – полетело следующее сообщение.

«Я скучаю еще больше, моя самая лучшая девчонка на свете». – И улыбка.

Эмма зашла в комнату и остановилась резко, будто перед ней образовалась невидимая стена. Ее лицо было белым, губы дрожали, а глаза блестели болезненно, точно в них попал красный жгучий перец.

– Самолет разбился, Дженни, – произнесла она прерывисто и повторила: – Разбился. Взлетел и…

Медленно поднявшись, еще не понимая до конца, что произошло, я выронила книгу, и она с гулким хлопком упала на пол.

– Что?..

– Дженни, держитесь… – И закрыв лицо ладонями, потеряв остатки сил, Эмма зарыдала. Ее полное тело содрогалось, вязанные крючком белые манжеты непрерывно тряслись…

Несколько секунд я стояла неподвижно, позволяя услышанному проникнуть в сознание и наполнить весь организм болью. А затем бросилась к пульту, споткнулась, упала на колено, поднялась, включила телевизор и дрожащими руками стала щелкать каналы. Вот!

Очень далеко… летит самолет… дым… вспышка… или наоборот? А потом он падает, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать… Картинку крутят и крутят, что-то мелькает, и я почему-то не слышу звук, а в голове бегущей строкой: «Это не их рейс… Какой-то другой! Они вообще не садились в самолет! Они опоздали! Конечно же, опоздали…»

– Дженни, я принесу воды. – Наконец-то включился слух, и я поняла, что Эмма усаживает меня на стул. – Егор, Елена Валерьевна и ваша бабушка уехали в аэропорт. Мы с вами будем ждать известий, – торопливо добавила Эмма, будто имелся зыбкий шанс, но сама она в него не верила. Надеялась, но не верила. – Где ваш телефон? Давайте положим его на видное место, чтобы не пропустить звонок…

– Да, спасибо, – выдохнула я, поднялась, качнулась, взяла со стола мобильник и прижала его к себе так, будто именно от него все и зависело.

Я запрещала себе включать телевизор, но все равно делала это. Папа и Павел сели в самолет. Теперь его исковерканные и опаленные обломки лежали на земле, и предстоял миллион экспертиз, которые позволят нам похоронить самых близких и дорогих людей…

Настенные часы тикали очень громко, мне так хотелось их снять и убрать, чтобы время остановилось…

Эмма приносила еду в мою комнату, но я не могла есть. Тянущее чувство тошноты приходило сразу, стоило только уловить запах каши или картошки. А иногда я и не помнила: ела я или нет?

Мне казалось, что я одна в доме, но это было не так. Бабушка, одетая в черное, постоянно сидела у окна, положив руки на колени. Именно в такой позе я находила ее, когда навещала. Мы не разговаривали, я чувствовала, что надо молчать. Да у меня и не было слов, они давно перемешались с болью и превратились в веревку, которая душит…

Егор вместе с Еленой Валерьевной постоянно куда-то ездили, иногда я поджидала их в гостиной, надеясь услышать хоть что-то. Но все новости сообщала Эмма. Силы покидали меня, я часами лежала на кровати и перечитывала нашу частую переписку с Павлом и редкую с папой… Как же много я им не сказала… Как много!

Теперь я особенно ждала ночи, когда появлялась Большая Медведица.

– Почему… Скажи, почему? – спрашивала я. Но что она могла ответить? Она и сама была на небе…

Я обнимала пижаму Павла, не снимая носила цепочку с подвеской – подарок папы – и молилась, шепча и надеясь непонятно на что… Путаясь в днях недели, не зная, какое число на календаре, я иногда замирала между выдумкой и реальностью и представляла, как Павел подходит ко мне и берет за руку. И я чувствовала прикосновение одной души к другой… «Ты здесь, ты рядом…» – шептала я.

Я боялась увидеть Егора и желала этого одновременно. Те же темно-русые волосы, глаза формы миндаля – серо-голубые… Чуть заостренный прямой нос, квадратный подбородок… У них с Павлом одинаковые лица, и пусть хотя бы на секунду я представлю, что… Это был самообман, и я это знала.

Когда позвонила Марина Аркадьевна, я отошла от телефона, не желая слышать ее голос. Но она звонила, звонила и звонила…

– Дженни, дорогая, прими наши самые искренние соболезнования. Как ты себя чувствуешь? – произнесла она участливо и бархатно.

– Плохо, – коротко ответила я.

– Девочка моя… Безусловно, на тебя обрушилась трагедия, но мы рядом и готовы поддержать в трудную минуту.

– Спасибо.

– Дженни, я не хотела звонить до похорон, но ситуация очень серьезная, и нужно немного отвлечься от горя и подумать, как жить дальше. Не помню, говорила ли я тебе, что Юрий Викторович ушел с предыдущей работы и открыл собственную фирму? Это огромный труд и ответственность. Семейный бизнес очень важен, а ты – член нашей семьи. И твой дядя, и Вика передают тебе самые теплые слова поддержки. – Марина Аркадьевна так быстро тараторила, что у нее сбилось дыхание. Сделав шумные вдох и выдох, она продолжила более спокойно и размеренно: – Дженни, ты единственная дочь Андрея Дмитриевича. И ты должна знать, что оспорить можно любое завещание. Если оно есть, конечно. У Юрия Викторовича много знакомых адвокатов. Чтобы тебе ни говорили… – Она запнулась, не желая называть имен. – Чтобы тебе там ни говорили… все права в первую очередь принадлежат тебе, Дженни. Насколько мне известно, Андрей Дмитриевич не усыновил детей Елены Валерьевны. А значит… Именно в твоих руках козыри. Пожалуйста, учитывай это.

– Хорошо.

– Я позвоню позже, дорогая. Я хочу, чтобы ты все проанализировала и не торопилась от чего-то отказываться. Более того, готовилась к битве за свое наследство. Повторю, мы поможем тебе во всем. Дженни, подумай сейчас о себе и о будущем.

Слова еще долго гудели в голове, и я даже хотела принять холодный душ, чтобы прогнать их и избавиться от этой муки. Но меня постоянно знобило, и, закутавшись в покрывало, я просто легла на кровать.

Во время похорон шел дождь, и я не стала раскрывать зонт, желая промокнуть до костей. Постаревшая, ссутулившаяся бабушка стояла рядом, и я поддерживала ее за локоть, опасаясь, что она упадет.

– Вот и все, – сказала она тихо, сжимая в руке красные гвоздики.

Елена Валерьевна в длинном черном платье и коротком черном плаще находилась чуть в стороне. А рядом с ней – Егор. Сейчас я могла разглядеть его хорошо. Сколько дней мы не виделись? Вот так, не вскользь?.. Он давно не брился, мокрая челка прилипла ко лбу, под глазами появились темные круги, и Егор все время щурился, точно досадливо мешал свет… Я отвернулась. Сейчас невозможно было видеть эти черты лица…

«Папа… Павел… Вы будете со мной всегда». И я сделала шаг вперед, чтобы положить алые розы…

– Егор Викторович просил вас спуститься к нему. Он в кабинете Андрея Дмитриевича, – сказала Эмма и внимательно посмотрела на меня, точно хотела убедиться, что я в состоянии встать с кровати. Теперь так непривычно было видеть ее без белоснежных воротника и манжет, но, наверное, она не могла носить их сейчас.

– Да, хорошо, – кивнула я, отмечая, что Эмма впервые назвала Егора по имени и отчеству, будто у него изменился статус в семье. «Насколько мне известно, Андрей Дмитриевич не усыновил детей Елены Валерьевны» – пронеслись в голове слова тети. Я это всегда знала, но отчество «Викторович» резануло ухо и показалось болезненно чужим.

Перед кабинетом я остановилась, пытаясь настроиться на разговор. На какой? Я понятия не имела, чего ожидать, просто шла к человеку, который не испытывал ко мне даже грамма симпатии.

Егор сидел за столом, черная рубашка сливалась с краями большого директорского кресла. А может, у меня просто все плыло перед глазами. Остановившись за пару метров до стола, я, как вечный узник, убрала руки за спину. С одной стороны, меня нельзя было сломить, ломать уже было нечего. С другой стороны, оставалась еще бумажная часть души, которую при желании получилось бы сжечь.

– Что скажешь? – хрипло спросил Егор, будто это я его пригласила.

– Ничего, – ответила я, глядя в сторону.

Резко поднявшись, он быстро приблизился ко мне, схватил за плечи, развернул и заглянул в глаза.

– У отца была запланирована командировка – да, но Павел отправился с ним только из-за тебя, – резанул Егор, и я уловила устойчивый запах алкоголя. Он влетел в нос и, хотя это было невозможно, обжег горло. – Я надеюсь, ты навсегда запомнишь, кто виноват в его смерти. Я не забуду точно. – Его глаза вспыхнули и потемнели.

– Отпусти меня, – прошептала я, а потом дернулась, пытаясь вырваться.

Однако особо сопротивляться не пришлось, Егор убрал руки, вернулся к столу, но садиться не стал.

– А теперь по делу… Твоей бабушке и моей матери отец завещал определенные суммы денег и ценные бумаги. Они ни в чем не будут нуждаться, я проконтролирую. Ты, я и Павел в случае смерти отца должны были получить все остальное в равной степени. Но Павла… – Егор помолчал, стараясь еще раз подчеркнуть мою вину. – Но Павла с нами больше нет. Его доля делится между тобой и мной. Ты – несовершеннолетняя. – Егор скривил губы, будто речь шла о длительной и постыдной болезни. Тяжелые брови сошлись на переносице. – Моей матери ты не нужна, бабушке тебя не отдадут под опеку из-за ее преклонного возраста. Так что, Дженни, есть лишь два варианта. Детский дом я пока не рассматриваю. Или ты отправишься под опеку своих замечательных родственников – дяди и тети, и они раздербанят все, что создавал твой отец годами… Наверняка же им захочется запустить руки в твое наследство. Совершеннолетие еще не скоро… Или твоим опекуном стану я. Богатство выбора, не правда ли? – Егор наклонил голову набок и прошелся по мне взглядом. Удивительно, как мое отощавшее тело не рассыпалось… – Думай и выбирай. Я жду ответ прямо сейчас. Ты согласна, чтобы твоим опекуном стал я?

«Именно в твоих руках козыри. Пожалуйста, подумай об этом…» – зазвенели в ушах слова Марины Аркадьевны. У меня была отличная возможность отомстить Егору. В данную минуту он играл на моих чувствах и не сомневался в победе. Разве я позволю, чтобы созданное папой было разрушено дядей и тетей? Но одно мое слово разбило бы вдребезги планы и надежды Егора… Как бы они разлетелись в стороны! С каким удовольствием я бы смотрела на это!

– Опекунство нельзя оформить без согласия подростка. Дженни, ты согласна, чтобы твоим опекуном стал я? – вновь прозвучал ледяной вопрос.

«Папа, я не подведу тебя. Ни за что. И никогда»

– Да.

– Не слышу, – произнес Егор, хотя это было не так.

– Да! – громче повторила я, чуть помедлила, затем развернулась и пошла к двери. Ощущение, будто только что я подписала свой смертный приговор, до отчаяния и боли сжало сердце.

Превращаться в тень я научилась давно, еще в детстве. И вот теперь эта способность вновь пригодилась. Все просто. Если ваша жизнь находится в руках другого человека, то лучше оставаться незаметной, передвигаться бесшумно и лишний раз не привлекать к себе внимания. А мое истерзанное горем существо (и нет другого определения) вот уже неделю принадлежит сводному брату. Именно столько прошло времени с тех пор, как Егор произнес простые и одновременно убийственные слова:

– Опекунство нельзя оформить без согласия подростка, Дженни. Так ты согласна, чтобы твоим опекуном стал я?

– Да.

На принятие решения потребовалось меньше минуты.

Это только кажется, что у человека всегда есть выбор.

Впрочем, он был и у меня… Или я добровольно отправлюсь в ад, созданный Егором, где проведу два года до совершеннолетия, или предам память папы и позволю разрушить все, чего он достиг. А разрушением непременно бы с жадным удовольствием занялись мои дядя и тетя. Но для этого им нужно было заполучить меня с весомой частью наследства в придачу. Я хорошая добыча. Ценный приз. Выигрывает тот, кому я досталась.

Комнату я покидаю редко, и маршрутов обычно три. Ближе к обеду я отправляюсь на кухню, чтобы выпить сладкий чай. Устроившись на своем обычном месте за столом, я закрываю глаза и представляю, как привычно касаюсь локтя Павла и слышу голос папы. «Дженни, подумай, где бы ты хотела отдохнуть? Я бы с удовольствием показал тебе весь мир сразу, но это невозможно…» – например, говорит он. И я обещаю подумать, не сомневаясь, что впереди – вечность…

Иногда я спускаюсь на первый этаж, делаю медленный круг по гостиной, выхожу из дома и устремляюсь к бассейну. Сажусь на деревянный лежак, смотрю на воду и вспоминаю все то, что происходило здесь еще несколько месяцев назад. Павел учил меня плавать. Он обещал, что однажды я стану дельфином. Его руки ложились на мою талию, серо-голубые глаза смотрели нежно, улыбка вызывала прекрасное беспокойство…

И третий, самый болезненный маршрут: по лестнице вниз, свернуть направо и еще немного пройти. Комната Павла. Обычно я устраиваюсь на его кровати или за письменным столом, беру мобильный телефон и в тысячный раз читаю нашу давнюю переписку. Это хоть как-то согревает душу. Не знаю, зачем приношу блокнот и карандаши… С тех пор, как разбился самолет, на котором летели папа и Павел, не получается рисовать. Пальцы начинают дрожать, слезы душат, а на сердце быстро-быстро лопаются кривые красные стежки, кое-как стягивающие края глубокой раны.

Я не могу ездить на кладбище. Не представляю, где оно находится. В памяти всплывают лишь малозначительные детали: светофоры, деревья, автобусные остановки… А этого слишком мало. Конечно, можно задать вопрос бабушке, но она сейчас ни с кем не разговаривает, и я не смею нарушить плотную тишину ее комнат. Даже шепот там прозвучит, как крик. «Дженни, я хочу побыть одна…» – позавчера сказала бабушка, продолжая неподвижно смотреть в окно. И это была единственная фраза, которую она произнесла после похорон.

Дорогу знает Кирилл – наш водитель, но он наверняка сообщит Егору о том, что я собралась на кладбище в одиночестве. Скорее всего, мне это запрещено. Хотя если я исчезну с лица земли, никто плакать не станет. Уверена, Кирилл бы сам отвез меня, но… Иногда в гостиной или столовой я натыкаюсь то на бутылку виски, то на бокал. Подозреваю, именно из-за алкоголя мой сводный брат сам за руль не садится, и Кирилл поэтому занят с утра и до вечера.

Про Елену Валерьевну я все время забываю, будто она не живет в этом доме. Мы не видимся. Мать Егора по утрам куда-то уезжает, потом возвращается… И не всегда это происходит в тот же день. О ее появлении мне сообщают смешанные ароматы дорогих духов, изредка проплывающие по комнатам, черный палантин, небрежно оставленный на спинке кресла в гостиной, короткие возгласы: «Егор, я хочу с тобой поговорить!» или «Эмма, принеси кофе в мою комнату!» И еще бывает, я вижу машину Елены Валерьевны, когда направляюсь в бассейн. Но чаще это место пустует.

Не уверена, что хочу поехать на кладбище. Все кажется, будто вот сейчас, через секунду, откроется дверь и зайдут папа и Павел. Живые и невредимые. А случившееся – кошмарный сон, который обязательно забудется. И так страшно потерять эту полупрозрачную иллюзию, пустую надежду…

– Дженни, вы опять не поели, – со вздохом произнесла Эмма, глядя на нетронутую картофельную запеканку. – Скоро ваш организм окончательно отвыкнет от еды, и придется обращаться к врачам. Разве вы этого хотите? Категорически нельзя ставить над организмом такие эксперименты. Особенно в шестнадцать лет.

– Час назад я выпила кофе в столовой и съела довольно много печенья, – соврала я, пытаясь вспомнить, когда Эмма принесла поднос… Было неловко от того, что она ухаживает за мной и беспокоится. Это вовсе не входит в обязанности помощницы по хозяйству, но Эмма – хороший человек. Я поняла это недавно, сразу после случившейся трагедии. Больше никто и не общался со мной в те самые тяжелые дни…

– Дженни, я вас очень прошу, подумайте о своем здоровье. – Задержав на мне укоризненный и одновременно сочувственный взгляд, Эмма бесшумно направилась к двери. Показалось, будто из ее груди вырвался тяжелый вздох: полные плечи чуть приподнялись и судорожно опустились.

– Обязательно подумаю, – тихо пообещала я и тоже вздохнула.

Раньше строгие платья Эммы всегда украшали белые, вязанные крючком, воротнички и манжеты, но теперь их не было. Траур не терпит белый цвет. А траур пропитал наш дом от фундамента до крыши.

Глаза защипало от слез, но я тряхнула головой, прогоняя их. Плакать хотелось очень. Каждый день и каждую минуту. Вот только я не желала расставаться даже с каплей боли, переполнявшей душу. И я боялась забыть… Важное и пустяковое: голоса, фразы, улыбки, смех, принт на футболке, поворот головы, витринные окна отеля, высокий бокал с газировкой… «Для шампанского ты еще маленькая, Дженни. Если бы ты только знала, как ты красива и притягательна. И теперь я точно могу гордиться своей силой воли…» Память о последних счастливых месяцах – это все, что у меня осталось.

– Павел, как я по тебе скучаю… Вернись, пожалуйста… Пусть это невозможно, но ты вернись…

Открыв альбом, привычно задержавшись на одной из страниц, я погладила пальцем нарисованную красную розу, когда-то подаренную мне Павлом. Затем поднялась из-за стола и вышла из комнаты. Вечера в ноябре не радуют теплом, и, наверное, следовало захватить ветровку, однако мой путь не будет длинным: до бассейна всего несколько метров. Сжав перила лестницы, я посмотрела вниз и никого не обнаружила.

«Это хорошо, останусь незамеченной. Надо бы в ремне проделать дополнительную дырку, а то джинсы уже сваливаются».

Около ворот Кирилл мыл машину, и я закусила губу, подозревая, что Егор уже дома. Рановато, но он уезжает в офис и возвращается, когда посчитает нужным. После смерти папы мой сводный брат возглавил империю Уваровых, и теперь в его руках все ветви семейного бизнеса. Егор Викторович. Так теперь его называет Эмма.

Уже неделю меня преследовала слабость, и я старалась не передвигаться быстро и не делать резких движений. Сначала пальцы начинали покалывать иголочки, потом немного немели ноги, и в итоге случалось короткое головокружение. Слабость была приятной, будто постепенно тело обволакивает невидимый ватный кокон, который мешает ходить, приглушает звуки и убаюкивает. Я знала, что мне нужно больше есть, но с трудом получалось впихнуть в себя хотя бы два кусочка сыра. Подступала тошнота, и зубы сжимались крепко.

Свернув на задний двор, я прошла под окнами комнат бабушки, оставила позади баню и… замерла, чувствуя, как в груди просыпается колючий страх. Двери столярной мастерской Егора были распахнуты, на дорожку лился свет, и в воздухе витали древесные запахи.

Он был там.

Мой опекун.

И, пожалуй, самое лучшее что я могла сделать, это развернуться и устремиться обратно. Но неведомая сила подтолкнула меня вперед.

Когда последний раз я видела Егора?.. Позавчера из окна? Или четыре дня назад? Я старательно следила за тем, чтобы наши миры не соприкасались, и это удавалось, но…

«Егор и Павел – близнецы. Были близнецами, потому что Павла больше нет… Должна ли я в таком случае говорить слово «были»?.. Нет, я не стану его произносить даже мысленно. Не стану. Почему нельзя вернуться в прошлое? Почему нельзя ничего исправить?..»

Я приблизилась к мастерской и прижала ладонь к шершавой двери. Душа требовала самообмана, и я решила ей уступить. Один маленький шаг. Второй. Третий. Нет, невозможно перепутать Егора и Павла, я лишь желала увидеть знакомые черты лица и на секунду представить, что самолет вовсе не разбивался. Одна секунда счастья – это так много…

На полу валялась стружка, с табурета свешивались пиджак и черная рубашка. А затем в глаза бросились ящики, доски, инструменты, странные штуки, похожие на бейсбольные биты, несколько станков, назначение которых было загадкой, два светлых новеньких стула с узкими спинками, а на краю тумбы стояла недавно открытая бутылка виски… Я уже узнавала этикетку и могла поспорить, что к утру бутылка опустеет.

Егор стоял ко мне спиной и, точно механический робот, не знающий усталости и отдыха, работал рубанком. Стародавним, не электрическим. Спина и руки блестели от пота, мышцы напряглись, и по резким движениям было ясно, что мой сводный брат зол. Тонкая стружка падала на стол, а затем скатывалась на пол, древесная пыль липла к дорогим темно-серым брюкам, раздавался монотонный скользкий и шаркающий звук, и мое сердце билось все громче и громче.

Сейчас, когда я не видела выражения лица, не ловила холод в серо-голубых глазах Егора, не впитывала его неприязнь и даже ненависть, я…

«Отец летел в командировку – да, но Павел отправился с ним только из-за тебя, Дженни. Надеюсь, ты навсегда запомнишь, кто виноват в его смерти. Я не забуду точно», – слова Егора, сказанные неделю назад, острой болью отозвались в груди. Вздрогнув, я наступила на ветку, и та коротко хрустнула.

Я не сомневалась, что сейчас он обернется…

И поздно было бежать за тридевять земель.

Егор замер, затем медленно повернул голову в мою сторону, выпрямился, небрежно положил рубанок рядом с доской и направился ко мне. Лучшего момента для молитвы и не придумать.

Челка съехала на лоб, и Егор провел рукой по волосам, убирая их назад. Это было одно из привычных движений Павла, и я жадно впитала его, позабыв об осторожности. Темно-русые волосы, тяжелые брови, глаза формы миндаля, чуть заостренный нос, квадратный подбородок… Это то лицо, на которое я мечтала смотреть вечность! И это тот человек, который непременно превратит мою жизнь в кошмар… Братья-близнецы. Один – самый добрый и лучший, а второй никогда не мог простить мне того, что однажды я перешагнула порог дома Уваровых и получила столь долгожданную любовь отца[1]. Папа меня любил. Очень.

Подхватив рубашку, Егор вытер пот с шеи и груди, отшвырнул ее и остановился напротив меня. Сейчас он выглядел старше своих двадцати лет, что было неудивительно. Горе, усталость, небритость и алкоголь добавляли еще года четыре. Горе. Странно, что оно у нас одно. Казалось, параллельные вселенные не должны пересекаться ни в одной точке.

Долгий изучающий взгляд Егора прошелся по мне с головы до ног и взметнулся вверх так хлестко и стремительно, что я качнулась. Наши глаза встретились, и я, защищаясь, вытянулась в струну и сжала кулаки. Конечно, я проиграю, но хотя бы две минуты пусть будут мои.

– Ты отвратительно выглядишь, – сухо произнес Егор, и я автоматически посмотрела на бутылку виски.

«Кто бы говорил… Я, по крайней мере, не пью».

– Мне все равно.

– Хочешь выпить? – спросил Егор, проследив за моим взглядом. На его губах появилась знакомая едкая усмешка, но через секунду от нее не осталось и следа. – Не советую, – голос прозвучал тихо и хрипло, а глаза Егора потемнели. – Алкоголь плохо влияет на детский мозг. Полагаю, вам в школе об этом рассказывали. – Ирония вспыхнула и погасла, а Егор продолжил цепко изучать меня, и увиденное ему точно не понравилось. – Иди в дом, – немного помолчав, добавил он. И, потеряв ко мне интерес, вернулся к столу и доске.

Но интуитивно я почувствовала перемену в его настроении, рубанок теперь двигался гораздо быстрее, а стружка, закручиваясь в длинную спираль, отлетала, подпрыгивая.

Метнувшись к бассейну, плотно закрыв дверь, я включила только дальний свет над водой, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Не имело значения, растрепаны волосы или нет, есть на носу какой-нибудь прыщик или царапина, стало больше конопушек или они навсегда исчезли… Да ничего не имело значения! Но я не хотела выглядеть жалкой. Егор не должен был видеть меня раздавленной и беспомощной.

Глаза вновь защипало от слез, отражение задрожало, но потом стало четким. Я походила на обугленную щепку, которая по каким-то неведомым причинам не догорела. Голубые глаза погасли, вокруг них образовались темные круги, щеки впали, отчего лицо казалось вытянутым, уголки губ опустились, а сами губы поблекли и даже посинели. Тощая шея, выпирающие ключицы, руки-палки и ноги-палки…

Обернувшись, я посмотрела на спокойную воду, и из прошлого донеслись слова Павла: «Дженни, если тебе понадобится хоть какая-нибудь помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне. Ты… замечательная».

– Вернитесь, – прошептала я, обнимая себя за плечи, борясь с дрожью. – Пожалуйста, вернитесь… Папа… Павел… Это нечестно и несправедливо. Почему же я не полетела с вами?..

Сдерживать слезы уже не получалось, они требовали немедленной свободы. И я зарыдала, сначала бесшумно и судорожно, а потом громко и протяжно, погружаясь на дно тягучего горя. Есть желания, которые никогда не сбудутся, сколько не загадывай их под бой курантов, сколько не мечтай. Теперь я всегда буду одна. И пусть боль не уходит, я хочу жить вместе с ней… И больше нам никто не нужен.

Вытерев слезы трясущимися руками, несколько раз всхлипнув, я прижалась спиной к зеркалу, посмотрела на потолок, а затем разбежалась и прыгнула в бассейн. Вода охотно приняла меня и мгновенно сомкнулась над головой, но я почти сразу сделала несколько отчаянных гребков и направилась к противоположному бортику. Кофта, джинсы и кроссовки стали тяжелыми, ноги не слушались, и настойчиво мешала слабость, но я плыла, потому что однажды, благодаря Павлу, все же стала дельфином.

* * *

Несуществующий дым умеет душить не хуже настоящего, и несуществующее пламя способно обжигать до костей. Я и не думала, что ужасы снов когда-нибудь смогут так глубоко проникнуть в душу. Почти каждую ночь они с жадностью получали порцию моего безумного страха. Я слышала скрежет, видела пожары, в меня летели обломки, или, наоборот, стояла звенящая тишина, и с неба медленно опускался серый бархатный пепел…

– М-м-м, – простонала я, дернулась, открыла глаза и увидела рядом с кроватью Егора. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, и задумчиво смотрел на меня, будто решал какую-то непростую задачку. И, пожалуй, это можно было посчитать продолжением ужасного сна. Натянув одеяло до подбородка, я понадеялась, что мираж непременно растает…

– Доброе утро, – без тени эмоций произнес Егор и побарабанил пальцами по подлокотнику. – Решил заглянуть к тебе в гости. Не возражаешь?

Внешне он сильно изменился. И, как ни странно, в лучшую сторону. Но это не могло обрадовать, наоборот, я насторожилась и приготовилась к худшему. Если враг выглядит так, будто собрался на парад, то расслабляться точно не стоит.

Отпустив одеяло, борясь с нервным напряжением, я села и немного отодвинулась назад, ближе к подушке. Пижамная кофта съехала с тощего плеча, и я подтянула воротник к шее. «Надо закрывать дверь… Когда я перестала ее закрывать? Не помню…»

Егор был свеж, побрит, опрятен, а черную рубашку сменила свободная синяя футболка. Я хорошо помнила эту ледяную уверенность на его лице, расслабленную позу и ауру хозяина джунглей. Таким Егор был раньше. До трагедии. И, похоже, к алкоголю со вчерашнего вечера он больше не притрагивался.

– Доброе утро, – осторожно ответила я, сильно сомневаясь, что оно будет именно таким. На день рождения папа подарил мне цепочку с подвеской: маленькая ветка дерева с крохотными листьями, а к ней на колечке прикреплена птичка. И сейчас я коснулась ее, стараясь справиться с волнением. В этот дом я переехала полгода назад, прошлой весной, и Егор ни разу не появлялся в моей комнате.

– Эмма говорит, что ты ничего не ешь. Это и так видно. Хочу предупредить, Дженни… Если ты не начнешь нормально питаться, я лично буду кормить тебя с ложки каждый день. И поверь, вкусно не будет. Ясно? – Егор вопросительно приподнял бровь.

– Да.

– Дальше. Комнату Павла я закрыл на ключ и открою ее только тогда, когда ты наберешь хотя бы семь килограммов. Сообщи, когда это произойдет. И не стоит обманывать, я знаю, как приблизительно должен выглядеть нормальный, здоровый человек. Взвесишься сегодня. Весы есть в тренажерном зале, надеюсь, ты помнишь, где он находится.

– Но… – начала я и осеклась, чувствуя, как в груди начинает пульсировать паника. Егор не имел права лишать меня самого ценного и дорогого… Самого важного! И откуда он узнал, что я хожу в комнату Павла? Вряд ли ему пришло в голову задать подобный вопрос Эмме. Или это очевидно? Куда ж еще мне ходить, если кабинет папы занял Егор. – Пожалуйста, открой комнату Павла. Я обещаю хорошо есть. Честно.

Наверное, в голосе прозвучало слишком много отчаяния, но мне было все равно.

– Нет. Переходим к следующему пункту нашей воспитательной программы. Ты кричишь во сне. Что тебе снится?

Егор замер, и я почувствовала всю тяжесть его взгляда. Невозможно соврать, когда на тебя смотрят так, точно пытаются проткнуть тело особыми рентгеновскими лучами, способными показать даже личные тайны. Но я решила сделать попытку. Наверное, Егор услышал крики сейчас, пока ждал моего пробуждения. А один раз – это не постоянно… Не заходил же он в мою комнату раньше? Ночью.

– Я не кричу, – произнесла я и замотала головой, из последних сил отрицая правду. Нервы сдавали, я вовсе не была готова к такому требовательному натиску и именно в эти минуты по-настоящему начала понимать, что значит быть зависимой от воли другого человека. Если бы я могла, я бы увеличила разделяющее нас расстояние в два, три, четыре раза… В сто пятьдесят раз!

Губы Егора недовольно сжались и чуть скривились. Качнув ногой, сменив позу, он тяжело вздохнул, будто хотел подчеркнуть, что я испытываю его терпение.

– Что тебе снится? – проигнорировав ответ, повторил он.

Врать дальше не имело смысла, но как же тяжело было доверить свои страхи Егору…

Папа, Павел – вот те, к кому бы я пришла в трудную минуту, кого попросила бы о помощи и поддержки. Но их больше нет.

Стараясь не отводить глаз в сторону, я тихо произнесла:

– Как падает самолет.

«Как падает самолет с папой и Павлом».

– Дженни, еще один крик, и я начну спать вместе с тобой. – Егор выдержал паузу, с удовольствием впитал мою растерянность, подался вперед, прищурился и добавил: – Исключительно для того, чтобы старательно и вовремя ловить все падающие самолеты. Вопросы или возражения имеются?

Теперь и не получилось бы отвести взгляд, сердце подпрыгнуло и забилось часто-часто, увеличивая мучительное волнение. Я смотрела на Егора болезненно-неотрывно и торопливо пыталась понять: он привычно зло шутит или говорит серьезно? Наши отношения никогда не были добрыми, в лучшем случае – мы не замечали друг друга. А в худшем…

Моя мама умерла давно, когда я была совсем маленькой, и меня воспитывали дядя и тетя. Наверное, жизнь текла бы так и дальше, но однажды няня написала письмо моему отцу – Андрею Дмитриевичу Уварову, очень хорошему человеку и успешному бизнесмену. Вот так мы и познакомились.

Папа был женат на Елене Валерьевне, и он много лет воспитывал ее сыновей от первого брака – мальчиков-близнецов. Мальчиков… Так он их называл, хотя они давно выросли и уже учились в университете. И если Павел сразу окружил меня вниманием и заботой, то Егор, наоборот, не желал общаться. «Будь добра, сделай так, чтобы я тебя видел как можно реже», – сказал он при первой же возможности.

– Но я не могу контролировать сны…

– Научишься. У тебя просто нет другого выхода. – Егор поднялся и, неторопливо изучая обстановку, подошел к письменному столу. Теперь я не видела его лица, он стоял спиной. – Вот уже несколько недель ты не посещаешь школу. Почему? Ты все знаешь? Сомневаюсь. – Рука Егора потянулась к моим блокнотам с рисунками, и я задержала дыхание, надеясь, что он не станет их открывать. Альбомы, блокноты, папки… Это мои личные дневники. Просто я не пишу, а рисую. – Сегодня ты начинаешь нормально питаться, за выходные приводишь себя в порядок, а в понедельник Кирилл отвезет тебя на занятия. И я не хочу, чтобы ты получала оценки ниже четверки. – Егор коснулся верхнего блокнота, немного помедлил и, видимо, потеряв интерес к моим художествам, убрал руку. – Никогда не думал, что придется следить за чьей-то успеваемостью, но, кажется, мы дошли и до этого абсурда… Дженни, если ты получишь тройку, то следующее домашнее задание я буду проверять. Особенно меня порадуют устные предметы. – Развернувшись, Егор насмешливо улыбнулся. – Ты же наверняка хочешь рассказать мне о внешней политике России накануне Первой мировой войны. Или что вы там проходите? Пришли мне логин и пароль для электронного дневника, буду с утра до вечера гордиться твоими школьными оценками. Видишь, какой я добросовестный опекун. За пять минут решил все важные вопросы. Вставай, одевайся и спускайся к завтраку. Жду тебя в столовой через пятнадцать минут.

Егор ушел, а я некоторое время сидела неподвижно и смотрела на дверь. Перемены, произошедшие за ночь, должны были иметь какое-либо объяснение, я пыталась понять их, чтобы знать, чего ожидать дальше…

Мы давно не виделись с Егором лицом к лицу, и, возможно, вчера его потряс мой жалкий внешний вид.

«Нет, исключено. Он не станет переживать из-за меня даже секунду».

С катастрофы прошло немногим меньше месяца, и я могла предположить, что Егор решил начать новую жизнь. Рано или поздно это должно было случиться, потому что на плечи моего сводного брата свалился груз ответственности за семейный бизнес. Какой уж тут алкоголь… Посмотрев на настенные часы, прикинув, что у меня есть немного времени, я слезла с кровати, босиком подошла к столу и включила ноутбук.

– Опекунство… – прошептала я, набирая слово в строке поиска. – «Опека устанавливается над детьми до четырнадцати лет…» А старше?

Предложения побежали перед глазами, и я принялась бегло читать, узнавая много нового и не всегда понятного. «Наши отношения с Егором – это попечительство… вроде… В таком случае он не имеет права совершать сделки от моего имени… Я их должна совершать сама».

– «Попечитель воспитывает, занимается образованием подопечного, содержит его», – прочитала я, подперла щеку кулаком и продолжила изучение этой темы.

Информация посыпалась обрывочно, взгляд выхватывал то один абзац, то другой. Я вряд ли смогла бы разобраться в нюансах сразу, и к тому же жизнь всегда отличается от законов и правил. Да, я – наследница, половина бизнеса отца принадлежит мне. Но какие сделки я в состоянии совершить самостоятельно, если не имею опыта и знаний? И правильно ли я поняла то, о чем говорится в статье?

«Наверное, Егора я все же буду называть опекуном. Попечитель – непривычное слово».

Мобильник загудел и отвлек меня от скачущих в голове мыслей, большая часть которых заканчивалась вопросительным знаком. Увидев, что звонит Лиза, я торопливо приняла вызов. Теперь няня была единственным добрым человеком в моей жизни, вот только расстояние разделяло нас.

– Голубушка моя, ну как ты сегодня? – спросила Лиза, и я улыбнулась, радуясь от того, что слышу ее голос. После разговора с Егором мне явно требовалась небольшая поддержка.

– Нормально, с понедельника опять буду ездить в школу.

– Это хорошо. Горе приходит ко всем, так уж устроено на этом свете… К кому-то раньше, а к кому-то позже. Тебе, конечно, оно досталось совсем уж в юном возрасте, но ничего не поделаешь, надо жить дальше. – Я представила, как Лиза хмурится, и на ее круглом лице появляется печаль, щедро добавляющая морщин. Наверное, седые волосы няни привычно и аккуратно собраны в низкий пучок и заколоты черными шпильками. – Как бы я хотела увидеть тебя, Дженни. Уверена, ты там исхудала, кожа да кости остались… Уж я бы тебя откормила!

– Нет, я почти не похудела, – бессовестно соврала я, не желая расстраивать Лизу. – А как ты себя чувствуешь?

– Как обычно, ничего нового у меня не происходит. Вчера вот с Викой поругалась. Репетитор по русскому языку пришел, а твоя двоюродная сестра за полтора часа до этого собралась и уехала куда-то. Обещала вернуться, но не явилась. Как же я устала с ней воевать. А я чего звоню-то… – спохватилась Лиза и продолжила тише: – Марина Аркадьевна завтра собирается к вам в гости, побеседовать с тобой хочет.

– Завтра? – эхом уточнила я.

– Да. Я слышала, как она разговаривала с твоим сводным братом. Резко разговаривала, на повышенных тонах. Думаю, он против того, чтобы Марина Аркадьевна приезжала к тебе. Она несколько раз повторила: «Дженни – моя племянница, и я имею право с ней встретиться. Кто еще утешит бедную девочку в трудную минуту? Вы мне отказываете уже две недели».

Беседовать с тетей не было никакого желания, я старательно избегала общения. Она звонила несколько раз, но я или не брала трубку, или отвечала односложно, стараясь быстрее попрощаться. После пары дежурных и наигранно ласковых фраз Марина Аркадьевна обычно стремительно переходила к делу. В такие моменты я начинала чувствовать настойчивую тошноту. «Дженни, Егор тебе совершенно чужой человек. Ты не можешь доверить ему свое будущее. И деньги! Как он поступит с ними? Учтет ли он твои интересы? Сомневаюсь. Ты должна вернуться в семью. В нашу семью. Мы поможем тебе распорядиться финансами правильно. Максимально правильно! Например, мы бы вложили часть денег в бизнес Юрия Викторовича. Твой дядя каждый день спрашивает, когда ты приедешь к нам в гости. Дженни, только близкие родственники позаботятся о тебе должным образом. Прошу, не соглашайся на опекунство Егора! Не будь столь наивной!»

Да, Егор действительно совершенно чужой мне человек, и не слишком хороший к тому же, но я знаю точно: он не пустит по ветру состояние семьи Уваровых. Отец для него значил слишком много. И сейчас значит. Именно поэтому я согласилась на опекунство Егора, нельзя позволить дяде и тете разрушить то, что было так важно для папы.

– Если честно, то я не хотела бы пока встречаться с тетей. Лучше позже, когда будут оформлены документы… – Взяв с полки шкафа джинсы и черную футболку, я подошла к креслу. Но взгляд автоматически остановился на двери. Теперь не получится переодеваться, не повернув предварительно замок на два оборота.

– Я почти ничего не знаю о Егоре, ты мало про него рассказывала, но вряд ли тебе стоит возвращаться к нам… А Марина Аркадьевна и Юрий Викторович явно желают твоего возвращения. – Лиза шумно вздохнула и наверняка покачала головой. – Дженни, не торопись принимать решение. После того как твой дядя уволился и открыл собственное дело, в доме очень нервозная обстановка. То ли денег ему не хватает, то ли еще что… Не разбираюсь я в этом. Подожди… Кажется, Марина Аркадьевна зовет меня… Я позвоню завтра. Очень прошу, не забывай хорошо питаться!

– Обещаю, – ответила я, надеясь каким-то невероятным образом поправиться на необходимые семь килограммов.

Пятнадцать минут прошли. Однако, спустившись на первый этаж, я все же не удержалась и подошла к комнате Павла. Оставалась призрачная надежда на то, что Егор просто напугал меня, и стоит лишь нажать на ручку – и дверь откроется.

Но… дверь оказалась закрытой, и она безжалостно отделяла меня от счастливого прошлого, от тех вещей, к которым когда-то прикасался Павел. Сжав губы, чтобы не разрыдаться, я направилась в столовую.

Егор уже доедал яичницу, а напротив него, на моем обычном месте, стояла тарелка с овсяной кашей.

– Приятного аппетита, – дежурно произнесла я, стараясь не показывать отвращение. И к нему, и к каше.

– Приятного, – ответил Егор и сделал глоток воды. Его внимание было приковано к страницам журнала, но я кожей чувствовала, что каждое мое движение не остается незамеченным.

– Пожалуйста, открой комнату Павла, я буду есть, – сделала я еще одну попытку.

– Нет.

Белый хлеб, светло серая керамическая масленка, тонкая нарезка колбасы и сыра, вафельные трубочки с вареной сгущенкой…

Задержав дыхание, отрицая запахи еды, я отправила в рот немного остывшей каши и сразу ее проглотила. Желудок отозвался повторяющимися спазмами.

Сколько ложек в меня влезет? Две или три, не больше. Но с таким количеством калорий я никогда не поправлюсь.

– Ты сегодня поедешь в университет? – осторожно спросила я.

– Поеду, так что можешь расслабиться. Терпеть меня за обедом тебе не придется. – Егор усмехнулся и перевернул страницу. – Завтра в два часа нас навестит твоя несравненная тетя. Ничего не планируй на это время, будь дома. – Он поднял голову и испытующе посмотрел на меня, будто хотел найти ответ на главный вопрос: не передумаю ли я, не выберу ли другого попечителя?

К моим дяде и тете Егор относился, мягко говоря, плохо. Весной Марина Аркадьевна и Юрий Викторович потребовали приличную сумму денег в обмен на мою свободу. Если бы папа не согласился заплатить, то, наверное, я переехала бы к нему лишь через год или через два. Подобные разбирательства обычно тянутся долго.

Я нарочно ничего не ответила и лишь медленно отправила в рот следующую ложку каши. Гадкая тошнота сделала овсянку соленой, и я замерла, умоляя организм хоть как-то справиться с этой проблемой.

Вот почему Егор изменился. Завтра приезжает Марина Аркадьевна, и если она увидит меня в таком плачевном состоянии, то…

Да, я щепка, которая не догорела.

Даст ли это тете шанс не допустить опекунства Егора? Моего сводного брата вполне можно обвинить в том, что он плохо обо мне заботится.

Каша устремилась к желудку, но больше я съесть не могла. Меня бы вывернуло наизнанку, и организм потерял бы даже эти драгоценные калории.

– Спасибо, я позавтракала, – произнесла я и встретила недовольный, тяжелый взгляд серо-голубых глаз.

«Не смотри на меня, не смотри…» – мысленно протараторила я и отвернулась.

Многозначительно промолчав в ответ, Егор неторопливо поднялся и вышел из столовой. А я закрыла лицо руками и задрожала, отчаянно ненавидя каждый его шаг.

Павел полетел с папой, потому что все узнали о наших отношениях, и поэтому Егор считает именно меня виновной в гибели брата. Я вспоминаю его слова несколько раз в день, они вспыхивают и начинают стучать в висках: «Павел отправился с отцом только из-за тебя, Дженни. Надеюсь, ты навсегда запомнишь, кто виноват в его смерти. Я не забуду точно». И самым страшным является то, что я уже и сама начинаю так думать…

Длинная темно-серая юбка и черный джемпер подчеркивали худобу. Я тонула в одежде и выглядела полупрозрачной стрекозой, потерявшей крылья. Наверное, они оторвались при сильном порыве ветра или попросту засохли и осыпались на пол…

«Это надо исправить хоть как-нибудь».

Я бы ни за что не прихорашивалась к приходу тети, но страх оказаться под ее попечительством остановил взгляд на косметике. У Марины Аркадьевны не должно быть поводов забрать меня из этого дома, а значит, придется помогать Егору… Тетя вполне может обратиться в органы опеки или в суд с требованием о помощи: «Несчастная сирота страдает в чужом доме. Необходимо немедленно вернуть ее мне!» Я почти услышала крикливый голос Марины Аркадьевны.

– Круги под глазами нужно замазать, – тихо произнесла я и протянула руку к консилеру.

Вчера и сегодня я старательно ела малюсенькими порциями раз в час. Прогресс наметился, тошнота отступала уже быстрее, но, конечно, я оставалась худющей и бледной. Без тонального крема и румян не стоило отправляться в библиотеку.

«Я очень рада вас видеть. Не волнуйтесь, у меня все хорошо», – мысленно отрепетировала я фразу, которую собиралась сказать Марине Аркадьевне.

После трагедии я точно стала старше, пропали легкость, торопливость, блеск в глазах… Пропало счастье. Теперь я даже предложения формулировала иначе, будто слова по пути к горлу перемешивались с песком.

«Два часа. Пора».

Егор назначил встречу в библиотеке, что было странно. Гостей обычно приглашали в гостиную, куда Эмма приносила маленькие закуски и вино или чай и выпечку. Если же близился обед, то подключалась еще и повар Вера – в просторной и светлой столовой накрывали на стол, и речь шла уже о салатах и горячих блюдах. Обыкновенная жизнь большого дома Уваровых. Но перешагнув порог библиотеки, я сразу поняла задумку Егора… В этой комнате посторонний человек, приехавший с недобрыми намерениями, расслабиться не сумеет. Не то освещение. Стеллажи, полки и сдержанное кабинетное настроение. Здесь может отдыхать только тот, кого волнует запах книг, а не собственные интриги.

Тетя ждала меня, и на ее полном лице отражалось знакомое недовольство. Ей явно было тесно в черном кожаном кресле, да и ожидание наверняка раздражало. Мы давно не виделись, и я сразу отметила и новый цвет волос Марины Аркадьевны – темная рыжина, и слишком тонко выщипанные брови. В воздухе витал сладкий аромат ее любимых духов.

– Дженни… Боже! Какая ты худая! Кто-нибудь в этом доме следит за твоим питанием? – Марина Аркадьевна с трудом выбралась из кресла, одернула задравшуюся розовую кофту, явно маловатую по размеру, и прижала меня к пышной груди. Аромат духов усилился, и я поняла, что в ближайшие пару часов точно не смогу ничего съесть. – И у тебя совершенно болезненный вид, – отстранив меня и нахмурившись, добавила Марина Аркадьевна. В ее голосе и движениях было достаточно наигранности, пожалуй, это был первый раз за всю мою жизнь, когда тетя обняла меня. – Я непременно буду разговаривать с Егором. Похоже, твое здоровье его не беспокоит. – Поджав губы, Марина Аркадьевна вернулась в кресло. Теперь ее спина была ровной, глаза блестели, а на щеках появился румянец удовольствия. – Я лишний раз убедилась в том, что каждый человек непременно должен жить там, где находятся его близкие люди. По-настоящему близкие.

Устроившись напротив и получив возможность что-то сказать, я заученно произнесла:

– Очень рада вас видеть. Не волнуйтесь, у меня все хорошо.

– Нет уж, волноваться теперь я буду с утра до вечера. Ты посещаешь школу? – Брови-ниточки вопросительно приподнялись. Тетя замерла, желая немедленно получить еще одно доказательство неспособности Егора заботиться о юной особе шестнадцати лет.

– Да, – соврала я.

– Успеваемость понизилась?

– Нет.

– Это отличная новость, – важно кивнула тетя, скрыв разочарование, и через пару секунд приторно улыбнулась. – Если бы ты знала, как мы скучаем. Я не устану это повторять… Когда ты приедешь к нам, Дженни? В твою комнату никто не заходит, и ты найдешь свои вещи на привычных местах. Даже оставшуюся одежду. Как приятно вновь очутиться там, где вырос, не правда ли?

Марина Аркадьевна мечтательно посмотрела на потолок и вздохнула. Ее полная рука легла на подлокотник, и в глаза бросился золотой плетеный браслет, украшенный тремя крупными камнями в тон кофты. Точно две змеи переплелись, и получилось украшение.

– Да, приятно, – решила согласиться я, не желая вступать в спор.

– Мы с твоим дядей мечтаем, чтобы ты получила хорошее образование. Сейчас у тебя мало знаний и опыта… Наше участие в твоей судьбе необходимо. Я не могу поверить, что ты хочешь остаться здесь. Дженни, не стоит доверять Егору, – последнюю фразу Марина Аркадьевна произнесла тише, будто боялась, что нас подслушивают. – Доверять ты должна только нам. Мы тебя вырастили. Что ты молчишь? – Тетя подалась вперед и просверлила меня требовательным взглядом.

– Здесь жил папа, и поэтому я не планирую уезжать, – ответила я быстро. Аргумент казался весомым.

– Когда я тебя слушаю, я лишний раз убеждаюсь в том, что ты еще ребенок. Не нужно думать об этих стенах. Ты получила огромное наследство, и очень важно его сохранить. Ты обязана выбрать своими попечителями меня и Юрия Викторовича, в таком случае Егор не сможет воспользоваться твоей наивностью. – Марина Аркадьевна нервно поправила прическу и добавила с нажимом: – Надеюсь, ты помнишь, как много мы сделали для тебя, и пора бы проявить благодарность.

Тетя явно теряла терпение, ее настрой и выражение лица менялись стремительно. С одной стороны, со мной надо было разговаривать ласково, а с другой… Где ж взять столько ласки, если я пуленепробиваемая?

– Я хорошо отношусь к Егору, – опять соврала я и принялась разглядывать рисунок паркетной доски. Пока получалось отвечать кратко, увиливая от главных вопросов. – Он был правой рукой папы.

Наверное, Марина Аркадьевна и Юрий Викторович давно бы обратились в органы опеки и потребовали немедленного возвращения племянницы, но без моего твердого «да» шансы на успех равнялись нулю.

– Дженни, сейчас тебе кажется, что денег много, и с ними ничего случиться не может, однако это не так… Да, ты получила огромное наследство, но деньги любят счет! Уж твой дядя разбирается в подобных вопросах, и он лучше других знает, как сберечь твое состояние. Дорогая, ты вернешься в наш дом? – медовые нотки вновь появились в голосе Марины Аркадьевны.

Не имело смысла объяснять тете, что деньги меня интересуют меньше всего на свете. А уж дяде я вообще не доверяла… И я помнила те презрительные и раздражительные взгляды, которыми он одаривал меня долгие годы.

– Я останусь здесь.

Пальцы Марины Аркадьевны сжались в кулаки, и она явно сдержалась, чтобы не стукнуть ими по подлокотникам кресла. Две змейки браслета будто ожили, зашевелились и зашипели на меня.

– Здесь душно, – резко произнесла тетя, гневно вздернула подбородок и добавила: – Открой окно.

Наверное, ей требовались передышка и новые аргументы, чтобы вновь ринуться в бой и все же разрушить мое упорство. Вот только я отступать не собиралась и даже боялась, что каким-либо образом тете и дяде удастся достичь желаемого.

К окну я устремилась с удовольствием. Дышать сразу стало легче, а душу коснулось теплое и драгоценное воспоминание. Вот тот самый подоконник, на котором я сидела месяц назад… Павел обнимал меня, целовал, и по телу бежали ручейки головокружительного счастья, и сердце стучало быстро-быстро… Это было наше последнее свидание. Тайное, как и все предыдущие. Хотя не совсем тайное, раз Елена Валерьевна нас обнаружила, и мы оказались в центре сдержанного, но болезненного семейного скандала.

«Павел… Интересно, ты видишь меня с неба?..»

Дотронувшись до подоконника, я на несколько секунд закрыла глаза и стремительно полетела в прошлое. Но в черном кожаном кресле меня ждала Марина Аркадьевна…

Если я и хотела поехать в гости к дяде и тете, то только из-за няни. Однако я не была уверена, что Егор даст согласие на поездку. «Дженни, еще один крик, и я начну спать вместе с тобой. Исключительно для того, чтобы старательно и вовремя ловить все падающие самолеты», – фраза неожиданно зазвенела в ушах, и следующие два шага дались с трудом, будто ноги ступили в вязкое болото, которое способно вытянуть из организма жизненно важные силы.

«Он же шутил, да?»

Странное тревожное ощущение пробежало по спине, затем страх в груди дернулся и медленно, но верно стал превращаться в протест, и совсем другие вопросы потребовали к себе внимания:

«А если я не буду слушаться Егора… Ни в чем. То что он сделает? Комната Павла заперта, а хуже наказать меня все равно невозможно. Или возможно?»

Об этом точно следовало подумать немного позже. Распахнув окно, я шумно втянула свежий прохладный воздух и посмотрела на почти голые яблони. Проснется же однажды весна, и они опять зацветут. И, наверное, я опять смогу рисовать, приду сюда и разложу на широком подоконнике альбом и акварель. Нет… Вряд ли это когда-нибудь случится.

Возвращалась я неторопливо, растягивая время, разглядывая по пути тонкие и толстые корешки книг. И я не сразу сообразила, что тетя с кем-то разговаривает, до меня донеслись обрывки фраз, напоминающие по скорости автоматную очередь.

– …вы уже подали документы и их рассматривают… я считаю это совершенно неверным… девочке нужен покой и забота… Повторяю – покой и забота!

Подтянув сползающую с бедер юбку, я вышла из-за стеллажа и увидела Егора. Он стоял молча, лениво привалившись к дверному косяку, и с абсолютным равнодушием смотрел на раскрасневшуюся от клокочущих эмоций Марину Аркадьевну.

– Во вторник Дженни даст согласие, и вы, наконец-то, перестанете поднимать этот вопрос, – холодно ответил Егор и, почувствовав мое присутствие, повернул голову. – А вот и моя любимая младшая сестра. – Он отлип от дверного косяка, широко улыбнулся и уселся в кресло, стоящее рядом.

– Господи… На Дженни страшно смотреть! – тетя прижала к груди ладонь и принялась мотать головой. – Разве так должен выглядеть счастливый человек? А я своей племяннице желаю исключительно счастья. Егор, не кажется ли вам, что пришло время подумать не о личных амбициях, а о благополучии несчастной сироты? На кого она похожа!

– С Дженни все в порядке, и именно так должен выглядеть человек, потерявший отца и брата. – Взгляд Егора бегло ощупал мою тощую фигуру и вновь устремился на Марину Аркадьевну. – Если у вас хоть о ком-то болит душа, то тут уж не до пирогов и булок, не правда ли?

Это был явный намек на излишнюю полноту тети, и я напряглась, ожидая немедленной ответной реакции. Марина Аркадьевна и раньше была женщиной крепкой, но за последние полгода поправилась килограммов на десять или даже пятнадцать. И она всегда носила одежду преимущественно ярких тонов, обтягивающую фигуру, что ухудшало общее впечатление.

Глаза Егора довольно сверкнули, по его губам скользнула мимолетная усмешка.

– Что вы говорите?.. – нервно выдохнула Марина Аркадьевна.

– Правду.

Предчувствуя скандал, я опустилась на стул и автоматически положила руки на колени. Егор может изображать вежливость и демонстрировать сдержанность, но интуиция подсказывала, что сейчас он этого делать не станет. Он хозяин положения, и к моей тете еще с весны относится плохо.

Наверное, это ощутила и Марина Аркадьевна. Взяв несколько секунд на передышку и побагровев, она вцепилась в подлокотники и все же решила не портить отношения с Егором. Дернув плечом, тетя привалилась к спинке кресла и как ни в чем не бывало произнесла:

– Я слишком мало пообщалась с Дженни, я бы хотела продолжить разговор.

– Продолжайте, – просто ответил Егор, взял с журнального столика какую-то книгу и открыл ее на первой попавшейся странице. Всем своим видом он показывал, что никуда уходить не собирается и даже надеяться на это глупо. Но это было лишь внешнее спокойствие, я не сомневалась, что в любую секунду «хищник готов совершить прыжок».

Конечно, тетя не могла сказать: «Вы нам мешаете», ей ничего не оставалось, как только смириться с ситуацией. Егор рассчитал точно: в первой части разговора редко принимаются решения, а вот во второй…

– Дженни должна приехать к нам гости, – с нажимом произнесла Марина Аркадьевна, стараясь сохранить тон ревизора, возглавляющего проверку.

– Когда бы вы хотели ее видеть? – без тени напряжения поинтересовался Егор.

– Я бы хотела ее видеть каждый день. Но, наверное, вам этого не понять. – Тете настолько понравился собственный ответ, что она даже улыбнулась.

Ни Егор, ни Марина Аркадьевна не обращали на меня внимания, и я продолжала сидеть молча, пытаясь угадать следующий вопрос или ответ. Тетя проигрывала не только словами, но и мимикой, интонацией, жестами… Она явно недооценивала противника и пыталась навязать правила игры. Однако Егор не из тех людей, которых интересуют правила. Он из тех, кто одним ударом переворачивает доску с шахматными фигурами, перешагивает ее и идет дальше по своим делам, не оборачиваясь.

– Отчего же. Я тоже нуждаюсь в Дженни каждый день. – Егор оторвался от книги и улыбнулся. Такая улыбка вполне может заменить единственный патрон в барабане револьвера, когда двое, в качестве смертельного развлечения, выбирают русскую рулетку. Но тетя не тянула на противника, и Егор это понимал. – Мне тяжело расставаться с ней надолго.

– Вы забываете… Дженни не ваша родная сестра, – подчеркнула Марина Аркадьевна, угадывая издевку. Она наконец-то посмотрела на меня, будто желала убедиться, что я существую и никуда не делась.

– Меня мало интересуют формальности. Какой день для встречи вы выбираете?

– Послезавтра, в понедельник, будет вполне удобно. У Вики нет репетиторов, и девочки смогут подольше пообщаться. Двоюродные сестры и… И не видятся! Это меня бесконечно расстраивает.

– Вы совершенно правы, так не должно быть. Именно поэтому я сам привезу Дженни к вам в среду.

– В среду?

– Да.

Лицо Марины Аркадьевны сначала побелело, а затем покрылось красными пятнами. Я почувствовала ее растерянность, перемешанную с негодованием, и перевела взгляд на Егора. Вот теперь и он смотрел на меня, и в его глазах безошибочно читалось: «Ты – моя собственность, я никому не позволю протянуть свои грязные ручонки к достижениям отца. И если нужно, ты будешь находиться рядом со мной с утра до вечера».

– Но… – вырвалось из груди Марины Аркадьевны.

Однако к этому ничего добавить не получилось. Егор дал понять, что шансов переубедить меня больше не появится. Во вторник мы едем в опеку, где я официально соглашусь доверить свою судьбу сводному брату. Егору. И встречаться со мной в среду – бессмысленно. Тетя проиграла.

– Добрый день, – раздался царственный голос и, обернувшись к двери, я увидела бабушку. Она сняла траур, и это было первое, о чем я подумала.

«Да, меня так просто не отдадут», – пронеслась вторая изумленная мысль.

* * *

Бабушка выглядела так, будто только что поднялась с трона. Для общей картины не хватало лишь мантии и тяжелой короны, усыпанной драгоценными камнями. Высокая, худая, в длинном прямом платье благородного серого цвета, со старинным жемчужным ожерельем она производила впечатление женщины, давно разгадавшей тайну времени. И никто бы не сказал, что возраст бабушки близится к семидесяти. Аристократизм и ухоженность не то чтобы стирали годы, они делали их непонятными, путали цифры и отдаляли предположения.

Слегка вьющиеся седые волосы были уложены с художественной небрежностью, легкий макияж делал лицо свежим и невероятным образом прятал следы многодневной душевной боли. Хотя, нет, это сила духа не знала границ: бабушке требовалось в один миг перечеркнуть страдания, и она справилась с этим. И я догадывалась, что вытащило ее из глубокого траура – мысль о том, что единственная внучка, продолжательница рода, может покинуть этот дом.

Бабушка и Егор обменялись быстрыми взглядами, подтверждающими мои подозрения. Наверняка вчера на другой половине дома состоялось совещание, и моя встреча с Мариной Аркадьевной была расписана по минутам: когда в библиотеку захожу я, когда появляется Егор, и когда перешагивает порог бабушка…

Несколько недель тетю удавалось держать на расстоянии, атаковать меня она могла лишь по телефону, а теперь – последний аккорд. И я не сомневалась, что бабушка настаивала на своем появлении, она всегда участвовала в жизни семьи и никогда не оставалась в стороне. И потом, одно дело, когда за меня борется сводный брат, и совсем другое, когда на первый план выходит родная бабушка.

Егор поднялся, уступая место, и сделал шаг в сторону. Его глаза хищно блеснули, не обещая ничего хорошего моей тете.

– Добрый день, – Марина Аркадьевна заерзала в кресле, чувствуя себя неловко. Теперь против нее было сразу два противника, причем оба из разряда сильных. Противники-профессионалы.

– Рада видеть вас, – бабушка кивнула Марине Аркадьевне и добавила чуть осуждающим тоном: – Наконец-то вы приехали проведать племянницу. Дженни было очень тяжело.

Она практически обвинила мою тетю в равнодушии и при этом знала, что Егор не разрешал приезжать ни Марине Аркадьевне, ни Юрию Викторовичу.

«Бабушка, ничего не изменилось, да? Ты по-прежнему серый кардинал, раскладывающий перед собой чужие судьбы, точно карты…»

Плавно опустившись в кресло, она посмотрела на меня, будто собиралась ответить: «Ты права. Я вернулась. Ни у кого не получится вмешаться в жизнь нашей семьи. Я не позволю».

Мама назвала меня в честь бабушки, так что имя у нас было одинаковое – Дженнифер. Но мы не совпадали ни одной чертой характера.

– Я неоднократно обращалась к вам, Егор, с просьбой разрешить мне приехать, однако вы отвечали отказом, – с нажимом произнесла Марина Аркадьевна и занервничала еще больше. На ее лбу выступили еле заметные капельки пота, пальцы принялись теребить край кофты. Наверное, тетя уже чувствовала окончательный и бесповоротный проигрыш. – А уж меня больше всех интересует судьба Дженни! Мы, между прочим, ее воспитывали пятнадцать лет.

– Я очень благодарна вам за то участие, которое вы приняли в судьбе моей любимой внучки, – дежурно улыбнулась бабушка. – И раз мы с Дженни были так долго в разлуке, а вы имели возможность с ней видеться каждый день, то… Дженни останется у нас. Это справедливо и правильно. К сожалению, мой возраст не позволяет оформить соответствующие бумаги, официально заботу о Дженни возьмет на себя Егор. Тем более, что моя внучка сама этого хочет.

И я сразу ощутила на себе три взгляда – совершенно разные, и ни один из них не обещал тепло и поддержку. Да я и не ждала этого, только папа и Павел могли меня согреть…

«Меньше всего на свете я хочу такого опекуна», – вспыхнула правда, но вслух я произнесла совсем другие слова:

– Моим опекуном будет Егор, я это давно решила.

Марина Аркадьевна уходила торопливо, с гордо поднятой головой, демонстрируя несогласие и вселенскую обиду. А в моей душе росла и крепла уверенность, что такой ответ она не простит никогда. Однако, покидая библиотеку и забирая с собой приторный аромат духов, тетя все же повернула голову и деловито сказала Егору:

– Привезите Дженни в среду, вы мне это обещали.

– Непременно. Я провожу вас. – Но он не последовал за Мариной Аркадьевной сразу, а обернулся, посмотрел на меня и приказным тоном добавил: – Жди меня в столовой, я сейчас приду.

Промолчав в ответ, я сцепила пальцы перед собой и увидела, что они дрожат. Не так уж легко мне дался этот спектакль, где у каждого была своя главная роль. Сделав глубокий вдох и выдох, я встретила внимательный взгляд бабушки. Она изучала меня. Вероятно, обращала внимание на худобу и смятение и думала о прошлом, настоящем и будущем. Иначе и быть не могло. По лицу проносились тени, в глазах вспыхивали огненные мысли, и где-то там, на перекрестках сложносочиненных планов бабушки, опять содрогалась моя судьба…

– Добрый день, Дженни, – произнесла она так, будто пришла в библиотеку только что.

– Добрый день.

– Надо жить дальше, не так ли?

– Да, – я кивнула, не собираясь возражать.

– Ты поступила правильно. Я никогда не сомневалась в том, что ты умная девочка. Мы непременно обо всем поговорим позже, а пока… – Бабушка встала и плавно направилась к двери. Наверное, первый «выход в свет» после трагедии ей тоже дался нелегко, однако походка осталась царственной и плечи были расправлены. – Слушайся Егора, он теперь глава семьи, – долетел до меня удаляющийся голос бабушки. В нем не было ласки или понимания, в нем звучал металл.

Минут пять я сидела неподвижно и впитывала звенящую пустоту. Мне нравилось ее ощущать… Она щедро дарила передышку. Ничего не болит. Пусто-та… А затем я поднялась и зашагала в столовую.

«Интересно, что мне хочет сказать Егор? Что теперь я – его собственность?»

Пожалуй, услышав это, я бы не удивилась.

– Егор Викторович попросил приготовить бутерброды. Вы поедите вместе с ним? – глядя на меня с надеждой, спросила Эмма.

– Да, большое спасибо.

Теперь следовало выбирать высококалорийную пищу, только так я могла приблизиться к заветной цели. И от хлеба с маслом отказываться не стоило. Спектакль в библиотеке лишил меня сил, и я бы многое отдала, чтобы именно сейчас оказаться в комнате Павла. Я бы легла на его кровать, прижала к груди подушку и уловила далекий, возможно, уже несуществующий аромат мужского парфюма. Родной аромат…

«Скорей бы поправиться на эти ненавистные семь килограммов».

Голова немного кружилась и, когда Эмма принесла чай, я поторопилась сделать пару больших обжигающих глотков. Стало легче, однако слабость вернулась, как только раздались приближающиеся шаги Егора. Он шел уверенно, как всегда. И довольно быстро. Сердце сжалось, и я взяла бутерброд с сыром, чтобы занять себя и не демонстрировать нервное напряжение. Очень хотелось обернуться, но я сдержалась.

– Завтра утром мы поедем на кладбище. Будь готова к девяти часам, – ровно произнес Егор, усевшись напротив. – Какие цветы ты бы хотела взять с собой?

Наши глаза встретились, и картинка качнулась, предвещая очередной приступ головокружения. Я ожидала услышать что угодно, но только не это. Привычно я готовилась к плохим новостям или малоприятным требованиям.

«Мы едем на кладбище?..»

В доброту Егора категорически нельзя было верить, а значит, таким образом меня решили поощрить за отказ тете. Отличный ход, должна же я знать на будущее, что послушание приносит определенные жизненно важные бонусы. Похоже, воспитание кнутом и пряником будет актуально во все времена…

– Розы. Красные, – тихо ответила я.

Конечно, и Егор, и Елена Валерьевна неоднократно ездили на кладбище, но меня-то с собой раньше они никогда не брали.

– Хорошо. Насколько ты поправилась?

– На сто граммов.

– Неплохой результат. – Егор усмехнулся и продолжил смотреть на меня, отчего по коже побежали колючие мурашки. Это был странный взгляд, и никак не получалось подобрать к нему правильное определение. Он настойчиво вытягивал из меня остатки сил, но при этом будто держал, чтобы я не рассыпалась в пыль. – Может, тебе нужны репетиторы?

– Нет, я справлюсь.

Взгляд Егора стал тяжелее. И я бы точно не хотела узнать, какие мысли в эту минуту крутятся в его голове.

– Посмотрим…

Потеряв ко мне интерес, Егор отправил на свою тарелку два бутерброда, налил чай и стал есть. Его внимание было приковано к мобильному телефону, что позволило мне расслабиться и подумать. Егор что-то читал, а я повторяла и повторяла:

«Завтра я еду на кладбище…завтра… еду на кладбище…»

Тягучая боль подступила к сердцу и окружила его со всех сторон. Я сжала край стола и украдкой глянула вправо. Вот стул Павла, а вот стул папы… Они пусты, и вряд ли в ближайшее время кто-нибудь посмеет на них сесть. Закрыв глаза, я увидела любимые лица и услышала отдаленные голоса, которые очень хотелось приблизить. Но слова уносились в неведомую даль, и понять их, к сожалению, было невозможно…

– Отвратительная погода, и на дорогах пробки, – резкий голос Елены Валерьевны заставил меня развернуться к двери. – Я планировала пообедать в «Конте-Конти», но до нашего ресторана я доберусь в лучшем случае к ужину. Боже, что вы едите… Эмма, принеси салат и рыбу!

Егор посмотрел на мать и, чуть помедлив, не проронив ни слова, долил в чашку чай. Его губы сжались, и на смену расслабленному состоянию пришло напряжение.

Молниеносная догадка вспыхнула в душе, и уже через несколько секунд я убедилась, что не ошиблась. «Они в ссоре… Да, точно. Егор злится… Но Елена Валерьевна делает вид, будто не замечает этого».

– Дженни, ты сильно похудела. Мне это не нравится. Девушка не должна выглядеть так, будто вчера ее вытащили из подземелья. Ты уже взрослая, и, пожалуйста, заботься о себе самостоятельно.

Елена Валерьевна немного выдвинула стул, села и протянула руку к мандарину. На ее безымянном пальце не было обручального кольца, и это заставило меня бросить на Егора еще один взгляд. Заметил ли он это? Я понятия не имела, как принято поступать с кольцом после смерти мужа: снимать или продолжать носить, но… Я бы точно не сняла его! И авиакатастрофа случилась всего месяц назад…

На всякий случай я посмотрела на другую руку Елены Валерьевны. Кольца не было.

– Мама, все под контролем, – вместо меня ответил Егор. Слова прозвучали довольно сухо. – Скоро Дженни вернет свои килограммы.

– Да, – ответила я, чтобы произнести хоть что-то.

– Завтра утром мы поедем на кладбище. Ты с нами или нет?

Елена Валерьевна замерла, а затем медленно повернула голову в сторону сына. Даже Снежные Королевы иногда испытывают волнение. Их светлая кожа, скорее всего, становится еще бледнее или на лбу появляется хотя бы одна морщина. У Елены Валерьевны дрогнули губы.

В столовой повисла тишина, и я почувствовала себя совершенно лишней. Но я бы ни за что не ушла. Наоборот, я желала услышать ответ и понять, что происходило в доме все эти дни, пока я пряталась от всех и почти ни с кем не общалась. И сейчас мне показалось, что прошел не месяц, а целая вечность. Вечность, полная невидимых для меня событий.

Егор терпеливо ждал, и его глаза недобро блестели. И кажется, он догадывался, какие слова произнесет его мать.

– Нет… – Елена Валерьевна положила мандарин на салфетку и поправила идеально лежащий воротник блузки. – Мы обсуждали с тобой это неоднократно и… Егор, я не хочу однажды сойти с ума от воспоминаний и горя. Пойми же меня наконец. Павел в моем сердце. Всегда. Да, да, он всегда в моем сердце… – Елена Валерьевна нервно взмахнула рукой и, желая переключить разговор на другую тему, добавила громко в сторону кухни: – Эмма, нельзя ли побыстрее?!

– Дело твое, – холодно произнес Егор и взял еще один бутерброд.

– Я уеду, когда закончится дождь. Вернусь завтра к обеду.

Почти сразу появилась Эмма. Быстро приблизившись, она поставила перед Еленой Валерьевной тарелку с куском белой отварной или приготовленной на пару рыбы, с салатной зеленью и аккуратными половинками черри.

– Принести апельсиновый сок? – спросила Эмма.

– Нет.

Такие блюда помогали Елене Валерьевне сохранить модельную стройность, она выглядела молодо и безупречно. Прямые светлые волосы лежали на плечах, макияж подчеркивал красоту больших карих глаз, румяна нежного персикового цвета гармонировали с кремовой атласной блузкой. И фигура, как у девушек с обложки глянцевого журнала. Любой посторонний человек удивился бы узнав, что у этой женщины два взрослых сына.

«Теперь один сын… – Сдержав вздох, я отодвинула опустевшую тарелку. – Значит, на кладбище мы отправимся с Егором вдвоем».

Было обидно, что Елена Валерьевна ничего не сказала о папе, но этот спор явно длился несколько дней, и оставалось лишь догадываться, кто и что говорил раньше.

– Завтра вечером приедет Кристина. Егор, ты сможешь ее встретить?

– Она опять поругалась с матерью?

– Да, это традиционно случается раз в год, и, кажется, я к этому уже привыкла. Дети вырастают, а проблем меньше не становится. – Елена Валерьевна покачала головой и скептически посмотрела на рыбу, будто подозревала, что вкус филе ее не устроит. – Лучше бы Эмма приготовила форель, – добавила она и продолжила разговор с Егором: – Наташа позвонила вчера. Опять сожалела, что пятнадцать лет назад перебралась в Питер, жаловалась на дожди и сырость и просила присмотреть за ее дочерью. Я так и не поняла, из-за чего они поссорились, но в отместку Кристина грозит бросить институт. Нашла какую-то работу у нас в Москве и якобы едет на собеседование. То ли собирается устроиться помощником руководителя, то ли администратором… Конечно, это все бестолковые, ничего не значащие игры. Таких вакансий и в Питере полно. Просто Кристине хочется позлить мать. Запоздалый подростковый шантаж, не более того. Воспитываешь, воспитываешь… – Елена Валерьевна многозначительно посмотрела на Егора, – и в ответ сплошное непонимание. Кристина – дочь моей бывшей одноклассницы, – повернув голову уже ко мне, пояснила Елена Валерьевна. – Девочка хорошая, но немного избалована, впрочем, это свойственно детям нашего круга.

– Я встречу ее. – Егор отложил мобильник в сторону. – И мы где-нибудь поужинаем. Должен же кто-нибудь поддержать Крис и на этот раз. – На его губах появилась знакомая усмешка. – Избалованным детям нашего прекрасного круга лучше держаться вместе.

– Спасибо, – явно оценив шутку, со сдержанной улыбкой ответила Елена Валерьевна. Ее настроение улучшилось, вероятно от того, что спор с Егором погас и каждый сделал вид, будто разногласий не было. – Как обычно, Кристина поживет у нас. Пару дней или… неделю. Надеюсь, Наташа помирится с ней быстро, семейные ссоры удручают. Надо быть мудрее, спокойнее и терпеливее. Как думаешь, какую комнату приготовить Кристине? Не могу вспомнить, где она останавливалась зимой…

– На втором этаже. В крайней. Рядом с библиотекой.

– Это вполне удобно. И ей будет приятно и комфортно в знакомой обстановке.

Победив бутерброд, допив чай, я взяла большое круглое печенье, усыпанное застывшими шоколадными каплями, и встала из-за стола. Печенье я собиралась съесть позже, часа через два. Конечно, сейчас для моего желудка это была грубоватая пища, но впервые за долгие дни хоть что-то показалось аппетитным, и аромат ванили вызвал исключительно положительные эмоции.

– Я пойду заниматься, – произнесла я и тут же поймала себя на мысли, что за сегодняшний день наврала слишком много.

Нет, я вовсе не собиралась засесть за учебники прямо сейчас, меня тянуло в бассейн, туда, где жили теплые воспоминания, и голубая гладь воды успокаивала. Дождь закончился, и хотелось выйти на улицу. Глоток свежего воздуха был бы сейчас кстати.

«Неужели Елена Валерьевна так быстро забыла мужа? Папа, папа… Почему она часто не ночует дома? Может, она останавливается в квартире Егора?.. У Егора же есть квартира в Москве…»

К сожалению, мне не с кем было обсудить то, что сотрясало душу, и никто не собирался давать ответы на эти вопросы. Позже я планировала зайти к бабушке, но обсуждать с ней Елену Валерьевну совсем не хотелось.

Поднявшись к себе, я оставила печенье на прикроватной тумбочке и взяла блокнот и карандаш. Я все ждала того момента, когда вновь смогу рисовать, и боялась, что в нужную минуту под рукой не окажется листа бумаги. Но что я могла нарисовать сейчас? Боль и одиночество не имеют контуров, они везде, в каждом вдохе и выдохе.

«Вот ничего и не получается…»

В бассейне я сразу направилась к лежакам. Устроившись на том, что располагался ближе к окну, я сосредоточила взгляд на воде, однако беспокойные мысли о Кристине мешали расслабиться. Как же не хотелось встречаться и общаться с посторонними людьми… Однажды бабушка сказала: «Время делает что угодно, но только не лечит». Теперь и мне предстояло убедиться в этом. Да, наш дом постепенно снимал траур. И, конечно, папа мечтал видеть меня только счастливой, а не истощенной и бледной, но… В моем личном мире почти все утопало в черном цвете.

– И все же… почему Елена Валерьевна сняла кольцо?

Разволновавшись, я поднялась и стала ходить вдоль лежаков туда-сюда. Нужно было срочно переключить мысли на что-то другое, и я попыталась настроиться на школу.

«В первую очередь надо подтянуть математику, физику и английский… Сколько понадобится времени? Если сидеть за учебниками, не поднимая головы, то недели три хватит. С русским проще… Химия? М-м… Тоже проблематично… Но в интернете полно обучающих видео, разберусь как-нибудь. Может, сложные темы еще и не проходили… Хорошо бы. Обществознание? Запишу аудио и буду постоянно их слушать…»

В этом году я перешла в школу, где раньше учились Павел и Егор. Мы с папой выбрали экономический класс, и весь сентябрь я усиленно трудилась, чтобы догнать одноклассников. Я всегда получала хорошие оценки, но уровень у школ оказался слишком разный. И теперь мне нужно было повторить упрямый путь самообразования… Я категорически не хотела заниматься с репетиторами, и на то были причины. Во-первых, преподаватель мне мог не понравиться, и пришлось бы обсуждать это с Егором. Я сильно сомневалась, что он займет мою сторону. Во-вторых, мне важно справиться самой. Папа ценил самостоятельность, целеустремленность, силу воли, и он бы обязательно мною гордился.

Я зашла в раздевалку, посмотрела на пустующие крючки вешалки и открыла шкафчик. На полках ровной стопкой лежали сложенные махровые полотенца. Обычно я выбирала белые, а Павел – темно-серые…

«Самое лучшее, что у меня есть – это прошлое».

Но мысли не успели отправиться дальше, послышались шаги, и я быстро приблизилась к двери. В щелку было видно не так уж и много, но я догадывалась, кто пришел совершить заплыв… Егор. Больше некому.

В бассейне несколько раздевалок, и оставалось только надеяться, что именно та, в которой я находилась, ему не понадобится.

«И зачем я сказала, что собираюсь заниматься?.. Но с другой стороны, учить историю можно и в бассейне, мобильник же у меня с собой…»

Для удобства я прижала ладонь к стене, и в зоне видимости почти сразу появился Егор. Он неторопливо подошел к краю бассейна, снял толстовку, футболку, кроссовки, носки, спортивные штаны и оставил одежду на лежаке. Видимо, не в характере Егора спускаться по лестнице. Он сделал три быстрых коротких шага, прыгнул в воду, и до меня донеслись шумные продолжительные всплески. Желая увидеть больше, я чуть приоткрыла дверь.

Да, я хотела посмотреть, как плывет Егор, потому что в воде сходство между ним и Павлом обещало быть абсолютным…

Когда-то я уже пряталась в раздевалке. Я не умела плавать и немного стеснялась этого. Да и отношения с братьями были непростые. То есть в одного я стремительно влюбилась, а второй… вполне мог меня утопить. И я вот так же стояла, но при этом гадала: кто там, по ту сторону двери? И, к моей радости, это оказался Павел.

Я коротко улыбнулась, будто только что совершила перелет на машине времени и очутилась в той минуте, когда сердце стучало взволнованно от возрастающего счастья.

«– Ты откуда взялась?! Я не видел, как ты пришла. Спускайся, Дженни, – позвал тогда Павел.

– Я хотела сама попробовать научиться плавать.

– Раз я обещал, значит, мне и учить».

Вытащив из кармана мобильник, я открыла фотографию Павла и несколько секунд впитывала взгляд добрых глаз. А потом вновь прислонилась к двери и попросила свой воспаленный мозг превратить иллюзию в реальность…

Но не получилось. Егор плыл кролем, как многократный чемпион мира. Он буквально разрезал воду отточенными гребками и явно желал измотать себя физической нагрузкой. Наверное, если бы можно было дотронуться до его мыслей, я обожгла бы пальцы до костей. Я чувствовала, что в нем кипит… Гнев? Ненависть? Неведомая мне сила?

Отшатнувшись, я решила схватить блокнот и сбежать, когда Егор поплывет в обратную сторону. Но блокнота нигде не было…

– Он остался на лежаке, – прошептала я и, теряя драгоценные секунды, прислонилась лбом к холодной стене. Отчаянный страх сжал сердце, и ноги приросли к полу. Я не совершила ничего плохого, я не украла и никого не подвела, но я боялась… Тысячу раз боялась! Взгляда. Слова.

– Дженни, – раздался голос Егора. – Ты же здесь? Выходи.

Значит, он не поплыл в противоположную сторону. Можно утешить себя тем, что шансов сбежать у меня и не было.

И я вышла из раздевалки.

Егор стоял передо мной в плавках. На его коже блестели капли воды, а некоторые из них сливались, превращаясь в тонкие ручейки, и катились вниз, обрисовывая по пути напряженные мышцы.

– Я…

– Наверное, ты хочешь сказать, что делаешь здесь уроки. Какие именно? Физру? – Не дожидаясь ответа, Егор протянул блокнот. – Кажется, это твое.

– Спасибо. – Коленки дрожали, и у меня не получалось поднять голову. Как провинившийся ученик я стояла, глядя в пол.

– О чем ты думаешь, Дженни?

– Ни о чем, – мотнула я головой, сжимая блокнот крепче.

Через несколько секунд я все же устремила взгляд выше. И показалось, будто Егор с легкостью читает мои мысли, и он безошибочно знает, кого я несколько минут назад представляла в бассейне. Фотография Павла на экране мобильника погасла, но стоило лишь активировать его и…

Рука Егора чуть поднялась, будто он хотел коснуться меня, а затем опустилась.

– Дай мне полотенце, – попросил он, указывая кивком на шкаф за моей спиной.

Развернувшись, я сделала несколько шагов, распахнула дверцы и замерла, выбирая между белым и темно-серым. Один цвет был моим, а второй – Павла. Конечно, этими полотенцами пользовались все члены семьи, потом Эмма относила их в стирку, а затем они вновь появлялись на полках. Но мой мир давно сузился, я жила прошлым…

– Какого цвета? – спросила я, не в состоянии выбрать.

– Белое, – ответил Егор, не задумываясь даже на секунду.

Протянув полотенце, я молниеносно направилась к выходу, и непонятно, откуда взялись силы. Наверное, включился инстинкт самосохранения.

К дому по каменной дорожке я шла торопливо, чувствуя на себе опытный, проницательный взгляд. Он был знаком. Много раз я ощущала его тяжесть и въедливость. Нет, это не Егор смотрел вслед, это другой человек внимательно следил за моими передвижениями. Я была уверена, что шторы на окнах бабушки сейчас подрагивают…

* * *

Красные розы лежали на заднем сиденье, и я сожалела об этом. Мне не хватало их. Вернее, не хватало шипов, которые бы кололи пальцы. Я нервничала и никак не могла найти точку опоры.

– Пристегнись, – сказал Егор и положил руки на руль.

– Бабушка не поедет с нами?

Ответ был заранее известен, но мне хотелось узнать причину. Теперь я впитывала детали нашей семейной жизни, точно губка, и пыталась уловить все имеющиеся подводные течения. Вчерашнее появление бабушки в библиотеке и обед с Еленой Валерьевной показали, что этих течений предостаточно.

– Нет, на кладбище она была вчера утром.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно и пыталась настроиться на ту боль, которая непременно затопит душу, когда машина остановится и придется выходить. А потом будет еще хуже. И пусть. Я хотела дотронуться до земли и многое сказать папе и Павлу. Нет, не многое… Самое главное. Что я ничего не забыла, и в моем сердце по-прежнему очень много любви и благодарности.

Я настраивалась и обещала себе держаться, но победить дрожь не получилось. Мы шли по дорожке мимо оград, крестов, памятников, а нестерпимый озноб испытывал тело на прочность, и слабость уже затягивала свою волчью песню.

Стараясь идти ровно, я надеялась, что Егор не замечает моего состояния. Он был сосредоточен, хмур и шагал широко, держа розы посередине стеблей, бутонами вниз. Цветы не имели для Егора значения, и он отдал их мне, когда до могил папы и Павла осталось совсем немного. Наконец-то шипы укололи пальцы.

Я не смогла бы вспомнить, в какой момент разделила розы на две части. И я не помнила, как положила их… справа… и слева… А потом ладонь коснулась земли, глаза закрылись, и я замерла, удерживая в груди колокольный звон каждой секунды.

«Папа… – Слова перемешались, а затем, наоборот, выстроились и точно птицы потянулись к облакам:

В медицинском центре меня обследовали с головы до ног и анализов взяли гораздо больше, чем я сдала за всю шестнадцатилетнюю жизнь. И ближе к четырем часам высокий, уже немолодой врач Иванцов Василий Степанович, пролистав мою карту, ознакомившись с каждой вложенной в нее бумажкой, сообщил, что у меня низкий гемоглобин и упадок сил. А затем, сняв с крупного носа очки в тонкой оправе, поинтересовался:

– Дженнифер, а белково-энергетическая недостаточность вас не пугает?

– Пугает, – ответила я и тяжело вздохнула, смутно понимая, о чем речь.

– Будем спасать, – усмехнувшись в усы, бодро произнес Василий Степанович. Обращаясь в основном к Егору, он рассказал, как мне необходимо питаться и назначил курс витаминов с усиленным содержанием железа. – Фасоль, говяжья печень, гречка, творог, мясо… Дженнифер, теперь это ваши лучшие друзья. Надеюсь, проблема понятна.

– Спасибо, будет есть за троих. Я прослежу, – мрачно пообещал Егор.

– Ну, а в целом юная особа находится в порядке. Хорошо бы Дженни на ночь выпить кружечку глинтвейна. Побольше цитрусовых и пряностей. Чтоб организм вздрогнул и заработал на все сто процентов. Но в данном случае я подобного рекомендовать не стану. У нашей юной пациентки не совсем подходящий возраст для алкогольного напитка. – И Василий Степанович многозначительно посмотрел на Егора. Безусловно, этот взгляд переводился как: «Я рекомендовать не стану, не имею права, сами понимаете… шестнадцать лет… Но вы подумайте об этом, от глинтвейна еще никто не умирал. У девчушки кровь по венам еле передвигается, а это средство гораздо лучше многих лекарств». – Та-а-ак… – протянул Василий Степанович, развернувшись обратно к столу. – И позже потребуется повторный анализ…

Стоило выйти на улицу, как мое тело напряглось, будто его стянула сотня пружин. С кладбища Егор сразу повез меня в медицинский центр. Голова кружилась, душа рыдала, и я была не в том состоянии, чтобы осознать реальность до конца. Но…

«Я назвала Егора… Павлом».

Теперь, когда эта сцена немного отдалилась, а обследование несколько растрясло стресс, я в полной мере осознала произошедшее. И через несколько секунд стало трудно дышать.

С одной стороны, вроде ничего страшного не случилось, а с другой… Я не могла смотреть на Егора.

– Кирилл, мне нужно встретить Кристину. Я не успею отвезти Дженни домой… Подзадержались, да… Нет, все в порядке. Ты свободен?.. Хорошо… Я оставлю Дженни в «Конте-Конти», захвати ее. Да, договорились.

Сунув мобильник в карман джинсов, Егор направился к машине. Не оборачиваясь, не обращая на меня внимания. Его прямая крепкая спина будто говорила: «Тебе следует выучить мое имя, иначе мы обратимся уже к другому врачу, который раз и навсегда вылечит твой мозг». Открыв дверцу, Егор сел за руль.

«Значит, меня заберет Кирилл».

Наверное, в этот момент я должна была чувствовать себя бандеролью, которую передают из рук в руки, не спрашивая на то разрешения. Но я ничуть не расстроилась, наоборот, мне требовалась передышка, позволяющая подумать и успокоить нервы. Рядом с Егором не получилось бы ни то, ни другое.

Устроившись на заднем сиденье, я пристегнулась и принялась вспоминать, как впервые оказалась в «Конте-Конти». Это случилось весной. Именно в этом ресторане я познакомилась с папой. Я шла мимо круглых и квадратных столиков, мимо мозаики из кусочков черно-белых фотографий, звучала музыка, сияли люстры, проплывал аквариум с устрицами, на барной стойке искрились бокалы… «Вот мы и встретились», – тогда сказал папа. И я не подозревала, какие перемены меня ждут, и не знала, что в одну секунду можно обрести очень много, а потом так же в одну секунду – все потерять…

Я имела весьма смутное представление о масштабах бизнеса папы, его интересы распространялись и на недвижимость, и на ценные бумаги, и наверняка на что-то еще, малопонятное мне… И у папы был «Конте-Конти» – комфортный, уютный ресторан, который он открыл для души, и в котором любили бывать все члены семьи.

– Телятину на гриле и гречку. Изобразите какой-нибудь десерт с творогом и пусть еще будет гранатовый сок. Это для Дженни, – сказал Егор официанту, когда мы сели за столик, и добавил: – Я не буду есть.

Он явно переоценивал мои возможности, но я не собиралась спорить. Сегодня мы только позавтракали и в медицинском центре выпили кофе с двумя шоколадными конфетами, и давно забытое чувство голода неожиданно заерзало в животе. Но, конечно, столько съесть у меня ни за чтобы не получилось.

– Воды? – уточнил официант.

– Да, – ответил Егор, поднялся и посмотрел на меня. Первый раз после кладбища наши взгляды встретились, и я постаралась не отвести глаз в сторону. – Кирилл купит все, что выписал врач. Начинай пить витамины уже сегодня.

– Хорошо.

– И не забудь прочитать инструкции.

– Я справлюсь.

Егор многозначительно помолчал, будто сильно сомневался в этом, а затем снял куртку с вешалки, развернулся и направился к выходу. По пути он перекинулся парой фраз с менеджером, свернул к барной стойке и пожал руку одному из гостей. Походка Егора была уверенной и легкой, он явно спешил уйти, а я спешила остаться одна.

* * *

Наши отношения с бабушкой всегда можно было сравнить с подвесным веревочным мостом, который раскачивается над пропастью, норовит тебя сбросить, но тем не менее позволяет перейти на противоположный берег.

Моих родителей разлучила именно бабушка, по ее мнению, моя мама категорически не подходила ее сыну. Не была ему ровней. И я родилась вдали от дома Уваровых.

Но кровных детей у папы больше не появилось, а это меняло многое. Да и имя я получила непростое. «Знайте, если у меня родится дочь, я назову ее Дженнифер. В вашу честь. Я говорю это для того, чтобы каждый день и каждую ночь вы думали о том, что где-то есть девочка, возможно, похожая на вас…» – это именно те пророческие слова, которые напоследок сказала мама моей бабушке. И они сыграли определенную роль.

Оказывается, мечтать, любить, доверять, надеяться можно не всегда. Кто-то вмешивается в твою личную жизнь и… пропасть нетерпеливо открывает пасть. Вот так и получилось у моих родителей.

Когда я переехала к папе, бабушка признала все свои ошибки и сказала, что очень надеется на прощение и дружбу, и я попросту поплыла по течению. Доверять или нет? Это должно было решить время.

Мы неплохо общались, и бабушка всегда вызывала у меня интерес. Ее умение в любых обстоятельствах держаться достойно, ее осанка, голос, наряды, украшения… Пожалуй, это и называется – аристократизм. А за ним обычно шлейфом тянутся царственные и безапелляционные «можно» и «нельзя»…

Проживая на своей части дома и редко появляясь на завтраках, обедах и ужинах, бабушка всегда была в курсе семейных дел. И я не сомневалась, что в голове у нее живут планы. Объемные, подробные, многоходовые, стратегические и… строго хранимые в секрете. Все взвешено, оценено и продумано до мелочей и взглядов. Иногда я пыталась представить, а какая судьба начертана мне на больших листах этих невидимых проектов? И есть ли шанс для побега? На всякий случай.

Бабушка поддерживала меня и действительно старалась стать другом, но я сильно сомневалась, что мне будет позволен хотя бы один шаг в сторону с той дороги, которую она выберет.

– Как хорошо, что ты пришла, Дженни. Я должна тебя поблагодарить. Если бы не ты, я вряд ли смогла бы справиться с горем. Хотя я с ним и не справилась… Я просто позволила ему быть рядом со мной. Всегда. – Бабушка бесшумно вздохнула, взяла со стола молитвослов, который, вероятно, читала до моего появления, и поставила его на полку шкафа. – Спасибо тебе.

– Но я ничего не сделала, чтобы…

– Ты есть, и этого вполне достаточно, – перебила бабушка. Выключив яркий свет люстры, она прошлась в полутьме по периметру комнаты и зажгла все свои любимые старомодные бра. Приглушенный густо-оранжевый свет окутал диваны, кресла, журнальный столик и потянулся к окну. – Я приготовлю чай, подожди немного.

Бабушка вернулась с овальным подносом, на котором стояли белые чашки, украшенные редкими цветочками, и узкое блюдо с четырьмя аккуратными кексами. Она всегда любила чай с выпечкой и при этом оставалась удивительно стройной. Наверное, потому что ела в течение дня очень мало.

В «Конте-Конти» я мужественно справилась с половиной того, что заказал Егор, и теперь с трудом могла смотреть на еду. Но аромат мяты манил, и я с удовольствием придвинула к себе чашку.

– Вкусный, – произнесла я, готовясь к разговору.

– Дженни, я вижу, как ужасно ты выглядишь, – начала бабушка, усаживаясь напротив. – В этом виновато горе. Да. Но и мы, взрослые, виноваты тоже. Мы разбрелись по углам залечивать свои раны и оставили тебя одну… Удар был слишком силен, однако я не собираюсь считать это оправданием. Тем более нельзя было оставлять ребенка наедине с трагическими мыслями! Наш дом уже давно стал домом эгоистов. – Бабушка усмехнулась, сделала глоток чая и отломила маленький бархатный кусочек кекса. На блюдце упал желтый изюм, и я автоматически сфокусировала на нем взгляд. Пожалуй, мы были похожи с ним. Он вроде и имел отношение к кексу, но все же жил своей жизнью. – Мальчики давно выросли, и в нашей семье не осталось детей и подростков, – продолжила бабушка. – Мы разучились в первую очередь думать о том, кто слабее нас… Повторюсь, мы виноваты. – Бабушка отломила еще один кусочек кекса, но не стала есть ни первый, ни второй. Воспоминания и боль явно нахлынули на нее, и она звякнула чайной ложкой о блюдце. – Егор заверил меня, что уже начал следить за твоим питанием. Очень вовремя, еще немного и ты начнешь проходить сквозь стены.

– Мы с ним сегодня заезжали в «Конте-Конти», и я неплохо поела, – стараясь свернуть с данной темы, торопливо произнесла я.

– Егор теперь глава нашей семьи, и ты должна понимать это. – Бабушка остановила на мне пристальный взгляд, явно собираясь впитать не только ответ, но и мою реакцию до мельчайших подробностей.

Однако я не собиралась спорить. Никто больше не мог претендовать на это место. И уж тем более я.

– Хорошо.

Похоже, бабушка осталась не слишком довольна столь быстрым согласием. Быть может, оно показалось ей дежурным или даже равнодушным.

– Готова ли ты вернуться в школу?

– Да.

– Появились ли у тебя в классе друзья? Девочки. Или мальчики?

– В сентябре я со всеми познакомилась и хорошо общалась, но один месяц… Было мало времени, чтобы обзавестись настоящими друзьями.

А вот этот ответ бабушка одобрила. Чуть кивнув, она сдержанно улыбнулась. Свет бра делал черты ее лица четче, острее, и было несложно понять реакцию на мои слова.

– Я очень рада, что ты понимаешь разницу между друзьями и приятелями. Если твои отношения с одноклассниками будут крепнуть, то это прекрасно. Но не торопись и… – Бабушка выдержала многозначительную паузу. – И сейчас тебе лучше сконцентрироваться на семье. У нас трудные времена, и мы должны держаться вместе.

Меньше всего мне хотелось общаться с посторонними людьми, и я не сомневалась, что открытое сочувствие учителей и одноклассников будет тяжело перенести. Я не желала ни с кем делиться горем, оно должно было каждую секунду биться в моей груди, а не утекать в разные стороны. Но согласиться с бабушкой было трудно… То есть к кому я могла прижаться, чтобы хотя бы поплакать? С кем могла обсудить свою боль? Кому могла поведать о непрекращающихся ночных кошмарах?..

Егор. Он последний человек на земле, к которому бы я пришла за помощью.

Бабушка. Мы можем говорить под вечер, в полутьме, но мы обе стараемся не произносить вслух имена тех, кого уже нет с нами… Я поступаю так, потому что сокровенным делятся только с близкими, а между нами все же существует стена. Пусть тонкая, но она есть. И всегда будет. А бабушка… Сомневаюсь, что у нее есть потребность раскрывать перед кем-то душу. Она не позволяет себе внешней слабости.

Елена Валерьевна. Невозможно.

– Ты не согласна со мной? О чем ты думаешь, Дженни? – спросила бабушка, пытаясь разгадать выражение моего лица. Она все же отправила в рот кусочек кекса и принялась неторопливо его жевать. Изюм так и остался лежать на блюдце.

– О Елене Валерьевне, – вырвалась на свободу последняя мысль, и я пожала плечами, мол, ничего интересного…

Бабушка медленно опустила руку на стол, подняла подбородок и холодно произнесла:

– Тебе не стоит о ней думать. Найди какой-нибудь другой объект для размышлений.

Настроение бабушки мгновенно испортилось, и было понятно, что она не желает ничего слышать о матери Егора и Павла. Оставалось только догадываться – почему? Ответа на вопрос не было. «И сейчас тебе лучше сконцентрироваться на семье. У нас трудные времена, и мы должны держаться вместе», – вспыхнули в голове слова бабушки.

«И на ком мне тогда концентрироваться? – коротко вздохнула я и мысленно добавила: – Может, уже и пора заводить друзей… девочек и мальчиков…»

* * *

– Дженни, Елена Валерьевна просит вас спуститься. Приехала Кристина, и все собрались в гостиной, – сообщила Эмма, отыскав меня в библиотеке. – Вам приготовить кофе? Будут конфеты и пирожные.

– Нет, спасибо. Я недавно была у бабушки, и мы пили чай.

Несмотря на то, что за день я съела достаточно, к десяти часам вечера силы оставили меня. Я бы с удовольствием легла спать, и уже собиралась отправиться в свою комнату, чтобы положить учебники и тетрадки в рюкзак, а затем принять душ. Но появление гостьи изменило планы.

Поездка на кладбище, обследование в медицинском центре, разговор с бабушкой… Ни душа, ни тело еще не были готовы к обычной активной жизни, и я надеялась встретиться с Кристиной лишь за завтраком. Когда торопишься в школу, вовсе не обязательно вести долгие беседы за столом. Но если Елена Валерьевна меня зовет, то увильнуть в сторону, увы, не получится.

Уже на лестнице я уловила голоса и замедлила шаг, пытаясь определить настроение присутствующих. Разговор вполне можно было назвать обычным и непринужденным. Отчего-то я боялась услышать громкий смех…

Кристина обращала на себя внимание сразу. Не слишком длинные рыжие волосы (до плеч), с крупными волнами, делающими прическу в меру объемной, светлая кожа, довольно яркая помада, стильная блузка с широкими рукавами три четверти и короткая черная юбка. От гостьи исходило уверенное обаяние и… свобода. Словно Кристина чувствует себя дома везде и всегда, будто любые условности – это глупость, и самое лучшее, что может быть, это вот так сидеть на диване, привалившись к подлокотнику, есть эклер и болтать о ерунде.

Я бы не назвала Кристину красивой, но привлекательной и притягательной… Точно, да.

– …маме кажется, что я еще ребенок, но вряд ли я могу чувствовать себя так в девятнадцать лет. – Она улыбнулась и села ровнее. – Вот отдохнем мы с ней друг от друга дня три, и я вернусь. Вообще, всем понятно, что наш конфликт ненадолго. – Откусив эклер, Кристина потянулась к чашке кофе, стоящей на журнальном столике. И два тонких «цыганских» браслета со стекляшками и бусинами мгновенно скатились к ее запястью. – Я просто хотела вырваться из дома. Последнее время постоянно кажется, что в жизни мало приключений. – Кристина улыбнулась Егору, будто собиралась возложить будущие авантюры именно на него. – Короче, мне нужно развеяться.

Остановившись около кресла, я мгновенно впитала три взгляда: сдержанный – Елены Валерьевны, любопытный – Кристины, и тяжелый – Егора.

– Добрый вечер, – ровно произнесла я, решая устроиться около окна на мягком плюшевом стуле. Отличное место, если в очередной раз собираешься превратиться в тень…

– Кристина, это Дженни. Я рассказывала тебе о ней, – представила меня Елена Валерьевна. – Дженни, я рада, что ты к нам присоединилась.

– Спасибо.

– Я тут немного нарушила ваш покой. – Теперь Кристина улыбнулась мне. – Кстати, очень приятно познакомиться.

– Мне тоже.

– В каком классе ты учишься?

– В десятом.

Ответив на этот вопрос, я мгновенно почувствовала себя нескладным подростком, случайно очутившимся в комнате, где собрались взрослые люди, давно позабывшие, что такое школьные завтраки, перемены и тетради в клеточку. И не имело значения, что Егор и Кристина еще учатся.

– Везет! Я бы не отказалась вернуться в прошлое. – Кристина засмеялась и, потеряв ко мне интерес, спросила у Елены Валерьевны: – А воду в бассейне осенью подогревают? У меня, правда, нет купальника, но я что-нибудь придумаю… Хочу искупаться. – Отправив последний кусочек эклера в рот, она блаженно возвела глаза к потолку и добавила: – М-м, как же вкусно…

– Подогреваем, – вместо матери ответил Егор и тоже потянулся к чашке.

– А ты по утрам еще совершаешь свои великие заплывы?

– Редко. Я сейчас мало что успеваю.

– Вот и расслабишься немного. – Кристина кокетливо наклонила голову набок, и улыбка вновь озарила ее лицо. – Побьем парочку мировых рекордов, как в старые добрые времена. Помнишь, лет пять назад ты скинул меня с бортика в воду? А на мне, между прочим, было красивющее сиреневое платье.

– Помню, – усмехнулся Егор. – Случайность, не более того.

– Наглая ложь. – Кристина небрежно махнула рукой и сморщила нос, отчего ее лицо стало милым. Волнистая прядь чуть съехала, коснулась щеки и тут же была отправлена за ухо. Браслеты вновь звякнули. – Признайся, это была страшная месть. Я же до этого толкнула тебя в реку…

Их взгляды встретились, задержались и разошлись в стороны, оставив в воздухе легкую вибрацию недосказанности. Будто каждый из них собирался произнести что-то еще, но по каким-то причинам воздержался от этого.

– Ты ошибаешься. – Глаза Егора предупреждающе сверкнули. «Если будешь настаивать, я повторю то, что сделал несколько лет назад. Даже не сомневайся, ты опять упадешь в бассейн», – будто хотел сказать он. Но не зло, а, скорее, с иронией.

– Вовсе, нет, – ответила Кристина и продолжила смотреть на Егора. Ее ладонь легла на диван и пальцы медленно погладили бархатную ткань.

«Интересно, как бабушка относится к Кристине? Нравится она ей или нет?» Отчего-то мне захотелось получить ответы на эти вопросы прямо сейчас, и я пожалела, что нет такой возможности.

– Я позвоню твоей маме и успокою ее, – поднимаясь, сказала Елена Валерьевна. – Надеюсь, ты не возражаешь? Не стоит напрасно нервировать родителей, они уж точно заслуживают более чуткого отношения. – Сделав пару шагов, она развернулась и добавила: – Кристина, Эмма приготовила для тебя комнату. На втором этаже. Устраивайся поудобнее, если что-нибудь понадобится, обращайся к Егору.

– Спасибо.

Елена Валерьевна поплыла в сторону своей спальни, и я, воспользовавшись моментом, тоже поднялась. В моем присутствии смысла не было. Мы с Кристиной познакомились – формальности соблюдены, и теперь самое время собраться в школу и лечь спать.

– Я тоже пойду, завтра в школу… – не слишком уверенно произнесла я и под общее молчание направилась к лестнице.

Разговор за спиной начался не сразу. Егор с Кристиной продолжили общение, когда я уже преодолела половину пути.

Я полагала, что усну мгновенно, как только голова коснется подушки, но непонятная тревога ерзала в душе и не давала покоя. Наверное, меня беспокоило возвращение в школу… Оставалось только надеяться, что одноклассники сделают вид, будто трагедии в моей жизни не случилось. Я боялась слов соболезнования, потому что они наверняка бы вызвали слезы. В любом случае, надо держаться.

Или меня беспокоило что-то еще?

Откинув одеяло, я поднялась с кровати, босиком подошла к окну и сразу увидела созвездие Большой Медведицы. Эти семь звезд всегда успокаивали меня, я доверяла им тайны, а в детстве даже казалось, будто это моя мама-медведица, которая однажды спустится с неба и унесет меня в волшебную страну. Наверное, я и сейчас верю, что ее душа находится именно в этой части вселенной.

– Не знаю как, но я начну новую жизнь… – пообещала я и коротко вздохнула.

Самолет летел вниз, и я уже готовилась принять дрожь земли и втянуть в легкие воздух, перемешанный с горьким пеплом… Вот сейчас мир перевернется, спасенья не будет, красный цвет встретится с черным, раздастся крик и… Удар, взрыв, клубы густого едкого дыма!

Подскочив на кровати, плохо соображая, где нахожусь, я завертела головой, выхватывая взглядом то одно, то другое. Потолок показался низким, окно – дырой в стене, шкаф – дверью, ведущей неизвестно куда. Ногу свело, и именно эта невыносимая боль наконец-то вернула меня к реальности.

Моя комната.

– А-а… м-м… – простонала я и, сжав губы, принялась отчаянно тереть голень.

Пот струйкой побежал от виска к шее, пижамная кофта прилипла к спине и отчего-то захотелось немедленно снять ее и отшвырнуть в сторону. Тяжело дыша, я рухнула на подушку и вытянула больную ногу. Лучше бы меня мучила бессонница, а не кошмарные сны. Сначала они дают надежду, заманивают родными голосами и слабо очерченными, но узнаваемыми фигурами, потом обещают встречу и радость, а затем грубо, страшно и беспощадно забирают все… По кругу. Одно и тоже по кругу.

Тело бил озноб. Укутавшись в одеяло, я перевернулась на бок, всхлипнула и посмотрела на светящийся в полутьме будильник. Шесть утра. Еще есть время немного полежать.

«Откуда же Егор знает, что мне снятся кошмары?..»

На долю секунды показалось, что он и сейчас находится в комнате, но, нет, это была самая обыкновенная паника.

Мобильник пиликнул два раза, и я протянула руку к тумбочке.

Первое сообщение… поступление денег от Егора.

Второе: «Доброе утро. Перевел тебе деньги на карманные расходы. Взвесишься – напиши. Как спалось, Дженни?»

Я смотрела на экран, пока он не погас, а потом поднялась и, прихрамывая, направилась к столу. В голове звучал насмешливый голос, будто Егор не написал вопрос, а произнес. Я остро чувствовала его привычную интонацию.

Отыскав вчера в тренажерном зале вторые весы, я принесла их в свою комнату, чтобы взвешиваться сразу, как проснусь. Но сейчас я предпочла бы, чтобы их не было. Из вредности.

«Получается, Егор собирается переводить мне деньги… как и папа раньше…»

Тяжело вздохнув, я включила свет, приблизилась к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Если бы Егор меня видел в эту минуту, то он вряд ли бы спросил: «Как спалось?» На щеке будто отпечатался контур разбившегося самолета, волосы от метаний по подушке перепутались, ключицы продолжали торчать, а все еще влажная от пота пижама была слишком мятой.

– Плохо спалось, – буркнула я и, не раздумывая, написала: «Нормально».

Тема денег была болезненной, и я постаралась побыстрее прогнать мысли о них прочь. Но не получилось.

Однажды мне пришлось попросить весомую сумму у Павла. Егор об этом узнал, и у нас состоялся малоприятный разговор… То есть совсем неприятный.

Эта история произошла из-за моей двоюродной сестры. Вике требовались деньги на аборт, и она придумала легенду, которая и заставила меня обратиться за помощью к Павлу. Теперь-то я понимаю, какой глупой и наивной была, но тогда я даже представить не могла, что Вика способна на подобное. Да, она обманула меня, сказала, что Лизе требуется обследование, что няню нужно спасать и деньги необходимы срочно. Правду я узнала довольно быстро, но исправить уже было ничего нельзя. С тех пор Егор считает меня корыстной особой, охотницей за папиными деньгами.

Я даже думала накопить ту злосчастную сумму и вернуть. Но теперь это глупо. Мы с Егором наследники, и у нас общий бизнес.

Почистив зубы, я все же взвесилась и отправила второе сообщение: «Плюс триста граммов».

Прихватив витамины, я пошла завтракать и с удивлением обнаружила в столовой Кристину. Она сидела на месте бабушки в белоснежном махровом халате и подперев щеку кулаком, неторопливо размешивала чай.

– Привет, – сказала она и добавила: – как-то поздно вы все встаете. Егор, правда, уже уехал… А ты в школу?

– Да.

– Молодец. На кухню пойдешь? Принеси, пожалуйста, сыр и что-нибудь сладкое. Лучше мед.

Мне нравился звонкий голос Кристины, да и сама она нравилась, и я с удовольствием выполнила просьбу.

Традиционно устроившись на своем стуле, я придвинула к себе мюсли, молоко и осторожно посмотрела на гостью. Мне хотелось разглядеть Кристину получше с близкого расстояния. И я сразу отметила цвет ее глаз – шоколадный.

– Еще рано, – для поддержания разговора произнесла я.

– Знаю. – Кристина усмехнулась. – Но я почему-то всегда встаю в пять и раздражаюсь на тех, кто спит долго. Вечная борьба сов и жаворонков. – Она помолчала немного, завязала потуже пояс халата, достала из кармана резинку и стянула волосы в слабый хвост. Несколько прядей сразу выскочили, будто желали продемонстрировать независимость. – Как вы тут поживаете? После всего… Я не стала терзать вопросами Егора, а с тобой вот не знакома и как-то проще… Хотя эгоизм, конечно, с моей стороны.

Я поняла, о чем Кристина спрашивает, и задержала дыхание, боясь, что сил не хватит на спокойный ответ.

– Привыкаем… – тихо произнесла я. Голос не дрогнул, уже хорошо.

– А я завтра, скорее всего, уеду, – резко перескочила Кристина на другую тему. Наверное, догадалась, что продолжить разговор у меня не получится. – Мама прислала пятьдесят пять сообщений, а папа – сорок восемь. – Улыбнувшись, она отправила в рот кусочек сыра и приподняла брови, желая подчеркнуть абсурдность своего побега из родительского дома. – Как видишь, надолго улететь из родного гнезда я не в состоянии. Потому что они без меня сильно скучают. Каждый раз уезжаю на пару недель и возвращаюсь через два-три дня. – Засмеявшись, Кристина сделала глоток чая и потянулась за следующим кусочком сыра. Без косметики она выглядела еще более интересной и привлекательной, и я поймала себя на том, что неотрывно смотрю на ее лицо. – Ладно, пойду еще поваляюсь в кровати, а ты учись хорошенько. Кстати, твой опекун Егор, да?

– Да.

– Придирается?

– Ну… – начала я, подбирая слова. Жаловаться на жизнь я не собиралась, но поговорить еще немного с Кристиной была не против. Она казалась искренней и излучала странную целебную легкость, которой мне катастрофически не хватало (если, конечно, такая бывает).

– Пожалуй, дам тебе совет. Не поддавайся. Вот прямо завтра пойди и покрась волосы в другой цвет. В более темный, например. И не спрашивай – зачем? На этот вопрос трудно ответить, но я бы на твоем месте поступила именно так. У человека должно быть право на безобидный бунт. Волосы твои? Твои. Значит, ты можешь делать с ними все, что захочешь. И готовься, Егору это не понравится. Он собственник. И хищник. И еще… – Кристина улыбнулась, ее глаза хитро блеснули. – И еще он самый лучший мужчина на свете. Бывает даже жаль, что мы друзья. То есть, не совсем друзья… А, впрочем, ты не поймешь. Только не обижайся. Я всегда говорю, что думаю. Так проще и потом не запутаешься. Жизнь – штука сложная. Иногда двум людям бывает скучно, иногда одиноко, а иногда и больно. И… Нет, не слушай меня. – Кристина небрежно махнула рукой, и я заметила на ее запястье маленькую татуировку – черную кошку с хвостом, поднятым трубой. – И помни: честный бунт всегда приносит определенное удовольствие именно тому, кто его устроил. Потому что правда будет на его стороне. Попробуй один раз, это же здорово однажды сказать: «Я смогла».

Кристина подхватила третий кусочек сыра, окунула его в мед и съела. Затем облизала пальцы, подмигнула мне и ушла, напевая бодрую повторяющуюся мелодию. А я добавила молоко к мюсли и принялась неторопливо есть, мысленно повторяя слова Кристины. И уже не в первый раз в голове заерзал вопрос: «Дверь комнаты Павла заперта, что еще плохого может сделать мне Егор?.. Разве осталось что-то еще?..»

Автоматически я коснулась волос и уловила настойчивое желание покрасить их. Будто это могло добавить внутренних сил и превратить меня в другого человека. Более уверенного и стойкого.

«Бесстрашного?.. Ну, это громко сказано».

Я улыбнулась и с возрастающим аппетитом посмотрела в тарелку.

* * *

Если бы первым уроком была литература или русский язык, я бы нервничала гораздо меньше. Но занятия начались с физики. Мое место на второй парте около окна занял Саша Гвоздев, и по его взглядам, устремленным на Соню Матвееву, было ясно, что отвоеванный у судьбы стул он мне без боя не отдаст.

«Ну и ладно», – подумала я и огляделась, подбирая новое «место жительства». Устроиться можно было рядом с Лерой, Артемом, Ирой и… Варей Григорьевой. Она смотрела на меня так пристально сквозь стекла очков, что ноги сами зашагали к четвертой парте среднего ряда.

– Привет, – произнесла я старательно непринужденно. – Не возражаешь, если я здесь сяду?

– Конечно, садись, – быстро ответила Варя и принялась листать страницы учебника, отыскивая нужный параграф. Она делала это сосредоточенно, сжав губы, и я засомневалась: рада она мне или нет. Иногда же говорят «да» лишь потому, что не знают, как отказать.

Маленькая, худенькая, светленькая. Варя выглядела младше всех и, может, поэтому держалась в стороне от одноклассников. В сентябре мы с ней общались совсем немного, она не оставалась после уроков, а на перемене обычно читала. Познакомиться поближе просто не получилось.

Усевшись, я тоже уткнулась в учебник, потому что боялась сочувственных взглядов и каких-либо вопросов. Хотелось, чтобы урок начался как можно скорее, и я немного успокоилась.

– Задачник нужно было принести? – спросила я, сообразив, что забыла вчера положить его в рюкзак.

– Нет, – не поворачиваясь, ответила Варя и, помедлив, добавила: – Сегодня тест во второй половине урока.

– Тест? – эхом переспросила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

– Да.

«Дженни, если ты получишь тройку, то следующее домашнее задание я буду проверять… Пришли мне логин и пароль для электронного дневника…»

Теперь Егор знал логин и пароль, и мне оставалось лишь подключить воображение и представить наш следующий разговор. Существовала огромная вероятность того, что сегодня я получу первую двойку. Конечно, у меня было весомое оправдание, я не посещала школу, но душу терзали мучительные сомнения… А считает ли Егор это уважительной причиной?

– Доброе утро. Рада всех видеть. Надеюсь, выходные прошли отлично, вы отдохнули и соскучились по нашей драгоценной физике, – зайдя в класс, с улыбкой произнесла Маргарита Андреевна. Ее одобрительный взгляд остановился на мне: «Ты вернулась? Молодец. Будем учиться дальше», и скользнул к окну: – Гвоздев, вернись на грешную землю и достань уже учебник и тетрадь.

К глазам подступили слезы, и я вцепилась в линейку, надеясь отыскать точку опоры.

Трудно было поверить, что я вернулась к обычной школьной жизни. И пусть, я еще ощущала себя инопланетянкой, но голоса, шелест страниц, упавшая ручка, чей-то кашель на задней парте, формулы на форзаце и выделенные жирно правила… Это был уже мой мир, тот самый, к которому я стремилась, когда мы с папой выбирали, в какой класс поступить.

Минут через двадцать я получила свой вариант теста – семь теоретических вопросов и три короткие задачки. Оценив масштаб бедствия, взяв ручку, я еле сдержала панику. И на что я только надеялась, если Маргарита Андреевна собиралась проверить знания по последним двум темам?..

Сидеть без дела было стыдно, и я принялась писать формулы в черновике. В столбик. Прошлогодние. Но взгляд вновь и вновь устремлялся на листок с заданиями, я кусала губы и ругала себя за это.

– Это твое, – донесся шепот, и я повернула голову. – Я немного изменила почерк.

Варя придвинула ко мне свой тест. Нужные ответы были аккуратно подчеркнуты или написаны на свободном месте под текстом. Выполненная работа демонстрировала аккуратность, лаконичность и наверняка правильность, потому что Варя училась очень хорошо.

– Но…

Она не дала мне ответить. Молниеносно утащив на свою половину парты мой незаполненный вариант, Варя поправила очки и принялась его решать. Но затем оторвалась от задачек и все же посмотрела на меня. И в ее зеленых глазах отразилось слишком много: понимание, доброта, забота, острое желание протянуть руку помощи…

– Мне не сложно решить два теста, – тихо произнесла она.

Сначала я растеряла все слова, они разбежались в разные стороны и никак не хотели возвращаться. А потом в груди появилось возрастающее тепло – приятное и уютное. И первый раз в жизни я с определенной долей горечи подумала, что у меня никогда не было настоящей подруги.

«Но, похоже, она у меня может появиться прямо сейчас…»

– Спасибо, – выдохнула я, не зная, что еще сказать.

Тесты мы сдали сразу, как только прозвенел звонок, и, не договариваясь, вместе отправились на английский. А потом на химию. И еще в столовую, где выпили по стакану яблочного сока и съели по слойке с творогом. Варя на меня смотрела так, точно боялась, что я мираж, который при малейшем сквозняке растворится в воздухе. А я опасалась, что ей будет со мной не интересно.

– Не стоит так сильно переживать из-за учебы. Уверена, учителя дадут тебе время догнать нас. Знаешь, я еще первого сентября хотела предложить тебе сесть со мной, но не решилась… – смущенно сказала Варя, когда мы обменялись номерами мобильных телефонов.

– Почему?

– Ну-у… – протянула она. – Ты такая… м-м… Выше меня на голову, независимая и красивая.

Пожалуй, в этой емкой характеристике была только одна верная истина: мой рост действительно сильно отличался от Вариного. Зато мы обе были тощие, и наши джинсы держались на ремнях. Я совсем не считала себя красивой, а уж о независимости вообще не стоило говорить. Моя независимость имела четкие границы, которые проходили исключительно по периметру моей личной комнаты.

Я надеялась, что мы еще пообщаемся в машине, но Варя жила недалеко от школы, и Кирилл потратил на дорогу до ее дома приблизительно семь минут.

За день в душе произошли некоторые перемены, и, вернувшись в наш коттеджный поселок, я все же решила купить краску для волос.

– Я выйду здесь, – сказала я, когда машина проехала мимо салона красоты и в окошке показалась кофейня, где мы несколько раз с Павлом пили капучино и ели то ягодный мусс, то медовик, то венгерскую ватрушку… Я с жадностью смотрела на веранду с маленькими круглыми столиками и вспоминала… – Спасибо, домой я доберусь сама.

Кирилл поехал дальше, а я зашла в небольшой приятный магазинчик и остановилась около нужной витрины. Казалось, что я определюсь быстро, но выбор получился мучительным. Один тон уходил в красноту, другой в рыжину, третий точно был слишком темный, четвертый не нравился… Но потом я все же увидела то, что искала и, прочитав инструкцию, решительно направилась к кассе. Цвет назывался «Горький каштан» и на картинке он выглядел именно так, как мечталось. Прикинув, что на мою длину волос понадобится много краски, я купила две коробки. Пусть они хранятся на одной из полок шкафа. На всякий случай.

«Дженни, я должна узнать, как прошел учебный день. Жду тебя на чай», – прилетело сообщение от бабушки, как только я повесила куртку на вешалку.

Аппетит ко мне постепенно возвращался, и к чаепитию с выпечкой или домашним зефиром я могла отнестись только положительно. Еще немного калорий не помешают.

Вымыв руки, оставив рюкзак на втором этаже около дивана, я устремилась в ту часть дома, где жила бабушка. Мне не терпелось узнать ее мнение о Кристине, а еще я решила рассказать о Варе.

– Дженни, когда я смотрю на тебя, у меня сжимается сердце. Если бы не джемпер, я бы, наверное, увидела выпирающие кости… – Бабушка недовольно покачала головой и направилась к накрытому столу. В комнате витали настойчивые ароматы ванили и шоколада. – Хорошо, что Эмма сегодня пополнила мой запас печенья, люблю ореховое и овсяное. Мне нравится хранить его в жестяных банках и нравится, когда оно под рукой. Но сегодня специально для тебя я попросила еще и булочки с корицей.

– Я как раз голодна, – несколько преувеличила я.

– У меня сегодня день ностальгии, и надеюсь, ты немного отвлечешь меня от прошлого. После завтрака я перечитывала старые открытки с поздравлениями и пожеланиями, потом листала страницы уже пожелтевшей кулинарной книги. Да, представь себе, когда-то я готовила… В молодости. Вишневая шарлотка, незабвенный торт «Прага», сахарные крендельки… Давно же это было. – Коротко вздохнув, бабушка выдвинула стул. – А потом я взялась перебирать фотографии. Люблю черно-белые. Они как нельзя лучше подчеркивают все детали прошлого и настоящего и делают совершенно незаметным то лишнее, что временами пробирается в нашу жизнь. Они не дают схитрить и в мелочах. Все по-честному. Иногда даже нужно отказаться от красок, чтобы уловить тайный смысл, скрытую суть. Казалось бы, два цвета, между которыми не может быть ничего общего… Но в черный кофе мы добавляем белое молоко, и так начинается наш день. – Бабушка задержала на мне продолжительный взгляд. – Но ты родилась в более прогрессивное время, и, наверное, не поймешь меня.

Глядя на бабушку, я подумала, что представителям моего прогрессивного поколения не хватает такой осанки, изысканности, чувства меры, неторопливости… На бабушке было одно из ее любимых длинных платьев: темно-зеленое, со старомодными черными кружевами на рукавах и тонким поясом. И в сдержанной обстановке именно этой комнаты она смотрелась отлично, точно герцогиня, сошедшая с одной из картин.

– Черно-белые фотографии мне тоже очень нравятся, – ответила я и села напротив бабушки. – Я давно хотела спросить… А почему у тебя такое имя? То есть оно и у меня такое же, но…

– Да, на улицах еще нескольких Дженнифер ты вряд ли встретишь. – Она усмехнулась и дернула плечом, будто хотела добавить: «А впрочем, важно ли это? Я уже давно привыкла к своему имени, а все остальное не имеет значения». Поставив передо мной сахарницу, бабушка продолжила: – Если бы моя сумасбродная тетка не увлеклась оккультными науками и не влюбилась в англичанина, то, наверное, нас с тобой звали бы иначе. «Твоя дочь родилась в день огня и тьмы, и ее спасет только правильное имя… Должно быть то, что станет преградой на пути зла…» Такие слова она постоянно нашептывала моей доброй матери. Отец любил рассказывать мне эту историю. Дженнифер – переводится как «белая волшебница» или «светлая». И именно поэтому тетка настояла на том, чтобы меня назвали именно так. По сути получается, что имя мне совершенно не подходит, но кто знает… – Бабушка приподняла правую бровь. – …каким был бы мой характер, если бы меня назвали иначе. А может, я лишь хранитель имени. Хранитель, который должен был передать это имя другому человеку. Тебе, Дженни.

– Спасибо, – я улыбнулась. – Белая волшебница… Звучит красиво.

– Моя тетка еще частенько говорила, что звезды будут ждать от меня ответа. «Дженнифер, тебе придется держать отчет перед Большой Медведицей. Хотела бы я знать, что ты ей скажешь!» Произнося эти слова довольно громко, так чтобы было слышно и на кухни, где мама готовила обед или ужин, она обычно поднимала указательный палец и многозначительно округляла глаза. Уверена, тетя нарочно старалась меня испугать, ей совершенно не нравился мой независимый характер. Боже, с тех пор прошло так много лет… – Взгляд бабушки скользнул по мне и устремился неизвестно куда. Наверное, в далекое прошлое. – Тетя считала, что у меня слишком самоуверенный и дерзкий вид, а девочки из хорошей семьи должны выглядеть и вести себя несколько иначе. – Бабушка прищурилась, позволив морщинам собраться в уголках серых глаз, а затем сдержанно улыбнулась, откинулась на спинку стула и произнесла с определенной легкостью: – А теперь расскажи, как прошел твой день.

При упоминании о Большой Медведице я напряглась и даже заподозрила, что бабушка каким-то невероятным образом сумела заглянуть мне в душу. Но, конечно, этого не могло быть. Просто совпадение. Я сделала попытку представить бабушку маленькой, но не получилось. Наверное, даже в шесть или десять лет она так же горделиво поворачивала голову, говорила спокойно, неторопливо, была внимательна к одежде и прическе и цепко следила за каждым, кто находился рядом. А затем долго думала и принимала судьбоносные решения.

– Я вернулась в школу и… это оказалось не так уж и плохо. Конечно, теперь я отстаю от всех, но нужно просто побольше заниматься. Я хочу быть такой, чтобы папа мной гордился. Уверена, он смотрит на меня с неба.

Слова дались нелегко, но я должна была их произнести. Глаза мгновенно наполнились слезами, и я сжала губы, чтобы не разрыдаться.

– Он присматривает за тобой, Дженни. Не сомневайся. – Бабушка коснулась виска и быстро опустила руку. Ее глаза заблестели. Но лишь на миг. – Общение с одноклассниками не расстроило тебя?

– Нет, все хорошо. И теперь, кажется, у меня есть подруга.

– Как ее зовут?

– Варя.

– Из какой она семьи?

– Уверена, из хорошей, – ответила я без промедления и взяла булочку, обсыпанную сахаром и корицей. Я подозревала, что меня ждут подобные вопросы и была готова вступить в бой.

– У Вари есть братья или сестры?

– Младший брат.

– А кто ее родители?

– Мама – педиатр, а папа – военный.

По лицу бабушки нельзя было понять, одобряет она дружбу с Варей или нет. Скорее всего, привязанность длиною в день не рассматривалась как серьезные отношения. Для выводов требовалось продолжительное время. «Что ж, понаблюдаем…» – говорили глаза бабушки.

– За завтраком я с горьким удивлением поняла, что скоро Новый год. Декабрь пролетит быстро. Как же сильно я не хочу этот праздник… – Смяв бумажную салфетку, бабушка разжала пальцы и с гневом посмотрела на получившийся неровный белый комок. Я понимала ее чувства. Новый год – семейное торжество, а без папы и Павла… – Как поживает наша гостья? Ты познакомилась с Кристиной?

– Да, мы немного пообщались.

– И что ты думаешь о ней?

Бабушка буквально вытащила из моей головы вопрос и задала его сама. И я почувствовала интерес в голосе. Будто мне устраивали маленький экзамен, и с одной стороны, вроде и не важно, справлюсь я с ним или нет, а с другой… Взгляд бабушки стал тяжелее.

– Мы разговаривали лишь за завтраком. И очень кратко. Кристина… интересная, – наконец-то сформулировала я главную мысль.

– Сейчас я не в настроении встречать гостей, но раньше любила с ней общаться. Бывало, мы до глубокой ночи играли в покер и спорили обо всем не на жизнь, а насмерть. – Уголки губ бабушки дрогнули. Она собиралась еще что-то сказать, но сдержалась. Через пару секунд с долей небрежности бабушка добавила явно другую фразу: – Кристине пора уже подумать о замужестве.

– Вроде ей всего девятнадцать лет. И она еще учится. Разве нужно торопиться с браком? – нарочно произнесла я, желая продлить разговор на эту тему. Если бы я собралась замуж в таком возрасте, то бабушка наверняка была бы против. Она произнесла бы как минимум сто пятьдесят аргументов, объясняющих и доказывающих, почему нельзя думать о свадьбе в девятнадцать лет.

– Торопиться с браком никогда не следует. – Бабушка отодвинула в сторону смятую салфетку и потеряла к ней интерес. – К сожалению, молодежь сейчас легко относится к разводам. Сегодня люблю, завтра ненавижу. Все-то у вас просто. – Поправив кольцо с крупной черной жемчужиной, бабушка побарабанила пальцами по столу. Кажется, она размышляла о том, как бы получше мне ответить. Кружева на рукаве подрагивали, и несколько секунд я неотрывно наблюдала за ними. – В Кристине слишком много свободных устремлений. Я опасаюсь, что со временем они усилятся еще больше, и потом будет трудно создать семью. Хотя чувства разрушают и не такие преграды… – гораздо тише добавила бабушка и спросила: – А Егор с вами завтракал?

– Нет, он уже уехал.

Она удовлетворенно кивнула и, повернув голову к окну, неожиданно произнесла:

– Люблю комнаты, расположенные на этой стороне дома.

– Почему?

– Ночью из окон никогда не видно Большую Медведицу.

Бабушка задрожала, и я не сразу поняла, что произошло. Она смеялась. Почти бесшумно. Длинные узорчатые серьги раскачивались, как маятники, и в моей голове пронеслась фраза из учебника физики: «Колебания совершаются под действием силы тяжести, силы упругости и силы трения…» Но я подозревала, что вокруг и внутри бабушки все же есть еще какие-то силы, быть может, даже неизвестные науке. Задавать вопросы не имело смысла. Она думала о чем-то своем и делиться этим со мной точно не собиралась.

* * *

До ужина я не выходила из своей комнаты. Обложившись учебниками, погрузившись в интернет, я старательно занималась. Варя закидывала меня советами, ссылками, фотографиями тетрадных страниц и сообщениями со словами поддержки: «все получится», «химия вообще ерундовская», «по обществознанию нужно выбрать тему для презентации, я помогу». Варя каким-то невероятным образом делала сложное простым, и к семи часам я даже начала получать удовольствие от учебы.

Наверное, с таким низким гемоглобином не стоило уж слишком сильно себя нагружать. Я чувствовала слабость и на ужин смогла съесть лишь два кусочка картошки и половину рыбной котлеты. В столовую кроме меня больше никто не пришел, и по отсутствию машин можно было сделать вывод, что Егор еще не вернулся, Елена Валерьевна неизвестно где, а Кристину куда-то увез Кирилл. Тишина меня вполне устраивала, и я вновь вернулась к себе, чтобы заниматься, но по пути все же нажала на ручку двери комнаты Павла… Закрыто.

Прежде чем взяться за химию, я достала альбомы и пересмотрела рисунки в миллионный раз. «Как много любви было в моей жизни раньше, и как мало ее осталось…» Не удержавшись, я взяла карандаш и провела линию посередине чистого листа. Пусть вдохновение вспомнит обо мне, и рука сама продолжит рисунок, пусть из ничего появится хоть что-то… Но, нет… Мои не такие уж и выдающиеся художественные способности в душе не шелохнулись, их будто замуровали раз и навсегда. Усевшись за стол и придвинув учебник, я упорно продолжила заниматься.

«Буду ближе к одиннадцати. Если уже ляжешь спать, поговорим утром. Надеюсь, ты не забыла, куда мы завтра едем». Прочитав сообщение от Егора, я посмотрела на часы и решила не откладывать разговор на завтра. Давать свое согласие на попечительство я должна была в час дня, а значит, на последние уроки попасть не получится. Скорее всего, Егор хотел договориться о времени и еще наверняка ему нужно было заглянуть в мои глаза и убедиться, что в последнюю минуту я не передумаю.

Спина ныла, пальцы опять начали неметь, и я решила сменить обстановку. Устроившись на подоконнике в крайней левой комнате второго этажа, я взялась за литературу.

Сначала приехала Кристина. Выпорхнув из машины с многочисленными бумажными пакетами, она быстро прошла в дом, и уже через несколько минут я услышала ее пение. Голос звучал близко, а потом стал отдаляться в сторону библиотеки, где и гостила Кристина.

Около половины одиннадцатого появился Егор. Загнав машину под навес, он встал под фонарем и довольно долго с кем-то разговаривал по мобильнику. Несколько раз он нервно проводил рукой по волосам, и то поворачивался к пустующему парковочному месту Елены Валерьевны, то отворачивался от него. Интуиция подсказывала, что Егор разговаривает с матерью и, наверное, ругается…

Захлопнув учебник и оставив его на подоконнике, я направилась вниз. Хотелось спать, глаза закрывались, но я не сомневалась, что сегодня мне вновь приснится кошмарный сон…

– Привет, – бросил Егор, когда увидел меня в гостиной. Он подошел к креслу и уже собирался сесть, но резко обернулся и остановил на мне пристальный взгляд. – Почему ты опять такая бледная? Что ты сегодня ела?!

Громкий и резкий вопрос хорошо заточенной стрелой влетел в сердце и проковырял там приличную дыру. Я даже качнулась от неожиданности. Ноги ослабли, и я вцепилась в край стола.

– Картошку…

Егор смотрел на меня неотрывно, и я отвела взгляд вправо, не в силах выдержать такое напряжение. Сердце заколотилось быстро от привычного и непонятного страха, перечеркивающего далекую мысль: «Он ничего не может с тобой сделать… ничего не может… Держись…»

– Что там врач говорил про глинтвейн? – произнес Егор насмешливо и устало одновременно. – Присаживайся, я тебе его сам приготовлю.

Злость в его голосе явно пошла на спад, и я поблагодарила за это Господа.

Большая прозрачная кружка позволяла увидеть кусочки апельсина, лимона и яблока, а еще гвоздику, коричневую специю-звездочку, светлую стружку неизвестно чего и клюкву. Ароматы вина, имбиря, меда и корицы мгновенно защекотали нос.

– Это… настоящий глинтвейн? – уточнила я, стараясь словами отгородиться от неприятного взгляда.

– Не совсем настоящий, но для реанимации сойдет. Пей. – Егор сел напротив и продолжил сверлить мой мозг. Вместе с кружкой он принес еще бокал виски для себя и, сделав глоток, добавил: – Завтра я заеду за тобой в двенадцать. Будь готова.

– Хорошо.

И я поднесла горячую кружку к губам. Поначалу вино не чувствовалось совсем, но потом неожиданно запекло в груди, и щеки, без сомнения, порозовели. Алкоголь стал присутствовать настойчивее, будто его щедро добавили пару секунд назад. Он обжигал язык… Или так казалось?

Мне не хватало сладости, зато кусочки апельсина были очень вкусными. С одной стороны, их хотелось отодвинуть ложкой, чтобы не мешались, а с другой – захватить губами и жевать.

– Не слишком крепкий? – непривычно мягко спросил Егор.

Медленно подняв голову, я не смело, а скорее с любопытством, встретила его взгляд. И, быть может, впервые мне не захотелось отвести глаза в сторону. Я вовсе не трусила, как обычно.

– Нет.

Лицо Егора стало спокойным. Раздражение, злость, усталость… Все ушло. Даже небритость перестала добавлять выражению лица жесткость.

– Скажи честно, тебе снятся страшные сны?

«Дженни, еще один крик, и я начну спать вместе с тобой». Я слишком хорошо помнила это обещание, чтобы сказать правду. Но, как ни странно, правда рвалась на свободу, она отчаянно требовала озвучить ее немедленно.

– Откуда ты знаешь?..

– Я несколько раз приходил к тебе, когда ты уже спала.

– Что? – Быстро поставив опустевшую кружку на журнальный столик, я вскочила и почувствовала, какой кипяточной стала моя кровь. Показалось, будто она несется по венам с утроенной скоростью и обжигает изнутри. В висках застучали молоточки, картинка перед глазами дрогнула.

– Я почему-то так и знал, что тебе это не понравится, – с долей иронии произнес Егор и лениво положил ногу на ногу. – Ты не ответила на вопрос. Не заставляй меня опять приходить в твою комнату.

– Мне ничего не снится. Вообще ничего не снится! – выпалила я и сжала кулаки. На шее запульсировала вена. Она дергалась и дергалась, дергалась и дергалась… И пришлось задержать дыхание, чтобы ее усмирить.

Егор неторопливо поднялся, подошел ко мне, чуть наклонился и поставил бокал рядом с моей кружкой. Выпрямившись, он сократил расстояние между нами до минимума, и теперь перед моими глазами была его грудь. Я вздернула подбородок, чтобы окончательно и бесповоротно не превратиться в кролика.

– Дженни, я хочу тебя спросить… Ты считаешь себя моей младшей сестрой?

– Нет, – честно ответила я, испытывая странное удовольствие от возможности сказать это Егору в лицо.

Он медленно поднял руку и прикоснулся к подарку папы – подвеске-птичке, замершей в вырезе моего джемпера. От его пальцев шло тепло, хотя я инстинктивно ожидала холода…

– Иди спать, Дженни, – сухо сказал Егор, чуть помедлил и опустил руку. – Иди спать.

Только направившись к лестнице, я в полной мере ощутила таинственную силу глинтвейна. В теле наблюдалась легкость, но движения выходили заторможенными. В душе образовался туман, однако при этом я испытывала острое желание сказать что-то еще… Фразы подскакивали, и выбрать нужную категорически не получалось.

На третьей ступеньке я обернулась. Егор стоял ко мне спиной, сунув руки в карманы брюк. И я отметила, что тренажерный зал сделал его плечи шире, а руки крепче. И эти сантиметры перечеркивали любую попытку представить, что передо мной Павел. Наверное, тело Егора изменилось давно, но мой мозг отсекал и старательно игнорировал эту разницу, цепляясь за надежду на самообман…

Он обернулся, и я будто услышала ровный уверенный голос: «Ну что, Дженни… Одержал я еще одну победу?»

* * *

Я проснулась в два часа ночи, но не от ужаса. А просто открылись глаза, и я увидела, что одеяло съехало на пол. Подняв его, сунув ноги в тапочки, я дошла до стола, включила настольную лампу и взяла стакан. Но он оказался пустым.

«Жаль… так хочется пить…»

Глинтвейн еще жил в организме. Он немного кружил голову и подталкивал на первый этаж, к столовой. Даже темнота в углах комнаты перестала казаться густой и липкой. Распахнув дверь, все еще сожалея, что забыла оставить в стакане воду, я притормозила и прислушалась к дому. Тихо. Внизу по гостиной гуляет лунный свет, отчего поблескивают висюльки большой люстры и…

Если бы кто-нибудь спросил, зачем я направилась к библиотеке, я бы пожала плечами. Но меня потянуло именно в ту сторону. Я шла осторожно, бесшумно и через несколько секунд остановилась рядом с комнатой Кристины. А остановившись, уже не могла двинуться с места, потому что до меня долетели… стоны?

Два или три.

Или один долгий?..

Автоматически приблизившись к двери, я посмотрела направо и налево. Никого.

«Это Кристина… я же знаю, что это Кристина…»

Раздался еще один далекий, еле слышный, приглушенный стон, и уж точно не могло быть никаких сомнений – это был стон удовольствия.

Правда обрушилась на меня мгновенно и буквально припечатала к стене. Я уже понимала, что происходит в комнате, и не сомневалась, с кем именно проводит время Кристина…

С Егором.

Потому что больше не с кем в этом доме, и потому что бабушка никогда не задает вопросов просто так. «Как поживает наша гостья?.. Кристине пора уже подумать о замужестве… А Егор с вами завтракал?..» Память мгновенно вернула все интонации бабушки, выражение ее лица, недовольный блеск глаз. Нет, она вовсе не мечтала о свадьбе Кристины и Егора, наоборот, она беспокоилась о том, что гостья может у нас задержаться. И бабушка знала… безусловно знала, какие между ними отношения.

«А брак Кристины с кем-нибудь совершенно посторонним решил бы эту проблему…»

Вот чего желала бабушка.

«Значит, это не в первый раз…»

Чувства смешались, превратились в колючий клубок, затем рассыпались, похолодели, и странное отстраненное удивление неожиданно вспыхнуло в груди… Неужели кому-то с Егором может быть хорошо? То есть… Я боялась думать дальше, и я не хотела этого делать. Надо было бежать. Немедленно бежать к себе. Юркнуть в кровать, лечь на бок и натянуть одеяло до ушей. А еще лучше – до макушки.

– …и захвати еще шампанское, – веселый голос Кристины пролез в замочную скважину и толкнул меня в бок.

Да, нужно было бежать в свою комнату, но я превратилась в плохо соображающую перепуганную мышь, и, метнувшись вправо, спряталась за шкаф. Если высунуть нос, то можно увидеть лестницу и того, кто очень скоро окажется рядом с ней…

«Бывает даже жаль, что мы друзья. То есть, не совсем друзья… А, впрочем, ты не поймешь…» – говорила Кристина. Но теперь я понимала, что она имела в виду.

Егор вышел к лестнице и остановился. Почти обнаженный… Лишь бедра были обернуты простыней, спускающейся ниже колен. Положив одну руку на перила, другой он растер шею, будто она затекла, и… повернул голову в сторону двери моей комнаты. Собственно, я тоже находилась в этой стороне, но только на полпути. Егор сделал шаг, второй, и я зажмурилась, физически ощущая его приближение каждой клеточкой тела. Не было никакой надежды, что он пройдет мимо и не заметит меня.

«Нет… пожалуйста, нет… Господи, пусть он передумает… Что ему нужно? Опять послушать, как я кричу во сне? Но разве у него сейчас нет более важных дел?..» Боясь, что мысли заведут меня не в ту сторону, а я все же разговариваю с Господом, я открыла глаза.

– Дженни, какого черта… – прохрипел Егор и схватил меня за плечи.

Он тут же ослабил хватку, видимо сообразив, что мои куриные кости просто переломаются под напором его силы. Но все же он продолжал держать меня крепко, и я не была уверена, что получится вырваться.

Глаза Егора жгли меня. Даже в темноте жгли. Черты его лица стали резче, губы тоньше.

– Отпусти… – услышала я свой тихий и слабый голос. – Отпусти…

– Почему ты не спишь? Я спрашиваю, какого черта ты не спишь? – Он бы прокричал вопросы, но ночь не позволяла этого.

– Я хотела пить, – честно ответила я и дернулась, пытаясь вырваться на свободу. А потом, злясь на свою панику, с отчаянием добавила: – А что? Нельзя?

Егор убрал руки. Как же я боялась, что он подумает, будто я следила за ними. Только от одной этой мысли у меня заныли зубы и онемел подбородок. Я с отчаянием впитывала напряженный взгляд Егора. Мы оба знали, что поводов находиться на втором этаже лишь в простыне у него мало…

«Ты был у Кристины».

«Да, вот только тебя это совершенно не касается».

Короткий немой диалог, утонувший в густой темноте дома. Раз, два, три… Я сорвалась с места и побежала к своей комнате так, будто за мной гнались бешенные бизоны. Быстро закрыв замок на два оборота, я отошла назад, сжала кулаки и прошептала:

– Уходи.

Но кожей я чувствовала, что Егор стоит по ту сторону двери. Голова чуть приподнята, на лице застыло недовольство, губы сжаты… Воображение и остатки глинтвейна четко рисовали эту картину. А еще… Его неровное дыхание будто долетало до меня и обдавало то холодом, то жаром.

– Дженни, открой.

Я не услышала, а скорее почувствовала эти слова, настолько они были тихими.

– Зачем?

– Я хочу поговорить с тобой.

– Нет.

Егор молчал долго – целую вечность. А потом мне стало легче, будто невидимая струна, соединяющая нас, наконец-то лопнула.

Он ушел.

Химия и физика выжали из меня все соки. Если бы не Варя с ее научным оптимизмом, я бы погрузилась в пучину отчаяния. «Ничего, – говорила она, поправляя очки. – Ломоносов смог, и ты сможешь». И это был весомый аргумент, вызывающий надежду и улыбку одновременно.

Ночь постепенно отдалялась, я знала, что мы с Егором сделаем вид, будто ничего и не было. И когда в двенадцать он приехал за мной, все пошло именно по этому сценарию. Я сидела на заднем сиденье, пристегнувшись ремнем безопасности, читала заданные по литературе «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина и готовилась дать согласие на опекунство. Вернее, на попечительство.

Процедура оказалась довольно быстрой, моя судьба была решена, но никаких новых ощущений по этому поводу не добавилось. Наверное, потому что я уже давно приняла свою незавидную участь. Однако мне было интересно, что скажет Егор, когда вопросы и шорохи бумаг останутся позади, когда мы выйдем на улицу. Я вполне могла ожидать насмешку или любую другую победную реакцию, но выражение лица Егора осталось спокойным.

– Страшно? – спросил он и, выдержав короткую паузу, добавил: – Хотя не отвечай, я знаю, что ты скажешь: «Нет».

Голос звучал ровно, точно речь шла о погоде на завтрашний день.

– Нет, – произнесла я, желая все же продемонстрировать смелость.

Из-за пробок дорога до дома заняла около двух с половиной часов, больше мы не разговаривали. Я переписывалась с Варей о школьных делах, пока не пришло сообщение от Вики. С двоюродной сестрой мы общались редко, родственной любви между нами никогда и не было.

«Как дела? Ты уже предала нашу семью? Мама сказала, что сегодня Егор станет твоим опекуном. Вообще-то неплохого опекуна ты отхватила, Дженни. Не понимаю, почему тебе всегда так везет».

Хорошо зная Вику, я угадывала интонацию каждого слова и поэтому ответила нейтрально:

«У меня все в порядке».

«Завтра приезжаешь к нам?»

«Наверное».

«Мама же договорилась об этом с Егором. Он тебя привезет?»

«Скорее всего».

«Спроси у него».

«Потом».

«Я хочу его увидеть!»

«Поверь, от меня это совершенно не зависит».

Я старалась отвечать кратко, опасаясь, что фантазии Вики вновь устремятся в сторону Егора. Поддерживать разговор на эту тему я была попросту не в состоянии…

«А теперь ты можешь тратить деньги в любом количестве? Сколько захочешь? Ты же наследница».

«Нет, деньги вложены в разные фирмы. Я не разбираюсь в этом. Извини, сейчас уже не смогу переписываться. Пока», – отправив сообщение, я коротко вздохнула и помолилась о том, чтобы завтра моя двоюродная сестра вела себя сдержанно. Но особо на это надеяться не стоило.

– Да… конечно… Не волнуйся, успеешь на самолет. Мы же договорились, что я отвезу тебя сам. Еще два часа в запасе, а дома я буду минут через пятнадцать, – голос Егора отвлек меня от Вики, и я подняла голову. – Мы еще десять раз успеем попить кофе. Да, посидим где-нибудь в аэропорту.

«Кристина возвращается в Питер», – сообразила я и принялась смотреть в окно, вспоминая наш разговор с ней. Но в голову почти сразу полезли туманные кадры прошедшей ночи. Автоматически посмотрев на Егора, я попыталась понять, расстроен он отъездом Кристины или нет? Вот только его плечо и затылок не собирались делиться со мной подобной информацией.

* * *

– Дорогая, мы всегда тебе рады, приезжай почаще. – Елена Валерьевна улыбнулась и поцеловала Кристину в щеку. – Но прошу, береги нервную систему своей мамы. Когда у тебя появятся дети, ты узнаешь, как тяжело быть с ними в ссоре… А помириться всегда очень легко, нужно лишь сделать первый шаг. – Елена Валерьевна многозначительно приподняла идеальные брови и еще раз улыбнулась. Ее наряд был непривычно строгий: длинная черная юбка и темно-серый джемпер с чешуйчатым узором. Он напоминал броню, способную остановить и порывы ветра, и дождь, и град, и стрелы. Будто Елена Валерьевна именно сегодня собиралась от кого-то защититься. Однако, несмотря на такой выбор одежды, она, как всегда, выглядела элегантно и безупречно. – Не забудь позвонить, когда доберешься. И передавай маме от меня самый теплый привет.

– Да, конечно, – Кристина кивнула и перевела взгляд на меня. – Дженни, приятно было познакомиться. Жаль, мало пообщались, но ничего, наверстаем как-нибудь.

– И мне было приятно…

– Почему я живу с родителями не в Москве? Хотя моя любовь к Питеру бесконечна. – Кристина засмеялась и подхватила с кресла маленькую сумочку. Ее тонкие браслеты звякнули и скатились к запястью. – Вы тоже к нам непременно прилетайте, обещаю вам отличный кофе и умопомрачительные корзиночки с ореховым кремом. Совсем недалеко от нашего дома открылась чудесная кондитерская. Увы, веранда уже закрыта, но зал у них тоже весьма колоритный, а аромат выпечки буквально припечатывает к креслу. Спасибо за гостеприимство. – Кристина ловко надела вязанный берет и стала похожа на художницу-путешественницу, которая всегда находится в поиске интересного пейзажа и не любит долго останавливаться на одном месте.

Неожиданно мне стало жаль, что Кристина уезжает. Ее присутствие наполняло дом необычной атмосферой, и, пожалуй, мне не хватило разговоров с ней.

Егор взял компактный чемодан и направился к двери.

– Егор, – окликнула Елена Валерьевна, – когда ты вернешься? Не задерживайся, пожалуйста.

Он обернулся и резко бросил:

– Ближе к восьми.

– Я буду ждать, ты обещал, что мы поужинаем вместе.

– Хорошо, – ответил Егор и пропустил Кристину вперед.

Домашнего задания накопилось прилично. И за учебники я села обстоятельно, искренне жалея, что вряд ли успею за вечер дочитать Салтыкова-Щедрина. Хотелось побыстрее сдать сочинение, а для этого требовалось победить больше ста страниц. Интуитивно чувствовалось, что над домом сгущаются тучи. Они медленно приближались, отбрасывая тени на окна, дорожки, скамейки… Или, нет, они давно и плотно висели над крышей, нетерпеливо ожидая того момента, когда наконец-то получится выпустить веером ослепительные молнии.

Елена Валерьевна.

Егор.

Между ними было что-то большее, чем обыкновенная ссора, и это точно касалось папы. С одной стороны, каждый имеет право переживать горе так, как ему легче. С другой… Холодность и отстраненность Елены Валерьевны перечеркивали обжигающие слова: «горе», «траур», «утрата»… Но я гнала подобные мысли прочь, не желая встречаться лицом к лицу с чувством вины. Нельзя плохо думать о человеке просто так. Не может женщина потерять мужа и не скорбеть, не может мать потерять ребенка и не страдать от всепоглощающей боли. Не может! И если человек не плачет, это вовсе не значит, что его душа не сотрясается рыданиями.

Егор… Перед уходом он посмотрел на Елену Валерьевну так, что у меня мурашки по спине побежали. Казалось, я знакома со всей палитрой его взглядов, но нет…

– Да, скоро грянет гром, – тихо произнесла я и перевернула страницу учебника по биологии.

«Привези завтра суши, у родителей дурацкая экономия, денег мне теперь дают в два раза меньше», – написала Вика.

«Хорошо, если не забуду».

«Я напомню».

В семь я отправилась пить чай, но на последней ступеньке сердце дернулось и забилось чаще. Будто что-то случилось, и я немедленно должна обратить на это внимание. Неведомая сила заставила меня свернуть направо и немного пройти. Сколько же раз за последнее время я проделывала путь по этому короткому маршруту…

Нет, я не ожидала увидеть ничего нового, но… дверь была приоткрыта. Чуть-чуть. Дверь комнаты Павла была приоткрыта!

Шаг.

Еще один.

Переступить порог… Это так естественно и просто.

А потом закрыть дверь и втянуть в легкие как можно больше воздуха. Воздуха, хранившего частицы прошлого.

Закрыв глаза, я минут пять стояла неподвижно, вспоминая мгновения весны, лета и начала осени.

«…однажды мы с тобой сбежим куда-нибудь надолго… Дженни, от тебя невозможно оторваться… Ладно уж, отпускаю тебя, но через десять минут жду в столовой… выпьем вместе кофе…»

Фразы Павла летели ко мне через время, смерть, через все на свете, они кружили в голове и превращались в еле слышную грустную и прекрасную мелодию. Я открыла глаза и устремилась к столу, чтобы прикоснуться к ноутбуку, ручке, ежедневнику, книжной закладке, стопке толстых тетрадей… Меня душили слезы, но и детская радость подпрыгивала в груди. Так бывает, когда очень долго о чем-то мечтаешь, и вот оно сбылось.

Но сил открыть шкаф не нашлось. Сейчас я не была готова увидеть одежду Павла. В другой раз…

«Наверное, Эмма забыла закрыть дверь после уборки».

Я легла на кровать, провела ладонью по подушке, затем обняла одеяло и подумала о том, что уйти отсюда нужно так же тихо.

* * *

– …посоветуй ему поскорее убраться отсюда!

– Я не желаю с тобой разговаривать в таком тоне!

– Вот и отлично! Можно подумать, это я попросил тебя об этом чертовом ужине!

– Егор, мы должны выяснить все раз и навсегда. И, пожалуйста, не кричи, почему бы не поговорить интеллигентно? Я не собираюсь радовать прислугу новыми семейными сплетнями.

– Мама, хватит. Ты решила начать новую жизнь. Вещи, насколько я понимаю, давно собраны. Так не тяни. Уезжай!

– Александр ждет в машине. Я очень надеялась, что он зайдет к нам, мы вместе выпьем хотя бы чай, и я смогу покинуть этот дом со спокойным сердцем. Почему ты противишься моему счастью?

– Счастью?.. Не могла бы ты напомнить, как давно погиб твой муж? Хотя, какое это имеет значение, если ты и при его жизни не вылезала из постели Ладыгина!

– Егор, ты забываешься!

– Я всего лишь говорю правду!

– Егор!

– Я догадывался, что ваши отношения зашли далеко, да и доброжелатели нашлись… Доброжелатели всегда умеют сказать пару нужных слов в подходящий момент. Но я все же, как дурак, твердил себе: «Это ложь!» и надеялся, надеялся, надеялся… Вот только ты, такая правильная и интеллигентная, даже не стала скрывать этого от меня после смерти отца. Считаешь, мне плевать? Не плевать, мама! Не плевать!

– Пусть Александр зайдет в дом и объяснит…

– Если он явится, я обещаю, что через пять минут тебе придется вызвать для него скорую помощь. Я не промахнусь! Ни в первый раз, ни во второй, ни в третий!

И что-то с грохотом полетело на пол.

– Егор!

Я проснулась от громких фраз, сотрясающих стены, и с удивлением обнаружила, что нахожусь в комнате Павла. Молниеносно соскочив с кровати, я прижалась к двери и попыталась понять, что происходит.

В гостиной ругались Егор и Елена Валерьевна. Но это не была простая ругань, это был тот самый гром, который может расколоть что угодно надвое. Слова летели, переплетались, взмывали, падали и щедро дарили мне ту информацию, в которой я так нуждалась… А еще они дарили боль и страх.

– Да, я не любила Андрея! Но я не собираюсь объясняться с тобой по этому поводу. Ты все равно ничего не поймешь. Благодаря мне, у вас с Павлом был хороший отец и достаток, и ты мог бы сказать мне за это «спасибо»!

– Спасибо! – голос Егора резанул не хуже остро заточенного ножа.

– Я имею право на счастье, и я имела его всегда!

– Отец имел точно такое же право!

– Никто не мешал ему осторожно встречаться с какой-либо женщиной. Так, чтобы никто об этом не знал. Все мужчины после сорока только этим и занимаются. Не моя вина, что это никогда не казалось ему интересным. Он был уж слишком семейным человеком.

– Что?!

– Ты поймешь меня позже, когда собственная жена начнет казаться тебе скучной. Не надо делать вид, будто в этом мире не существует измен! Почему ты не хочешь, чтобы я уехала по-хорошему? Александр все равно работает в фирме Андрея… То есть теперь в твоей и Дженни. Я рада, что завещание было написано, и мы унаследовали достаточно. Между прочим, я не запретила твоему отцу привести в дом незаконнорожденную дочь. Ты много знаешь женщин, которые на моем месте поступили бы так же?

– Уходи, – донесся до меня ледяной ответ. Я вполне могла представить выражение лица Егора, пожалуй, его можно было охарактеризовать как страшное. – И запомни… Ладыгин больше никогда не будет работать в фирме отца. Чтоб я его не видел! Даже не знаю, почему я терпел его до сих пор… Пусть убирается к черту! Да и зачем ему работать, если он отхватил столь обеспеченную женщину? Не волнуйся, свои доходы ты будешь получать точно в срок, как и положено.

– Ты не забыл, что разговариваешь с матерью?!

– Нет!

Пазл складывался, теперь я знала ответы почти на все вопросы.

От волнения пересохло во рту, и я сначала облизала губы, а затем принялась их нервно кусать.

С Ладыгиным я встречалась лишь однажды – на ужине в «Конте-Конти», когда папа представлял меня своим друзьям и знакомым. На мне было короткое голубое платье и бежевые туфли, я чувствовала себя невесомой и счастливой. «У меня самая красивая дочь на свете», – тогда сказал папа, и в его глазах засияла гордость.

На вид Александру Сергеевичу Ладыгину было лет тридцать пять, и его вполне можно было назвать привлекательным и уверенным в себе мужчиной. Высокий, широкоплечий, с короткострижеными черными волосами. Он напоминал успешного спортсмена, которому пришлось надеть деловой костюм. И Ладыгин был правой рукой папы.

– Ты прав, нам совершенно не о чем разговаривать. Если ты считаешь, что я должна уехать именно так – пусть! Однажды ты все поймешь. Да, я уверена, что дождусь извинений! И я скажу Александру, чтобы он уволился. Я не хочу, чтобы ты портил ему жизнь!

– Отлично! Завтра же кабинет освободят от его вещей! К этой сволочи я отправлю курьера с коробками!

– Егор!

– А как ты обычно называешь того, кто спит с женой друга? И скажи спасибо, что я выбираю выражения, когда говорю об этом!

В памяти всплыл еще один эпизод. Однажды я случайно подслушала разговор папы и Елены Валерьевны. Разговор, оставивший в душе неприятный след. Наверное, те самые доброжелатели намекнули и папе, что его жена не совсем честна, а он решил прямо спросить об этом. «…нельзя же верить подхалимам больше, чем мне… Ладыгин – приятель, друг… называй как считаем нужным. Но не более того. У меня с ним нет иных отношений, я не изменяю тебе», – ответила тогда Елена Валерьевна.

– Я не желаю тебя слушать. Боже, и это мой сын… Пусть Кирилл отнесет вещи к машине.

– Сама попроси его об этом!

«Папа, папа, папочка… – мысленно произнесла я и сжала губы. Вселенская обида набросилась на меня жадным зверем и принялась душить. Сначала папу разлучили с моей мамой, потом жена изменяла ему… – Почему так? Почему настолько несправедливо?»

Мне показалось, будто дверь стала обжигающе горячей, и я отошла от нее. Приблизившись к окну, я принялась ждать, когда появится Кирилл с вещами и когда Елена Валерьевна навсегда покинет этот дом. Хотя, возможно, и не навсегда, но точно надолго. И какое счастье, что прощаться с ней мне сейчас не нужно…

Кирилл четыре раза ходил за сумками и чемоданами. Исчезая с ними за воротами, где стояла машина Ладыгина, он возвращался и вновь проделывал тот же путь. Затем появилась Елена Валерьевна. Ее походка не изменилась: ровная спина, уверенный шаг, чуть приподнятая голова. Кремовое пальто расстегнуто, тонкий серый шарф лежит на плечах, в правой руке – серебристый клатч. Женщина с обложки глянцевого журнала, вечно молодая и красивая.

А потом ворота закрылись.

Я вернулась к кровати, легла и уже привычно обняла одеяло. Силы покинули меня, они вытекли, как молоко вытекает из разбитого глиняного кувшина. И о том, что мне нужно немедленно выбираться из комнаты Павла, я вспомнила только тогда, когда раздался громоподобный голос Егора:

– Дженни!

Дверь распахнулась, и мое сердце полетело в бездну. В ту самую, на дне которой в ожидании жертвы хорошо устроились острые камни и перекрученные коряги… «Давай, Дженни, иди к нам. Настал твой час».

Егор увидел меня и, наверное, очень быстро приблизился, но показалось, будто он шел целую вечность.

Прекрасная картинка… Я лежу на кровати Павла и обнимаю его одеяло… Хорошо, хоть одетая…

– Я запретил тебе появляться здесь. Как ты открыла дверь?

Каждое слово звучало, точно приговор, и я стала медленно подниматься, чтобы чувствовать себя более защищенной. Хотя что могло меня защитить? Физически я тянула лишь на цыпленка.

– Это получилось случайно, – выдохнула я, стараясь оградить Эмму от неприятностей.

По лицу Егора было многое ясно. В его душе клокотала злость на мать и, скорее всего, мысленно он продолжал с ней разговаривать (уже не выбирая выражений). Серо-голубые глаза потемнели, тяжелый взгляд разбирал мое тощее существо на молекулы, вены на шее вздулись. И я слышала оглушающий стук его сердца и ловила горячее дыхание.

– Я запретил тебе появляться здесь! – повторил Егор в два раза громче, и его щека дернулась. – Соскучилась по кровати, на которой кувыркалась с моим братом?

И он сделал еще шаг ко мне, сократив расстояние до метра.

Наверное, в жизни каждого цыпленка бывает такой отчаянный момент, когда он готов броситься на коршуна. Нет, не от смелости, а от страха. Когда терять нечего, когда лучше зажмуриться и атаковать врага, чем позволить смертельным когтям вонзиться в хрупкое тело. Но не только это буквально сорвало меня с места, я не могла простить Егору гадкого слова – «кувыркалась». Оно больно хлестнуло по лицу, ослепило и обрушило на меня горечь вселенской потери.

Я врезала кулаком в грудь Егора и замахнулась вновь, но через мгновение мое запястье было поймано и крепко сжато – молниеносная реакция, против которой у меня нет ни опыта, ни сил. Наши глаза встретились, и я, не выдержав напряжения, судорожно выпалила:

– Не смей так разговаривать со мной!

Дернув руку, я с удивлением обнаружила, с какой легкостью она выскользнула из ладони Егора. И я чуть не потеряла равновесие, оказавшись на свободе.

– Иди к себе, – хрипло произнес он, посмотрел на смятую постель, отвернулся и вышел из комнаты.

Тело била дрожь, и я обняла себя за плечи, чтобы немного успокоиться. Только в этот момент я поняла, что с отъездом Елены Валерьевны мы с Егором остались вдвоем на большей части дома. До бабушки близко и далеко… Теперь завтракать, обедать и ужинать мы будем чаще вдвоем, чем с кем-либо. На креслах, диванах и стульях будут оставаться лишь наши вещи…

Капли дождя в коридоре – кто-то из нас вернулся домой.

Аромат кофе – кто-то из нас держит в руках горячую чашку.

Приоткрытая дверь бассейна – кто-то из нас двоих плывет к бортику.

Свет в библиотеке – это Егор или я в кресле с книгой.

По лестнице вверх я поднималась быстро, перешагивая через ступеньку. Мне срочно требовалось отыскать точку опоры и успокоить душу. Моя бедная душа, ей сегодня досталось слишком много. «Соскучилась по кровати, на которой кувыркалась с моим братом?» Слова жалили, мучили, а отмахнуться от них не получалось.

Я решительно достала две коробки с краской для волос. Цвет – горький каштан. Горький – это хорошее слово, оно мое, оно и есть я.

Инструкция зашуршала, взгляд побежал по строчкам. Вроде все просто, я справлюсь. «Вылить… добавить… тщательно перемешать… нанести… подождать… смыть…» Нужно только найти подходящую кисточку.

Когда чуть позже я посмотрела в зеркало, я почувствовала некоторое успокоение. Мои волосы никогда не были светлыми, но теперь они были темнее, насыщеннее, а на бледной коже более отчетливо проявлялась россыпь конопушек.

«Волосы твои? Твои. Значит, ты можешь делать с ними все, что захочешь. И готовься, Егору это не понравится», – слова Кристины.

– Я не кувыркалась с твоим братом, я его любила, – произнесла я и твердо добавила: – и сейчас люблю.

Бабушка смотрела долго, будто подбирала слова, чтобы охарактеризовать изменения в моей внешности. Затем покачала головой и коротко вздохнула.

– Не могу сказать, что мне нравится, но твою красоту трудно испортить. Она природная и особенная. К сожалению, подростков уж очень тянет на перемены, и, наверное, я должна радоваться, что ты не перекрасила волосы в синий или зеленый цвет. – Бабушка усмехнулась и устроилась за столом. – Присаживайся. Я решила разобрать украшения и обнаружила довольно много забытых брошек. А забывать такое великолепие нельзя. Это все ручная работа, а некоторые экземпляры делались под заказ по моим эскизам. – На белоснежной скатерти в три ряда лежали различные брошки. Бабушка придвинула ближе одну из шкатулок и заглянула в нее, но потом все же медленно перевела взгляд на меня и недовольно добавила: – Давай договоримся, что больше никаких кардинальных перемен в твоей внешности не будет. Мне это категорически не нравится.

– В ближайшее время не будет, – пообещала я и села.

– Почему ты не в школе?

– Раз в месяц у нас семинар, поеду немного позже.

– Ты завтракала?

– Да.

– Одна?

– Да.

– Егор уехал рано, он заходил ко мне часов в семь.

Утром я отправилась к бабушке, желая поговорить о Елене Валерьевне. С одной стороны, вчера я услышала достаточно, с другой, я не представляла, какой будет наша жизнь дальше. Отсутствие еще одного человека в доме невозможно не почувствовать, даже несмотря на то, что Елена Валерьевна обычно пропадала надолго. Теперь я знала, с кем она встречалась…

– Я не видела Егора сегодня.

– Дженни, – бабушка взяла брошку-колибри, усыпанную мелкими разноцветными камушками, повертела ее и небрежно отложила в сторону. Видимо, это яркое украшение не слишком-то ей нравилось. – Тебе уже известно, какие перемены произошли в нашей семье. Все шло к этому. Скажу больше, я с нетерпением ждала, когда эта женщина покинет наш дом. Да, я не желаю произносить ее имя. Сейчас я как никогда сожалею о том, что помешала Андрею жениться на твоей маме. Мой сын мог бы быть счастливым… – Тяжелый судорожный вздох вырвался из груди бабушки, брови встретились на переносице, а кончики пальцев застучали по столу. – Но не будем об этом. Уверена, ты понимаешь, как сейчас тяжело Егору. Он не из тех людей, которые будут жаловаться или просить помощи, однако на него навалилось слишком много… – На этот раз бабушка посмотрела на меня холодно и испытующе. Неожиданно я поняла, что она скажет далее, и автоматически взяла первую попавшую брошь. В моей руке оказался маленький чертополох: колючий стебель с веерной шишечкой цветка и острый лист. Почти черное украшение с еле заметными серебристыми прожилками. Нарочно состаренное, выразительное и грубоватое. – Дженни, ты должна поддержать Егора. Будь чаще рядом с ним, всегда можно поговорить на отвлеченные темы, сходить в бассейн или выпить кофе. Проблемы бывают в каждой семье, главное – держаться вместе и проявлять чуткость друг к другу. Я рассчитываю на тебя.

Бабушке не требовался ответ. Она не собиралась принимать никаких возражений, они попросту не интересовали ее. «У каждого человека есть долг перед семьей. И обязанности. Дженни, настал тот момент, когда ты должна делать немного больше обычного», – уловила я в ее продолжительном взгляде.

– Мне нравится эта брошь, – чуть помедлив произнесла я и положила чертополох на скатерть.

– Да, – согласилась бабушка, – у нее удивительная аура, можно сказать – уникальная.

– Талантливая работа мастера.

Я перевернула брошь, увидела мелкую надпись и прищурилась, пытаясь прочитать слова.

– «Никто не тронет меня безнаказанно», – помогла бабушка. – Кажется в Шотландии есть рыцарский орден, символом которого является именно чертополох. Девиз этого ордена звучит именно так. Пожалуй… я подарю брошь тебе. Забирай.

– Спасибо.

Возвращаясь в свою комнату, я думала о том, что Егор последний человек на земле, с которым я хотела бы выпить кофе или сходить в бассейн. И, конечно же, это нежелание взаимно. У меня не хватало воображения представить, какой я получу взгляд, если произнесу: «Егор, давай я приготовлю кофе. Ты любишь с сахаром или без?» Скорее всего он ответит: «Дженни, подскажи, какой яд ты собираешься положить в чашку?»

Нет, я не стану лишний раз приближаться к Егору.

Ни за что.

Притормозив около лестницы, я спустилась на первый этаж, подошла к двери комнаты Павла, огляделась и осторожно нажала на ручку. У меня было такое ощущение, точно я собираюсь нарушить государственную границу, и через минуту из засады выскочат злобные и хорошо обученные овчарки…

Дверь бесшумно открылась.

Запрет снят?

Немного постояв на пороге, я достала из заднего кармана джинсов мобильник и открыла фотографию Павла. Он смотрел на меня и улыбался. Глаза искрились, волосы съехали на лоб. Вот сейчас он поднимет руку и привычно уберет челку назад… Но, нет… Не уберет…

Тяжело вздохнув, я развернулась и отправилась в свою комнату. Вечером Егор повезет меня к дяде и тете, и общаться с ним, безусловно, придется.

– Никто не тронет меня безнаказанно, – прошептала я заклинание и крепче сжала брошь в кулаке.

* * *

Варя сообщила, что я выгляжу более серьезной, загадочной и непреступной. И теперь, по ее мнению, на меня будут обращать внимание еще больше.

– Почему еще больше? Ты так говоришь, будто у меня каждый день по десять раз просят номер телефона. – Я улыбнулась и поймала свое отражение в зеркале раздевалки. «Неприступная и загадочная… Звучит неплохо, но это точно не про меня».

– Многие парни оборачиваются, когда ты проходишь мимо. Я это замечаю. А в пятницу Рыбаков интересовался, встречаешься ты с кем-нибудь или нет.

– У кого интересовался?

– У меня, конечно. – Варя пожала плечами, мол, ясное же дело, и повесила сменку и куртку на крючок.

– И что ты ответила?

– Что не делюсь личной информацией.

Варя уже многое знала обо мне, я рассказала ей про детство, неожиданное знакомство с папой и переезд в новый дом. Говорить про Павла и Егора было сложнее, и эта часть повествования получилась краткой и скомканной, но Варя точно все поняла. И, пожалуй, мне стало легче. Наверное, иногда просто необходимо выговориться.

– В два часа мы уже освободимся.

– Да, для нас приготовили всего три доклада. Не очень люблю семинары. – Варя сморщила нос и очки дрогнули. – Дженни, не поворачивай голову, там Никита Морозов, и кажется, он идет к нам.

– А он кто?

– Одиннадцатиклассник. Ты наверняка видела его раньше. Высокий и по меркам наших девочек – красивый. – Последние слова Варя произнесла шепотом, и стало ясно, что Морозов близко. Ее глаза недобро блеснули, и это было предупреждением об опасности.

– Привет, – раздался за спиной бодрый и уверенный голос, и я развернулась.

Конечно, я встречала этого высокого светловолосого парня и на переменах, и в столовой, и в спортивном зале во время сентябрьской баскетбольной битвы старшеклассников. Как не заметить Никиту Морозова, если рост у него приблизительно метр восемьдесят пять, а внешность, как у юного голливудского киноактера, явившегося на пробы к режиссеру и продюсеру? Но мои взгляды в его сторону всегда были автоматическими и скользящими, я никогда не интересовалась его именем или жизнью. Зачем?

Поправив очки, Варя вытянулась в струну и сжала губы. И такая реакция сообщала о том, что передо мной стоит не слишком-то достойный персонаж.

– Привет, – ответила я и сунула шапку в рукав куртки. Это дало мне несколько лишних секунд, чтобы подготовиться к… К чему? Я не догадывалась, что нужно от меня Никите Морозову, но нервы напряглись, а движения стали дерганными.

Варя промолчала.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– Еду в гости к родственникам, – честно ответила я.

– Может, сходим куда-нибудь вдвоем?

Никита Морозов представляться не стал. Наверное, предполагалось, что мне известно его имя. Привалившись плечом к дверному косяку раздевалки, он начал пристально изучать меня, чем, вероятно, хотел смутить. Но школа жизни у меня была суровая (тетя, дядя, двоюродная сестра Вика и Егор), и этот липкий взгляд я выдержала почти спокойно. Сердце пару раз дернулось, но щеки не порозовели и голос не подвел.

– Нет, спасибо. Меня будут ждать родственники, – быстро ответила я, пряча удивление и, пожалуй, еще испуг. Если бы на моем месте оказалась Вика, она бы непременно подарила Никите пленительную улыбку и поддержала беседу уверенно и легко. Она никогда не испытывала неловкости, общаясь с противоположным полом, у меня же похолодели пальцы рук и ног.

Я опасалась, что Морозов предложит встретиться завтра, но он лишь усмехнулся, отлип от дверного косяка, вышел из раздевалки и неторопливо направился к лестнице. А я резко повернула голову к Варе и спросила:

– Что это было?

– Ты ему понравилась, – сообщила она тем тоном, которым обычно в судах зачитывают приговор. – И ничего удивительного в этом нет.

– Этого не может быть.

– Почему?

– Ну… Потому что.

– С аргументами у тебя плоховато. – Варя тяжело вздохнула, подхватила с пола рюкзак и многозначительно добавила: – Уверена, Никита от тебя не отстанет, он не любит, когда ему отказывают.

– Я не собираюсь с ним встречаться.

– Это хорошо, вот только придется держать оборону. Про Морозова говорят всякое. Я, конечно, правды не знаю, специально же меня никто в его тайны не посвящал, но… Девчонки часто обсуждают Никиту перед физкультурой. Перечисляют его гадкие подвиги и при этом, что удивительно, многие мечтают о свидании с ним. Как так? Не понимаю. – Варя пожала худенькими плечами. – В конце сентября он бросил Инну из параллельного. Не помню ее фамилию… И вроде после этого Морозов разослал друзьям ее не слишком-то приличные фотографии. Может, врут… Но в первых числах октября она ушла из нашей школы.

– Только этого мне не хватало… – Теперь уже я тяжело вздохнула.

Даже если бы Никита Морозов был самым замечательным на свете, ему не нашлось бы места в моем израненном сердце. Оно было занято раз и навсегда. И я не желала каких-либо перемен ни сейчас, ни через тысячу лет. Когда мы с Варей зашли в лекционный зал я испытывала лишь дребезжащий непокой от случившегося. Хотя нет, неприятный осадок все же остался в душе, мне вовсе не понравился оценивающий взгляд Морозова. И чтобы отвлечься, я принялась думать о предстоящей встрече с няней.

Как же я соскучилась по Лизе!

Наши телефонные разговоры получались продолжительными лишь ближе к десяти часам, когда няню уже никто не дергал, и уборка с приготовлением завтрака, обеда и ужина оставались позади. Но последнее время Лиза стала раньше ложиться спать, видимо, возраст и усталость требовали большего отдыха. Семьдесят один год – это очень много, для того чтобы так работать. Но другой жизни Лиза категорически не хочет.

«Человек не должен останавливаться, моя бабушка трудилась на земле до восьмидесяти трех лет, и я буду», – на прошлой неделе сказала Лиза, когда я в очередной раз волновалась о ее здоровье.

– Давай сядем здесь, – предложила Варя, кивая на первый ряд.

– Хорошо.

«Домой приеду к пяти, будь готова», – пришло сообщение от Егора, и я сразу коснулась волос. Показалось, будто они еще пахнут краской.

* * *

Вес прибавлялся понемногу, но для моего тощего состояния даже такие темпы являлись весомыми. Отражение в зеркале уже «не радовало» синяками под глазами, впалыми щеками и шеей, как у общипанного куренка. И я не походила на осенний листок, с которым легко и непринужденно справится первый же порыв ветра.

Наверное, Варя права, новый цвет волос добавил внешней строгости и уверенности. Но в душе все еще кричали чайки и непрерывно рябило море, поднимая со дна песок…

К поездке я готовилась тщательно. Во-первых, я не хотела напугать няню своим видом. Лиза непременно разволнуется и потом еще долго будет переживать. Во-вторых, мне требовалась защита от Вики, а одежда и макияж могли помочь в этом. Это как надеть на себя броню и нанести на лицо боевую раскраску, вдохновляющую на встречу с противником. Конечно, я, как обычно, выбрала умеренный макияж, но рука потянулась к помаде чуть ярче, а среди теней победили серебристо-лиловые.

Широкие серые джинсы и объемный джемпер сливового цвета скрыли худобу. Однако мне требовалось что-то еще – последний штрих. Не раздумывая, я приколола на грудь брошь-чертополох. И теперь я была уверена, что любые слова Вики и тяжелые взгляды Егора рассыпятся, встретившись со мной.

Ближе к пяти часам я спустилась на первый этаж и устроилась на диване с чашкой чая и учебником по биологии. Параграф о борьбе за существование и естественном отборе оказался коротким, и я его выучила довольно быстро. Перечитав на всякий случай высказывания Дарвина на эту тему, я перевернула страницу.

Хлопнула дверь, и послышались приближающиеся шаги.

– Дженни, – раздался голос Егора.

Я подняла голову, закрыла учебник и неожиданно для себя резко встала.

– Я готова, мы можем ехать.

Мы не виделись с того момента, как поругались в комнате Павла, и сейчас казалось, будто прошла тысяча лет. Нет, не потому что забылась яростная ссора или перестала душить обида, а потому что между нами вырос прозрачный ледяной айсберг. Я не чувствовала ничего, но только одну долгую минуту…

Егор нахмурился, шумно вздохнул, сделал шаг и спросил так, будто речь шла об измене государству:

– Зачем ты покрасила волосы?

В его глазах появилось раздражение, которое увеличивалось, увеличивалось и увеличивалось… Пока не превратилось в… гнев?

– Захотелось, – произнесла я то единственное, что было возможно и вспомнила каждую фразу, сказанную Кристиной. Кажется, мой маленький бунт удался, но я еще вовсе не победитель. И, честно говоря, я не знала, как вести себя дальше. Если я не сделала ничего плохого, то должна ли я оправдываться? А если начну оправдываться, то не проиграю ли?

– Мне не нравится твой ответ. – В голосе Егора прозвенел металл, и я получила один из тех взглядов, которые способны вытянуть все силы и парализовать. Собственно, это и стало со мной происходить. – Завтра же я отвезу тебя в салон, и тебе вернут твой цвет волос.

– Нет. Он будет не мой. Это будет подделка! Просто другая краска! – не выдержав напряжения, выкрикнула я. – Это мои волосы, и я могу делать с ними все, что угодно!

Егор в костюме и белой рубашке производил впечатление всесильного. После смерти папы и Павла он стал выглядеть старше своих лет, и сейчас на меня давило еще и это. Я видела, как напряжено его лицо, и я понимала, насколько ему не понравились перемены в моей внешности. Вернее то, что я совершила этот «террористический акт» самостоятельно.

– Ты должна думать только об учебе! – резанул Егор, но в этот момент, его взгляд опустился ниже и замер на моей груди. – Откуда у тебя эта брошь?.. – совершенно другим тоном спросил Егор и быстро заглянул мне в глаза, собираясь, видимо, прочитать в них ответ. Его брови были удивленно приподняты, будто только что произошло невероятное событие, способное изменить чуть ли не миропорядок.

– Бабушка подарила, – осторожно ответила я и на всякий случай прижала биологию к груди.

– Да, конечно… глупо было спрашивать… – произнес Егор еле слышно, а затем быстро и требовательно спросил: – Что написано на оборотной стороне?

Еще секунду назад я думала, что хуже быть не может, но теперь я просто не понимала, чего ждать. И как я могла озвучить ту фразу, если сейчас она станет вызовом, угрозой или… достойным ответом. Ответом тому, кто ненавидит меня и постоянно причиняет боль.

– Мы опоздаем, нужно ехать, – превратившись в сдувшийся шарик, торопливо произнесла я и сделала попытку устремиться к двери.

Но Егор схватил меня за плечи и притянул к себе, как тряпичную куклу, не получившую при рождении самых обыкновенных костей. Нас разделяли теперь десять сантиметров и учебник биологии. Если меня когда-нибудь спросят, какой мой самый любимый предмет в школе, я без промедления отвечу: «Биология!»

– Дженни, так что написано на брошке? – На губах Егора появилась насмешливая улыбка, и, наверное, именно она придала мне силы. Или разозлила.

– Никто не тронет меня безнаказанно, – произнесла я, и хватка Егора мгновенно ослабла.

– Правильно. – Он медленно опустил руки.

– Это девиз рыцарского ордена в Шотландии.

Я сообщила это так, будто присутствовала на олимпиаде по истории и отвечала на самый сложный вопрос. Слова прозвучали четко и уверенно. Я уже сроднилась с чертополохом и действительно чувствовала от него особое тепло – защищающее.

Егор помолчал немного и с усмешкой произнес:

– Нет, это девиз хозяйки броши. Во всяком случае, мне кажется именно так.

* * *

В машине я молчала, хотя душу и терзали два вопроса: можно ли в ближайшее время съездить на кладбище и можно ли заходить в комнату Павла? Если первый вопрос я еще могла задать, то второй превращался в колючий плод каштана и застревал в горле.

Вике всегда нравился Егор, и я догадывалась, приблизительно по какому сценарию пройдет наша встреча. Кокетливые слова, томные взгляды, осторожные провокации и тысяча стрел в мою сторону. Если бы Егор был младше или имел другой характер, то Вика непременно бы вцепилась в него мертвой хваткой и не отпускала. Но он не давал повода хоть к какому-либо сближению и подступиться к нему не представлялось возможным. А получить насмешливый отказ Вика уж точно не желала.

Я всегда чувствовала себя неловко, когда приходилось общаться с двоюродной сестрой в присутствии Егора. Будто именно я несла ответственность за ее неразборчивость, навязчивость, пленительные взгляды и прочие страсти. Иногда мне хотелось провалиться от стыда сквозь землю, но такой способностью, увы, я не обладала.

– Привет! Что так долго? Только не говорите, что на дорогах пробки, это самая заезженная отмазка, – с лучезарной улыбкой произнесла Вика, глядя на Егора. – Проходите, очень рада вас видеть. Дженни, ты перекрасила волосы? Ничего себе! Расскажи, как ты решилась на это? Ты же у нас консерватор. – И она звонко засмеялась, пропуская нас вперед. Зеркала шкафов мгновенно растиражировали точеное отражение моей двоюродной сестры. – И ты похудела. У тебя щеки впали… Н-да… А вообще я по тебе соскучилась.

К нашему приезду Вика готовилась, наверное, часа два. Ее прямые светлые волосы блестели и казались шелковыми. Тональный крем или пудра сияли перламутром, отчего макияж производил впечатление смелого и дорогостоящего. Тени и стрелки делали глаза кошачьими. Губы… Возможно, Вика их увеличила в какой-нибудь клиники, они были пухлее обычного и сразу притягивали взгляд. Слишком короткое красное платье щедро подчеркивало грудь. Вика выглядела так, будто собралась на вечеринку в ресторан, где гремит музыка, темнота побеждает свет, а в высоких бокалах искрятся алкогольные коктейли.

– Сначала попьем чай, поболтаем, а потом… Не знаю, что потом, – Вика пожала плечами и вновь улыбнулась. – Проходите в гостиную. Лиза сейчас накроет на стол, и мы поедим отличные пирожные. Кстати, мама с папой уехали, у них какая-то срочная встреча… Дженни, они просили передать, чтобы ты чувствовала себя как дома. – Вика убрала прядь волос за ухо, и длинная висюлька-сережка заблестела, поймав свет люстры. – Егор, ты тоже непременно чувствуй себя как дома.

– Спасибо, – ответил он, снял куртку и бросил ее на подлокотник кресла.

Несмотря на то, что я прожила в этих стенах много лет, я не ощущала здесь душевного комфорта. Теплые воспоминания были связаны исключительно с Лизой и ее заботой. А тетя, дядя… Они редко обращали на меня внимание, что, по сути, было большим плюсом.

Сейчас мне хотелось вновь взлететь по ступенькам на чердак и устроиться около окна с альбомом и карандашами. И пусть будет глубокий вечер, и на небе появится созвездие Большой Медведицы…

«Хотя теперь не получается рисовать».

Коротко вздохнув, я осторожно посмотрела на Егора и отметила, что у него хорошее настроение. Серо-голубые глаза блестели, улыбка играла на губах, а от сдержанности и жесткости не осталось и следа. Но Егор вовсе не подыгрывал Вике, он явно думал о чем-то своем и заодно играл роль положительного гостя.

– Дженни, не забудь показать свою комнату, – весело попросил он, обошел стол и выдвинул первый попавшийся стул. – Должен же я знать, как раньше жила моя младшая сестра.

– Я покажу, – устроившись напротив, торопливо ответила Вика. – Мама пока ничего не меняла. Сначала нам было не до ремонта… У папы появились некоторые проблемы, связанные с работой. А потом мы думали, что Дженни вернется.

– А сейчас как дела у Юрия Викторовича? – спросила я просто чтобы поддержать разговор.

– Скоро у папы все наладится. Оказалось, что один из его бывших одноклассников – весьма состоятельный человек. Мы три недели дружили семьями, и вот наконец зашел разговор о партнерстве по бизнесу. Папа очень доволен. Егор, а как у тебя дела? – Вика кокетливо наклонила голову набок и замерла, впитывая ответный взгляд Егора. Она собиралась сказать что-то еще, но сдержалась. Наверное, это был какой-нибудь комплимент, который сработал бы с семнадцатилетнем парнем, но в случае с Егором оказался бы совершенно лишним.

– Все идет своим чередом. Успех не придет, если каждый день его не приближать.

– Я запомню твои слова, уверена, они мне пригодятся. – Вика откинулась на спинку стула и недовольно протянула: – Где там Лиза? Я уже хочу чай с пирожными. Будут медовые и ягодные.

– Я помогу ей. – Воспользовавшись моментом, я устремилась в кухню.

С одной стороны оставлять Вику наедине с Егором было страшновато, я не представляла, что она может ему наговорить, с другой стороны, все мысли были о няне и мне не терпелось поскорее ее увидеть. Когда я распахнула дверь кухни, на моем лице сияла улыбка, а в глазах блестели слезы.

– Дженни, девочка моя… – выдохнула Лиза, как только меня увидела, и я, утопая в ароматах ванили и свежей выпечки, бросилась вперед и буквально прилипла к ее груди. Да так, что отодрать уж было невозможно.

– Лиза, Лиза…

– Какая же ты тощая, Господи! Да разве так можно! И что за цвет волос?

– Если тебе не нравится, я завтра же перекрашусь, обещаю. – Я уже не могла сдерживать слезы, они текли по щекам и почти сразу впитывались в мягкую кофту Лизы.

– Дайка я на тебя посмотрю. А ну-ка хватит рыдать, сколько ж можно. – Она отстранила меня и осмотрела так, как чуткий врач осматривает на диспансеризации. – Исхудала… Да, исхудала… – качая головой нараспев произнесла Лиза. – И повзрослела. Горе-то быстро человека серьезнее делает и на жизнь заставляет смотреть иначе. А волосы все вьются, и конопушки не потерялись, и глаза голубющие… Дженни, ты моя, Дженни…

Лиза тоже изменилась, и я отметила это с горечью. Как же не хотелось, чтобы она старела! Но я понимала, что с каждым годом возраст будет делать морщины глубже, седые волосы реже, а кожу суше. И круглое лицо няни будто сжалось, и сама она стала меньше. «Нет, нет и нет…» Я бы замотала головой, отрицая время, но Лиза не поняла бы моей реакции.

– Пожалуйста, переезжай ко мне. Я поговорю с бабушкой и Егором, они не будут против. Тебе не нужно работать, мы с тобой будем гулять в саду и Новый год отметим вместе. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… – затараторила я, надеясь на согласие. – Каждый человек должен непременно отдыхать, а я позабочусь о тебе. Вот увидишь, все будет очень хорошо!

Конечно, и Егор, и бабушка вполне могли и не согласиться на переезд Лизы, но я смогла бы их убедить. Вернее, я была готова на все, чтобы не оставить им выбора. Даже на шантаж.

– Вот еще глупости. – Лиза недовольно фыркнула, сняла фартук и повесила его на спинку стула. – Не собираюсь я пухнуть от безделья, не в моих это правилах. Не умею я так жить и не стану этому учиться. – Лиза кивнула на блюдо с пирожными и добавила: – Бери сладкое, а я понесу чай, а то Вика нас начнет звать, очень уж она ждать не любит.

– После чая мы обязательно еще поговорим. В твоей комнате, ладно? Я бесконечно соскучилась по тебе.

– Конечно, – сразу оттаяла Лиза. Приблизившись, она погладила меня по плечу и руке. Не знаю, кого она больше успокаивала этим: себя или меня. – Какая же ты красивая стала, и как же на маму похожа… Ничего, жизнь наладится, ты потерпи немного.

Я вновь прижалась к Лизе, закрыла глаза и мысленно отправилась в прошлое, вспоминая свою жизнь в этом доме. Сколько хорошего было связанно именно с няней, я никогда не забуду тепло ее рук и ворчливые, но добрые слова.

«Ничего, главное не сдаваться, сейчас Лиза отказывается ехать со мной, но я буду потихоньку настаивать. Однажды она непременно согласится».

Спрятав улыбку, я подхватила тарелки с пирожными, подождала Лизу, и мы поплыли в гостиную. Теперь у меня появилась цель, и я во чтобы то ни стало решила ее добиться.

* * *

– Как же я завидую тем, кто давно окончил школу и учится в институте или в университете. Студенческая жизнь – это что-то особенное. Да, Егор? – Вика поднесла к губам белоснежную чашку и сделала маленький аристократичный глоток.

– Не знаю. Мне на подобное совершенно не хватает времени.

– А вечеринки?

– Я редко их посещаю.

Вика пыталась пробраться в душу к Егору, но это было совершенно бесполезно. На все вопросы он отвечал кратко, иногда с иронией, иногда с усмешкой. И на его лице не появлялась заинтересованность. Я же ела медовое пирожное и представляла, как Лиза пакует чемоданы и переезжает в наш дом. Конечно, тетя и дядя будут недовольны такими переменами, но потом они успокоятся и найдут себе другую женщину для уборки и готовки.

Думая об этом, я немного расслабилась и уже пропускала мимо ушей слова Вики.

«Только благодаря Лизе я познакомилась с папой, и теперь должна сделать для нее много хорошего. Представить только… рядом со мной будет жить близкий и родной человек…»

– А я не собираюсь отказываться от тусовок, – весело сообщила Вика. – Обожаю танцы! Особенно в темноте. Дженни, когда ты последний раз была на вечеринке? Надеюсь, ты хотя бы иногда развлекаешься, а не сидишь за учебниками день и ночь.

Бестактность Вики не знала границ, и я автоматически посмотрела на Егора. Моя двоюродная сестра видимо полагала, что похороны отца и брата – это та неприятность, о которой забываешь через несколько дней. Но моя душа разрывалась на части. Вряд ли я смогла бы объяснить это Вике, да и продолжать тему совершенно не хотелось.

Егор смотрел не на меня, а на брошь-чертополох. Похоже, слова моей сестры он пропустил мимо ушей. Или сделал вид, что не услышал. В его глазах застыли задумчивость и удовлетворение.

Не слишком-то приятно, когда кто-то дырявит твою грудь взглядом.

– В основном сижу за учебниками, – ответила я и торопливо встала. – Очень вкусные пирожные… Пожалуй, схожу на чердак, я раньше любила там рисовать.

– Когда ты помогала Лизе, я пообещала Егору устроить небольшую экскурсию по дому, так что встретимся… м-м… в твоей или моей комнате. Короче, найдешь нас, не заблудишься. – Вика засмеялась, радуясь, что сейчас я исчезну и не буду ей мешать производить неизгладимое впечатление.

На чердаке царил холод. Подхватив с кушетки плед, в который я часто куталась раньше, я приблизилась к узкому окну. Для Большой Медведицы еще рано, но я все равно принялась смотреть на небо, пытаясь отыскать хотя бы одну звезду. Детство… Оно прошло именно здесь. В любую погоду я рисовала в этой комнате с низким потолком, слушала стук дождя о крышу, смотрела, как метет снег, мерзла зимой и страдала от духоты летом. Но на чердаке так хорошо получалось прятаться от всех…

«Как жаль, что теперь я не могу рисовать. Нужно постараться и вернуть себе эту способность. Пусть даже получается плохо, но я должна пробовать, и однажды все получится».

Я надеялась, что Вика уже увела Егора на второй этаж, и именно теперь удастся поговорить с Лизой спокойно. Прошмыгнув в комнату няни, я плотно закрыла дверь и с удовольствием погрузилась в полутьму. Горела лишь настольная лампа, и сквозь окно пробирались рассеянные лучи фонаря. Конечно, можно было включить свет, но мы часто встречались с Лизой именно так, и это была наша особенная атмосфера.

– А теперь давай рассказывай, как поживаешь, – потребовала она, когда мы уселись на ее кровати.

– Немного одиноко, но это пройдет, – ответила я с коротким вздохом.

– Немедленно дай слово, что будешь нормально питаться. – Лиза нахмурилась, но на ее морщинистом лице было больше беспокойства, чем строгости.

– Даю слово. Да и Егор теперь следит за мной, есть заставляет.

– Это правильно, значит, выполняет обязанности опекуна.

– Угу, – кивнула я.

– Он тебя не обижает?

«Ну-у-у…» Мне категорически не хотелось врать Лизе, но и правду сказать я не могла.

– Нет. Мы с Егором не так уж и часто пересекаемся. Он работает и учится.

– А его мать?

– Она ушла от нас. То есть… – И я кратко и честно рассказала Лизе о Елене Валерьевне и ее связи с Ладыгиным. Проговаривая это вслух, я испытывала смешанные чувства: боль, облегчение, тоску, опустошение, и мне казалось, будто с каждым словом эта часть прошлого отдаляется, и я теряю с ней связь.

– Да как же так! Твой отец был очень добрым человеком… – начала Лиза, но тут же осеклась, заметив в моих глазах слезы. – Не переживай об этом. Значит так тому и быть. А что Егор?

– Он поругался с Еленой Валерьевной, и, зная его характер, сомневаюсь, что в ближайшие сто лет они помирятся.

Лиза расспрашивала про учебу, бабушку и Варю. И то гладила меня по руке, то одобрительно произносила: «Правильно, старайся…» или «Вот и ладненько». Мы болтали как в старые добрые времена, и от этого на душе было тепло и спокойно.

«Не понятно, как лучше поступить, – думала я, покидая комнату няни. – То ли сначала уговорить Лизу переехать, а потом обсудить это с бабушкой и Егором, то ли наоборот. Вероятность того, что я не получу согласия ни с той, ни с другой стороны – большая… Но кого убеждать в первую очередь, чтобы все прошло как можно быстрее и проще для Лизы?»

Поднявшись на второй этаж, я увидела, что дверь моей комнаты распахнута, и до меня донесся медовый голос Вики:

– Егор, тебе очень идет белая рубашка. Не люблю официальный вид, но костюмы – это явно твоя тема.

С весны ничего не изменилось: и письменный стол, и кровать, и шкаф стояли на своих привычных местах. Идеальная чистота сообщала о том, что в этой комнате больше никто не живет, и нет человека, который мог бы забыть на подоконнике блокнот или ручку.

Коснувшись кончиками пальцев гладкого дерева дверного косяка, я постояла немного, а потом решительно перешагнула порог. Так странно было видеть Егора, окруженного моей прошлой жизнью, и я сделала защитную попытку представить, что передо мной Павел… Но теперь это было трудно сделать, самообман почти сразу рассыпался в пыль.

Егор стоял, прислонившись к шкафу, сунув руки в карманы брюк. Его ленивая поза сообщала о расслабленности и вечной уверенности в себе. И комната мгновенно показалась меньше, чем она была на самом деле.

– Дженни, где ты ходишь? – спросил Егор и добавил с иронией: – Мы отчаянно скучали по тебе.

– Я немного поговорила с Лизой. Раньше она была нашей няней. Моей и Вики.

– О, не-е-т, – протянула Вика, возведя глаза к потолку. – Только не начинай рассказывать об этом.

– Почему? – из вредности спросила я.

– Потому что глупо разговаривать о мамках-няньках, когда рядом стоит мужчина. – И Вика многозначительно посмотрела на Егора. – А у меня предложение… Может, сходим в клуб? В пятницу или в субботу. Позовем друзей, будет весело. Я знаю отличное место, вот только столик нужно бронировать заранее.

Вика решила рискнуть. Если собирается большая компания, то предложение уже не звучит личностно. Но я отлично понимала, что главная цель – Егор. Думаю, это понимал и он.

– Я не смогу, – произнесла я, не сомневаясь, что позже за такой ответ получу три тонны обвинений в нелюбви к единственной двоюродной сестре.

– Для твоих друзей я уже мамонт, – усмехнулся Егор. – И клубы перестали меня интересовать года три назад. Все хорошо в свое время.

– У меня совершенно разные друзья. А ты вовсе не мамонт, хотя… Это смотря, какой смысл вкладывать в это слово. Мамонт большой, сильный, бесстрашный… – Вика наклонила голову набок и кокетливо улыбнулась. – Не буду уговаривать, если надумаешь, то сообщи. Мы всегда гуляем очень весело. Я покажу фотографии. – В глазах Вики промелькнуло недовольство, но все же она сохранила непринужденный тон и легкость движений. Подойдя к нам, она принялась листать кадры на мобильном телефоне. – Это мы выиграли тарелку с устрицами. Гадость ужасная, но нам все завидовали. А это на дне рождения Стаса… Кстати, ему девятнадцать лет. О, обожаю эту фотографию, я на ней получилась идеально…

Вика показывала фото и комментировала. Сменялись лица, интерьеры, бокалы, огни и барные стойки, а потом ее палец замер, и я увидела того, кто просто никак не мог оказаться на одной из таких вечеринок.

– Подожди… – услышала я свой голос.

– Узнаешь? – Вика повернула голову ко мне. По выражению ее лица я поняла, что эту фотографию она показала вовсе не случайно.

– Кто это? – спросил Егор.

– Никита Морозов. Он как раз сын того бывшего одноклассника, с которым папа теперь собирается вести бизнес.

– Никита Морозов… – эхом повторила я, не веря собственным глазам.

– Я знаю, что он учится в твоей школе. Когда он сказал мне, где она находится, я сразу поняла, что это твоя школа и есть. Помнишь, я тоже подумывала в нее перевестись? Мир тесен, не правда ли?

«Так вот почему Морозов подошел сегодня… Вика рассказала ему про меня и, наверное, тоже показала фотографию… А ему попросту стало любопытно…»

Я еле сдержалась, чтобы немедленно не сообщить об этом Варе.

– Да, я видела его несколько раз. Никита высокий, его трудно не заметить. – Голос не дрогнул, и это было хорошо. Не хотелось радовать Вику смятением. Я могла лишь догадываться о том, какая информация обо мне щедро перекочевала к Морозову. Мои привычки, мечты, желания… Конечно, это никому не интересно, да и Вика уже не так много знает обо мне нынешней, но все равно…

– Нам пора ехать, – произнес Егор и дежурно добавил: – Как-нибудь еще увидимся.

– Надеюсь, – ответила Вика и чуть вздернула подбородок.

«Я должна тебе кое-что рассказать… Никита Морозов приятель моей двоюродной сестры», – написала я Варе, как только устроилась на заднем сиденье машины.

«Откуда ты знаешь?»

«Она показала его фотографию. Морозов сын друга моего дяди. То есть Викиного папы».

«Ничего себе!»

«Он подошел из любопытства».

«Сомневаюсь».

«Почему?»

«Ты красивая».

«Я обычная. Да и дело не в этом».

«Она что-нибудь рассказывала о нем?»

«Нет, мы уехали».

«Это даже лучше, что Морозов приятель твоей сестры. Значит, можно не волноваться».

Варя просто не была знакома с Викой. «Вот именно теперь и нужно начинать волноваться», – застучало в висках.

Вечер получился нервным и слишком богатым на разные эмоции. Я закрыла глаза, чтобы расслабиться, но в этот момент мобильник загудел опять.

«Ты вела себя тысячу раз глупо! И на вечеринку могла бы согласиться ради меня. Ясно же, что я хочу провести время с Егором. У меня был отличный шанс, а ты все испортила. Ты хоть это понимаешь?»

Шанса у Вики не было даже самого малюсенького, но она вряд ли поверила бы мне.

«Ты его совсем не знаешь. Он не станет встречаться со школьницами».

«Ты могла бы помочь, а вместо этого перечеркнула мою мечту!»

«Ничего я не перечеркивала».

«Егор богатый, красивый, и, конечно же, опытный. Когда он на меня смотрит, у меня мурашки бегут по телу».

«Сочувствую».

«Что?»

«Я, наверное, не разбираюсь в мурашках…»

«Он говорил что-нибудь обо мне?»

«Нет».

«Ладно… Я напишу позже. И я тоже должна приехать к тебе в гости!»

У меня не было желания думать о Вике, и я с удовольствием переключила мысли на Лизу. Я представила, как именно она появляется в нашем доме и остается в нем навсегда. И это будет правильно.

– Я бы хотела еще раз съездить на кладбище к папе и Павлу, – произнесла я, глядя в спину Егора. И добавила тише: – И к маме.

– Хорошо. Если пообещаешь, что не упадешь опять в обморок.

– Обещаю.

Конечно, это условие было нелепым, вряд ли можно контролировать потерю сознания. Но таким образом Егор давал понять, что возиться со мной он не собирается, и у него слишком много дел, чтобы тратить время на мои диспансеризации.

Я бы предпочла поехать с Кириллом, но интуиция подсказывала, что Егор повезет меня сам.

* * *

Перед сном я зашла к бабушке и застала ее в задумчивом состоянии. Телевизор работал беззвучно, и она не обращала на него никакого внимания. На круглом столе лежал раскрытый журнал, рассказывающий миру о новых тенденциях в моде, а на кресле громоздились платья. Наверное, бабушка пересматривала свой гардероб. Она царственно стояла около окна спиной ко мне, скрестив руки на груди.

– Добрый вечер, Дженни, – угадала она мое присутствие. – Как съездили? Как твои тетя и дядя?

– Их не было.

– Ожидаемо, – бабушка повернулась ко мне лицом. На ее губах играла презрительная улыбка, адресованная моим родственникам. – Я рада, что ты пришла. У меня сегодня особенный вечер – вечер принятия решений.

– Уже страшно, – пошутила я.

– Во-первых, скоро Новый год. Для нас этот праздник не будет… радостным. Когда смотришь на пустые стулья за столом, сердце сжимается от боли. Но мы должны поднять бокалы под бой курантов и загадать желания. Иногда мне кажется, что жизнь на земле держится именно на этих новогодних желаниях. Сколько людей… И все хотят счастья. Почти все. – Бабушка усмехнулась. – Каждый следующий год – это неразгаданная тайна. Мы не знаем, куда поведут нас дороги, какие люди встретятся на пути, какие надежды вспыхнут в душе, и какая радость постучится в наш дом. Да, радость. Нужно ждать только хорошее. – Она подошла ближе. – Сначала я думала, что нам стоит отметить Новый год в «Конте-Конти», потом рассматривала вариант относительно другого ресторана, но сердце так просило остаться дома…

– Я согласна с твоим сердцем. – Приблизившись, ответила я.

– Да, сейчас мы не готовы к веселью. Оно нам попросту не нужно. Оно чужое и раздражительное. Но я хочу, чтобы ты перестала выглядеть болезненно и вновь научилась получать удовольствие от жизни. Это важно, Дженни. По многим причинам важно. И ради этого я готова организовать любое застолье. Твой папа поддержал бы меня… Родители счастливы лишь тогда, когда счастливы их дети.

– И что ты решила?

– Все же отметим дома. Но с января пусть начнется другая жизнь. Я вернусь к своим подругам, а у меня их осталось не так уж и много. Мы будем встречаться, пить чай и разговаривать обо всем на свете, как и раньше. И пусть театры и концертные залы распахивают перед нами двери. Собственно, это было моим вторым решением. – Бабушка сфокусировала взгляд на моей груди, теперь уже она внимательно смотрела на чертополох. – Андрей хотел, чтобы ты путешествовала, а значит, нужно спланировать поездку на лето. Или еще на весну… Как у тебя с учебой? Догнала одноклассников?

– Почти.

– Это хорошо. Но без сопровождения ты путешествовать не сможешь… Надеюсь, Егор найдет время для отдыха. Вы остались одни. Я ни в счет. Я лишь тень этого замка.

Бабушка тихо засмеялась, а я с тяжелым вздохом подумала: «Нет, мне точно не нужны такие путешествия».

* * *

Эмма принесла на завтрак блинчики, и по столовой полетел аромат ванили. С аппетитом теперь у меня все было в порядке, если, конечно, не принимать в расчет то, что далеко не с каждым человеком хочется есть и пить вместе. Заняв свой стул, я налила чай, придвинула тарелку и ровно произнесла:

– Приятного аппетита.

– И тебе тоже, – ответил Егор, разворачивая финансовую газету.

«Когда Лиза переедет к нам, я буду завтракать с ней».

В семь утра Вика прислала пять сообщений. По сути, они являлись копией вчерашних и не требовали ответов (я по-прежнему считалась виноватой во всем). Доедая второй блин, я пришла к выводу, что у Егора все же есть одно положительное качество: он сдержан в отношениях с противоположным полом. Если бы это было не так, то Вика бы точно исполнила все свои эротические мечты уже сегодня ночью. И, возможно, сейчас тоже бы ела блины, сидя на соседнем стуле.

– Сколько у тебя уроков?

– Семь.

– Я посмотрел твои оценки… Довольно сносные, – усмехнулся Егор. – Не задерживайся.

Я бы назло задержалась минимум на три часа, но мне было неудобно перед Кириллом. Он часто не уезжал, а просто ждал меня поблизости, чтобы отвезти домой.

Поговорив сразу после завтрака с Лизой, я решила не торопить ее и не настаивать на переменах без подготовки. Лучше взять неделю на обдумывание стратегии. Мне требовались хорошо заточенные аргументы, против которых ей будет трудно устоять. То есть в небольшом количестве они имелись, но представляли собой эмоциональный сумбур и только.

– Я собираюсь выучить английский в совершенстве, – сообщила Варя на третьей перемене.

– Наверное, мне тоже нужно, – рассеянно ответила я, оглядываясь по сторонам.

– О чем ты думаешь? Ты вроде здесь, а вроде и нет.

– Может, у меня галлюцинации, но… Мне кажется, я стала гораздо чаще видеть Никиту Морозова. Возможно, я раньше не обращала на него внимания… И он все время смотрит на меня.

– Да? Понаблюдаем… – протянула Варя, поправила очки и осторожно повернула голову сначала направо, а потом налево. – Стоит около автомата с шоколадками.

– Ага.

– Думаешь, посмотрел наше расписание?

– Кто его знает…

– А что тебе о Морозове рассказывала сестра?

– Практически ничего. Как я поняла, они познакомились относительно недавно, но уже побывали на нескольких вечеринках. Вика очень общительная и друзей у нее много.

– Лучше бы на тебя смотрел кто-нибудь другой, – мрачно подвела итог Варя.

«Лучше бы на меня никто не смотрел», – мысленно произнесла я.

Полдня я чувствовала себя неуютно, даже на уроках оставалось ощущение, будто Морозов поблизости. Было в его взгляде что-то неправильное, и в душе из-за этого царила слякотная погода. И еще меня мучил вопрос: «Разговаривает он обо мне с Викой или нет?»

Портреты всегда получались плоховато. Мне никак не удавалось достичь необходимого объема, и выходило не то чтобы совсем плоско, но далеко не идеально… Я знала, что нужно учиться работать с тенями, но никогда не задумывалась о репетиторе. Наверное, потому что к рисованию относилась как к чему-то личному. Можно сказать, это был мой необычный дневник, и представлял он собой не толстую потрепанную тетрадь в клетку или линейку, а кучу блокнотов, папок и листков.

А вот пейзажами я почти всегда оставалась довольна. Именно поэтому долгожданное возвращение в мир акварели и карандашей я решила начать с пейзажа. Если постоянно пробовать, то рука вспомнит. Или мозг… Последнее время я часто себе это повторяла. Я пока не понимала, что именно переклинило в моем организме.

Устроившись в библиотеке около окна, посмотрев на заснеженные яблони, я улыбнулась. Первый снег. Он все утро валил крупными хлопьями, будто хотел продемонстрировать, как сильно скучал по земле.

– Эти яблони я рисовала, когда папа и Павел были живы… – тихо произнесла я, вспоминая тот день.

Хорошо, что в нашей школе по субботам не учатся, однако ближе к четырем мне предстояло поехать на соревнования. Я не участвовала в спортивных стартах, но обещала поболеть за нашу команду. Всегда же приятно, когда кто-то со скамейки бодро кричит: «Вперед! Давай! Мы – сила!» И я собиралась кричать от души, чтобы поддержать девчонок. Тем более, что Варя вызвалась лезть по канату. Она маленькая и хрупкая, но, как оказалось, сильная. По канату к потолку она буквально взлетала, и никому не удавалось ее победить.

Усаживаясь рисовать, я надеялась на то, что после нескольких минут упертость и настойчивость все же разрушат невидимый барьер под названием «Не могу». Главное, не останавливаться. Но уже через пару минут, рука стала каменной, в горле застрял дурацкий ком и захотелось отшвырнуть карандаш.

Проблема была не в том, что я не могла провести линию или обозначить забор…. Я теряла желание рисовать, его будто вытягивали из меня неведомые силы. Я не доводила эту самую линию, не дорисовывала забор и начинала испытывать отчаяние. Но я терпела и не останавливалась. Делала второй подход, третий, доделывала начатое и… И в результате получала лоскутное одеяло. Тот момент, когда потеряны пропорции, когда не любишь то, что получилось, когда злишься и признаешь свою никчемность. И главное – это таинство не приносило того самого душевного удовольствия. Да и не было это таинством.

– Ерунда, – с отчаянием выдохнула я и отвернулась от альбома.

Сначала я отправилась в свою комнату и пересмотрела старые рисунки. Просто так. Они возвращали меня в прошлое, в те дни, когда я была счастлива. А потом я устремилась в комнату Павла.

Егор уехал сразу после завтрака, и я не опасалась встретить его на лестнице или в гостиной. Каждое утро я отправляла ему сообщение, которое содержало только цифру моего веса. Мне было проще написать, чем сказать… Вес прибывал медленно, но верно, и, наверное, Егор посчитал вопрос решенным.

«Раз дверь открыта, значит, не запрещено», – оправдала я свою смелость.

Меня отчаянно тянуло к одежде Павла, но в тоже время дотронуться до нее было невероятно тяжело. Я была уверена, что Эмма не стирала ее, и футболки, пиджаки, свитера до сих пор хранят тепло… То есть…

Приблизившись к встроенному шкафу, я медленно подняла руку и отодвинула дверцу в сторону. На вешалках и полках все было по-прежнему, как и при жизни Павла.

Я хорошо помнила эту плотную серую рубашку, она гармонично смотрелась в сочетании с самой обыкновенной белой футболкой. Осторожно коснувшись рукава, я будто услышала голос Павла:

«Дженни, у нас с тобой сегодня тяжелый день, не забыла? Вернее, он тяжелый для меня, ходить с девчонками по магазинам – дело непростое…»

Белый джемпер с тонкой голубой отделкой на воротнике и манжетах… К нему отлично подходили белые кроссовки.

«Откуда ты взялась? Вот откуда ты взялась… Наверное, только ты умеешь так радоваться простому цветку…»

Официальный серый костюм. Глаза Павла становились темнее, когда он его надевал.

«Да если б я знал, что со мной происходит… Если бы мне кто-нибудь раньше сказал, что я не смогу контролировать себя рядом с пятнадцатилетней девчонкой, я бы рассмеялся. Не обижайся, это правда. Дай мне время, Дженни…»

Еще одна рубашка. С карманом на груди и коротким рукавом. Приятная мягкая ткань фисташкового цвета.

«Отличные конопушки… Иди ко мне, Дженни… Ты уж давай расти побыстрее, а то отец мне всыплет хорошенько. И будет прав…»

Уютный бежевый свитер. Я помню, как приятно прижиматься к нему щекой…

«А теперь закрывай глаза и спи. Я уйду, когда ты уснешь…»

Слезы потекли по щекам, я резко вытерла их и закрыла дверцу шкафа. «Вот и все, вот и все, вот и все…» – полетели пулями слова в голове, и я сжала виски ладонями чтобы остановить эту боль. Но я знала, что это еще не все.

– Егора нет, и я могу зайти в кабинет папы… – слетело с губ.

Я бы и раньше сто раз это сделала, но кабинет занял Егор, и не так-то просто было решиться. И, конечно, теперь там лежали и его вещи тоже.

То ли в эту минуту в душе появилось больше отваги, то ли трусости поубавилось, но я вышла из комнаты, плотно закрыла за собой дверь и приняла твердое решение нарушить еще одну границу. Я хотела увидеть массивный стол, за которым сидел папа, полки с книгами, фотографии на стене (черно-белые города и спокойное небо над ними), большое окно с видом на сад, стулья с мягкими серыми спинками…

Здесь пахло чернилами и новыми книгами. Не знаю, почему показалось именно так. На краю стола возвышались черные папки, а сверху лежала газета. Раньше около деревянной подставки стояли наши фотографии: Елена Валерьевна в длинном красном платье с бокалом в руке, Егор и Павел вместе на футбольном поле (им лет по четырнадцать) и я в джинсах и голубой футболке на фоне нашей беседки. Конечно, количество рамок теперь должно было сократиться до одной.

Но я ошиблась, Егор убрал лишь фотографию матери, а мою оставил… И это было странно и необъяснимо. Если человек раздражает, и ты его терпеть не можешь, то зачем на него часто смотреть?

«Может, из-за папы не стал убирать…»

Я села в большое удобное кресло с высокой спинкой, положила руки на подлокотники и задержала дыхание, впитывая секунды. Как хорошо, что у меня отличная память, и я могу убегать в прошлое. Хотя бы иногда.

«Дженни, если бы ты знала, как я счастлив. Я сожалею лишь об одном – что не растил тебя с самого рождения…»

– Мне тоже жаль, папа…

Наверное, я была бы самым счастливым ребенком на свете, если бы мои родители не расстались. Теперь-то я понимаю, как все в этом мире зыбко.

«Честно говоря, я бы предпочел другое место для отдыха, более уединенное и комфортное, но сейчас думаю, ты сделала правильный выбор. У меня ощущение, будто я помолодел лет на двадцать. Завтра утром обязательно купим свежую выпечку и будем пить чай на балконе…»

– Хорошо, что мы с тобой слетали в Черногорию. Это так здорово, что море показал мне именно ты.

Выдвинув верхний ящик тумбы, я заглянула в него и разочарованно вздохнула. Здесь уже царил мир Егора: визитки, наручные часы, планшет, глянцевый журнал про машины, а под ним… Ежедневник. Черный с оригинальной мятой обложкой: будто кто-то всесильный приплюснул морские волны, а затем разгладил их. И лента-закладка, на кончике которой прикреплен миниатюрный кинжал. Именно этот ежедневник я подарила Егору на день рождения.

Почему-то руки дрожали, когда я осторожно вынимала его из ящика. Я точно помнила, что листы не датированные, а значит, их можно было начать заполнять в любой день. Нет, я не собиралась открывать ежедневник, это все равно что сунуть нос в личную жизнь человека. Да и что я там увижу? Мой подарок ничего не значил для Егора. Я бы и не дарила его, но невозможно так поступить, если в семье день рождения у братьев-близнецов.

Нет, я не собиралась открывать ежедневник.

Точно, нет.

Но я его открыла…

Просто так.

Не знаю почему.

Это получилось само собой.

Автоматически.

Листы были гладкие, разлинованные, чистые, и не имелось записей ни на первой, ни на второй, ни на третьей страницах. Я листала уже просто так, слушая шелест, постепенно расслабляясь, но потом промелькнула размашистая надпись, и я быстро вернулась к ней.

В верхнем углу от руки: «Май».

Крупно наискосок посередине: «Привет, Дженни».

– Май? Что у нас в мае? Вроде ничего… – прошептала я, но потом вспомнила, что именно в мае я появилась в этом доме и познакомилась со всеми членами семьи. И с Егором тоже. «Но зачем ему об этом помнить? Какая ему разница?»

И до следующей надписи я добралась не сразу.

В верхнем углу: «Конец июня».

Ровно посередине: «Отпуск с Дженни».

Скорее всего, это бабушка попросила Егора съездить со мной куда-нибудь. Она любит составлять планы, а потом делает все, чтобы они непременно осуществились. Сам бы он вряд ли захотел потратить на меня время.

Далее я довольно быстро наткнулась на страницу с датой моего рождения.

«Семнадцать лет», – было написано торопливо, строка убегала вверх.

– Наверное, Егор боится забыть, сколько лет мне исполнится, – насмешливо протянула я и, уже чувствуя любопытство, вновь принялась переворачивать листы. Совесть перестала терзать душу, потому что все записи были обо мне. И, по сути, я превратилась в разведчицу, которая должна срочно узнать предполагаемое расположение вражеских войск.

Однако в груди дрожал маленький тончайший нерв, и я очень хотела, чтобы он затих побыстрее. Но он не затих. Когда я перевернула последний разлинованный лист и увидела раздел, предназначенный для заметок, он прожег внутри дырку.

«Пашка, если б ты знал, как тяжело… И еще… прости».

Я не догадывалась, из-за чего Егор просил прощение у Павла, но неожиданно меня накрыло звенящее желание немедленно уйти. Будто на меня кто-то смотрел, будто я видела что-то запретное и эта фраза каким-то образом касалась меня… Я захлопнула ежедневник так, что кончики пальцев закололо иголочками, а руки вновь задрожали. Отправив его обратно в ящик, я торопливо покинула кабинет и твердо решила больше никаких разведок не устраивать. «И еще… прости», – слова не отпускали, они летели за мной вверх по лестнице.

* * *

В зеленых спортивных штанах и оливковой футболке Варя выглядела, как травинка, случайно выросшая в спортивном зале. Улыбнувшись и махнув мне рукой, она заняла свое законное последнее место в шеренге одноклассников и приготовилась к началу стартов.

Каждая команда состояла из двенадцати учеников и была готова к бою. Но я надеялась, что по итоговым очкам победим именно мы. Шансы на это были приличные, потому что пять участников с нашей стороны в свободное от учебы время занимались довольно профессионально различными видами спорта. Раздался свисток, и все заорали как ненормальные, хотя пока никто никуда не бежал, а просто физрук объявил начало мероприятия.

Сначала мы проигрывали, потом рванули вперед, затем была довольно смешная эстафета, где наша команда нарушила правила и получила штрафные круги, потом молодчина Петька Метелкин отжался столько раз, что зал взвыл от восторга и зависти. Я старательно болела за наших, поддерживая в каждом состязании. И вот наконец-то канат! Варя одернула футболку, потерла ладони и приготовилась.

Именно из-за того, что мое внимание было приковано к ней, я не заметила, как подошел Морозов и сел рядом. То есть, когда он садился, я его уже увидела.

– Привет. – Он вытянул ноги, усаживаясь поудобнее, и добавил: – Твои неплохо справляются. Сейчас вторые, но все возможно.

– Мы победим, – коротко ответила я и вновь посмотрела на Варю, надеясь, что на этом наш разговор и закончится.

– А почему ты не участвуешь?

– У меня нет выдающихся способностей.

«А еще я нудная, скучная, депрессивная, однообразно одеваюсь, не хожу на вечеринки и в ближайшие сто лет не планирую встречаться с молодыми людьми». Очень хотелось добавить эту фразу, чтобы Морозов мгновенно потерял ко мне интерес, но я промолчала. Интуиция подсказывала, что это не сработает, а Никита слова вполне может принять за кокетство.

– Мне кажется, ты ошибаешься. И я готов доказать тебе это. – Он придвинулся ближе.

– Не нужно, – ответила я, не поворачивая головы.

Физрук дал команду, и участники рванули по канату вверх. Это был отличный момент улизнуть от продолжения разговора, я подскочила со скамейки и с удвоенной силой начала кричать: «Варя, давай! Варя, вперед!» Не представляю, чтобы, моя двоюродная сестра, стала так себя вести рядом с Морозовым. И был шанс, что Никита вот прямо сейчас потеряет ко мне интерес и уйдет. Но он продолжал сидеть.

Из травинки Варя превратилась в упрямую олимпийскую чемпионку, не знающую усталости. И было сразу понятно, кто станет бесспорным победителем.

– Варя, Варя! – скандировала я.

– Да ясно же, что она первая, садись уже, – раздался за спиной голос Морозова.

Но мне требовались минуты, чтобы собраться и выглядеть хладнокровно. «Он не уйдет просто так… Варя, спаси меня…» Но она не могла, потому что победно висела под потолком и только начинала спускаться. Однако именно с этой высоты Варя увидела мое трагичное положение и показалось, что ее брови встретились на переносице. Заметить подобных нюансов я не могла, но чувствовала.

Вернувшись на скамейку, я решила отвечать на вопросы односложно. По мере возможности.

– Пойдем сегодня или завтра в кино, – сразу предложил Морозов, и мне пришлось посмотреть на него.

Конечно, он нравился девчонкам. Блондин, зеленые глаза с коричневыми крапинками, прямой нос, тонкие губы и аура бесконечной уверенности в себе. Никите очень шла серая толстовка с черным драконом на груди, и футболка торчала из-под нее уместно. И было совершенно непонятно, зачем ему нужна я.

– Спасибо за предложение… Я предпочитаю проводить время в кругу семьи.

– Вика говорила, что ты затворница. – Морозов широко улыбнулся, явно получая удовольствие от моего смятения. – Но я не предполагал, что дела обстоят настолько плохо. Жизнь гораздо интереснее, чем тебе кажется.

Никита не случайно упомянул Вику. Без сомнения, она рассказала ему о нашей последней встрече. И теперь Морозов хотел подчеркнуть свою осведомленность и смутить меня еще больше. «Ты бы видел лицо Дженни, когда она наткнулась на твою фотографию! Да она потеряла дар речи!» – наверное, Вика восклицала именно так.

Но я, наоборот, начала злиться. И на нее, и на него.

– Мы с Викой разные, и это факт, – твердо ответила я.

Пусть не ждет от меня глупого кокетства, желания понравиться, обожания и влюбленности. В моей душе подобное не рождается.

– Ладно уж, подумай пару дней, – поднимаясь со скамейки ответил Морозов. – Я вообще-то долго никогда никого не уговариваю. – Он усмехнулся. – Еще увидимся.

Моим первым желанием было набрать номер Вики, но я сдержалась. Во-первых, наша команда победила, и Варя уже шла ко мне. Во-вторых, я хотела улучшить настроение, а не портить его еще больше. В-третьих, я сильно надеялась, что Морозов потеряет ко мне интерес. Зачем я вообще ему нужна?

– Поздравляю, ты молодчина! – выпалила я, как только Варя оказалась рядом.

– Спасибо. Никита опять тебя куда-то звал?

– Да. Упоминал Вику…

И я кратко пересказала Варе наш разговор.

– А какие у него отношения с твоей сестрой? – спросила она, кидая недовольный взгляд в сторону Морозова. – Он с ней встречается? Или они просто друзья?

– Понятия не имею… – Я покачала головой и вспомнила утреннее сообщение от Вики: «Обязательно позови меня в гости, когда дома будет Егор. Иначе, не имеет смысла». – Я, честно говоря, никогда не успевала следить за ее увлечениями, но мне не показалось, будто между ними что-то есть.

– Если они встречаются, то… м-м… В данной ситуации трудно понять, плюс это или минус, – мудро произнесла Варя. – Только еще ревности сестры тебе не хватает для полного счастья.

И с этим нельзя было не согласиться. Морозов волне мог быть ее реальностью, а Егор – мечтой.

* * *

Ко вторнику аргументы были готовы, я записала их и время от времени перечитывала. Представляя, какой вопрос может задать Лиза, я придумывала ответ и настраивала себя на победу. Четко сформулированные доводы могли сокрушить категоричность няни или для начала хотя бы пошатнуть ее позицию.

– Бабушка точно согласится. И она, и папа были всегда благодарны тому человеку, который отправил им письмо с рассказом обо мне. То есть тебе они были благодарны, – репетировала я, расхаживая по комнате. – У нас огромный дом, и комнат полно!

Первый аргумент, второй, третий… И в душе уже рождалась уверенность, что Лиза не станет долго спорить, и на этот раз все получится.

Я позвонила няне сразу после занятий, но она оказалась недоступна. Оставалось подождать, когда Лиза увидит сообщение о звонке и сама наберет меня по мере возможности. На всякий случай листок с аргументами я решила носить всегда с собой.

Лучше бы недоступной оказалась Вика, потому что она-то как раз принялась закидывать меня сообщениями.

«Раньше я не понимала, как сильно влюблена в Егора. Он мне просто нравился. Но теперь все иначе. Ты должна помочь».

«От меня ничего не зависит».

«Для начала нужно сделать так, чтобы я как можно чаще приезжала к вам. Неужели это не ясно?»

«Мне неизвестно расписание Егора. Он не сообщает, когда останется дома, а когда уедет».

«Так спроси у него! Сестра ты мне или нет?»

Вика даже приблизительно не догадывалась, как я живу, и объяснять что-либо не имело смысла. Да и не стала бы я распахивать душу перед ней. И еще она совершенно не представляла, какого человека собралась заполучить.

«Он не встречается со школьницами, ему это не интересно».

«Школьницы, между прочим, бывают очень даже опытные, и это не твоя забота. Мне нужны поводы для пересечений, вот и все».

Подобные бессмысленные переписки не могли длиться вечно, и выхода имелось только два: либо Вике надоест, и она сдастся, либо я скажу твердое «нет» и перестану поддерживать беседы на эту тему. Очень хотелось отделаться малой кровью, поэтому я уповала на первый вариант.

До среды Морозов практически не появлялся на горизонте, и мы с Варей вздохнули с облегчением. Я расслабилась и уже спокойно передвигалась по школе, не оглядываясь по сторонам на каждом углу и особенно в столовой. Скорее всего, Морозову наскучило биться об стену под названием «Нудная Затворница Дженни Уварова» или он нашел ту, которая мечтала о нем всю жизнь. А таких, со слов Вари, имелось превеликое множество.

Телефон Лизы был так же недоступен и вечером в среду, и утром в четверг. Сама она не перезванивала, что было на нее совсем не похоже, и я начала волноваться.

«Если после ужина поговорить не получится, то придется звонить Вике. А она опять набросится на меня со своей нездоровой влюбленностью…»

Я нервничала, злилась и не находила другого выхода. Когда часы объявили двадцать два часа, я собрала рюкзак на завтра, взяла мобильник и набрала номер Вики.

– Привет. У меня не получается дозвониться до Лизы. Она не заболела? Или телефон, может, сломался? – Подойдя к окну, я посмотрела на заснеженный двор. Наверное, снег уже не растает и будет лежать до весны.

– Она не заболела, она умерла, – сухо ответила Вика и тут же добавила с долей раздражения: – Я вообще не хочу разговаривать на эту тему. Это какое-то счастье, что она умерла по дороге в больницу, а не дома. Представляешь, если бы она умерла здесь?.. Кошмар!

– Что?..

Белый двор заскакал перед глазами, и свободной рукой я схватилась за подоконник. Я готова была услышать, что угодно, но только не это… Только не это!

– Я сказала маме, чтобы она сама тебе сообщила. Ну почему я должна отвечать на неприятные вопросы?

«Нет, нет, нет… Она врет… Не может быть!..»

– Ты говоришь правду или шутишь?

– Ты сумасшедшая что ли? Стала бы я себе портить настроение такими шутками. Ты хоть представляешь, что я тут пережила? Эти бесконечные телефонные разговоры про какие-то документы, вещи, свидетельство о смерти… Да я два дня у подруги и в кафе проторчала, только бы быть подальше от этой темы. У нас со вторника работает новая помощница по хозяйству. Вполне нормальная женщина и не лезет ко мне ни с какими вопросами по учебе.

– Когда она умерла?..

– Еще в пятницу.

Наверное, в моем организме включился защитный режим. Я вдруг поняла, что абсолютно ничего не чувствую, словно меня заморозили раз и навсегда, будто больше мне не нужны воздух, вода и свет. И еще я поняла, что не верю Вике. Совершенно не верю.

– Я позвоню тебе позже, – произнесла я и не узнала свой голос.

– Подожди, я хотела поговорить про Его…

Но я не собиралась слушать дальше, я уже набирала номер тети. Пусть слова Вики рассыплются в пыль, пусть окажется, что она чудовищно врет, а у Лизы попросту сломался телефон. «Я куплю ей новый, самый лучший!»

– Марина Аркадьевна здравствуйте.

– Добрый вечер Дженни. Сегодня был суматошный день, и у меня наконец-то появилась возможность принять душ. Ты по какому вопросу? Что-то срочное?

– Несколько дней у меня не получается дозвониться до Лизы и…

– Лиза умерла в пятницу. Событие печальное, но жизнь и смерть всегда рядом, – монотонно произнесла Марина Аркадьевна, и я сразу представила ее полное ярко накрашенное лицо с тонкими выщипанными бровями. Даже показалось, будто в нос влетел аромат ее излишне сладких духов, и от этого миража обоняния мгновенно появилось устойчивое чувство тошноты. – Это случилось неожиданно, мы оказались совершенно не готовы. Сердце не справилось…

Больше не было той соломинки, за которую получилось бы ухватиться. Вика сказала правду.

– Вы бы сообщили… мне… Я бы приехала на похороны… – прерывисто произнесла я, крепче сжимая подоконник. – Я должна была приехать на похороны!

– Не надо кричать, Дженни. – Марина Аркадьевна была явно недовольна моим тоном, но это не имело значения. – И никаких похорон мы не устраивали. Если тебе нужны подробности, то Лизу кремировали. Где, по-твоему, я должна была взять участок на кладбище? Это слишком большие расходы, и в данном случае в них совершенно не было смысла.

– Но… – Горло перехватило, и я потеряла способность говорить.

– Если ты не забыла, то у Лизы есть родственники в Анапе. Да, они не слишком красиво с ней поступили, лишили ее жилья, но это было много лет назад. Я позвонила им и объяснила ситуацию. И они взялись честно выполнить свой долг. Людям всегда нужно давать второй шанс, Дженни. И урна с прахом отправилась в Анапу. Оказалось, это довольно просто устроить. Кстати, последнее время Лиза часто вспоминала свое детство, так что все правильно. Прах развеют именно на ее родине, о чем тут сожалеть?

О, мне было о чем сожалеть!

– У нее же остались вещи…

– Мы, конечно, сразу все выбросили. Дженни, не нужно драматизировать. Лиза была внимательным и добросовестным человеком, и она, несомненно, уже в раю. А нам срочно требовалась другая помощница по хозяйству, и мы нашли ее довольно быстро по рекомендации. Она тоже приезжая, и комнату пришлось освобождать в спешном порядке. Считаю, нам повезло, многие месяцами ищут хорошую и надежную прислугу, а тут – работящая женщина с отличными рекомендациями от знакомых!

Я медленно отошла от окна, сняла тапочки, будто звук шагов мог нарушить покой Лизы, и раскачиваясь пошла к столу. Зачем? Я не знала и поэтому свернула к кровати. А в ухо все влетал и влетал неприятный голос Марины Аркадьевны.

– …да и вещей у нее было немного. Хорошо, что ее не парализовало, это Господь нам помог…

«Вам вообще не стоит упоминать Господа…»

Остановившись около кровати, я замерла. Показалось, будто стало темно, хотя по-прежнему горела настольная лампа и одна лампочка люстры.

«Может, включить и остальные лампы?..»

В голове закрутились пустые и нелепые мысли, ноги ослабли, а в груди стало печь, будто там кто-то пытается разжечь огонь. Да, пытается, но пока еще не получается.

– …все произошло мгновенно, никто ничего толком и не понял сначала. Если у тебя больше вопросов нет, я пойду в ванную. Мне завтра рано вставать.

– Больше вопросов нет, – прошептала я в трубку, прервала разговор и положила мобильник на тумбочку.

До двенадцати ночи я ходила по комнате и разговаривала с Лизой. Я вспоминала песни, которые она пела мне в детстве, и обещала, что никогда ее не забуду. Тапочки так и лежали у окна. Иногда я на них смотрела и почти каждый раз мне казалось, что сейчас они оживут и двинутся в мою сторону.

Когда стало жарко, я вытащила из шкафа все и отыскала тонкую летнюю ночную рубашку и переоделась. Ткань касалась кожи и холодила ее, но я все равно мучилась, ложилась, накрывалась, а потом откидывала одеяло.

И я все же включила все лампы, потому что в комнате не переставало темнеть, и уже казалось, что на улице светлее, чем в доме. На небе появилась Большая Медведица, и я рассказала ей, как тяжело расставаться с человеком навсегда. Хотя это ей было известно и так, я делилась с ней болью много раз…

– Мама, ты же встретишь там Лизу?.. Папа, это моя няня написала то письмо… Слышишь, папа?

Я боялась закрыть глаза, я точно знала, что этой ночью оживут все мыслимые и немыслимые кошмары. Я уже видела тени, скользящие по стенам, заполняющие углы и терпеливо ждущие моего окончательного бессилия.

Они подступали ко мне… И чувствовался запах дыма… Наверное, такой запах витает в воздухе, когда падает и взрывается самолет…

Вскочив с кровати, я вновь заходила по комнате, пытаясь справиться с видениями, окружившими меня. Сердце болело и рыдало, а в глазах отчего-то слез не было. А я бы заплакала – сильно и безудержно, но не получалось.

Тени дернулись и медленно поплыли по кругу.

«Дженни, еще один крик, и я начну спать вместе с тобой. Исключительно для того, чтобы старательно и вовремя ловить все падающие самолеты. Вопросы или возражения имеются?»

– Нет, – я покачала головой, обняла себя за плечи и продолжила путь по комнате. – Мама, папа, Павел, Лиза… – слетало с губ, и неведомое эхо уносило слова к потолку. – Лиза, миленькая, спасибо тебе за все…

На улице мигнул фонарь, и я вздрогнула. Тени запрыгали и заволновались, и теперь стало холодно так, что ледяными стали кончики пальцев и нос. Но я не могла себя заставить что-то надеть.

«Исключительно для того, чтобы старательно и вовремя ловить все падающие самолеты…»

Я не поняла, как очутилась около лестницы, но потом, наоборот, каждый шаг был осознанным и ясным. Будто я следовала по единственно верному маршруту, дарующему спасение.

В полумраке гостиной я ускорила шаг. Здесь не было теней, но они могли появиться в любую секунду. А вот запах дыма не отпускал, от него уже першило в горле. И скрежет… далекий скрежет царапал слух…

Остановившись около комнаты Егора, я сделала заведомо провальную попытку унять дрожь. А потом коснулась ручки двери.

И замок щелкнул, оповещая хозяина комнаты о том, что у него гость.

Слабый свет бра будто разделял комнату на две части, и я устремилась на ту, которая обещала избавление от кошмаров. Сердце колотилось бешено, однако я ничем не могла ему помочь…

Егор лежал на широкой кровати лицом ко мне и читал книгу. Одеяло закрывало ноги и бедра, выше одежды не наблюдалось. Наверное, он собирался в ближайшее время спать. Сколько на часах? Два или три ночи?

Оторвав взгляд от книги, Егор посмотрел на меня выжидающе, не шевелясь. Но я заметила, как напряглись его шея, плечо, рука… А вот лицо осталось спокойным.

– Мне страшно, – прошептала я. – Мне очень страшно.

– И ты полагаешь, что рядом со мной будет иначе?

Но я ничего не ответила. На этот вопрос попросту не существовало ответа. Превратившись в маленькую раненую птицу, я почти упала на кровать и из последних сил потянулась к Егору. Нервное потрясение от случившейся трагедии и от того, что я совершала в данную минуту, было настолько велико, что сознание почти сразу покинуло меня. Или это сон наконец-то завладел мозгом. Я только почувствовала, как сильные руки крепко обняли меня, а потом… Темнота.

«Где я?»

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться в реальность. Мебель в бело-серых тонах, большая кровать, широкие кресла и вытянутая люстра, напоминающая ящерицу. И очень светло, будто однажды лучи солнца договорились встретиться именно в этом месте.

«Наверное, уже глубокое утро или ближе к обеду… А что было ночью?»

Короткая вспышка – это память проснулась и потащила меня во вчерашний день, не щадя на поворотах, подталкивая к обрывам. Правда обрушилась с такой силой, что я рухнула на подушку, закрыла глаза и почувствовала, как по щекам побежали горячие слезы.

«Лиза… ее больше нет… Ее больше нет!»

Я будто заново набрала номер Марины Аркадьевны и услышала страшные фразы, затем погрузилась в пугающую черноту, а потом вышла из своей комнаты и устремилась по лестнице вниз…

«Я у Егора… Да, я у Егора. Но что я здесь делаю?..»

Резко повернув голову налево, я посмотрела на пустующую соседнюю подушку и прижала ладонь к груди, пытаясь хоть немного сгладить панику. Боль, отчаяние, ужас… Все смешалось, и я превратилась в пружину, к которой ни в коем случае нельзя прикасаться. Буквально слетев с кровати и с удивлением обнаружив на себе летнюю ночнушку, я побежала к себе. Промелькнули шкафы, журнальный столик, диффенбахия в сером горшке, комод и кресло. Я перешагивала через ступеньки, спотыкалась и падала, и изо всех сил желала перечеркнуть свой безумный поступок. Но это было невозможно…

Плотно закрыв дверь, я бросилась на кровать, зарылась лицом в подушку и зарыдала так, что заложило уши. Я наконец-то оплакивала Лизу…

Перебирая нашу последнюю встречу по мгновениям, я винила себя и мысленно твердила только одно: «Почему нельзя оказаться в прошлом, почему?..» Я бы отдала многое, чтобы хотя бы проститься с Лизой, но никто не вернет мне этот день и час.

* * *

Школу я пропустила, и на вопросительные сообщения Вари написала краткую правду. Мне нужно было пережить горе – душа вновь погрузилась в траур…

Я как умела молилась, рассматривала рисунки, на которых когда-то изобразила Лизу, и продолжала мысленно обращаться к ней. Из комнаты я выходила только два раза, чтобы выпить кофе. На часы не смотрела и старалась не думать о своем ночном поступке – отчаянном и безумном. Но не просто забыть такое, тем более что встреча с Егором рано или поздно случится. «Наверное, до нее осталось совсем немного…»

Я не представляла, какие мысли теперь бродят в его голове, и какие характеристики летят в мою сторону. А они летели. Конечно же, летели. И очень скоро мне предстояло услышать их. Можно проигнорировать многое, но нельзя же сделать вид, будто я не ложилась в чужую кровать…

«У меня не получится объяснить ни себе, ни Егору почему я так поступила». Было страшно, да. Но разве в комнате врага страхи могут исчезнуть? Нет, там они должны преумножаться и расти.

– Дженни, Егор Викторович ждет вас в своем кабинете, – сообщила Эмма часов в семь и прикрыла за собой дверь. Наверное, мои глаза были красные, да и выглядела я не очень, потому что перед уходом она задержала на мне внимательный взгляд.

К вечеру я ослабла, и это официальное приглашение натянуло нервы до предела. Егор мог позвонить или написать сообщение, но он отправил ко мне Эмму. Как он станет со мной разговаривать? Насмешливо? Зло? И смогу ли я поднять на него глаза?..

Умывшись холодной водой, я замазала синяки под глазами тональным кремом и немного добавила пудры. Я не собиралась демонстрировать личную боль и хотела выглядеть отстраненной и спокойной.

Джинсы, футболка.

И волосы собраны в высокий хвост.

Перед кабинетом я втянула в легкие побольше воздуха и выдохнула. На вопрос – зачем я легла в постель к Егору? – ответа не существовало, и я собиралась молчать и смотреть в пол.

«Я выдержу… справлюсь как-нибудь… а потом это забудется…»

– Как дела, Дженни?

«Не знаю. Не уверена, что я жива».

Медленно подняв голову, я увидела за столом Егора. Скорее всего, он недавно приехал из офиса. Белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей буквально слепила глаза и подбрасывала совершенно ненужное воспоминание: белая простынка на кровати Егора и подушка тоже белая… Сцепив руки перед собой, я приготовилась к худшему, но можно ли убить того, кто погиб этой ночью?

Егор показался еще старше, выше, сильнее. Одно из двух: или он увеличивался, или я уменьшалась… Сделав привычную попытку определить его настроение, я сразу поймала на губах усмешку.

«Нужно отвечать», – пронеслась настойчивая мысль.

– Нормально, – ровно произнесла я и принялась разглядывать рисунок паркета.

Взгляд Егора стал тяжелее, это чувствовалось, видимо, ему тоже не понравился мой внешний вид. Но все минусы вполне можно было списать на смущение, которое он точно ожидал увидеть. А я не смущалась, я сгорала от стыда и утраты.

– Я выбрал тебе новое учебное заведение. Престижная частная школа на краю Питера. Самые лучшие отзывы, отличные преподаватели, комната для проживания на трех учеников, крытый теннисный корт, бассейн, четырехразовое питание и другие прелести жизни. Как видишь, я забочусь о тебе днем и ночью.

Слово «ночью» Егор выделил, и у меня пересохло во рту, а лицо точно побелело.

– Спасибо, но меня устраивает та школа, в которой я учусь.

– Собирай вещи, в воскресенье вечером ты уже должна находиться в Питере.

До меня не сразу дошел глубинный смысл происходящего – меня открыто и без промедления отправляли в ссылку… С комфортными условиями, но все же в ссылку. Даже если бы Егор неожиданно решил подыскать другое учебное заведение, более сильное (хотя куда уж сильнее), он вполне бы мог выбрать одну из школ Москвы.

Я вновь подняла голову и сделала несколько шагов вперед. Волна протеста сначала забурлила в груди, а потом превратилась в сотни ручейков и побежала по телу.

Нет, Егор не дразнил меня, не шутил, не испытывал на прочность. Он наказывал и делал это с жестоким удовольствием.

– Зачем мне уезжать? Я учусь в очень хорошей школе.

– Две причины. – Егор откинулся на спинку кресла и смерил меня продолжительным взглядом. – Во-первых, мужчины не должны воевать с детьми, а я, похоже, не могу отказать себе в этом удовольствии. А во-вторых, Дженни… Я, как хороший опекун, беспокоюсь о твоем рассудке. Боюсь, еще немного и ты начнешь называть меня Павлом.

Так вот к какому сокрушительному выводу пришел Егор… Ночью я появилась в его комнате, потому что соскучилась по объятиям его брата и решила представить будто он и есть Павел… Хуже не придумаешь.

– Я не поеду, – ответила я, но голос, к великому сожалению, не прозвучал твердо.

– Поедешь. – Егор поднялся, неторопливо вышел из-за стола и холодно улыбнулся. – Ты же не собираешься объявить мне войну, Дженни?

Я до сих пор не имела представления о своих правах. Конечно, они были. И я предполагала, что их довольно много, потому что мне уже шестнадцать лет. Вряд ли попечитель может решать подобные вопросы без моего согласия. Но Егор правильно подчеркнул суть – война будет исключительно между ним и мной, а государство с его законами и правилами никто на поле боя приглашать не станет.

Он лишит меня денег? Пусть, у меня достаточно сбережений, потому что эти самые деньги я практически ни на что не трачу. Они мне и не нужны.

Он запрет меня в комнате? Да я и так почти что тень и никому не мешаю.

Он заберет документы из школы? Я не смогу видеться с Варей?

Помедлив лишь секунду, я вылетела из кабинета и отчаянно бросилась на второй этаж. На свете был только один человек, способный помочь – бабушка. И я, проигрывая слезам и панике, отчаянно надеялась на нее!

«Какой же дом большой…» С левой стороны проносились двери, с правой скакали диваны и кресла. Строгий квадратный зал с мягким ковром, еще одна дверь – массивная, разделяющая этаж на две неравные части. А теперь комнаты бабушки: совершенно разные и у каждой свое настроение и предназначения.

«Все еще не точно… Нельзя сдаваться… Мне не нужен Питер! Я должна остаться здесь! Одно слово бабушки, и Егору придется отказаться от своих планов…»

Серая комната – пусто.

Бежевая – никого.

Белая столовая – выключен свет.

– Бабушка!

Но она не ответила, лишь тишина принялась звенеть в ответ.

Заметавшись по коридору, я устремилась к первому попавшемуся окну, отдернула тяжелую шершавую штору, прижалась лбом к прохладному стеклу и увидела сад. Снег лежал на земле тонким слоем и искрился в свете фонарей. А среди голых яблонь и вишен двигалась высокая стройная фигура в длинном светлом пальто с царственным капюшоном, отделанным мехом. Бабушка…

Обратный путь на первый этаж я проделала еще быстрее. Сунув ноги в большие и мягкие сапоги Эммы, я сорвала с вешалки куртку, натянула ее, выскочила на улицу и побежала в сад. Сейчас все непременно будет хорошо!

– Бабушка!

Она остановилась, обернулась, и я заметила, что несмотря на декабрьский холод, ее чуть расклешенное пальто распахнуто, а на шее нет шарфа. Макияж на лице отсутствовал, зато изумрудное ожерелье сверкало, требуя к себе повышенного внимания.

– Что произошло? – Длинные узорчатые серьги бабушки качнулись и замерли.

– Егор отправляет меня в питерскую школу… Это далеко. Я не хочу жить в другом городе! – тяжело дыша, выпалила я. – Поговори с ним, пожалуйста!

Я ожидала встретить удивление в ее серых глазах, но его там не было. Бабушка, несомненно, знала, что заставило меня бежать по заснеженной дорожке в ее сторону, что участило пульс и сжало сердце…

Надежда затрепыхалась, сделала попытку вновь взлететь, но потом рухнула вниз, будто кто-то неведомый плеснул керосина на ее хрупкие крылья. Осталось лишь поднести спичку и…

– Дженни, Егор глава нашей семьи, и именно он должен принимать подобные решения. Тем более, что он несет ответственность за тебя не только моральную, но и перед законом.

– Но зачем мне уезжать? Зачем?! У меня отличная школа, Егор сам ее окончил вместе с Павлом. И потом они поступили в университет!

У бабушки не было ответа на этот вопрос. Уловив смятение в ее глазах, я почувствовала, что она ничего не знает о событиях ночи, Егор не рассказал о моем поступке. Но как же он тогда объяснил свое решение? Без весомой причины бабушка не согласилась бы расстаться со мной!

– Дженни, быть может, Егор считает, что перемена места пойдет тебе на пользу. Новые друзья, новые устремления, и не нужно забывать, что горестей в твоей душе слишком много. Необходимо отвлекаться…

– Переезд лишь добавит мне горестей, неужели ты этого не понимаешь?

– Если тебя что-то не устраивает, ты должна обсудить это с Егором, а не со мной. – Бабушка запахнула полы пальто и поежилась. Но я сильно сомневалась, что Снежным Королевам бывает холодно в декабре. – Дженни, попробуй научиться договариваться с Егором, вам всю жизнь придется помогать друг другу и искать компромиссы. Теперь вы связаны браздами правления многомиллионного состояния, не забывай об этом.

Я развернулась и пошла к дому, впитывая скрип снега под ногами. Наверное, со стороны я выглядела, как сдавшаяся пылинка, смирившаяся с тем, что ветер всегда будет сильнее. Но внутри закипала буря. И я шла медленно, давая ей возможность подняться выше и превратиться в девятый вал. Мама, папа, Павел, Лиза… Егор планировал отнять у меня последнее, что осталось – Варю… А я не собиралась ее отдавать. Когда человеку терять нечего, он становится бессмертным. Хотя бы на пять минут.

Сапоги я поставила ровно, а вот куртку швырнула в кресло.

Дверь кабинета была распахнута, будто здесь давно ждали моего возвращения.

– Я не поеду в Питер. Я останусь здесь! – бросила я в лицо Егору, притормозив в метре от него.

Он стоял около окна лицом ко мне и смотрел спокойно, будто я и помехой-то не была на его пути.

– Дженни, я не собираюсь изображать Павла в те минуты, когда тебе будет этого хотеться, – улыбнулся он. – И я действительно волнуюсь за твой неокрепший мозг. Шляться по ночам – не лучшее занятие для девушки-подростка. Привыкнешь еще… – Улыбка Егора стала шире, а глаза недобро блеснули. Он него исходил жар. Если ненависть бывает горячей, то, наверное, именно она сейчас пылала в его сердце.

– Я бы никогда… Я бы никогда не перепутала тебя с Павлом! – закричала я и сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. – Ты ничего не знаешь обо мне. Ничего! Тебе не известно, что для меня важно, а что нет. Тебе неведомо, кто является моим близким человеком, а кого я не желаю видеть. И ты не сможешь ответить ни на один вопрос обо мне! Слышишь?! – Голос летел к потолку, но я и не собиралась сдерживать волну гнева. Это было мое личное бессмертие. – Какую книгу я сейчас читаю? Почему я перекрасила волосы? Какое мое самое любимое украшение? Где я была по-настоящему счастлива? Тебя нет в моей жизни. Нет! И ты абсолютно мне не нужен со своими ненавистными решениями, я сама разберусь, где мне учиться и что мне делать!

– Ты ошибаешься, я знаю о тебе гораздо больше, чем тебе кажется, – ледяным тоном ответил Егор, и его глаза предостерегающе сузились.

– Нет, ты можешь лишь судить и обвинять. Да, я просила деньги у Павла. Всего один раз! Но вовсе не потому, что мне требовались дорогостоящие побрякушки или брендовая одежда. Я брала эти деньги на лечение Лизы, моей няни и самого доброго и заботливого человека на свете! А вчера я узнала, что она умерла. Умерла! Понимаешь ты или нет?! И они даже не сказали мне об этом… Они не позволили позаботиться о ней… А я бы все сделала сама… Я не простилась с Лизой, не сказала ей, как ее люблю… И вчера мне было страшно! Потому что я потеряла всех родных людей! Потому что – да! – мне всего шестнадцать лет! И я не поеду ни в Питер, ни на Северный полюс! У меня есть одна единственная подруга. И я не расстанусь с ней ни за что!

– Дженни, – Егор схватил меня за плечи и сильно сжал их, будто опасался, что я сбегу раньше, чем от даст наидостойнейший ответ.

Но я пока не собиралась испаряться, я еще не бросила в лицо врагу всю правду. Дернувшись, освободившись от рук Егора, я сделала шаг назад и судорожно вздохнула. По спине потекла струйка пота и только в этот момент я почувствовала, насколько напряжена. Мышцы окаменели, превратив тело и душу в пуленепробиваемою броню.

– Ты как-то сказал, что я кувыркалась с твоим братом… Но Павел берег меня, и не тебе лезть в наши отношения! Я девственница! У меня никогда никого не было! Это тебе ясно?!

Вот и все. Срок бессмертия закончился. Теперь я пылинка, и пусть ветер унесет меня отсюда в неведомые дали.

Наши взгляды встретились. Я смотрела в глаза Егору и твердо знала, что никогда не прощу ему своей откровенности. Не прощу того, что он вынудил меня произнести эти слова.

Одна секунда, две, три… И я побежала в свою комнату так, словно за мной гнались разъяренные гончие псы.

* * *

В детстве я представляла, что Большая Медведица – это мама. Я часто разговаривала с ней, а иногда о чем-то просила. И теперь я сидела на стуле у окна и ждала, когда на небе появятся звезды. На подоконнике лежал портрет Лизы – мой стародавний рисунок, и стоял стакан с водой. Настойчиво хотелось выпить горьковатого кофе, но я не решалась отправить сообщение Эмме. А спуститься… Нет. Лучше завтра. Или послезавтра.

«Почему ты не звонишь и не пишешь?» – пришло сообщение от Вики.

«Много уроков», – соврала я.

«Давай я приеду завтра».

«Бабушкина подруга пригласила нас в гости», – соврала я во второй раз.

«Тогда на следующей неделе. Выбирай день! Вечером. Когда Егор дома».

«Завтра выберу», – соврала я в третий раз.

Большая Медведица появилась неожиданно, будто разошлись в сторону невидимые тучи. И я отключила звук телефона, не желая отвлекаться на переписку с Викой. Мне требовалась поддержка, а практика показывала, что я куда быстрее получу ее с неба, чем на земле.

– Мама, привет… – прошептала я, придвинула стул ближе к подоконнику и подперла щеку кулаком.

«В моей жизни не очень-то все хорошо, но я справлюсь. Ты не беспокойся. В понедельник обязательно пойду в школу. Нельзя пропускать уроки. И мы с Варей в совершенстве выучим английский, потому что года через два начнем путешествовать. Я хотела спросить… Мне необходимо знать… Изменится ли моя жизнь? Станет ли легче хоть немного? Когда-нибудь… Пожалуйста, дай знак, если скоро все наладится…»

Семь звезд смотрели на меня, красиво сияя. И я не отрывала от них глаз.

А потом одна мигнула. Точно мигнула!

И я подскочила так, что стул грохнулся на пол.

– Спасибо…

Минут пять я кружила по комнате и то взмахивала руками в такт мыслям, то улыбалась (удивительно, но я не утратила эту способность), то плакала, вспоминая всех. Тени не приходили. Видимо, Большая Медведица договорилась с ночью, и кошмары растворились, вероятно, навсегда. Было достаточно света настольной лампы и мне нравился комфорт нечетких очертаний мебели.

«Моя жизнь изменится… конечно… не бывает же все время трудно и плохо…»

Развернувшись, я… вздрогнула и вскрикнула!

Дверь комнаты была открытой, а рядом со мной стоял Егор.

Как тихо он зашел, я не услышала ни шороха, ни скрипа…

– Я напугал тебя? – Егор нахмурился и повторил уже утвердительно: – Да, я напугал тебя.

И невозможно было понять, рад он или расстроен.

– Нет, – мотнула я головой. – Ты не можешь меня испугать. Уже не можешь. Из-за тебя я отбоялась на тысячу лет вперед. На свете не осталось такого страха, который мог бы еще на меня обрушиться!

Егор улыбнулся и мягко произнес:

– Напрасно ты думаешь, что меня не интересует твоя жизнь, Дженни. Итак… Сейчас ты читаешь «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Волосы ты перекрасила по совету Кристины, она и сама так поступила в твоем возрасте. Твои любимые украшения: чертополох и подвеска – подарок отца. А счастлива ты была прошлым летом в Черногории. Вот видишь, я немного знаю о тебе. – Егор с точностью ответил на все заданные в кабинете вопросы и теперь смотрел на меня пристально и пытливо. – Полагаю, питерская погода тебе не подойдет. К сожалению, у тебя низкий гемоглобин, и в первый же день ты наверняка подцепишь простуду. Терпеть не могу сопливых девчонок.

Он усмехнулся и вышел из комнаты.

Для начала мы с Варей записались на дополнительные занятия по английскому языку к нашей учительнице. А еще предстояло выбрать хорошую онлайн школу и оплатить подходящий курс. Во вторник были куплены толстущие рабочие тетради, которые обещали победу над всеми грамматическими сложностями. Похоже, Варя заразила меня целеустремленностью.

К бабушке я не ходила. В столовую она не спускалась, и мы не виделись после разговора в саду. Честно говоря, в душе сидела обида, и пока я не хотела общаться. Получалось, что в трудную минуту, бабушка не услышит меня, а поступит так, как нужно Егору. Я не находила в этом справедливости.

Кирилл свозил меня в церковь, где шепот молитв и пламя свечи смешивались, где от икон исходили одновременно строгость и доброта, где душу убаюкивали минуты, где тишина значила ровно столько же, что и слова.

Я старалась избегать Егора, и у меня это получалось. Жалела ли я о сказанной правде? Да. Но я отстояла право остаться в Москве, и это являлось самым главным.

Было странно, что Кристина рассказала Егору про совет, который дала мне. Но, с другой стороны, ее свобода, наверное, именно такая: она от всех и для всех. А может, он сам догадался и спросил.

В четверг Варя отправилась лечить зуб, и на перемене в столовой я устроилась у окна в одиночестве. Любимый пирожок с клубничным вареньем не подвел, и я пила чай с удовольствием. Пока краем глаза не заметила приближающегося Морозова. Наверное, следующим уроком у него значилась физкультура – на нем были синие спортивные штаны и ярко красная футболка.

Первой реакцией было удивление, потому что после пережитого казалось, будто Никита проявлял ко мне интерес еще в прошлой жизни, лет сто назад. А уж потом я потеряла аппетит и пожалела, что еще купила кольцо с творогом. Есть я уже не могла.

Морозов поставил на стол бутылку с минералкой и сел напротив.

– Приятного аппетита, красотка, – весело произнес он и принялся сверлить меня взглядом.

– Спасибо.

– Я вроде дал тебе достаточно времени подумать. С этим не поспоришь, правда? Надеюсь, всю неделю ты скучала и жалела, что не согласилась на свидание сразу. Ну, и когда мы идем в кино? – Морозов сделал глоток минералки и развалился на стуле, улыбаясь.

Теперь я понимала, почему он не обращал на меня внимания столь долго. Это одна из мальчишеских тактик: сначала зацепить, обнадежить, а потом исчезнуть, и «пусть кусает локти и бегает за мной».

Но Никита не нравился мне изначально, я не была одной из его поклонниц, и отказ не являлся кокетством или капризом. Наверное, Морозов не рассматривал тот вариант, что на свете может быть девушка, которой он абсолютно не нужен.

Я пожалела, что не надела чертополох, сейчас он бы меня поддержал.

– Никита, я благодарна за приглашение, но я не пойду с тобой в кино.

Есть ответы, которые нужно произносить просто, не наполняя их какими-либо эмоциями. Это был именно такой случай, и я справилась на отлично. Слова скользнули по глади разговора и испарились тихо и бесследно. Мысленно я вздохнула с облегчением, посчитав вопрос решенным, не может Никита кружить вокруг меня бесконечно.

Однако я ошибалась.

Морозов подался вперед, отставил бутылку с минералкой в сторону и с жесткой иронией протянул:

– А тебе не кажется, что ты заигралась, красотка? Или полагаешь, что я буду уговаривать вечно? Не надейся. Жду тебя в пять часов около торгового центра за углом. Обещаю хорошенько тебя накормить, ну и кино обязательно приплюсуем.

Не давая возможности возразить, Морозов поднялся и направился к выходу, где его ожидали скучающие друзья-одноклассники.

«Варя, он же не думает, что я приду?» – после краткого пересказа событий написала я.

«Уверена, что думает».

«Я не должна чувствовать себя виноватой, я же не соглашалась… Он подождет и уйдет».

«Будем надеяться… Но, если честно, я сомневаюсь, что Морозов простит тебе это. Никита – самовлюбленный подлец».

«И что делать?»

«Поговори со своим опекуном. Обязательно! Уверена, он быстро решит проблему».

«Не могу… Я с ним в натянутых отношениях…»

Я не рассказывала Варе подробно о наших ссорах с Егором, было в них много чего лично-семейного, да и не хотелось вновь погружаться в эти малоприятные истории… Но общую картину она представляла.

«Заботиться о тебе – его обязанность».

С этим не поспоришь, однако я не знала, как объяснить Егору происходящее. Не покажутся ли ему глупостью мои страхи? Не скажет ли он, что я сама виновата?

Вопросы…

Сомнения…

Нет.

Я категорически не могла обратиться к Егору за помощью. Особенно по такой теме. И на этом следовало поставить жирную точку.

Когда закончились уроки, я торопливо села в машину, и Кирилл повез меня домой. Проезжая мимо торгового центра, я отвернулась, хотя до пяти часов запас еще был приличный и вероятность увидеть Морозова равнялась нулю.

«Я не хочу с тобой встречаться, пойми это наконец».

Повалил снег, и он как бы закрасил проблему. Когда в окне белым-бело, то кажется, что ничего плохого приключиться не может.

* * *

«И какого черта ты не пришла?!»

Я чуть не выронила мобильник, когда получила сообщение. Слова запрыгали перед глазами, точно их кто-то дергал за ниточки, и, конечно, я сразу догадалась, кому принадлежит гневная фраза.

Отправив куртку на вешалку, я быстро зашла в гостиную и перечитала послание еще раз. Вопрос: «А где Морозов раздобыл номер моего телефона?» пришел одновременно с ответом. Такую щедрость на девяносто девять и девять десятых процента, скорее всего, проявила Вика.

Приготовив кофе покрепче, сморщившись от первого глотка, я вновь взяла мобильник и принялась расхаживать туда-сюда.

– Привет. Откуда у Морозова мой номер телефона?

– Он попросил, я и дала, – легко и непринужденно ответила Вика.

– Но, наверное, сначала нужно было спросить у меня разрешения?

– Зачем? Боже… Дженни, в наш век все легко и просто обмениваются координатами, а тебя даже в соцсетях нет. Вообще-то, ты бы могла поблагодарить меня. О таком парне можно только мечтать.

– Вот и мечтай сама, – разозлилась я.

– А я уже помечтала, – весело сообщила Вика. – Мы с Ником провели пару часов в постели и остались друзьями. Это случилось почти сразу после знакомства. Он слишком непостоянен, а я уже давным-давно хочу кого-нибудь постарше. У нас с Ником много общих интересов, и мне удобно, когда он платит за коктейли. Щедрый мужчина – это уже большой плюс. Так что все отлично! А ты ему неожиданно понравилась. Что вообще-то странно… Хотя теперь, когда ты нормально одеваешься и красишься… Короче, ты не самый худший вариант. – И Вика засмеялась.

– Я не хочу и не собираюсь с ним встречаться, – выпалила я, стараясь не думать о том, что двоюродная сестра настойчиво навязывает мне человека, с которым сама «провела пару часов в постели».

– Опять ты ведешь себя глупо. Уже давно пора начинать взрослую жизнь, поверь, это куда интереснее зубрежки учебников.

– Больше никогда никому не давай номер моего телефона.

– Ладно. Какая же ты скучная… Я предупреждала Ника, что удовольствия он не получит. Но, видимо, неприступные девушки его особенно возбуждают. – Вика хохотнула и добавила уже деловым тоном: – Ты выяснила, когда Егор будет дома?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не собираюсь поощрять твои глупые выходки.

Я была не в состоянии слушать Вику, душа закипала и остановить этот процесс не представлялось возможным. Да я и не хотела. Миллионы лет обиды, отчаяния, несправедливости превратились в гигантскую волну, которая поднялась надо мной, развернулась и понеслась в тот дом, где я жила раньше – к Вике.

– Что?

Ее не интересовали мои чувства, ей было все равно, причиняет она боль или нет. Конечно, это не новость… Но я полагала, что есть границы, за которые нельзя заступать. Однако Вика с легкостью «дарила» меня Морозову. Она предавала меня и ничуть не переживала об этом.

– Я не стану помогать тебе. Охотиться на Егора бесполезно и нелепо.

– А с чего ты взяла, что меня интересует твое мнение? – резко спросила Вика. – Ты должна устроить нам встречу. И все.

– Я ничего тебе не должна.

В груди заработала фабрика льда, и слова мгновенно стали превращаться в треугольные осколки.

– Ты сестра мне или нет?!

– Очень хорошо, что ты об этом вспомнила. Когда в следующий раз тебе захочется толкнуть меня в чьи-либо объятия, подумай о том, что мне это может быть противно.

– Я делаю твою жизнь гораздо интереснее, другая на твоем месте сказала бы спасибо, – едко ответила Вика. – Дженни, ты прекрасно знаешь, что без твоей помощи мне не встретиться с Егором, так что хватит нести вдохновенную чушь. Пусть он сам решит, нужна я ему или нет. Вот видишь, – ее голос стал приторно медовым, – все просто. И зачем ссориться? У тебя все равно нет другой сестры. Поможешь с Егором?

– Нет, – твердо ответила я, игнорируя прозрачную попытку Вики помириться, и прервала разговор.

Успокаивалась я приблизительно час, а потом села за английский. В расписании на пятницу появилось сообщение о родительском собрании, и теперь предстояло решить: говорить об этом Егору или нет?.. Не знаю почему, но меня беспокоило его появление в школе. Будто там случайно или специально он мог узнать что-то обо мне. И пусть не плохое, а хорошее – не важно. У меня было стойкое ощущение, что, перешагнув порог класса, Егор станет еще сильнее, а я слабее.

– Представляешь, сейчас позвонила Елена Григорьевна… Она попросила выступить на родительском собрании и рассказать про проектную деятельность, – эмоционально протараторила Варя и добавила: – Оказывается, у нас собрание, а никто ничего не говорил.

– Да, я только сейчас увидела сообщение.

– Дженни, я раньше на собраниях не выступала и не знаю, что говорить.

– Ты досрочно подготовила проект, так что вся слава должна достаться именно тебе, – улыбнулась я, представляя Варю около доски, утопающую в лучах несуществующих софитов. – Ты молодец, а я забуксовала приблизительно на середине проекта и пока отдыхаю от этого многостраничного труда. Уверена, родители будут тебе аплодировать, а порепетировать речь ты всегда можешь на мне.

– Эх, меньше недели на подготовку…

– Ты точно справишься!

Обсудив родительское собрание, мы переключились на Морозова и Вику. Варя возмущалась поступком моей двоюродной сестры и не верила, что Никита успокоится. Соглашаясь с ней по всем пунктам, я все же надеялась на лучшее. Должен же он когда-нибудь от меня отстать…

– Давай пока везде ходить вместе, – предложила Варя. – Так будет спокойнее.

– Если бы сейчас гремел конкурс на лучшую подругу тысячелетия, ты бы точно одержала победу, – с улыбкой ответила я.

Ближе к ужину пришло сообщение от Вики:

«Ладно, я готова признать твою правоту, но частично. Не сердись. Я стану лучше, вот увидишь. А потом еще раз обсудим мою маленькую просьбу… Люблю тебя, сестренка».

Искренность в словах стремилась к нулю, но я надеялась, что Вика хотя бы перестанет помогать Морозову. Должен же он когда-нибудь оставить меня в покое.

* * *

Анализ крови я сдала во вторник. Гемоглобин не подкачал, и это радовало. Я уже не могла есть гречку и печенку, а для меня старались приготовить блюда именно из этих продуктов. Конечно, были еще говядина, чечевица, желток, чернослив… Но хотелось расслабиться и есть, что вздумается, а не следовать рекомендациям врача. И вот наконец этот момент наступил!

В среду бабушка спустилась к завтраку, и я это расценила, как шаг к примирению. Нам уже следовало помириться, и мы мудро сделали вид, будто никакой несправедливости и не было.

– Дженни, мне нравится, что ты носишь брошь, которую я подарила. Когда-нибудь, я передам тебе все наши семейные украшения. А их, поверь, много.

– Спасибо, пока украшений точно хватает… – автоматически коснувшись чертополоха, ответила я.

– Как у тебя дела в школе?

– Хорошо. – Я перевела взгляд на Егора и сказала так, будто речь шла о прогнозе погоды на завтра. – В пятницу родительское собрание. В шесть часов начало, тридцать пятый кабинет. – И продолжила есть сырники.

Ответа не последовало, и оставалось лишь гадать, придет Егор в школу или нет.

В лекционный день мало занятий, и когда мы поехали на кладбище к папе и Павлу, еще не начало темнеть. На землю хлопьями опускался бархатный снег, в моих руках опять были красные розы, в глазах – слезы, в душе – слова.

На этот раз Егор встал рядом со мной перед могилами. И я чувствовала, что он следит за каждым моим движением и даже дыханием. И это я не придумала и вовсе не заблуждалась, а просто знала.

В голове летели кадры из прошлого, и я кусала губы, чтобы не разрыдаться.

– В воскресенье съездишь с Кириллом на могилу к своей маме, – сказал Егор, когда мы вернулись к машине. – Он возил тебя с отцом на то кладбище, так что дорога ему известна.

На обратном пути я думала о Лизе. Было бесконечно жаль, что нет возможности положить цветы и на ее могилу. Представив, как няня ворчливо говорит: «Вот удумала, заняться тебе больше нечем. Нашла, о чем беспокоиться! Кушай хорошо, делай уроки, и я буду спокойна», я улыбалась сквозь слезы.

«Лиза, Лиза… Я бы тебя сейчас обняла очень крепко».

– У меня лучший план с подпунктами. И я его распечатала. Если собьюсь, то одного взгляда будет достаточно, чтобы восстановить в памяти последовательность. Главное – не разволноваться. А в конце скажу: «Спасибо за внимание!» Вообще у меня в запасе куча времени, отрепетирую еще раз пять или шесть. Я нормально смотрюсь для выступления?

– Ты выглядишь идеально.

Варя выглядела именно так. Прямая серая юбка до колен, белый джемпер и очки в тонкой черной оправе добавляли официальности. А коса, худые плечи и острый подбородок настаивали на трогательности. Пожалуй, в нее влюбятся все родители сразу и потом долго будут ставить в пример своим детям. Улыбнувшись, я пообещала Варе великое ораторское будущее.

Теперь мы везде ходили вдвоем. Сомневаюсь, что именно это останавливало Морозова, но к нам он не приближался. И причин тому могло быть несколько.

Первая – он понял, что со мной попросту теряет время.

Вторая – Никита нашел девушку поинтереснее.

Третья – Вика, надеясь помириться, попросила его не обращать на меня внимания.

Четвертая – это очередное затишье перед бурей, Морозов надеется, что я заскучаю и одумаюсь.

Первые три причины меня вполне устраивали, а четвертая иногда беспокоила. Особенно тогда, когда я все же ловила на себе короткий взгляд зеленых глаз.

После уроков Кирилл отвез меня домой, и я, устроившись в библиотеке с чашкой чая, задумалась о приближающемся празднике.

Новый год.

Летом мы с папой обсуждали, как будем отмечать, и он обещал придумать что-нибудь интересное. А мне даже и не хотелось особых торжеств, я мечтала впитать по-настоящему семейную атмосферу, украсить елку, слепить снеговика, подарить всем подарки, выклянчить бокал шампанского и загадать желание под бой курантов. Потому что настоящей семьи у меня раньше не было.

«Бабушке и Егору куплю символические подарки, этот год нельзя назвать добрым…»

Сделав глоток уже остывшего чая, я начала вспоминать то, что перечеркнула жирными красными линиями, засыпала песком и затоптала – мой «великий поход» в кровать Егора. Я помнила, как он лежал и смотрел на меня, помнила вздувшуюся вену на его шее, напряженные резко очерченные мышцы руки… Но… показалось или нет, что он притянул меня к себе и обнял?..

«Зачем бы ему это делать?»

У меня не осталось ощущения прикосновения к Егору. К простынке – да, к подушке – да, а к нему… Нет.

Было или не было?

«Привет. Сейчас ты убедишься, что я не такая уж и плохая. Мама обнаружила около стиральной машинки шаль Лизы. Серая, пушистая. И мама сказала, что вроде ты спрашивала о вещах. Вот я и решила сделать доброе дело… Будешь забирать? Нам шаль, конечно же, не нужна», – сначала пришло сообщение от Вики, а потом – фотография шали.

Да! Я узнала ее! Невесомая тоненькая, словно паутинка… Лиза связала эту шаль лет пять назад и накидывала ее на плечи прохладными вечерами, когда выходила во двор.

«Я обязательно ее заберу. Когда можно?»

«Лучше сегодня. Я нервничаю, когда такие вещи рядом…»

«Хорошо, приеду через час или чуть позже. В зависимости от пробок».

Поменяв уютные спортивные штаны на джинсы, натянув вишневую толстовку, я выскочила из комнаты и тут же вернулась обратно. Чертополох остался на джемпере, а сейчас он был мне просто необходим, и даже не на груди, а в кулаке.

«Удачно тебе выступить! Я еду к Вике, потом все расскажу…» – написала я Варе и сунула мобильник в карман куртки.

Оказалось, что Кирилл повез бабушку в магазин, и я, не раздумывая, вызвала такси. Я не планировала поездку вечером, и зарядки в мобильнике осталось чуть-чуть. Но телефон без проблем получится зарядить у Вики. Конечно, придется немного задержаться, но полчаса – это немного.

Морозный воздух влетел в нос, и я нырнула в свет фонарей, ускоряя шаг. Нет в мире ничего случайного, и шаль осталась – для меня. Я уже представляла, как везу ее домой и… наверное, рыдаю. Убрав брошь в карман джинсов, я села в такси и принялась ловить мелькающие огни в окне.

«Вика старается со мной помириться… Не уверена, что я еще злюсь… Вряд ли она сожалеет о своих поступках, но она предложила забрать шаль…»

Мобильник разрядился довольно быстро, и это все же расстроило. Я собиралась поговорить с Варей сразу после ее выступления. Во-первых, было интересно, сразила ли она родителей своей качественной подготовкой, а во-вторых, я бы узнала, приехал Егор на собрание или нет.

Ворота отъехали влево, давая возможность зайти, и я зашагала к дому.

– Ты где застряла? – спросила Вика, открыв дверь.

– В первой пробке простояли минут двадцать, а во второй даже больше.

– Мама велела накормить тебя пирогом. Раздевайся и проходи, будем пить чай. Маша, это наша новая помощница по хозяйству, к великому сожалению, очень хорошо готовит. Только представь, как теперь трудно будет не разжиреть! Хоть домой не приходи. – Вика засмеялась, убрала волосы от лица и добавила: – Родители на выходные улетели в Сочи. У папы командировка, а мама с ним заодно. Везет же некоторым. Там гораздо теплее, чем в Москве… Я тоже собиралась полететь, но завтра день рождение у Макса, и пропустить такую вечеринку я категорически не могу.

Вика не упоминала Егора, ни о чем не просила, и мы без всяких споров и обид попили чай. Возможно, у меня было предвзятое отношение, но пироги у Лизы получались гораздо вкуснее. Я хорошо помнила аромат сдобы и воздушное тесто, которое буквально слоилось, когда его отламываешь. Оказавшись в доме дяди и тети, я погрузилась в тихую грусть и боролась с желанием все же сходить в комнату Лизы. Но там уже лежали вещи чужой женщины…

– Ну все, долг я выполнила, тебя накормила. Пойдем, отдам шаль. У тебя пакет какой-нибудь есть?

– Нет, я в руках понесу.

– Ладно, найду что-нибудь подходящее.

– М-м… Я забыла телефон поставить на зарядку. – И я чуть не хлопнула себя ладонью по лбу от досады. – Вызовешь такси?

– Без проблем. – Вика небрежно махнула рукой и направилась в одну из гостевых комнат. – Заходи.

И я зашла. На диване с мобильником в руках полулежал Никита Морозов. Его глаза хищно сверкали, а лицо сияло самодовольством.

– Почему так долго? – с едкой улыбкой спросил он.

– Должна же я была насладиться моментом, – пожала плечами Вика и тоже улыбнулась. – Ни в чем себе не отказывай, Ник.

Через секунду дверь за моей спиной захлопнулась, и раздался лязгающий звук закрывающегося замка.

* * *

Шок парализовал тело, мозг отключился, и я не сразу осознала случившееся в полной мере. Да и невозможно было представить, что меня заманили столь подло и хитро, старательно откормили пирогом на закланье, а потом, не раздумывая, бросили в пропасть. И кто это сделал?.. Единственная сестра.

– Ты же не думала, что я позволю вытирать об себя ноги? – раздался из-за двери насмешливый голос Вики. – Сколько раз я просила помочь! Умолять я что ли тебя должна? Боже… какая же ты правильная и нудная… Не понимаю, почему богатство приплыло именно к твоему берегу? Мама говорит, что через пару лет ты непременно все потеряешь, потому что совершенно никчемная. Эй, ты слышишь меня? – Вика замолчала, а потом с неменьшим удовольствием продолжила: – Надеюсь, завтра ты будешь более сговорчивая. У меня серьезные планы на собственное будущее, и я четко знаю, кто мне нужен! И не будь дурой, тебе крупно повезло, что на тебя обратил внимание такой парень как Ник. Не волнуйся, он проучит тебя немного и отпустит. Будешь знать, как портить мне жизнь!

Услышанное вернуло способность двигаться. Я рванула к двери, дернула ручку и крикнула:

– Открой!

– Ага, спешу и падаю! – со смехом ответила Вика.

Неожиданно в глубине души вспыхнула дребезжащая надежда – это жестокая игра, попугают и отпустят, я не совершала ничего ужасного. Но, когда я развернулась и вновь посмотрела на Морозова, по рукам побежали мурашки страха.

Сколько дней они подготавливали этот спектакль? Сколько часов обсуждали детали? Сколько раз представляли момент, когда ловушка захлопнется за моей спиной? Фотографировали шаль, подбирали фразы для сообщений, ждали, когда из дома уедут «лишние люди»…

Меня бил озноб, ноги стали ватные, и во рту появился металлический вкус – вкус погибели, но я пыталась собраться, сжаться, чтобы отчаянно бороться за свою душу.

Улыбка не сходила с лица Морозова. Медленно поднявшись, растягивая удовольствие, он выпрямился во весь свой высоченный рост и оглядел меня с головы до ног так, будто я была лошадью и имела весьма сомнительную родословную.

Варя волновалась не зря, Морозов не собирался прощать уязвленного самолюбия.

– Как поживаешь, красотка? – ухмыльнулся он и приблизился к креслу. – Похоже, не очень хорошо… Бледная какая-то… Но ничего, сейчас раскраснеешься. – И он тоже окатил меня смехом, от которого заложило уши.

Я слышала стук своего сердца, он наполнял весь организм и подчинял мысли определенному ритму. Фразы в голове летели отрывисто и не имели начала и окончания. С трудом я произнесла:

– Не подходи.

– А то что?

За дверью стало тихо. То ли Вика ушла, то ли, наоборот, прилипла к замочной скважине, чтобы не пропустить самое интересное.

– Не подходи, – повторила я и быстро огляделась, пытаясь отыскать то, что сможет послужить хоть каким-нибудь оружием. Взгляд выхватил стул, ночник на тумбочке, узкую вазу на подоконнике, декоративную деревянную статуэтку и… И все.

Морозов больше не собирался ждать, нарочно расстегнув две верхние пуговицы рубашки, он метнулся ко мне. Но я устремилась к окну и остановилась за большим круглым столом, ловя обманчивое ощущение некоторой безопасности.

– Бегай сколько хочешь, – бросил Никита и расстегнул третью пуговицу. – Мне это даже нравится. Добыча должна трепыхаться, иначе скучно.

Около стола он оказался в считанные секунды. Метнувшись влево, я отшвырнула в сторону Морозова стул и побежала к шкафу. Побежала – громко сказано. Комната была просторной, но не настолько, чтобы петлять и кружить. И казалось, будто стены сужаются, лишая меня спасительных сантиметров.

Морозов не поймал меня чудом, однако я понимала, что в замкнутом пространстве долго не продержусь. Взгляд скользнул к окну… Первый этаж… Как много я отдала бы за единственный шанс оказаться на свободе! Но у меня не было той необходимой полминуты (или даже меньше), которая позволит распахнуть окно. Если только ударить Морозова по голове чем-то тяжелым, но он ни за что не позволит этого. Но я все равно побежала к окну – полетела к нему, как птица, желающая увидеть небо.

– Не хотела по-хорошему, попробуем по-плохому, – процедил Морозов, делая передышку вовсе не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы позабавиться. – Уверен, красотка, тебе понравится!

Налетев на кресло, я потеряла равновесие. Морозов схватил меня за запястье и, дернув, развернул лицом к себе. Его дыхание прошлось по лбу, и я сделала попытку вырваться. Если я птица, то у меня должны быть крылья…

Я даже представить не могла, что Никита собирается делать. То есть догадывалась, вот только где та граница, за которую он не заступит, или такой границы нет?

– Отпусти! – закричала я, но Морозов толкнул меня к дивану и повалил на клетчатые коричневые подушки.

– Размечталась.

Интуиция крутанула тело вправо, и Никита рухнул не на меня, а рядом. Но о спасенье речи не шло. Лишь мгновение – и я вновь оказалась в его власти.

Я вертелась и пыталась ударить Морозова кулаком хоть куда-нибудь, а он старался поймать мои руки и пристроиться так, чтобы меня парализовала тяжесть его тела.

– Не трогай меня!

– Никуда не денешься, никуда…

Морозов все же схватил мои руки, и я начала извиваться еще сильнее, стараясь ударить его ногой. Силы уходили, я слабела и сокрушительно проигрывала…

В этот момент в кармане джинсов расстегнулась брошь. Иголка кольнула, но не сильно, а осторожно, будто чертополох старался обратить на себя внимание, напомнить о чем-то…

«Никто не тронет меня безнаказанно», – мысленно произнесла я и… раздался громоподобный удар в дверь. Затем грохот оглушил, и стало легче, потому что Никита попытался слезть с меня, но не успел сделать это самостоятельно… Ему помогли.

* * *

Егор буквально содрал с меня Морозова и отшвырнул в сторону так, точно тот был охапкой тряпья, и коршуном бросился на него. Поднял, оттолкнул и врезал кулаком в лицо. Я зажмурилась… И открыть глаза мне было непросто, потому что я сильно сомневалась, что у Морозова остался нос.

Быстро поднявшись, я увидела Вику. Закрыв рот ладонями, округлившимися глазами она в панике впитывала происходящее. И то мотала головой, то делала шаг вперед и шаг назад.

Егор бил Морозова молча и профессионально, и от этого было страшно вдвойне. Раздавались глухие удары, грохот мебели, крики и жалкие фразы Никиты: «Она сама пришла!», «Хватит!», «Я больше не буду…», «Я виноват… виноват…», «Дженни, прости!» Он говорил что-то еще, но не все получалось разобрать, и чем дальше, тем жалобнее становился голос Морозова. Никита пытался защитить лицо, но против железобетонной машины, сметающей все на своем пути, приемов нет.

Я всегда подозревала, что внутри Егора живет вот такая сила. Но одно дело – подозревать, а другое – видеть…

– Ты убьешь его, убьешь! – взвизгнула Вика.

Морозов рухнул между окном и диваном, из носа и по левой щеке ручьями текла кровь.

– Егор! – крикнула я, бросилась вперед и врезалась в его плечо. – Не надо… Не надо… Ты и вправду его убьешь… – Слова заскакали, а я крепче прижалась к Егору, стараясь ограничить его в движениях.

Он развернулся, и я припечаталась к его груди, сжала в кулаки мягкую вязанную ткань свитера и подняла голову. Мы дышали вразнобой и по-разному: я – тише, Егор – шумно, но постепенно дыхание входило в единый ритм и сливалось. И я четко слышала биение сердца – мощного мужского.

– Дженни… – произнес Егор, когда наши взгляды встретились. В его глазах полыхала буря, но я знала, что сейчас эта обжигающая ненависть была направлена не на меня.

– Уже не надо… не надо… – вновь затараторила я, поднимаясь на цыпочки, будто от этого Егор мог лучше меня услышать. – Достаточно… Я очень тебя прошу… Не надо…

Несколько секунд он молчал, затем повернул голову в сторону Морозова, притихшего на полу, и коротко резанул:

– Живи, скотина.

– Мы ничего не хотели! – выпалила Вика, на всякий случай отходя дальше от двери. – Это просто…

– Заткнись, – гневно оборвал Егор, взял меня за руку и потянул из комнаты. На полпути он обернулся и добавил, глядя на Морозова: – Заберешь документы из школы в понедельник, иначе я навещу тебя и, поверь, вот такой доброты у меня к тебе больше не будет.

Никита вытер рукавом разбитый нос и сморщился.

Егор помог застегнуть куртку, потому что мои пальцы не слушались, свою куртку он, видимо, оставил в машине. Холодный и влажный воздух улицы окружил нас, и изо рта повалил пар. Чертополох вновь уколол меня, напоминая о себе. Я достала его из кармана и застегнула.

«Шаль… Я не забрала шаль…» Замерев, я посмотрела на дом.

– У них осталась шаль Лизы, – произнесла я в ответ на вопросительный взгляд Егора. – Шаль моей няни. Она мне очень дорога, как память.

– Жди здесь.

Я стояла и слушала скрип снега, затем хлопнула дверь. И только в этот момент я задалась естественным вопросом: «Откуда Егор узнал, что я поехала к Вике?» Я никому не говорила…

Нет, говорила…

– Варя, – выдохнула я, вытащила из кармана куртки разряженный телефон и тут же убрала его обратно. – Варя, Варя, Варя… – твердила я, как ненормальная, а по щекам бежали слезы. Тело затрясло, и это с некоторым опозданием из меня выходили шок и ужас от случившегося.

Егор сбежал по лестнице, подошел ближе и протянул шаль. Ту самую! Серую и пушистую! Но увидев мое состояние, прорычал что-то и прижал меня к себе так, что щека вновь коснулась свитера.

– Этого не было, Дженни. Забудь и не вспоминай, – произнес Егор, явно сдерживая другие слова, наверное, адресованные Вике и Морозову. – Я прослежу, чтобы ты больше никогда не переступала порог этого дома. И еще запомни: никто никогда не тронет тебя безнаказанно.

Показалось, будто он поцеловал меня в макушку. Но этого не могло быть.

– …тезисы по плану я подготовила, перечитала их раз пять, а времени до собрания еще много оставалось. Наверное, нужно было после уроков пойти домой, а потом вернуться, но я все равно собиралась готовиться к выступлению, так чего туда-сюда ходить… Спустилась я на первый этаж и купила в автомате кофе, а шоколадка у меня была. Села на подоконник и ем, вдруг слышу разговор парней и смех, и ясно, что голоса приближаются. Около буфета пусто, все уже домой ушли, мне как-то не по себе стало. Наверное, это сработала интуиция… – Варя тяжело вздохнула, видимо, вспомнился тот момент, а я переложила мобильник к другому уху. – А чтоб меня обнаружить, нужно за угол заглянуть. Так что я почти в засаде была. Сижу и слушаю, куда мне деваться… Я вот сразу поняла, что это старшеклассники с баскетбольной секции вышли, купить что-нибудь. И голос Морозова громче всех. Говорит: «Да никуда она не денется, рисуется просто, не припомню, чтобы мне хоть кто-то отказал. И вообще, это дело принципа. Мы с Викой сюрприз Дженни готовим. Сегодня… Развлекусь от души и получу максимум удовольствия. Так что вы играйте, а я уже поеду…» Скажу честно, у меня отнялись руки и ноги. Наверное, минуту перебирала в голове услышанное. Потом схватила телефон и увидела твое сообщение. Но оно пришло минут двадцать назад… И оказалось, что ты уже отправилась к Вике! Я писала тебе, но сообщения зависали. Я звонила, но ты была недоступна… – Варя разволновалась и стала говорить еще быстрее. – Поверь, отчаяние разрывало меня на части!

– Верю.

– Я вообще не знала, что делать! И тогда я бросилась к кабинету Елены Григорьевны… В тот момент я не представляла, чем она сможет помочь… Ясно же, что Морозов с твоей двоюродной сестрой замыслили гадость…

– Я не предполагала, что Вика способна на подобное.

– Да это кошмар!

– Согласна…

С Варей я поделилась подробностями случившегося, и теперь была ее очередь рассказывать о тех событиях, в которых она приняла геройское участие. Пазлы складывались, и постепенно вырисовывалась общая картина.

– На лестнице у меня в голове что-то щелкнуло! Я вспомнила, что скоро начнется родительское собрание, и твой опекун, скорее всего, придет… У меня появилась надежда! Но времени могло не хватить… Влетаю я на третий этаж и прям врезаюсь в нашего историка, а рядом с ним стоит Егор! Ты мне показывала фотографию Павла, а они же близнецы! Я глазам своим не поверила… А Иван Дмитриевич говорит: «Вот видишь, Егор, ничего в этом мире не меняется, как носились в твои времена по школе, так и сейчас носятся. Варя, что случилось?» А сам улыбается, настроение хорошее… Наверное, приятный у него разговор был с твоим опекуном…

– Иван Дмитриевич преподавал у Егора и Павла.

– Это я потом сообразила.

– А что дальше было? – нетерпеливо спросила я, и, не выдержав напряжения, принялась расхаживать по комнате. Сейчас мне бы не помешал стакан воды.

– Я извинилась перед Иваном Дмитриевичем и отвела Егора в сторону. Стоило мне сказать, что у тебя проблемы и требуется помощь, как он превратился в черную тучу, и поверь мне, это было страшно… Я даже вспомнить толком ничего не могу… Что я говорила?.. То есть… Я протараторила про Морозова и Вику… Что они задумали плохое и устроили ловушку. И надо тебя спасать… И что ты едешь в дом дяди и тети… И про твой неработающий мобильник…

– А потом?

– А потом твой опекун побежал к лестнице… Но сразу вернулся, сунул мне в руку свою визитку, крикнул: «Набери меня!» и исчез. Как я понимаю, он хотел, чтобы у него определился мой номер. На всякий случай. Знаешь… по его лицу было ясно, что Морозову, мягко говоря, плохо будет…

– Да, Морозову было плохо, – подтвердила я, вспоминая точные удары Егора.

– Это хорошо, – одобрила Варя и с нажимом добавила: – Если бы я могла, я бы тоже ему врезала.

– А как ты выступила перед родителями?

– Как в тумане, голос свой не узнавала. Хотя Елена Григорьевна похвалила.

– Молодец! Но я в тебе и не сомневалась.

– Забыла сказать… Когда Егор тебя спас, он мне сообщение прислал.

– Какое?

– «Спасибо. Все в порядке». Я чуть не разрыдалась от счастья!

После разговора с Варей я взяла шаль Лизы, села за стол и принялась смотреть в одну точку. Мне не хватало слез, я бы плакала, плакала и плакала… Но не получалось. От пережитого в груди застрял тяжелый ком и никак не удавалось от него избавиться. У меня было такое чувство, будто сейчас я вместо Вари с отчаянием бегу вверх по ступенькам на третий этаж и врезаюсь в историка, поворачиваю голову и вижу Егора…

«Привет. Давай все обсудим. Получилось так, как получилось. И я не одна в этом виновата, но и ты тоже… Зачем Нику забирать документы из школы? Попроси Егора не настаивать на этом», – написала Вика.

Добавив ее номер в черный список, я тихо произнесла:

– У меня больше нет двоюродной сестры.

* * *

Ближе к одиннадцати стало легче: нервы расслабились, в голове перестали проноситься картинки случившегося. Я даже почувствовала голод, хотя еще час назад испытывала неприятное ощущение тошноты. Мне здорово помог разговор с Варей, наверное, он и начал вытаскивать из пропасти.

– Дженни, Егор Викторович попросил приготовить для вас глинтвейн. И я еще захватила овсяное печенье, – произнесла Эмма, заходя в комнату с подносом.

– Спасибо, – выдохнула я.

Печенье я съела сразу, а горячую кружку с глинтвейном, некоторое время держала в ладонях, впитывая тепло. Ароматы апельсина, корицы и неведомых мне пряностей защекотали нос, и я улыбнулась.

«Наверное, Егор полагает, что абсолютно все на свете лечится глинтвейном…»

Горячее красное вино скользнуло по языку и чуть обожгло горло, я взяла чайную ложку и поймала гвоздику.

Егор… Только сейчас я поняла, что не поблагодарила его, и объяснялось это довольно просто. Сначала я вообще плохо соображала и практически не могла говорить, а потом… мне было стыдно.

Не знаю, почему.

Я не совершила ничего плохого, и не я безжалостно напала на беззащитную девушку… Но стыд окружил со всех сторон и вырваться из него пока не получалось.

Кружка опустела, я поднялась со стула и с некоторым опозданием, как и в прошлый раз, почувствовала пробуждение алкоголя в организме. Он горячил кровь, добавлял странный непокой и одновременно ослаблял ноги и руки, даря ощущение невесомости.

«Я должна поблагодарить Егора».

Желание было уверенным и искренним, оно требовало немедленного исполнения и подталкивало к двери. Оставалось лишь справиться со стыдом…

Егора не было ни в комнате, ни в кабинете, ни в столовой. В гостиной я подошла к окну, чтобы посмотреть, не горит ли свет в бассейне, но свет горел в столярной мастерской. Мне даже захотелось выйти на улицу, чтобы сбить жар, блуждающий теперь по телу и охладить пылающие щеки. Надев куртку и сунув ноги в сапоги, я сбежала со ступенек, подняла голову к темному небу, искрящемуся от падающих мелких снежинок и тихо спросила неизвестно кого:

– Он же меня сейчас не прогонит?

Двери мастерской были распахнуты и на дорожку лился желтый свет. «Вжик-вжик, вжик-вжик», – слышался резкий звук ручной пилы. Подойдя ближе, я бесшумно перешагнула через порог и сжала губы. Жалкие крохи смелости постепенно таяли, а я еще и не начинала говорить…

Помещение не отапливалось, но это, видимо, не беспокоило Егора. Мокрая от пота футболка прилипла к спине, изо рта валил пар, на одном из станков стояла открытая бутылка с минералкой. И можно было не сомневаться, что вода стала ледяной.

Спортивные штаны и белые кроссовки.

Егор с такой силой пилил доску, будто изгонял из нее дьявола. Меня он не видел.

– Я пришла поблагодарить…

Но мой неуверенный голос потонул в шуме пилы. Наверное, это было и к лучшему. Ноги вросли в деревянный пол, и я уставилась на напряженные руки Егора, вспоминая, как Морозов застонал, получив первый удар.

Отпилив нужный кусок, Егор выпрямился, повернул голову и заметил меня.

– Не спится? – спросил он без тени каких-либо эмоций, взял полотенце и вытер шею. – И глинтвейн не помог? – Усмешка слетела с губ, но она не показалась обидной. – Как настроение, Дженни? – Егор небрежно отправил полотенце на край стола.

– Нормальное, – ответила я, не зная, как охарактеризовать то волнение, которое кружило в душе. – Спасибо, что защитил меня, – произнесла я и принялась кусать нижнюю губу, пытаясь подобрать еще какие-нибудь слова. Непременно важные и простые одновременно. У меня была острая потребность сказать что-то еще…

Егор провел рукой по волосам, убирая их назад, и я заметила на костяшках пальцев красные отметины, оставшиеся после драки.

– Не за что.

– Тебе не холодно? – робко спросила я, останавливая взгляд на его плече.

– Дженни, я бы сейчас пошутил, но у тебя сегодня и так был слишком тяжелый день. – Его серо-голубые глаза заискрились. – Нет, мне в данную минуту совсем не холодно…

– Я сожалею, что тебе пришлось из-за меня…

– Не сожалей.

– Почему?

– Набить морду ублюдку – дело приятное.

– Ты не считаешь меня… м-м… виноватой?

– Нет. И чтоб я больше таких глупых вопросов не слышал.

– Спасибо еще раз, – торопливо произнесла я и уставилась в пол. Жар в груди разгорался, будто кто-то щедрый подбросил поленьев на ярко оранжевые угли. И почти сразу пронеслась нелепая мысль, что мастерская – это заколдованное место, где всем жарко. Особенно, если выпить глинтвейн. – Я уже пойду… Спокойной ночи…

И я выскочила из мастерской, но устремилась не к дому, а побежала к бассейну. Мне срочно требовалось хотя бы десять минут одиночества, когда я смогу подумать о… Я не представляла о чем. В душе засело стойкое ощущение, будто минуту назад я потеряла нечто жизненно необходимое, и мне непременно нужно это найти. И чем быстрее, тем лучше.

Включив свет, я закрыла дверь, расстегнула куртку и села на лежак.

«Егор не считает меня виноватой, и это радует».

Было бы неприятно и даже больно, если бы он полагал, что я с удовольствием могу ходить на свидания с Морозовым.

«Но какая разница, что думает Егор?» – спросил внутренний голос.

– Не знаю… – прошептала я.

«Хорошо, что впереди выходные».

Я очень надеялась, что Морозов заберет документы из школы, и я его больше никогда не увижу. Вряд ли к понедельнику заживут синяки на его лице, и, скорее всего, на занятия Никита пока ходить не станет.

Возвращаясь в дом, я автоматически повернула голову в сторону мастерской – двери все еще распахнуты, но свет выключен. И не слышно пилы. Егор ушел. На полу, наверное, остались лежать опилки, полотенце все так же свисает с края стола, а рядом выстроены в ряд инструменты, названия которых я не знаю.

И я не знала, как оказалась в мастерской… Наверное, неведомый ветер принес меня сюда. Включил свет, поставил рядом со столом и напоследок еще и подтолкнул вперед. Я осторожно двигалась по длинной узкой комнате, вдыхала вкусный запах свежих опилок, касалась гладких ручек фигурных стамесок, читала названия на банках с лаком, разглядывала недоделанный стул с резной спинкой…

Остановившись около высокой тумбы, я с изумлением обнаружила папки и альбомы. Но, наверное, удивляться не стоило, должны же где-то храниться чертежи и фотографии мебели. Хотя я не была уверена, что и то и другое требуется.

Почти все файлы в папке были заполнены. Я наткнулась на статьи, брошюры аукционов, на непонятные списки на английском языке, ксерокопии страниц старинных книг с картинками и пояснительными надписями, на торопливые наброски с жирно выделенными деталями…

Альбом был старый потрепанный и содержал лишь три рисунка-чертежа: спортивный кубок в виде высокой чаши с медалью посередине, квадратная паутина, к которой вместо паука или мухи прилагалась зубастая рыба и… чертополох.

Я бы узнала его из тысячи других.

Я бы не перепутала никогда.

И пусть этот рисунок был простым и любительским, но… Это был мой чертополох!

Колючий стебель с веерной шишечкой цветка…

Лист острый и тянется в сторону…

Прожилки бегут снизу вверх…

Уверенная красота вовсе не утонченного цветка.

– Как… – выдохнула я, закрыла и вновь открыла альбом. Мозг заработал с утроенной силой, он отчаянно пытался отыскать ответы на вопросы, которые впивались в душу голодными пиявками. – Альбом потрепанный… рисунку несколько лет…

«Егору понравилось украшение бабушки, и он его нарисовал? Или это все же другой чертополох? С чего я взяла, что альбом принадлежит Егору?.. А кому еще? Может, это чей-то подарок… Дарят же рисунки… Бабушка говорила, что некоторые броши изготавливались по ее заказу… Допустим, она придумала украшение… Егор нарисовал… а кто-то его сделал… Так?»

Но интуиция заставила хорошенько оглядеться по сторонам, она настойчиво шептала: «Будь внимательнее, и, быть может, ты увидишь то, что раньше оставалось незамеченным… Да, все называют этот домик столярной мастерской, но если ты найдешь инструменты для работы с металлом…»

А как выглядят инструменты для работы с металлом?

Две трети домика занимали доски, стулья, начатая и еще незавершенная мебель, станки, шкафы, стеллажи с оборудованием. Здесь царствовало дерево. Именно поэтому я устремилась в дальний угол, где еще ни разу не была и не представляла, что там находится.

Еще один стол. Две большие лампы. Узкий шкаф с давно позабытыми вещами и инструментами. Кусачки, циркуль, тиски, проволока, веревки…

«Металл нужно плавить, а в мастерской это невозможно сделать… – попыталась я остановить себя. – Или возможно?»

На полке чуть выше я нашла горелку (эту штуку я решила назвать именно так), два плоских камня, металлические пластины, керамическую плошку и том пожелтевшей энциклопедии, на которой было написано: «Шотландия. Рыцари и их величие».

Не помню, чтобы я когда-нибудь что-нибудь делала с такой скоростью. Я превратилась в ураган, но не сметающий все на своем пути, а созидающий: за считанные секунды я убрала обнаруженные улики обратно в шкаф и полетела к дому. Бабушка ложилась спать поздно, но если бы она уже спала, я бы ее разбудила. И не важно сколько на часах: двенадцать, час или два ночи…

«– Мне нравится эта брошь, – сказала я.

– Да, у нее удивительная аура, можно сказать – уникальная, – ответила бабушка.

– Талантливая работа мастера».

Давний разговор всплыл в памяти, и я споткнулась о ступеньку. Брошь изготовил Егор, но по какой-то причине бабушка скрыла от меня эту правду. Хитрый ход, не поддающийся пока объяснению.

Через пару секунд я споткнулась опять, потому что попыталась представить, что думал Егор каждый раз, когда видел на моей груди чертополох? Он же мне тоже ничего не сказал…

Бабушка не спала. Устроившись в кресле, накрыв ноги пушистым серебристым пледом, она смотрела старый фильм и пила красное вино. Повернув в мою сторону голову, она вопросительно приподняла брови и поставила бокал на журнальный столик. Видимо, на моем лице было написано многое. Еще бы! Я же стала главной героиней семейного заговора!

– Дженни, к нашей планете движется огромный метеорит, или объявили о всемирной эпидемии? – спросила бабушка.

Я не собиралась ходить вокруг да около, и поэтому выпалила сразу:

– Ты подарила мне брошь. Чертополох. Откуда она у тебя?

– О, это давняя история. – Небрежно махнув рукой, бабушка вновь взяла бокал и сделала маленький глоток. – Замечательный фильм. Сейчас уже не снимают такие. И хоть я не большой любитель комедий, но все равно улыбаюсь. Не хочешь посмотреть со мной?

Бабушка сделала невесомую попытку перескочить на другую тему, однако я сдаваться не собиралась.

– Пожалуйста, расскажи эту историю.

– А почему вдруг такой интерес? – она улыбнулась и пожала плечом, мол, а стоит ли на такой пустяк тратить драгоценные минуты жизни.

Бабушка явно тянула время, пытаясь понять, известна мне правда или нет… Я не хотела играть в кошки-мышки, поэтому без раздумий сдала все карты:

– Я случайно увидела у Егора рисунок чертополоха.

– Да, это именно его работа. – Спокойный тон бабушки говорил о том, что из подобных ситуаций она с легкостью выходила миллион раз. – Когда Егор сделал брошь, ему было лет семнадцать… Да… приблизительно. И это довольно забавная история.

– Интересно послушать. – Я села за стол, демонстрируя готовность узнать правду. Уходить без желанной порции информации я не собиралась.

– У меня есть круглая брошь. Белая эмаль и на ней изображена корзинка с фруктами. Увидев это украшение, Егор высмеял его. Назвал пыльным натюрмортом. И что-то такое еще… Не помню. – Бабушка улыбнулась. – Отчасти он прав. Красотой эта брошь действительно не блещет, но она старинная и тем дорога. Когда я представляю, через сколько судеб она прошла, я начинаю ощущать ее ценность. Вовсе не денежную.

– И что было дальше? – поторопила я бабушку.

– Мы обменялись довольно горячими репликами на тему красоты броши, я не собиралась поддерживать нетерпимость Егора. А он сказал, что уж точно может сделать украшение гораздо лучше. Мы поспорили. Павел разбивал нам руки. Хорошо помню этот момент… Я чувствовала себя моложе лет на двадцать. Споры обычно свойственны молодым. – И бабушка вновь улыбнулась, ее серые глаза засияли. – Долго же Егор пыхтел в мастерской. Сначала искал идею, потом учился и пробовал. Андрей купил ему и различные материалы, и инструменты. Я была уверена, что Егор не сдастся, это не в его характере. К тому времени он уже пару лет увлекался изготовлением мебели… Сделал на уроке технологии табуретку и остановиться уже не мог. – Бабушка усмехнулась, отложила в сторону плед, поднялась и пересела ко мне за стол. – Уже поздно. Почему ты не спишь?

«Потому что на меня напал Морозов, и долго не получалось успокоиться. Потому что я выпила глинтвейн и забрела в мастерскую…»

– Пока не хочется. Завтра суббота, и я высплюсь.

– Вообще-то столярничество Егору подходит, – продолжила бабушка. – Ему необходимо куда-то направлять внутреннюю силу. Обычно в мастерской он пропадает или когда очень рад, или когда сильно зол.

– Значит, брошь сделал он…

– Недели через три Егор принес чертополох и сказал: «Вот моя брошь, и признай, что она намного лучше того натюрморта». – Бабушка откинулась на спинку стула и развела руками. – И я признала. Он победил.

– А надпись?

– О, она появилась гораздо позже. Приблизительно через год. В торговом центре на меня напал мужчина. – Бабушка поморщилась, точно съела кусочек лимона. – Он вырвал из моих рук клатч и убежал. В такие моменты на душе бесконечно противно, чувствуешь себя беспомощной перед наглым и бессовестным злом… Я очень сильно переживала, потому что в клатче лежал подарок моего покойного мужа, твоего дедушки. Раскладное зеркальце. Я почти всегда носила его с собой. Конечно, я написала заявление в полицию, но надежды на то, что мне вернут эту ценную вещь, не было никакой. Однако мне позвонили буквально через три-четыре дня! Вот здесь и начинается самое забавное… – Бабушка выдержала паузу. – Мужчина оказался не простым воришкой, в основном он специализировался на квартирных кражах. Его поймали практически на месте преступления. Подробностей не помню, кажется, хозяин квартиры вернулся раньше… Вор сбежал, но преодолеть большое расстояние не успел, так как застрял между металлическими прутьями забора не то поликлиники, не то детского сада… Ни туда и ни сюда! Так его и схватили. Мне вернули и клатч, и зеркальце. За такой короткий срок вор не успел их продать. Когда Егор узнал подробности этой истории, он посмеялся и сделал надпись на оборотной стороне броши. Я редко надевала чертополох, потому что он для меня скорее не украшение, а… Талисман? Быть может. И когда я поняла, что брошь тебе понравилась, я отдала ее с радостью. Мне слишком много лет, и оберегать меня не нужно, а вот тебе защита не помешает. – Бабушка мягко улыбнулась. «Уж не знаю, что ты там себе напридумывала, но все просто», – говорил ее бархатный взгляд.

Конечно, и до моего появления в этом доме, в семье Уваровых происходили разные события. И так же шла обыкновенная размеренная жизнь. Какие-то истории мне рассказывал папа, какие-то Павел и бабушка. Но я никогда не интересовалась ничем, что было связано с Егором. В основном его имя всплывало, если речь шла о том или ином случае, связанном с братьями. У близнецов всегда много общих эпизодов судьбы, во всяком случае до определенного возраста. И сейчас мне было странно представлять семнадцатилетнего Егора, пытающегося выиграть спор у бабушки, смеющегося над нелепым провалом квартирного вора…

– А почему ты сразу не сказала, что брошь сделал Егор?

– Не знаю, – бабушка покачала головой и небрежно добавила: – Наверное, хотела сделать ему сюрприз.

Возвращаясь в свою комнату, я сильно сомневалась в том, что Великая Дженнифер сказала правду. Вернее, всю правду. Вероятно, она догадывалась о наших непростых отношениях с Егором и, быть может, хотела нас помирить?

«Но сюрприз она точно ему устроила…»

Я отлично помнила изумленное выражение лица Егора в тот момент, когда он увидел брошь на моей груди. Хотела бы я знать, какие мысли тогда пронеслись у него в голове…

Заняв кресло около окна, я прижала к щеке пушистую шаль Лизы и вздохнула. Думать над поступками бабушки уже не было сил.

«Этот день уж точно нельзя назвать легким… Лиза, мне не хватает тебя… Мне вас всех не хватает…»

Я не представляла, как поступить с чертополохом. До каждой черточки и прожилки он был мой. Мой! Но смогу ли я теперь его носить? Должна ли я сказать Егору о том, что знаю, кто является мастером этого украшения?..

«Я скажу, но позже…»

Скорее всего, если бы не сегодняшняя история с Морозовым, я бы вернула брошь. Но сейчас мне это казалось неправильным и неблагодарным по отношению к Егору. Да, мы относились друг к другу с неприязнью, но… что-то изменилось… В моей душе. Можно ли злиться на человека, который спас тебя от кошмара? Который готов был превратить в пыль твоего обидчика?

Я сняла шаль и аккуратно сложила ее. Она уже выглядела далеко не новой, и я решила поберечь тонкую паутинку шерсти. Пусть лучше лежит в шкафу, а в особенные моменты я буду доставать ее и с благодарностью думать о Лизе. Или когда мне будет требоваться поддержка. Сколько раз Лиза утешала меня сначала в своей комнате, а потом по телефону…

Я забыла, что хранится на верхней полке шкафа, добраться до нее получалось только если встать на стул. Но стоило коснуться шершавой упаковочной бумаги, как память мгновенно вернулась. На день рождения Егор подарил мне акварель и два альбома. Представить, что я когда-нибудь стану в них рисовать, было невозможно, и они отправились на верхнюю полку.

Положив подарок на стол, я развернула шуршащую бумагу и провела ладонью по красивой и гладкой обложке первого альбома. Белые листы позвали меня – спокойно, но настойчиво. Будто предлагали вернуться в ту жизнь, где царствовали прямые, ломаные и волнистые линии, где росли акварельные цветы, где яблоневый сад расцветал в любое время года.

Вытерев скользнувшую по щеке слезу, я села рисовать. И остановить меня ничего уже не могло…

Морозов забрал документы из школы, и Варя подозревала, что именно Егор проконтролировал это.

– Никита зарегистрирован во всех соцсетях, не так уж и сложно его найти. А еще можно «случайно» встретить гада Морозова после школы, – сказала она, развернула плитку шоколада и разломила ее на небольшие кусочки.

Мы сидели на подоконнике и пили чай из одноразовых стаканчиков. Наверное, Варя была права. Морозов вряд ли хотел поменять школу, здесь у него друзья, и он наверняка надеялся, что все обойдется, и проблема решится сама собой.

Не обошлось.

– Интересно, как он это объяснил родителям?

– Уж точно не сказал правду. Хороший у тебя опекун. Может, строгий… Я его, конечно, не знаю, но все же хороший…

Новый год приближался. В последних числах декабря Варя с семьей уехала в Казань к бабушке, где и собиралась провести каникулы. Соскучившись по рисованию, я получала удовольствие от карандашей и акварели. Теперь я больше гуляла по нашему коттеджному поселку, выискивая те эпизоды зимней жизни, которые просились в альбом. Я устраивалась за столиком в кофейне, где раньше мы с Павлом часто ели пирожные, и рисовала уютный зал, украшенный гирляндами и шарами, я притормаживала на пруду, чтобы перенести на бумагу засыпанный снегом домик для уток, я замирала рядом с наряженной елкой, установленной перед салоном красоты. И я мечтала о времени без потерь.

Бабушке, Егору, Кириллу, Эмме и нашей помощнице по кухне Вере я решила купить одинаковые подарки. И выбор пал на конфеты ручной работы с орехами, ванильным кремом и карамелью. Пять ярких коробок были спрятаны в шкаф.

Мы с бабушкой не стали украшать дом, нам этого не хотелось. В гостиной только поставили вазу с еловыми ветками, припорошенную мелкими искусственными снежинками. Такие же вазы я отвезла и папе с Павлом, и маме. И до тридцать первого декабря у меня было устойчивое ощущение, что они со мной. Шаль Лизы я повесила на спинку кресла. Пожалуй, это была неделя самого отчаянного и тихого одиночества.

Кошмары больше не снились, я засыпала довольно быстро и легко просыпалась. Теперь не было страха перед темнотой, и я не вскакивала в холодном поту. И по моим наблюдениям страшные сны перестали приходить после той ночи, которую я провела в постели Егора. Наверное, я пережила сильный стресс, и в голове произошел незапланированный сдвиг тектонических плит. Так бы во всяком случае это объяснила Варя.

Вика сделала попытку пообщаться с другого номера, но и этот номер я отправила в черный список. И тогда мне позвонила тетя.

– Дженни, добрый день. Мы с Юрием Викторовичем поздравляем тебя с наступающими праздниками. Новый год, Рождество – это прекрасно. И мы хотим пожелать тебе счастья. Будь умной и щедрой девочкой, никогда не забывай своих близких и учись хорошо.

– Спасибо. Я тоже поздравляю вас. Пусть каждый день приносит радость, и все будут здоровы.

Я чуть не добавила: «И пусть сбываются мечты», но внутри вовремя сработал стоп-кран. Если начнут сбываться мечты тети и дяди, то этой планете не долго останется вертеться, а уж моя жизнь за считанные дни разобьется вдребезги.

– Вика сказала, что вы немного повздорили, и поэтому ты не отвечаешь на ее сообщения. Она просила поговорить с тобой по этому поводу. Она переживает. – Последнее предложение Марина Аркадьевна произнесла с нажимом, желая подчеркнуть страдания дочери. – Я не знаю, что у вас произошло, сестры часто из-за чего-то ссорятся – это нормально и естественно. Но нужно мириться. Особенно, если тебе протягивают руку, Дженни, – голос тети наполнился недовольством. – Не стоит думать, что мы тебе уже не нужны. Еще неизвестно, какой будет твоя жизнь дальше. Подумай на эту тему и сама позвони Вике.

– Хорошо, подумаю.

Но мое решение было твердо, и я не собиралась его менять. Это было невозможно. Наши дороги разошлись, и душа не скучала по двоюродной сестре.

Без сомнения Вика не рассказала Марине Аркадьевне, в чем причина ссоры, в таком бы она никогда не призналась. И она была уверена, что и я не озвучу правду. Так разоткровенничаться с тетей я действительно не могла. Да и, скорее всего, она обвинила бы меня одновременно в распутстве и лжи.

Утром тридцать первого декабря приехала Елена Валерьевна. Это был подходящий день, чтобы сделать еще одну попытку помириться с сыном – никому не хочется ругаться под Новый год. В летящем цветочном платье, подходящим больше к лету, чем не к зиме, она выглядела как всегда эффектно и притягивала взгляд.

С Егором Елена Валерьевна разговаривала в кабинете минут сорок, а потом вышла и попросила у Эммы стакан воды. Было любопытно, как Егор принял мать… По ее настроению показалось, что они перешли к прохладному перемирию. Которое, возможно, продлится очень и очень долго. Миллионы лет.

Эмма и Вера заранее приготовили несколько блюд и ушли встречать Новый год со своими родными, и к девяти часам я с удовольствием взялась накрывать на стол. Сначала скатерть и салфетки, затем белоснежные тарелки, ножи, вилки, бокалы…

– Я помогу тебе, – раздался голос Егора.

От неожиданности я вздрогнула и обернулась. Он зашел на кухню тихо, и теперь стоял, прислонившись плечом к дверному косяку и смотрел на меня. Вчера Егор постригся гораздо короче обычного и теперь я привыкала к новому образу. Более спортивному что ли… или жесткому… Голубая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, небрежно закатанные рукава, черные брюки. Он выглядел парадно и расслабленно, и я почувствовала себя неловко в джинсах и футболке.

– Я справлюсь, Вера с Эммой почти все приготовили, остались лишь мелочи.

Проигнорировав ответ, Егор подошел к столу, взял доску, нож и принялся резать буханку ароматного черного хлеба.

– Ты наденешь платье? – спросил он, не отрывая взгляда от разделочной доски.

– Наверное, – ответила я. Конечно, и бабушка спустится при полном параде, так что особого выбора у меня нет.

– А чертополох приколешь?

Голос Егора прозвучал дежурно, будто ему требовалось поддержать разговор, и не важно, какие вопросы задавать. Но теперь мне было известно немного больше.

– Я знаю, что именно ты изготовил эту брошь, – ответила я осторожно, тоже стараясь казаться равнодушной.

Но мне удалось удивить Егора. Усмехнувшись, покачав головой, он положил нож на доску. Пряча волнение, я продолжила старательно распаковывать камамбер.

– И давно знаешь?

– Нет…

– Рано или поздно бабушка должна была рассказать тебе об этом. Она не может жить без интриг, но еще большее удовольствие ей доставляют кульминации ее секретов. – Егор помолчал немного, а затем сделал шаг, развернул меня к себе и заглянул в глаза. – Я заметил, что ты не носишь чертополох, поэтому и спросил… Теперь тебе неприятно надевать брошь?

Егор вполне мог сформулировать вопрос иначе, но он нарочно не оставил возможности вильнуть в сторону.

– Не в этом дело… – справившись с замешательством, ответила я. Руки Егора чуть крепче сжали плечи. – Просто я не понимаю… как ты относишься к тому… ну, брошь же находится у меня… а бабушка, похоже, не спрашивала у тебя разрешения…

Такой ответ все же спасал от прозрачной откровенности. Как я могла объяснить, что тело сковывает неловкость, когда я беру чертополох в руки? И несмотря на то, что Егор меня спас, я еще хорошо помнила, как он собирался отправить меня в ссылку в Питер, и как мне пришлось распахнуть душу, чтобы никуда не поехать…

Егор ничего не ответил, будто правду он отыскал в моих глазах и лишние слова не требовались. Вновь взяв нож, он продолжил резать черный хлеб.

* * *

Бабушка выбрала строгое длинное платье цвета ночной синевы. На нем не хватало сияющих звезд, но ожерелье из бриллиантов и серьги охотно взяли на себя эту роль. Не туго собрав волосы на затылке, она оставила на свободе несколько коротких прядей и добавила объем челке. Спокойный макияж отвлекал от имеющихся морщин, и бабушка, безусловно, выглядела на пять с плюсом.

Накрыв на стол, я сбегала в свою комнату и тоже надела платье. Ничего особенного – голубое с тремя пуговицами-стекляшками и тонкой полоской серебра по подолу. Я бы соврала, если бы сказала, что выбрала платье случайно… Нет. К нему не подходило такое украшение, как чертополох, и этот факт решал все душевные вопросы.

Мы ели, вели непринужденный разговор, немного вспоминали, слушали бабушкины истории о ее подругах и ждали двенадцати часов. Егор не обращал на меня особого внимания, и это давало возможность расслабиться. Я сильно сомневалась, что ему важно: ношу я брошь или нет, скорее, это был способ меня поддеть.

Бабушка разрешила выпить два бокала шампанского, и я получила порцию новогодних пузырьков.

– Готовы загадать желание? – спросила она, когда до полуночи оставалось меньше пяти минут. – Я точно знаю, чего хочу, и надеюсь, мечта непременно исполнится.

Раздался бой курантов. Егор ловко открыл бутылку, и шампанское заискрилось в высоких узких бокалах.

«Пусть будет счастье, – мысленно произнесла я самое простое и понятное и на всякий случай добавила: – Пожалуйста».

Когда я сделала первый глоток шампанского, я почувствовала на себе сразу два топких взгляда: бабушки и Егора. Но я не стала поднимать голову и проверять, ошибаюсь я или нет.

* * *

Часы показывали половину восьмого, и я удивилась той бодрости, которая переполняла тело – поспала я всего часов пять.

Первое января всегда обещает новую жизнь, и я не стала валяться в кровати, а быстро умылась, раскрыла один из альбомов и принялась рисовать чашку кофе и кубик сахара рядом. Это именно то, отчего бы я сейчас не отказалась. К сожалению, я не была волшебником, умеющим превращать рисунки в реальность, и поэтому пришлось спускаться на первый этаж и идти на кухню.

Подарками мы обменялись ночью. Бабушка подарила мне набор закладок для книг и творческий дневник художника. А Егор – елочную игрушку (большеглазого олененка) и мешочек с миндалем в шоколаде.

Всю еду мы убрали ночью, грязные тарелки отправились в посудомоечную машину, но на столе остались стоять кувшины с соком и водой и еще бокалы. Приготовив кофе, насладившись его ароматом и вкусом, я вспомнила, что Эмма и Вера придут завтра ближе к обеду, и решила сделать бабушке приятное.

«Она проснется и увидит на своем любимом журнальном столике стакан апельсинового сока и кусок клюквенного пирога».

Я не представляла, сколько еще часов бабушка планирует спать, поэтому пирог положила на тарелку и накрыла его стеклянной крышкой, похожей на купол. Так выпечка точно не засохнет. Осторожно поднявшись с подносом на второй этаж, я зашагала на территорию бабушки. И при этом улыбка не сходила с лица. Пусть год начнется чудесно для всех.

Открывать тяжелую дверь было не слишком-то удобно, и пришлось ставить поднос на комод. Глянув заодно в зеркало, я осталась довольна отражением.

– …да, ты много работаешь… Дженни… почему бы и нет?.. пожалуйста, послушай меня внимательно… возможно… – долетел голос бабушки.

– …я собирался уехать… только давай без стратегических планов… Дженни… пусть так… ладно, я выслушаю тебя… – голос Егора.

Они говорили обо мне, и поэтому ноги мгновенно вросли в пол, а поднос превратился в мешок с кирпичами. Я не собиралась подслушивать, но и уйти просто так не могла. Если бабушка сочиняет мою дальнейшую жизнь, да еще и обсуждает это с Егором, то мне лучше знать как можно больше.

Дернувшись влево, а затем вправо, стараясь не греметь посудой, я сообразила, что самое лучшее – вернуться и оставить поднос на подоконнике за шторой. А затем вновь пробраться на бабушкину территорию и спрятаться в небольшой комнатке с левой стороны. В этой комнате у бабушки располагалась гардеробная для верхней одежды и вероятность того, что меня обнаружат, была минимальной. Но я понимала, что все равно рискую…

Дверь гардеробной я не стала закрывать полностью. Прижавшись к стене, я попросила сердце не стучать столь громко и не мешать слушать.

– …есть вещи, которые необходимо делать ради семьи. У каждого свой долг, – голос бабушки звучал четко, но он то отдалялся, то приближался. Возможно, она расхаживала по комнате. – Именно сейчас замечательный момент для того, чтобы ты приручил Дженни. С одноклассниками она общается нормально, но у нее почти нет друзей. Она практически одна, а значит, слаба. Ей необходим тот, кто всегда выслушает, к кому она сможет прийти за советом или помощью, кто направит в нужное русло все ее устремления… Почему я тебе это объясняю? Ты же и сам все знаешь! – Я представила, как бабушка театрально взмахивает рукой и недовольно поджимает губы. – Егор, пойми, потом будет поздно. Дженни повзрослеет, начнет встречаться с мужчинами, увлечется одним из них и выйдет замуж… Прекрасно, если этот человек окажется честным и стоящим, а если нет?.. Все, что годами создавал твой отец, пошатнется и начнет расползаться в стороны.

– Я не собираюсь подпускать чужаков к нашим фирмам. Да и муж Дженни не будет иметь каких-либо прав.

– Влюбленная женщина способна отдать многое. И она вполне может стать пешкой в чужой игре. Особенно при добром и мягком характере. Окружи Дженни вниманием, заботой, и она достанется именно тебе. Лучшего не придумать!

– Нет.

– Егор, женись на Дженни. Конечно, не прямо сейчас, ей всего шестнадцать…

– Нет.

– Я помогу. Я же заняла твою сторону, когда ты решил отправить ее в Санкт-Петербург. И заметь, при этом я не задавала лишних вопросов, а просто надеялась на то, что ты передумаешь… Дженни должна была почувствовать твою силу и власть, и она должна была научиться договариваться с тобой… Подумай о браке с ней. Серьезно подумай.

– Нет.

– Егор! Осталось меньше двух лет, и она – совершеннолетняя.

– Давай закончим этот разговор раз и навсегда. Ты попробовала меня убедить, но не получилось. Я не собираюсь ухаживать за Дженни. А все остальные проблемы планирую решать по мере их поступления. Точка. У меня другие планы на жизнь. – Егор был резок, и через несколько секунд я услышала громкий хлопок дверью.

Я совершенно не удивилась настойчивому предложению бабушки. Такие стратегические планы – это и есть ее мир…

Считала ли она искренне, что Егор станет хорошим мужем для меня? Наверное, да. Бабушка всегда к нему хорошо относилась и ценила лидерский характер.

Но можно ли превращать меня в пешку и отдавать Егору лишь потому, что это обеспечит стабильность семьи? Конечно, нет…

Однако план бабушки рухнул.

Я не нужна Егору в качестве жены. Он готов терпеть любые дрязги, лишь бы я не путалась под ногами. «Ты попробовала меня убедить, но не получилось… Я не собираюсь ухаживать за Дженни…У меня другие планы на жизнь…»

– Отлично. Гора с плеч, – прошептала я, подождала немного, выскользнула из комнаты, а затем покинула территорию бабушки.

Выйти замуж за Егора… Подобная идея не имела право на существование. Ни при каких обстоятельствах она не появилась бы в моей голове.

Но хлесткие слова Егора превращали меня в полевую мышь, не успевшую добежать до норы в сильный ливень.

Поднос с соком и пирогом терпеливо ждал за шторой. Подхватив его, я вернулась на кухню и принялась мыть бокалы. В груди дрожали злость и беспомощность, и я не понимала, на кого сержусь больше: на бабушку или Егора.

Январь и февраль получились тихими, я рисовала и продолжала погружаться в английский. Мы с Варей съездили на дни открытых дверей в два института и остались под впечатлением – взрослая жизнь манила и обещала много нового и интересного. Глупые мечты, никак не относящиеся к реальности, вспыхивали и устремлялись к небу, а мы их ловили и вдохновенно обсуждали.

– Поступим в институт и снимем квартиру на двоих, – говорила я, натягивая шапку на уши.

– Да.

И нас совершенно не беспокоило то, что Варе подобное не разрешит мама, а мне – бабушка или Егор. И мы не задавались вопросом: а где взять деньги на жилье? Виртуально они у меня вроде и были, но… И вот это «но» перечеркивало все.

– Нужно выяснить, можно ли учиться в двух институтах одновременно, – говорила Варя, перешагивая слякоть.

И мы игнорировали тот факт, что первая специальность толком еще и не выбрана.

Тетя позвонила в середине января, когда праздники уже отгремели. Я разговаривала с ней односложно и отказалась мириться с Викой.

– Дженни, вы должны поддерживать друг друга всю жизнь. И не забывай, ты находишься в более выигрышном положении. Ты богата. Дорогая, мы всегда должны быть уверены, что в трудную минуту, ты окажешь нам помощь. Мы же вырастили тебя… А это, поверь, было нелегко. Надеюсь, деньги тебя не испортили.

Эти фразы я слышала от тети уже не в первый раз, создавалось впечатление, что ей и не о чем больше поговорить со мной.

Не удовлетворившись нашей беседой, Марина Аркадьевна позвонила Егору и потребовала организовать нашу встречу в ближайшее время. Скорее всего, интуитивно она чувствовала, что я ускользаю, и, если меня не схватить сейчас, то потом будет поздно.

Пообщавшись с Мариной Аркадьевной, Егор вернулся к столу, положил на тарелку кусок мяса, налил в стакан воды и небрежно произнес:

– Уверен, твоя тетя больше не станет нас беспокоить. Будешь ли ты скучать?

– Нет, – ответила я.

Егор стал меньше обращать на меня внимания, но я точно знала, что он заходит в электронный дневник и изучает оценки. Если мы встречались за завтраком или ужином, то он либо читал журнал, либо писал сообщения в мобильнике. Взгляды, направленные в мою сторону, были быстры и коротки. Но каждый раз у меня оставалось ощущение, будто после них на коже появляется жгучий след.

Мое отношение к Егору несколько изменилось, но я не смогла бы объяснить, какие именно перемены произошли в душе. То я вспоминала болезненную сцену в кабинете, когда мне грозила ссылка в Питер, то приближалась и обжигала история с Морозовым, то вспыхивал новогодний разговор бабушки и Егора, то меня настойчиво звал припрятанный чертополох… Временами я начинала необъяснимо нервничать и приходилось расхаживать по комнате, чтобы успокоиться.

Иногда Егор не ночевал дома, и я догадывалась, что он оставался в своей квартире. В такие редкие дни я почти всегда устраивалась с книгой в гостиной и читала до трех ночи. Меня мучила бессонница, но я с ней не очень-то и боролась.

Чертополох я часто доставала из верхнего ящика письменного стола. Смотрела на него или рисовала, но надела лишь однажды в школу, когда нужно было выступить с проектом перед несколькими классами и комиссией. Брошь стала нравиться еще больше, и это несколько смущало.

Несмотря на то, что бассейн прогревался в любое время года, меня, в отличие от Егора, не тянуло плавать зимой. И первый заплыв в этом году я совершила лишь второго апреля. На меня, конечно же, нахлынули воспоминания, и вечер я провела в комнате Павла. Мне нравилось здесь рисовать, я даже не таскала туда-сюда альбомы и краски, а просто оставляла их на письменном столе.

К середине весны случилась катастрофа – грудь начала расти так активно, что я купила несколько толстовок и футболок оверсайз. Я всегда была худой и вовсе не ожидала подобных перемен во внешности, но они случились и поселили в душе устойчивый комплекс.

Насмотревшись на мою новую мешковатую одежду темных тонов, бабушка подарила мне три платья по фигуре и потребовала их померить. И хотя новые наряды по размеру подходили идеально, у меня все равно осталось ощущение, будто ткань на груди сейчас лопнет.

– Какая же ты красивая, – сказала бабушка. – Двадцать третьего апреля у моей подруги юбилей – шестьдесят лет. Мы все приглашены, и надеюсь, ты выберешь именно это васильковое платье.

Решения бабушка отменяла редко, и еще с февраля она постепенно начала выезжать из дома не только в магазин, но и на встречи. Это несколько разгладило морщины глубокой печали на ее лице и добавило блеска серым глазам. Теперь в ее расписании появились массажный кабинет и институт косметологии.

В салоне красоты я вернула свой цвет волос и получила одобрительный взгляд бабушки.

– Наконец-то ты именно такая, какой создала тебя природа, – многозначительно произнесла она и сдержанно улыбнулась, что означало: «Надеюсь, с экспериментами покончено».

Но недели две я размышляла, а не постричь ли волосы хотя бы до плеч?..

– Даже не думай об этом, – мрачно произнес Егор, когда заметил в моих руках журнал с крупными фотографиями девушек, где каждая модель демонстрировала новомодную стрижку.

* * *

В субботу бабушка захотела пообедать в «Конте-Конти», и в два часа мы выехали из дома. Каждый раз оказываясь в нашем семейном ресторане, я вспоминала первую встречу с папой и мне нравилось, что с тех пор здесь ничего не изменилось. Я узнавала управляющего, менеджера, официантов, шла по залу, касаясь кончиками пальцев мягких спинок уютных кресел, улыбалась, глядя на аквариум с устрицами, ловила свет больших и маленьких люстр и знала, что никто и никогда не уберет из меню те блюда, которые очень любил папа…

Для начала бабушка выбрала салат со слабосоленой семгой и бокал белого вина, Егор предпочел тартар из телятины и бокал красного вина, а я попросила салат с моцареллой, томатами и рукколой и еще безалкогольный мохито.

– Какие у вас планы на лето? – спросила бабушка, когда нам принесли блюда.

– Возьму отпуск в июле, и мы с Дженни куда-нибудь поедем, – ответил Егор, протягивая руку к бокалу. – Давно пора забронировать отель и купить билеты, но никак не найду для этого времени.

Я вовсе не забыла те фразы, которые тайно прочитала в ежедневнике Егора. Вот только отпуск был запланирован давно, и к этой теме я не относилась серьезно. То есть одно дело собираться, а другое – отправиться. Егор мог тысячу раз передумать или перенести отдых на неопределенный срок. И главное – он не заговаривал со мной об этом. Но похоже, мое мнение и не требовалось…

Я подняла голову и убрала за ухо непослушную прядь. Егор смотрел на меня внимательно, точно желал угадать самую первую реакцию на свои слова. Он хмурился, и от этого на лбу образовалась складка.

– Возможно, ближе к осени и я отправлюсь в путешествие. – Бабушка сделала глоток вина и добавила: – Сейчас мне кажется притягательным Рим, но я не хочу торопиться с выбором. Тем более, что я полечу или с Зоей, или с Антониной. Или с ними обеими, если они помирятся. – Бабушка засмеялась. – В нашем возрасте глупо ссориться из-за мужчин, но некоторые мои подруги остановиться не могут. Дженни, где бы ты хотела отдохнуть?

«На берегу ближайшей реки… И вообще мне отдых не нужен…» – пронеслась торопливая мысль.

Во-первых, я жутко боялась летать на самолете и вспоминала об этом с содроганием. Если бы не папа, то, наверное, в прошлом году я бы умерла от страха. Почти весь полет он держал меня за руку, и его слова навсегда остались в сердце: «Ничего не бойся, когда я рядом».

Во-вторых, я не представляла, как мы полетим вдвоем… Нам с Егором придется жить не в огромном доме, где за день можно и не встретиться, а в номере или апартаментах. И двадцать четыре часа в сутки мы будем рядом. Нет работы, учебы, каких-то еще дел…

– А это обязательно? – осторожно спросила я, придвигая к себе мохито.

– Да, – ответил Егор. – Я отпуск точно заслужил, а тебе это полезно для здоровья. Вода, солнце, фрукты… Так куда отправимся?

– Я не очень люблю путешествовать…

– Вот как раз и полюбишь.

– Но ты можешь полететь и без меня.

– Не могу, – ответил Егор, и легкая усмешка скользнула по его губам.

– Дженни, не нужно отказываться от хорошей возможности подышать свежим воздухом, покупаться и получить новые впечатления. – Вмешалась бабушка. – Определись со страной, и Егор забронирует отель. Твой папа хотел, чтобы ты посмотрела мир.

И это была правда. Смирившись с неизбежным, я решила выбрать самое простое. Почему надо отправляться за тридевять земель, когда и в России красивых мест предостаточно? Мы можем сесть на поезд и отправиться, например, в Сочи.

«Не получится… Егор и в Сочи полетит на самолете, он привык к скоростным передвижениям…»

В голове с неимоверной скоростью закрутился голубой глобус.

Егор продолжал смотреть на меня. Складка между бровями разгладилась, лицо казалось спокойным, а в глазах… подпрыгивали искры смеха. Конечно, очень весело наблюдать, как я стараюсь увильнуть от поездки…

Наколов на вилку половинку черри, я с обреченным вздохом ответила:

– Хорошо, пусть будет море.

– Какое, Дженни? – Егор сделал глоток вина.

Обычно люди, не имеющие особого опыта в путешествиях, отправляются туда, где еще не были. Новые пейзажи, достопримечательности, колорит кухни… Это все волнует и притягивает. Я же бесконечно желала вернуться туда, где однажды была счастлива, где впервые по-настоящему прочувствовала, что значит иметь отца. Самого лучшего на свете.

– Можно в Черногорию? – робко спросила я, боясь получить отказ.

Егор улыбнулся, отлично понимая причину такого выбора, и чуть помедлив ответил:

– Решено.

* * *

На обратном пути Кирилл по просьбе бабушки остановил машину около торгового центра, и мы отправились покупать туфли. Я бы могла надеть любые из тех, что у меня имелись: черные или бежевые. Или выбрала бы другое платье для юбилея Зои Альбертовны, но бабушка была непреклонна.

– Дженни, только васильковое платье и только васильковые туфли.

Я сильно сомневалась, что можно отыскать обувь такого цвета, но не спорила.

– Зоя радуется предстоящему шестидесятилетию так, точно ей исполнится восемнадцать. – Бабушка остановилась около зеркала и отточенными движениями поправила прическу. – Она сказала, что утро начала с пенной ванны и бокала шампанского.

– Если не ошибаюсь, таким образом она начинает каждый свой день рождения, – с иронией ответил Егор.

– Пожалуй, еще не поздно и мне завести подобную привычку, – улыбнулась бабушка.

Я была знакома далеко не со всеми бабушкиными подругами. Кто-то запомнился лучше, кто-то хуже. Но Зою Альбертовну Левинсон забыть не получилось бы никогда. Худенькая, невысокая, но яркая, точно сказочная птица, она притягивала взгляд и прекрасно об этом знала. Часто ее речь была громкой, жесты – театральными, а воспоминания – красочными и щедро сдобренными прилагательными. И казалось, что эта уже немолодая женщина никогда не может быть расстроенной.

С Зоей Альбертовной я виделась лишь однажды, прошлым летом, когда мы с бабушкой ездили на выставку картин. Тогда она назвала меня щупленьким эльфом и пообещала, что через пару лет я превращусь в Симонетту Веспуччи. Вернувшись домой, я первым делом посмотрела, кто это. И хотя внешнего сходства с этой красавицей я не обнаружила, но все же было приятно, что ее когда-то прозвали Несравненной и Прекрасной Симонеттой. А то, что ее любил рисовать Боттичелли вообще являлось огромным плюсом.

– Наверное, я очень добрый, если каждый год соглашаюсь участвовать в этой ярмарке невест. Но, с другой стороны, драгоценной Зое ни в чем отказать нельзя, – с долей веселья произнес Егор. – Я в книжный зайду, встретимся внизу.

И он, сунув руки в карманы брюк, неторопливо направился к эскалатору.

Несколько секунд я смотрела на широкую спину Егора, а потом повернулась к бабушке.

– А что за ярмарка невест?

– Так повелось, что на дне рождения Зои встречается весь… – Бабушка пожала плечами. – Весь высший свет. Давай назовем это так. Обычно она арендует ресторан и приглашает человек двести. И это обеспеченные люди, которым нравится общаться с… другими обеспеченными людьми. – Бабушка улыбнулась и остановилась около ряда туфель на высоком каблуке. – Какие же красивые… Нужно было взять платье, чтобы подобрать точный оттенок.

К моему удивлению фиолетовых, голубых и синих туфель оказалось предостаточно, и сразу стало ясно, что без покупки мы не уйдем.

– А невесты тут причем? – напомнила я тему разговора.

– Знакомые Зои приезжают непременно с детьми. Не с маленькими, а строго от шестнадцати лет. Она всегда обозначает условие по возрасту в приглашениях. Зоя романтична, и изначально мечтала сделать так, как было в старые добрые времена – настоящий выход в свет для девушек. Волнение, скромные и настойчивые взгляды, и чтобы искры влюбленности разлетались в разные стороны. – Бабушка выбрала пару туфель, близкую по цвету к моему платью, и сделала шаг назад, пытаясь понять, хорошо ли они выглядят со стороны. – Думаю, Зое еще хотелось добавить эксклюзивности своим дням рождениям. Чтобы было не как у всех, и гости потом долго это обсуждали. И надо признать, она одержала победу. Со временем друзья Зои стали нетерпеливо ждать приглашения, а для новых гостей пригласительный всегда стоил дорого. Ужин получил особую ценность. – Бабушка приподняла правую бровь. – Каждый желает привести к Зое своих детей или внуков. Знакомства такого уровня лишними не бывают. Довольны все.

– То есть… я еду, потому что мне исполнилось шестнадцать? И я одна из дебютанток? – Наверное, мои голубые глаза округлились.

– Дженни, Зоя моя близкая подруга, и мы просто должны поздравить ее с днем рождения. Пожалуйста, померяй эти туфли, цвет кажется подходящим.

«Бабушка, ты ничего не делаешь просто так», – подумала я и коротко вздохнула.

* * *

На подобных мероприятиях всегда танцуют, и на всякий случай не мешало вспомнить, как это делается… Я была уверена, что мазурок и вальсов не объявят (а Зоя Альбертовна вполне могла включить их в программу), потому что бабушка выбрала для меня вовсе не бальное платье. Но даже обыкновенный медленный танец сейчас несколько нервировал. Одно дело, наступать на ноги близкому человеку, он поймет, а другое – незнакомому. Созвонившись с Варей, мы договорились, что она приедет и поможет.

– Мама еле отпустила, ты же знаешь, она всегда очень волнуется. Подожди, я ей сейчас позвоню, – сказала она, как только перешагнула порог. – Раньше за мной никогда не приезжал водитель.

– Сначала чай и плюшки, а потом танцы, – объявила я.

Размер и обстановка нашего дома удивили Варю сильно, но оказавшись в библиотеке, она сообщила, что это и есть главная мечта ее жизни и ей нужен хотя бы час, чтобы насладиться литературным богатством. Притащив чай и выпечку на второй этаж, я устроилась на подоконнике и наблюдала, как Варя со счастливой улыбкой на лице открывает старые потрепанные книги, нюхает страницы и гладит их.

– Я танцевала несколько раз в математическом лагере, но это было два года назад, – сказала Варя, поправляя очки. – Главное – не трусить. И ничего страшного, если ты кому-то отдавишь ногу. Переживут уж как-нибудь. – Варя кивнула и добавила: – как видишь, на учителя танцев я не тяну, но могу быть психоаналитиком.

Мы засмеялись и включили на мобильнике музыку.

Я и сама понимала, что шаг вправо, шаг влево – это ерунда, но чувствовать себя увереннее все же хотелось. После короткой репетиции мы дружно посчитали, что медленный танец больше не страшен и опять отправились пить чай с плюшками.

Двадцать третьего числа бабушка пригласила двух сотрудниц салона красоты, и нам по очереди сделали маникюр, макияж и укладку. Приблизившись к зеркалу, осмотрев себя хорошенько со всех сторон, я почувствовала некоторое смущение.

Платье делало фигуру прекрасно-стройной, а вот грудь будто кричала: «Посмотрите на меня! Я вовсе не маленькая!» Желая хоть как-нибудь это исправить, я ссутулилась. Но теперь грудь настойчиво сообщала миру: «Да, я не маленькая, а моя хозяйка отчаянно комплексует». И ничего не оставалось, как расправить плечи.

– Зато глаза у меня стали васильковыми, – утешила я себя.

Спускаться по лестнице на каблуках не слишком удобно, и я это делала медленно, глядя под ноги. Но когда до меня долетел взгляд Егора (а его нельзя было не почувствовать), я подняла голову.

– Дженни, ты великолепна! – громко сказала бабушка, сверкая бриллиантами. Для себя она выбрала фиолетовое платье, и это было не случайно – наши наряды должны сочетаться. – Даже не сомневайся, на этом торжестве ты затмишь всех.

– Бабушка, не смущай меня…

– Совершенно не нужно смущаться. Я говорю правду. – Она сцепила пальцы перед собой. – Видел бы сейчас тебя Андрей… Твой отец бесконечно гордился тобой. – В глазах бабушки блеснули слезы. – Все… буду ждать вас в машине. – И она быстро направилась к выходу.

Егор стоял, прислонившись спиной к стене, чуть приподняв голову. Он недолюбливал пиджаки и поэтому в парадных случаях привычно надевал белую рубашку и брюки. На его лице отпечаталась усталость, но было что-то еще, трудное для определения.

Когда осталось несколько ступенек, Егор приблизился и протянул руку, предлагая помощь. Мои пальцы скользнули по его ладони и замерли, крепко сжатые. Один, два, три… И нога ступила на пол. Егор сразу отпустил меня, но не сдвинулся с места, загораживая проход.

– Ты очень красивая, Дженни. И чувствую, записываться к тебе на танец мне нужно именно сейчас, а то окажусь последним в очереди, – произнес он вовсе не с обидной иронией.

– А танцевать на вечере обязательно? – спросила я, пытаясь спрятать за словами смущение.

– Со мной – да, – ответил Егор и вот теперь развернулся, открывая путь.

Почему-то почудилось, будто я упаду, но я вполне нормально дошла до двери. В голове билась отчаянная мысль: «Главное – не наступить ему на ногу, когда мы будем танцевать».

– Дженни, – раздалось за спиной, и я остановилась.

– Что?..

Егор подошел сзади очень близко. Я почувствовала его дыхание на макушке и вытянулась в струну. Наверное, организм посчитал это защитным состоянием…

Его руки легли на мои плечи и скользнули вниз к запястьям.

– Я пошутил. Не хочешь – не танцуй.

* * *

Левая сторона большого зала утопала в розах пастельных тонов. Наверное, в первые минуты у гостей создавалось впечатление, что они попали в ресторан на свадьбу, а не на юбилей. Круглые столы украшали почти до пола спускающиеся скатерти, бокалы сверкали, спинки стульев белели, золотистые люстры щедро дарили свет.

«Если соорудить небольшую сцену и поставить на нее оркестр, то и вальс с мазуркой здесь будут уместны», – написала я Варе.

«Держись!», – ответила она.

– Зоя, душа моя… – Бабушка обняла Зою Альбертовну, а затем отстранилась и вручила упакованный в бирюзовую бумагу подарок. – С днем рождения! Я знаю, ты бесконечно счастлива, как и положено птице Феникс, но пусть радостей будет еще больше. И пусть в твоем доме всегда живет праздник!

– С днем рождения! – поддержала я.

– Боже… Дженни… – выдохнула Зоя Альбертовна, раскидывая руки в стороны. – Да тебя страшно показывать гостям… Унесут! Ты красавица. Ты безусловная красавица! – И она обняла меня так крепко, что ребра взмолились о пощаде. Я и не представляла, что в столь хрупкой женщине может быть столько силы.

– С днем рождения, Зоя, – с улыбкой произнес Егор, протянул букет розовых тюльпанов и поцеловал Зою Альбертовну в щеку.

– Ладно уж, – сказала она с кокетливой улыбкой. – Ты тоже красавчик.

Если бы бабушка не рассказала про ярмарку невест, я бы, возможно, и не обратила внимание на то, что на вечере не присутствуют дети младше шестнадцати лет. Но теперь это бросалось в глаза. А молодежи как раз было очень много.

Зоя Альбертовна тонула в серебристом платье. Ее кудрявые черные волосы с редкой сединой назло возрасту лежали на плечах, а макияж ассоциировался с миром немого кино. И, конечно, бабушкиной подруге никак нельзя было дать шестьдесят лет. Чуть больше пятидесяти – в самый раз.

Проводив нас к столику, Зоя Альбертовна уплыла встречать следующих гостей, и я, придвинув бокал с водой, сделала попытку расслабиться.

– Егор, все юные особы уже смотрят на тебя, – усмехнулась бабушка. – Не удивительно… Надеюсь, ты будешь внимателен и учтив. И не откажешься танцевать.

– Кажется, ты ждешь от меня невозможного.

– В прошлом году ты справился с этой наисложнейшей задачей.

– Не помню… Может, я тогда много выпил? – Егор широко улыбнулся. – Когда рядом слишком много сопливых дебютанток, анестезия просто необходима.

– Егор! – с укором произнесла бабушка, но на ее лице не было осуждения. – Тебя вовсе не просят танцевать с юными созданиями, здесь много девушек и твоего возраста.

Оглядев зал без какого-либо интереса, он ничего не ответил.

Через час я присвоила себе звание Самого Скучного Человека на свете. Это было мероприятие без правил, где приглашенные неторопливо передвигаются по периметру, пересекают зал, то сходятся, то расходятся и довольно громко общаются. Одни семьи были знакомы с другими семьями, а те с третьими… А если не знакомы, то это непременно требовалось исправить.

Зоя Альбертовна порхала, успевая поговорить абсолютно со всеми, шутила и руководила банкетной частью вечера. Общее настроение было бодрое, оживленное и даже веселое, но я совершенно не стремилась общаться с кем-либо и ощущала себя комфортно лишь сидя за нашим столом. Но, конечно, мне приходилось участвовать в этом шумном спектакле: я тоже знакомилась, сдержанно отвечала на вопросы и не падала в обморок, когда Зоя Альбертовна восклицала: «А это наша Дженни! Не правда ли красавица?»

«Варя, я вот думаю… может, Золушка сбежала не потому, что часы пробили полночь, а просто сил у нее уже не было?» – написала я.

«Не теряй туфлю! А то неизвестно, какой принц ее найдет!» – с улыбками ответила Варя.

После салатов и горячих блюд приглушили свет, и началось выступление оперной певицы. Честно говоря, я не ожидала, что мне так понравится, ее голос притягивал и уносил в неизведанные дали. Заслушавшись, я подалась вперед и вытянула шею, и, конечно, это смотрелось глупо. Когда я повернула голову, то увидела, что Егор смотрит на меня и улыбается.

Ближе к десяти Зоя Альбертовна объявила танцы и, желая подать пример, сама пригласила высокого мужчину лет пятидесяти.

– Не перестаю любоваться Зоей, – прокомментировала бабушка.

Наверное, это можно было назвать вальсом. Во всяком случае музыка соответствовала. Но совершенно не важно было, какие па совершает Зоя Альбертовна – она летела по залу, и серебристое платье становилось то более темным, то светлым.

– Я всегда удивляюсь тому, что молодежь нужно раскачивать, – усаживаясь на свободный стул за нашим столиком и тяжело дыша, сказала Зоя Альбертовна. Подхватив тканевую салфетку, она принялась ею обмахиваться. Щеки от быстрых движений под музыку порозовели, и Зоя Альбертовна теперь выглядела еще моложе. – Посмотрите на это… Всего две пары.

– Зоя, ты нетерпелива, – ответила бабушка. – Дай им время. Ты и сама знаешь, что через полчаса здесь яблоку негде будет упасть.

– Да, но я не хочу ждать. Егор, пожалуйста, покажи пример этим трусам, ты же всегда меня выручаешь. – И Зоя Альбертовна изобразила на лице мольбу. – Выбери лучшую девушку в зале и пригласи ее. А мы заодно узнаем, какой у тебя вкус, – закончила она весело.

– Тогда я приглашаю вас, Зоя, – легко ответил он, ловко увильнув.

– О, нет! Два танца подряд – это для моего возраста слишком. Я порхаю, как бабочка, но внутри уже скрипят ржавые пружины.

– Не наговаривай на себя, – усмехнулась бабушка.

– Пригласить самую лучшую не обещаю… – поднимаясь, произнес Егор. – А вот первую встречную – пожалуйста.

И не дожидаясь ответа, он направился вдоль столиков, поворачивая голову то вправо, то влево. Поблизости девушек не наблюдалось – только семьи с молодыми людьми или без детей.

Около пятого стола Егор притормозил. Мне хотелось посмотреть, кто же ему достанется… Но в этот момент и меня пригласили на танец.

– Можно?

Рядом стоял приятный молодой человек в черном костюме и белоснежной рубашке. Его светлые волосы были зачесаны назад, а на подбородке виднелась ямочка, добавляющая лицу доброты.

– Разрешите пригласить вас на танец, – произнес он уже официально и кивнул.

– Матвей, только не закружи нашу Дженни, – бросила нам вслед Зоя Альбертовна.

Теперь я видела Егора хорошо, он танцевал с симпатичной брюнеткой в бледно розовом платье. Она щебетала, а он отвечал коротко и дежурно. На миг наши глаза встретились, но потом я положила руки на плечи Матвею, и мы двинулись плавно в противоположную сторону.

Я и не предполагала, что меня столько раз пригласят! Я не успевала дойти до стола, как приходилось разворачиваться и вновь устремляться в центр зала.

– Дженни, сейчас ты танцевала с Кириллом. Очень хороший молодой человек. В прошлом году он поступил в медицинский на бюджет, мечтает стать хирургом, – делилась информацией Зоя Альбертовна. – А идет к нашему столику Илья Есенин. Если б ты знала, как его отец гордится такой фамилией…

Егор пригласил еще одну девушку, а затем сообщил, что план перевыполнил и теперь на повестке дня исключительно вино и отдых. Он сел боком к столу, вальяжно положил ногу на ногу и взял бокал. Лицо Егора оставалось спокойным, однако я догадывалась, что он уже устал от празднества и хотел бы уйти. Но это бы расстроило бабушку.

– Дженни, ты пользуешься огромной популярностью, что совершенно неудивительно и заслуженно. – Зоя Альбертовна проводила взглядом официанта, несущего десерты. – Если тебе кто-нибудь понравится, обязательно скажи. Я жутко любопытная.

– Вряд ли это случится, – ответила я.

Десерты приносили разные. Я выбрала бисквит с облепиховым кремом и сорбетом, бабушка попросила ванильный эклер, Егор – тирамису, а Зоя Альбертовна – клубничное суфле, облитое шоколадной глазурью.

Я никак не могла понять, какая заноза сидит у меня в душе, и ела без аппетита. Хотя десерт был воздушный и вкусный. Меня беспокоило что-то неуловимое. Ощущение, будто пытаешься ухватить пар, витающий над чашкой с горячим чаем, и не получается. Обрывки фраз и секундные эпизоды этого вечера подпрыгивали в голове, и чем дальше, тем настойчивее.

– Дженни, можно тебя пригласить? – спросил Матвей. Тот самый молодой человек, с которым я танцевала в начале ужина.

– Да, конечно, – ответила я, поднялась и приветливо улыбнулась.

– Отлично, уже постоянные поклонники появляются, – пошутила Зоя Альбертовна и…

И тут случилось именно то, чего я ждала – мозг, уставший от шума и пестроты торжества, наконец-то заработал как надо. Кусочки многоугольной мозаики стали складываться с невероятной скоростью, предлагая странную картину…

И произошло это потому, что Зоя Альбертовна и бабушка, обменявшись быстрыми взглядами, одновременно посмотрели на Егора. Полсекунды – и они вновь болтают о чем-то своем, получая удовольствие от десертов.

«Егор, пойми, потом будет поздно. Дженни повзрослеет, начнет встречаться с мужчинами, увлечется одним из них и выйдет замуж… Прекрасно, если этот человек окажется честным и стоящим, а если нет?.. Все, что годами создавал твой отец, пошатнется и начнет расползаться в стороны…»

Они в сговоре! Бабушка и Зоя Альбертовна! Я шла с Матвеем к центру зала и еле сдерживалась, чтобы не обернуться. И казалось, будто я не в ресторане, а на сцене театра, где гремит пьеса с лихо закрученным сюжетом.

«Именно сейчас самый лучший момент для того, чтобы ты смог приручить Дженни…»

Те слова, которые я подслушала сразу после Нового года, окатили меня ледяной волной. С чего я взяла, что бабушку устроил отказ Егора?

«Нет, не устроил…»

Погрузившись в дребезжащие мысли, я случайно наступила на ногу Матвею.

– Ой, извини…

– Ничего страшного.

Теперь я понимала, что от меня ускользало: ненавязчивое старание Зои Альбертовны и бабушки, их осторожные взгляды, слова ни о чем и в тоже время о многом. Они вдвоем плели кружева, пытаясь добиться хоть чего-нибудь, но на самом деле это была паутина.

«Егор, пожалуйста, покажи пример этим трусам, ты же всегда меня выручаешь. Выбери лучшую девушку в зале и пригласи ее…» Зоя Альбертовна не сомневалась, что Егор пригласит именно меня. Вовсе не потому, что я самая лучшая, а потому что я сижу рядом и это элементарная вежливость. В подобных случаях поступают именно так. Но с Егором не бывает просто…

– Я рад нашему знакомству, – произнес Матвей.

– Я тоже, – вежливо ответила я.

– В каком классе ты учишься?

– В десятом.

В феврале бабушка просила Егора отвезти меня в магазин, когда у Кирилла был выходной. Ей срочно понадобилась новая скатерть… «Извини, но доверить тебе выбор я не могу, пусть выберет Дженни… Можно, конечно, вызвать такси, однако мне будет спокойнее, если ее отвезешь ты».

В марте Егор водил меня по врачам, потому что бабушке показалось, будто я бледная.

И еще вспоминались разные случаи, которым ранее я не придавала значения – обычные эпизоды семейной жизни, не более того…

«Но мы живем вдвоем на большей части дома и пересекаемся почти каждый день… Пересекаемся и мало общаемся… Наверное, бабушке известно, что у нас довольно сдержанные отношения… И сегодня я здесь… чтобы Егор ревновал? Чтобы он понял: я становлюсь старше и скоро выпорхну из гнезда? Не-е-ет… Этого не может быть… Но… Показалось или бабушка действительно договорилась с Зоей Альбертовной?»

Был лишь один способ проверить догадку, однако я не была уверена, что на это хватит духу.

«Мне надо пригласить Егора на танец и понаблюдать…»

– Извини, я опять наступила тебе на ногу.

– Ничего страшного, – вновь ответил Матвей.

* * *

С раннего детства в душе гнездилось немалое количество комплексов. Нервы дребезжали то от одного, то от другого… Но сейчас у меня было такое ощущение, будто все внешние и внутренние минусы навалились разом.

«Пригласить Егора на танец совсем не трудно. Пара слов – и вопрос решен, – настраивалась я на подвиг. – А танец длится минут пять или семь… Вообще ерунда».

Я вспомнила, как Егор пошутил перед выходом из дома, и коротко вздохнула. Его ладони тогда прошлись по моим рукам, и показалось, будто по коже пробежал электрический ток. Нет, не ток… А какая-то сила…

Краем глаза я заметила, что Егор поднимается, и принялась кусать нижнюю губу, за что сразу же себя отругала.

«Но если он уйдет, то планы рухнут…»

Сделав пару шагов, Егор положил руку на спинку моего стула, наклонился и приблизился щекой к моим волосам.

– Приглашаю тебя на танец, Дженни, – произнес он и с еле уловимой иронией добавил тихо: – Обещаю вести себя прилично.

Последнего предложения бабушка и Зоя Альбертовна услышать не могли. Отправив молниеносный взгляд влево, я вновь увидела, как они невзначай посмотрели друг на друга. Мол, все идет не так уж и плохо, он пригласил ее. Теперь в своих догадках я была уверена процентов на девяносто…

Я так боялась пропустить реакцию бабушки и Зои Альбертовны, что ничего не ответила Егору. Его пальцы соскользнули со спинки стула и коснулись моего позвоночника.

– Дженни…

– Люблю эту мелодию, – невпопад ответила я, наконец-то осознавая, что нужно идти танцевать.

Мы остановились в правой части зала. Здесь не так сильно гремела музыка, и огни бара напоминали новогодние гирлянды. Узкие фуршетные столы тянулись вдоль стены, и теперь на них стояли лишь вазы с цветами. Опустевшие тарелки давно убрали.

Приподняв подбородок, я встретилась взглядом с Егором и сделала маленький, но смелый шаг вперед, сокративший расстояние между нами до минимума. Нам уже приходилось танцевать вместе, и тогда я постоянно сбивалась с ритма и наступала Егору на мыски ботинок.

– Иди ко мне, – произнес он еле слышно и обнял меня за талию.

Не знаю почему, но почудилось, будто гостей в зале стало значительно меньше, или даже они исчезли совсем. А может, это огни бара несколько слепили глаза. Рубашка Егора оказалась шелковистой, хотя внешне производила противоположное впечатление. И моим ладоням было комфортно на крепких плечах.

От Егора вкусно пахло, и я удивилась, вспомнив, что раньше категорически не переносила его парфюма.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– От тебя вкусно пахнет, – честно ответила я, разглядывая маленькую белую пуговицу рубашки.

Широкая грудь Егора задрожала, и я догадалась, что он смеется.

Ну и пусть.

Я совершенно расслабилась и позволила музыке влететь в легкие с воздухом. И она медленно распространялась по телу, перечеркивая большие и маленькие страхи. Память отбросила меня назад, в тот момент, когда Егор набил физиономию Морозову, а потом крепко прижал меня к себе на морозе, пытаясь утешить. Наверное, впервые в жизни я тогда почувствовала абсолютную защищенность. Но осознание этого факта пришло только сейчас.

Сердце дернулось и застучало быстрее. И я с изумлением поняла, что если бы Егор меня не пригласил, то потом, наверное, было бы обидно.

Дни шли, и больше ничего странного я не замечала за бабушкой. Никаких намеков или полутонов. Она все так же изредка спускалась к завтраку, появлялась на ужинах, навещала подруг и гуляла по саду, наслаждаясь цветением яблонь, вишен и весенними лучами солнца. Я познакомила бабушку с Варей, и моя лучшая подруга сразу получила статус под названием – Очень Хорошая Девочка.

– Приглашай ее почаще, и, пожалуй, я куплю вам билеты на оперетту, пока театры не свернули афиши на летний сезон, – сказала бабушка, когда Варя уехала.

Так что в конце мая, утопая в контрольных по основным школьным предметам, мы еще приобщились к искусству.

После усиленной учебы каникулы показались раем, однако уже через десять дней мы с Варей заскучали и оплатили курс лекций по обществознанию. Английский по-прежнему присутствовал в нашей жизни, но в облегченном летнем варианте – мы смотрели фильмы на английском. Причем обязательно незнакомые, чтобы мозг напрягался получше, а не отдыхал.

В конце июня Варю отправили в Казань к бабушке с маминой стороны, а потом она сразу должна была поехать в деревню к бабушке и дедушке с папиной стороны. Мы расставались до августа, а значит наступало время активной переписки и видеозвонков.

«Обожаю поезда», – прилетало сообщение от Вари.

«Да уж это поспокойнее самолетов. Что делаешь?» – отвечала я с улыбками.

«Ем курицу с помидорами».

«Везет тебе!»

Мое путешествие тоже приближалось, но я мало думала на эту тему. За меня думала бабушка.

– Дженни, сколько купальников ты возьмешь? Лучше бы три. Во-первых, приятно выходить к морю в разных купальниках, а во-вторых, не нужно ждать, когда один из них высохнет, – говорила она, выбирая день для глобальных покупок одежды. – Что еще добавим в список? Две пляжные туники… удобные босоножки на плоской подошве… У меня уже пятнадцать пунктов и постоянно боюсь что-нибудь забыть.

Мне точно бы хватило двух купальников и одной пляжной туники, и было совершенно неважно, в чем выходить к морю. Но бабушка старательно собирала меня, как на… свидание?

– Если я забуду какую-либо вещь, то просто куплю ее на месте.

– Конечно. Попроси Егора, и он купит.

– Я сама могу, у меня есть деньги.

– Дженни, ты не должна тратиться, когда он рядом.

Перед вылетом я попросила Кирилла отвезти меня на кладбище. Мы с Егором ездили к папе и Павлу два раза в месяц, но сейчас было острое желание постоять около могил без него. Просто хотелось произнести вслух то, что обычно я говорила мысленно. Думаю, по этой же причине бабушка предпочитала ездить без нас.

Я рассказала папе о Черногории и пообещала погулять по тем же дорожкам, что ходила с ним. Когда пришло время обратиться к Павлу, я вытерла полившиеся слезы, села на корточки и долго гладила теплую землю. «Я всегда буду помнить тебя», – билось в груди.

* * *

К полету я готовилась гораздо серьезнее, чем к отдыху. Я купила два вида леденцов (сладкие и кислые), твердо решила взять чертополох, прочитала двадцать пять статей различной направленности (так или иначе связанных с авиацией), нарисовала мощный двигатель и отдельно еще взлет и приземление самолета. И целый час писала на альбомных листах одинаковые предложения: «Мне нечего бояться», «Самолет – один из самых безопасных видов транспорта», «Полет – обычное дело»…

Вот только как могло помочь подобное самовнушение, если два моих самых близких человека погибли в авиакатастрофе?

Никак.

Но отчаянно хотелось надеяться хотя бы на то, что получится сжать зубы и выдержать страх, и Егор не узнает о моей постыдной трусости.

Желто-солнечный чемодан с матовой серебряной ручкой с удовольствием проглотил вещи и вжикнул молнией. Я помолилась и направилась к двери.

Наши кресла были настолько удобные, что казалось, в них можно утонуть. Бархатная обивка и закругленные подлокотники. Егор пропустил меня к окну, но, честно говоря, я бы лучше села с краю… Вид облаков непременно разорвет душу на части, а сумею ли я потом собрать эти растрепанные лоскутки?

– Давай уберу сумку, – предложил Егор.

– Нет, не надо, – мотнула я головой, вцепившись в нее еще крепче. – Она маленькая, не мешает.

Во внутреннем кармане сумки лежал и стерег мою жизнь чертополох…

До взлета я чувствовала себя более-менее, Егор листал журнал и не обращал на меня внимание. Что радовало. Но потом щелкнули ремни безопасности, загудели двигатели, и у меня начали неметь ноги, а во рту пересохло. Я даже не поняла, какой леденец отправила за щеку – сладкий или кислый. А затем я услышала скрежет металла…

Нет, это был хруст леденца. Я его отчаянно разгрызла.

Мне требовалась хоть какая-то поддержка, и когда самолет стал набирать скорость, я повернулась к Егору и глупо спросила:

– Мы не погибнем?

– Нет.

– Почему?

– Ангелы и демоны не погибают, – ответил он с улыбкой.

Несколько секунд потребовалось, чтобы сообразить, кого и кем он считает, а потом я захлебнулась страхом и закрыла глаза. Лицо точно стало белым, вернее каменным. Самолет оторвался от земли и полетел.

Паника не имеет высоты, ширины или глубины. Она бесконечна и бесполезно пытаться ее победить. Во всяком случае самостоятельно. У меня было ощущение, будто кости начинают плавиться, а в кожу впиваются острые иголки. Тошнота то приближалась, то отдалялась, а сердце ныло и просило пощады…

– Дженни… Что с тобой? Посмотри на меня. – раздался резкий голос Егора, и я открыла глаза. Но увидела лишь расплывающееся пятно. – Тебе холодно? У тебя что-то болит?

Челюсть превратилась в кирпич, и я ответила не сразу. Взгляд наконец-то начал фокусировался, и это было уже хорошо…

– Нет, не холодно…

Егор сжал мои пальцы и выдохнул:

– У тебя ледяные руки.

– Я боюсь летать… – услышала я свой голос.

– Дженни… Почему ты не сказала раньше? – Брови Егора сдвинулись на переносице, глаза сверкнули и потемнели. Быстро расстегнув ремни безопасности, он придвинулся ближе, насколько позволял разделяющий нас подлокотник, обнял и притянул меня к себе правой рукой. Голова уютно устроилась на его плече, но Егор почти сразу поднял мой подбородок, заглянул в глаза и с уверенным нажимом добавил: – Ничего не бойся, когда я рядом.

Прошлым летом эти слова сказал папа, когда мы прокладывали точно такой же путь. Они врезались в память и все эти месяцы были со мной. Разве я надеялась когда-нибудь услышать их опять? Слезы потекли по щекам, тело задрожало, и я почувствовала некоторое облегчение, хотя теперь вряд ли бы получилось объяснить, отчего я плачу: от страха или от фразы, которая неожиданно вернулась ко мне.

– Я…

– Дженни, не плачь, все будет хорошо, обещаю. – Егор вытер слезы с моих щек и улыбнулся. – А ты еще и трусишка, оказывается.

– Конечно, самолеты разбиваются редко… но они разбиваются… – У меня не получилось продолжить фразу, однако Егор, безусловно, понял, о чем я. Папа и Павел, разве они предполагали, что погибнут в тот день?

– Самолеты разбиваются, – сдержанно согласился он. – Но в твоей жизни этого кошмара больше не будет.

– Откуда ты знаешь?

– Однажды я об этом попросил Господа.

Я поняла, что сжимаю руку Егора слишком сильно, вот только расслабить пальцы не могла. Выдерживать его взгляд было тяжело, и мне требовалась хоть небольшая передышка от страха. Уткнувшись в крепкое плечо, я зажмурилась. Ладонь Егора скользнула по моим волосам один раз, второй… Он гладил меня по голове, пытаясь успокоить. Судорожно всхлипнув, я представила, что нахожусь вовсе не в самолете, а в автобусе, но воображение спасло лишь на пару минут. Сжавшись, я тихо произнесла:

– Мне страшно.

«И ты полагаешь, что рядом со мной будет иначе?» – вспыхнул ответ из прошлого. Это был тот момент, когда я пришла в комнату Егора и легла на кровать. И теперь я не сомневалась – тогда он меня обнял. Потому что сейчас я испытывала точно такие же ощущения… Утраченные. Случившиеся однажды и позабытые.

– Ничего не бойся, когда я рядом, – повторил Егор.

* * *

Двухкомнатные апартаменты располагались недалеко от того отеля, где мы останавливались с папой. Асфальтированная дорога виляла, изгибалась и утопала в зелени. Три кошки сидели около подстриженных зеленых кустов и взирали на мир так, точно хотели сказать: «Ничего нового, опять жара. Эй, кто-нибудь… придвиньте к нам зонтик».

В небольшой кухне царил минимализм, и это соответствовало ожиданиям. Простой белый стол, четыре серых массивных стула с высокими спинками, небольшой холодильник, шкафы, раковина плита… На одной полке в ряд стояли бокалы, на второй – пузатые кружки.

– Выбирай комнату, Дженни.

И я выбрала ту, что поменьше. Мне понравились салатовые шторы, круглый столик возле окна, морской пейзаж над кроватью и глубокое кресло, напоминающее тюльпан. Комната Егора была оформлена в серо-синих тонах и показалась абсолютно мужской.

От совместного проживания я ждала неловкости, и она вскоре появилась. Несмотря на то, что Егор поддерживал меня весь полет, я смущалась оставить в ванной тоник для лица, ватные диски или косметику. Вещи можно было сушить только на балконе, и я сильно сомневалось, что с легкостью развешу здесь нижнее белье… И такие моменты обещали размножаться и расслаиваться, и сколько их еще будет за неделю…

– Переодевайся, пойдем на море и по пути где-нибудь перекусим, – сказал Егор, выходя из комнаты.

– Хорошо.

– И не забудь крем от загара, побережем твою цыплячью кожу. – Он усмехнулся. – А то бабушка мне голову открутит.

– Я загорала в саду, и кожа привыкла к солнцу.

– Возьми крем, – строго повторил Егор и приблизился.

– Ладно…

Его настроение изменилось и это чувствовалось. Наверное, за долгий и непростой для нашей семьи год Егор действительно устал совмещать работу с учебой и теперь позволил себе немного расслабиться. В широкой голубой майке и светлых шортах он смотрелся отлично. Теперь хорошо было видно его накаченные в зале мышцы и я, вместо того чтобы взять бейсболку и двинуться к двери, замерла…

– Дженни, на пляже ты сможешь изучить мою анатомию более внимательно, – насмешливо произнес Егор. – Кажется, давно мы с тобой не встречались в бассейне.

Когда до меня дошел смысл его слов, я почувствовала, как лицо заливает краска стыда. Зачем я его рассматривала?! Сжав губы, я медленно подняла голову. Но на лице Егора уже не было улыбки.

– Не понимаю, о чем ты, – резко ответила я, мысленно ругая предательски пылающие щеки.

– Прости. Я глупо пошутил и смутил тебя.

И в какую же маленькую полупрозрачную букашку я превратилась в этот момент… Подхватив бейсболку и пляжную сумку, я решительно вышла на улицу. Три кошки сидели на своем излюбленном месте около кустов и даже не догадывались о том, какая трудная штука – жизнь, если тебе всего шестнадцать лет и у тебя есть опекун.

Кажется, я очень быстро шла к морю, мне не терпелось увидеть голубую гладь и четкую линию горизонта, мне хотелось войти в воду и ощутить глубинное дыхание скрытого от людских глаз организма. Море – оно же живое, я это хорошо прочувствовала еще в тот раз.

– Вот там мы с папой пили кофе, – робко произнесла я, указывая на небольшое кафе, на крыше которого был прикреплен плоский рекламный рогалик, обсыпанный маком.

– Значит, мы пойдем туда, и я куплю тебе самую большую чашку капучино.

– А по этой дороге мы гуляли после завтрака, там красивый подъем и вид со скалы…

– Устроим завтра пробежку в ту сторону. Как у тебя со спортом? – Егор точно улыбался, но я не стала поворачивать голову и проверять.

– Со спортом плохо, но пару километров осилю.

В кафе мы устроились именно за нашим с папой любимым столиком. Наверное, слезы заблестели у меня в глазах, потому что Егор бросил на меня цепкий взгляд.

– Держи рогалик. Пить капучино в такую жару – сомнительное удовольствие, но мы с тобой не ищем легких путей, – с иронией произнес Егор, видимо стараясь отвлечь меня от горестных мыслей.

Тесто у выпечки было слоистое и воздушное, как когда-то у Лизы. Стоило отломить кусочек, и аромат ванили усилился.

– Спасибо.

На берегу нетерпение приумножилось. Море звало, и около лежака я скинула шлепки, чтобы впитать тепло крупной гальки. Ходить по таким камушкам не слишком-то комфортно, однако сейчас меня это ничуть не беспокоило.

Я не сразу сняла платье, а сначала огляделась и бросила короткий взгляд на Егора. Комплекс относительно резко увеличившейся груди никуда не делся, и я ощущала себя не слишком уютно. Но убедившись, что кругом присутствуют взрослые женщины и девушки с грудью гораздо больше, я успокоилась и даже пришла к выводу, что фигура у меня нормальная во всех местах.

– Иди первая, – сказал Егор. Стянув майку, он небрежно отправил ее на лежак. – И далеко не заплывай. Учти, буду следить за тобой.

Я чувствовала море, и оно отвечало взаимностью. Оно было ласковым и просило его нарисовать.

«В следующий раз непременно возьму альбом».

Вода окружала, манила, дарила капли брызг и держала на поверхности. Я плыла и испытывала особенную радость – природную. Когда хорошо просто от того, что голубое небо и светит солнце. И еще я чувствовала себя повзрослевшей и окрепшей, способной на многое.

«Нужно не забыть сказать кошкам, что жизнь все же прекрасна».

Вечером я окунулась в мир уличной еды. Если бы желудок был раз в пять больше, я, наверное, останавливалась около каждого продавца и покупала то одно, то другое. Но пришлось ограничиться питой с чевапчичами и стаканчиком с жаренными кусочками теста, облитыми золотистым сиропом. Егор не отпускал меня ни на секунду, будто я могла потеряться. Он всегда стоял рядом и так близко, что иногда наши локти соприкасались. Я отмечала это, и мне нравилось чувствовать себя защищенной. И когда нужно было купить пятый магнит, я уже не так сильно смущалась.

В апартаменты я вернулась уставшая и притихшая. День превратился в большой бархатный клубок яркого оранжевого цвета и занял половину души. Егор тоже был молчалив, и это отчего-то волновало, будто днем мы начали разговор, и он оборвался на полуслове. Мне стало значительно труднее поворачивать голову в сторону Егора.

– Я пойду спать.

– Спокойной ночи, – просто ответил он и нажал кнопку чайника.

Если бы мы находились дома, то мы бы и не увиделись до утра. Но здесь мне пришлось еще два раза посетить нашу общую ванную комнату, и краем глаза я постоянно выхватывала Егора. Он приготовил чай, устроился за столом, расслабленно положив ногу на ногу, и включил телевизор.

С осени меня весьма болезненно мучил вопрос, вот только раньше я не осмеливалась его задать. Да и вряд ли бы я получила ответ… А вот сейчас показалось, что смелости хватит, нужно только не струсить в последнюю секунду, не отступить. Приняв душ, надев пижамные бриджи и футболку, я сначала юркнула в комнату и убрала платье в шкаф, затем, сделав глубокие вдох и выдох, зашла на кухню и приблизилась к столу.

Невозможно было меня не заметить, но Егор не пошевелился.

– Я давно хотела спросить… м-м… – Похоже, на этом слова и закончились.

– Что? – Он перевел взгляд на меня.

– Ты осенью… уже давно… говорил… а, впрочем, я лучше потом…

Но сбежать не получилось. Стоило сделать лишь один шаг, как Егор мгновенно поднялся, поймал меня за руку и развернул к себе.

– Ты не задала вопрос, Дженни.

У меня было два варианта: или разглядывать его грудь, которую плохо закрывала расстегнутая рубашка цвета хаки, или посмотреть в глаза. Немного помедлив, я отыскала еще третий путь и уставилась на квадратный подбородок Егора.

Его пальцы чуть ослабили хватку, но все же не отпускали.

– Ты до сих пор считаешь, что именно я виновата в смерти Павла? – выдохнула я, отрезая себе путь назад. – Ты говорил, что если бы я с ним не встречалась, и папа не узнал бы о наших отношениях, то Павел не полетел бы на этом проклятом самолете. – Голос задрожал, нервы натянулись, и я вцепилась в край рубашки Егора. – Скажи честно, ты считаешь, что я виновата, да?

Земля точно перестала вращаться, а еще, наверное, погасли звезды, высохли реки, озера, моря, океаны… У меня было стойкое ощущение приближающейся катастрофы, потому что я вдруг поняла, что задать вопрос – это одна проблема, а вот услышать ответ…

– Посмотри на меня, Дженни.

Взгляд скользнул от подбородка Егора к его губам, носу, глазам…

– Просто скажи «да» или «нет», – прошептала я, боясь получить тяжелое обвинение.

– Малышка… – произнес Егор и прижал ладонь к моей щеке. – Я не думаю так. И я никогда так не думал. Просто злость и бессилие иногда делают из человека… придурка. – Он улыбнулся. – И, похоже, это именно мой случай.

Планета облегченно вздохнула и вновь начала вращаться, звезды вспыхнули, а реки, озера, моря и океаны наполнились водой до четких полос берегов.

– Это хорошо… в смысле, что не думаешь так… – улыбнулась я и уперлась лбом в грудь Егора. И даже захотелось, чтобы он сейчас меня обнял и пожалел, и еще добавил: «Что ж ты не спросила раньше, а столько мучилась?», но его руки были опущены. Егор просто позволял мне успокоиться и впитать немного силы, идущей от него.

– А теперь иди спать, Дженни. Иди спать, – чуть хрипло произнес он и сжал спинку стула.

Засыпала я с трудом. В голове проносились слова и картинки, по душе разливалось тепло, и я была уверена, что каждый следующий день обязательно будет лучше предыдущего.

* * *

На пробежку мы собрались только рано утром на третий день. Я сильно сомневалась, что в нормальном темпе пробегу больше двух километров по прямой, а тут же предстояло бежать в гору. «Если упаду, то не обращай на меня внимания», – хотелось сказать Егору.

«Варя, давай в августе выберем фитнес-клуб и начнем ходить в зал», – отправила я сообщение.

«Давай. Лучше бы рядом со школой, после уроков удобно», – почти сразу прилетел ответ.

Конечно, я могла заниматься и в домашнем тренажерном зале, но предыдущие попытки не увенчались успехом. В одиночестве спорт казался скучным и к тому же не хватало командной поддержки.

Надо отдать должное моей выносливости – я сдалась не сразу. Егор бежал рядом, точно механический робот, который вынужден подстраиваться под слабое человеческое существо. Он то улыбался, то подбадривал, то насмешливо говорил: «Еще сто метров, и я выполню любое твое желание» или «Держись, Дженни, это не самое тяжелое занятие в жизни». И я держалась.

Однако, когда дорожка пошла резко вверх, а с левой стороны замелькала голая часть скалы, я позорно сдалась. Прислонившись спиной к камню, возвела глаза к чистейшему голубому небу и торжественно объявила:

– Больше не могу.

– Неплохо для начала, – прокомментировал Егор, скрестив руки на груди и наклонив голову набок. – Готовься, завтра будут болеть ноги. Кстати, мы можем прыгнуть со скалы в воду, хорошее место для этого, – предложил он, но потом, расшифровав выражение моего лица, засмеялся и добавил: – Шучу.

«Мне кажется, я впервые вижу, как он от души смеется…» – подумала я, скользя взглядом по плечу Егора.

Он прищурился и привычным жестом (тем самым, который был у них на двоих с Павлом) убрал темно русые волосы назад. И я поймала себя на том, что долгие месяцы не поддавалась самообману и, глядя на Егора, не пыталась представить, что передо мной Павел.

После этого открытия странное ощущение затопило душу, и не получалось дать ему хоть какое-нибудь определение… Будто ноги оторвались от земли и потянули меня в невесомость, где непонятного и непредсказуемого слишком много.

На завтрак мы ели булочки из пекарни, в обед опять победила уличная еда, а на ужин мы отправились в ресторанчик на берегу, где заказали рыбу с картошкой фри и двумя соусами. Егор еще попросил виски, а я – клубничный молочный коктейль.

– Время летит так быстро, осталось четыре дня, – сказала я, отодвигая опустевшую тарелку.

– Если хочешь, мы можем съездить еще куда-нибудь в августе, – ответил Егор, останавливая на мне внимательный взгляд.

– В августе вернется Варя… Мы и так не виделись тысячу лет, – быстро ответила я, ловя непонятную дрожь волнения в груди.

– Значит, как-нибудь потом… – Егор сделал глоток виски и продолжил на меня смотреть, будто хотел добавить что-то еще. Но промолчал.

Перед сном я решила пересмотреть рисунки и еле уместила на столике два альбома, папку и блокнот. Пакуя чемодан, я старалась запихнуть как можно больше не одежды, а того, что может понадобиться для рисования. И для атмосферы я взяла старые работы – самые любимые.

Морских пейзажей пока было два. И пусть они уж слишком походили друг на друга – не важно. Позже я собиралась один затемнить и сделать вечерним, а второй планировался утренним. На нем еще предполагалось восходящее солнце, добавляющее небу чуть розоватый тон. Еще я могла похвастаться многочисленными карандашными рисунками в блокноте: коктейль с бумажным зонтиком, мороженое в рожке, блинчики-палачинке, украшенные зигзагом шоколадного сиропа, цветок на ветке неизвестного мне кустарника, заросшая скала…

Сначала я стеснялась рисовать при Егоре, но потом поняла, что в такие моменты он или читает, или, загорая, думает о чем-то своем. И я стала чаще браться за карандаш, забывая при этом о смущении.

Закрыв альбомы, я пристроила рядом два рисунка с морем, полюбовалась ими еще пару секунд, а потом взяла пижаму и направилась в ванну. Егор был в своей комнате, и мы не пересеклись на кухне. На столе в бумажном пакете лежали булочки, оставшиеся после обеда. Вспомнив их аромат, я притормозила, но потом твердо себе сказала: «Не жадничай, все равно не влезут».

Волосы мочить не хотелось, и я скрутила пучок на макушке. Однако, стоило встать под душ, как он распустился.

– Ну и пусть, – буркнула я и прикрепила ручку душа сверху к держателю.

Тонкие ручейки воды побежали по телу, я закрыла глаза и расслабилась, мысленно перебирая события дня. Пробежка, море, большущая порция мороженого, опять море… Сегодня звонила бабушка и задавала тысячу вопросов, и я послушно отрапортовала: плечи не сгорели, солнечного удара не было, ем хорошо, на глубину не плаваю.

Я вытерлась белым махровым полотенцем, натянула еще на влажное тело пижаму и пошлепала к себе. Основной свет был выключен, лишь горел светильник возле стола – все как я оставила. А рядом со столом стоял Егор и рассматривал мои рисунки. В полутьме его высокая крепкая фигура выглядела внушительно и несколько пугала, и я замерла, не представляя, как обозначить свое присутствие.

Рисунки – это мои дневники…

Раньше я бы сжала кулаки и полетела в бездну только от того, что Егор прикасается к моим ощущениям и впечатлениям, оставленным на бумаге. А сейчас я просто слушала собственное сердце, бьющееся слишком громко.

Уловив шорох, Егор обернулся.

– Ты красиво рисуешь, Дженни, – спокойно произнес он, разворачиваясь к столу боком. – Всегда хотел заглянуть в твои папки. Извини, что без разрешения.

– Ничего… – Я быстро подошла, повесила платье на спинку стула и, не справившись с волнением, все же сложила рисунки стопкой и перевернула их. Мокрые волосы скользнули по щеке, и я отправила их за ухо.

– Спокойной ночи.

Егор уже собирался уйти и бросил последний взгляд на стол, но тут же напрягся, медленно протянул руку к стопке альбомов и отложил в сторону верхний. А там внизу лежал альбом в плотной обложке – его подарок на мой прошлый день рождения… Наверное, Егор увидел знакомый корешок с объемной золотой змейкой узора и… Такой красивый и дорогой альбом нельзя спутать с другим.

Наши взгляды встретились.

«Ты рисуешь в моем альбоме?..»

«Да… Давно».

«И что должно было случиться, чтобы ты взяла его в руки?»

«Не знаю… Тогда многое случилось… Например, ты спас меня от Морозова».

Слова не прозвучали. Но они звенели в воздухе, из-за чего хотелось сбежать и спрятаться. Или остаться…

– Только ты, Дженни, умеешь быть так близко и далеко одновременно, – тихо произнес Егор, дотронулся до моей щеки, погладил ее и повел руку вниз – к подбородку, а затем к шее.

Ощутив прикосновение и впитав его тепло, я застыла. Приятная волна побежала по телу, но я не сразу поняла, что это ответная реакция на осторожную ласку. «Нет…» – пронеслось в голове и немедленно рассыпалось в пыль, потому что было… хорошо. Что-то неведомое и сильное сокрушительно побеждало мозг с его тревогами и запретами. И душа помогала, потому что желала проиграть.

Пальцы Егора остановились на ключице. Затем он провел рукой по моим еще не высохшим волосам и отодвинул их. Наклонился и коснулся губами виска. Нет, не поцеловал. Лишь коснулся, точно спрашивал разрешения.

Я сдерживала желание заглянуть в глаза Егору. Вдруг я прочитала бы в них то, что с болью сжало бы сердце… Пожалуй, это был единственный барьер в данную минуту. Но я победила и это. Ладони легли на каменную грудь и скользнули к плечам Егора. Я подняла голову, и его губы оказались близко…

Горячее дыхание.

И пусть бы оно влетело в меня и согрело раз и навсегда.

– Малышка, не хочу, чтобы ты боялась. Дженни…

– Я не боюсь.

Наверное, мою вечную дрожь Егор принял за испуг, но я понятия не имела, почему меня трясет. Хотя… может, и боялась…

Мне очень нравилось, что он называет меня так ласково. И я мечтала это услышать еще раз. Будто я чудом попала в параллельную реальность, где рядом всегда окажется тот, кто защитит. И это были особенные мгновения.

Я поднялась на цыпочки. Егор прижал меня к себе крепче, и моя грудь впечаталась в его грудь, отчего тело приятно заныло, и я мгновенно потеряла желание шевелиться. Лишь потому, что не хотела расставаться с этими странными ощущениями, имеющими надо мной власть.

– Малышка… – вновь произнес Егор, и его губы коснулись моих губ.

Первые два поцелуя получились короткими, будто иначе и нельзя было. Но потом я разомкнула губы и утонула в неимоверной нежности, о существовании которой не подозревала. Руки Егора взлетели вверх по моей спине и скользнули вниз к талии. Он не отпускал меня ни на секунду, и ладонями я чувствовала рисунок мышц на его плечах…

Я не предполагала, что это когда-нибудь может произойти.

И я не понимала, почему это происходит.

Это был иной мир, где все перевернуто с ног на голову, и в какой-то момент приходит осознание того, что так и должно быть…

Егор ослабил объятия, и я пошатнулась, потеряв на миг равновесие. Он отстранился, вновь погладил меня по щеке, задержал пальцы около подбородка и коротко улыбнулся. Но его серо-голубые глаза следили за мной внимательно, будто каждый вздох и каждый выдох имели особенное значение, будто категорически нельзя было пропустить даже взмах ресниц.

Растерянность и смущение переплелись в душе, я сделала шаг назад, зачем-то взяла со стула платье и прижала его к себе. Кадры прошлого замелькали перед глазами, в ушах зазвенели давно сказанные фразы, и сердце сделало попытку выскочить из груди…

Сейчас мне нужно было остаться одной. Чтобы понять, как такое могло случиться, почему полыхают чувства и горят губы, жива ли я еще или уже нет…

– Спокойной ночи, – пробормотала я и внутренне сжалась, боясь, что Егор не уйдет.

Он чуть помедлил, видимо принимая какое-то решение, затем спокойно произнес:

– Спокойной ночи, Дженни.

И вышел из комнаты.

* * *

Нет, я не перепутала Егора с Павлом, я знала, кому позволяла себя целовать…

Есть ли что-то хуже предательства? А я предала очень много: теплый май прошлого года, когда переступила порог папиного дома и поняла, кто мне друг, а кто враг, еще доброту прошлого лета, боль осени и главное – трепетные и настоящие чувства к Павлу.

«Только ты Дженни умеешь быть так близко и далеко одновременно».

– Я не близко, я далеко. Очень и очень далеко, – прошептала я, вернула платье на спинку стула и принялась ходить по комнате, даже не пытаясь остановить слезы. – Как я могла… Как?

Вопросы нарастали, они сливались в черный пчелиный рой и кружили вокруг меня. И было ясно, что не получится с ними справиться, потому что не существует ответа ни на один из них. Сев на кровать, обхватив себя руками, я зарыдала. «Малышка… Дженни…» – звучал голос Егора, и я мотала головой, прогоняя слова, но они возвращались и возвращались…

«Я увижу его завтра утром… Невозможно… Я не хочу выходить из комнаты… Никогда… Разве он хорошо ко мне относится?..»

Да, последние дни наши отношения несколько изменились, но, наверное, иначе и быть не могло. Если два человека вынуждены проводить отдых вместе, то не будут же они ругаться и злиться друг на друга.

– Нет, не так… Когда это произошло?.. – слетело с губ. – В самолете?..

Именно тогда моя душа расплавилась под действием удушающего страха, и я не хотела отпускать руку Егора.

«Но сейчас мы не в самолете…»

Я путалась и не могла сконцентрироваться на чем-то одном: почему позволила я… почему так поступил он…

«Малышка… Дженни…» – голос не отпускал, и я зажала уши ладонями.

Чувство вины заполнило каждый миллиметр тела. И эта вина имела тысячу оттенков и течений. Егор – брат Павла…

И все же, зачем я ему? Сопливая девчонка, которая постоянно раздражает и которую в силу обстоятельств нельзя просто выставить за дверь. А сколько раз он мечтал именно об этом! И тут промелькнула догадка…

– Бабушка, – сорвалось с губ, и слезы мгновенно высохли.

«Она уговорила Егора, да? Или он сам пришел к выводу, что ее предложение не лишено смысла и имеет право на существование. И оказалось, что меня даже не нужно долго приручать…»

Взгляд побежал по стене и остановился на двери. Если бы мне дали хотя бы на пять минут способность читать чужие мысли… Если бы… Или пусть получилось бы стать невидимой, пройти сквозь стены и просто увидеть лицо Егора. Он доволен? На его губах играет усмешка? Или он серьезен и хладнокровно просчитывает дальнейшие шаги и строит планы? Кто я для него?

«А если бабушка здесь совершенно ни при чем?» – осторожно произнес внутренний голос.

Медленно поднявшись, я стянула с кровати покрывало и принялась его складывать идеально ровно, уголок к уголку. Движения были механические, я будто смотрела на себя со стороны.

«Нужно вычеркнуть этот вечер из жизни, все забудется и растворится без следа. Пусть бабушка придумывает что угодно, пусть Егор совершает поступки, объяснить которые невозможно. Это не имеет значения».

Я легла набок, подтянула ноги к животу и всхлипнула. Я была бы очень рада, если бы могла сказать, что прикосновения Егора вызвали неприязнь… Но я тонула в его объятьях и хотела, чтобы он меня целовал, и эта правда шокировала и не отпускала.

* * *

На тарелке лежала свежая выпечка: два круассана, две улитки с корицей и две маковые булочки. Пока я спала, Егор сходил в пекарню и купил именно то, что мне нравилось больше всего. Он запомнил.

Я решила начать новую жизнь и даже нашла силы прийти на кухню, но почему-то вид обычного завтрака вызвал настойчивую вибрацию в груди, и почти сразу нервы превратились в струны.

– Проснулась? – раздался голос Егора. Я вздрогнула и резко повернула голову вправо, будто меня застали на месте преступления. Он смотрел спокойно, но я была уже знакома с этим внимательным, сканирующим каждое мое движение взглядом. – Садись завтракать. Нальешь чай?

– Да, – ответила я и подошла к чайнику.

Теперь я стояла к Егору спиной и чувствовала себя намного лучше. Протянув руку к полке, я сначала взяла одну кружку, затем вторую… Пакетики с чаем, кнопка чайника… Мне нужно было произнести заготовленную речь, и я пришла к выводу, что сейчас самый подходящий момент. Егор не увидит выражение моего лица, а это значительно облегчит разговор.

– Мне без сахара.

«Я помню… Сейчас кнопка щелкнет, и я скажу…»

Щелк!

– Егор, я хотела тебя попросить… Ты можешь забыть то, что произошло вчера? – Сердце почему-то стучало в ушах, и чем дальше, тем громче. – Пусть все будет так, как раньше.

Я еле сдержалась, чтобы не развернуться. Я все же хотела заглянуть ему в глаза.

– Без проблем, – ответил он сухо и довольно быстро, точно ожидал от меня подобной просьбы. – Обещаю, что никогда не напомню тебе об этом.

– Спасибо… – выдохнула я и нашла в себе силы развернуться к Егору лицом.

Он смотрел не на меня, а на экран мобильника. Похоже, дальнейшая беседа на эту тему ему была совершенно не интересна.

«Вот и хорошо», – подумала я, рассчитывая мгновенно получить успокоение. Но оно не появилось. Наоборот, взгляд остановился на руках Егора, а в голове пронеслось в который раз: «Малышка… Дженни…» Душа дернулась и заныла.

Оставшиеся дни были так же наполнены солнцем, морскими брызгами, оранжево-коричневыми крышами отелей, ароматом свежей выпечки, жареной рыбой, притягательной уличной едой, вечерней музыкой, каменистыми дорожками, уходившими то вверх, то вниз… Я старалась отвлечься от жужжащих мыслей, но они прилетали всегда, когда рядом находился Егор. А рядом он был почти постоянно.

Собирая чемодан, я испытывала смешанные чувства. С одной стороны, я желала вернуться и «забиться в свою маленькую норку», а с другой – чем дальше, тем чаще в душе появлялась странная тягучая тоска.

В аэропорту я все же приколола к груди чертополох, а Егор сделал вид, будто не заметил этого. Меня ждал полет, наполненный кошмарным страхом, и внутренне я готовилась к удушающей панике.

– У окна сяду я, – сказал Егор, отодвигая от меня облака как можно дальше. Я была благодарна ему за это. – Пристегнись. – И как только щелкнул замок, он сразу взял меня за руку и чуть сжал пальцы. – К ужину мы будем дома, Дженни.

Страхи дождались своего часа и пришли без опоздания, я кусала губы, боролась с тошнотой и болью в желудке, пила воду, грызла леденцы и впитывала каждое слово поддержки Егора. Он заботился обо мне ежеминутно. Но казалось, что если бы он обнял меня, то паника непременно бы стала тише. Но он не обнимал, а лишь крепко держал за руку и иногда гладил ее. А я ни за что бы не попросила Егора о большем.

Зайти в комнату Павла было непросто, чувство вины двигалось следом и постоянно наступало на пятки. Но к обеду я перешагнула порог и устроилась с альбомом в кресле около кровати. Устроилась и тяжело вздохнула.

Самое правильное – не вспоминать Черногорию. Я так и собиралась делать. Однако не получалось…

– Прости меня, – прошептала я, глядя на фотографию Павла в мобильном телефоне. – Пожалуйста, прости.

Жизнь должна была вернуться в прежнее русло, во всяком случае, я на это очень надеялась.

«Дом Уваровых большой, и я умею в нем теряться».

Пятого августа вернулась Варя, и мы сразу же выбрали фитнес-зал. Занимая рядом стоящие беговые дорожки, мы включали нужную для быстрой ходьбы скорость и сорок минут болтали обо всем на свете. И это была разминка. Варя рассказывала про время, проведенное у бабушки и дедушки, про двоюродных братьев и злостную соседку Ольгу Ильиничну, а я строила планы на будущее и мечтала о всякой ерунде.

Про поцелуй Егора я сообщила Варе, чуть ли не заикаясь. В ответ я ожидала получить удивление, вопросы, непонимание. Но моя лучшая подруга лишь метнула в мою сторону короткий взгляд, пожала плечом и сказала: «Он хороший, так что ничего страшного». Мне кажется, Варя видела мое смущение и мудро решила не увеличивать его.

Егор не нарушал обещания, и наше общение было редким, ровным или… Иногда в мою сторону все же летели усмешки, но злыми я бы их точно не назвала. И, честно говоря, в глубине души я радовалась этому, потому что тяжелее всего давалось… равнодушие Егора.

Я мучалась.

Да, я мучалась.

И не существовало объяснения этому.

Будто теперь мы были связаны невидимой нитью, которую нельзя разорвать.

Временами я слышала, как Егор разговаривает по телефону в столовой, и замедляла шаг… Просто так. Если он оставлял книгу на столике в библиотеке, я дотрагивалась до нее, точно она могла о чем-то поведать. И я старательно следила за тем, чтобы мы пересекались реже и особенно это касалось бассейна. Со второго этажа удобно проверять: стоит машина Егора на привычном месте или он уехал, и путь свободен…

Если бабушка покидала свою территорию и приходила к нам, то в мою дверь непременно стучалась Эмма, и тогда обеды и ужины становились семейными. То есть мы обсуждали мое будущее. Бабушка говорила, что давно пора определиться с высшим учебным заведением и специальностью, а я просила еще месяц отсрочки. Просто хотелось насладиться августом.

– Займемся этой темой в сентябре, – поддержал меня Егор. – По выбранным предметам у Дженни все отлично, но репетиторы, конечно, не помешают.

– Тогда я организую поиски преподавателей, – сказала бабушка. – Знакомств у меня предостаточно.

Иногда возникало острое желание вновь пробраться в кабинет Егора, выдвинуть ящик письменного стола и взять в руки ежедневник. Возможно, в нем появились новые записи, касающиеся меня… Да, возможно. Но я не смела этого сделать. И еще, наверное, было страшно.

На день рождения Егору я купила книгу в подарочном оформлении с отличными иллюстрациями. Про антикварную мебель. Упаковав ее в бумагу горчичного цвета, я сделала попытку прорепетировать речь, но она получилась короткой. Где взять слова, если Павла больше нет, а он тоже родился в этот день…

Братья-близнецы. Что чувствует Егор каждый раз, когда подходит к зеркалу? Видит ли он Павла перед собой? Добавляет ли собственное отражение ему воспоминаний, мучений и боли? И не поэтому ли, стремясь изменить хотя бы тело, Егор столь усиленно занимается спортом?

От Павла я знала, что у них всегда было много друзей и приятелей – одноклассники, однокурсники, разные знакомые… Они устраивали вечеринки, отмечали вместе дни рождения, совершали короткие поездки в другие города, ходили на соревнования или концерты. Но эта взрослая жизнь проходила в отдалении от нашего дома, и я почти не соприкасалась с ней. По телефонным разговорам Егора, по обрывкам фраз, временами долетающим до слуха, становилось ясно, что друзей в его жизни меньше не стало. Они были вместе и, наверное, поддерживали друг друга.

– Я не буду отмечать день рождения, и на кладбище в этот день поеду один, – за ужином резко сказал Егор, и мы с бабушкой переглянулись и промолчали.

Теперь каждый вечер в столярной мастерской допоздна горел свет, и я не сомневалась, что стружка там падает на пол быстро, гвозди по шляпку входят в дерево с первого удара, а зубья пилы горячие от усиленного трения.

Я нервничала, расхаживала по комнате, разговаривала с Большой Медведицей и ели сдерживалась, чтобы не пойти к Егору. Зачем? На этот вопрос не существовало ответа.

День рождения выпал на воскресенье. Проснувшись в девять утра, я умылась, натянула шорты с футболкой и проверила, уехал Егор или нет. Машина отсутствовала.

Вернувшись к столу, я посмотрела на книгу, упакованную в бумагу, пару секунд помедлила, а затем торопливо написала в верхнем правом углу: «От Дженни». Спустившись на первый этаж, я зашла в комнату Егора и оставила подарок на прикроватной тумбочке. Сердце отчаянно колотилось, но я не стала его успокаивать.

– С днем рождения, – прошептала я, вспоминая прошлый август и то, как тяжело мне было переступить порог этой комнаты. «Молодец, Дженни, с поставленной задачей справилась, встретимся за обедом», – произнес тогда Егор. Интересно, какие слова он сказал бы сейчас?.. К сожалению, я их не услышу.

На кладбище нас с бабушкой должен был отвезти Кирилл, часов в двенадцать. И все оставшееся время я планировала провести в комнате Павла. Я зашла к нему и сразу приблизилась к шкафу. Но не стала его открывать, а прижалась лбом к зеркальной дверце и закрыла глаза, впитывая секунды. Тело сковала вселенская печаль, и я замерла, отдаваясь ей целиком и полностью.

«Привет, с днем рождения тебя…» – мысленно произнесла я, ожидая слезы. Но они не появились. Нежная грусть заполнила душу и я, как ни странно, стала чувствовать себя несколько лучше. Будто Павел ответил: «Спасибо, Дженни. Не грусти, я очень хочу, чтобы ты была счастлива».

– Хорошо, я постараюсь, – прошептала я.

* * *

За последние месяцы это был один из самых трудных дней. Воспоминания кружили, и к вечеру я сильно разволновалась и постоянно смотрела на часы. Казалось, что если Егор вернется, то я успокоюсь. Мне даже не нужно было с ним видеться и общаться, достаточно того, что он приедет и привычно направится в свою мастерскую.

– Дженни, ты опять собираешься пить кофе? Это будет уже пятая чашка, налей хотя бы чай, – сказала бабушка, когда я в очередной раз прошла мимо нее в столовую.

– Ладно, пусть будет чай.

Бабушка уже полтора часа сидела в гостиной и изучала прессу за последнюю неделю. Я не сомневалась, что она тоже волнуется за Егора и именно поэтому не уходит на второй этаж. Где он провел целый день? Вряд ли в офисе, сегодня же выходной. В своей квартире? Быть может.

Вытерпев еще десять минут, бабушка набрала номер Егора.

– Ты где сейчас?.. Подъезжаешь?.. Хорошо. Я отпустила Кирилла, он не мог до тебя дозвониться… Да… Жду… – Закончив разговор, она небрежно положила телефон на диван рядом с собой и повернулась ко мне: – Егор будет минут через десять. Дождусь его, поздравлю и пойду спать. Меня мучает головная боль с обеда, и почему я не выпила таблетку?..

Обменявшись с бабушкой парой фраз, я отнесла чашку на кухню, вышла из дома и зашагала к бассейну. Мне хотелось превратиться в мышь, спрятаться в нору и именно так встретить следующий день.

Вечер был теплый, рядом с фонарями мельтешила мошкара, в воздухе витал аромат бабушкиных роз, дорожка бежала вперед и раздваивалась, предлагая и другой путь. Миновав скамейку и подстриженные, давно отцветшие, пионы, я прошла мимо столярной мастерской и устремилась дальше. Открыла бесшумную дверь, включила лишь дальний свет и приблизилась ко второй раздевалке, рядом с которой располагался черный кожаный диван. Забравшись на него с ногами, я принялась смотреть на воду. Почему-то вспомнился именно тот день, когда я впервые приехала в дом Уваровых, все казалось чужим, но я была счастлива…

Потом я вспоминала, как Павел учил меня плавать, и улыбалась. Мне мерещились брызги, разлетающиеся в стороны…

Вот мы за столиком кофейни…

Обнимаемся на скамейке в парке…

Потом вспыхнула поездка в Черногорию с папой…

Потом поездка с Егором…

Прикоснувшись кончиками пальцев к губам, я почувствовала странную ноющую боль в груди. Нет, я не забыла тот вечер… Как можно его забыть?

Краем глаза я уловила движение и посмотрела вправо. Егор возвышался в дверном проеме, и я вздрогнула от неожиданности. Давно ли он стоит там и наблюдает за мной?

«Я тебя еще не поздравила», – полетела стрела мысли.

«Это вовсе не обязательно», – прозвучал ответ Егора в голове.

Сунув руки в карманы, он направился ко мне неторопливо. Расстояние сокращалось, а я никак не могла отвести взгляд в сторону, а сделать это хотелось.

Егор устроился рядом, откинулся на мягкую спинку дивана и положил ногу на ногу. Он не брился несколько дней, и не очень-то было привычно видеть его щетину. Колючая? Или мягкая?

Мне пришлось сесть немного глубже, чтобы находиться с Егором на одной линии. Иначе он разговаривал бы с моей спиной.

– Спасибо за подарок, Дженни, – произнес он и не то улыбнулся, не то усмехнулся.

– Не за что, – пожала я плечами, волнуясь от того, что не понимаю настроение Егора.

Его ладонь скользнула по моей руке вверх, пальцы коснулись шеи, и я получила волну приятных теплых мурашек, если, конечно, такие существуют. А потом Егор притянул меня к себе, и моя щека оказалась прижатой к его груди. И это был тот момент, когда невозможно понять: я успокоилась или разволновалась еще больше?

Несколько секунд Егор просто гладил меня по голове и молчал, а потом тяжело вздохнул и устало сказал:

– Дурацкий день. Ты ужинала?

– Нет.

– Я заехал в «Конте-Конти» и захватил пирог с сыром и овощи гриль. Мне еще полагается бокал вина, а для тебя найдем сок. Пойдем поедим, Дженни?

И я кивнула, а потом добавила:

– С днем рождения, Егор.

– Спасибо.

Бабушка уже отправилась спать, и мы устроились в гостиной за ее любимым журнальным столиком. Я и не подозревала, что так голодна. Кажется, сегодня я ничего не ела.

Егор подогрел пирог и разложил овощи по тарелкам. Мне нравилось наблюдать за его простыми и точными движениями. Мы практически не разговаривали, но слова вроде и не требовались, это был поздний вечер тишины.

* * *

Бабушка отправилась с Зоей Альбертовной в Рим в конце августа. За несколько дней до этого, устроившись в библиотеке, она позвонила маме Вари и сообщила:

– Я нашла для девочек репетиторов, это одни из лучших специалистов, и я уверена в них на сто процентов. В наш стремительный век все обучаются при помощи интернета, и Дженни с Варей уже через неделю могут приступить к занятиям. Будет гораздо лучше, если они станут заниматься вместе, и прошу вас, не возражайте. Речь идет о самом главном – об образовании девочек, а оно у них должно быть отличным, потому что Дженни и Варя уж точно заслужили это своими стараниями. Финансовые формальности я беру на себя… Нет, нет… все очень удобно, это мой личный вклад в будущее нашей страны, именно так к этому и относитесь, пожалуйста.

Я бессовестно подслушивала и очень надеялась, что мама Вари согласится. Как же хотелось, чтобы мы занимались вместе! Я понимала, что именно эти репетиторы дорогие и вопрос непростой, но отчаянно надеялась на дипломатические способности бабушки. И не сразу, но ей все же удалось настоять на своем. Хотя слово «настоять» в данном случае не совсем подходило, разговор был чутким, длился долго и закончился на позитивной ноте.

Мама Вари думала среду и четверг, а потом дала согласие, но с условием, что деньги она вернет позже при первой же возможности. Бабушка ответила, что у нее есть хорошее решение этого вопроса, и что молодежь должна быть не только умной, но и трудолюбивой.

– Девочки по субботам и в каникулы могут работать в «Конте-Конти» помощницами официантов. Два моих внука прошли данный путь и никогда не сожалели об этом… – Бабушка взяла нож и вилку, посмотрела сначала на Егора, затем на меня и добавила: – Именно так я и сказала маме Вари. Дженни, готовься к трудовым будням. Вы вполне можете и сами зарабатывать на репетиторов. Пусть это будет не вся сумма, но…

Я чуть не поперхнулась омлетом. Хитрость и дипломатия бабушки не знали границ! Конечно, это сглаживало ситуацию и давало возможность Варе спокойно учиться вместе со мной. А еще… о таком приключении мы даже и не мечтали!

Великая Дженнифер. Да, иногда мысленно я называла бабушку именно так.

– Надеюсь, вытирать столы вы умеете хорошо, – произнес Егор, и в его глазах запрыгали искры иронии.

– Мы это делаем лучше всех! – выпалила я, не сомневаясь, что Варя будет рада так же, как и я.

Однажды Павел рассказывал, что папа отправил его с Егором работать в «Конте-Конти». Тогда я не представляла, что однажды придет и мой чред. И теперь я собиралась мыть столы до блеска, чтобы папа мог мною гордиться. То есть, если он смотрит на меня с неба, то…

«Папа, у меня начинается самая настоящая взрослая жизнь. Обещаю, я не подведу».

В субботу бабушка с Зоей Альбертовной поехали в аэропорт, а мы с Варей отправились в «Конте-Конти». В наших тощих организмах царило нездоровое перевозбуждение, которое очень нравилось. Волнение и радость перемешались, и мы постоянно перебивали друг друга, пытаясь выговориться.

– Главное – не уронить поднос…

– Думаешь, нам доверят подносы в первый день?..

– А нам нужно будет выучить меню?

– Наверняка! Вдруг какой-нибудь гость задаст вопрос про супы или салаты…

– Я буду самой вежливой на свете!

– А как зовут управляющего?

– Вадим Петрович.

– Эх, жалко, что мы работаем только до шести…

– Я боюсь носить напитки, мне кажется, я их точно уроню…

Рабочий день начался с того, что нам вручили униформу и провели инструктаж. Никто не относился ко мне по-особенному, и я была искренне благодарна за это. Вадим Петрович похвалил нас два раза, и мы, окрыленные, с удовольствием уносили грязную посуду, укладывали в подставки ровно сложенные салфетки, наполняли сахарницы, предлагали меню, подготавливали приборы и делали все, что от нас требовалось. Ноги гудели, но я не обращала на это внимания, меня беспокоило совсем другое. Я ждала Егора…

Почему-то казалось, что он непременно должен приехать. Я всем сердцем желала увидеть на его лице одобрение, и, наверное, тогда бы я почувствовала себя гораздо увереннее.

Постоянно оглядываться на дверь я начала с двенадцати, к четырем часам настроение покатилось вниз, а в пять приехал Егор.

Он устроился за барной стойкой с управляющим, и они, попивая эспрессо, принялись о чем-то разговаривать. К сожалению, пройти мимо и услышать хоть что-то не представлялось возможным, но я надеялась, что Вадим Петрович даст высокую оценку нашим стараниям. Тщательно протирая столы, я чувствовала взгляд Егора, но не находила силы повернуть голову.

«Когда-то он тоже здесь работал и… все понимает. И у него, наверное, тоже многое получалось не с первого раза, и ныли от усталости ноги и плечи…» – пыталась я приободрить себя. Но как же важно мне было мнение Егора, и с этим ничего нельзя было поделать.

В шесть часов он забрал нас. Сначала мы отвезли Варю, а потом направились домой. Теперь, глядя в окно, отмечая взглядом кафе и рестораны, я чуть улыбалась, потому что этот гастрономический мир был уже немного знаком. Я будто вступила в тайное общество причастных.

На светофоре Егор посмотрел на меня и спросил:

– Устала?

– Немного, – призналась я.

– Заедем куда-нибудь поужинать?

Не знаю почему, но этот вопрос оказался невероятно сложным. Загорелся зеленый свет, машина тронулась с места, а я все молчала. Бабушка улетела, и, по сути, как бы я не ответила, нам все равно ужинать вдвоем, но… Странная растерянность затопила душу, и это при том, что мы тысячу раз и завтракали, и обедали, и ужинали вместе. Дома, да. Но какая разница?

– Нет, Вера наверняка приготовила ужин…

Егор промолчал, а я задержала дыхание, потому что поняла, что ответить хотела совсем другое.

«Дженни, как первый рабочий день?» – пришло сообщение от бабушки.

«Отлично, ни одной тарелки не разбили».

Приняв душ и переодевшись, я полчаса разговаривала с Варей. Нам было что обсудить. Во-первых, конечно же, сегодняшний день. Мы не так уж и много общались в «Конте-Конти» и теперь наверстывали упущенное. Во-вторых, на следующей неделе мы приступали к занятиям с репетиторами. До первого сентября оставались считанные дни, и бабушка решила, что будет куда лучше, если в учебу мы вольемся постепенно. И сейчас нам с Варей было важно все, даже то, какие тетради купить. Пожалуй, по занятиям мы даже соскучились.

– А еще возвращаемся к английскому, – напомнила я.

– Да. Представляешь, это наш последний год в школе.

Пока я не очень это представляла, но мысль, что дальше мы с Варей непременно будем вместе и обязательно поступим в один институт или университет, усиленно согревала.

В столовую я шла торопливо и внутренне обрадовалась, когда увидела Егора, разливающего по высоким искрящимся стаканам апельсиновый сок.

«Пусть он подробно расспросит о «Конте-Конти», и я расскажу все новости дня».

Я уже не скрывала от себя тот факт, что мне важно мнение Егора по многим вопросам. И… да, меня отчаянно беспокоило, что он думает обо мне. Например, считает поверхностной или нет? Не знаю, откуда бралось подобное волнение, но иногда оно прижимало к стенке и буквально душило. Может, потеряв папу, я подсознательно начала искать его в Егоре?.. Хм, наверное, психоаналитики поставили бы мне именно такой диагноз.

– Опаздываешь, – сказал он и кивнул на остывающие вареники с творогом и вишней.

– Заболталась с Варей, – ответила я, выдвигая стул.

Похоже, Егор тоже принял душ, его волосы были влажными и падали на лоб. Автоматически я представила, как он привычно проводит рукой, убирая их назад. Но он этого не сделал.

Отставив стеклянный кувшин с соком в сторону, Егор заглянул мне в глаза и задал вопрос, который я очень ждала:

– Как дела, Дженни?

Но я не успела ответить, около дверного проема вспыхнуло бирюзовое пламя и раздался веселый голос Кристины:

– Всем привет! Я к вам сюрпризом. Не ругайте Эмму, я еле уговорила ее не предупреждать вас. Мои дорогие, как же я соскучилась… На ужин вареники? Интуиция подсказывает, что в этом доме никто не считает калории. И это прекрасно. – Кристина улыбнулась и замерла, наслаждаясь своим неожиданным появлением. Ее рыжие волосы вступали в необычную гармонию с бирюзовым цветом платья, и на миг я залюбовалась этой красотой.

– Привет Крис. – Егор широко улыбнулся и поднялся, встречая гостью.

Но Кристина первая подлетела к нему, чмокнула в щеку, огляделась, будто впервые оказалась в этой столовой, и устроилась на стуле Елены Валерьевны.

– Все по-прежнему. Как же хорошо…

– Тебе повезло, что мы еще не съели вареники.

– Я бы вам этого не простила. – Она ответно улыбнулась и повернулась ко мне. – Привет, Дженни.

– Привет.

– Как поживаешь?

– Отлично.

За эти долгие месяцы Кристина ничуть не изменилась, то есть внешние перемены были: волосы стали короче и кудрявее, на запястье к маленькой черной кошке с приподнятым хвостом добавилась малюсенькая бабочка. Но Кристина все также была окружена аурой свободы и производила особенное впечатление: на нее хотелось смотреть и ее хотелось слушать. Мое сердце дернулось и забилось гораздо медленнее, и показалось, будто мне перестало хватать воздуха.

Егор сходил на кухню за тарелкой и приборами, сел, развернувшись к столу боком, и, потеряв интерес к ужину, спросил:

– Крис, какими судьбами?

– Потом расскажу, – небрежно ответила она, и я догадалась, что эта информация не предназначена для моих ушей.

– Надеюсь, твоя мама сейчас не пьет валерьянку.

– Редкий случай – обошлось без успокоительных. – Кристина отправила на свою тарелку три вареника, но есть их не стала. Качнувшись на стуле, она побарабанила пальцами по столу, наклонила голову набок и добавила: – На этот раз я уехала вовсе не из-за того, что мы поругались. Но главная интрига осталась – я понятия не имею, сколько пробуду в Москве.

– Ты постоянна в своем непостоянстве, – усмехнулся Егор.

Я практически не принимала участия в разговоре, только ответила на вопросы о бабушке и учебе. И я, конечно же, понимала, что сейчас здесь лишняя, и стоит уйти, как тональность и темы беседы станут другими. И, может, именно поэтому уходить я не торопилась. Однако ужины имеют свойство заканчиваться, а других причин оставаться в столовой для меня не существовало. К сожалению или счастью.

Уже в гостиной меня подхватил колючий ветер боли и понес вперед, не давая возможности притормозить.

Аккуратная белая сумочка Кристины в кресле…

Компактный бежевый чемодан около журнального столика…

Она остается ночевать.

Я взлетела вверх по лестнице, перешагивая ступеньки. И дверь я зачем-то закрыла на два оборота замка. Будто мне требовалось спрятаться и отгородиться от того, что происходит в столовой, будто приезд Кристины имел огромное значение…

Несмотря на жару, я достала шаль Лизы, закуталась в нее и залезла в кресло с ногами. Меня трясло, и я даже с каким-то удовольствием отдалась этой дрожи – пусть дробит мысли, пусть правда обрушивается не сразу, а постепенно.

«Почему мне плохо… Кристина же добрая… Приехала и ладно… Почему мне плохо? Почему?..»

Находиться долго на одном месте не получалось. Вскочив, я заметалась по комнате, а потом остановилась рядом с письменным столом и закрыла глаза, прислушиваясь к чувствам.

«Я… ревную Егора?.. Нет… Нет. Нет!»

Память торопливо, будто только и ждала этого момента, предъявила ту самую ночь, когда я увидела, как Егор выходит из комнаты Кристины. «Дженни, какого черта… Почему ты не спишь? Я спрашиваю, какого черта ты не спишь?» Они были вместе, им было хорошо, а я лишь оказалась в неподходящем месте в неподходящее время.

Силы воли не хватило, чтобы остановить слезы, да я и не очень старалась. Они текли по щекам, задерживались на подбородке и летели вниз. Как и моя душа.

Когда это произошло?

Когда Егор стал для меня гораздо больше, чем опекун?

Я вычеркнула Черногорию из жизни, но разве можно просто взять и стереть море с поверхности земли?

Сколько раз, ложась в постель, я вспоминала те поцелуи, а потом настойчиво переключала мысли на что-то другое… Сколько раз? А затем ворочалась и старалась уснуть, считая до миллиона… Если раньше я не могла находиться рядом с Егором из-за страха, то теперь происходило тоже самое, но только из-за болезненной неловкости и… смущения? Мой взгляд останавливался на его руках, плечах, подбородке… И я одергивала себя. Каждый раз одергивала!

– Неужели я… влюбилась в Егора?.. – прошептала я, уже зная ответ.

«Но этого не может быть. Павел… Он всегда со мной. Не было дня, чтобы я не вспоминала о нем!»

Я вновь заметалась по комнате, пытаясь объяснить необъяснимое. Я называла себя предательницей, как тогда, в Черногории, и от этого пылали щеки и сжималось сердце. И еще оно стучало очень громко.

«Павел – это тепло в душе, доброта и счастье, это целый мир, который когда-то был у меня, это очень и очень много, вот только это… иные чувства. Теперь иные».

Упав на кровать, я безудержно зарыдала, окончательно и бесповоротно принимая правду. Страшную правду, способную раздавить меня. Собственно, она и раздавила.

* * *

Ноги затекли, и я потерла их, но не стала слезать с подоконника. Я ждала Большую Медведицу, потому что больше не с кем было поделиться болью, уверенно стучащей в груди. Слезы давно высохли, силы ушли, и я напоминала наполовину сдувшийся воздушный шарик, покорно ожидающий следующего порыва ветра.

После ужина я не выходила из комнаты, до меня не долетали голоса и смех, а они, наверное, звучали: сначала в столовой, потом в гостиной, затем в комнате Кристины… Воображение пыталось рисовать различные картины, но я с ним боролась, хотя чем дальше, тем это было сложнее. Когда звезды появились, я судорожно вздохнула, сцепила руки на коленях и тихо произнесла:

– Мне страшно жить с этим чувством… Оно сильнее меня.

И это была обжигающая реальность. А еще хуже было то, что, похоже, я не хотела с ним расставаться. Теперь я понимала, что оно давным-давно вросло в меня, впиталось в кожу, переплелось с венами, перемешалось с кровью. Я и есть это чувство, и уже не отделить, не отодрать, не вырвать с корнем…

«Что будет дальше? Как я смогу жить в одном доме с Егором? И как жить без него?..»

Я не желала думать о будущем и гнала подобные мысли прочь. Всегда можно превратиться в мышь, забиться в норку и выбираться на свет лишь изредка. И к душевной боли привыкают: не я первая, не я последняя.

Но Егор меня целовал… Незабываемая осторожная нежность. И взгляд. И слова. И прикосновения. Если бы не наши сложные отношения, я бы наивно решила, что нравлюсь ему. Но… мужчинам бывает скучно, иногда им хочется новых побед, а еще у них есть бабушки, которые настойчиво рекомендуют: «Именно сейчас замечательный момент для того, чтобы ты приручил Дженни… Ей необходим тот, кто всегда выслушает, к кому она сможет прийти за советом или помощью, кто направит в нужное русло все ее устремления… Окружи Дженни вниманием, заботой, и она достанется именно тебе. Лучшего не придумать!»

Да, Егор отказал бабушке, но кто знает, о чем он подумал потом?

Я старалась особо не анализировать его поведение, хотя бы потому, что это было совершенно бесполезно, а ложные надежды мне уж точно не требовались.

Я слезла с подоконника, подошла к столу и взяла мобильник. Час ночи. Если прошмыгнуть к лестнице, быстро спуститься на первый этаж, то есть шанс незаметно пробраться в комнату Павла и побыть там до утра… Быть может сейчас это именно то, что мне нужно.

Голова болела, и я несколько раз умылась холодной водой. А затем, стараясь не прислушиваться и не поворачиваться в сторону комнаты Кристины, скользнула вниз по ступенькам. Теперь надо взять правее и еще немного пройти – привычный маршрут. Но я остановилась на полпути, потому что из кабинета Егора лился свет. Сердце ухнуло, забилось быстрее и потянуло меня вперед.

Даже если бы я очень захотела, у меня бы не получилось свернуть в сторону. Я превратилась в ночного мотылька, летящего на губительный свет…

Егор сидел за столом перед ноутбуком и сосредоточенно работал. Во всяком случае выражение его лица было такое, будто он решал сложную задачку. Рядом стояла белая чашка, и, скорее всего, она была наполнена двойным эспрессо или уже пуста. Егор любил крепкий кофе.

«Кристины здесь нет… Он один».

Егор не сразу увидел меня, а, заметив, поднялся и убрал с ближайшего стула плоскую сумку для ноутбука. Его взгляд сканировал меня, и я не сомневалась, что покрасневшие глаза и опухшие губы (а на нервной почве я покусала их прилично) не останутся незамеченными.

– Чего не спишь? – спросил Егор, кивая на опустевший стул. – Садись, принесу тебя чай.

– Я не хочу чай, спасибо… – пробормотала я, с трудом подбирая слова.

– Дженни, что случилось? Ты плакала? – Его голос прозвучал осторожно и ласково, так разговаривают с ребенком, который явно что-то натворил и нужно помочь ему признаться.

– Нет, – соврала я. – Не плакала.

Егор подошел ближе, приподнял мою голову за подбородок и заглянул в глаза. От этого прикосновения по телу побежала та самая знакомая приятная волна, которую так хотелось поймать и сохранить. В моих глазах заблестели слезы отчаяния и паники.

– Дженни…

И я поняла, как смотрит на меня Егор. Это был самый страшный взгляд на свете. Потому что это был взгляд человека, который в данную минуту безошибочно читает мои мысли и понимает, что я чувствую…

Помедлив лишь секунду, я развернулась и бросилась в свою комнату.

Кристина полила кусок белого хлеба малиновым вареньем и сделала глоток горячего чая. Без косметики она выглядела бледной, но это вовсе не являлось минусом. Наоборот, в выражении лица появилась милая детскость, и теперь можно было разглядеть дорожку из трех точек-родинок над бровью. На губах играла улыбка. Глаза цвета шоколада то вспыхивали, то гасли, и создавалось впечатление, будто Кристина о чем-то старательно размышляет.

– Сегодня у меня философское настроение, – сказала она, делая чайной ложкой дорожку из малиновых капель на тарелке. – Я думаю, что счастья на земле очень много, и главное – отыскать его и не пройти мимо. Согласна?

Я совсем забыла, что Кристина просыпается рано, и попытка позавтракать в одиночестве провалилась с треском. Я старалась не смотреть на нее, но это оказалось невозможным. Кристина, точно диковинная птица, притягивала взгляд. И мне нравилось ее слушать. И, наверное, хотелось быть такой же независимой и необычной.

Я отмечала в ее внешности все: и рыжую пружинку волос, падающую на правый глаз, и белый лак на ногтях, и нежно розовый спортивный костюм, и забавные кремовые часы без стрелок…

– Да, – ответила я, не собираясь спорить или откровенничать. О счастье я знала предостаточно: если оно есть, то его сразу нет. Кажется, Винни-Пух имел такое же представление о меде.

– Это было хорошее лето, жаль, что оно закончилось. – Кристина улыбнулась и без сожаления посмотрела на недоеденный бутерброд. – Но уверена, осень будет еще лучше, интуиция никогда меня не подводит.

Когда Кристина ушла, я подумала о своем дне рождения и коротко вздохнула. Уже скоро мне исполнится семнадцать лет. Но лучше бы – восемнадцать. Интересно, как изменится жизнь, когда я стану совершеннолетней? Появятся ли во мне искры свободы? И смогу ли я так же, как и Кристина, срываться с места и отправляться в другие города? А я бы сейчас уехала…

«Дженни, жду тебя в кабинете», – прилетело сообщение от Егора, и чайная ложка звякнула о блюдце.

* * *

Сначала я подошла к зеркалу и внимательно оглядела себя с головы до ног. Волосы слегка вьются, как им и положено, на носу россыпь конопушек, в глазах – бессонница, на губах – нервная грусть. Не так уж и плохо, если учесть, что сердце перестало биться вчера… Тяжело вздохнув, я миновала диван с креслом и оставила позади гостиную.

Теперь мне следовало хорошенько контролировать свое поведение. И, настраиваясь на внешнее равнодушие, я для начала выпрямила спину. Нужно быть сильной, хотя бы потому… что выхода нет. Горько усмехнувшись, я замедлила шаг, а потом пошла быстрее. Отныне и навсегда на поле боя будут биться «да» и «нет», «быть может» и «никогда»…

Я почти привела душу в порядок, но, когда зашла в кабинет, Егор закрыл дверь на ключ и положил его в карман джинсов. И внутреннее равновесие потерялось мгновенно. Оно рассыпалось, заблудилось, утонуло, сгорело дотла.

– Дженни… – Егор улыбнулся и подошел ближе. – Я просто не хочу, чтобы ты сбежала до того, как мы поговорим. Нам же надо поговорить, правда? – Он замолчал, и наши взгляды стремительно встретились. Глаза Егора потемнели, лицо стало серьезным. – Я готов ответить на любые твои вопросы.

Как я могла спросить про Кристину?

Как?!

Бывают моменты, когда понимаешь, что совершенно запуталась, будто сто дорог бегут в разные стороны, каждая зовет, но пойти можно только по одной… Я мечтала узнать, как Егор ко мне относится. То есть полгода назад между нами не было ничего хорошего… Осталась ли злость в его сердце, и почему она существовала ранее? Я вспомнила свои прежние чувства и задержала дыхание. Какими же чужими мы были тогда… А сейчас?

– Я не собираюсь сбегать, – произнесла я тихо, но Егор услышал.

– Уже хорошо. – Он взял меня за руку, чуть сжал пальцы и добавил мягко: – Скажи, из-за чего ты переживаешь, и я постараюсь решить эту проблему.

Его ладонь отдавала тепло, и я боялась пошевелиться и нарушить эту тайную связь. Интуиция подсказывала, что Егор понимает слишком много, но… вдруг я ошибалась?

– Все в порядке.

– Дженни… Чего бы ты хотела? – Его рука потянулась к моей щеке, но тут же опустилась. – Вернее, что ты хочешь прямо сейчас?

У меня был лишь один шанс на спасение, и я должна была им воспользоваться. Еще день или два с Кристиной… Прислушиваться, гадать, умирать… Нет. Мне требовались совсем другие стены и звенящая тишина, дающая возможность услышать собственные чувства. Те, которым я запрещала звучать в данную минуту.

– Можно я несколько дней поживу в отеле? – спросила я и вновь посмотрела на Егора. А мысленно я уже бежала в свою комнату и отправляла в сумку футболку, ночную рубашку, зубную щетку, пасту, расческу, альбомы, карандаши и… брошь-чертополох.

– Нет, – резко ответил он и крепче сжал мои пальцы.

– Почему? Я же не уезжаю за тридевять земель.

– Дженни, ты не находишь, что это странное желание?

– Тогда зачем было спрашивать, чего я хочу… если мне ничего нельзя?

Сначала в глазах Егора запрыгали искры смеха, будто он намеревался сказать: «Маленьким птичкам, конечно, что-то можно, но в пределах разумного», а потом он отпустил мою руку и устало произнес:

– Хорошо. Хочешь уехать – пусть. Но никаких отелей, поживешь в моей квартире. Кирилл тебя отвезет.

Он подошел к двери и открыл ее, а я неподвижно стояла и пыталась принять услышанное. Слова трепыхались в груди бабочками, а удивление переполняло душу до краев. Квартира Егора… Это была запретная история для меня. Точно аристократ Синяя Борода приглашает в гости и говорит: «Я уезжаю, вот тебе ключи от всех комнат замка, но ни при каких обстоятельствах не заходи в маленькую коморку на первом этаже».

Около двери я притормозила и развернулась к Егору. Я вовсе не собиралась задавать какой-либо вопрос, но он прозвучал против моей воли.

– А чего хочешь ты? – услышала я свой взволнованный голос.

Егор смотрел на меня долго – целую вечность, не знающую начала и конца, а потом ответил спокойно и уверенно:

– Дженни, тебе лучше не знать, чего я хочу. И тем более тебе не стоит знать подробности моих желаний.

* * *

Путешествий в моей жизни было мало, и вспыхнувшее беспокойство я списывала именно на это. Иногда так приятно обманывать себя… Будто садишься на ватное облако и отправляешься в путь, и не важно, что таких облаков не существует, и они уж точно не летают. Кирилл передал мне ключи, а Егор прислал адрес в сообщении. Я считала светофоры, торопила машину и сдерживала порыв позвонить Варе. Я непременно должна была рассказать ей обо всем, но для этого требовались подходящие фразы. Вернее, те фразы, которые я смогу произнести… Одно дело – начать разговор, а другое – признаться в главном и довести мысль до логического завершения.

«Хотя Варя наверняка поймет и без слов…»

Я остро нуждалась в утешении и поддержке. Как же не хватало и того, и другого…

Высокий дом, явно из новостроек. Чистый и почти бесшумный лифт. Черная дверь с серебристой ручкой.

Прежде чем зайти в квартиру я превратилась в полупрозрачную тень, дрожащую от малейшего сквозняка. А уж потом достала ключи. И стоило оказаться в просторном коридоре, как в висках настойчиво застучало: «Я собиралась сбежать от Егора, а получается, что приехала к нему».

Невозможно было справиться с нахлынувшими ощущениями и успокоить сердце. Я подозревала, что именно здесь Егор встречается с женщинами… И воображение рисовало бархатные картинки интерьера с многочисленными подушками на диванах, глянцевыми журналами, оставленными то тут, то там, яркими полотенцами в ванной и забытой помадой… Глупо? Быть может.

Но в комнатах царили спартанская атмосфера и идеальная чистота. Светлые стены и паркетный пол, серо-белая мебель, лаконичные люстры, угловой письменный стол, большущий телевизор… В спальне висели темно-синие плотные шторы, а в гостиной – цвета маренго с тонкими серебристыми полосками. И мне сразу понравилась кухня – светлая, просторная, с круглым столом около окна.

И, конечно, я заглянула в холодильник. Я просто умирала от любопытства: что там?!

Пара стеклянных бутылок с апельсиновым соком, различные соусы, камамбер и банка брусничного варенья. Не густо. Я улыбнулась. Просто так.

«Постельное белье в шкафу», – пришло лаконичное сообщение от Егора.

«Спасибо».

Чувствуя себя первооткрывателем новых земель, я разобрала сумку и заварила чай. Приблизительно через полчаса настроение замерло на нулевой отметке, и это был хороший момент для звонка Варе. Сейчас неведомый ранее мир Егора проникал в душу и согревал, но существовала вероятность, что уже очень скоро я начну думать о Кристине. Она там, а я здесь…

Стянув волосы в высокий хвост, я устроилась за столом на кухне, положила перед собой чертополох и набрала номер Вари.

– Привет.

Я рассказывала долго и неровно: то молчала, то путалась, то переплетала слова, то помогала им разбежаться в стороны. Наверное, если бы мне так пытались что-то объяснить, я бы ничего не поняла и попросила повторить еще раз. Но Варя была стойким оловянным солдатиком. Я оставила за кадром Кристину и ту давнюю ночь, потому что это была личная жизнь Егора, но зато щедро поделилась тяжелыми вздохами, безнадегой и итоговой фразой: «Похоже, лекарства от этого нет. Я тебя не слишком шокировала?»

– Почему-то я не удивлена, – сказала Варя, и я представила, как она поправляет очки. – Только не переживай сильно, очень тебя прошу. Ты бы видела лицо Егора, когда он бросился спасать тебя от Морозова. Я уверена на сто процентов, что он относится к тебе по-особенному.

Варя умеет поддерживать и утешать, и мне стало значительно лучше. Я рисовала, читала, смотрела телевизор, лежала на кровати, свернувшись клубочком, и никого не ждала в гости, но ближе к семи часам в дверь позвонили.

В глазок я увидела Егора.

– Я, конечно, мог открыть дверь своими ключами, но решил не пугать тебя, – сказал он с улыбкой, заходя в квартиру. И, протянув бумажный пакет, добавил: – Привез круассаны на ужин. Приготовишь кофе?

Не дожидаясь ответа, он отправился в ванну мыть руки, а я открыла пакет и вдохнула аромат свежей выпечки. Невозможно было не вспомнить пекарню в Черногории и наши завтраки. Мы сидели напротив друг друга, пили чай и планировали день: во сколько отправимся к морю, где будем обедать и в какую сторону потом пойдем гулять…

Подхватив чашки, нажав пару кнопок на кофе-машине, я увидела на столе чертополох и торопливо спрятала его в карман шорт.

«Сейчас это почти улика».

– Надеюсь, ты не против моего появления, – раздался за спиной голос Егора. – Ехал мимо и решил заглянуть к тебе. – Легкая ирония вспыхнула и погасла.

– Нет, я как раз собиралась что-нибудь съесть и размышляла над тем: сварить рис или гречку, – не оборачиваясь, соврала я и принялась выкладывать воздушные круассаны на плетеную тарелку.

Егор приблизился ко мне, и показалось, будто его дыхание коснулось шеи. Захотелось обернуться, но я не стала этого делать.

– Если честно, то я волновался, – сказал он, и мои движения стали в два раза медленнее.

– Я уже большая, – напомнила я.

– Да. – Он отодвинул стул и устроился ближе к окну. – Скоро тебе исполнится семнадцать лет.

– Ничего смешного.

– А я и не смеюсь.

Я посмотрела на Егора и встретила спокойный взгляд серо-голубых глаз, выдержать который не смогла. В этом я всегда проигрывала и часто сдавалась сразу. Ничего нового.

Поставив две белые чашки с кофе на стол, я привычно села напротив Егора и принялась изучать ближайший круассан так, точно он был неопознанным летающим объектом. Желая заполнить паузу, я небрежно произнесла:

– Бабушка прислала сообщение. Отдыхом довольна. Волнуется, что не успеет изучить все достопримечательности. Но мне кажется, три недели на это должно хватить.

– Кристина уехала, я отвез ее на вокзал, – сказал Егор, и мой взгляд вновь взлетел вверх.

Я совсем не ожидала разговора на эту тему и не справилась с волнением. Подбородок дрогнул, губы сжались, а щеки порозовели. Трудно сказать, имела я право на подобную реакцию или нет. Если отбросить чувства, то вообще-то у Егора с Кристиной были… м-м… интимные отношения, и не секрет, что я об этом знаю. Так почему бы не смутиться хотя бы чуть-чуть?

– Так быстро? – спросила я первое, что пришло в голову.

– Это в ее характере. Когда Кристине нужно принять какое-либо решение или переждать бурю, она срывается с места и едет или летит туда, куда душа просит. А потом проделывает скоростной путь обратно. – Егор произнес слова с дружеской легкостью. Так говорят о человеке, с которым давно знаком и которого принимаешь таким, какой он есть. И Егор совершенно не был расстроен тем, что Кристина уехала. – В ее жизни грядут серьезные перемены, и понадобилась передышка…

– Какие перемены? – спросила я и запоздало сообразила, что Егор не просто ждал этого вопроса, он с точностью до миллиметра подвел меня к нему.

– Кристина ждет ребенка. Характер у нее свободолюбивый и понадобилось время, чтобы принять новость. – Егор улыбнулся. – Теперь это предстоит пережить ее маме. Но уверен, все будет хорошо, и скоро на планете Земля прогремит еще одна свадьба. Кажется, Кристина первый раз в жизни влюбилась, и я рад за нее. Самолетами она пока решила не летать, но «Сапсан» тоже отличный вариант.

Егор продолжал смотреть на меня, и я должна была что-то ответить. Слова кружились в голове, а боль в душе становилась все тише и тише… Будто ее кто-то осторожно задувал, она тлела и таяла.

– Ребенок – это прекрасно, – ровно сказала я и сделала глоток кофе.

– Поедешь домой?

Он все понимал, я не могла от него ни спрятаться, ни скрыться. И очень хотелось сказать упрямое: «Нет», но тогда пришлось бы остаться одной и бесконечно жалеть об этом.

– Да, – выдохнула я.

Учеба вернулась в нашу жизнь в таком объеме, что мы с Варей дней десять привыкали к новому ритму. Нагрузка в школе увеличилась, а у нас еще были репетиторы и работа в «Конте-Конти» по субботам. Однако мы не собирались сдаваться и к двенадцатому сентября, закаленные гигантскими домашними заданиями, наконец-то начали все успевать. И это была победа!

В «Конте-Конти» мы трудились с удовольствием, и уже знали меню и умели носить напитки на подносе. Сразу несколько чашек или бокалов. Конечно, мы разбили пару тарелок, но никто нас не отругал. Как я поняла, это обычное дело для ресторана. А на тему «Как раскладывать пирожки в витрине» мы с Варей могли защитить диссертацию. И наконец-то нам пригодился английский, потому что некоторые гости русского не знали. Для уверенности мы бросились учить меню на английском и к этому еще добавились частые фразы на гастрономическую тему.

Егор приезжал в «Конте-Конти» к концу нашего рабочего дня, и мы отвозили Варю домой. Я сидела рядом, отвечала на вопросы, кратко рассказывала, как прошел день, и чувствовала себя счастливой и несчастной одновременно. Странное состояние, но если бы можно было, я увеличила бы дорогу в десять раз.

Бабушка писала и звонила. От Италии она устала и мечтала побыстрее вернуться домой.

– Если бы не Зоя, я бы ни за что не поехала на столь длительный срок. Хотя, с другой стороны, в моем возрасте преодолевать такие расстояния ради одной недели – нелепо. Но как же я соскучилась по овсяному печенью Веры и по своим украшениям. По вам, конечно, я тоже соскучилась. – И она еле слышно засмеялась, как и положено царствующим особам. – Как у вас дела?

– Отлично.

Так я отвечала бабушке, но реальность была несколько иной. Учеба заполняла весь день и с жадностью отбирала вечер, что спасало мою израненную душу. Но утром я спешила к завтраку, надеясь, увидеть Егора, а ближе к ужину устраивалась около окна и занималась, нетерпеливо ожидая шума приближающейся машины. Или, наоборот: отсиживалась в комнате, надеясь успокоить сердце, и запрещала себе спускаться в гостиную. Часто так было легче.

Но Егор не особо позволял прятаться, он приходил ко мне в комнату, приносил чай и себе, и мне, садился в кресло, клал ногу на ногу и начинал спрашивать, например, про учебу. Краем глаза я ловила его неторопливые движения, усмешку или улыбку и просто слушала голос, пробирающийся в душу. Мы жили в одном доме, но казалось, что мы на разных планетах и еще не изобрели космический корабль, способный преодолеть огромное расстояние. Во всяком случае у меня было именно такое мучительное ощущение.

Когда Егор подходил близко, я отводила взгляд, не в силах выдержать напряжения. Улавливая ноты мужского парфюма, я еле сдерживалась, чтобы не схватить альбом и не начать рисовать этот аромат… Но однажды я все же взяла акварель, и на листе появилось загадочное дерево с плодами похожими на лимон, луч солнца, а на заднем плане – гора, скрывающая множество драгоценных камней.

«Так и с ума сойти можно», – подвела я итог и набрала номер Вари. Вот кто меня всегда поддерживал.

К бабушкиному приезду Эмма расставила вазы с розами в гостиной, столовой, библиотеке и наверняка еще в другой части дома. Вязаные крючком белоснежные воротнички и манжеты украшали ее строгое платье.

– Дженни, во сколько вы завтра вернетесь из школы? Уборка закончится приблизительно в два часа.

– Ближе к пяти.

Бабушку мы ждали к вечеру, и Вера уже колдовала над «Прагой». Шоколадные коржи за сутки должны были хорошо пропитаться кремом, чтобы торт получился бархатный и сочный. Я внесла свою лепту и сварила глазурь, вернее, мне было разрешено размешивать ее ложкой и следить за температурой нагревания.

К девяти часам дом затих, и сначала я погрузилась в решение тригонометрических уравнений, а потом открыла обществознание и принялась изучать заданный параграф «Институт семьи и брака. Бытовые отношения». Учебник явно настаивал на «воспроизводстве новых поколений и социализации потомства», с чем никто, конечно, спорить не собирался. Надо – значит, надо.

– Дженни.

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Егор стоял, сунув руки в карманы, прислонившись плечом к дверному косяку и наблюдал за мной. Светлые джинсы, голубая рубашка навыпуск и босиком. Я смотрела на него долго, впитывая теплый взгляд, а потом закрыла тетрадь.

– Что?

– Приглашаю тебя на вечеринку. Последний день без бабушки. – Он широко улыбнулся. – Это надо отметить.

– Ты серьезно? – спросила я, понимая абсурдность вопроса. Если бы я подошла к Егору, то наверняка бы поймала в его глазах смех.

– Абсолютно, – весело ответил он, выпрямился, протянул руку ладонью вверх и добавил: – Пойдем.

Этим жестом он не оставил мне выбора, и даже ускорил мои действия. Я должна была коснуться его ладони как можно скорее.

И, преодолев небольшое расстояние, я коснулась. Пальцы мгновенно сжались, поймав меня в ловушку.

Егор потянул меня к лестнице, и с высоты второго этажа я увидела накрытый журнальный столик: вино, сок, маленькие десерты, фрезии и две зажженные высокие свечи, окрашивающие полутьму в желтый цвет. И эта картинка была волшебной, она манила и не отпускала, и еще рождала в душе робкий приятный трепет.

– Красиво, – выдохнула я, когда мы шагнули в круг света.

– Я старался, – усмехнулся Егор.

Мы устроились на полу на диванных подушках, и это было удобно и уютно. И я помолилась о том, чтобы время остановило ход или хотя бы растянуло минуты и превратило их в часы. Можно же один раз в жизни получить такой подарок? И я даже не обращала внимание на рябь смущения в душе, на миллион опасений и на один из пунктов бабушкиного плана: «Окружи Дженни вниманием, заботой, и она достанется именно тебе. Лучшего не придумать!» А этот пункт вновь вспыхнул в памяти и принялся разгораться.

Я взяла бокал с соком, а Егор налил себе красного вина.

– Не знаю, что я люблю больше: твое смущение или бесстрашный взгляд, – произнес он и сделал первый глоток. – Ты боишься меня?

– Немного, – чуть помедлив, честно ответила я. Смотреть на Егора было трудно, и я начала разглядывать бокал.

– Я много раз был не прав и давно хотел сказать тебе об этом. И прости, если в какие-то моменты я вел себя грубо.

Взгляды встретились, и сначала у меня онемели ноги, потом руки. Слабость побежала по телу, одерживая все новые и новые победы.

– Я ни на что не обижаюсь.

– Это не освобождает меня от ответственности, Дженни. Прощаешь?

– Да.

– Помнишь, ты пришла ко мне в мастерскую прошлой осенью? Когда я увидел, какая ты худющая и несчастная, я здорово разозлился на себя… – Егор прислонился спиной к дивану, и пламя свечи задрожало, кидая тени на его лицо. – Я не хотел брать тебя с собой на кладбище, Дженни… Первый же порыв ветра сломал бы тебя, как тростинку. И я знал, как больно тебе будет стоять рядом с могилами. Так же больно, как и мне. – Егор сделал еще глоток вина и поставил бокал на край столика. – И в Питер я тебя собирался отправить вовсе не в наказание за что-то, а по другой причине, которая в большей мере связана со мной, а не с тобой… Черт… – выругался он и потер шею ладонью, будто она затекла. – Не люблю, когда ты далеко сидишь. Дженни, ты как птичка, готовая упорхнуть в любой момент с ветки, и не всегда возможно протянуть к тебе руку…

Егор предлагал выбор, и я это поняла сразу. Я могла остаться на своих подушках или приблизиться. Он не сказал: «Сядь ближе» и сам не пересел ко мне.

Пару лет назад я читала «Остров погибших кораблей» и знала, что существуют течения, способные притянуть в нужную точку огромные махины с парусами, многотонным грузом и пушками. Эти течения побеждали все.

Была ли я кораблем? Вряд ли. Если только хрупкой лодочкой, потерявшей весла на одном из поворотов.

Подхватило ли меня сейчас течение именно такой силы? Точно, да.

Я подвинулась к Егору, села рядом и развернулась к нему лицом. Нельзя забыть ту осень и боль, которая была общей, но не делилась на двоих.

Чуть помедлив, я коснулась кончиками пальцев плеча Егора и повела руку вниз к закатанному до локтя рукаву. Стало жаль, что на нем рубашка, а не футболка – мой путь был бы на несколько сантиметров короче.

Я дотронулась до кожи, посмотрела на Егора и замерла. Я не знала, считает ли он мое поведение глупым или нет, но в эту минуту казалось, что я ему чуть-чуть нравлюсь и могу так поступать. Если он не любит, когда я далеко, значит, ему хорошо, когда я близко…

Мне хотелось прикасаться к Егору. Будто я слепая, и только подушечки пальцев способны рассказать многое.

Он подался вперед, прислонил ладонь к моей щеке, погладил ее, улыбнулся, затем отвел мои волосы назад, открыв шею. Я понимала, что сейчас произойдет и с нетерпением ждала той самой нежности. Потому что, если быть честной с самой собой, то… именно об этом я и мечтала с того позднего вечера в Черногории.

– Малышка, ты всегда можешь меня остановить. Запомни это, ладно?

– Хорошо, – кивнула я, не пытаясь скрыть смущение.

Егор наклонился и коротко поцеловал меня в шею, затем медленно устремился выше к щеке. Я слышала его дыхание. И мое дыхание пыталось поймать тот же ритм, но почти сразу сбилось. Отдаваясь приятным ощущениям, я стала втягивать в легкие воздух чаще, будто его катастрофически не хватало. Егор обнял меня, прижал к себе сильнее и его губы завладели моими губами. Закрыв глаза, я ответила на поцелуй и почувствовала, как напрягаются все мышцы моего тела.

– Малышка… Дженни… – прошептал Егор, лишь на мгновения отрываясь от моих губ. И эти слова буквально влетели в меня и завибрировали в груди.

Слабость бежала по венам, и меня настойчиво тянуло к подушкам. Но Егор будто специально держал меня крепко, не давая возможности изменить положение. Его ладонь скользила по моему позвоночнику, и когда рука взлетала вверх, пальцы касались шеи. Я желала, чтобы это длилось бесконечно, чтобы Егор продолжал меня целовать, и я его тоже…

Но он осторожно отстранился, вновь погладил мою щеку, коротко улыбнулся, а потом прижался лбом к моему лбу. Наши губы были близко, мы оба дышали часто и, по сути, обменивались дыханием. И я была самой счастливой на свете, пока в голове опять не вспыхнули слова бабушки и ответ на них…

«– Именно сейчас замечательный момент для того, чтобы ты приручил Дженни…

– Нет, у меня другие планы на жизнь…»

Я выпрямилась, сжала губы и поймала вспышку во взгляде Егора. Он цепко следил за мной и безошибочно угадал перемену настроения.

«Я же была ему не нужна, что изменилось?.. Уговорила бабушка? Сам передумал?..»

Я вновь превратилась в лодку, которую уносит течением, вот только теперь это течение устремлялось в обратную сторону.

– Дженни, если тебе будет легче, – мягко произнес Егор, – давай я дам еще одно обещание, что никогда не напомню и об этом. – Он положил мою руку на свою широкую ладонь и накрыл еще сверху ладонью. Так стало тепло и захотелось перечеркнуть разом все сомнения…

– Не знаю…

– Малышка, – Егор улыбнулся, – должно быть так, как лучше тебе.

– Тогда… дай обещание… на всякий случай… – ответила я, немного отодвигаясь.

– Хорошо. Договорились.

И я превратилась в птичку, которой срочно нужно упорхнуть с ветки. Быстро поднявшись, я сделала шаг назад и, не оборачиваясь, полетела в свое гнездо.

* * *

Я и не подозревала, что так соскучилась по бабушке. Она вплыла в гостиную в красном платье до колен и в длинном сером плаще. И еще в широкополой шляпе. И это был приезд звезды кинематографа, не имеющей никакого представления о возрасте и усталости.

– Шляпу я надела специально для вас, – улыбнулась она и медленно покрутилась, демонстрируя роскошь наряда и безупречную осанку. – Чтобы поразить и получить массу комплиментов. Дженни, почему ты молчишь? Разве я не прекрасна?

– Ты великолепна, бабушка, – искренне ответила я.

– Отлично, не зря я тащила шляпу из Рима. Не знаю, когда я теперь решусь путешествовать с Зоей, она совершенно не может сидеть на месте. Дожили… мне нужен отдых от Италии. – И она засмеялась громко и звонко.

Через полчаса приехал Егор, и мы, получив сувениры и подарки, сели ужинать. Бабушка делилась подробностями, я отчитывалась об учебе и работе в «Конте-Конти», а Егор расслабленно сидел на стуле и явно получал удовольствие от нашей болтовни.

Иногда мы обменивались взглядами, но они получались мимолетными и скользящими. А моя душа хотела вовсе не этого… Я еще чувствовала поцелуи на губах, я хорошо помнила каждое прикосновение и иногда сжимала и разжимала пальцы, чтобы немного успокоиться. А еще я боролась с навязчивой мыслью: «Бабушка уезжала на столь длительный срок для того, чтобы мы с Егором побыли долго вдвоем…»

– О, это мой любимый торт! – произнесла бабушка и добавила: – Кстати, Зоя не была в Праге. Не знаю, сколько она еще усидит на месте… Наверняка уговорит меня слетать куда-нибудь в ноябре. Зоя уже делала такие попытки, и я ей отказала, но, кто знает… – И она мечтательно посмотрела на потолок.

Время до моего дня рождения пролетело быстро, мы с Варей запланировали на этот день квест и поход в кафе. Я подписала семь пригласительных для одноклассников и очень надеялась, что задуманные развлечения исполнятся в полной мере, и все останутся довольные.

На завтраках и ужинах я теперь гораздо дольше засиживалась за столом с Егором. Мы разговаривали на разные темы и не торопились расходиться. Во вторник, проходя мимо, Егор наклонился и поцеловал меня в макушку, положил руки мне на плечи и что-то тихо произнес. Как же я мучилась от того, что не разобрала слов!

Чувства становились сильнее и сильнее, и несколько раз я плакала, сидя на подоконнике. Хотелось поговорить с Егором. Очень. Но я боялась, что жизнь станет еще хуже. Он обидится из-за подслушанного разговора или… я узнаю ту правду, которая меня убьет. И это не просто омрачало каждый день, это наполняло душу болью и отчаянием до краев. Я желала перечеркнуть все, поверить в то, что я действительно нужна, или… пусть даже будет самообман. Но потом я спускалась к завтраку, садилась напротив Егора и понимала главное. Я его люблю… И ничего не нужно, если он не будет любить меня так же сильно. По-настоящему.

* * *

– Семнадцать лет, – произнесла я, глядя на свое отражение в зеркале. – Самое время начинать новую жизнь.

И я вздохнула с грустью, потому что еще год назад совсем не так представляла свои дни рождения. Теперь в семье нас только трое.

«И еще у меня есть Варя».

Распахнув окно, втянув в легкие прохладу осеннего сада, я закрыла глаза и мысленно поговорила с мамой, папой, Павлом и Лизой. Я пообещал им оставаться доброй при любых обстоятельствах, добиться многого и сделать все, чтобы мои близкие были счастливы. И на душе стало очень хорошо, будто я услышала: «Вперед, Дженни! Ты справишься».

И самым правильным было начать день с какого-то важного поступка. А еще лучше – совершить невозможное. И невозможное я давно приберегла на этот день, вернее… Не получалось победить страх раньше, а теперь… А теперь я не желала давать шанс страху одержать победу надо мной. Но одно дело – красивые слова в качестве стимула, а другое – перейти на территорию бабушки и задать те вопросы, которые и произнести-то трудно.

Но я любила…

Надеялась…

Верила.

И я всем сердцем хотела перечеркнуть сомнения, сбежать с лестницы, уткнуться носом в грудь Егора, поверить ему раз и навсегда.

«И, пожалуйста, пусть он меня обнимет… И я непременно верну ему те обещания, которые он дал мне. Пусть обязательно вспоминает… каждый день вспоминает, как меня целовал…»

На свете был только один человек, способный помочь – бабушка. И я шла к ней. Не слишком-то уверенно, но… не важно… Я подбирала слова, выстраивала фразы, и готовилась услышать правду, какой бы она ни была.

– Дженни, дорогая, с днем рождения! – Бабушка обняла меня, отстранила и оглядела с ног до головы, будто не видела сто лет. – Как ты похожа на маму, и как бы папа тобой гордился! У меня лучшая внучка на свете. Буду банальной и пожелаю тебе счастья. И еще… пусть рядом с тобой всегда будут те, кого ты любишь. А теперь – подарок!

Бабушка скрылась за дверью, оставив после себя шлейф приятного слегка пряного аромата, а я подошла к комоду и расправила загнувшийся угол вязанной крючком салфетки. Я специально оставила мобильник в комнате, чтобы никто не мешал разговору, но теперь пожалела об этом. Варя могла позвонить, а ее голос сейчас был бы хорошей поддержкой.

– А вот и подарок. – Бабушка вернулась, приблизилась к столу и протянула узкий фиолетовый футляр. – Открывай, – потребовала она с улыбкой.

К атласной подушечке был прикреплен усыпанный сияющими камушками браслет, и я сразу догадалась, что он дорогущий и что теперь днем и ночью я буду бояться его потерять.

– Красота неземная, – искренне восхитилась я. – Большое спасибо.

– Надень сегодня вечером на ужин, мне будет приятно.

– Обязательно.

Бабушка посмотрела на меня внимательно, а затем прищурилась, будто собиралась пробраться в глубины моего мозга и прочитать мысли. Ее длинные серьги качнулись и напомнили маятники.

– Дженни, мне кажется, что ты хочешь о чем-то спросить, но не решаешься.

– Так и есть, – кивнула я, отдавая должное бабушкиной проницательности.

Она сделала несколько шагов к окну, развернулась, сцепила руки перед собой и произнесла:

– Смелее, Дженни. Я готова ответить на любой вопрос.

Я трусила долгие недели и теперь не имела права отступать. Память заерзала, выбирая, какую картинку предъявить мне в первую очередь? Заснеженный сад, пузырьки шампанского, бой курантов или…

– Сразу после Нового года я случайно подслушала твой разговор с Егором. То есть я начала его слушать случайно, а потом не получилось остановиться. Потому что речь шла обо мне.

– Я вряд ли буду ругать тебя за это, – усмехнулась бабушка. – Бывало, я и сама подслушивала. И о чем же мы беседовали?

– Ты предложила Егору окружить меня вниманием и заботой и сделать все, чтобы я стала его… женой. – Последнее слово далось с трудом, и захотелось побыстрее продолжить и сгладить эту неловкость. Но следующая фраза застряла в горле.

– И он отказался. – Бабушка улыбнулась, и ее глаза засияли, точно рядом вспыхнули сто свечей, и каждая получила свое отражение. – Да, все так, и я не собираюсь этого отрицать. Но… Дженни, неужели ты полагаешь, что я могу сделать из тебя – своей драгоценной внучки – предмет торга, удобный приз или пешку в чужой игре? Сейчас я постараюсь не обижаться на тебя… – Бабушка выдержала многозначительную паузу. – Но, пожалуйста, в следующий раз перечеркивай подобные мысли сразу. Они не имеют право на существование.

– Хорошо, но объясни…

Бабушка прошлась вдоль окна, видимо, выбирая, с чего начать, а потом остановилась и произнесла:

– У Егора не самый простой характер… Хотя мне именно такой и нравится. Но дело не только в этом… Егор любил отца так, как любит далеко не каждый родной сын. И он уж точно ни с кем не собирался делить место под солнцем. Исключением, конечно, был Павел. Братья-близнецы… Это особая связь. Когда мы узнали о тебе, и было принято решение, что ты переезжаешь в наш дом, я готовилась к настоящей битве… Я не представляла, как Егор справится с этой задачкой, как он переживет то, что ты есть на этом свете. – Бабушка вновь улыбнулась, положила руку на спинку стула, погладила ее и добавила: – А он справился легко. Просто взял и полюбил тебя. Сразу. Как только увидел. Дженни, Егор пока не скажет тебе этого, просто побоится напугать. Он знает, какой хрупкий и трепетный мир внутри тебя… Но однажды ты услышишь слова, от которых твое сердце забьется гораздо быстрее. Егор будет терпеливо ждать именно потому, что ему важны твои чувства. Не мучай его долго. Какой в этом смысл?

Ноги вросли в пол и, кажется, я потеряла способность шевелиться. Мне хотелось попросить бабушку повторить абсолютно все сказанное, но я нетерпеливо желала узнать продолжение и поэтому произнесла лишь один вопрос:

– Откуда тебе это известно?

– Я достаточно пожила на белом свете. – Бабушка выдвинула стул, села и рукой указала на диван, предлагая мне последовать ее примеру. И я устроилась на краю дивана. – Но ты выбрала не Егора… И это подбросило дров в разгорающийся костер. Да, я наблюдала за тобой. И я видела, какие взгляды летели в твою сторону. Взгляд Павла… Взгляд Егора… Я старалась не думать, чем это закончится, и, хочешь обижайся на меня, хочешь нет, но я знала, кому ты предназначена… Я любила Павла. Очень. Он был чуткий и добрый мальчик… Но твоя судьба не переплеталась с его судьбой… – Бабушка задержала дыхание и на несколько секунд закрыла глаза. – Ревность – далеко не самое простое чувство, и Егор старательно держался от тебя в стороне. И уж, конечно, он тоже догадывался о происходящем. А потом случилась трагедия, и вы остались одни в густой тишине этого дома… Да, я предложила Егору приручить тебя. – Выражение лица бабушки стало довольным и хитрым. – Дженни, я должна была убедиться, что самое важное чувство по-прежнему полыхает в его груди… Хотя я не сомневалась, что Егор откажет. Он сказал «нет», потому что желал однажды услышать от тебя «да». Настоящее «да», а не искусственно выращенное лживой заботой. Егору нужна ты, а не иллюзия победы. Я рассказала тебе это потому, что там, в глубине души, ты и сама это понимаешь. Но иногда нужен человек, который просто включит свет и даст возможность лучше рассмотреть окружающий мир. Дженни, у тебя есть еще вопросы?

– Нет, – тихо ответила я и добавила: – спасибо.

* * *

Егора не было ни в комнате, ни в гостиной, ни в столовой, и я направилась в кабинет. Я специально не звала его и не отправляла сообщение. Мне хотелось найти Егора. Отыскать среди многочисленных слоев времени, среди подрагивающих «можно» и «нельзя», между настоящим и будущим, на краю лучших и тайных снов…

Когда я зашла в кабинет, Егор, скорее всего, собирался в офис. Повязав галстук, он затягивал узел, но, заметив меня, опустил руки. На его губах появилась улыбка, наши взгляды встретились и зазвенели.

Я не сомневалась, что если дотронусь до Егора, то ему будет неимоверно сложно сдержаться… И меня пьянила эта власть, я хотела насладиться ею сполна. И я хотела разделить эти мгновения с Егором, который был со мною рядом всегда. Даже тогда, когда я превращалась в птичку, срывающуюся с ветки от дуновения ветра…

Мы стояли друг напротив друга, как на дуэли. И теперь мы были на равных. Почти на равных, потому что течение сильнее корабля, послушно опустившего паруса, не желающего плыть по другому маршруту к чужим берегам.

– Иди ко мне, – сказал Егор и наклонил голову набок.

– Зачем? – Глупый вопрос, но я его произнесла, сдерживая улыбку.

– Ты же пришла, чтобы заглянуть в глаза собственному страху, ну так будь смелой до конца.

Я подошла ближе и уткнулась лбом в грудь Егора. Он обнял меня осторожно и нежно, будто я облако, способное улететь или попросту растаять.

– Я не сбегу, – твердо сказала я. – То есть…

– С днем рождения, Дженни, – ответил Егор и поцеловал меня в макушку. – С днем рождения, малышка.

И я подняла голову, потому что если меня поздравлять, то уж по-настоящему.

Его губы сразу приблизились к моим губам, я закрыла глаза и отправилась в новую жизнь, где меня ожидало обязательное счастье.

«Великая Дженнифер… Кажется, именно так меня называет Дженни. Однажды я видела эти слова под своим портретом в ее альбоме… Тогда это меня позабавило, хотя определенное величие во мне есть. Чего уж отрицать».

Дженнифер улыбнулась и бесшумно покинула свою часть дома. Длинный шелковый пеньюар черного цвета заволновался от ходьбы и заблестел в ночных сумерках комнат.

– Великая Дженнифер… – прошептала она и покачала головой, явно получая удовольствие от фразы. В уголках глаз собрались морщины, но кому они интересны в это время суток?

Дженнифер вышла к лестнице и, чутко прислушиваясь, приблизилась к перилам. Неплохой обзор со второго этажа, однако придется прижаться к стене, чтобы уж точно остаться незамеченной.

Свет в гостиной выключен, но работает телевизор. Он и освещает просторную комнату.

Нет, не только он. Еще старинный канделябр с тремя высокими свечами, пламя которых слегка подрагивает…

«Как и мое сердце сейчас».

Дженнифер сделала еще один шаг и увидела именно то, что хотела. На диване, обнявшись, лежали Егор и Дженни. Она в джинсах и футболке. А он в брюках и белой рубашке. Наверное, поздно приехал с работы и не стал переодеваться. Они смотрели фильм, о чем-то болтали и изредка смеялись.

«Так и должно быть на этом свете. Так и должно быть».

Вновь превратившись в тень, Дженнифер развернулась и столь же бесшумно проделала обратный путь. Заварив чай, она сделала обжигающий глоток и остановилась около окна. Свободной рукой отдернула штору и поставила чашку на подоконник между фиалками.

В альбомах Дженни было много чего интересного. Дженнифер хорошо помнила шелест плотных страниц… Семь звезд. Они повторялись из года в год, они всегда были рядом с ее внучкой.

Великая Дженнифер отыскала на небе Большую Медведицу, помолчала немного, а затем тихо произнесла:

– Я сделала все, чтобы Дженни была счастлива. Поверь мне.