В гости к создателю ужасов, живущему в «доме с привидениями», приезжает старинный друг с женой и детьми.
— Это, — сказал сочинитель ужасов приехавшей семье, — вне всяких сомнений, самый нелюбимый призраками дом на всем Среднем Западе. Ни одно привидение и на милю не приближается к этому месту. Я в этом уверен.
Робби поправил маленькие очки и промямлил:
— А он похож на дом с привидениями.
— Похож, молодой человек. — Немного поколебавшись, сочинитель ужасов решил, что Робби было около семи. — Все дело в грязной желтой штукатурке. Можно не сомневаться, когда-то это был яркий и веселый желтый цвет, но одному Богу известно, сколько воды утекло с тех пор. Я собираюсь ее содрать, всю до кусочка, и заново оштукатурить стены. Я покрашу их белым.
— А нельзя просто покрасить сверху? — спросила Киара[2] (девушка с обезоруживающе надутыми губками, золотыми локонами и крохотными серебряными сережками).
С очень серьезным видом сочинитель ужасов кивнул. И облизал губы, только в уме.
— Поверь, я пробовал. Этот жуткий цвет[3] появился из-за грязного воздуха. Представь: дым, сажа, грязь — все это въелось в штукатурку. Покрась ее заново, и вся эта гадость проступит через свежую краску.
— Тут поможет водораспылитель с высоким давлением. — Дэн был отцом Робби и Киары. — Можно взять напрокат или купить примерно за тысячу.
— У меня есть распылитель, — сказал ему сочинитель ужасов. — Если добавить сильное чистящее средство, он, конечно, справится. — Он с улыбкой выдержал небольшую паузу. — Но, к сожалению, штукатурка здесь старая и хрупкая. Струя под сильным напором может ее разрушить.
— Призраки, — вставила Черити. Черити, маленькая пышка с мягким, не лишенным привлекательности лицом и необъяснимой страстью к безвкусным шляпкам, была женой Дэна. — Пожалуйста, вернитесь к призракам. Я думаю, призраки гораздо интереснее.
— Я думаю так же. — Сочинитель ужасов одарил ее своей самой ослепительной улыбкой. — Я долго пытался привлечь исследователей паранормальных явлений к этому старому месту, которое считаю… если позволите, очаровательным. История. Я был настойчив и убедителен, и в итоге дом проверили ни много ни мало три команды. Все три сообщили, что не нашли здесь ровным счетом ничего. Никаких доказательств, даже косвенных. Ни самих привидений, ни следов их пребывания. Ни единого общительного призрака, которого напористый писатель мог бы использовать в работе.
— И общественное мнение, — подхватила Киара. — Не забывайте об общественном мнении. Я, когда выучусь, собираюсь заниматься связями с общественностью.
— И общественное мнение, ты права. Надеюсь, когда ты будешь заниматься связями с общественностью, я достаточно разбогатею, чтобы нанять тебя. Если это случится, я так и сделаю. Даю слово.
Черити подняла пухлый палец.
— Однако, с другой стороны, вы утверждаете, что ясно видели, или слышали, или почувствовали нечто. Вы, наверное, пускали экстрасенсов не только в эту большую темную гостиную, так ведь? Расскажите.
Сочинитель ужасов достал остроугольную бриаровую трубку с очевидными признаками длительного использования.
— Никто не против? Обычно я не курю здесь, но, если у нас назревает долгая душевная беседа… За трубкой проще вести разговор. Кто-нибудь хочет выпить?
Не прошло и минуты, как Черити уже держала в руке бокал белого вина, Дэн — стакан «Джонни Уокера» с водой, а Робби — стакан с колой.
— В Айвитехе[4] многие ребята пьют пиво, — сообщила Киара тоном, указывающим на то, что она из таких. — Но я не пью.
— Никакого пива до двадцати одного года, — строго промолвил Дэн.
— Вот видите? — надула она губки.
Сочинитель ужасов кивнул.
— Вижу. Между прочим, я вижу, что у тебя прекрасные родители, которые заботятся о тебе и хотят, чтобы У тебя в жизни все было хорошо. — Он едва заметно подмигнул Киаре. — Как насчет содовой? Лично меня содовая со льдом всегда освежает.
Черити сказала:
— Содовую ей можно, если она хочет.
Киара сказала, что хочет, и он пошел к бару.
Робби все это время смотрел на высокий потолок большой старой комнаты.
— Кажется, я увидел.
— Привидение? — Сочинитель поднял на него блестящие голубые глаза.
— Летучую мышь. Наверное, ее можно поймать.
— Может, тут еще башня есть? — поинтересовался Дэн.
— Боюсь, что нет. Возможно, оштукатурив стены, я построю башню.
— Тебе обязательно нужно это сделать. Как я говорил жене, у каждого, кто верит в привидения, в башне водятся летучие мыши.
— Может, оно и хорошо, — пробормотала Черити, — что там обитают живые существа. Все лучше, чем одни колокола, гнилые веревки и пыль. Пожалуйста, расскажите об этом месте подробнее.
— Изначально это был деревенский дом. — С видом человека, совершающего таинство, сочинитель ужасов налил газировки в высокий матовый стакан, в котором уже находилось пять кубиков льда и (полностью скрытые его пальцами) два с лишним дюйма водки. — Тихое, спокойное место, в котором одна богатая семья могла отдохнуть от жары и зловония городского лета. Семья эта потом как-то погибла, подробностей я не помню. Я знаю, что, когда человек сначала убивает свою семью, а затем себя, обычно это делают мужчины, но в этом доме подобное совершила женщина. Она застрелила мужа и своих падчериц, а потом убила себя.
Черити заметила:
— Я бы такого никогда не совершила. Я бы не смогла убить Дэна. Или его детей. Себя, может быть, но не других.
Сочинитель ужасов с непроницаемым лицом вручил матовый стакан Киаре.
— А я бы не смог убить себя, — сказал он. — Я слишком себя люблю. А других?.. Кто знает.
Робби несколькими глотками выпил колу.
— Вы хотите напугать нас!
— Конечно! Это же моя работа.
Дэн поинтересовался:
— И что, все они умерли? Она была неплохим стрелком.
Сочинитель сел в кресло и поднял трубку.
— Нет. На самом деле не все умерли. Одна из трех падчериц выжила. Ей выстрелили в голову почти в упор, но она осталась жива.
Дэн философски заметил:
— Да, и такое бывает.
— Бывает. В этом случае так и произошло. Ее звали Мод Паркхерст. Имя Мод было популярным в начале двадцатого века, когда умерли ее родители и сестры. Слышали про нее?
Дэн покачал головой.
— Она была испугана на всю жизнь и осталась без гроша. То, что с ней случилось, повредило ее разум. Или это сделала пуля. Как бы там ни было, она основала собственную церковь и была в ней и папой, и пророком. Называлась она (или называется, не знаю, может, она До сих пор существует) «Унионисты Неба и Земли».
Черити сказала:
— Я слышала о них. Как будто вполне невинные люди.
Сочинитель ужасов пожал плечами.
— В наше время? Возможно. Но тогда я бы так не сказал. Определенно нет. Церковь эта была на свой причудливый манер отталкивающей, как любой культ. Ничего, если я буду называть ее культом?
Киара одарила его приятной улыбкой.
— Пожалуйста. Лично я не возражаю.
— Один мой друг, его тоже зовут Дэн, как-то дал мне определение культа. Он сказал, что, если вождь получает всех женщин, это культ.
Дэн кивнул.
— Мудро. В этом что-то есть.
— Да, но к УНЗ, как его называли, это не применимо. Мод Паркхерст были не нужны женщины, впрочем, как и мужчины. Единственный способ попасть на небо, как говорила она своим приверженцам, — это жить подобно ангелам здесь, на земле.
Дэн фыркнул.
— Да уж. Любой здравомыслящий человек сказал бы им, что они не ангелы. Что для ангелов совершенно естественно и правильно жить как ангелы, но мужчины и женщины должны жить как люди.
— На самом деле мы почти ничего не знаем про ангелов, — с задумчивым видом вставила Черити. — Кроме того, что они служат вестниками Бога. Кажется, апостол Павел говорил, что у каждого из нас есть небесный покровитель из ангелов. Так что еще это нам известно. Но все равно очень мало.
— Чувствую, все сводится к сексу, — вставила Киара.
Сочинитель ужасов кивнул.
— Ты совершенно права, и я начинаю думать, что ты самый проницательный человек из собравшихся здесь. Действительно, все связано с сексом. Члены УНЗ воздерживались от любых форм сексуальной активности. Холостые не женились, женатые должны были расходиться и жить отдельно.
— УНЗ — Университет Небес и Земли. Так и вижу такую надпись на футболках.
Покашливание Черити потерялось в большой темной комнате.
— Знаешь, Киара, я не вижу в этом ничего плохого, если все это было добровольно.
— Я тоже не вижу, — согласился сочинитель ужасов. — Но это еще не все. Желающие присоединиться проходили годичный период инициации, по окончании которого в полночь проводилась церемония. Если у них были дети, эти дети, причем все, должны были присутствовать обязательно. Они наблюдали за тем, как их родители совершают самоубийство… Или то, что выглядело как самоубийство. Подробностей я не знаю. Знаю только, что после церемонии их безжизненные окровавленные тела выносили из церкви.
Черити прошептала:
— О боже…
— Когда паства расходилась по домам, — продолжал сочинитель ужасов, — детей приводили сюда. Им говорили, что это сиротский приют, и воспитывали их здесь как сирот. В скором времени здесь действительно появился приют. По-видимому, это давало какие-то налоговые льготы, так что учреждение зарегистрировали как церковный сиротский приют, и время от времени власти направляли сюда сирот. Вы, наверное, знаете, что то была эпоха сирот. Очень мало детей, если такие вообще были, попадали на воспитание в семьи. Чаще всего ребенок без родителей и близких родственников оказывался в приюте.
Дэн прибавил:
— Помню, когда-то выходил комикс про это. «Сиротка Энни» назывался.
Сочинитель ужасов кивнул.
— Да, основанный на популярном в девятнадцатом веке стихотворении Джеймса Уиткомба Райли.
— Вот видите, — закончил, улыбаясь, сочинитель ужасов, — в те дни было возможно взять из приюта сиротку и сделать из нее горничную и няню. Платить было не нужно, вы ее просто кормили, одевали и давали крышу над головой. Несмотря на то что их таким образом облагодетельствовали, эти девочки повидали достаточно ужасов, одиночества и пустоты этого мира, чтобы стать родоначальниками того вида искусства, к которому имеет самое непосредственное отношение ваш покорный слуга. Это искусство устного рассказа страшных историй, превосходящее любое письменное сочинительство ужастиков.
— Им правда так плохо жилось? — спросила Киара.
— Здесь? Еще хуже. Я еще не рассказал вам самого страшного. Я даже еще не коснулся главного. — Сочинитель ужасов повернулся к Дэну. — Советую вывести из комнаты Робби. Так будет лучше.
Дэн пожал плечами.
— Он у нас смотрит телевизор. Сомневаюсь, что твои рассказы могут его напугать.
Черити поджала губы, но ничего не сказала.
Сочинитель ужасов воспользовался наступившей тишиной, чтобы раскурить трубку.
— Тебе не нужно оставаться, Робби. — Он выпустил облако душистого дыма и проводил его взглядом, когда оно начало медленный подъем к потолку. — Ты знаешь где твоя комната, и можешь гулять по всему дому, кроме запертых комнат.
Киара улыбнулась.
— Ага, тайны! Мы в замке Синей Бороды! Я так и знала!
— Никаких тайн, — возразил сочинитель ужасов. — Просто очень опасная лестница в подвал. Крутая, шатающаяся, да еще без перил.
Робби прошептал:
— Я не пойду.
— Понимаю. Время от времени, Робби, кто-то из детей узнавал или догадывался, что его родители на самом деле живы, и, когда такое случалось, он или она пробовали сбежать и вернуться домой. Я в свое время пытался узнать, как часто такое случалось, но данные по этому вопросу противоречивы. Где-то сказано, что таких случаев было три, где-то — что пять, где-то говорят, что двадцать. Должен заметить, что такие люди, как я, проводящие исследования подобного рода, очень скоро устают от повторяющейся цифры три. Это любимая цифра тех, кто не знает настоящих цифр. Здесь поблизости есть несколько мест, где когда-то находились могилы. Неотмеченные, безликие могилы, давно опустошенные исследователями. Но…
Черити в волнении подалась к нему.
— Вы хотите сказать, что этих детей убили?
Сочинитель ужасов кивнул.
— Хочу. Дети, которых родители вернули сюда, были убиты. Это самый жуткий факт, имеющий отношение к этому действительно страшному старому дому. Или, по крайней мере, самый жуткий из известных нам фактов… Возможно, это худшее, что здесь происходило.
Он затянулся трубкой и выпустил две струйки дыма из ноздрей.
— Специальная полуночная служба проводилась здесь, в этой комнате, где мы с вами находимся. Говорят, что на этой службе прихожане церкви летали. Порхали по этой комнате, как стая причудливых птиц. Но наверняка они просто-напросто бегали, расставив руки, как иногда делают дети. Вполне возможно, что сами они были уверены, будто летают. Приверженцы средневекового культа ведьм верили, что слетаются на шабаши, хотя ни один здравомыслящий человек не допустит мысли, что они действительно летали.
Черити сказала:
— Но вы говорите, что они убивали детей.
Сочинитель ужасов кивнул.
— Да. Это происходило в конце церемонии. Так называемый «детский час». Некоторые специалисты считают, что этот термин действительно был у них в ходу. Они убивали их так, как были убиты отец и сестры Мод Паркхерст. Палач выбирался жребием. Говорят, Мод вслух прилюдно выражала надежду, что выбор падет на нее, и, похоже, надежды ее оправдывались. По меньшей мере две казни были совершены ею.
Дэн заметил:
— Трудно поверить, что кто-то способен на такое.
— Трудно, хотя в новостях я каждый день слышу истории не менее, а то и более страшные.
Сочинитель ужасов снова затянулся. В комнате уже потемнело, и красный огонек в чашечке трубки осветил его снизу.
— Ктому времени дети спали, как спали Мод, ее отец и сестры. Счастливый избранник жребия бесшумно входил в комнату, сопровождаемый еще как минимум одним напарником, несшим свечу. В тот самый миг, когда звучал первый выстрел, свеча задувалась. Шум, разумеется, будил остальных детей в комнате, но, проснувшись, они видели только полную темноту и слышали запах пороха.
Дэн промолвил:
— Ангелы! — В его голосе слышалось презрение.
— И в аду есть ангелы, — сказал ему на это сочинитель ужасов. — Не только в раю. Можно даже сказать, что в аду ангелов больше.
Неохотно кивнув в знак согласия, Черити сделала вид, что зевает.
— Я думаю, нам уже пора спать. Что скажете?
Дэн ответил:
— Согласен. Сегодня полдня провел за рулем.
Когда остальные ушли, Киара задержалась.
— Очень приятно было с вами познакомиться. — Она покачнулась, но не сильно. — Не забудьте, я буду вашим агентом. Вы обещали.
— Даю слово. — Сочинитель ужасов улыбнулся, зная, чего стоит его слово.
Они пожали друг другу руки, и ее пальцы задержались в его ладони чуть дольше, чем было необходимо.
— Трудно поверить, — сказала она, — что вы с папой вместе учились и жили в одной комнате. Вы выглядите… настолько… Настолько моложе.
Он поблагодарил ее и проводил взглядом, пока она поднималась по широкой изогнутой лестнице, которая некогда была гордостью Паркхерстов, думая, догадывается ли она, что он на нее смотрит. Но догадывалась она или нет, наблюдать за тем, как Киара поднимается по лестнице, было слишком большим искушением, чтобы ему противиться.
На верхнем этаже Черити готовила Робби ко сну.
— Ты храбрый мальчик, я знаю. Разве ты не храбрый мальчик, дорогой? Скажи сам. Когда говоришь это сам, всегда помогает.
— Я храбрый мальчик, — послушно повторил Робби.
— Ну конечно, ты храбрый мальчик. Я знаю. И этот глупый дядя внизу тебя не обманет. Ты будешь спать в своей комнате, в своей кроватке, и хорошенько выспишься. А завтра мы поедем осматривать окрестности: леса, озера, горы с заброшенными шахтами.
Черити заколебалась на секунду, прикусив маленькими белыми зубами пухлую нижнюю губу.
— Боюсь, здесь нет ночника, но у меня в сумочке фонарик. Могу тебе оставить на ночь. Хочешь?
Робби кивнул и крепко сжал маленький пластиковый фонарик Черити, когда она подошла к двери. Ее рука (та, которая без колец на пальцах) поднялась к выключателю. Пальцы нашли кнопку.
И наступила темнота.
Он снова нашел выключатель водянистым лучиком одноразового фонарика, зная, что его будут ругать (может, даже отшлепают), если он включит единственный в этой комнате верхний свет. Но ему хотелось знать, где находится выключатель. Так, на всякий случай.
Наконец он выключил фонарик и лег на подушку. В слишком большой и слишком пустой комнате было жарко. Жарко и тихо.
Он снова сел и навел лучик на окно. Оно оказалось открытым. Но не очень широко, на ширину его руки. Он выбрался из кровати, положил фонарик в нагрудный кармашек на пижаме и попытался поднять раму повыше. Но все его усилия не заставили ее сдвинуться с места.
Наконец он снова лег в кровать, и в комнате как будто стало еще жарче.
Когда он выглянул в окно, ему показалось, что до земли внизу очень далеко. Сколько лестничных пролетов прошли они, поднимаясь сюда? Он помнил только один. Накрытые белой ковровой дорожкой ступеньки, которые вели не прямо вверх, а делали поворот. Но эта лестница была очень, очень длинной. Из окна виднелись верхушки деревьев.
Верхушки деревьев и звезды. На небе сияла луна, освещая каждый листик и газон внизу, хотя самой луны из окна видно не было.
— Она идет по небу, — сказал он себе. Так когда-то говорил Дэн, его папа.
— Ты можешь идти… — Голос прозвучал совсем близко, но как-то очень тихо.
Робби включил фонарик. Никого.
«Под кроватью, — подумал он. — Они прячутся под кроватью».
Но он не осмелился встать с кровати, чтобы проверить, и снова лег на подушку.
Человек постарше постарался бы убедить себя, что голос этот ему послышался, или встал бы с кровати, чтобы разобраться. Робби не сделал ни первого, ни второго. Для него граница между осязаемыми и воображаемыми вещами была довольно размыта, и у него не было ни малейшего желания увидеть говорившего, хоть настоящего, хоть вымышленного. Других окон, которые можно было бы открыть, в комнате не имелось. Он подумал о том, чтобы выйти. В коридоре темно, но комната Дэна и Черити находилась совсем недалеко. Хотя их дверь может оказаться запертой. Они иногда запирались по ночам.
В любом случае его будут ругать. И может, даже отшлепают. Он боялся не боли, а унижения.
— Все равно мне придется вернуться сюда, — прошептал он себе под нос. — Даже если меня не отругают, все равно придется вернуться.
— Ты можешь уйти… — Девчоночий голос. Очень тихий. С потолка? Нет, решил Робби, сбоку, с той стороны, где дверь.
— Нет, — сказал он. — Они будут сердиться.
— Ты умрешь…
— Так же, как мы…
Робби, дрожа, сел в кровати.
За стенами дома сочинитель ужасов не спеша шел к взятому напрокат старому фургону, который оставил в миле от дома. После вчерашней грозы земля размокла, а ему было необходимо, совершенно необходимо, чтобы на ней остались следы неизвестного автомобиля.
Поворот на боковую дорогу, еще сотня ярдов, и луч электрического фонаря выхватил из мрака фургон, стоявший за деревьями. Увидев фару на капоте, он натянул резиновые перчатки. Скоро, очень скоро часы пробьют детский час, и златокудрая Эдит будет его. Прекрасная Киара будет его. А что до смешливой Аллегры,[6] ему было неинтересно, кто ею станет.
— Кто это? — густым от водки и сна голосом промямлила Киара.
— Это всего лишь я, — сказал Робби, забираясь к ней под одеяло. — Мне страшно.
Она обняла его.
— Здесь есть другие дети. Честно! Они уходят, когда включаешь свет, но возвращаются.
— Ага. — Обняв его покрепче, она снова провалилась в сон.
На Скейлс-Маунд сочинитель ужасов остановил фургон и прошел три квартала до своей машины пешком. За фургон заплачено за две недели, напомнил он себе. Плата была внесена всего три дня назад, так что пройдет никак не меньше одиннадцати дней, прежде чем в прокатном агентстве начнут волноваться. Но к тому времени он, может быть, его уже и вернет. Или вышлет им новый чек.
Его пистолет, единственный принадлежавший ему пистолет, был спрятан посреди разного барахла в запертой машине. Он достал его, проверил предохранитель и завел мотор. Это был всего лишь длинноствольный пистолет двадцать второго калибра, но выглядел он достаточно зловеще, чтобы заставить Киару слушаться, если придется ее запугивать или прибегнуть к силе.
А когда она окажется внизу… Когда она окажется внизу, она может кричать, сколько ее душе угодно. Это уже ничего не изменит. Подъезжая к дому, он попытался решить, как лучше — держать его в руке или положить в большой карман куртки.
Робби, выбравшись из теплых объятий Киары, решил, что у нее в комнате прохладнее, чем у него. Во-первых, у нее два окна. Во-вторых, оба они были открыты шире, чем окно в его комнате. Да и просто здесь было приятнее. Он подтянул одеяло, надеясь, что она не против.
— Беги… — прошептал тихий тоненький голосок.
— Беги… Беги…
— Убегай, пока можешь…
— Уходи…
Робби потряс головой и закрыл глаза.
За дверью комнаты Киары сочинитель ужасов похлопал по рукоятке засунутого за пояс пистолета. В карманах куртки лежали тряпки, два куска четвертьдюймовой веревки, небольшая катушка клейкой ленты и большой складной нож. Он надеялся, что все это ему не пригодится.
Дверь Киары была не заперта, он об этом позаботился заранее: ни ключа в старом замке, ни внутренней задвижки. Хотя она могла бы подпереть ее стулом. Он медленно приоткрыл дверь, не встретив препятствия.
Старая дубовая дверь была толстой и прочной, но старые стены были еще толще и еще прочнее. Если Дэн и его жена спят, нужно было очень сильно нашуметь, чтобы их разбудить.
Дверь бесшумно закрылась позади него на хорошо смазанных петлях, лишь защелка клацнула.
В комнату через окна проникал лунный свет, поэтому миниатюрный фонарик, который лежал в кармане, не пригодился. Она спала. Лежала на боку, повернув к нему красивое лицо.
Когда он двинулся к ней, на кровати приподнялся Робби, рот — черный круг, на бледном лице — маска страха. Сочинитель ужасов уложил его обратно.
Дуло пистолета прижалось к голове Робби, хотя сочинитель ужасов и сам не понял, как это получилось. Указательный палец надавил на спусковой крючок, когда сочинитель ужасов еще не успел осознать, что он там находится.
Раздался приглушенный хлопок, как будто большая книга упала на пол. Что-то дернулось под его рукой, и он прошептал:
— Умри, как мой отец. Как Элис и Джун. Умри, как я. — Он шептал эти слова, но не понимал, для чего.
Глаза Киары раскрылись. Он ударил ее стволом. Потом повернул пистолет и стал бить рукояткой. Остановился он только тогда, когда понял, что не знает, сколько нанес ударов и куда они попали.
Поставив пистолет на предохранитель, он сунул его за пояс и прислушался. За стеной находилась комната Робби. Там, вероятно, не было никого. За ней, ближе к большой лестнице, находилась комната Дэна и Черити. Если они войдут, он встанет за дверью. Застрелит обоих. Потом бежать. Мексика. Южная Америка.
Они не вошли.
В доме было тихо. Слышалось только его учащенное дыхание и медленные, затрудненные вдохи Киары. За открытыми окнами ночной ветер всхлипывал в деревьях. Любой другой звук был бы даже желанен в этой полной тишине.
Но ничто не нарушило безмолвия.
Он разбил окно подвального этажа, оставил следы старых поношенных ботинок, которые купил в магазине подержанных вещей, оставил отпечатки шин старого фургона. Усмехнулся, вспомнив, что у фургона разные шины. Пусть поломают голову.
Он поднял Киару с кровати и забросил на плечо, отметив про себя, что она мягкая, теплая и тяжелее, чем он думал.
Старые ступеньки узкой черной лестницы скрипели под ногами, но они были далеко, очень далеко от комнаты, в которой спали Дэн и Черити. Он спускался медленно, правой рукой придерживая Киару, а левой держась за перила.
Она пошевелилась и застонала. Он подумал, не ударить ли ее снова, и решил, что не будет, если она не попытается кричать. Если она закричит, он бросит ее и сделает то, что должно быть сделано.
Она не закричала.
Дому принадлежала обширная территория, включая лес, в котором когда-то, очень давно, рубили дрова на растопку. Сейчас он снова превратился в густые заросли лиственницы и ольхи, ели и можжевельника. Ближе к его концу, недалеко от границы владений, он совершенно случайно обнаружил старый колодец. Когда-то там стояла хижина. Несомненно, она сгорела. Должно быть, в колодец провалился ребенок или корова, потому что какая-то добрая душа накрыла его большим куском известняка. Листья и ветки на камне со временем превратились в землю. Он аккуратно сдвинул камень, почти не потревожив слой земли на нем.
Дойдя наконец до заброшенного колодца, тяжело дыша и обливаясь потом, он положил Киару на землю. Фонарик показал, что глаза ее раскрыты. Залитое кровью лицо было маской страха. Увидев его, он словно вырос и стал сильнее.
— Можешь слушать меня, можешь не слушать, — сказал он ей. — То, что ты делаешь, не имеет никакого значения, но я решил пойти тебе навстречу и объяснить, что сейчас произошло и что произойдет. Что я запланировал и каково твое место в моих планах.
Она издала невнятный звук, который мог быть или словом, или стоном.
— Ты слушаешь. Хорошо. Здесь старый колодец. Только мне известно о его существовании. На его дне… скажем, футах в двенадцати от поверхности… на его дне грязь и немного воды. Другими словами, ты вымажешься, но не умрешь от жажды. Там ты будешь меня ждать столько, сколько продлится полицейское расследование. Время от времени я, возможно, буду наведываться и бросать тебе какой-нибудь бутерброд.
Он улыбнулся.
— Тебе не повредит, моя дорогая, немного похудеть. Когда все успокоится, я вытащу тебя оттуда. Ты будешь мне благодарна, очень благодарна за спасение. Ты будешь грязной и истощенной, но благодарной. Мы вместе пройдем в мой дом. Возможно, тебе для этого потребуется помощь, в таком случае я тебе помогу.
Он нагнулся и поднял ее.
— Я тебя вымою, накормлю и буду ухаживать.
Три шага привели его к темному провалу колодца.
— После этого ты будешь слушаться меня во всем. Лучше тебе меня слушаться. И со временем, возможно, тебе это даже понравится.
Он бросил ее в колодец, улыбнулся и повернулся.
Оставалась только одна проблема — пистолет. Пули можно сопоставить со стволом, и где-то осталась стреляная гильза. От пистолета придется избавиться. Речная вода уничтожит вороненую сталь, и сделает это быстро.
Продолжая улыбаться, он пошел к реке.
На следующий день было начало пятого, когда капитан Барлоу из полиции округа, мужчина средних лет с мощными руками и густыми усами, начал вникать в дело.
— То, что случилось в этом доме прошлой ночью, понятно, — значительно произнес он. — Но почему это случилось… — Он покачал головой.
Сочинитель ужасов сказал:
— Я знаю, что в мой дом проникли. Один из ваших людей показал мне разбитое окно. Я знаю, что бедный малыш Робби погиб и что Киара исчезла. Но это и все, что мне известно.
— Вот именно. — Капитан Барлоу соединил перед собой кисти рук и снова разъединил. — Это почти все, что и мне известно. Теперь мне остается только собирать детали. Мальчик был убит выстрелом из полуавтоматического оружия двадцать второго калибра. Это мог быть либо пистолет, либо винтовка. Это мог быть даже обрез. В мире нет более распространенного калибра.
Сочинитель ужасов кивнул.
— Убит одним выстрелом в голову. Стреляли в упор. Вероятно, убили его за то, что он оказался там, где не должен был находиться. Он вышел из своей комнаты и лег со старшей сестрой. Секс здесь ни при чем. Я знаю, что вы думаете, но он был слишком мал для этого. Он был просто ребенком в чужом доме. Он почувствовал себя одиноко, за что и поплатился.
Капитан Барлоу прочистил горло.
— Вы сказали моим людям, что после дождя, кроме вашей машины и машины ваших гостей, к вашему дому другие автомобили не подъезжали. Это так?
Сочинитель ужасов кивнул.
— Я голову поломал, пытаясь вспомнить кого-нибудь, но так и не вспомнил. Кстати, вам стоит знать, что мы с Дэном старые друзья.
Капитан Барлоу кивнул.
— Я знаю. Он рассказал мне.
— Мы встречаемся, когда есть возможность. Обычно раз или два в год. В этом году они с Черити решили отдохнуть в наших краях. Он любит гольф и рыбалку.
Капитан Барлоу снова кивнул.
— Наша часть штата ему бы понравилась.
— Я тоже так подумал, капитан. Сам я не играю в гольф, но нашел здесь несколько неплохих площадок. Я немного увлекаюсь рыбной ловлей и как-то рассказал ему об этом. Он сказал, что хочет приехать, и я ему ответил, что у меня полно свободного места. Они собирались провести у меня всего две ночи.
— Вы запираете дверь в подвал?
— Обычно? Нет. Я ее запер, когда они сказали, что приедут. В подвале грязно, и лестница там опасная. Вы же знаете, что такое мальчишка в доме.
— Да. Я сам когда-то был мальчишкой. Убийца отжал ее фомкой.
— Я видел, — кивнул сочинитель ужасов.
— Вы спите на первом этаже. Вы ничего не слышали?
— Нет. Я крепко сплю.
— Понимаю. Вот моя проблема, и я надеюсь, что вы можете помочь мне ее решить. Для любого преступления нужны три вещи: мотив, способ совершения и стечение обстоятельств. Узнать их — уже большое дело. Здесь у нас произошло убийство. Убийство ребенка. Я ненавижу мразей, которые убивают детей, и еще ни одно преступление мне не хотелось раскрыть так, как это.
— Понимаю, — сказал сочинитель ужасов.
— Способ совершения очевиден. У него имелось оружие, машина и инструменты. Возможно, перчатки, потому что мы не нашли никаких свежих отпечатков, которых не могли бы идентифицировать. Мотивом могло быть ограбление, но, вероятнее, он имеет сексуальный характер. Исчезла девушка, молодая блондинка, очень хорошенькая, если судить по единственной фотографии, которую мы до сих пор видели.
— Да, — согласно кивнул сочинитель ужасов.
— Наверное, он увидел ее где-нибудь. Но это еще не все. Он должен был знать, что на ночь она останется в вашем доме. Где он мог ее увидеть? Как выяснил, куда она едет? Если я узнаю ответы на эти вопросы, я найду его.
— Хотел бы я вам помочь. — Сочинитель ужасов мысленно улыбнулся.
— Кроме ваших гостей, к вам вчера никто не наведывался?
Он покачал головой.
— Никто.
— Может быть, доставляли товары, приходили чинить камин или что-нибудь в этом роде?
— Нет, никого не было. Они вчера поздно приехали, капитан. И я никому не рассказывал. Когда я ходил осматривать поля для гольфа, я говорил людям, что жду гостей и что они захотят поиграть, но не уточнял, кто ко мне приедет. Незачем было.
— Значит, с этим понятно. — Капитан Барлоу с мрачной миной встал. — Они сами рассказали. Отец уже назвал три имени, и они продолжают вспоминать. Может быть, они еще кого-то посвящали в свои планы. Он признается. Его жена…
— Никому не рассказывала?
— В том-то и дело. Рассказывала. И многим. Она говорит, что не может всех вспомнить. Она лжет, не хочет, чтобы ее друзей беспокоили. Но, черт возьми, их придется побеспокоить. Сложность, вернее, одна из сложностей в том, что все они живут в другом штате. Я не могу сам с ними поговорить, но как бы мне этого хотелось! Я бы хотел хорошенько присмотреться к каждому из них. Увидеть, как будут меняться их лица, когда они услышат кое-какие вопросы.
Он сделал глубокий вдох, выпятив мощную грудь, и выдохнул.
— Но то, что мы имеем дело с чужаком, это хорошо. Кто-то из местных мог увидеть его и обратить внимание. Он мог — повторяю,
— Он мог взять машину напрокат в аэропорту, — предположил сочинитель ужасов.
— Да, мог. И я молю Бога, чтобы он это сделал. Тогда он, считай, в наших руках. Но у его машины изношенные покрышки, а в прокате машин такое редко встречается.
— Понятно.
— Если он брал машину напрокат, в агентстве заметят следы крови. У девочки шла кровь, когда он выносил ее из спальни.
— Не знал этого.
— Немного, но следы есть. В коридоре и на черной лестнице. Плохо то, что, если он сюда прилетел и планирует лететь обратно, он не сможет забрать ее с собой. Он убьет ее. Может быть, уже убил.
Капитан Барлоу ушел, Дэн с Черити переехали в мотель, и день закончился тихим триумфом. Снова появились эксперты-криминалисты, сделали еще несколько фотографий и взяли дополнительные образцы крови. Сочинитель ужасов им вопросов не задавал, а они ничего не говорили.
На следующее утро он съездил в город и зашел в несколько магазинов. Насколько он мог судить, слежки за ним не было. Ближе к вечеру он достал бинокль, который купил несколько лет назад для наблюдения за птицами, и осмотрел окрестные леса и поля. Не увидел никого.
На рассвете снова их осмотрел, уделяя особое внимание тем местам, которые, как ему казалось, мог пропустить в прошлый раз. Выбрав яблоко из вчерашних покупок, он прошел по еще мокрой от росы траве к колодцу и бросил его в черный провал.
Он надеялся, что она станет благодарить его и молить выпустить, но, если она что-то и сказала, голос ее был слишком тих, чтобы разобрать слова, хотя ему показалось, что из колодца донесся какой-то тихий звук, похожий на гудение. Шагая обратно к дому, он решил, что это, вероятно, было эхо ветра.
Остаток дня он провел за обустройством ее подвала.
В ту ночь он прекрасно спал и проснулся посвежевший за двадцать минут до того, как его разбудило бы радио. Купленная два дня назад веревка толщиной в три восьмых дюйма ждала его на кухне. Сразу после завтрака он завязал на ней узлы, на каждый фут по узлу.
Обмотав себя ею вокруг талии и крепко завязав, он обнаружил пятна крови на спине своей куртки. Сначала он решил ее сжечь, но костер в это время года мог показаться подозрительным. Если надолго замочить куртку в насыщенном отбеливателе, это решит проблему. Если не окончательно, то по крайней мере на первое время. Выправленная из брюк рубашка скрыла веревку, правда, не полностью.
Подойдя к колодцу, он привязал веревку к ветке дерева и негромко позвал.
Ответа не последовало.
Чуть более громкое «Киара» также осталось без ответа. Еще спит, решил сочинитель ужасов. Спит или без сознания. Бросив в колодец свободный конец веревки, он начал спуск.
Он рассчитывал, что веревка будет длиннее глубины колодца как минимум на три фута, но через какое-то время почувствовал, что ноги не находят веревки под ним… Как и дна.
Свет фонарика обнаружил его в восьми дюймах под подошвами. Он спустился на руках еще на один узел, почти последний, и его ноги прикоснулись к грязи.
Он отпустил веревку.
Он предвидел, что провалится в грязь, однако рассчитывал, что подошвы погрузятся в полужидкую слякоть дюйма на три-четыре, не больше, но ноги оказались почти по колено в грязи. Удержаться на ногах оказалось не так-то просто. Ему пришлось схватиться рукой за каменную стенку колодца.
Когда он попытался сделать первый шаг, жижа стащила с ноги ботинок. Пытаясь его нащупать в грязи, он лишь перепачкал руки, но ботинка так и не нашел. Попытка сделать второй шаг стоила ему другого ботинка.
Однако на этот раз ищущие пальцы наткнулись на какой-то большой мягкий предмет под слоем грязи. Фонарик мигнул и через двадцать секунд, или даже меньше, его слабый лучик погас. Пальцы нащупали пропитанные грязью волосы, ухо, а потом небольшую сережку. Отняв руку, он увидел, что стоит среди трупов, среди маленьких детских тел. Содрогнувшись, он посмотрел вверх.
Высоко над ним виднелся небольшой голубой круг света, разделенный пополам веткой, к которой он привязал веревку. Сама веревка легонько покачивалась в воздухе, тоже высоко, но в пределах досягаемости.
Он поймал ее конец и попытался вытащить себя. Но скользкие от грязи руки не удержались на ней.
В отчаянии, на грани безумия, он стал ловить веревку снова и снова, но его борьба привела только к тому, что жижа засосала его еще глубже. Он попытался вскарабкаться по стене, но здесь, в глубине, грубые камни были покрыты густым слоем скользкой слизи.
Наконец он подтащил к себе тело Киары и после, как ему показалось, долгой возни сумел встать на него обеими ногами. Кончики пальцев снова прикоснулись к веревке. Опершись правой ногой на что-то, похожее на голову, он сделал последнюю попытку, в которую вложил все оставшиеся силы.
И поймал веревку, ухватившись за нее в каком-то дюйме от потрепанного края. Небольшое напряжение выпрямило веревку и как будто чуть-чуть растянуло. Ветка наверху немного согнулась. Правая рука его почти вышла из сустава, ноги упирались в труп Киары, но пальцы левой руки едва-едва дотянулись до последнего узла.
Что-то схватило его правую ногу: челюсти сжали его пальцы и поперечный свод стопы с силой капкана.
Сочинитель ужасов вырывался и кричал, когда его начало затягивать в грязь; кричал, вопил и умолял до тех пор, пока вонючая жидкая грязь не заполнила его рот.
Плач в темноте (Sob in the Silence) © Gene Wolfe, 2006. Впервые опубликовано в
Название взято из стихотворения Элизабет Баррет Браунинг "Плач детей": "Но детский всхлип в тишине проклинает глубже, чем сильный мужчина в своем гневе".
Имя Киара имеет ирландское происхождение и означает "темная".
Уродливые желтые штукатурные стены напоминают стены дома в романе Роберта Эйкмана "Та самая собака".
Технический общинный колледж Индианы.
Перевод О. Егорова.
Златокудрая Эдит и смешливая Аллегра — персонажи стихотворения Генри Уодсворта Лонгфелло «Детский час».