Высоко поднялись Святые горы; в небо глядятся их каменные вершины, глубоко расползлись во все стороны чёрные ущелья, одни орлы туда залетают и то ненадолго; покружится, покружится орёл над скалами да и ниже спустится: «Нет, думает, тут мне поживиться нечем, тут и следа живого не видно…»

Только богатырь Святогор разъезжает между утёсами на своём коне богатырском, на таком коне, который долы, и реки, и леса шутя перепрыгивает, равнины между ног пускает…

Ростом Святогор выше леса стоячего, головою достаёт до облака ходячего; едет по полю, сыра земля под ним колеблется, темны леса шатаются, реки из берегов выливаются.

Остановится богатырь посреди поля, раскинет шатёр полотняный, поставит кровать длиною девяти сажен — спит, высыпается…

Ездит Святогор по полю, гуляет по широкому; всем бы хорошо, да силушки девать некуда: одолела богатыря силушка, так по жилочкам живчиком и переливается. Поехать бы богатырю на святую Русь, с другими богатырями-витязями своею удалью померяться, да вот беда: давно уже перестала держать его мать сыра земля, только каменные утёсы Святых гор и выносят его мощь богатырскую, только их твёрдые хребты не трещат, не колеблются под его поступью могучею. Тяжко богатырю от своей силушки, носит он её, как бремя тяжёлое, рад бы хоть пол силы сдать, да некому, рад бы самый тяжкий труд справить, рад бы всякую тягу нести, да труда по плечу не находится, за что ни возьмётся, всё под его богатырскою рукою железною в крохи рассыплется, в блин расплющится.

Стал бы он леса рубить, дороги расчищать, да таких лесов не найти, чтобы ему под стать пришлось: самое тяжёлое дубьё, корьё для него что трава луговая. Стал бы богатырь горами ворочать, да пользы в том нет, никому горы не надобны… Да и то сказать: давно Святогор на земле не бывал, не знает он про нужды людские, не ведает, какую для них тяготу нести.

Думает богатырь: «Кабы я по силам тягу нашёл, я бы этою тягою всю землю перевернул!»

Едет Святогор путём-дорогою и видит: идёт перед ним в степи прохожий человек, приземистый, невзрачненький, на плечах несёт сумочку перемётную. Стал его Святогор догонять, шибко конь богатырский поскакивает, равнины, долины между ног пускает, а догнать прохожего не может: идёт себе прохожий, не торопится, сумочку с плеча на плечо перебрасывает; поедет Святогор во всю прыть — всё прохожий впереди, ступою поедет — всё не догнать.

— Эй ты, прохожий! — стал он наконец просить его. — Приостановись-ка ты немножко: как я ни иду, никак мне тебя не догнать.

Остановился прохожий и сложил свою сумочку перемётную на землю.

— Что у тебя в этой сумочке? — спрашивает его Святогор.

— Подыми сам с земли, так и увидишь, — отвечал прохожий.

Святогор нагнулся к земле хотел сумочку плёткою повернуть, сумочка не двинется; попробовал её пальцем подвинуть, не ворохнётся; схватил было её рукою, с земли никак не поднять; словно приросла к земле сумочка: не двинется, не ворохнётся, не подымется.

— Что за притча? — говорит богатырь. — Сколько лет я по свету езжу, а такого чуда не видывал, чтобы маленькую сумочку нельзя было рукою с земли поднять.

Слез он с коня, ухватился за сумочку обеими руками, приподнял её повыше колен… Глядь! Сам-то по колена в землю и ушёл, по лицу же не пот, а кровь потекла.

— Что это у тебя в сумочке положено? — спросил он прохожего. — Скажи мне, не утай, я такого чуда и не видывал; силы-то мне не занимать стать, дубьё, корьё из земли выворачиваю, а теперь такой песчинки с земли поднять не могу.

— Коли знать хочешь, — отвечал прохожий, — так я тебе скажу: в сумочке у меня тяга земная.

— А как тебя самого-то звать, величать?

— А зовут меня Микула Селянинович.

— Скажи же ты мне, Микулушка Селянинович, поведай, как мне узнать судьбу свою?

— А поезжай прямоезжею дорогою до распутья, потом сверни влево, пусти коня во всю прыть и доедешь до Северных гор. У тех гор, под высоким развесистым деревом стоит кузница. Живёт там кузнец, у него и спроси про судьбу свою.

Поехал Святогор, как ему было приказано, дорогою прямоезжею, свернул, где было указано, и пустил коня во всю прыть лошадиную. Начал добрый конь богатырский поскакивать, реки, моря перепрыгивать, широкие долины промеж ног пускать.

Три дня, три ночи ехал Святогор, наконец доехал до Северных гор. Видит: стоит высокое, развесистое дерево, а подле него кузница. Пылает огонь в жерле, раздувает кузнец меха и куёт два тонких волоса. Подивился Святогор на искусную работу и спрашивает:

— Кузнец, что же это ты куёшь?

Отвечает ему кузнец:

— Я кую судьбину, кому на ком жениться.

— Ну, так скажи мне мою судьбину: на ком мне жениться?

— Твоя невеста, славный богатырь, в царстве Поморском, в престольном городе; только лежит она тридцать лет больная, в гноище.

Призадумался Святогор. Не хочется ему жениться на больной. «Дай, думает, съезжу в царство Поморское и, если правду говорит кузнец, убью эту девушку, вот и не придётся на ней жениться».

Поехал богатырь в Поморское царство, разыскал престольный город и вошёл в ветхую избёнку где лежала его суженая.

Как увидел её, ужаснулся: лежит она в избёнке одна-одинёшенька, и на всём теле у неё точно кора наросла, а сама и не шевелится.

Вынул Святогор пятьсот рублей, положил на стол, обнажил булатный вострый меч, хватил девушку в грудь раз, другой, третий, не взглянул на неё, вышел, вскочил на коня и уехал к себе на Святые горы. «Отделался, думает, от такой невесты!»

А девушка тем временем проснулась, смотрит: кора с неё свалилась, и стала она такою красавицей, какой никогда ещё на белом свете не видывали: ростом высокая, статная, походочка мелкая, очи ясного сокола, брови черна соболя, румянец — что зорька утренняя, тело — что снег, белое.

Увидела девушка пятьсот рублей на столе. «Вот, думает, счастье Бог послал!» Стала она на те деньги торговать и нажила несчётную золотую казну, построила корабли, нагрузила их товарами драгоценными и пустилась по морю по синему искать счастья-удачи в далёких странах.

Куда ни приедет, все бегут товары раскупать, на красавицу невиданную, неслыханную любоваться. Доехала она до Святых гор, и прошёл об ней слух по всему царству. Пришёл и Святогор взглянуть на диво дивное; как взглянул, так и подумал: «Вот эта невеста по мне, эту за себя сосватаю!» Полюбился и богатырь девице, поженились они, и стала жена Святогора про свою прежнюю жизнь рассказывать, как она тридцать лет лежала, корой покрытая, как вылечилась и стала торговать на те пятьсот рублей, что незнакомый богатырь ей оставил. Слушал Святогор, слушал и говорит:

— Да ведь это я и был.

Подивились они вместе, что от судьбы своей никак не уйдёшь, и стали жить да поживать на Святых горах.

Ездил как-то Илья-богатырь по чистому полю и заехал ко Святым горам.

Бродит по утёсам и день, и два, устал, раскинул шатёр белого полотна, привязал у входа своего богатырского коня и уснул ни много ни мало — на двенадцать дней. Вдруг слышит во сне, храпит его бурушко, ржёт, копытом землю роет и говорит ему человечьим голосом:

— Ай же ты, Илья свет Иванович, спишь ты, прохлаждаешься, беды над собою не чуешь: едет к шатру Святогор-богатырь; спусти-ка меня скорее в чистое поле, а сам полезай на сырой дуб.

Послушался Илья своего верного товарища, спустил его, а сам на дубу спрятался. Видит: едет богатырь выше леса стоячего, головой упирается в облако ходячее, за плечами у него хрустальный ларец. Слез Святогор с коня, отпер ларец золотым ключом, вышла красавица, жена богатырская, что зорька на небе; раскинули они шатёр, разложила красавица скатерти браные, расставила яства сахарные, питья медовые, — стали они есть, пить, а Илья сидит на дубу, не шелохнётся.

Увидела его жена богатырская, побоялась, чтобы муж не убил богатыря, и спрятала его вместе с конём к Святогору в карман.

Сидит Илья в богатырском кармане и день, и два, возит его Святогор, сам того не ведает. Тяжело стало коню богатырскому, не под силу, стал он на третьи сутки спотыкаться, стали у него подгибаться ноги его быстрые.

Рассердился Святогор на своего верного товарища, хватил его со всей своей силы богатырской плетью по крутым бёдрам, крикнул на него громким голосом:

— Что ты, травяной мешок, спотыкаешься?

Отвечает ему конь:

— Как мне не спотыкаться? До сих пор я возил одного только богатыря да жену его богатырскую, а теперь вот уж третьи сутки вожу двух сильных, могучих богатырей да ещё и коня богатырского.

Удивился Святогор, сунул руку в карман, а там и вправду богатырь с конём шевелятся.

Вытащил Святогор Илью из кармана, стал его спрашивать, допытывать:

— Ты откуда родом, как тебя звать?

Назвался Илья.

— А зачем к нам на Святые горы пожаловал?

— Да захотелось мне повидать Святогора-богатыря.

— Ну, я самый и есть Святогор; давай побратаемся, я тебя научу всем похваткам-поездкам богатырским.

Кликнул Илья своего коня, поехали они вместе по Святым горам.

Научил Святогор Илью всем похваткам-поездкам богатырским, звал его меньшим братом, делил с ним хлеб-соль, пил из одного ковша.

Едут они путём-дорогою и наехали на огромный гроб. Стоит гроб, весь из камня высечен, а подле крышка лежит.

— Давай, — говорит Святогор, — примеримся, для кого этот гроб изготовлен: кому из нас придётся впору, для того он и есть. Полезай-ка ты, Илья, вперёд…

Полез Илья; лёг в гроб, нет, не приходится: и широк, и длинен гроб, и высок не в меру.

— Ну, — говорит Святогор, — видно, мне в него ложиться.

Лёг, протянул ноги, гроб пришёлся как раз по нём.

— Гроб-то ведь точно нарочно для меня сделан, — говорит он Илье. — Ну-ка, меньший братец, сослужи мне службу, закрой меня крышкою.

— Нет, старший брат, вижу я, ты не малую шутку пошутить задумал, заживо себя хоронить собрался; не подниму я крышки, не закрою тебя.

Тогда Святогор сам привстал, поднял крышку и закрыл ею гроб. Как только сошлись края, так и срослись вместе.

Силится Святогор поднять крышку, не может: зарос гроб, давит богатыря, не совладать ему со своею судьбиною. Бился он, бился, просит Илью:

— Братец меньшой, душно мне, знать, конец мой приходит, попробуй поднять крышку.

Пробует и Илья, нет, куда ему! Срослась крышка с гробом, ничего с нею не поделаешь.

— Возьми, Илья, мой меч-кладенец, — просит Святогор, — попробуй разрубить крышку поперёк.

Взялся Илья за богатырский меч, силился, силился, не может и приподнять его, не то что крышку рубить.

— Нагнись ко гробу, — говорит Святогор, — я дохну на тебя своим духом богатырским.

Нагнулся Илья, дохнул на него Святогор, и почуял он в себе силы втрое против прежнего.

Поднял он тогда меч-кладенец, взмахнул им над крышкою, — опустился меч, зазвенел о камень, глядь, а из-под него поперёк гроба железная полоса проросла…

— Душно мне, меньший брат, — взмолился Святогор, — попробуй ещё ударить вдоль по крышке.

Ударил Илья и вдоль крышки, из-под меча даже искры посыпались, и опять выросла железная полоса.

— Ох, тяжко мне, — стонет Святогор — наклонись-ка ко мне, меньший брат, я дохну на тебя своим духом богатырским и передам тебе всю свою силушку великую.

— Нет, не надо, старший брат, — отвечает Илья, — довольно с меня и этой силы, а если ты передашь мне всю свою силушку богатырскую, так и меня земля носить перестанет, как тебя.

— Ну, хорошо же ты сделал, Илья, что не послушал меня: я бы дохнул на тебя мёртвым духом, и ты бы умер вместе со мною. Прощай, мой назва́ный меньший брат, владей моим мечом-кладенцом, владей моей силою, а коня моего привяжи ко гробу: кроме меня никто с этим конём не справится.

Замолк богатырь, замерли слова его, а Илья всё стоит, слушает, опершись на меч-кладенец, всё думает, не скажет ли ему старший братец ещё хоть словечко… Нет, затихли слова богатырские, пропала мощь-сила заветная, а из щёлки гробовой мёртвый дух пошёл.

Опоясал тогда Илья меч-кладенец, привязал коня Святогорова ко гробу, положил перед гробом три земных поклона глубоких, смахнул слезу горючую и поехал на Святую Русь, к своему князю киевскому, ласковому Солнышку-Владимиру.

Широко пораздвинулись тёмные муромские леса, с топями да болотами, с горами да пригорками, с богатыми сёлами да пажитями [7] вперемежку. Среди этих тёмных лесов раскинулось богатое, славное село Карачарово, а в селе том жил старый крестьянин Иван Тимофеевич с женою своею Евфросиньею Яковлевною. Долго у них не было детей, наконец под старость дал им Бог сына, и назвали они его Ильёю. Растёт Ильюша, крепнет, а ни ногами, ни руками не владеет, пошевелить не может, сидит сиднем и год, и два, сидит десять, сидит тридцать лет. Кручинятся отец с матерью, дело их крестьянское, тяжёлое, всюду помощь нужна, а тут такое над ними горе стряслось: всем бы детище их взяло — и умно, и приветливо, а ни сойти с места не может, ни руки не поднимет. Отросла у Ильи борода, просидел он своё место на печи, понаходились отец с матерью по святым угодникам, много было намолено, напрошено, а Илье всё не легчает: и рад бы встать, рад бы всякую тяготу справить, да ноги не носят, нет в них силушки, как брёвна висят, не шелохнутся.

Стояла летняя страдная пора.

Ушли отец с матерью пожни [8] чистить, вырубать лес под поля, а Илья сидит себе в избе по-всегдашнему. Вдруг слышит, просят его в окошко двое нищих калик перехожих:

— Впусти нас, Илья, дай нам воды испить.

— Рад бы я вас впустить, рад бы напоить, накормить, Божьи люди, да не владею ни руками, ни ногами; вот уж тридцать три года сиднем сижу, даром хлеб жую.

Вошли странники в избу, осмотрелись, на икону помолились; старший из них и говорит Илье:

— Ну, Илья, вставай теперь, сойди в погреб, принеси нам браги студёной.

Тронул Илья ногою, нога зашевелилась; повёл рукой, и рука ожила; вскочил он, как встрёпанный, и пошёл в погреб за брагою, принёс нищим добрую чару в полтора ведра. Напились калики и дают Илье:

— Испей-ка, Илья, после нас.

Испил он, а калики его спрашивают:

— Много ль ты чуешь в себе силушки, добрый молодец?

— Ох, калики перехожие, Божьи люди, столько-то чую я в себе силушки, что если бы в небеса утвердить кольцо, взялся бы я за это кольцо и всю бы Святорусскую землю перевернул.

— Слишком много с него этой силушки, — переговорили между собой калики, — не снесёт его земля, надо поубавить…

— Принеси-ка нам, Илья, ещё стопу браги.

Пошёл Илья опять в погреб; идёт по саду, за какой дубок ни хватится, с корнем вон дубок летит; куда ногой ни ступит, нога в земле, что в болоте, вязнет. Спустился он в самую глубь погреба, налил самой лучшей браги и несёт каликам.

Выпили они, опять Илью потчуют:

— Испей, Ильюша, после нас.

Послушался Илья и почувствовал, что силы в нём поубавилось.

— Сколько чуешь теперь в себе силушки? — спрашивают калики.

— Силушки во мне против прежнего половинушка, — отвечал им Илья.

— Ну, будет с тебя, молодец, и этой силушки; можешь ты теперь со всяким богатырём силою меряться, на бою тебе смерть не написана. Помни только один завет: не бейся со Святогором богатырём, он сильнее тебя, берегись и Вольги, Вольга тебя может хитростью одолеть; не иди и супротив рода Микулина, потому что его любит мать сыра земля… А теперь проводи нас на холм, за село, там и простимся.

Проводил их Илья. Ушли странники, а Илья заснул богатырским сном, ни много ни мало, на двенадцать дней. Проснулся он, захватил топор и пошёл к отцу к матери на пожню. Стал он лес расчищать, только щепки полетели: старое дубьё с одного взмаху валит, молодое с корнем из земли рвёт; в три часа столько лесу порасчистил, сколько отец с матерью да с работниками и в три дня не наработали; развалил он поле великое-превеликое, пустил деревья в глубокую реку, топоры в пни воткнул и пошёл отдыхать.

Пришли отец с матерью, видят, всё поле расчищено, вся работа сделана.

— Кто бы это за нас пожни расчистил? — дивуются они.

— Уж не Илейко ли пошаливает? — пошутил старик. Ан, глядь! Ильюша-то к ним навстречу из избы идёт, здоровёхонек, с низким поклоном их встречает, про свою радость великую им рассказывает.

Научили ещё Илью странники на прощанье, как себе коня добыть. Пошёл Илья в чистое поле, видит: ведёт прохожий невзрачного жеребёнка, немудрого, нехоленого. Вся-то цена ему грош, а прохожий запросил цену непомерную: пятьдесят рублей с полтиною, но Илья с ним не стал торговаться, дал ему то, что он запросил, и повёл жеребёнка домой.

Стал он его кормить белояровою пшеницею, стал поить свежей ключевой водой, холил, выхаживал ровно три месяца; потом выводил его по три зари, вывалял его в трёх росах утренних и стал бурушко на диво конём. Заставил Илья его через высокий тын прыгнуть: перепрыгнул конь, и копытами не задел; положил он ему на хребет свою руку богатырскую, конь не пошатнулся, не шелохнулся, только заржал.

— Это добрый конь, — сказал Илья — будет он мне верным товарищем в бою…

Пошёл тогда к отцу, к матери просить благословения.

— Государь мой, родимый мой батюшка, Иван Тимофеевич, государыня, родимая моя матушка, отпустите вы меня на Русь православную, попытать своей силушки в честном бою, с богатырями силой-удалью помериться…

Опечалились отец с матерью.

— Думали мы, что ты будешь нам работником, нашей старости угодником, а ты нас покинуть задумал, — сказал отец. — Куда же ты ехать хочешь?

— А хочу поехать в стольный Киев-град, к Светлому Солнышку князю Владимиру, буду служить ему верой и правдою, беречь землю русскую от всякого недруга-ворога.

Вздохнул честный старик, Иван Тимофеевич, благословил сына.

— Благословляю тебя, Илья, на добрые дела, — сказал он, — а на дурное нет тебе моего благословения. Помни мой завет: не проливай напрасной крови христианской, не помысли злом даже и на татарина, на золото, серебро не льстись.

Отвесил Илья отцу с матерью низкий поклон до земли, обещал им крепко держать их завет и пошёл сряжаться в путь-дорогу, надевать доспехи богатырские, седлать своего бурушку холеного. Выковал себе Илья из трёх полос железных три стрелы и закалил их в матери сырой земле; меча же не нашлось по нём: какой ни сожмёт в кулак, рукоять и отвалится. Бросил он эти мечи бабам лучину щепать, сковал себе копьё булатное и стал седлать коня: положил войлочки на войлочки, потнички на потнички, а поверх всего седло черкасское с двенадцатью подпругами шелковыми, с тринадцатою железною не для красы, а для крепости.

Захотелось Ильюше свою силу попробовать: пошёл он к Оке-реке, собрал народ, упёрся плечом в гору, что на берегу высилась, и свалил её в реку; завалила гора русло, повернулась река, потекла по-новому, а то место, где старое русло Илья горою завалил, старые люди ещё и поныне молодым показывают, про богатыря вспоминаючи.

Пустил Илья на прощанье корочку хлеба по Оке-реке, по кормилице, за то, что кормила, поила его тридцать три года, зашил горсть родной земли в ладанку. Отстоял он заутреню со своими домашними и пустился в путь.

Едет Илья к стольному граду Киеву, торопится, хочет поспеть к обедне воскресной, с ласковым князем Владимиром Светлый праздник Христов отпраздновать.

Скачет конь богатырский выше леса дремучего, по рекам броду не спрашивает; первый ускок скочил в полторы версты, где скочил, там ключ живой из земли ударил, что и поныне бьёт; за вторым ускоком миновал богатырь родимый Муром, а за третьим ускоком его и след простыл, очутился он под самым под Черниговом.

Как подъехал к городу Чернигову, слышит, под стенами шум и гам, стоят татар многие тысячи, от пыли да от пару лошадиного не видать днём красного солнышка, а ночью — светлого месяца; залегла сила татарская далеко кругом, так залегла, что ни зайцу серому не проскочить, ни ясному соколу не пролететь. Приостановился Илья.

— Коли побить нехристей — нарушить отцовскую заповедь, а не кровавить рук о кровь татарскую — так жаль мужиков черниговских.

Подумал богатырь с минуту и решился лучше нарушить завет родительский, да спасти Чернигов-град. Сошёл он с коня, вырвал левою рукою коренастый дуб, привязал его к левому стремени; вырвал правой рукой другой дуб, взял его в правую руку вместо дубинки, чтобы ею нехристей пощёлкивать, сел на коня и пошёл гулять по становищу татарскому: где махнёт рукой — там улица, перемахнёт — переулочек, сам не добьёт, так конём стопчет, дубом, что у стремени, сомнёт. Перебил всех татар, а царевичей татарских отпустил на волю и сказал им:

— Чините вы такову славу, что святая Русь не пуста стоит, что много в ней сильных могучих богатырей.

А в городе-то черниговцы все в церковь собрались, молятся, причащаются, с родными прощаются, собираются на татар идти.

Подъехал Илья, слез с коня, привязал его к столбу и вошёл в церковь. Смотрят на него черниговцы, дивуются:

— Откуда ты, молодец, взялся, как к нам в город через силу несметную татарскую мог пробраться?

Перекрестился Илья, поклонился на все четыре стороны, говорит:

— Эй вы, молодцы добрые, куда сбираетесь, о чём тужите, плачете, молитесь?

— Аль не видел, витязь, что вокруг нашего города облегла несметная сила татарская?.. Не совладать нам с ними, на верную смерть идём.

Усмехнулся Илья, проговорил:

— Не поздно ли собрались, добрые люди? Вы взойдите на стену, гляньте в поле чистое, не лежат ли силы несметные?

Побежали черниговцы на стену, глядят в поле и очам не верят: усеяно поле мёртвыми татарами!.. Ни один не привстанет, не подымется, вся сила татарская побита, как один человек.

Бросились черниговцы к удалому богатырю, несут ему хлеб-соль, дары великие, серебро, золото, скатный жемчуг, дорогие ткани разноцветные.

— Добрый молодец, могучий витязь, ты скажи, как тебя звать-величать? какого ты роду-племени? Прими наши дары, хлеб-соль нашу малую, на твоей великой заслуге бьём тебе челом, просим мы у тебя одной милости: ты останься у нас жить воеводою, будем мы тебе служить верой-правдою, будем слушать приказа твоего богатырского.

— Зовут меня Ильёю Муромцем, а родом я из села Карачарова, не могу я быть воеводою, надо мне поспешить в стольный Киев-град к Светлому Солнышку князю Владимиру; покажите-ка мне туда дорогу прямоезжую.

Переглянулись черниговцы, призадумались.

— Есть от нас к Киеву дорожка прямоезжая, да нельзя по той дорожке ехать; тридцать лет по дорожке той не езжено, не хожено, залегли тою дорожкою болота-топи глубокие, да широкая река Смородина, быстрая, бурливая, что ни броду, ни проезду, да ещё за рекою Смородиною свито гнездо соловьиное, засел в нём Соловей-разбойник, нет мимо него ни конному проезду, ни пешему проходу, всех он убивает своим свистом. Ездим же мы, витязь, в Киев окольною дорогою, хоть она и вдвое дальше, да зато вернее. Поезжай-ка, удалой молодец, дорожкою окольною, прямоезжею дорогою пойдёшь на верную смерть, несдобровать твоей головушке от этого свисту соловьиного…

Разгорелось у Ильи сердце богатырское:

— Мне ли, молодцу, бояться свисту соловьиного, рыканья звериного? Я пойду в Киев прямою дорожкою, я очищу дорожку ту вплоть до самого Киева.

Вскочил Илья на своего коня: взвился конь под облака, и след простыл.

Доскочил конь до реки Смородины: течёт река Смородина широкая, бурливая, струйки её изменчивые, воды опасливые; приостановился бурушка, махнул хвостом, взвился выше леса стоячего и одним скачком перепрыгнул реку.

Сидит за рекою Соловей-разбойник на девяти дубах, что вершинами в небо упираются; не пролетит мимо него ни пташка малая, ни сизый орёл, не пробежит мимо тех дубов ни зайка-горностайка, ни вепрь, ни буйный тур, ни медведь косолапый — все его посвиста боятся: никому умирать не хочется.

Как завидел Илья Соловья, припустил коня и подскакал к дубам. Зашевелился Соловей, засвистал во весь свой мощный свист, зашипел по-змеиному, заревел по-звериному, так что конь у Ильи на коленки пал. Осерчал богатырь на своего коня, бьёт его плетью по тучным бёдрам, сам приговаривает:

— Травяной ты мешок, не богатырский конь, волкам тебя отдать на съедение, не слыхал ты, что ли, писку птичьего, не слыхал шипу змеиного, испугался рёву звериного?!.. Видно, надо уж мне, витязю, нарушить завет родительский, окровавить свою стрелу калёную!..

Вынул Илья тугой лук из налучника, вставил калёную стрелу, наметил в Соловья — взвилась стрела, попала разбойнику прямо в правый глаз, а в левое ухо вылетела. Свалился Соловей с дуба комом, подхватил его Илья, связал путами сыромятными, привязал к левому стремени. Глядит на него Соловей, молчит, не смеет слова вымолвить.

— Что глядишь на меня, Соловей-разбойник? — спрашивает витязь. — Али русских богатырей не видывал?

— Ох, попал я в руки крепкие, — простонал Соловей, — не уйти мне из этих рук могучих, не видать мне вольной волюшки.

Поехал Илья с Соловьём к Киеву, а под Киевом у Соловья другая застава — подворье его Соловьиное. Стоят Соловьиные палаты белокаменные, двор на семи столбах, на семи верстах, вокруг железный высокий тын, а на каждой тынинке по маковке, на каждой маковке по голове богатырской. Посреди двора три терема златоверхие, верхи с верхами свивались, потолки с потолками сливались, крылечки с крылечками сплывались, а промеж теремов сады были рассажены зелёные, с цветами лазоревыми, красивыми. Под теремами залегали погреба глубокие, а в них было много несчётной золотой казны награбленной, много всякого богатства, добра наворованного. Жила в этом подворье семья Соловьиная: молодая его жена, да дочери-паленицы удалые, да мужья их, зятья Соловьиные, все богатыри сильные, могучие.

Как завидел Соловей своё гнёздышко насиженное, забился в тороках, [9] так что путы затрещали, и взмолился Илье:

— Бери, богатырь, всё моё подворье великое, бери мои палаты белокаменные, возьми и всё добро, всю казну мою несчётную, отпусти только меня на волю-вольную, дай ты мне покаяться, замолить грехи мои тяжкие.

Молчит Илья, не слушает мольбы Соловьиной, а сам прямо к его подворью едет.

Завидели его в окна дочери и жена Соловья. Старшая дочь и говорит:

— Вон наш батюшка едет, чужого мужика везёт у стремени, и глаз ему вышиб.

А жена Соловья взглянула и ахнула:

— Ой ты, дочка неразумная, не батюшка ваш мужика везёт, а едет богатырь русский, везёт вашего батюшку в тороках, у стремени.

И взмолилась она зятьям:

— Зятья наши любезные, дети милые! Бегите скорее в погреба глубокие, несите злата, серебра, каменьев самоцветных, сколько захватится, выходите к богатырю, встречайте его с почестью, просите, упрашивайте, низко кланяйтесь, чтобы отпустил он вам вашего батюшку, чтобы не казнил его лютою смертью.

Упёрлись богатыри, не слушают матери:

— Уж и нам ли семерым не совладать с одним витязем? Уж и нам ли его не осилить? Обернёмся мы чёрными воронами, заклюём его, освободим отца…

— Ох вы, дети неразумные! Ваш отец не вам чета, да и то к богатырю в полон попал, где же вам с богатырём справиться?

Не послушались её зятья-сыновья, не вышли встретить витязя, а старшая дочь, Пелька, к воротам подкралась, ухватила подворотню на цепях, железную, в девяносто пуд, и стала поджидать Илью. Как въехал Илья в ворота, увидал её с подворотнею, дал ей замахнуться, заскрипела подворотня, полетела в Илью, а он отмахнул её своею рукою богатырскою, и попала подворотня в Пельку, убила её до смерти.

Видит жена, видят другие дочери, что не совладать им с богатырём, бросились ему в ноги, молят, убиваются, дают за отца великие выкупы.

— Не возьму я от вас теперь никаких выкупов, везу я вашего отца в Киев, к славному князю Владимиру, а хотите отца выручить, приезжайте через трое суток со всем вашим имуществом-богатством в терем княжеский, может быть, и отдам вам тогда вашего батюшку.

Повернул Илья коня, не промедлил и минуточки в Соловьином подворье, за три ускока был уже на Днепре-реке, а на Днепре-реке перевозчицей была Соловьиная дочь, Катюшенька. Широка, глубока река, видит Соловей, что не перейти богатырю, не перескочить коню богатырскому, и кричит своей дочери:

— Доченька родная, Катюшенька! Не перевози ты доброго молодца, витязя могучего, проси ты у него в залог меня старого, тогда и перевези, как отпустит меня на волю!..

Послушалась отца перевозчица, отчалила и переехала на ту сторону.

Промолчал богатырь, слез с коня, левой рукой его в поводу ведёт, а правою рвёт дубы столетние с корнями, с подкореньями; подошёл к реке, перебросил дубы, намостил себе мост крепко-накрепко, сам перешёл и коня перевёл.

Вынул он тогда из кармана подорожную плётку шелковую о семи хвостах с проволокою, подошёл к перевозчице.

— Ну-ка, девица, теперь мы с тобой рассчитаемся!

Стегнул раз, она с ног свалилась, а другой стегнул и убил её до смерти.

Приумолк Соловей-разбойник, не шелохнётся, и глянуть не смеет на богатыря.

Бежит конь у Ильи, как сокол летит, реки, озёра промеж ног берёт, хвостом поля устилает. Смотрят на Илью старые богатыри, любуются:

— Нет другого богатыря на поездку, как Илья Муромец! Вся поездка его молодецкая, вся поступка его богатырская!

Приехал Илья в стольный Киев-град. Отошла обедня воскресная, Владимир Красное Солнышко сидит в тереме со своими богатырями да витязями. Привязал Илья коня своего среди двора к высокому столбу точёному, к кольцу золочёному и говорит Соловью:

— Ты смотри, Соловей, вор, Рахманович, не вздумай уйти от коня моего, от меня никуда не убежишь, не спрячешься, везде тебя найду, отсеку твою буйную голову.

А коню своему бурушке наказывает:

— Конь ты мой добрый, богатырский! Пуще глазу береги Соловья-разбойника, чтобы не ушёл он от стремени булатного.

Вошёл Илья в палаты княжеские, прошёл в гридню, где пировал Владимир Красное Солнышко, помолился на образа, поклонился на все четыре стороны, князю с княгинею отвесил особый низкий поклон, проговорил:

— Здравствуй, Красное Солнышко, Владимир князь стольно-Киевский! Принимаешь ли к себе, Солнышко, заезжего молодца на честное пированьице?

Поднесли тут Илье добрую чару зелена вина в полтора ведра. Принимал он чару одною рукою, выпивал одним духом, не поморщился.

Спросил его тогда Красное Солнышко:

— Откуда ты, добрый молодец? Какого рода, племени? Как тебя звать, величать?

— Зовут меня Ильёю, по отчеству Ивановичем; приехал я из города Мурома, из села Карачарова, ехал дорогою прямоезжею, выехал из дому, как отошла заутреня, хотел было попасть сюда к обедне, да в дороге позамешкался.

Много было богатырей на весёлом пиру, все они переглянулись, рассмеялись, говорят князю:

— Князь Владимир, ласковое наше Солнышко! В глаза детина-то над тобою насмехается, завирается: нельзя проехать из Мурома по прямой дороге в Киев, залегла прямоезжая дорога уже тридцать лет, есть на ней застава разбойничья, засел там Соловей-разбойник, не пропускает ни конного, ни пешего.

Не взглянул на них Илья, не ответил им, а сказал опять князю Владимиру:

— Ты не хочешь ли, князь, посмотреть на мою удачу богатырскую? Я привёз тебе в подарок Соловья-разбойника, он теперь на твоём широком дворе привязан у моего стремени… Оттого я и позамешкался, что очистил дорогу прямоезжую.

Повскакали тут с мест и Владимир, и все богатыри, спешат с Ильёю на двор княжеский.

Подошёл князь к Соловью, подивился на него, говорит ему:

— Ну-ка, Соловей Рахманович, засвищи-ка по-соловьиному, потешь нас с богатырями да с витязями.

Не глянул на него Соловей, отвернулся.

— Не твой хлеб, князь, кушаю, не тебя и слушаю, — говорит.

Поклонился тогда Владимир Илье Муромцу:

— Илья свет Иванович! Прикажи своему Соловью засвистать, потешь нас.

— Ой, великий князь стольно-Киевский, запеклись у Соловья уста его, не свистнуть ему теперь; вели ему вынести чару зелена вина в полтора ведра, да другую пива пьяного, да третью мёда сладкого, да дай закусить калачом крупитчатым величиною с турий рог, вот тогда он и засвищет, потешит нас…

Принесли Соловью чару зелена вина, принесли пива, мёду сладкого — освежил он свою голову, приготовился свистать.

— Ты смотри мне, Соловей, не вздумай свистать иначе, как в полсвиста, — сказал ему Илья.

Взял Илья князя с княгинею под мышки, прикрыл их плечами своими могучими и велел Соловью свистнуть. Не послушал Соловей наказа богатырского: засвистал во всю свою мочь, зашипел по-змеиному, заревел по-звериному, земля всколебалась, с теремов маковки попадали, оконные стёкла повысыпались, старые дома развалились, кони богатырские разбежались, все богатыри на землю попадали, замертво лежат, не шелохнутся.

Испугался Владимир.

— Уйми, Илья, своего Соловья, такие-то шутки нам не надобны; не пускай его на волю, натворит он беды немалые.

А Соловей стал упрашивать:

— Отпустите вы меня на волю, я выстрою вокруг Киева сёла с присёлками, города с пригородами, настрою церквей, монастырей, буду грехи свои тяжкие замаливать.

Не слушает его Илья Муромец.

— Нельзя, — говорит, — отпустить его, он опять будет разбой держать; не строитель он вековой, а разоритель.

Вывел он его в чистое поле, отсёк ему буйную голову, рассёк его на мелкие части, сжёг эти мелкие части, разметал пепел по чистому полю.

Как приехали через трое суток дети Соловьиные, как услышали, что нет в живых Соловья-разбойника, заплакали, закручинились. Не взял с них Илья ни серебра, ни золота.

— Это, — говорит, — вам именьице осталось от вашего батюшки, чтобы могли вы жизнь прожить честно и мирно, не разбойничать. Ступайте себе, берите ваше богатство-имение, оно мне не надобно.

Так и отпустил их на все четыре стороны, а сам остался служить у Владимира Красного Солнышка.

Под самым городом Киевом на дороге проезжей стоит богатырская застава, а эту заставу оберегают ни много ни мало двенадцать богатырей. Атаманом на заставе сам старый богатырь Илья Муромец, податаманом Добрыня Никитич, есаулом Алёша Попович.

Три года стоят уже богатыри на своей молодецкой заставе, не пропускают ни конного, ни пешего, ни своего, ни чужого; мимо них ни зверь не проскользнёт, ни птица не пролетит; горностайка пробежит — и тот шубку оставит, птица — и та перо выронит.

Разбрелись как-то богатыри: кто в Киев уехал, кто на охоту отправился, стрелять гусей, лебедей, а Илья Муромец заснул в своём белом полотняном шатре крепко-накрепко, проспал вплоть до зари, встал и пошёл умываться ключевою водою, студёною. Едет Добрыня с охоты, видит на поле след от копыта лошадиного, богатырский след, не маленький, величиною в полпечи. Стал Добрыня след этот рассматривать и говорит: «Это не простая ископыть; это проехал мимо нашей заставы могучий Жидовин богатырь, из земли Казарской!»

Приехал Добрыня на заставу, стал скликать своих товарищей: «Гой еси, вы, братцы, товарищи! Что ж у нас за застава, коли мы не углядели, как мимо нас Жидовин проехал, чужой богатырь? Как же это мы, братцы, на заставе не устояли? Надо теперь ехать в погоню за нахвалыщиком…»

Стали тут богатыри судить да рядить, кому ехать. Хотели было послать Алёшу Поповича.

— Нет, братцы, — сказал Илья, — это вы не хорошо придумали, Алёша жаден на золото, серебро, увидит он на богатыре одежду дорогую, позарится и погибнет ни за что ни про что.

Хотели было ещё выбрать того да другого, но все оказались богатыри неподходящие. Тогда положили ехать в поле Добрыне Никитичу.

Собрался Добрыня, оседлал своего коня, взял с собою палицу железную, тяжёлую, опоясал острую сабельку, взял в руки шелковую плеть и поехал догонять нахвалыщика. Доехал до горы Сорочинской, въехал на гору, смотрит в трубку серебряную, видит: стоит удалой богатырь в поле, конь под ним как гора, а сам он как сенная копна, на голове шапка меховая, пушистая, всё лицо закрывает.

Поехал Добрыня прямо на богатыря, закричал ему громким голосом:

— Эй ты, нахвалыщик! Что же ты мимо нашей заставы проехал, нашему атаману Илье Муромцу не поклонился, нашему есаулу, Алёше Поповичу, ничего в казну не положил на всю нашу братию?

Заслышал Жидовин Добрыню, повернул коня, поскакал к нему… Задрожала земля, всколыхалась вода в озерах, а конь Добрыни пал на колени, едва его Добрыня в поводу удержал.

— Господи! Мать Пресвятая Богородица! — взмолился витязь. — Унеси ты меня только от такого чудища!

Повернул он скорее коня и ускакал на заставу. Приезжает ни жив ни мёртв и рассказывает всё Илье Муромцу и товарищам.

— Ну уж, видно, мне, старому, самому ехать в чистое поле, если Добрыня, мой крестовый брат, не справился, так больше мне некем и замениться, — сказал атаман.

Оседлал Илья своего верного бурушку, взял с собою палицу в девяносто пуд, опоясал саблю острую, прихватил копьё мурзамецкое и собрался выехать в чистое поле.

Догоняет его Добрыня Никитич, спрашивает:

— Ох, братец крестовый, славный богатырь, Илья Муромец! Выезжаешь ты на бой не на шуточный, на побои смертные, на удары тяжёлые: что же велишь нам делать? Куда нам идти, куда ехать прикажешь, чтобы тебя оберечь?

— Поезжайте вы на гору Сорочинскую, смотрите, выслеживайте наш богатырский бой: как увидите, что невмоготу мне больше с Жидовином биться, поспешайте ко мне на выручку.

Выехал Илья Муромец в чистое поле, посмотрел в свой кулак богатырский, видит: разъезжает богатырь громадный, тешится, кидает к небу палицу железную в девяносто пуд. Закинет Жидовин эту палицу выше облака ходячего, подъедет, подхватит одной рукой и вертит ею в воздухе, как лебяжьим пёрышком…

Жутко стало Илье, никогда он такого силача ещё не видывал. Обнял богатырь своего бурушку косматого, припал к нему, говорит:

— Ох ты, бурушко мой косматенький, ты мой добрый, верный товарищ и в радости, и в горести! Послужи-ка ты мне теперь верою, правдою по-старому, по-прежнему чтобы не побил нас с тобою Жидовин некрещёный в чистом поле, чтобы не срубил он мне буйной моей головушки!

Заржал конь, взглянул на богатыря и ринулся вперёд на страшный бой.

Подъехал Илья к Жидовину, закричал ему:

— Эй ты, вор, нахвальщик! Зачем проехал нашу заставу и мне, атаману, челом не бил, есаулу нашему в казну не клал?

Увидал его Жидовин, припустил на него коня, всколебалась земля, затряслась, но у Ильи конь стоит как вкопанный, не дрогнет, сам Илья в седле не шелохнётся.

Съехались противники, ударились палицами, бились не жалеючи, со всей богатырской силы, так что у палиц рукояти пообломились, а ни тот ни другой не одолел, друг друга не ранил, даже доспехи целы остались, и оба они на конях усидели. Обнажили они тогда свои сабли острые, разъехались, наскочили, ударились; зазубрились сабли о кольчуги, переломились, ни того ни другого не ранили. Налетели они друг на друга с копьями, били друг друга в грудь изо всей силы; переломились копья по маковки, а всё оба богатыря на конях сидят. Стали они тянуться на палице: ухватились оба за палицу, тянулись долго ли, коротко ли, у них кони на колена пали, а ни тот ни другой богатырь из седла не вылетел, не двинулся.

— Знать, уж надо нам биться рукопашкою, — решили они и сошли с коней.

Схватились два силача, что ясные соколы, бьются, борются весь день до вечера, бьются, борются с вечера до полуночи, а с полуночи до зари утренней… Вдруг махнул Илья правою рукою, да и поскользнулся на левую ногу, подвернулась у него нога, упал он на землю, а нахвалыщику то и на руку: сел он ему на грудь, вынул свой булатный кинжал, хочет отсечь Илье голову по плечи, распороть грудь, вынуть сердце с печенью, а сам над ним насмехается:

— Старый ты старик, калечище! Тебе ли ездить в чистое поле, тебе ли стоять на богатырской заставе?!.. Некому разве у вас на Руси сменить тебя, старого? Поставил бы ты себе у дороги келейку да и собирал бы подаяньице, вот бы и хватило тебе на пропитанье до самой смерти.

Лежит Илья под ним, а сам думает:

— Разве неверно мне святые отцы напророчили, что на бою мне смерть не написана? А вот теперь я под богатырём лежу!..

Только подумал, и чувствует, что у него силушки-то вдвое прибыло: как подбросил он противника своего с груди богатырской, полетел тот выше леса стоячего, выше облака ходячего, упал и ушёл в мать сырую землю по пояс.

Не рубил ему Илья буйной головы, отпустил его на все четыре стороны, воротился на заставу к богатырям.

— Ну, — говорит, — братцы мои крестовые, названые, тридцать лет езжу в поле, с богатырями бьюсь, силу пробую, а такого чудища ни разу ещё не наезживал!

Сделал князь Владимир пир про всех богатырей, витязей: всех позвал, только одного позабыл — Илью Муромца. Обиделся старый богатырь, задумал думу недобрую. Взял он свой тугой лук с калёными стрелами, по киевским улицам похаживает, маковки золотые состреливает. Настрелял их много ли, мало ли, и стал кричать, созывать по Киеву:

— Эй вы, нищие, убогие, собирайтесь-ка ко мне, я вас вином напою…

Бегут к нему отовсюду нищие, радёхоньки, а он продал золотые маковки и накупил им целые бочки вина, угощает их, сам с ними пьёт. Гуляют они ни день, ни два, похаживают по улицам, шутки пошучивают. Владимир видит, что дело плохо, рассердился на него богатырь, надо его сердце унять, а то несдобровать, пожалуй, и Киеву. Заготовил он пир лучше прежнего, созвал опять всех богатырей и стал с ними думу думать, совет держать: кого бы послать к Илье, чтобы звать его на честной пир.

— Кому же иному идти за Ильёю, — решили богатыри, — как не брату его названому, Добрыне Никитичу? С Добрыней они крестами поменялись, держали заповедь великую: чтобы меньший брат слушал большего, а больший меньшого.

— Ну, Добрынюшка Никитич, тебе и идти к Илье с повинною, — сказал Владимир, — скажи ему, чтобы на старое не гневался: кто старое помянет, тому глаз вон!

Пошёл Добрыня, пришёл к Илье, видит, он сидит с нищими, угощается, прохлаждается.

Подошёл к нему Добрыня и говорит:

— Ах ты, братец мой названый, славный богатырь, Илья Муромец! Удержи ты свои руки белые, могучие, укроти своё сердце лютое; ты попомни нашу заповедь великую, чтобы старшему брату слушаться брата меньшого. Послал меня к тебе Солнышко Владимир князь, просил тебя на старое не гневаться, а прийти к нему на честной пир с ним, нашим Солнышком, помириться.

Обернулся Илья.

— Ну, — говорит, — крестовый брат названый, знал Владимир князь, кого за мною послать, никого бы другого я не послушался, а с тобою у меня заповедь положена: нельзя мне тебя ослушаться. Что ж, пойти пойду на честной пир, только уж и гостей своих с собой захвачу, пусть Владимир князь на меня за это не прогневается.

Пошёл Илья по Киеву к княжескому терему, а за ним потянулась и вся нищая братия, всем велел идти за собою в княжескую гридню.

Владимир, как завидел дорогого гостя, вскочил из-за стола, взял его за белые руки, целовал его в самые уста, называл любимым богатырём, славным Ильёю свет Ивановичем.

Стали усаживаться за столы дубовые, ведёт Владимир своего дорогого гостя к столу, говорит ему:

— Ой же ты, Илья свет Иванович! Ты садись на любое место, на выбранное: хочешь, сядь по заслуге, по выслуге, по мою руку правую, хочешь, сядь на место большее, в большой угол, а то, хочешь, сядь, куда тебе, молодцу, вздумается.

Не сел Илья на место большее, не сел и по заслуге, по выслуге, а выбрал себе место среднее и с собою посадил всю нищую братию.

Поднесли Илье чару зелена вина да другую чару мёду сладкого; выпил Илья и сказал князю:

— Ай ты, Владимир стольно-Киевский! Знал ты, князь, кого за мною послать, знал, кому меня было позвать! Не послал бы ты моего братца крестового, никого бы я другого не послушал… И уж плохо бы вам всем пришлось от меня, от старого!.. Ну да Бог тебя простит на этот раз, а кто старое помянет, тому глаз вон!

Так-то пировал Илья ровно три дня с князем и с княгинею, пировала с ними и вся нищая братия, и не только в гридне княжеской, а и по всему Киеву все пивоварни, все винные погреба были открыты на княжеский счёт, кто хотел, тот шёл и пил, пока его ноги носили. Зато и узнали во всём Киеве, от старого до малого, что помирился Илья Муромец свет Иванович с Красным Солнышком, ласковым князем Владимиром, узнали и порадовались всяк по-своему — молодые плясать пошли, старые зелена вина отведали да песню затянули, а малые детушки собрались вокруг бабушек, послушать старинушку про прежнее да про бывалое…

Из-за Чёрного моря, с Золотой Орды, поднялся татарский царь Калин Калинович, с сыном своим, Таракашком Корабликовым, с любимым зятем Ульюшкою.

Три года копил злой Калин царь силу несметную, орду бесчисленную, да ещё и сын вёл сорок тысяч, и зять тоже сорок. Было с ними сорок одних царей да царевичей, королей да королевичей. Идёт орда, шумит-гудит, что саранча ненасытная: где пройдёт, там один пепел останется, всё поест, всё сожжёт, а что получше, с собою прихватит. На сто вёрст орда растянулась, от конского пару, от пыли тьма стоит, не видать днём солнца ясного, ночью месяца светлого, а от духу татарского всякий крещёный человек за три версты бежит.

Не дошёл Калин царь семи вёрст до Киева, остановился у Днепра, раскинул полотняный шатёр и велел войску своему привал сделать. Расположились татары в широком поле, расседлали коней, разложили костры: кто конину варит, кто сбрую чистит, кто коня кормит, поит, а царь Калин в своём шатре сидит на ременчатом стуле за дубовым столом и пишет грамоту ко Владимиру стольно-Киевскому. Написал он грамоту скорёхонько и кликнул клич по всему стану:

— Эй вы, мурзы-бурзы, татаровья, кто из вас умеет говорить по-русски? Кто бы мог мне отвезти грамоту мою в город Киев, ко князю Владимиру?

Молчат мурзы-татаровья, друг за дружку хоронятся.

Выкликнул тут Калин царь во второй раз, выскочил к нему один бурза-мурза, татарин, ростом трёх сажен, голова с пивной котёл, промеж плеч косая сажень уложится.

— Ай же ты, Калин царь милостивый, я знаю по-русски, могу свезти твою грамоту.

И наказывает ему Калин царь:

— Поезжай ты, посол мой, не путём-дорогою, а лесами дремучими, лугами широкими, не въезжай в Киев через ворота, а перескакивай прямо через стену городовую, через башню наугольную; во дворе княжеском бросай своего коня непривязанного, входи прямо в гридню столовую, да смотри, двери настежь распахивай; поклонов перед князем с княгинею не отсчитывай, а прямо бросай им на стол мою грамоту…

Едет посол, как приказано, скачет через стену киевскую, входит в гридню, не кланяется, бросает грамоту на дубовый стол.

— Эй ты, князь стольно-Киевский, ты готовь-ка скорей свой Киев, очищай-ка улицы, расчищай ряды, накури побольше зелена вина, наш грозный Калин царь к тебе в гости жалует, хочет взять себе в жёны твою княгиню Апраксию; отдавай-ка без бою, без кровопролития, не отдашь добром, возьмём силою, всем вам тогда живым не быть.

Сказал посол, повернулся, без поклона вон пошёл, дверь за собою захлопнул, так что оконницы зашатались, стёкла попадали.

Запечалился Владимир, закручинился. На беду же тут и богатырей ни одного не случилось.

«Разорит злой Калин-царь стольный мой Киев-город, возьмёт он меня в плен с княгинею, сожжёт он Божии церкви, а иконы святые по реке вплавь пустит».

Надел Владимир чёрное платье, пошёл в храм Божий молиться. Видит, идёт ему навстречу калика перехожий.

— Здравствуй, Владимир, князь стольно-Киевский, что ты приуныл, в чёрное платье оделся, иль недоброе что в Киеве случилось?

Рассказал Владимир калике про печаль свою.

— Ну этому горю ещё можно помочь, — сказал калика, — сбросил с себя платье каличье, и увидел князь Илью Муромца. Обрадовался Владимир, бросился целовать богатыря.

— Ох, Илья свет Иванович, выручи, спаси от беды неминучей, созови богатырей, послужи, постарайся за веру христианскую.

— Да ведь ты, князь, нас с богатырями нынче не жалуешь, не чествуешь, не велел нам в Киев-то и заглядывать?.. — сказал Илья.

— Ты послушай, свет Илья Иванович, хоть не ради меня с княгинею, не ради церквей и монастырей, а ради бедных вдов да сирот малых сослужи эту службу великую.

И бил тут Владимир Илье челом до сырой земли. Пошли они в княжеский терем, а Илья и говорит князю:

— Насыпай-ка, князь, одну мису [10] чистого серебра, другую красного золота, а третью скатного жемчуга; поедем-ка мы с поклоном к Калину царю, попросим у него сроку три дня, чтобы могли мы в Киеве поуправиться.

Поехали они к Калину царю, поклонились ему с подарками:

— Дай ты нам, Калин царь, сроку три денька, чтобы нам отслужить обедни с панихидами, чтобы нам перед верною смертью друг с дружкою попрощаться.

Дал им Калин царь три дня сроку, а Илья поехал к синему морю, где стояли богатыри, его товарищи, и скликал их всех оборонять Киев, спасать вдов и сирот, выручать князя с княгинею.

Подъехали богатыри к Киеву, стали метать жребий, где кому становиться: выпал жребий Илье рубиться посредине. Стали богатыри рубить силу татарскую, бились, бились ни много ни мало двенадцать дней, не пивши, не евши, без отдыха. На тринадцатый день примахались их руки белые, притупились сабли острые, призастлались очи ясные, поехали они отдохнуть, соснуть. Илья Муромец не поехал с поля ратного, знай рубит, знай колет без устали.

Видит он, впереди у татар накопаны рвы глубокие, а во рвах натыканы острые копья мурзамецкие.

Пристегнул Илья коня, поскакал ко рвам, а конь и проговорил ему по-человечьи:

— Ты хозяин мой, Илья Муромец! Из первого-то подкопа я вылечу, и из второго подкопа ещё выскочу, а в третьем останемся и ты, и я!

Осерчал Илья на бурушку:

— Ах ты, травяной мешок, не богатырский конь! Не хочешь ты служить за веру христианскую!..

Стегнул коня по крутым бёдрам, взвился конь, два раза перескочил, а в третий подкоп упал вместе с хозяином. Набежали татары, заковали Илью в цепи железные, руки, ноги ему сковали, привели к Калину царю.

— Славный богатырь, Илья Муромец! — сказал ему Калин царь. — Послужи-ка мне верою, правдою, как служил Владимиру, отпущу тебя через три года с честью, с милостью.

Илья Муромец отвечал ему:

— Будь у меня только сабля острая, или копьё мурзамецкое, или палица боевая, я бы уж послужил по твоей по шее татарской!

Осерчал Калин царь, кричит своим слугам, чтобы вели Илью в поле чистое, расстреляли его стрелами калёными.

А Илья опять говорит:

— Эх ты, царь Калин Калинович! И казнить-то ты не знаешь, не ведаешь: кто же казнит богатыря стрелами калёными? Ты вели положить мою буйную голову на липовую плаху, да и отсеки её по плеча…

— Ну, ведите его на поле, отсекайте ему голову, коли эму этого хочется, — приказал Калин царь.

Повели Илью на поле, положили его на землю, хотят отсечь буйную голову.

Лежит Илья, молится угодникам, чует, силы-то вдвое прибыло… Как вскочил он с земли, как рванул цепи-оковы железные, свалились с него оковы, рассыпались.

Схватил он тут самого сильного татарина, стал им, как дубинкой, помахивать: где махнёт — там и улица, отмахнётся — переулочек, сам-то приговаривает:

— Крепок татарин, не ломится, жиловат, не рвётся.

Только вымолвил, а голова-то у татарина уж и прочь летит, по пути татар побивает. Испугались мурзы, побежали, по болотам попрятались, по рекам потонули, бегут, приговаривают:

— Не дай нам Бог бывать в Киеве, с русскими богатырями встречаться!

Пошёл Илья к Калину царю, схватил его за руки, поднял выше головы, бросил о землю — тут его и до смерти расшиб.

Подбежал к Илье его богатырский конь, бурушко косматый, сел богатырь в своё седло черкасское и поехал в Киев, к Солнышку, князю Владимиру…

Задали в Киеве пир, какого ещё не бывало, а татары, что в живых остались, в свои степи убрались…

Недолго Илья погостил в Киеве уехал опять в чистое поле, оберегать землю русскую на заставе богатырской, сражаться с врагами-недругами…

Проездил Илья ни много ни мало двенадцать лет, случилось ему быть близко Киева, и говорит он себе: «Дай-ка, побываю я в Киеве, попроведаю, что там деется».

Подъехал к княжескому терему, видит, у князя Владимира идёт весёлый пир. Вошёл Илья в гридню и остановился у двери. Глядит на него Владимир Красное Солнышко и не узнаёт своего старого богатыря.

— Откуда, — говорит, — ты, старик? Какого роду-племени, как тебя звать, величать?

Илья Муромец усмехнулся да и говорит:

— Свет Владимир, Красное Солнышко, я Никита Заолешанин.

Всё-таки Владимир князь не узнал его, так и поверил, что это Никита Заолешанин, не посадил его с богатырями, боярами, а велел ему сесть с детьми боярскими за меньшой стол. Тут уж не сдержало сердце богатырское этой обиды. Задрожали стены в гридне, как поднялся Илья с места да как крикнул князю:

— Эй ты, князь Владимир стольно-Киевский, не по чину мне место, не по силе честь; сам-то ты сидишь с воронами, а меня садишь с воронятами!

Князь тут разгневался:

— Уж не думаешь ли ты, Никита, что у меня и богатырей нет, чтобы унять тебя?

Посылает он трёх самых лучших богатырей:

— Идите-ка, проучите невежу, выкиньте его вон из гридни!

Вышли из-за стола три богатыря, стали Никиту поталкивать; стоит молодец, с места его не сдвинуть, даже не шевельнётся.

— Ну, князь, — говорит Илья, — кому хочется потешиться, позабавиться, давай-ка сюда ещё троих богатырей!

Вышли и ещё три богатыря: толкают Никиту, изо всех сил стараются, а он стоит себе на месте как ни в чём не бывало, ни рукой, ни ногой не шевельнёт.

— Давай, — говорит, — ещё троих, видишь, этих мало.

Посылает Владимир и ещё троих: надседаются богатыри, вспотели, а не могут сдвинуть Никиту с места.

А Добрыня Никитич, крестовый брат Ильи Муромца, давно его признал, сидит подле князя, молчит, на богатырей посматривает.

Не стерпел наконец Добрыня.

— Аль не видишь, — говорит, — князь, что это не Никита Заолешанин? Разве может кто другой так с богатырями справляться, кроме Ильи Муромца, моего брата крестового, названого? Смотри, князь, не умел ты встретить, угостить дорогого гостя, не удержать его тебе ни честью, ни ласкою!..

Илья Муромец, между тем, тряхнул своею буйною головою, порасправил могучие руки и говорит Владимиру:

— Добро же, Владимир, князь стольно-Киевский теперь уж мой черёд пришёл — смотри, как бы не отпала у тебя охота тешиться!..

Как прошёлся Илья раз-другой по гридне, как хватил богатырей одного, да другого, да третьего: повалились богатыри, что снопы лежат, кто ползёт, кто сидит, а кто и встать не может; а Илья у стола похаживает, железные сваи между мест, что солому, поламывает, богатырей поталкивает, скамьями потрескивает. Сам князь со страху за печку забился, собольею шубою закрылся.

Уходил Илья своё богатырское сердце.

— Довольно, — говорит, — мне шутки пошучивать, пора и честь знать.

Говорит ему князь Владимир:

— Ой, Илья свет Иванович, ты садись на первое место, по правую мою руку, а не хочешь, садись на второе место, по мою руку по левую, а то сядь, куда тебе вздумается, я учествую тебя по чину, по заслуге.

Встал Илья перед князем, скрестил на груди руки мощные, как заговорил, задрожали оконницы в гридне, заходили на столах чаши серебряные.

— Владимир стольно-Киевский, князь земли святорусской, правду тебе сказал мой брат названый, молодой Добрынюшка Никитич, не умел ты меня встретить, угостить с лаской, с почестью, посадил ты меня, богатыря, за меньшой стол, на отъезде уж теперь тебе меня не сдержать, поздно схватился чествовать — по тех пор вы меня и видели!..

Был тут Илья, и нет его, пропал его богатырский след, по тех пор его и видели!..

Шумно в гридне у князя Владимира, много собралось и бояр, и князей, и богатырей могучих. Но не пир идёт в гридне, не столованье, а держат бояре совет, думают думу крепкую: подступает к Киеву царь Мамай со своею неверною силою басурманскою.

— Князья мои славные! Бояре, витязи могучие! — говорит Красное Солнышко. — Как нам защищать Русь православную, как нам одолеть Мамая неверного?

Спорят князья да бояре, шумят, всяк своё предлагает; и порешили они наконец сделать вокруг Киева белокаменную стену и засыпать её жёлтым песком.

Встал тогда Илья Муромец и говорит:

— Чем стену делать, лучше послать к Мамаю гонца, попросить у него сроку три месяца, а тем временем нам пооправиться, оповестить других старших богатырей, что стоят на Куликовом поле в своих полотняных шатрах.

Послушались Илью, снарядили посла, стал посол у Мамая срока просить на три месяца. Засмеялся Мамай:

— Хоть бы на три года я вам сроку дал, так и то вашим богатырям со мною не справиться. У меня-то силы, что листа в лесу, у меня-то девять сыновей, да девять дочерей, да девять зятевей — все такие богатыри, паленицы, что сырое дубьё с корнями выворачивают. Дам я вам сроку три месяца, как про́сите, справляйтесь, если можете.

Прискакал гонец в Киев с ответом Мамая-царя; обрадовался Владимир и послал Илью на Куликово поле скликать богатырей.

Оседлал Илья коня, выехал на широкий двор, ударил коня палицею по тучным бёдрам: перескочил конь прямо через стену городовую и понёсся, что вихрь степной, к полю Куликову. Приехал Илья к богатырям и стал их звать на бой с Мамаем-царём.

Говорят ему богатыри:

— Ой же ты, Илья Иванович! Сойди-ка ты к нам в шатёр да выпей-ка сперва чару зелена вина!

Вошёл Илья в шатёр, выпил чару зелена вина в полтора ведра и охмелел; заснул он богатырским сном на целых двенадцать дней.

А Владимир-то его с богатырями дожидается, наконец не стерпел, послал за ним племянника, молодого Ермака Тимофеевича.

Выбрал себе Ермак коня богатырского, седлал его крепко-накрепко и поскакал отыскивать богатырей и Илью Муромца. Подъехал он к шатру, где пировали богатыри, стегнул плетью по белому полотну и закричал громким голосом:

— Эй вы, могучие богатыри! Зовёт вас Владимир князь в Киев на выручку: наступает на город Мамаева сила неверная!..

Отвечали богатыри:

— Молодой Ермак свет Тимофеевич! Сойди с коня да выпей с нами чару зелена вина!

— Не хочу я выпить, как мой дядюшка, — отозвался им молодой витязь. — Если выпью и я, так, пожалуй, тоже не ворочусь в Киев.

Воротился он тем же путём-дорогою к Киеву и видит: нельзя ему проехать, обступила Киев сила Мамаева, рать басурманская.

Поскакал Ермак под гору, как рванулся на силу неверную, как пошёл колоть, да рубить, да палицей помахивать, побил Мамаевой рати без счёту, а всё как будто басурман не убыло.

Проснулся Илья Муромец в шатре, говорят ему богатыри, что приезжал к ним молодой Ермак Тимофеевич и отправился один воевать с татарами.

— Что же это вы наделали? — сказал им Илья. — Ведь Ермак-то молод ещё, одному ему не справиться, он надсядется, воевавши с силою неверною. Седлайте-ка поскорее ваших коней да пойдёмте все к нему на выручку.

Приехали богатыри к Киеву. Облегла Киев сила черным-черно, а Ермака и не видать, и не слыхать.

Стал тогда Илья рассылать богатырей: кого от синя моря, кого от чистого поля, кого от Почай-реки, сам поехал прямо в середину.

Как добились богатыри до середины татарского войска, и увидали Ермака: что сокол, молодой витязь на своём коне полётывает, отдыхать не думает.

Подъехал к нему Илья, остановил его за плечи могучие:

— Довольно тебе, витязь, надсаждаться, поработал ты до устали: отдохни-ка теперь, дай и нам, старикам, потешиться!

Поехал тогда Ермак в шатёр на холм, лёг спать, а Илья с богатырями добили силу Мамаеву ни много ни мало в три часа. Поехали они потом с Ермаком пировать ко Владимиру в Киев: встретил их князь с почестью, угощал целых тридцать дней, а там опять богатыри поразъехались на свои заставы крепкие, в поле чистое.

Едет Илья по чисту полю и видит: идёт ему навстречу калика перехожий, старчище Иванище.

— Здравствуй, брат Иванище, сумка перемётная, откуда бредёшь, куда путь держишь?

— Здравствуй, Ильюшенька, иду я ко Святым местам, а был-то в Царе-граде…

— Ну, что в Царе-граде, всё ли по-старому, по-прежнему? Так же ли по церквам звонят, так ли дают милостыню вам, каликам?

— Ох, друг Ильюшенька! Всё-то в Царе-граде не по-старому, всё-то не по-прежнему: и звон по церквам не таков, как был, и милостыни давать не велено; засел у князя Цареградского в тереме великанище Идолище, всем теремом завладел, что хочет, то и делает…

— И ты его клюкой не попотчевал? Эх ты, Иванище, Иванище! Силы-то у тебя вдвое против меня, а смелости нет и в полменя. Ну, давай мне скорее твоё платье каличье, поменяемся; ты стереги моего коня, а я схожу в Царь-град, с Идолищем рассчитаюсь…

Помялся было Иванище, да делать с Ильёю нечего: не отдать добром, возьмёт силою, потому что в бою ему смерть не писана; снял калика свою сумку перемётную, снял своё платье длинное, свою шляпку чёрную, бархатную, земли греческой, отдал Илье клюку здоровенную в девяносто пуд из дерева ярова, а сам сел при дороге коня богатырского стеречь.

Зашагал Илья к Царю-граду, что ни шаг, то по полуверсте отмеривает; пришёл в Царь-град и прямо прошёл в княженецкий двор, к высокому терему.

Идёт Илья, мать сыра земля под ним дрожит, а татаровья, слуги Идолища, над ним подсмеиваются:

— Эй, каличище перехожий! Экий невежа затесался! Наш-то Идолище двух сажен ростом, да и то пройдёт по горенке, не слыхать, а ты идёшь, стучишь да гремишь…

Не глянул на них Илья, подошёл под окно и закричал во весь богатырский голос:

— Ай ты, великий князь Цареградский! Дай-ка ты мне, калике, золотую милостыню, чтобы было мне чем душу спасать!

Слышит князь Цареградский, что голос-то Ильи Муромца, и обрадовался, а Идолище ему говорит:

— Это откуда же такой калика взялся? Кажется, было у нас с тобой, князь, положено, чтобы не давать каликам милостыни, а теперь калика под окном стоит.

А Илья-то уж и зову не ждёт, сам идёт в гридню княженецкую.

Видит он: сидит Идолище две сажени росту, в плечах косая сажень, глазища что пивные чанищи, головища что лоханища, нос что локоть торчит, сидит, прохлаждается, по полхлебу зараз уписывает, по ведру браги сразу пьёт; съест, кричит, чтобы ещё несли.

Встал Илья у дверной притолоки, на Идолище посматривает.

— Ты откуда, калика, взялся? — спрашивает его Идолище. — Аль не слышал, калика, что у нас с князем заповедь положена, милостыни не давать?

— Не слыхал я про вашу заповедь, — отвечает Илья, — а пришёл я с князем Цареградским повидаться.

— Старчище каличище — говорит опять Идолище, — ты ведь много на своём веку исходил, много и повидал; может, видывал и богатыря вашего хвалёного Илью Муромца?

— Как не видеть! — отвечал Илья. — Мы с ним братцы крестовые…

— А расскажи-ка мне, старчище, каков из себя ваш Илья? Больно уж мне хотелось бы его повидать…

— Коли хочешь повидать Илью, так посмотри на меня: он и ростом с меня, и из лица такой же.

— А по многу ли ваш богатырь ест-пьёт зараз?

— Ест он по три калачика, пьёт зелена вина по жбанчику.

— Эге! Так какой же он тогда богатырь! Дрянь он, ваш богатырь! Вот я, так по целому быку зараз полдничаю, по три ведра вина зараз пью!..

Усмехнулся Илья.

— Да, — говорит, — была вот у моего батюшки корова обжорлива: объелась она как-то пойлом да и лопнула; как бы и с тобой, Идолище, то же не случилось!

Осердился Идолище, кричит:

— Как ты смеешь со мною так разговаривать?..

Бросил в Илью нож, но Илья не промах: отстранился, отмахнул нож шапкой, пролетел он в дверь, сшиб с петель, а за дверью двенадцать татар, кого ранил, кого и до смерти убил. Раненые клянут своего Идолища, а Илья говорит:

— Мне батюшка всегда наказывал: плати долги скорёшенько, тогда и ещё дадут!

Пустил он в Идолище шляпой своей греческой, ударился Идолище головой об стену, так что и стену проломил, а Илья добил его клюкой Калининой и всех татар, его слуг, перебил.

Угостил его князь Цареградский, уговаривал остаться жить навсегда в Царе-граде, да не остался Илья.

— Нет, — говорит, — у меня за городом товарищ оставлен.

Пошёл в поле, где оставил Иванища, переоделся опять в своё цветное платье, сел на коня и сказал калике на прощанье:

— Ты, Иванище, вперёд так не делай, не оставляй христиан на жертву татаровьям!

Едет старый богатырь Илья Муромец по полю, видит: разошлась дорожка на три пути, а при распутье лежит белый горючий камень, и на том камне написано: «Кто направо поедет, тому жениться, кто влево поедет, тот богат будет, а кто прямо поедет, тому убиту быть».

Призадумался Илья:

— Богатство-то мне ни к чему, жениться мне не в пору, а поеду-ка я по прямой дорожке, в бою мне ведь смерть не написана.

Поехал он прямо через грязи, болота, через леса дремучие; навстречу ему сорок станишников-разбойников, наезжают из-под тёмных дубов, сами промеж собой разговаривают:

— Экий конь-то богатырский у витязя, экий конь-то знатный у удалого! Мы такого коня и не видывали… Эй ты, молодец, русский богатырь, ты стой, постой, от нас не убежишь…

Приостановил Илья коня.

— Ой вы, братцы, станишники-разбойнички! Вы ночные придорожнички! Вам с меня взять-то нечего: шубёнка на мне в пятьсот рублей, шапочка на мне в три сотенки, а рукавички стоят всего сотенку. Коня своего я не оценивал, на базар не важивал, да и цены ему нет: он броду не спрашивает, через реки, через долы перескакивает…

Засмеялись станишники.

— Вот доброго человека нам Бог наслал, сам про своё добро поведал, чего и не спрашивали!

А Илья Муромец вынимает из своего колчана калёну стрелу, берёт свой тугой лук и намечает сырой столетний дуб: взвилась стрела, загремела, попала в дуб, расщепила его на мелкие кусочки, а разбойники-станишники от одного грому стрелы богатырской на землю попадали, с перепугу ни живы ни мертвы лежат.

Как опомнились они, пустились за Ильёю в дого́ню, побросались перед ним на землю, говорят ему:

— Ох ты, свет наш, богатырь, витязь удалый, ты возьми всю нашу казну, золото, серебро, платье цветное, коней табуны, ты будь нашим атаманом набольшим, а мы тебе станем служить верой и правдою, за тебя в огонь и в воду кинемся…

Посмотрел на них Илья с усмешкою:

— Эй вы, станишники-разбойники! Не надо мне вашего ни серебра, ни золота: кабы брать мне со всех золотой казной, так за мной бы рыли ямы глубокие, кабы брать мне ваше цветное платье, за мной бы были горы высокие, кабы брать мне ваших добрых коней, за мною бы гоняли табуны великие!..

Хлестнул он коня, только они его и видели.

Воротился Илья к распутью и поправил надпись на горючем камне:

«По прямой дорожке ездил и убит не был».

— Дай-ка, — говорит Илья, — поеду я теперь направо.

Поехал богатырь, выехал через лес на поляну, а на той поляне широкой стоят палаты белокаменные, златоверхие, словно целый город, палаты те по поляне раскинулись, широко ворота золочёные растворены.

Въехал Илья на широкий двор, а на крыльце встречает его красавица-королевична, с нянюшками, с мамушками, с сенными девушками.

— Добро пожаловать, добрый молодец, чай, ты с дороги-то умаялся? Выпей у нас чару зелена вина, кушай нашего хлеба-соли досыта…

Взяла его королевична за белые руки, повела в гридню светлую, несут ему девушки вина, мёду, яства всякие.

А королевична опять его уговаривает:

— Ты устал, чай, с дороги, умаялся, выпей чару да ложись спать на перины пуховые.

Видит Илья, что стоит у стены кровать высокая, точёная, золочёная, расписанная; догадался он, что кровать-то была волшебная, схватил королевичну и бросил её на кровать…

Раскрылся под кроватью пол, и упала девица в погреба глубокие, а в погребах тех было уже много королей да королевичей — всех их поваливала королевична на своей кровати волшебной.

Взял тогда Илья золотые ключи, отпер погреба и выпустил всех пленников на волю.

— Ступайте, — говорит им, — к вашим семьям, к отцам, к матерям, к малым детушкам.

Идёт позади всех сама королевична. Не пощадил её Илья: привязал к коням, и разорвали её кони на части, разнесли по чистому полю.

Всё богатство-имущество роздал Илья выпущенным пленникам, а терема златоверхие сжёг; сам же воротился опять ко горючему камешку и подправил вторую надпись:

«Вправо ездил и женат не был».

— Дай, — думает Илья, — поеду я теперь по левой дороженьке, где богату быть…

Поехал влево, доехал до камня, на котором была надпись, что лежит под ним богатство несметное.

Поднял Илья камень и нашёл сундук с несметною золотою казною.

— К чему мне богатство, старому? — думает Илья. — Лучше я сострою на эти деньги церкви соборные.

Состроил Илья церкви, зазвонили в церквах звоны колокольные, да как стал строить последнюю церковь Пещерскую, так и окаменел в пещерах белокаменных вместе с конём своим.