— Антоша! — старуха погладила меня по ноге. — Вставай.

Я так не хотел открывать глаза, что резко схватился за одеяло и, накрывшись им с головой, прижался к стене.

— Ну хватит дрыхнуть, вставай давай! Завтрак готов. — Мать отпустила мою ногу и ушла из спальни, оставив меня наедине с беспомощностью перед ленью.

Я еще сильней зажмурился и стал представлять себя на черном мотоцикле. Брутальный двухколесный зверь — "Триумф” 17-го года. В свете уличных фонарей он выглядел фантастически: большой округлый бензобак, кожаное двухместное седло и мощный, неудержимый мотор.

Мое стройное тело обтягивала черная футболка, на ногах хорошо сидели плотные джинсы, на руках красовались кожаные перчатки с пластмассовыми вставками на случай падения. Движок реагировал на каждое прикосновение руки, оглушая улицу выстрелами. От этих звуков мне стало так легко, что я снова провалился в сон.

Приятные волны разлились по телу. Я держал путь к своей возлюбленной. К той самой девчонке, по которой сох последний год. Она ходила в потертой косухе, обтягивающих велосипедках и больших белых кроссовках. Куртка подчеркивала талию, шорты притягивали взгляд.

Мой верный друг вез меня навстречу к избраннице. Из-за сильного порыва ветра мои длинные волосы, собранные в хвост, пытались вырваться на свободу, но у них ничего не выходило. Я спешил украсть ее и увезти к маяку.

— Ну что такое? Я же сказала, вставай, тебе через тридцать минут выходить на работу, — сквозь дерзкий звук мотора раздался писклявый голос матери.

"Эта Старая Карга обламывает весь кайф”. Я старался удержаться во сне. Мне нужно было всего несколько секунд, чтобы успеть пожать классные сиськи Кати и пощупать ее сочный зад.

Так далеко я еще не заходил: обычно она быстро сливалась, говоря, что забыла выгулять пса, или придумывала историю про невыключенный утюг.

"Только не сейчас”, — закрывая уши одеялом, думал я, ощущая спиной прикосновение любимой. Она крепко прижималась ко мне своим шикарным телом. Разрезая ночную мглу, мы мчались к маяку. Еще мгновение, и я раздену ее. Еще немного, и я смогу насладиться ее аппетитными формами. От этих мыслей у меня стало тесно в трусах.

— Тебя уволят с работы! Ну что за дела! — мать стала стягивать одеяло.

Только не это. От меня отрывали Катю. Крепкие объятия возлюбленной ослабевали. Я резко затормозил и, обернувшись, обнаружил отсутствие девушки. Мотоцикл тут же испарился, и остался только я — жирный мужик в семейных трусах. Стоя перед толпой покупателей в магазине, я чувствовал приступ боли и сжимался, как кусочек яблока под солнечными лучами. Я пытался убежать от зевак, тычущих в меня пальцем, но люди были повсюду. Они смеялись, указывая на трусы и мокрое пятно центре. Мне стало дурно и тошно. Остатки вчерашнего ужина подступили к горлу.

— Ты снова описался? — спросила старуха. — Матрас весь мокрый! Ну что ж такое! Ты уже взрослый мальчик! — Она угрюмо вздохнула. — Как такой большой мальчик все еще мочится в кровать? Таким бугаям, как ты, уже нехорошо ходить по-маленькому прямо в постель. — Мать свернула одеяло и, убрав его в шкаф, фыркнула: — Завтрак готов!

Я придвинулся к стене и обнял подушку. Пытаясь представить, что прижимаюсь к Кате, что она никуда не делась и мое лицо на ее груди. Она отвечает взаимностью и запускает руки в мои длинные русые волосы. Но это были не ее руки, это старуха резким движением стянула меня с кровати.

— Антон, сколько можно повторять? Вставай, чертов лентяй! Если тебя уволят с работы, о матери кто позаботится?

Я попытался ей возразить, кинуть что-то типа: "Сама за собой ухаживай, Старая Карга!”, но выдавил лишь нечленораздельный звук, похожий на пердеж.

Трусы и кровать действительно были мокрыми. В свои сорок два мне редко удавалось проснуться в сухой постели. В детстве матушка водила меня по врачам, мне выписывали таблетки и разговаривали со мной так, словно я даун. Сколько себя помню, я всегда оставлял "ночной след”.

Я посмотрел на телефон — девять сорок две. Это означало, что у меня восемнадцать минут на сборы и тридцать на дорогу. От станции "Тропарево” до станции "Чистые пруды” как раз тридцать минут, и нельзя терять ни секунды, чтобы не оказаться на помойке.

Еле-еле я заставил себя встать с кровати. Мать возилась на кухне. Она на такой громкости смотрела "Доброе утро, страна”, что шум от передачи стоял на всю хату.

— Сделай потише эту тарахтелку, — прогнусавил я.

— Что ты сказал? — мать выбежала в зал. — Завтрак готов, давай умывайся и за стол.

— Старая карга, не дала мне поспать, — процедил я.

— Что ты там говоришь?

Но вместо ответа я развернулся и пошел в сторону ванной.

Мы жили в двухкомнатной хрущевке площадью тридцать шесть квадратных метров. Старуха спала в гостиной, среди сервантов, забитых хрустальными вазами, а я — в спальне размером с крысиную клетку. В моей комнате зимой было холодно, а летом жарко, так что я вечно потел как мразь.

В свое время мать повесила в комнате персидские ковры, чтобы не дуло, но зимой они не помогали, летом же из-за них становилось только жарче. От этих ковров воняло мочой. Я сам не чувствовал, но Тамара Тимофеевна, наша соседка, не упускала возможности заявить об этом. Видимо, ей было скучно у себя в берлоге, вот она и приходила к нам через день с инспекцией запаха.

Белая обшарпанная дверь в ванную скрипела, как тормозные диски старой "шестерки”. Из крана капала вода, в толчке красовались ржавые потеки, а на зеркале — двухлетний слой пыли с засохшими каплями зубной пасты и пены для бритья.

На меня смотрело одутловатое лицо с редкими усиками под носом. Засаленные волосы свисали по сторонам. Набухшие мешки под глазами, казалось, давят на свисающие щеки. На скулах, ближе к маленьким ушам, россыпью застыли кровавые корки от выдавленных прыщей.

Из-за большого живота я забыл, как выглядит мое хозяйство. Я знал свое достоинство только на ощупь. Взяв потрепанную зубную щетку, намазал ее пастой "Новый жемчуг”, а после положил в рот и стал усердно работать рукой. Закрыв глаза, я попытался вернуться в сон. Мне захотелось вновь оказаться в обнимку с Катей.

— Антон, — раздался стук в дверь. — Быстрей выходи давай. Ты опоздаешь.

Старуха не давала мне покоя. Она следовала за мной как тень. У меня не было ни единой возможности побыть одному. Даже в ванной. Если я не отвечал ей дольше минуты, она устраивала концерт.

Я включил воду в ванной и решил быстренько передернуть. Мне это было нужно. Я хотел снять напряжение перед своей долбаной работой. Мне предстояло быть целый день на ногах, а я этого терпеть не мог. Стоять как оловянный солдатик и смотреть во все глаза, чтобы ничего не стырили. А в "Дикси” на Чистых прудах заходили исключительно орки, пьяные в стельку алкаши и азиаты, желающие с кем-нибудь поговорить или что-то свистнуть. Были и такие, кто хотел почесать свои кулаки: они старательно провоцировали работников магазина, чтобы затем начистить табло. Но становиться теркой для чьих-то рук мне не хотелось, поэтому я отмалчивался или старался спрятаться за стеллажами, если чувствовал неладное.

Вода журчала, пока я представлял Катю в велосипедках. Сжимая детородный орган большим и указательным пальцами, я стал водить рукой то вверх, то вниз. Вставать он не хотел. Да меня это несильно интересовало, главное было кончить. Я уже привык, что мой дружок лишь слегка твердеет за несколько секунд до того, как я спущу напряжение. Обычно мать слушала за дверью, чем я занят. Шестое чувство подсказывало, что она и сейчас исполняет этот трюк. Я дергал свой агрегат и ждал, когда он выплюнет комок долгожданного удовольствия.

Расслабление пришло быстро, я даже не успел ничего понять. Прозрачные капли остались на белом кафеле. Смыв их холодной водой, я натянул трусы и рывком открыл дверь. Старую Каргу подвела ее реакция, и она, по инерции пролетев мимо меня, чуть не кувыркнулась в ванну.

— Антоша, — хватаясь за стены, выдохнула она.

— Что там на завтрак?

— Яишенка с жареной колбаской. — Мать посмотрела в раковину, а затем в ванну.

Яичница подавалась не каждый день. Завтраку я обрадовался, и мне стало немного легче. Обида за то, что старуха не дала мне досмотреть сон, тут же улетучилась. Взяв вилку, я принялся орудовать ею так быстро, что умял еду за считаные минуты.

В Москву пришла осень. Желтые листья за окном опадали, укрывая дорогу во дворе и припаркованные машины. Мой гардероб состоял из двух свитеров, трех пар джинсов и спортивного костюма "Адидас”. Я надел белую майку с каплями кетчупа на груди, сверху серый свитер и потертые джинсы с пятном на бедре. Собрав волосы в хвост, натянул ботинки с квадратными носами и открыл входную дверь. Мать стояла в коридоре и смотрела на меня, словно щенок на хозяина. Ее крупные руки были прижаты к обвисшей груди. Она, как обычно, провожала меня жалостливым взглядом. Небось полагала, что я ухожу в армию и вернусь только через два года.

— Будь аккуратней, — Старая Карга потянулась ко мне и, взяв ладошками за лицо, поцеловала в лоб.

Меня передернуло. Я почувствовал, как во мне что-то сжалось. Объятия старухи подействовали, словно удары плетью. Мне захотелось вырваться из ее рук, оттолкнуть, а еще лучше ударить, но я стерпел. Снова.

— Пока, матушка, — сказал я и сам не поверил своим словам.

Она улыбнулась:

— Возвращайся скорей, тебя будут ждать пирожки с капустой и гречка с твоими любимыми котлетами.

Я захлопнул дверь, и меня накрыло странное чувство вины за то, что я хотел поднять руку на мать.

В метро обитали исключительно гоблины и вурдалаки. Они толкали друг друга и куда-то бежали, словно их обожгли горячей кочергой. Время поджимало и меня, но я никогда никуда не торопился. В наушниках "Электроника ТДК-3” пел Кипелов о беспечном ангеле, и я понимал, что он говорит обо мне.

Суета вокруг вызывала во мне спокойствие. Я всегда оставался вне толпы и делал все назло тому, что происходило рядом. Мой буйный дух заставлял успокоиться, показать всему подземному зверинцу, что они живут неправильно. Я шел и повторял слова песни, чтобы все знали: я свободен, а они нет. Соловьев по Первому каналу говорил про них. Он не упускал возможности назвать их тупорылыми скотами, продавшимися западной идеологии. Жалкие уроды, что забыли про культуру и традиции великого русского народа. Мне хотелось смеяться им в лицо, но я был выше этого.

Вагон, набитый дураками и козлами, прорывался сквозь подземный туннель. Благодаря своему проворству и хитрости, я успел проскользнуть сквозь толпу и занять сидячее место. Кто-то пытался облокотиться на меня или толкнуть, но это совсем не мешало дремать.

Меня ждали тридцать минут дороги. Я поставил таймер на "Ксиоми”, который урвал с хорошей скидкой на Горбушке. Старая Карга тогда долго пытала и мучила вопросом: "Как не стыдно покупать такие дорогие вещи?” Я обманул ее, сказав, что телефон копеечный и стоит всего три тысячи. Но для нее даже три косаря — огромная сумма, с пенсией-то в пятнадцать тысяч рублей. Если бы она узнала, что смартфон обошелся мне больше чем в половину месячной зарплаты, она бы сожрала меня вприхлебку с говном. Двенадцати тысяч как не бывало, но он стоил своих денег. Шикарные цвета, приятный на ощупь корпус и самое главное — возможность расширить внутреннюю память. Я никогда не понимал тупиц, сливающих огромные бабки на айфон. Они просто не знают, что есть хорошие варианты куда дешевле.

Я установил таймер на двадцать пять минут, а это означало, что появилась возможность вернуться к Катюше в обтягивающих велосипедках.

Провалился в сон я быстро, будто по щелчку пальцев. За время поездок на работу приучил себя к этому. Достаточно было подумать о том, что мне очень нравится, и я оказывался на месте.

Из проезжающей мимо машины звучала песня "Арии” — "Потерянный рай”. "Триумф” гудел на максимальных оборотах, к спине прижималась упругая грудь Кати. Ветер обдувал меня, даруя ощущение свободы. Я не ехал по дороге, я парил, как воздушный змей. По телу гуляли сотни мурашек. Несмотря на раскаленный асфальт, ощущалась ночная свежесть. Я снова держал путь к маяку. Он находился на самой высокой точке острова. Возле него стояла такая тишина, что можно было различить звук морских волн, ударяющихся о скалы где-то далеко внизу. Это особенное место, романтичное, и я старался возвращаться сюда как можно чаще.

Я настроил зеркало заднего вида так, чтобы увидеть в нем себя. Острые скулы, волевой подбородок и высокий лоб. Мою внешность смело можно считать эталонной: смесь Бреда Питта и ДиКаприо с мышцами молодого Сталлоне. Я был хорош, поэтому ни одна девочка со всего острова не могла мне отказать, даже Катюша — местная королева красоты.

Она отличалась женской мудростью. Набивая себе цену, не сразу согласилась на свидание, но в конце концов сдалась. Мы познакомились в небольшом парке на юге острова. Она выгуливала своего песика, а я — мотоцикл. Увидев ее издалека, я припарковал байк, стремительно подошел и заявил о своих намерениях провести с ней вечер. Предпочитая немногословность, лишь смотрел с белоснежной улыбкой и говорил исключительно комплименты. Мои движения были плавными — я не двигался, я танцевал, — в них читалась уверенность и сила тигра. Катя скромно улыбалась, когда я говорил о ее неповторимой красоте и выразительных глазах. Она завороженно, с придыханием слушала мои речи, а после как-то подозрительно ответила электронным голосом:

— Охотный ряд!

— Что значит "Охотный ряд”? — недоумевая, поинтересовался я.

— Следующая остановка, — ответила Катя.

В моих штанах что-то завибрировало, а в воздухе раздалась громкая сирена, точно объявили воздушную тревогу.

— Как тебя зовут? — перекрикивая сирену, спросил я.

— Катя…

— А меня Антон.

— Ты еще вернешься? — спросила она, взяв на руки свою пушистую собачку. — Я бы хотела с тобой увидеться и прокатиться на мотоцикле! — Потом подняла голову, ища источник звука. — Это же легендарный "Триумф” 2017-го года?

— Он самый! Откуда ты знаешь?

— Лубянка.

Звук и вибрация в кармане усилились. Катя подошла ко мне и обняла за плечи. Между нами оказался ее пес. Он застонал, а после стал кусать меня за кисти.

— Молодой человек. Молодой человек!

Я открыл глаза. Вместо Катиного симпатичного личика на меня смотрела кривая рожа какой-то тетки. Она дергала меня за руки что было силы, желая поднять с места.

— С вами все хорошо? Вы в порядке? У вас телефон звонит на весь вагон.

— А, телефон… — пытаясь прийти в себя, пробормотал я. — Где Катя и моцик?

— Какая еще Катя? — удивилась тетка с разукрашенным лицом. — У вас телефон трезвонит. — Она кивнула на штаны.

Со второго раза получилось вырубить мерзкий писк таймера и с третьего глубокого вдоха прийти в себя. Меня снова разлучили с моей избранницей, и снова мы так и не доехали до маяка. Не вышло стянуть с девчонки обтягивающий топ и запустить руку в ее трусики.

Тело пробил озноб. Почувствовав, как капельки пота стекают с подмышек к талии, я попытался разобрать, какая следующая станция. Моя. Раскрашенная женщина в берете, которая еще секунду назад пыталась разбудить меня, потеряла всякий интерес. Эта тетка, как и другие пассажиры в вагоне, уткнулась в свой гаджет и сделала вид, что ничего не произошло.

— Чистые пруды, — сообщил мужской голос.

Я встал и почувствовал резкий шлейф кислятины за собой. Воняло так, точно под скамейкой валялась дохлая кошка. Я посмотрел по сторонам, пытаясь понять: унюхал кто-то из пассажиров этот запах или он померещился только мне?

— Да выходи уже. — Меня толкнул коленом какой-то мужик в светло-коричневом пальто.

Из вагона я вылетел, как пробка от шампанского. Сгорбился, словно вопросительный знак, пытаясь понять, что я такого сделал. Люди, выходившие вслед за мной, обтекали меня, как быстрый ручей камень. Выпрямившись, я уперся в своего обидчика железным взглядом, но он не обращал на меня никакого внимания, точно я пустое место. Невидимка. Двери захлопнулись, поезд двинулся дальше. Я проводил этого козла ненавидящим взглядом, а после меня пробрала тоска.

— Ты воняешь как обосранный, — с жутким акцентом сказал Арбоб.

Меня никак не тронул выпад младшего кассира, а вот такие же слова управляющей "Дикси” произвели иное впечатление. Елизавета Михайловна спустила на меня всех овчарок. Она не объясняла, что я плохо выгляжу или жутко пахну, она беспрерывно тявкала на меня, словно на уличную дворнягу. Слюни вылетали изо рта директора магазина, как фейерверк на день города, а ее лицо было таким красным, что она могла вот-вот отбросить концы от высокого давления.

— Тобой что, сортир вытирали? — кричала Елизавета Михайловна. — Ты с бомжами спал?

Я молча смотрел на ее белые туфли-лодочки, как у невесты. Мне стало неуютно от такого напора, поэтому после гневной тирады я закрылся в туалете и вымыл холодной водой подмышки, шею и пах. Туалетную комнату в подсобном помещении проектировал гном, я кое-как смог там развернуться. Да и хозяйственное мыло пенилось неважно.

Когда очистительные работы закончились, я надел форму охранника с гербом, на котором изображался бык, таранивший стальной щит. Видимо, я был тем самым щитом, а животными были все те, кто заходил купить чекушку с плавленым сырком "Дружба”.

Мой рабочий день начался позже положенного, за что я получил выговор от Афшоны, старшей кассирши, и недобрый взгляд коллеги, передавшего службу с опозданием.

Сергей, мой боевой товарищ, был лучиком света в этом темном зверинце. Он единственный, кто не делал мне мозги и даже общался со мной, не переходя на крик. Невысокий седовласый мужчина лет пятидесяти носил скромные усы и выглядел таким худым, что в случае урагана его бы сдуло к ебене фене. Одежда висела на нем как на вешалке, но невзрачный вид не превращал его в клоуна или мальчика для битья.

Он воевал в Чечне, точнее, готовил еду солдатам. Этот бравый мужик видел мертвяков, и только один этот факт внушал уважение. Я смущенно извинился перед ним за задержку, и пришлось выслушать монолог о его нелегкой доле, о том, что он живет один с кошками и в свободное время заливает раны портвейном "Три топора”. Когда он закончил, я отпустил его восвояси, а сам занял пост и, зацепившись взглядом за кассиров, выпустил свои размышления на свободу.

Арбоб и Афшона приехали к нам из дружественного государства в качестве гуманитарной помощи. Мало кто здесь хотел выполнять простые задачи, но Арбоб и Афшона были не против таких условий труда. Эти ребята получали сорок тысяч рублей в месяц за обслуживание гоблинов и хоббитов, а хоббиты и гоблины взамен — превосходное обслуживание.

Мой рабочий день протекал медленно. Я то и дело смотрел на наручные часы "Монтана”, которые в подростковом возрасте выиграл у главного хулигана во дворе. Играли мы на фишки. Кидали их об асфальт и делали ставки, сколько из них перевернется лицевой стороной. Фишки несли на себе фотографии интимного характера, и, чтобы увидеть привлекательные женские места, нужно было потереть их мокрым пальцем. В тот день я выбил десять фишек за раз и получил часы "Монтана” с шестнадцатью мелодиями.

Минуты на дисплее стояли на месте. Магазин был под завязку забит разным отребьем. Люди шныряли туда-сюда, сметая с полок всякую второсортную фигню. Я следил за самыми подозрительными и в случае чего давил на тревожную кнопку, вызывая службу быстрого реагирования. Бравые парни походили на Рэмбо. Они носили классный прикид, имели отличное спортивное телосложение и уверенные лица, точно скручивать говнюков для них обычное дело. Вызывал я их минимум раз в месяц. Обычно старался не доводить дело до разборок, поэтому жал кнопку, как только пахло жареным.

— Антоша опять балуется? — говорили парни в форме ГБР, приезжая на вызов.

— Да он просто паникер! — отвечал с акцентом Арбоб. — Вчера еле остановил его. Старушка ему не понравилась, банку шпрот, не заплатив, в пакет положила, а он побежал кнопку нажимать. Хорошо я среагировал, а то бы вам пришлось бабулю скручивать.

— Вот ты ругаешь Антошу, а он магазин от недостачи спас, — заступился за меня один из парней.

— Бездельник ваш Антоша, — вмешалась Афшона, — и воняет, как протухшая рыба.

Они обсуждали меня, говоря всякое дурное, но меня это не трогало — ведь в магазин тогда зашла она. Катя. Необыкновенная девушка с точеной фигурой. Она жила неподалеку и считалась постоянным покупателем.

В нашем магазине Катя покупала воду в маленьких бутылках или жвачку на кассе. Я навел справки у своего худощавого сменщика. Он утверждал, что Катя содержанка, живет с богатым мужиком и все свободное время тратит лишь на уход за собой. Косметолог, йога и пластика — именно благодаря этому в свои тридцать пять она выглядела как подросток. Она носила исключительно сексуальную одежду: глубокое декольте, обтягивающие брючки, короткие юбки или открытые сарафаны. Иногда забегала в магазин в одной футболке, и тогда я мог различить очертания ее груди.

Катя походила на произведение искусства и дарила ощущение недосягаемости, как золотой слиток, спрятанный в сейфе.

От нее исходил нежный аромат, ее улыбка освещала весь магазин, и те полки, у которых Катя задерживалась, я был готов оцепить и охранять, как Святой Грааль.

Пока охранники трепались между собой, я следил за своей возлюбленной. Аккуратно выглядывая из-за стеллажей, рассматривал ее тонкие запястья, изгибы талии и очертания округлостей. Пытаясь запомнить все до мельчайших деталей, я буквально фотографировал ее взглядом, чтобы потом просматривать эти снимки в своей памяти.

Стройная девушка украла больше, чем пытались украсть вонючие орки из этого дрянного магазина, — она украла мое сердце и кинула его в морозилку. Катя приходила ко мне во сне, она встречалась со мной ночью. Я возил ее на своем любимом мотоцикле и целовал так же страстно, как целовались в фильме мистер и миссис Смит после кухонной перестрелки.

Я следил за ней из-за банок с зеленым горошком, пока она внезапно не повернулась ко мне и не поймала мой взгляд. Мне стало так неловко, что я сполз по стеллажу на задницу и зажмурился. У меня возникли рвотные порывы, словно я проглотил осьминога и он, цепляясь своими щупальцами, пытается вырваться наружу. Я горел от стыда, в ушах стоял тонкий писк, а тело покрылось мелкими каплями пота. Особенный очаг влажности ощущался под складкой живота. Я чувствовал себя загнанной крысой, ожидающей неминуемой смерти.

Перед моими глазами возникли кирзовые сапоги.

— Антох, ну еб твою мать, я что, бегать за тобой должен? — сквозь зубы процедил охранник.

Я поднял голову. На меня твердым взглядом смотрел огромный мордоворот в бронежилете с "Калашниковым” наперевес.

— Иди пиши объяснительную, зачем ты нас вызывал, — стальным голосом сказал он.

Я не торопился вставать, переживая, что Катя увидит, как меня отчитывает мужлан в военной форме. Она, ничего не сказав, прошла на кассу. Поняв, что опасность миновала, я под пристальным наблюдением мордоворота встал и пошел за ним.

— Антош, ну не твоя это работа, — сказал охранник.

Он выглядел старше меня от силы на пять лет, а говорил так, будто он мой батя.

Со своим отцом я не был знаком. Мать сказала, что он летчик-испытатель и разбился на таком же самолете, что и Гагарин. А эксперт по вонючим коврам, наша соседка Тамара Тимофеевна, заявила, что он сбежал в алкогольном угаре от Старой Карги, потому что та ему проходу не давала. Раскрыла она эту тайну в мои пятнадцать лет, на день рождения, пока мать работала. Так она посвятила меня во взрослую жизнь. Это было ее поздравительной речью.

— Хоть твой папа был одуван, ты одуваном не становись. С днем рождения! — И ушла восвояси, не забыв упомянуть, что в хате воняет мочой.

Я подошел к кассе вместе с мордоворотом. Там нас ждали его напарник, Арбоб и Афшона. Катя снова обратила на меня внимание и ухмыльнулась. Осьминог внутри затрепетал и опять стал давить щупальцами мне на гортань. Я отвел от девушки взгляд и увлекся сапогами охранников.

— Я, Антон Федько, вызвал службу быстрого реагирования в 12:05 по московскому времени, так как заподозрил гражданина Василия Смирнова в воровстве тушенки. По словам Василия Смирнова, тушенка была куплена им в соседнем магазине "Магнолия”, и он, гражданин Смирнов, мог показать чек на покупку, но я, Антон Федько, не поверил и вызвал службу быстрого реагирования для детального выяснения обстоятельств, — прочитал накаченный напарник мордоворота. — Все верно? — добавил он.

— Да, — угрюмо ответил я.

Это слышала Катя, и мне стало совсем не по себе. В грудь словно воткнули метровый лом и провернули по часовой стрелке.

— Тогда подписывай, — сказал Молодой — так звал его мордоворот.

Я взял ручку и нарисовал загогулину.

— Когда-нибудь Елизавета Михайловна выгонит тебя в шею, — злобно сказал Арбоб.

Я не знал, что такого сделал этому узбеку, и не понимал, почему он вечно пытается меня задеть, но терпеть его выходки у меня уже не хватало сил. Мало того что он сам спускал пар, говоря гадости, так вдобавок подстрекал Афшону с Елизаветой Михайловной, настраивая их против меня.

Когда с документами было покончено, я поднял голову, стараясь не смотреть в глаза моей возлюбленной, стоявшей на кассе. Молодой охранник аккуратно сложил бумаги в пластиковую папку и, подмигнув Кате, покинул со своим напарником магазин. Я разозлился на него и сжал кулаки. Мне стало так неприятно, будто меня уложили всем телом на кровать с гвоздями и плотно прижали к ним. Катя светилась, а я был раздражен. Она выглядела как самый счастливый человек в мире, и я хотел обнять ее, желал заразиться ее болезнью под названием счастье. Но, пока я думал об этом, она взяла свои покупки и ушла вслед за бравой охраной, оставив меня с чувством бесконечного одиночества.

Часы "Монтана” показывали шестнадцать тридцать три. День был длинным, как жевательная резинка. Я истоптал весь магазин вдоль и поперек. Пытаясь посчитать плитку на полу, то и дело сбивался, не пройдя и третьей части площади. В супермаркете стояла суета. Алкаши, бомжи и прочая нечисть в едином рвении с офисными клерками пытались урвать что-нибудь съедобное и покинуть наше захолустье. В обеденное время покупателей бывало так много, что после нескольких часов работы магазин походил на разрушенный склад просроченных продуктов, в котором побывала стая обезьян.

Через двадцать семь минут меня ждал законный перекур, и я точно знал, чем заняться. В подсобке, между половых тряпок и пустых ведер, имелось укромное местечко. Там обычно я дремал. Я относился к сторонникам дневного сна, а вот Елизавета Михайловна — нет. Поэтому в подсобке я спал незаконно. Включив таймер на десять минут, садился на картонку от коробки "ФрутоНяня” и, закрывая глаза, возвращался на остров к мотоциклу, Кате и беззаботной жизни.

В тайном месте я старался как можно быстрее настроиться на нужный лад. В этом деле нужно уметь расслабиться за короткое время, хорошо представить, где я хочу оказаться, а после целиком и полностью отдаться сну. Ни в коем случае нельзя думать ни о чем другом, кроме того, что хочу видеть. А увидеть я хотел лишь свою возлюбленную.

Усевшись на картонку, я сложил руки на груди и, прижав подбородок к шее, закрыл глаза.

Раздался бешеный рев моего мотоцикла. Я крутил ручку газа, заливая движок топливом. По ночным улицам города "Триумф” вез меня к Кате. На дорогах не было людей, только я. Не сомневаясь, что Катя ждет меня и выглядывает в окно, я разрезал потоки встречного воздуха. Проезжая перекрестки на бешенной скорости, я представлял Катю в моей любимой косухе, с дерзкими стрелками на глазах и волосами, собранными в хвост. От нее исходил приятный лавандовый аромат с нотками цитруса. Нас ждал приятный вечер у маяка. Там, в небольшом тайнике, я уже спрятал шампанское и теплые пледы.

Когда я выруливал, в глаза мне бросился припаркованный желтый "Шевроле”, точь-в-точь как в "Трансформерах”. Эта тачка была очень уж подозрительной. Мое сердце затрепетало, как канарейка в клетке. Я остановился у Катиного дома и заглушил двигатель. В воздухе чувствовалось напряжение. Свет в ее комнате был выключен, горели свечи. Сквозь окно доносилась романтическая музыка. Я слез с байка. Следуя к входной двери, прочитал надпись на номере спорткара — "Большой Член”. Нажал на звонок, но вместо "дин-дон” стояла предательская тишина. Музыка в доме вдруг стихла, и в окнах погасли свечи. Я прислонил ухо к двери — из-за нее слышалось едва различимое мычание. Мои челюсти сжалась, а скулы заиграли от злости. Я несколько раз кулаком ударил в дверь, но никто не спешил открывать, лишь усилились глухие звуки. Я понял: что-то происходит неладное. Хрустнув шеей и убрав длинные волосы назад, разбежался и протаранил дверь. Она слетела с петель. Включился свет, и завернутая в одеяло Катя выбежала из комнаты, смотря на меня взглядом испуганного ребенка. Она, едва сдерживая слезы, спряталась за моей спиной, а вслед за ней, застегивая джинсы, нарисовался Молодой, сраный напарник Мордоворота. Охранник оголил зубы в ухмылке и громко засмеялся:

— Откуда ты тут взялся?

Мои инстинкты обострились, мышцы напряглись так сильно, что под кожанкой порвалась черная обтягивающая футболка. Я посмотрел на заплаканную Катю и, издав львиный рык, набросился на довольную гниду. Сжав огромный кулак размером с кувалду, я врезал дятлу в табло, так смачно, что он пролетел через весь дом и вылетел в окно напротив. На всю округу раздался звук битого стекла и тупой грохот.

Где-то вдалеке послышалась воздушная тревога. Катины глаза засияли. Она смотрела на меня как на Геракла, совершившего двенадцатый подвиг.

— Он домогался меня, — заплакала Катя, — всю облапал и стянул одежду. — Она обняла меня. — Хотел надругаться надо мной. Лишить невинности.

— Все хорошо, я рядом! — прижимая ее к груди, сказал я. — Все кончено, я тут.

— Он пробрался через черный ход! — хныкала Катя. — Связал меня, включил музыку и зажег свечи. Я кричала изо всех сил, но меня никто не услышал, а когда я выдохлась, запустил свои лапы мне между ног и уже хотел взять меня, но тут появился ты.

— Антон, еперный театр, Антон! — К воздушной тревоге добавились женские крики и какой-то шум. — Антон, открывай дверь!

— Я сразу узнала звук твоего мотора, я поняла, что ты рядом, и стала снова кричать, а он засунул мне вонючий носок в глотку.

— Выходи давай! — не успокаивался голос.

— Когда ты выбил дверь, он замешкался, и я смогла выбежать к тебе! — Она смотрела влюбленным взглядом. — Я так тебя люблю! Не уходи больше.

Я вздрогнул и резко открыл глаза. Меня пробирал озноб, голова гудела, и я никак не мог сообразить, где нахожусь. По двери часто барабанили, будто случился пожар. У моего лица стояла швабра с длинным ворсом, вокруг были ведра и какой-то хлам. Телефон истерически пищал. Я взял его в руки и понял, что проспал на восемь минут больше положенного и пропустил шесть сообщений от матушки. Мне нужно было вставать и идти в магазин, но не было сил. Хотелось остаться тут, среди тряпок, свернуться калачиком и плакать. Эта проклятая кладовка была единственным местом, где я мог уединиться, но даже здесь мне не давали покоя. Все, кого я знал, от меня чего-то хотели: мать — внимания, Елизавета Михайловна — безупречной работы, а Арбоб и Афшона — выставить шутом, чтобы их жизнь не казалась такой говенной. Меня дергали и требовали каждый свое, но никто не знал, чего хочу я сам. Меня никто не спросил о том, что надо мне! От этого становилось грустно и предательски больно. Острое сверло втыкалось в мои легкие и прокручивалось на высоких оборотах, разрывая плоть. Было сложно дышать, но Елизавета Михайловна плевать хотела на мои чувства, поэтому, когда я открыл дверь кладовой, кричала на меня, используя жуткие слова, о существовании которых я даже не подозревал.

Мне пришлось взять себя в руки. Я ничего не ответил управляющей, лишь кивнул ей и пошел дальше стоять в драном "Дикси”, отпугивая нечисть, желающую свистнуть чекушку.

Последние часы работы я отстоял героически. Наблюдая за секундными точками на часах, уже полагал, что минуты застыли на месте и не планировали идти вперед. Когда я вышел на улицу, горели ночные фонари. Во влажной дымке по сумеречным тротуарам ходили безликие силуэты. Мое тело жалил холодный дождь, поэтому я рысью добежал до метро и через мгновение стоял на эскалаторе. Натянув раритетные наушники, включил самое жесткое дерьмо, что было закачено в моем телефоне — рок-группу "Гробовая доска” — и вместе с солистом начал кричать слова песни "Нож”, пытаясь изгнать своих демонов. Люди не обращали на меня внимания, поэтому я не стеснялся отбивать барабанные партии и демонстрировать гитарный рифф. На перроне я последний раз протянул: "Далеко не уползешь, если под лопаткой нож”, и у меня сел телефон.

Пауэрбанк, о котором я мечтал последнее время, стоил не так дорого, но если старуха найдет еще один гаджет в моей комнате, то учинит неприятный разговор. Она за милое дело рылась в моих вещах и вела учет того, что находится у меня в шкафу, под кроватью и в деревянном комоде, на который я даже пытался повесить замок. Старая Карга легко могла сказать, сколько снеговиков на моих любимых новогодних семейниках и денег в заначке с точностью до копейки. Если чуяла неладное, тут же проводила "воспитательную беседу”.

Мать редко кричала, предпочитая давить. Ее слова не били, они душили, как петля на шее. Ее спокойствие — хуже крика, потому что ее доводам сопротивляться было так же бессмысленно, как учить козу алфавиту. Она без труда выворачивала все таким образом, чтобы я чувствовал себя полным ничтожеством, потом извинялся и в соплях валялся у нее в ногах. Дома я старался не разговаривать много, чтобы ей не за что было зацепиться. Отвечал односложно: "да” и "нет”. Если из моих уст выскакивало чуть больше информации, пиши пропало.

В вагоне метро стояла давка. Я не смог дотянуться до поручней, поэтому попытался повиснуть на людях, чтобы расслабиться после трудового дня, но пассажиры отталкивали меня и воротили нос, как от прокисшей капусты.

Смотреть людям в глаза у меня выходило неважно. Я старался отвести взгляд, предпочитая пялиться на что-то неодушевленное. Если меня кто-то пристально разглядывал, я ощущал себя голым, будто дрянные зеваки видели мои складки на животе и обвисшую грудь с жировыми прослойками.

Обычно я смотрел на пол, изучая обувь людей вокруг. Мне нравились те, кто носил кроссовки "Найк Эйр Макс” или хорошо начищенные ботинки с острыми носами. Я даже вывел кое-какие закономерности: девушки, например, в лодочках или в невысоких сапожках были куда приветливее стерв в казаках. Больше всего меня пугали мужики в говнодавах или хозяева мокасин с голой щиколоткой — эти были самыми задиристыми. Они могли толкнуть плечом или специально дернуть за волосы. В таких случаях я ничего не отвечал, лишь вжимал еще глубже голову в плечи и старался уйти в другой конец вагона. Мать говорила, что я слабенький, в породу отца. По его линии все имели щупленькое телосложении ростом "два вершка от горшка”. А вот ее казачий род — другое дело, сильные и храбрые братцы, но от казаков мне достался кукиш с маслом и редкий клок волос между лопаток.

Старая Карга все время говорила, что без нее я бы пропал. Себя она тоже не сильно жаловала. Вертела головой, как старая курица, и стонала, что была полной дурой, раз вышла замуж за такого хлыща, как отец.

"Горе мне, горе, муж никудышный и его сын такой же”, — все время причитала она.

Говорила, что терпит меня от безысходности. Занимается мной только для того, чтобы совесть не мучила. Повторяла, что давно бы следовало оставить меня одного в квартире, а самой уехать в дом престарелых. Охала на всю хату: "Вот что соседи скажут? Оставила сына-дурака на произвол судьбы. Вырастила кабана, а воспитать нормально забыла, да тут еще бросила его на старости лет. Горе мне, горе. Что же делать — ума не приложу. Живу в заточении, никакой свободы. Все о сыне думаю, а он — дурак неблагодарный, даже воды матери не поднесет, только о себе думает”.

От таких речей становилось муторно, внутри все сжималось, словно кто-то выкручивал меня, как половую тряпку, не оставляя и капли сил.

Ноги отказывались нести меня домой. Как будто чужие, не слушались и стояли на месте, точно приросшие. Даже противному дождю я радовался больше, чем встрече с матерью. Не хотел слушать ее нотации и присказки про отца да про недуг свой. Бывало, у меня получалось тихо пробраться в дом. Разуться, забежать в ванную, передернуть и быстренько улечься в кровать, пока она "Пусть говорят” смотрит. А если зайдет ко мне, я уже сплю. Пыхтит тогда, но не будит. И на том спасибо. Только пронюхала гадюка мой замысел и стала ждать меня с выключенным телевизором ко времени, а если я опаздывал, то названивала упорно, пока телефон не сядет. А если она, не дай бог, дозвониться долго не могла, то разговор будет — мама не горюй. Все мозги съест чайной ложечкой. Спать не даст, нотаций три тома прочтет, но не успокоится.

Я аккуратно вставил ключи в замочную скважину и открыл входную дверь. В доме было столько же звуков, сколько и на кладбище ночью. В воздухе чувствовалось такое напряжение, что, если зажечь спичку, квартиру разнесло бы в щепки. Это не к добру.

"Может, умерла?” — подумал я и тут же отругал себя за такие мысли.

— Пришел, — металлическим голосом сказала мать.

"Жива”, — подумал я и расстроился.

— Телефон отключен, еще и опаздывает.

Я разулся и зашел в комнату. Старая Карга стояла у окна спиной ко мне. Что-то высматривая, она подозрительно молчала. Я хотел было быстренько уединиться в ванной, как услышал ее хлесткое:

— Антон!

Если мать называла меня Антоном, дела плохи. Меня затрясло, и тут же вспыхнул единственный рефлекс — убежать, но я знал, что, если я поддамся ему, будет только хуже. Тишина, которую она сохраняла после каждого слова, била сильней мокрого полотенца, связанного в узел.

— Звонила Елизавета Михайловна, — не поворачиваясь, сообщила мать.

Я стоял как вкопанный. Боясь пошевелиться и издать хоть какой-то звук.

— И знаешь, что она поведала?

Я молчал и переминался на месте. Мне захотелось поднять руку ко рту, чтобы укусить ноготь, но Карга развернулась и впилась в меня таким взглядом, что я задержал дыхание. От кончиков пальцев ног до макушки пробежал холодок. Я почувствовал, как мой правый глаз заморгал, а шея стала бетонной, я не мог даже кивнуть в ответ.

— Она сказала, что ты спал на работе. — Хрычовка села на диван и закрыла лицо руками. — И что не собирается воспитывать взрослого мужика. Говорит, чтобы ты больше не приходил в магазин. Все выплаты придут на карту, а заявление оформят задним числом.

Мне стало сложно дышать.

— Я еле-еле тебя пристроила по знакомству, через Лизочку, а ты чудишь. Спишь на работе. Плевать ты хотел на все, что я для тебя делаю. Я к людям на коленях ползу, прошу за Антошу, а он вот что делает. Спит! — Она залилась слезами.

Меня точно засунули в огромной улей, где пчелы принялись жалить меня в грудь. Да так мерзко, что тело покрылось невидимыми волдырями, которые невыносимо зудели. Мать рыдала и, видя, что я стою как вкопанный, стала выть еще громче.

— Ну что ты стоишь? Неси скорей валерьянку матери и столовую ложку сразу давай.

Я засуетился. На полусогнутых побежал на кухню. Я открыл холодильник. Валерьянка стояла на двери среди других лекарств Старой Карги. Пила она, в основном, таблетки для сердца, говоря при этом, что сердце у нее больное из-за меня.

— Горе мне, горе. Вырастила бездельника на свою голову, — рыдая, приговаривала мать.

Я поднес столовую ложку к ее лицу и накапал успокоительного до самых краев.

— Ну ничего, Антоша, ничего, — проглотив одним махом валерьянку, сказала Карга. — Я договорилась с Валеркой, его сын тебя пристроит. Будешь курьером работать. Ничего. Справишься. Там тебе не дадут поспать. Будешь портфель на плечах таскать, заработаешь матери на лекарства.

— Да, мама, да! — то ли от радости, то ли от горести сказал я.

Мать глубоко дышала и держалась за грудь.

— Может, оно все и к лучшему? — качая головой, заметила старуха. — Валеркин сын говорит, что работа несложная, а зарабатывать будешь аж сорок тысяч. Говорит, нужно будет хорошо стараться, а то выкинет за шкирку. Ты же будешь стараться? — Она грозно посмотрела на меня. — Не оставишь мать на погибель?

— Не оставлю, матушка… — ответил я и полез к ней в объятия.

Старуха сперва не хотела меня принимать, но потом растаяла от моей нежности и прижала к сердцу, даже погладила по голове.

— Мать тебя не бросит, и ты мать никогда не забывай. Вот когда помру, похорони как следует, со всеми почестями, и чтоб венок был красивый, понял меня?

Я закивал и почему-то тоже расплакался.

— Ну все, Антош, все. Мамка рядом, а если мамка рядом — все будет хорошо, потому что кровь казачья течет в жилах, а казаки народ крепкий. — Она еще раз погладила меня по голове и оттолкнула. — Ну ладно, иди раздевайся, ужинать будем. Я котлеток твоих любимых нажарила. Завтра тебе на работу, нужно быть в форме, чтобы все как у казаков было. Понял, сынок?

Я снова энергично закивал.

— Давай купайся, только хорошенько, а то Лизочка сказала, что ты пахнешь, как старые носки. — Она засмеялась. — Ну ничего, я там мыло новое купила. Ты им сам искупайся и джинсы со свитером им же добренько потри, а то на новой работе что плохое про тебя подумают. Антоша, сорок тысяч на дороге не валяются, ты меня понял? Иди занимайся делами, а я пока котлетки твои любимые разогрею.

Сняв с себя одежду, я последовал в ванную. Пока текла вода, смотрел на себя в зеркало. Внутри меня бушевали смешанные чувства, от сильной любви к старухе до бесконечной ненависти. И это меня убивало.

В грязном зеркале отражались мои уставшие глаза. Лицо было морщинистым, кожа дряблой. Верхняя губа торчала как козырек, а второй подбородок висел почти до середины шеи. Давненько я себя не разглядывал, и то, что я видел в отражении, меня совсем не порадовало.

Был ли я живым и вообще, жил ли я? Может, это все сон? Вдруг на райском острове я не сплю, а засыпая там, оказываюсь здесь, со Старой Каргой и вонючей валерьянкой?

Я не хотел купаться, я не хотел жрать сраные котлеты, мне хотелось одного — уснуть, чтобы очутиться на острове и найти утешение в объятиях любимой девушки. Подумав о Кате, я захотел передернуть. У ржавой раковины с желтыми потеками закрыл глаза и вспомнил ее образ сегодня в магазине. Я так жадно старался удержать в памяти изгибы ее тела, что картинка тут же отчетливо предстала передо мной, будто все происходило наяву. Трогая себя внизу, я представлял, как с Кати слетает пальто, обтягивающая блузка, брюки и трусики. Я ярко видел, как она, абсолютно голая, смотрит на меня.

Старая Карга стояла за дверью. Я чувствовал ее присутствие, поэтому сделал напор воды посильней и ускорил движения рукой. На секунду открыв глаза, заметил свои желтые зубы и белый язык, касающийся верхней губы. Причмокивая ртом, я глубоко дышал и снова провалился в мир фантазий. Катя крутилась вокруг меня и целовала во всех возможных местах. Я представил, как ее бархатная грудь трется об мою. Стало влажно, настолько, что я забился в судорогах, спустил напряжение и выключил воду.

Лезть в наполненную ванну я не желал. Вместо этого закрыл крышку унитаза и плюхнулся на него, как на царский трон. Впервые за день я смог посидеть. Хотелось привести мысли в порядок, собрать их в кучу. Не видя просвета в своем дрянном существовании, я не желал оставаться здесь, в этом сером мире. Если бы только мне можно было остаться во сне, на своем идеальном острове, где я хоть что-то из себя представляю, что-то имею и кому-то нужен, кроме старой матери. Где я хорошо выгляжу, уверен в себе и бесстрашен. Но такое было невозможно.

Этот мир — та еще дыра, и, кажется, я на самом ее дне. Я сидел на толчке — огромный, беззащитный слюнтяй. Меня бесил собственный гнусавый голос, жирное тело и все вокруг. Никто не относился ко мне хоть с малейшим интересом. У меня никогда не было друзей и приятелей. Ни на одной работе я не задерживался больше двух месяцев и, кажется, поработал всем, кем только можно: от помощника плотника до продавца мороженого. Везде за меня договаривалась Старая Карга, а потом попрекала, что я неблагодарный сын. Ей было наплевать, что я живой человек и что-то чувствую, а чувствовал я только лишь агонию.

Соседский ребенок пытался что-то сыграть на пианино. Я лежал на жестких пружинах, которые впивались в спину. Кровать еще не высохла и дурно воняла мочой. Комнату освещал экран мобильника, который показывал короткие ролики в ТикТоке и девчонок в Тиндере. Сквозь звуки гаджета и игру соседского неумехи доносился шум телевизора и болтовня старухи:

— Ну ты же знаешь Антошу, что из него выйдет? Он ведь недалекий, как его папаша. Оставил нас, а вы крутитесь как хотите.

Я попытался не слушать ее треп, включив новый выпуск "Что было дальше”, но в паузах, когда зрители смеялись, слова все же доносились до меня.

— На трех работах работала, чтобы вырастить его, а он и ни капли не благодарен, молчит постоянно, а если что скажет, так только "бу-бу”. Гундосит сильно! Ага! Да! Ему аденоиды удалили. Проблемный ребенок. Намучилась с ним, и за какие только грехи мне эта ноша? Чем я перед Богом провинилась?

Я бы с удовольствием залег на боковую, но сна не было ни в одном глазу. Проклятый закон подлости: когда нельзя было спать, я спал за милую душу и в метро, и среди тряпок в кладовке, а сейчас, на своей собственной кровати — не до сна.

Вечером обычно спалось хуже, чем утром перед работой. Если проснуться по будильнику или по требованию Старой Карги, а потом выкроить десять минут и поспать еще — это время приносило больше всего радости. Самый сладкий сон — двадцать минут до работы или пятнадцать по дороге на нее, или пять во время. Чем ближе к работе, тем слаще сон.

Я посмотрел на время — двадцать один тридцать пять. Если проворочаться еще хотя бы полчаса, то шансы на то, что я не высплюсь, сильно возрастали. Мне этого совсем не хотелось. Воткнув шнур зарядки в телефон, положил его под подушку и, зажмурив силой глаза, попытался подумать о чем-то хорошем, настраиваясь на встречу с Катей и на добрую прогулку по морскому побережью своего собственного острова.

Как в лифте я спустился в мир сновидений, иногда останавливаясь на неприятных этажах своих воспоминаний. Разговоры со старухой, упреки и выговоры всех директоров, что отрывались на мне как только могли и которых я повидал больше, чем покупателей кассир Макдоналдса. Я не претендовал ни на какие награды, но простую истину все же уяснил: думать о чем-то хорошем приятней, чем думать о чем-то плохом, а о плохом думать куда легче, чем о хорошем. Я валялся в обосанной кровати, укрываясь колючим одеялом из верблюжьей шерсти. Матрас давил в бока, вокруг стоял шум. Однако я не замечал этих неудобств — меня грела мысль о том, что я скоро окажусь на острове, оседлаю железного приятеля и встречусь со своей любовью.

Мне точно надели кастрюлю на голову и ударили половником, так она гудела. Я открыл глаза. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, где я нахожусь. Гостиная.

"Неужели я снова пришел спать к старухе?” — подумал я и вспомнил ночной кошмар. В висках чувствовалось сердцебиение, а подо мной — мокрый след. Кажется, я сходил по-маленькому на диван матери. Это к беде. Краем глаза я попытался посмотреть, лежит мать рядом или нет? На диване ее не было. Она сидела на табуретке и, не моргая, изучала меня осуждающим взглядом. Старая Карга походила на статую. Сверлила взором и молчала. Ее слова недовольства приносили меньше неудобств, чем издаваемая ею тишина. Она покачала головой и встала, чтобы скрыться на кухне. Мать перемещалась по квартире, противно шаркая тапками. Когда она удалилась из комнаты, я почувствовал дикую вину, и мне тут же захотелось побежать вслед за старухой, чтобы извиниться. Я захотел сбросить с себя это паршивое чувство. Вскочив с кровати, стал бить себя по лбу. Слезы потекли сами собой.

— Извини, извини меня. Мам, извини, — повторял я, топая по полу босыми ногами. Трусы прилипли к бедрам, отчего было еще противней.

— Мне приснился кошмар, мам, приснился кошмар!

— Хватит, Антон, — железным голосом сказала мать. — Иди купайся, ешь и ступай на работу.

— Ну, мам. Извини, что я помочился на твой диван. Извини, — я бил себя по лбу и выл, как сирена скорой помощи.

Мать молчала и ставила посуду с едой на стол так громко, что этот звон ругал меня сильней любых слов.

— Я сказала: купайся, ешь, уходи! — отчеканила старуха.

Я склонил голову и, волоча свое тело в ванную, продолжал бить себя по лбу. Слезы и сопли текли рекой. Я никак не мог успокоиться и сбросить то, что я чувствовал. Вина торчала длинным кинжалом в груди. В зеркале на меня смотрело сопливое ничтожество. Мешки под глазами набухли, лоб стал красным, а губы дрожали, будто я провел ночь в морозилке.

Хозяйственное мыло плохо мылилось и издавало дурной запах, но вариантов не было. Я натер им волосы, тело и застирал этим же мылом трусы.

Почистив зубы пастой "Новый жемчуг”, я почувствовал себя немного легче. Сегодня у дверей ванной мать меня не караулила. Всякий раз, когда я набедокурю, она сторонилась меня и молчала. Я тихо проскользнул в свою комнату. Надел трусы и спортивные штаны "Адидас” с вязаным свитером.

Если бы не новая работа, я бы постарался уйти тихо, не встречаясь со Старой Каргой — так было бы легче — но я не знал, куда мне ехать и что делать. Собрав волю в кулак, двинулся на кухню. За столом с опущенной головой сидела мать. Меня охватил приступ раскаяния?

— Мам, — присаживаясь на табуретку, сказал я, накрыв ее руку своей.

На крупное тело старухи был натянут засаленный халат. На открытых участках кожа уродливо висела и напоминала, что мать совсем не молода. Ее здоровая родинка на правой щеке с годами покрылась мелкими волосками, и от былой красоты остался кукиш с маслом. Хотя в девицах бабка выглядела хоть куда. Об этом мне рассказали ее фотографии. Большая грудь, тонкая талия и острые черты лица. Смотря на старуху сегодня, я с трудом верил, что молодая девушка на фото и мать — один и тот же человек.

Когда ее матушка умерла, царство ей небесное, отец запил и не уделял ей никакого внимания. Тогда юная Карга решила, что не может оставить его в беде, и из-за этого нянчилась с ним, пока тот не помер. Когда матери было двадцать шесть, деда не стало, тогда она занялась личной жизнью и встретила отца. В тридцать они расписались, а в тридцать один появился я. Старуха частенько вспоминала молодость, родителей, но размусоливать эту тему не желала.

— Извини меня, — мой голос имел ласковые нотки, которые открывали сердце матери.

— Ну что мне твои извинения? Как мне теперь спать на мокром диване?

Старуха размякла, ее стальной голос стал легче, в нем зазвучала мягкость. Меня отпустило.

— Хочешь, я вынесу диван на балкон? Он там быстро высохнет. Глянь, какое солнце сегодня, такая теплая погода, листья желтые, золотая осень. Мам, ты же любишь такую осень?

— Не заговаривай зубы, лучше ешь и слушай про свою новую работу.

На столе стояла холодная яичница, два бутерброда с маслом и сыром.

— Тебе налить чай? — я встал со стула и зажег газовую плиту.

— Вот хитрый лис, как подлизываешься, а? — пробурчала Карга. — Обычно не замечаешь мать, а стоит нашкодить, так сразу: "Мам, налить чай?” Если бы не твои проделки, так вообще про мать забыл бы…

Я ничего не ответил, пропустив мимо ушей нравоучения старухи. Дождался, когда закипит чайник. Налил кипяток в граненые стаканы. Поставил их в подстаканники, которые мать стырила в поезде Москва — Сочи. Чайный пакетик "Принцесса Нури” моментально раскрасил воду в бордовый цвет и, положив три ложки сахара матери и пять себе, я вернулся за обеденный стол.

— Будешь ты работать в какой-то там "Еде”, — громко отпив чая, сказала мать. — Валерка говорит, ничего сложного. Таскай портфель туда-сюда, и все. Ты вон какой бугай, тебе вообще легко будет. — Она смерила меня взглядом. — Так еще велосипед дадут, не работа, а загляденье! Говорит, телефон у тебя есть, им и будешь пользоваться, только надо какой-то поварбук. Знаешь такое?

— Пауэрбанк? Конечно знаю! — воскликнул я. — Я давно о таком мечтал!

Я так сильно обрадовался, что мне захотелось вскочить и расцеловать мать. Я вспомнил, как она принесла домой "Денди”. Сыну ее подруги подарили "Сегу” на день рождения, а она выпросила у него для меня "Денди”. Ума не приложу, как у нее это вышло, но от радости прыгал я до потолка. Хотя на дворе было лето, мне почудилось, что наступил Новый год, и я уверовал, что Дед Мороз существует и это его проделки, так я был счастлив. Карга редко разрешала мне играть в приставку, утверждая, что эта шарманка портит телевизор и мозги. Но после того, как заканчивал с уроками, она все же давала "добро” полчаса порубиться в Марио.

— Я же давно мечтал о нем!

— Мечтал, значит? — отпив еще немного чая, спросила старуха.

— Мечтал!

— Тебя с работы выперли, ты мне диван обоссал, а вместо того, чтобы поставить тебя в угол, мне нужно еще какой-то поварбук купить, о которым ты давно мечтал. Правильно? Ты, случаем, с Валеркой не сговорился там? Что это вы учудили? Сговор?

— Откуда я знаю твоего Валерку?

— Откуда-откуда? Он же заглядывал к нам, когда ты под стол еще ходил, с работы с моей водила. Че, забыл, хочешь сказать? Не созванивался с ним? Ничего не просил? Не уговаривал родную мать обмануть? Отвечай!

— Да не знаю я твоего Валерку. Если не хочешь — не покупай мне пауэрбанк, тогда и работать мне не нужно.

Мать навострила на меня свой взгляд и пристально посмотрела, не отведу ли я глаза. Не отвел.

— Так, хорошо, рассказывай, что за шарманка такая — поварбук?

— Это зарядка для телефона, чтобы заряда на больше времени хватало. Если я буду доставкой заниматься, то телефон мне нужен, чтобы маршруты прокладывать, вот зарядка к нему и нужна.

— Так, Эйнштейн, держи тыщу, — мать отставила стакан с чаем и запустила руку себе под бюстгальтер. — Валерка говорит — тыщи хватит на твой бук. — Она немного покопалось у себя около груди, отыскивая нужную бумажку. — Ох, что чудишь, а? Только попробуй мать подвести, я ж тебя удавлю! — и с этими словами бросила деньги на стол.

Я проглотил последний кусок холодной яичницы и отставил тарелку в сторону.

— А вот адрес, — Старая Карга достала из кармана фиолетового халата помятую бумажку, — и телефон сына Валерки. Позвони ему, как будешь на месте, — она еще раз пристально посмотрела на меня и кивнула на выход.

Я тут же встал с места и пошел в коридор мимо старых, но горячо любимых матерью сервантов с хрусталем. Каждому моему шагу вторил звук стекла и скрип деревянных половиц. Карга провожала меня взглядом.

— Ох, орел, — протянула она. — Здоровый жлоб, а у матери все деньги берет, а? Вот кто бы знал, на смех бы поднял.

Я хотел было ответить, что деньги мои, и это я ей их отдал. Но сдержался, потому что не хотел выслушивать лекцию о том, что она платит за жилье и покупает продукты.

"А на какие шиши?” — подумал я ее голосом.

Новая работа располагалась недалеко. Чтобы добраться до нее, даже не нужно было спускаться в подземный зверинец. На улице гуляла осенняя хандра, и, кажется, я ее подцепил. Музыка в наушниках не выручала, да и мысли о сне не приносили былой радости. Я ощущал себя полным ничтожеством, у которого нет ни единого объяснения — для чего терпеть этот ад? Меня не привлекала идея оставаться официантом чужого счастья, а своего за всю жизнь я так и не почувствовал. Редкие светлые моменты не могли переплюнуть годы тоски.

Кинчев в ушах пел про веретено, а я думал о цифре одиннадцать из сна. Чутье подсказывало, что оно что-то значило и имело какой-то вес — только какой?

Навигатор на телефоне показывал — до пункта назначения осталось две минуты. Я снял наушники, и нескончаемый шум проезжающих мимо машин заменил песни группы "Алиса”. В Москве почти невозможно скрыться от невыносимого звука трения шин об асфальт и сирен скорой помощи с полицией на пару. Город был пропитан этим бесконечным гудением. В пять утра на Ленинском проспекте под моим окном движение было такое же, как и в семь вечера, когда все возвращались с работы. Я вырос в колыбели этого тарахтенья.

— Сергей Валерьевич? — после длинных гудков спросил я.

Я стоял по адресу, что нацарапала старуха на мятом клочке газетной бумаги.

— Да, — коротко ответил мужчина.

— Это Антон, от Валерия Дмитривича, мне…

— А, — перебил мужчина, — ты уже тут?

— Да, — я посмотрел на бумажку с адресом: проспект Вернадского, 127. Рядом была напечатана статья про Галкина и его детей.

— Обходи дом со двора, — сказал он и положил трубку.

Сергей Валерьевич стоял в окружении гастарбайтеров из Таджикистана в желтых плащах. У всех на плечах висели огромные рюкзаки с надписью "Яндекс. Еда”, лишь начальник сохранял вольный стиль в одежде, что делало его еще выше по званию. На вид он был моих лет. Невысокий мужчина с редкой седой бородой и лысиной до самого темечка. Волосы на его голове раздвинул Иисус, так же, как воду в священных писаниях. Он носил широкие джинсы и поверх вязаного свитера потертую кожанку. Недалеко от импровизированной сходки стояли прикованные велосипеды, на которых по всему городу разъезжают доставщики разных мастей. Я подошел к шефу и принялся изучать обувь присутствующих.

— Я не знаю, что там пообещала твоя матушка моему бате, но тот дал твердое наставление пристроить тебя, — отводя меня в сторону, сказал Сергей Валерьевич. — Херовая это затея, но против батьки не попрешь, лучше сразу застрелиться. Выкладывай, пауэрбанк купил?

— Не купил. Торопился.

— А что с голосом?

— Перегородку оперировали.

Сергей Валерьевич покачал головой, то ли от жалости, то ли из-за моего внешнего вида.

— Ты где костюм раздобыл? Я в школе девок в таком же щипал.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

— Телефоном пользоваться умеешь?

Я кивнул.

— Сейчас я принесу плащ, рюкзак и выдам велосипед под роспись, а ты пока скачай "Яндекс. Доставка” и зарегистрируйся. Медкнижка есть?

— Дома.

— Завтра чтоб принес, пока работаешь так. Что делать, знаешь?

— Возить еду.

— Чертов гений, — шеф ударил меня по плечу. — Рабочий день восемь часов, выполнять должен не меньше одного заказа в два часа, в день минимум четыре доставки. Больше — хорошо. Меньше — штраф. Понял?

Я кивнул.

— Оформишь самозанятого у себя в онлайн-банке, туда будут приходить деньги. Понял?

Я снова кивнул. Он подошел ко мне поближе и принюхался.

— Ты на рыбном рынке был?

— Нет.

— Воняешь хуже, чем протухший карась. В следующий раз унюхаю — штраф. Вопросы есть?

Мне стало как-то неловко, поэтому я предпочел вопросов не задавать, хотя они были и касались возможности вздремнуть днем.

— Ну вот и здорово, — он снова похлопал меня по плечу. — Уж не знаю, что твоя матушка наплела бате, но инструктаж ты получил как вип-клиент. У тебя, кстати, такие будут, улыбайся им как следует, получишь хорошие чаевые.

Я неуверенно натянул улыбку, но шеф лишь покачал головой.

— Хорошо, приятель, купи себе пауэрбанк, — он указал на "Связной” через дорогу, — а затем возвращайся в офис, выдам тебе инвентарь.

Я так легко управлял велосипедом, что складывалось представление, будто езжу на нем каждый день. Ветер обдувал лицо и гулял в распущенных волосах. Высунув язык, я улыбался широко, как собаки, выглядывая из открытых окон автомобиля. Я и не мог подозревать, что простая езда на электрическом велосипеде способна впечатлить. Восторг, смешанный с чувством бесконечной свободы, заставлял подпрыгивать на мягкой сидушке. Из велика я выжимал максимум. Он оказался шустрым, и от этого кружило голову.

К слову сказать, я сам удивился тому, что у меня хорошо получалось управлять этим зверем — своего у меня никогда не было. На чужом велике я ездил три-четыре раза в жизни. У соседа по этажу, Миши, на балконе стояла красная “Кама”. Он сделал ней сумасшедший апгрейд. Прикрепил к переднему колесу прутья от настольного хоккея, чтобы они торчали по бокам от колеса, как две антенны. Украсил мехом руль и обрезал заднее крыло, предварительно избавившись от старперского багажника. А еще он где-то нашел динамо-машину, которая включала фонари спереди и сзади. Миша выгонял на улицу свой велик очень редко, а когда катался по местным окрестностям, то все ребята со двора пялились на него с открытым ртом и мечтали о таком же.

Под одобрительные кивки моей и его матери, он, оскалив зубы и вжав голову в плечи как черепаха, уступал возможность покрутить педали и мне. Чтобы проехать три метра на его “Каме”, мне пришлось разбить коленку, локоть и фонарь на руле.

Спустя пару дней и несколько оплеух от Миши, под восторженные крики матушки я все же смог поймать равновесие и проехать несколько кругов у дома. Моему восторгу не было предела. Я не мог поверить, что способен ехать на двух колесах без посторонней помощи. Интенсивно крутя педали, я чувствовал себя скворцом, вырвавшимся из душной клетки. Велосипед сам вез меня вперед, а я лишь подруливал и давил на педали. Расставаться с "Камой” я не стремился. Меня опьянила соблазнительная мысль — уехать со двора и проехаться по гладкой дороге. Караван автомобилей проносился мимо, а я несся на "Каме” куда глаза глядят, позабыв обо всем: о матери, об уроках и проблемах в школе. Мне не было дела до обидных прозвищ, которыми меня дразнили: Фед, Жир, Сопля, Дитё-дебил, Корешок и самое обидное — Диги, от полной клички Дегенерат.

Я мчал на чужом велике не зная усталости. Крутил педали, веря, что мне не нужно возвращаться назад, что теперь я предоставлен только себе, что есть лишь я, скорость и окрыляющий ветер.

Несмотря на то, что я приехал раньше времени, в "Теремке” заказ уже стоял собранным. Блин "Илья Муромец”, блин "Карбонара”, сырники и медовый сбитень — все это я убрал в рюкзак и быстрым шагом вернулся к велосипеду. Непродолжительная разлука с ним разожгла радость новой встречи. Он назывался "Транк-18”, был способен развить скорость до тридцати пяти километров в час, а максимальный запас хода составлял аж пятьдесят километров. Выдерживал велосипед нагрузку до ста восьмидесяти килограммов. Прочитал я эти характеристики, пока стоял на долгом светофоре. Мне не терпелось ездить на моем новом друге снова и снова, и когда возникали заминки, я не знал, чем себя занять. Старался провести время с пользой.

Радость от первого выполненного задания меня воодушевила, и свой рабочий день я гонял по заказам как одержимый.

Когда на экране появилась надпись, что смена закончена и пора возвращаться в офис, я расстроился так же сильно, как утром, когда меня разбудила старуха. Будто это все был очередной сон и Карга не дала его досмотреть.

— Антон, ты поставил новый рекорд среди салаг, — ударив меня по плечу, заметил Сергей Валерьевич. — Мать будет гордиться тобой!

Я не слышал слов шефа; смотря мимо него, я думал о "Транке-18”. Велосипед стоял за крепким мужчиной и привлекал меня так же, как Катя, когда заглядывала в "Дикси”. Формы и стремительный характер “Транка” не отпускали моих мыслей. Я испытывал печаль из-за того, что мне нужно оставить его, а самому пойти домой в обоссанную комнату смотреть ТикТок.

— Твой взгляд похож на взгляд моего сына. Ему четырнадцать, и он так же, как ты сейчас, смотрит на игровую приставку, о которой мечтает второй год, — он убрал руку с моего плеча и повернулся к "Транку”. — Понравился велик, а?

Я по традиции кивнул. Удивительно, как Сергей Валерьевич все подмечал.

— Ну ничего, завтра придешь на работу и утрешь нос даже бывалым доставщикам. Антоша, мать тобой гордиться будет. Да?

Я кивнул.

— И велосипед тебя будет ждать со стопроцентным зарядом. Целый день будешь рассекать на нем и делать людей радостными!

Я улыбнулся, и шеф в ответ ударил меня несколько раз по плечу.

— Ну ступай, матери передавай привет.

Домой я не шел, а плыл по асфальтовым рекам. В животе поселились насекомые, которые щекотали меня своими лапками. Мое тело было воздушным, как сахарная вата. Несмотря на то, что на улице потемнело, я ощущал тепло невидимого солнца. От разговора с шефом мои щеки стали румяными. Проходящие мимо меня люди на удивление были приветливыми и дружелюбными. Мне не хотелось рассматривать их обувь, меня интересовали их лица и глаза. Наушники без дела висели на шее, и мне не хотелось ничего слышать, кроме звуков города.

В квартиру я впервые за последний год зашел без опаски. Я не переживал о том, что скажет мать, станет ли она меня пытать допросами или наградит холодной тишиной.

Сегодня мать не смотрела телевизор на всю громкость и почему-то не сплетничала с подругами на ночь глядя. Старуха лежала у себя на диване тише мыши. В этой непривычной обстановке я хорошо различал тяжелый стук своего сердца. Кто-то внутри под грудью бил резиновой кувалдой. Сон задерживался. Он где-то шлялся и совсем не торопился меня навещать.

Я ворочался по всей кровати, то и дело перекатываясь из угла в угол. Заворачиваться в одеяла как гусеница или накрывать голову подушкой не имело смысла. Меня захватили дурные мысли и не давали возможности подумать о чем-то хорошем, не позволяли настроиться на сон. Я пробовал представить Катю, мотоцикл и райский остров с высокими пальмами, но ничего не выходило.

Стоя на носочках, я помочился в раковину, а потом спустил воду на случай, если старуха подслушивает, чем я занимался. В кровать я вернулся с наковальней вместо головы. Голая спина неприятно прилипала к простыне. Я попробовал забыть, что мне только что приснилось, но события сна ясной картинкой стояли перед глазами. Ночью было особенно сложно удержать равновесие. Если я просыпался, то засыпал не сразу. Немногочисленные доспехи падали, обнажая раны, и те зудели, не давая покоя. Мысли по очереди залетали в мыслительный барабан, и я крутил его, пока на смену обсосанной идее не заявлялась следующая. В эти мгновении я чувствовал себя неважно.

Дурные мысли как укус крокодила. В программе "В мире животных” по ОРТ показывали: если здоровенный аллигатор схватил за лапу антилопу, то пиши пропало, он точно утащит ее на дно. Так и паршивые мысли тянули на дно, словно они крокодил, а я антилопа.

До утра я промучился в агонии. Мозг съедал сам себя, переваривая поток мыслей в разъедающей кислоте. Я провел ночь в атомном реакторе и чудом выжил. Когда мать проснулась и подала признаки жизни у себя в зале, часы "Монтана” показывали полседьмого. Я убрал их в сторону, и у меня получилось покемарить. Погрузившись в зыбучие пески бесформенной темноты, я смог урвать полтора часа сна. И это время пролетело как одна секунда.

— Антоша! — Старая Карга аккуратно гладила меня по ноге. — Вставай.

Я так не хотел открывать глаза, что резко схватился за одеяло и, накрывшись им с головой, прижался к стене.

— Ну хватит, вставай давай! Завтрак готов. — Мать отпустила мою ногу и ушла из спальни, оставив меня наедине с собственной беспомощностью перед ленью.

Я еще сильней зажмурился и стал представлять себя на черном мотоцикле. Темнота рассеивалась, и я вернулся на остров. Он выглядел так, как будто тут прошла Вьетнамская война. Обугленные стволы пальм тянулись к небу, трава превратилась в пепел, а мой дом в руины. Тут произошло что-то чудовищное, и сердце глухо забилось в груди, отдавая в голову. Кто-то испепелил последнее, что меня грело — мой райский уголок. Я стиснул зубы и сжал кулаки. У меня не оставалось никаких сомнений — это Старуха нашла какой-то способ прийти сюда и нагадить. Она знала, что остров Пхи-Пхи — единственное место, докуда не способна дотянуться. Мое личное пространство, неподвластное ее воле. Но она как-то смогла найти его. Найти и уничтожить.

— Антон! — меня оглушил голос матери, и я очнулся в квартире.

Надо мной нависла Карга. Ее лицо представлялось мне еще ужасней обычного. Глубокие морщины, кривая ухмылка и черные глаза, наполненные ненавистью и злобой.

— С тобой все в порядке?

— Отвали от меня, старая кошелка, — я толкнул мать ногой, и она улетела из комнаты. Упала на задницу и заорала так громко, что стекла ее любимых сервантов завибрировали. Кто-то из соседей тотчас затрезвонил в дверь. Я в панике вскочил с кровати в мокрых трусах, не зная, что делать: успокоить Старуху или открыть дверь? Внутри все сжалось, я, схватившись за голову, стал бегать вокруг Старой Карги, будто она новогодняя елка, а я нарядный зайчик с картонными ушами.

— Что там у вас случилось? — прозвучал глухой голос Тамары Тимофеевны.

— Томочка, — крикнула мать, — этот идиот задумал меня убить.

Звонок во входную дверь сменился ударами. Я застыл на месте, пытаясь сообразить, что делать дальше. Я был зажат между воем матери и глухими ударами, доносившимися из коридора. Карга жмурилась от боли и держась за бедро, пыталась приподняться.

На балконе висели постиранные джинсы и шерстяной свитер. Под дикие вопли я стянул одежду с сушилки и надел ее поверх мокрых трусов. Мне не хотелось и секундой дольше оставаться в этом сумасшедшем доме. Я желал выбежать на улицу и стряхнуть с себя все то дерьмо, которым был испачкан. Ненависть покусывала мои внутренности, и, чтобы избавиться от этого гнойного чувства, я должен был разнести весь дом. Руки чесались, но вместо того, чтобы дать им волю, я нашел в шкафу коричневую плащевку. В последний раз глянув на съежившуюся Старуху, которая покрывала меня матерными словами, я открыл дверь

Эксперт по запахам Тамара Тимофеевна чуть не ударила меня по лбу. Она вцепилась в меня взглядом и стала поносить похлеще матери. Ее крики сопровождались брызгами слюны изо рта. Говорила она не обо мне, и не о покалеченной Карге, а о том, что ей пришлось долго стучать в дверь. Пока я спускался по лестнице, проклятия соседки неслись мне вслед до первого этажа. Оставляя за спиной пролет за пролетом, я выслушал краткое содержание своей жизни и упоминание ужасного запаха в моей комнате.

Улицу накрыл плотный туман. Железная дверь закрылась за спиной, отгородив меня от того кошмара, что творился в подъезде.

Погодные условия не позволили дать велику ощутимого дрозда. Я боялся, что при такой видимости собью кого-нибудь. Играть в боулинг живыми людьми я не планировал, поэтому ехал аккуратно, на средней скорости. И, даже несмотря на это, оказался на адресе раньше времени.

Величественное здание серого цвета вырастало из земли и, прорезая слой густого тумана, уходило высоко в небо. Сооружение всем своим видом заявляло о том, что в этом доме живут ядовитые люди. Те, кто жалил своим положением других, высасывая из них все соки.

Обычным смертным такие апартаменты были не по зубам. В этой крепости, отгородившись от остального мира, жили исключительно жулики. Заработать честным трудом на жилплощадь подобного уровня было просто невозможно, поэтому я не сомневался в том, что по законам справедливости каждый постоялец этого дома после смерти ответит за свои поступки и будет гореть в аду.

Хотел бы я посмотреть на охранника или доставщика пиццы, проживающего в стенах этого здания. Продавец в супермаркете, закрывающий входную дверь своей квартиры в этом доме, — такая же нелепость, как и чумазый депутат, добывающий уголь. Здание напоминало о том, что у каждого есть свое место. Кто-то купается в богатстве и счастливо проводит свои дни, а кто-то обсуждает их комфорт, копошась в дерьме.

Комплекс с табличкой "Поклонная, 9”, напоминал всякому о его положении. Если ты живешь здесь, значит, у тебя получилось кого-то поиметь. У тебя вышло воспользоваться чьей-то слабостью, и ты не чураешься идеи собственного превосходства над другими.

И ничего тут хитрого: в школе я застал учение Карла Маркса и знаю, на чем строится богатство. Этот дом выглядел как памятник всемирному неравенству.

Все мои кумиры сейчас выражали свое недовольство местным жильцам. В моей голове они наперебой покрывали матерными словами этих паразитов. Кипелов, Кинчев, Гребенщиков спорили, как отомстить этим жуликам. От ненависти к богачам я даже задумал достать еду из рюкзака и плюнуть в траханый салат с бурратой и томатами. Однако эту идею перебил пятьдесят шестой звонок от матери с последующей смской от соседки: "Матери нужна операция, срочно приезжай в…” — я не стал читать дальше и убрал телефон в куртку.

Заказ ждали на тридцать втором этаже. Оставив велосипед у входа, я зашел в просторный холл. Пол и стены были из мрамора. Над головой — массивная люстра, как в театре. За высокой стойкой сидел охранник, который, увидев меня, тут же поинтересовался, что я здесь забыл. Я, осматриваясь по сторонам, показал ему на рюкзак. Он узнал номер квартиры, а потом, не вставая с места, взял трубку стационарного телефона и что-то там нажал.

— Вам доставка. Ага, понял. Пропускаю. — Он привстал. — У них домработница филиппинка, по-русски ни бе ни ме, а слово "доставка” понимает. Интересный народ.

Приземистый мужчина указал мне на турникет и махнул, чтобы я проходил.

Юрий Борисович настоял, чтобы я сел напротив него. Мы держали шампанское. На желтом рюкзаке "Яндекс” у моих ног стоял красный шлем. Я успел пригубить алкоголь, но он пока не подействовал. Еще пьянящий дурман не ворвался в мой скворечник и не устроил там балаган.

— У каждого своя куча говна, в которой ему суждено ковыряться, — сказал мужчина. — Вот ты видишь всю эту красоту вокруг и завидуешь мне. И будешь завидовать мне еще больше, если узнаешь, что у меня было больше двухсот женщин. Я на несколько лет старше тебя, и я трахал разных телок чаще, чем ты дрочил. — Юрий Борисович отпил из фужера. — Девчонки были всякие: мулатки, метиски, азиатки, белые, черные. Всякие! И ты думаешь, это сделало меня счастливым? — он замолк и кивнул мне, чтобы я тоже выпил игристого.

Я послушался. Наконец-то в голове стал ощущаться приятный гул, а по телу растеклось расслабление. Хоть какой-то толк от шампанского. Пил я ее редко, не любил, но когда выпивал чуть, почему-то сразу испытывал приятные чувства. Эти ощущения тянулись такое непродолжительное время, что скоро становилось еще тоскливей, чем до того момента, как я пил — наверное, поэтому я и не любил алкашку. В кармане по-прежнему то и дело вибрировал телефон. Я старался не обращать на него внимания и, не отводя внимания от хозяина хором, наслаждался приходом кайфа.

— Или ты думаешь, я так рад богатству, которое приобрел? — Борисович задумчиво посмотрел в панорамное окно; там кроме тумана ничего не было, что не помешало ему задержать взгляд. — Ничего подобного. — Он залпом допил фужер и позвонил в колокольчик, стоявший на подлокотнике под его левой рукой.

Тут же на коротких ножках прибежала Джамила. Не отвлекая хозяина от раздумий, подлила ему шампанского и удалилась. Стоит заметить, что работала филипинка профессионально, быстро, не придавая своим действия никакого эмоционального окраса.

— Деньги, секс и здоровье — вот все, что беспокоит людей, и когда этого добра хоть жопой жуй, нахер уже ничего и неинтересно. Сечешь?

Я не до конца сек и, вместо ответа отпив из фужера игристого, посмотрел в панорамное окно, туда же, куда так внимательно смотрел Борисович.

— Во-о-о-от, а вот это правильно, — похвалил меня хозяин, и я улыбнулся, — бухло — это хорошо, с ним не так грустно. Да, старина?

Я пожал плечами, не зная, что ему ответить.

— Устал я, Антон. Друзей нет, одни гиены, пускающие слюни на бабки. Не с кем поговорить по душам. За жизнь. Как только оказываюсь на людях, необходимо держать марку. С подчиненными нужно быть строгим, а с левыми людьми дружелюбным, иначе все, конец бизнесу. Никакой своенравности. Даже про телок стоит держать язык за зубами. Я для всех примерный семьянин. Образец. Ну это так, для галочки, на деле с женой мы давно не вместе. Ее сейчас наверняка дрючит какой-нибудь пиздюк где-нибудь в Доминикане. А единственный сын — и тот пидор. Чпокается в задницу, нюхает кокс и ведет какой-то дрянной блог в интернете. Сечешь, в каком я болоте?

Алкоголь заставил задуматься о матери. Я через слово пропускал речь Юрия Борисовича мимо ушей. Почему-то мне стало стыдно за то, что я сделал утром. Все напыщенное безразличие куда-то улетучилось, и у меня заболела душа. Обида за ее похождения в моих снах остыла, и сердце тяжело забилось в груди. Если с матерью что-то произойдет серьезней перелома, я себе этого не прощу, до конца жизни буду терзаться тем, что прикочил старуху. Я ерзал на стуле, так, будто у меня глисты. Мне хотелось оторвать свою задницу и выбежать в холл, чтобы позвонить Старушенции.

— Ну это еще полбеды, с бабками приходит и другая сторона — скука. В молодости я бежал спотыкаясь, ворочая большими делами. Достигая чего-то одного, я тут же желал другого. Мне хотелось повышать планку каждый день и покорять ее. Я чувствовал постоянный голод, как лев, и это давало энергию. — Я заметил боковым зрением, что он посмотрел на меня. — За свою насыщенную юность я так привык к реактивным скоростям, что ритм на йоту медленней вызывал лишь раздражение. В минуты недовольства собой я подкидывал дров в топку и включал новую передачу, работая как ужаленный. С опытом я научился принимать решения на ходу, практически не думаю, полагаясь на интуицию, и это принесло моей компании взрывной рост. У меня образовался такой профит, что я перестал понимать, куда вкладывать свободные финансы, — он указал мне на стену за мной.

Я оторвал взгляд от окна и обернулся в ту сторону, куда показывал хозяин.

— У меня был огромный шкаф, как эта стена, а в нем стояли коробки из-под обуви, набитые под под завязку деньгами. Даже в самом большом супермаркете туалетной бумаги меньше, чем у меня тогда было налички. — Он опустил указательный палец и немного подался вперед. — Думаешь, о чем это все? — мужчина покачал головой. — Да, о том, что все вокруг меня фейк. Все эти шмотки, мебель, прислуга, — Юрий Борисович позвонил в колокольчик, и Джамила тут же выглянула из-за угла, на что мужчина вальяжно махнул ей рукой: не сейчас, мол, — все это не делаем меня счастливым. Это удобно? Да! А приносило ли это счастье? Нет. Счастье пряталось на самом пути к этому, это было завораживающее, интересное приключение. А результат? — Борисович выдохнул и обратно облокотился на диван. — Полное дерьмо, как и сама жизнь!

Мысленно прорываясь сквозь слова пьяненького мужика, я с трудом въезжал в смысл, который этот пьяный мужик вкладывал в свои речи. Его слова были несвязными, и каждое следующее предложение я воспринимал отдельно от предыдущего. Какой-то поток непонятных изречений, точно он говорит на китайском, а я отродясь не бывал в стране узкоглазых.

— И вот я сижу в этой крепости, в оковах своих обязательств и дрочу себе мозг. Параллельно пуская пыль в глаза одним, требуя выполнения задач от других и проводя оборонительные действия от третьих. Живу в суете, как дятел, а жизнь уходит на второй план. Само существование просирается, и я уже не вижу смысла во всем этом. Раньше он был. Юля. Любовь к ней. Мои достижения как дорогие подарки к ее ногам. Она восседала на троне, а я, как рыцарь в сверкающих доспехах, подносил ей все новые и новые дары. И это происходило в моей голове, — он ткнул себе по лбу. — Это меня вдохновляло. А в чем можно найти смысл сейчас? В трахующемся с мужиками сыне или шлюхе-жене? В производстве нового говна для тупорылых клиентов? В чем радость? — Юрий Борисович снова перевел внимание на окно, и я посмотрел в окно тоже. — У меня уже нет ни одной зацепки для радости, я испробовал все, что только можно, и теперь меня настигла страшная скука, — он отпил шампанского. — Я тебе в некотором смысле даже завидую. Ты способен испытать кайф от того, что для меня стало обыденностью. Ты трахнешься с какой-нибудь телкой и будешь потом еще дрочить от радости полгода или заработаешь премию пять тысяч и в соплях побежишь к матери хвастаться о достижениях. Ты можешь быть счастливым, потому что у тебя есть дефицит, а у меня его нет. У меня есть все, кроме дефицита, — он запрокинул ногу на ногу, — а если ты мне скажешь: "Так откажитесь от этого всего”, я отвечу: "Мне страшно!” Мне страшно отказаться от того, что я так долго стремился получить. И даже если Юля придет ко мне и признается в любви сквозь столько лет, я вышвырну ее за дверь, потому что не поверю, что она любит именно меня, а не мои бабки. Я уже никому не верю, вот такая история. Смекаешь?

Филипинка заметно оживилось. Служанка, улыбаясь и чуть ли не пританцовывая, слезла с барного стула и с легким сердцем начала собирать куски разбитого стекла, разбросанного по помещению. Я представил, что она в лесу и собирает не осколки бутылки, а грибы.

— Да ладно, — произнес Юрий Борисович.

На экране огромного телевизора показывали, как Джордан Ларсон радовался вместе с другими игроками "Спартака” забитому мячу. Фанаты сходили с ума от восторга. Несмотря на то, что телевизор был на минимальной громкости, я различил крики и голос диктора, который вопил о голе в ворота ЦСКА, так, словно это не я выиграл пять миллионов, а он.

— Исе шапанского? — поинтересовалась Джамила, подняв очередную стекляшку.

Хозяин одобрительно махнул ей рукой. Та шустро заглянула в бар и вытащила оттуда свежую бутылку "Моёт”. Мужчина немного задумчиво выдернул шампанское из рук служанки и, небрежно открыв ее, отпил прямо из горла.

— Когда я разводился с женой, — он вернул шампанское филиппинке, — она меня хорошо поимела. Оттяпала целых десять процентов капитала. Ее грязные ручки покушались и на мои производственные площадки, но я вовремя успел нанять толковых юристов и оставил ее с носом, — он кивнул на свой фужер: — Налей.

Одиннадцатый игрок "Спартака” успокоился и вернулся в игру. Матч продолжался, поэтому его ликование сменилось сосредоточенностью.

— Она родила мне пидораса, а потом отжала бабки. Наверное, тебе не стоит объяснять, насколько я ее невзлюбил.

Радость затаилась у меня в груди. Казалось, когда я войду в лифт и ткну на кнопку первого этажа, тут же закричу, так громко, как если бы увидел Кипелова или Кинчева. Но, несмотря на еле контролируемый восторг, я сидел неподвижно, продолжая слушать бредни пьяного хозяина.

"Ну, давай же ближе к делу”, — думал я.

— Женушка хапнула серьезный кусок от моего пирога, эти жалкие пять лямов — крошки. — Он взял деньги с дивана и кинул их мне. — Пари есть пари.

Как только деньги оказались у моих ног, я завис. Мне вспомнилось, как в школе я стоял у доски и, не зная ответа, изучал свою обувь. Тогда я выслушал немало дурных слов от учителя математики. Она поинтересовалась:

— Федько, у тебя есть отец?

— Нет! — ответил я.

— Ох, если бы он у тебя был, то получил бы ты, Федько, от него по первое число, а так раздолбай раздолбаем.

Татьяна Николаевна не знала, что моя мать была жестче любого батьки, и от нее я получал таких тумаков, что всякие розги можно было считать щекоткой.

— Я бы предпочел посмотреть, как Женя отсасывает у тебя, но, видно, сегодня не мой день.

Пачки с красными купюрами лежали у желтого рюкзака. Я изучал деньги и не смел сдвинуться с места, ожидая дальнейших указаний хозяина. На прошлой работе мне в месяц выдавали около восьми бумажек такого же цвета, а сейчас хренова туча бабла ждала, когда я набью им свои карманы.

— Чего ждешь? Забирай свой куш и дуй отсюда, — сказал Юрий Борисович.

Вместе со служанкой они смотрели на меня, не отводя глаз. Поднимая одну пачку за другой, я тоже смотрел на них. Когда все деньги лежали на моих коленях, я, будто ожидая подвоха, принялся складывать их в рюкзак.

— Не забудьте оставить буряте, — сказала Джамила.

Я, поджав губы, вытащил пакет с салатом из сумки.

— Ах да! — кланяясь, я протянул еду хозяину, но тот вместо того чтобы принять доставку, повернулся к филиппинке. Смуглая девушка подбежала ко мне и, забрав пакет, застыла.

"Стыдоба”, — подумал я голосом старухи и, не поворачиваясь спиной, попятился к лифту.

— Ну, тогда я пошел. Правильно?

Юрий Борисович ничего не ответил. Он отпил шампанского из фужера и повернулся к окну. Я надел рюкзак на плечи и прижал мотоциклетный шлем к груди. По моей спине уже стекал десятый ручей пота. Резкий шлейф острого запаха тянулся за мной. То ли от носков, то ли от трусов — непонятно. Лицо Джамилы сообщило, что чую этот аромат не только я. Мои шаги стали чаще. Убегая из квартиры, я старался оставить как можно меньше паров своей вони. Взяв свои ботинки, я зашел в лифт и нажал на кнопку первого этажа. Двери закрылись. Играла расслабляющая музыка. Я смотрел на себя в зеркало. Красное лицо, синие мешки под глазами и желтые губы. Моя физиономия играла всеми цветами радуги. Стараясь не думать о деньгах в сумке, я достал телефон. Еще два пропущенных от шефа. Наконец-то у меня появилась возможность набрать его, и я не стал дожидаться первого этажа и нажал на звонок прямо в лифте.

— Антон, где тебя черти носят? — крикнул Сергей Валерьевич.

— Я… Я… На доставке…

— Ты что с матерью сделал? А? Мне отец телефон сломал, говорит, ты ее толкнул, а теперь скрываешься. Ты в своем уме?

— Это случайность…

— Так, Федько, дуй на базу, тут будем разбираться. Конец связи, — он бросил трубку.

Мне стало тяжело дышать. Старуха уже всем растрезвонила, что я ее покалечил. Двери лифта открылись, и я испуганно выбежал из него. Охранник оценивающе смерил меня взглядом.

— Ты че так долго? — поинтересовался он.

— Юрий Борисович… это… выпил, и я слушал истории из его жизни.

Мужчина как-то с завистью протянул первую букву алфавита великого и могучего языка. На улице мне в нос ударил влажный воздух. Я запрокинул голову. Дом уходил в туман. Крыши здания не было видно. Я подумал о том, что только что вышел из крепости Кащея Бессмертного, так зловеще выглядели холодные стены этого сооружения. Я выжил и даже унес с собой солидный выигрыш. Если во всех сказках Иван Дурак добивался сердца красной девицы, то и я смогу добиться расположения своей возлюбленной. Первое задание выполнено. Цифра одиннадцать из моего сна сработала. Теперь я должен найти Катю и сказать ей об этом, но сперва меня ждали дела с шефом и с матерью.

В животе все сворачивалось, как если бы мои кишки грызла голодная собака. Я представлял, будто свирепая псина жевала мои внутренности как резиновую игрушку, так мне было больно, но я ничего не мог сделать, кроме того, чтобы терпеть.

Открыл дверь квартиры, и на меня набросилась тоска, связала по рукам и ногам. Свирепый пес еще сильней вцепился в мое брюхо. Стена квартиры шептали: "Беги, тебе тут не место, злой пес обглодает тебя до костей”, но идти было некуда. Да и звонить мне тоже было некому. Я зашел в свою комнату и остался один на один с давящей тишиной.

Я так привык к издаваемым Старухой звукам, что беззвучие квартиры натягивало мои нервы, как корабельный трос. Сидя на кровати, я втыкал в пол. На потертом ковре круглые рисунки повторяли сами себя, равно как и мои мысли о Старухе. Я боялся звонить ей. Но еще больше я стремался сообщить о своем возвращении Тамаре Тимофеевне. Меня отталкивала любая мысль о матери и ее сломанном бедре. Я мечтал ущипнуть себя сильно-сильно и проснуться на райском острове в объятиях любимой Кати. Я не желал иметь ничего общего с этой квартирой, своим отражением в зеркале и искалеченной Старухой, которая заклевала меня до такой степени, что я уже стал на нее кидаться.

Все вокруг напоминало огромную задницу. Серый город, вонючие подъезды и люди-дебилы. Орки, эльфы, демоны и звери разных мастей. Все они меня жутко бесили. Сами ни черта не понимая в жизни, навязывали всем вокруг правила своей игры. Все всё знали и знали, как лучше. Они заставляли меня быть хорошеньким и правильным, а сами были жуткими козлами и уродами, поступающими куда хуже меня.

Мне не было дело до моего выигрыша, я вообще с трудом вспомнил, что стал миллионером. Пустая квартира так явно напоминала о недавнем происшествии, что меня разъедало кислотой изнутри. Я умирал от боли, а деньги — что деньги? Разве их можно положить на мою кровоточащую рану как свежесорванный подорожник? Нет!

Я вечно чувствовал себя ничтожеством, а раз я полный ноль, то мог ли я позволить себе хоть что-то кроме пребывания в бесконечной агонии? Я ненавидел себя и чувствовал говном на палочке. Я был таким же, как и мой отец — ссыкуном. Лучше бы я, как и он, разбился на самолете и не терзал себя этой дрянной жизнью, которая напоминала наждачку. Деньги в кармане куртке — жалкие бумажки. Юрий Борисович был прав — что бы я на них ни купил, они не сделали бы меня счастливым. Я лег на кровать и закрыл глаза. Мне захотелось уснуть и больше не просыпаться, чтобы оказаться на острове и больше никогда не засыпать там.

В доме никто не шевелился и не сопел. Было непривычно. Я всю жизнь провел с матерью в одной квартире и ни единой ночи не спал один. Меня захватило тотальное чувство одиночества, перерастающее в панику. Для меня было неожиданностью остаться одному среди сервантов и увешанных коврами стен. Сердце сжалось и превратилось в изюм. Стало сложно дышать и срочно захотелось куда-то убежать из квартиры. Мне было душно.

Раньше, когда случались подобные приступы, я шел к старухе и засыпал вместе с ней на ее диване. Но ее не было. Никого не было. Только я и тьма в объятиях пустоты. От этой мысли меня скрутило еще сильней. Я встал на ноги и принялся ходить по квартире, громко топая и ударяя себя по лбу. Воздуха не хватало. Казалось, что я нахожусь под водой и у меня заканчился запас кислорода. Я открыл окно, чтобы лихорадочно схватить хоть йоту воздуха губами. Легче не становилось. Я работал губами, как рыба на суше. Паника нарастала вместе с количеством ударов рукой по лбу. Пройдя около сорока кругов по залу и набив себе красное пятно на голове, я все же заставил себя угомониться и лечь на диван матери. Я все еще дышал часто. Меня точно било током и скручивало от напряжения. Я додумался свернуть одеяло так, чтобы обнять его, убеждая себя, что обнимаю Старуху. Я прижался к свертку, как теленок к матери. Пытаясь успокоиться, представлял свой мотоцикл и ночную трассу. Монотонный звук работающего двигателя убаюкивал, и паника потихоньку отступала. Приступ возвращался рывками и иногда дергал меня, подобно неисправному сцеплению. Вдалеке пел Кипел об Ангеле, и я не торопясь, ворочаясь, слой за слоем проваливался в сон.

Я не мог поверить, что от четырнадцати бумажек в руках зависела моя дальнейшая жизнь: быть свободным или стать привязанным к кровати Старухи. Когда соседка ушла, я отошел от ее воплей и вспомнил, что у меня в шкафу лежало куда больше жалких семидесяти тысяч. Чтобы купить себе свободу, я решил раздраконить кубышку. Не зная, куда везти деньги, собрался с духом и позвонил в дверь Тамары Тимофеевны. Она недолго возилась с замком, будто поджидала меня в прихожей. Открыв серую железную дверь, женщина подозрительно прищурилась.

Тимофеевна производила обманчивое впечатления. За ее хрупкостью стоял огненный характер. Она без особой сложности гоняла наркоманов в девяностых, когда те устраивали крики на всю лестничную клетку, и гавкала так свирепо на огромных мужиков, пьянствующих у подъезда, что те убегали, поджав хвосты.

Если Старая Карга походила на тяжелую артиллерию, то щупленькая Тамара Тимофеевна — на пехоту, перед которой может заверещать даже матерый бандюган. Быть может, поэтому соседка, сколько я ее знал, жила одна. К ней приходили мужчины. В юношестве я слышал из-за стены своей комнаты похотливые стоны, но никогда не видел ее с кем-то.

Тамара Тимофеевна смотрела на меня твердым взглядом и, кажется, безмерно радовалась моему приходу. Она снова одержала победу. Все происходило так, как она запланировала. На ее лице нарисовалась ухмылка, а глаза засияли, как у алкаша, только что купившего чекушку. Я не смог выдержать ее взгляд и опустил голову. Поверх синих колготок на ноги у нее были натянуты вязаные носки.

— Я хочу проведать мать.

Тамара Тимофеевна молчала, а я после признания соседки пробовал на вкус слово "мать”, и оно мне казалось горьким.

— А-а-а, проснулась совесть? — ликовала женщина.

Ее слова как хлыст ударили меня, и я почувствовал жжение. Что-то закипело во мне, но я постарался сдержать вспыхнувшую злость. Так же, как сантехники закрывают круглую дырку в земле люком, так и я закрыл свои истинные эмоции железным колпаком.

— Ну, раз ты понял, что твоя мать святой человек, и хочешь извиниться, то я помогу. — Она ушла в квартиру. Из кухни тянуло жареной рыбой. Женщина, в отличие от моей матери, ходила бесшумно. Я не успел ничего сообразить, как соседка вернулась.

— Улица Саляма Адиля, дом два, — сказала женщина и протянула мне газетный клочок с номером телефона. — Это ее врач — Савченко Сергей Владимирович. Он тебе расскажет о перспективах.

Я взял бумажку.

— Поговори с врачом, а потом зайди к матери в палату, она-то тебе расскажет, что и как делать. Не помог Сергей Валерьевич, будь он неладен, кто-нибудь другой поможет. Все решится, Антоша. Ты, главное, иди к ней, к матери своей, она же тебя вырастила как-никак. С Богом, Антоша, с Богом. — Она потянулась к ручке на двери. — Потом загляни ко мне и расскажи, что порешали. Обязательно загляни, а то я это, переживать буду. — Тамара Тимофеевна кивнула мне, попрощалась добрейшим, чуть ли не детским голосом и захлопнула дверь.

Серая железная дверь. Без козырька, без пандуса или какой-либо вывески. Просто серая дверь в серой бетонной стене. Все. Судя по адресу, я не ошибся. Мне сказали, что нужно позвонить, как буду на месте. Я взял телефон и набрал номер с сайта "Релакс-студии”.

— Алло, я у серой двери, — сказал я.

— Сейчас мы вас встретим, — прозвучал доброжелательный женский голос.

Когда дверь открылась, на меня смотрела совсем юная девица лет двадцати. Она была одета в черное шелковое платье, открывающее тонкие плечи, и туфли-лодочки. Я вошел внутрь. Коридор освещался красным неоном. В предбаннике слева стояли кожаный диван и журнальный столик, наверное, на случай ожидания. Предложив следовать за ней, девушка оборачивалась и улыбалась. Приоткрыв одну из четырех дверей в коридоре, она произнесла в образовавшуюся щелку:

— Девочки, у нас гость.

Она кивнула мне и указала на крайнюю комнату. В помещении находилась большая красная кровать в форме сердца, из-под которой так же светился неоновый свет. Я бы сроду не подумал, что за невзрачной серой дверью на входе скрывается столько разноцветных красок. В правом углу душевая кабина, а напротив — величественное кресло. Пока администраторша кружилась вокруг меня, я рассмотрел, что под ее легким платьем не было лифчика. Она предложила мне сесть на кровать.

Девушка вышла из комнаты. Я остался сидеть в этой романтической обстановке. Сердце глухо стучало. От волнения не хватало воздуха. Я почувствовал, как холодные капли пота стекают у меня по спине. Принюхавшись к воротнику куртки, попытался различить запах пота. Воняло тухлятиной. Меня словно ударило этим запахом, я занервничал пуще прежнего и заерзал на заднице.

— Тут есть душ, — пробубнил я шепотом. — Я искупаюсь и буду как новенький.

Дверь открылось. Девушки строем зашли в комнату, а после выстроились передо мной как на параде. Совершенно разные, непохожие друг на друга, они и вели себя по разному. Кто-то изучал пол, кто-то дерзко смотрел мне в глаза, а кто-то по сторонам. От неловкости я отпустил голову. У всех были тапочки на ногах. У кого-то на голую ногу, у кого-то на чулки или тоненькие носочки.

— Девушки хотят познакомиться.

Я кое-как заставил себя поднять глаза.

— Ирина, — произнес уже знакомый мне голос администратора, указывая на девушку рядом с собой, — чувственная девушка с нежными руками и огненным характером.

Ирина стояла ближе всех к душевой кабине. На ней был сарафан в цветочек. Одна бретелька, будто специально, свисала с левого плеча, благодаря чему можно было рассмотреть ее кружевной бюстгальтер. Девушка покружилась на месте, чуть оторвав руки от туловища, и легко улыбнулась. Не было похоже, что у нее огненный характер. Она заметно стеснялась и топталась на месте, как голубь в ожидании куска хлеба.

— Таисия, — продолжила главная, — загадочная незнакомка. Предпочитает грубость и смелые прикосновения. Любит уверенных в себе мужчин, а если вы скромный путник, то она обязательно поднимет вам самооценку с помощью своих непревзойденных умений.

Загадочная незнакомка держала руки скрещенными, из-за чего ее грудь чуть приподнималась и выпячивалась вперед. Таисия, не меняя строгого выражения лица, слегка кивнула мне и увела взгляд на свои руки.

— Милена. Мастерица деликатных способов ублажения. Легко найдет ключ к сердцу любого мужчины и сделает так, чтобы вы ее запомнили на долгое-долгое время и, возможно, даже захотели вновь навестить ее в будущем.

Черные кудрявые волосы Милены хорошо сочетались с дерзким платьем красного цвета, которое сидел на ней в обтяг. Каждый изгиб тела подчеркивался и вызывал желания прикоснуться к нему. Девушка поднесла правую руку к губам, поцеловала ладонь и дунула в мою сторону. Воздушный поцелуй сопровождался игривым подмигиванием.

— Следующая мастерица — Кэти. Заботливая азиаточка для тех, кто желает забыть о мирской суете и утонуть в море ласк и внимания.

Самая низкая из всех девушек быстренько подбежала ко мне на коротких ножках и шепнула мне на ухо:

— Я позабочусь о тебе как следует, только назови мое имя, — и поцеловала в щеку.

Кэти была похожа на таджичку, но администраторша утверждала, что она покорная китаянка. За невзрачным белым топом очертания груди почти не просматривались. На ногах плотно сидели лосины. Она не была покорной, Кэти была испуганной. Желание угодить делало ее обычной девушкой, случайно оказавшейся в этом подвале.

— И последняя дама — Вероника. Горделивая и уверенная в себе, она покажет настоящий класс в области релакса. Ее руки — произведение искусства. Она не понаслышке знает, как доставить истинное наслаждение мужчине вашего уровня.

Вероника была самой взрослой дамой из представленных. Я думаю, через год ей перевалит за третий десяток. Возиться со взрослым телом я точно не хотел. Меня интересовала подтянутая фигура, молочная кожа и упругие прелести. Я хотел, чтобы трогали не меня, я сам хотел трогать.

В комнате стало тихо. Все девушки замерли, кроме Ирины, та все еще топталась на месте. Администратор растянула рот в улыбке. Я силой удерживал взгляд на девушках, но он был таким же тяжелым, как пудовая гиря. Моя голова тянулась вниз. Рассматривая тела молодых девушек, я почувствовал, как у меня появилась легкая слабость. В трусах чувствовалась непривычная влажность.

Кэти была единственной девушкой, которой я не боялся. Она сама требовала защиты. На глаз она была моложе остальных и имела меньше опыта, так же, как и я. В горле застряло ее имя. Я никак не мог пересилить себя и попросить оставить нас с ней наедине. В голове вспыхивала жуткая картина — я без одежды.

В четырнадцать лет я впервые оказался в военкомате. Нас там выстроили в ряд и заставили раздется. Доктор рассматривал наши причиндалы, а потом просил нагнуться и раздвинуть булки. Тогда меня трясло так же сильно, как и сейчас. Мне хотелось закрыть себя руками, чтобы никто не глазел на моего дружка. А глаз было предостаточно, и я чувствовал, как все они смотрят только на меня. Все пялились и смеялись надо мной, только они не смеялись открыто, они смеялись у себя внутри. Я это видел по их глазам. Мое тело выглядело куда хуже их. Другие ребята были подтянутыми, высокими, и их хозяйство внушало большего уважения, чем мое.

— С кем вы хотите уединиться? — спросила администратор.

Я еще раз заставил себя пройтись глазами по всем девушкам.

— Кэти, — сказал я.

— У вас изысканный вкус, — отметила девушка в черном платье. — Ее нежные руки доставят вам море удовольствия.

Другие девушки заметно расстроились. Повесив головы, они строем, так же, как и вошли сюда, покинули комнату, чуть ли не маршируя и не запевая подбадривающую песню. Мы остались вдвоем с таджичкой, которая выдавала себя за покорную китаянку. Она подсела рядом ко мне.

— Позволь тебе помочь раздеться? — она протянула руки к моей болоньевой куртке.

Мне бросило в жар. Я повиновался и, расслабив руки, позволил ей стянуть с меня куртку.

— Ты знаешь, что здесь будет происходить? — спросила Кэти.

— Массаж, — дрожащим голосом ответил я.

В глотке было сухо.

— Да, массаж, — подтвердила Кэти.

Она сняла куртку и аккуратно, не спеша, повесила ее у двери. Достав из спрятанного в миниатюрной тумбе холодильника бутылку шампанского.

— Расслабимся? — поинтересовалась Кэти, вручив мне бутылку.

Я открывал игристое вино один раз в жизни. На Новый год. Старуха решила загадать желание и написала его на бумажке. Она приказала, когда куранты начнут бить двенадцать, быстро открыть бутылку. Пока она будет сжигать записку в пустом фужере, мне было необходимо успеть избавиться от пробки и налить ей шампанского, смешав его с пеплом. Но когда били куранты, я замешкался. Не удержал пробку в руках, она с грохотом вылетела в люстру и разбила один флакон. Мать орала как резаная, но, взяв себя в руки, стала отчитывать меня холодным голосом. Сожженную записку она выпила только в половине первого и весь год отчитывала меня, что я все испортил и поэтому ее жизнь кромешный ад. Под чутким контролем Кэти я все же смог открыть бутылку, хотя сильно нервничал и у меня тряслись руки.

— Чин-чин! — сказала Кэти и поднесла мне два пустых фужера, которые она также достала из маленького шкафчика.

Я налил спиртное. Подал один фужер таджичке, а другой оставил себе. Смотря на нее щенячьим взглядом, собрал губы бантиком, чтобы выпить. Кэти покачала головой. Скрестив наши руки, она поднесла свой фужер к моим губам, а сама потянулась к моему. Отпив, девушка чмокнула меня в щечку. Я почувствовал неловкость.

— Как ты хочешь? Массаж и релакс, или только массаж?

Я побоялся быть придурком, но все же выдавил из себя:

— Что такое релакс?

— Это когда тебе очень хорошо в конце.

— Хэппи энд?

— Да, хэппи энд, — подтвердила Кэти.

— Я хочу с хэппи эндом, — я выдавил из себя слова, словно они были не звуками, а шерстью, а я не человеком, а котиком.

— Это будет стоить семь тысяч. У такого большого мальчика есть наличные?

— Да, — ответил я.

— Надо заплатить сейчас, — тихо сказала Кэти.

— Мне нужна куртка, — я указал на дверь.

Кэти подлила мне еще шампанского и на носочках пошла за моей болоньевой курткой. Когда она мне ее вернула, я покопался во всех карманах, чтобы найти клубок из пятитысячных купюр. Я справился с поиском денег и протянул ей две бумажки. Она взяла деньги и молча покинула комнату, оставив меня сидеть с шампанским в обнимку с вонючей курткой. Я все еще не мог найти себе места. Шампанское немного расслабило голову, но тело было напряжено как жгут. Я чувствовал, что Антон с острова Пхи-пхи смотрит моими глазами и, кажется, он очень недоволен мной.

Тот самый брутальный мужик, который покорил не одну цыпу, сейчас сидел и смотрел моими глазами, смотрел на все, что вижу я, как на экран кинотеатра. Я не хотел позориться перед ним, поэтому, собрав волю в кулак, твердо решил максимально расслабиться и не думать о своем голом теле. Я попытался представить, что я и есть тот самый Антон из сна. Что на самом деле у меня тело не жирное и вонючее, а рельефное и упругое. Я зажмурил глаза, а когда открыл их, мой живот пропал и одежда вдруг стала болтаться на мне, как на вешалке. В комнату вернулась Кэти и протянула мне три тысячи рублей.

— Все готово, ковбой.

Она сняла с себя топ, освободив небольшую, но на вид упругую грудь. У нее были аккуратные сосочки гранатового цвета. Подтянув мое лицо к своей груди, она вжала меня в нее. Я выгнулся в спине. Покорная китаянка кивнула мне на душ и стянула с себя белые лосины. На ней остались одни стринги. Девушка было стройной. Изящные ноги и округлая попа. Я тоже скинул с себя свитер и потертые джинсы. На мне остались только старые семейки. Я немного замялся, но Кэти не подала виду и помогла спустить мои парашюты, которые висели почти до колен, а после скинула и свои стринги.

Мы оказались в душевой кабине. Она намылила пушистую мочалку и стала водить ее по моему шикарному телу. Кэти хваталась за мои сильные руки и твердую грудь. Она нежно трогала мой пресс на животе и изредка касалась моего хозяйства.

— Какой ты сочный, — сказал она.

Я возбудился еще сильней. Кэти гладила меня пенной мочалкой, оттирая тонны комплексов и километры страха. С каждым новом движением я чувствовал, как превращался в уверенного мужчину, того, которого видел во сне — храброго самца с мощным либидо. Она все активней орудовала руками и все чаще касалась моего причиндала. Половой орган реагировал и становился крупней и крупней. Кэти, похоже, нравилось это. Скорей всего, она радовалась тому, что с такой легкостью подняла моего приятеля. Девушка взяла его в кулак и провела вдоль всего ствола, несколько раз заставив меня согнуться от удовольствия. Я зарычал как лев. Прижимаясь своим телом ко мне, она извивалась, словно кошка с течкой. Каждый сантиметр ее плоти врезался в мою плоть. Я горел от удовольствия. Закрыв глаза, представил, что еду на мотоцикле по ночной трассе, из колонок звучит песня "Арии”, а у меня в штанах серьезный стояк и подступающий к концу ком удовольствия. То самое расслабление, которое вот-вот обещало вырваться наружу. Нежные руки Кэти еще сильней сжали мой аппарат. Она активней прежнего водила скользкой ладонью туда-сюда. Уже через мгновение приятные судороги пробежали по всему телу, и я сгорбился крючком, напрягся от захватывающей меня эйфории. Извержение вулкана разбрызгало лаву по всей душевой кабинке. Все произошло быстро. Мы даже не успели оказаться в постели.

— И это только первые пять минут, — прошептала Кэти. — Тебя ждет еще пятьдесят пять минут нескончаемого восторга, — она прикусила губу.

По ощущениям прошла вечность. Я моргнул несколько раз от наслаждения и приобнял Кэти. Хрупкая девушка на фоне огромного живота смотрела на меня с натянутой улыбкой. Кивая в сторону кровати, она дернула меня за крайнюю плоть.

Я вновь выглядел как старая вонючая рухлядь. Моему взору открылись урождивые складки. Кэти, кажется, отчего-то морщилась, но старательно прятало свое разочарование.

У меня тут же пропало желание находится здесь. Накрыло мерзкое чувство, к горлу подступили щупальцы осьминога. Подошла тошнота. Но я держался. Меня охватила паника. Я был голый рядом с молоденькой девушкой, она сидела рядом с моим прибором, а я его не видел за здоровым животом. Ее глаза источали тоску. Она это делала не от хорошей жизни, для нее это была работа.

— Ты такой сладкий, — выдавила она из себя, — пошли покувыркаемся.

Я поддался ее зову и упал спиной на кожаную кровать. На мою грудь капнуло что-то холодное. Капля скоро превратилась в струю. Теплые руки прикоснулись к чему-то скользкому, и круговыми движениями Кэти растерла жидкость по всему телу. Пахло кокосом. Она заботливо легла на меня, прошлась упругой грудью. Частое дыхание сменилось спокойным, я потихоньку расслаблялся, вновь приглашая Антона из сна вернуться в мое тело. Я почувствовал силу. Представил, что еду на встречу с Катюшей, что вот-вот мы увидимся и она удивится тому, какой я брутальный. Вместе с маслом по телу растеклась храбрость. Я чувствовал свое превосходство и снова стал мужественным. Мой приятель между ног отреагировал. Кэти катался по мне, как на ледовом катке и терлась об меня своими прелестями.

— Хочешь еще один хэппи энд? — тихо спросила Кэти и крепко сжала мой прибор.

Мне нравилось чувствовать чужую руку у себя между ног. Это возбуждало.

— Хочу.

— Это будет стоить три тысячи сверху, — сказала она.

— Хорошо, — вырвалось из моих уст.

Я, кусая губы, направил все внимание только в область таза. Очаг возгорания был там. Кэти, как профессиональный пожарный, тянула за шланг, чтобы потушить пламя. Она работала со стопроцентной отдачей. Двигала рукой не только вдоль, но и вертела кулаком, так, точно пытаясь завязать морской узел. Мне было хорошо. Я желал лишь одного — чтобы это никогда не закачивалось. Чтобы этот балдеж остался со мной навсегда, начиная прямо с этой минуты. Я хватался за Кэти как голодный. Впивался в ее шею губами и сдавливал тонкую талию в руках. По сравнению со мной она была крохой. Я чувствовал себя Тарзаном, играющим с лемуром.

— А-а-а-а-а-а! — вопил я. Мне оставалась поднести руку ко рту, чтобы протяжный звук стал прерывистым, прямо как в фильме. Кайф подступил к основанию ствола. Я был готов к запуску ракеты.

— Десять, девять, восемь, семь…

Выстрел! И еще три залпа следом. Я бил такие смачные снаряды, что при прямом попадании мог бы потопить корабль. Кэти радовалась как дитя.

— А-р-р-р-р, — простонал я.

— А-р-р-р-р-р, — подыграла Кэти. — Какой ты сочный, — повторила она.

Я лежал морской звездой на кровати. Девушка не торопилась слезать с меня. Она все еще аккуратно ерзала, дразня меня своими сиськами.

— Папочка осилит еще один хэппи-энд? — спросила девушка.

У меня не было сил, но ее слова прозвучали как вызов.

— Два берешь, третий в подарок?

— Третий за полцены.

— Ну, гусь. Ишь каков. Сидит барин. Его мать в больнице уже какой день, а он по потаскухам шастает. Вымахал, а ума не набрался, — звучал голос Старухи в моей голове.

Я в одних трусах сидел на кухне. В нос я вставил два ватных тампона. Куртка с засохшей кровью валялась в комнате вместе со свитером и штанами. У меня отсутствовало любое желание что-либо сейчас делать.

— Единственную мать оставил на растерзание этим жидам в белых халатах, — продолжил голос. — А ты даже пальцем не пошевелишь, чтобы выручить ее. Я же воспитывала тебя. Покупала одежду, кормила — да что там, жопу вытирала, — а ты вон каков сидишь. Его развлекли в дрочильне, вот он теперь и сидит. Наслаждается. А матушка ходить не способна. Двигаться не может без боли. Но что ему? Что? Он расправил перья свои как павлин и сидит, — голос не умолкал. — А я ему по утрам и сосисочки приготовлю, и яишенку пожарю, чтобы сынуля сытый был, да и в комнате у него уберусь. Какой-никакой быт обустрою, а он что? Ссытся да по шалавам ходит. Ой, беда мне, беда. На кой я такого рожала-то? А?

— Ты меня не рожала, — вслух сказал я. — Не рожала.

— Это как не рожала! — ответил голос. — Еще как рожала, ты мне, пока вылазил, сколько бед причинил. Боль была такой адской, словно из меня Сатана выходит.

— Брехня, ты меня усыновила.

— Ты что чудишь, Антоша? Как это усыновила? Ты что такое говоришь? Совсем стыд потерял? Уже мать родную не признаешь. Ой-ей-ей, горе мне, горе. Что отец твой валенок, что ты сын валенка.

— Не было у тебя никакого мужа, ни один мужик с тобой ужиться бы не смог. Всю кровь им выпивала, они больше недели с тобой и не знались.

— Антоша, а ну повтори, что ты сказал?

— Ты мне не мать и отца ты моего вовсе не знаешь.

В темной квартире стояла тишина, но я ее не слышал. Старая Карга выла в моей голове. Я ударил себя несколько раз по лбу, но ее крик не умолкал. Она вгрызлась в меня, пропитала собой все до костей. Я был связан ею.

— Ну и неблагодарный же ты. Я столько ему, а он вон что. Не мать я ему, говорит. Как нож по сердцу. Только что ему? Он же бесчувственный, не понимает, каково это родной матери такие слова слышать от сыночка. Сколько времени потрачено впустую, сколько сил вложила, а он вон что говорит, не мать я ему. И как только язык поворачивается такое говорить? Ух, гусь, ух, я бы тебе сейчас задала трепку. Ух, задала бы, да что толку? Не выкинешь сено из пустой головы, там же ничего и нет. Скворечник твой пустой. Если бы не мать, и дня бы не прожил. По улицам шлялся бы до первой зимы и помер бы. Но разве он это поймет? Нет конечно. Чем ему понимать, когда в голове ветер гуляет? Ох, Антоша, вернусь я домой. Приползу, и без ног приползу. Устрою тебе Хиросиму с Нагасаки, ох, устрою я тебе.

В дверь кто-то позвонил. Я дернулся. Звон сопровождался глухими ударами. Стоял такой шум, что я взбесился и, вскочив со стула, выдернул сраные тампоны из носа. Каждый мой шаг к двери сопровождался скрипом полов и звоном хрусталя в серванте.

— Ну что еще? — распахнул я дверь

На пороге стояла Тамара Тимофеевна.

— Антоша, ну что ты вытворяешь? Почему так и не навестил мать?

Худая женщина, покрытая морщинами, смотрела на меня черными глазами.

— Да что вы от меня все хотите? — крикнул я. — Отстаньте вы от меня!

Соседка не ожидала такой реакции равно, как и я сам. Она выпрямилась.

— Антоша? Что с тобой?

— Отвалите от меня, идите клюйте мозг кому-нибудь другому, — и захлопнул дверь.

Я тяжело дышал. Нос съежился гармошкой, а тело стало каменным. Зубы сжимались так крепко, что я слышал их хруст.

— Достали, все достали! — я ударил себя несколько раз по голове. — Гори все огнем!

Я нашел наушники у себя в комнате. Включив Арию на всю громкость, стал прыгать в квартире, изгоняя демонов из своей башки.

Солнце врезалось мне в глаза. Я проснулся не от будильника или толчков Старухи, а потому, что выспался. Сон был крепкий, сладкий. Столько разных картинок мне давно не снилось. Лежа в кровати, я не чувствовал тревоги. Впервые за все время, что себя помню — я проснулся без дурных мыслей в голове. Я просто лежал и смотрел в потолок. Ничего особенного, белый потолок с желтым потеком в углу. Клякса имела форму осьминога: здоровая голова и маленькие щупальцы. Я увидел муху, кружащуюся около него. Осьминог ожил и схватил крылатую тварь. И закрыл глаза, и открыл их вновь. Потек был на месте, а мухи нет. Скорее всего, потому что ее никогда и не существовало.

Я гулял в своих фантазиях, смотря на потолок как на экран телевизора. Я видел Старую Каргу, чавкающую холодной кашей на больничной койке. Катю, примеряющую красивое нижние белье и чулки. Потолок показал мне и Тамару Тимофеевну, рассматривающую из окна местную шпану. Сергея Валерьевича, дающего указания таджикам в желтых плащах, и, конечно, Юрия Борисовича со свежей бутылкой шампусика в руках. Каждый был занят чем-то простым. Житейским. Тем, что делают простые люди из года в год: работают, развлекаются или спят. Я подумал о том, что на самом деле не богатая на события у нас все-таки жизнь. И при этом каждый находит что-то свое в этой рутине.

Я лежал, изучая фрагменты чужих судеб. Вспомнив моего главного дружбана Сергея, вояку-охранника из "Дикси”, я представил, что же он мог делать сейчас. В моем воображении он стоял у кассы и смотрел во все глаза на лица потертых орков, ведущих охоту за выпивкой. Он достаточно напряженно старался предугадать действия посетителей магазина, сканируя людей, как робот-терминатор из будущего, определяя, на кого нужно обратить особое внимание. Кто может свистнуть что с полки, а кто никогда не сделает ничего подобного. Стоит признать, у Сергея на это дело глаз был набит.

В раздумьях я вспомнил, как Старая Карга устроила меня диспетчером эскалатора. Та еще работенка. Меня туда не хотели брать, просили справку о моем психическом здоровье. Когда я посидел один день в стеклянной будке без возможности сходить в туалет и прикрыть глаза, стало понятно, почему они ее просили. В мои обязанности входило пялиться в экран монитора или на сам эскалатор и в случае ЧП нажать на кнопку его остановки.

Одна бабка решила посидеть на движущийся ступеньке, а это категорически запрещалось. На такую ситуевину были прописаны фразы, которые я должен проговорить твердым голосом в микрофон. Мой гундеж никто не воспринял всерьез, бабка даже не пошевелилась, а вместо это решила поспать. Она подалась вперед и кувыркнулась. Я надавил на кнопку экстренного торможения, за что и был уволен. Я был рад, что меня оттуда выперли, а вот Старуха отчитала меня как следует. Пела мне песню о том, что я неблагодарный сын и заставляю ее мучаться. Ничего нового. Тогда я просидел без работы около недели, слушая поучительные речи Карги о том, что я непутевый сын. Слов она не жалела, отрывалась как могла. Я пытался защитить себя, ворча в ответ, но она быстро отсекала такую возможность.

— С тебя пять тысяч! — загорелась смска на моем телефоне.

"Сергей! Неужели он смог достать мне номер Кати?” — подумал я.

Я не торопился открывать сообщения. На заблокированном телефоне горели смски и от других отправителей. Старуха рвала и метала. Море восклицательных знаков и больших букв. Когда только она научилась так хорошо обращаться с телефоном? Или ей кто-то там помогал строчить мне гневные строки? Вчитываться в ее угрозы и слова негодования я не стал. У меня вообще возник какой-то иммунитет к словам матери, они меня почему-то не трогали, как раньше, и я чувствовал к ней лишь безразличие.

— Ты достал телефон Кати?

— Достал, — ответил вояка, а потом добавил:

— Я тебе доверяю, но деньги вперед!

— У меня только наличка.

— Тогда тебе придется приехать на работу.

Белые капли слизи стекали по желтой поверхности раковины. Я кончил и ополоснул свое хозяйство холодной водой. Натянув трусы, смыл рукой остатки мимолетного удовольствия. Мне было плохо. Я чувствовал себя ничтожеством, втоптанным в грязь. У меня не осталось друзей. Да их, наверное, никогда и не было. Мне почему-то захотелось пожаловаться матери на охранника и послушать ее ругательства в его адрес. Она бы сейчас меня поняла и поддержала. Приложила бы к груди и погладила по голове. Но ее дома не было. Стены квартиры молчали, как и сервант, диван и кухонный стол. Молчало все вокруг, даже мой телефон. Карга потеряла интерес названивать мне без перерыва. Тамара Тимофеевна не тарабанила в дверь, да и другим до меня не было никакого дела. Я вдруг стал никому не нужен, как использованный тампон.

Спать не хотелось. Я просто лежал в кровати и прижимал платок Кати к лицу. Утопая в ее аромате, я снова стал изучать подтек в углу потолка. Я подтянул колени к груди и буквально заставлял себя позвонить ей. Пятно на потолке в виде осьминога махало своими щупальцами, высматривая новую жертву, а я искал в себе силы сделать невозможное — набрать номер любимой.

Я прошел большой путь. Много времени провел я со своей девушкой на острове, она подсказала мне, как достать денег, а я не мог собрать себя в кучу и просто позвонить ей.

Кровать была сухой. Каким-то магическим образом я умудрился не обмочиться сегодня ночью. Понял я это только сейчас. Меня это взбодрило. Может, я шел на поправку? Может, я потихоньку становился мужиком? Поймав волну уверенности, я быстро набрал номер Кати и, не дождавшись гудков, бросил трубку от страха. Я никак не мог поверить в то, что если я дождусь окончания гудков, то услышу ее голос. Если я переборю свой страх, то нежные слова Кати уже щекотали бы мне ухо, и после несколько милых часов разговора мы бы увиделись и сплели наши тела в объятиях. Я мог получить все, о чем так давно мечтал. Для это достаточно было подождать, когда закончатся гудки, и сказать ей "Привет”.

Сердце бешено колотилось, как у кролика, угодившего в беду. Однажды я держал ушастого зверька в руках, и в его груди мотор бился с такой скоростью, что казалось — он вот-вот отбросит концы. Сейчас мое сердце билось так же, но я не был готов умирать.

Чтобы хоть как-то сбросить напряжение, я принялся наяривать круги по гостиной. Каждый мой шаг сопровождался звоном Старухиного хрусталя. Я злился на себя и бил рукой по лбу за то, что у меня не хватило храбрости поговорить с Катей. В груди пекло, точно ее проткнули острой саблей и вырезали уродливые узоры. Все жгло. Я так сильно сжал кулаки, что впился ногтями в подушечки ладоней. От злобы на себя я схватил телефон и сделал еще один дозвон, но, услышав короткий гудок, не выдержал нарастающего напряжения и бросил трубку. Я завопил.

Из-за свалившегося на меня богатства я мог позволить себе не одну девчонку. Я уже вчера попробовал на вкус близость, и мне понравилось. Почему сейчас я не мог заставить себя сделать то, что хочу уже не первый год? Снова невидимая стена. Я бился об нее лбом. Мне нужно позвонить Кате. Я заплатил за клочок бумажки с ее номером две зарплаты. Я должен сделать хоть что-то. Ноги тряслись. Я достал коробку с деньгами из шкафа и, бросив бумажки на кровать, стал впитывать в себя их могущество. С этими бабками я был королем. Я мог многое. Теперь, чувствуя свою власть, я должен был просто набрать номер. Тупо нажать зеленую кнопку. Зарычав как лев, я сделал это. Смотря на разбросанные пачки пятитысячных купюр, я ждал, когда она возьмет трубку. Длинные гудки ударяли меня. Я глубоко дышал, чтобы не сорваться и не бросить трубку вновь. Нервы были натянуты, как леска у спиннинга. Тошнота подступила к горлу. К счастью, Катя никак не отреагировала и после третьего гудка. Я нажал сброс и снова стал ходить кругами, стуча себе по голове. Мне нужно было переключиться. Отдышаться. Взять себя в руки. Эта авантюра была сложней, чем я думал.

Открыв ТикТок, я смотрел короткие ролики. Веселые танцы, шутки юмористов и чудеса современных видеоэффектов немного отвлекли меня. Я переключился и не заметил, как пролетело тридцать минут.

На меня смотрел Уилл Смит, чернокожий мужик из "Людей в черном”. Он что-то балакал на своем языке, а поверх экрана шли титры: "Пообещай мне, что ты никогда в своей жизни не произнесешь фразу — “Это сделать невозможно. Я не могу этого сделать!” Теперь мой вам совет: НИКОГДА, слышите, НИКОГДА не говорите, что вы “не можете этого сделать” или “я попробую, но вряд ли у меня получится!”” Черт, этот парень меня взбодрил и, свернув приложение, я снова набрал номер. Шли гудки. Я держался молодцом. Внутри меня горел огонь.

"Я обещаю, Уилл, я обещаю, что смогу это сделать”, — говорил я про себя.

Я насчитал уже пять гудков, но Катя так и не брала трубку. Я кинул телефон на диван, перед этим нажав кнопку отмены вызова.

Не так плохо! Пять гудков — мой личный рекорд! В следующий раз подожду семь!

Всю свою жизнь я был словно приколочен к скале. Теперь, оторвавшись от холодного камня, ладони, ранее пробитые насквозь железной арматурой, не желали заживать. Я чувствовал свободу, но по-прежнему испытывал боль. Мои конечности обрели подвижность, я мог выбирать, куда пойти и что делать, но раны ныли, не давая возможности насладиться тем, что я приобрел.

После сорока туманов обычно идет первый снег — народное суеверие. Сегодня улицу укутал второй туман. "Ксиоми” прогнозировал к обеду солнце. Наша встреча с Катей обещала пройти волшебно, как во сне: теплые лучи света, ее улыбка и моя уверенность. В последнем я, честно сказать, сильно сомневался.

Глядя на свое барахло в шкафу, я с трудом представлял, как сногсшибательная девушка вроде Кати способна согласиться пойти в ресторан с типом в таких жалких лохмотьях: потертые джинсы, вонючий свитер и обоссанные трусы. Я решил действовать обстоятельно. На мой запрос "Луи Виттон” поисковик выдал адреса шести магазинов. Мой план заключался в том, чтобы купить новый платок Кате, а себе приличный прикид. Логика была железной: если Катя так любит этот бренд, то в нем и я ей точно понравилось, куда сильней, чем если припрусь в своем шмотье. Произвести первое впечатление можно только один раз, как говорится. Я так сильно стремился впечатлить свою любимую, что стащил на кухне целлофановый пакет из супермаркета, который Старуха обычно использовала в качестве мусорного мешка, и положил туда три миллиона рублей. Все для моей Катюши. Яндекс сказал, что одежда "Луи Виттон” не просто дорогая, а неприлично дорогая. Хорошо, что я не пальцем деланный и имею возможность преподносить достойные подарки.

На моих ладошках проступил пот. Я топтался с ноги на ногу. Восторженные взгляды прохожих больше меня не впечатляли, я чувствовал себя так дурно, точно стая котов насрала мне в душу. Моя уверенность помахала мне рукой и пошла нахер. Испуг зудел в плечах, но я каким-то чудом находил в себе силы держаться в тонусе. Приехав вовремя, я ждал Катю, и это напрягало.

Чтобы успокоиться, я закрыл глаза и попытался представить себя верхом на своем мотоцикле, разрезающем теплый воздух острова Пхи-Пхи. Я очень старался услышать звук работающего двигателя и ощутить мягкий ветер, обдувающий мое поджаренное на солнце лицо. Вспомнив свою комнату в стеклянном доме, я чуть улыбнулся: мягкая кровать и обнаженная Катя в ней успокаивали. Я видел, как моя девчонка нежится в белых простынях на больших пуховых подушках. В доме горят благовония и играет умиротворяющая музыка.

Когда я представил, что прилег к Кате и обнял ее, тлеющие угли моих страхов полностью погасли. У ресторана доносились обрывки фраз прохожих, гул машин и редкий звон трамвая. Я различал эти звуки, пока мое тело где-то на другом конце земного шара лежало вместе с Катей. Я был в двух местах одновременно. Здесь я ждал свою возлюбленную, а там я уже был с ней вместе. Это успокаивало и работало куда лучше всех вместе взятых антидепрессантов и расслабляющих побрякушек в стиле спиннера.

Меня выдернула из мыслей вибрация в кармане. Звонил новый телефон. Он был крупней предыдущего в несколько раз и гудел куда ядреней китайского "Ксиоми”. Я открыл глаза и увидел Катю в трех метрах от меня. На ней было бежевое пальто, коричневые брюки и бейсболка. Девушка держала телефон возле уха, пытаясь дозвониться мне. Сердце мое глухо заколотилось, а в глазах засверкали темные точки. Шумно дыша, я снова заерзал от напряжения. Сделать шаг к ней и представиться было так же сложно, как и зайти к матери в больницу. Хотя нет, сложнее. Передо мной опять выросла стена, и, кажется, на ней вдобавок была присобачена колючая проволока.

— Здравствуйте, — заинтересованно поприветствовала меня Катя, — это у вас мой платок?

Я молча кивнул. Говорить не получалось. Складывалось впечатление, что у меня во рту оказался старый носок. Я стал маленьким, как трехлетний пацан, первый раз в жизни увидевший голых девчонок. К слову сказать, впервые я вживую увидел женское тело в девятом классе. Князь с дружками затолкали меня в женскую раздевалку в самый пикантный момент — когда одноклассницы изучали округлости друг друга. Особый интерес вызывала Ира Соломонова. Ее грудь сильно отличалась от груди других девчат. Первое, что я увидел, — как школьницы по очереди трогали голые дыньки своей подруги. Я замер, равно как замерли и девчонки. Они не сразу поняли, что происходит, а когда до них дошло, что в раздевалке мальчик, устроили такой визг, будто я не человек, а крыса.

Я барабанил по двери, но хулиганы с другой стороны не давали мне возможности выбраться из западни. Голые по пояс школьницы, закрывая свои прелести ладонями, пытались помочь мне открыть дверь, но тщетно. Спас меня звонок на урок. Я пробыл в раздевалке с обнаженными одноклассницами больше пяти минут и потом еще долго передергивал, вспоминая Соломонову с ее упругими шарами.

— Отдадите мне платок? — спросила Катя.

Я не до конца мог считать ее мимику, но мне показалась, что она кокетничает. Слегка улыбаясь, Катя сверкала на меня глазами и держала рот приоткрытым. Ее движения были плавными, как у балерины. Я обомлел. Мои яички поджались, и я испытал дрожь в центре живота, такую, словно воздушный шарик обдувал внутренности.

— Да, конечно, — выдавил я из себя тихим голосом. — Только я вас обманул.

— Как это обманул? — протянула Катя и покачала головой.

Ее рот все еще был чуточку открыт, а в глазах читалось любопытство. Она пробежала взглядом по мне: от кроссовок до свеженькой прически. Особого внимания удостоился пакет от "Луи Виттон”.

— И как это вы меня обманули? — переспросила Катя.

— Я не смог отстирать ваш платок.

Катя прищурилась и чуть увела голову в сторону. Я выдержал паузу, пока девушка изучала меня, посматривая на пакет в моих руках. Она так сильно старалась сдержать улыбку, что ее губы слегка подрагивали.

— Мне пришлось купить новый.

Девушка растаяла. Все тараканы тут же выбежали из моего чердака. Она, как хищный котик, заурчала, почувствовав теплую руку своего хозяина.

— Так, — твердо сказала Катя, — признавайтесь, вы специально подстроили историю с кетчупом?

Я снова кивнул и по привычке опустил глаза. Ноги Кати украшали кожаные белые кроссовки. Вспомнив, что я уже не простой жирдяй, ссущий по ночам в кровать, я тут же их поднял и громко выдохнул. Мои плечи стояли колом.

— Со мной так еще никто не пытался познакомиться. Всякое бывало, но так необычно никогда. — Она закрутила туловищем, как маленькая девчонка после первого поцелуя. — И, конечно, я буду не против получить от вас подарочек.

— Расскажите, как вы стали богатым? — спросила Катя.

Мы сидели за белым столиком в супермодном ресторане размером немного больше моей квартиры. Дизайнер хорошо постарался, чтобы произвести неизгладимое впечатление на посетителей: слева от меня стоял высокий стеллаж с бутылками вина и тысячами банок со специями. Катюша сидела напротив, за ее спиной возвышались полки с жестяными банками сушеных томатов. Под потолком беспорядочно висели плетеные корзины вперемешку с красным перцем и дуршлагами. Гостей было много, но мы успели урвать самый уютный столик в углу.

— Мне повезло, — ответил я.

— А вы очень скромный, — заметила Катя. — Обожаю скромных и щедрых мужчин.

Я не смог выдержать ее взгляд. Она словно смотрела мне в душу, изучая, из какого я теста.

— И все же, кто вам про меня рассказал?

В ресторане напрочь отсутствовал официант. Мы сделали заказ еще на входе и теперь ждали, когда объявят наши имена. Ожидание разрезало на мелкие лоскуты мое спокойствие. Вместо ответа я попытался вспомнить, что заказала Катя — вроде пять устриц и бутылку белого вина, а вот мне пришлось повозиться с выбором дольше нее. Читая названия блюд, я чуть не сломал язык. В итоге остановился на бургере "Блэк ангус, угорь и унаги” и вьетнамском лимонаде. Я понятия не имел, что меня ждет, но стоять у кассы как истукан и жевать сопли мне совсем не хотелось.

— Антон, я все еще помню свой вопрос, — Катя поправила волосы и улыбнулась. — У нас есть общие знакомые?

Я отрицательно помотал головой и увел взгляд на свои новые кроссовки. Они действительно выглядели круто. Когда я вспоминал, сколько отдал за вещи, мне становилось не по себе.

"Зато Катя здесь, Катя сейчас со мной”, — думал про себя я.

— То есть вы просто увидели меня в магазине и устроили этот номер с кетчупом?

— Да.

Мне нравилось, что Катя никак не реагировала на мой гнусавый голос и побитое лицо. Она вела себя как истинная леди. Улыбалась и проявляла неподдельный интерес.

— Хочу признаться, это было самое оригинальное знакомство. А со мной знакомились тысяча и одним способом: от записок на лобовом стекле моего автомобиля до посыльных с огромными букетами роз. Но ваше импровизация затмила всех.

Я улыбнулся.

— И чем же я вам приглянулась? — поинтересовалась она.

Тут я чуть не вывалил про старую любовь к ней, про сны, встречи на нашем личном острове у маяка и нежные поцелуи. Я даже чуть не ляпнул, что это она помогла мне стать состоятельным, но, ущипнув себя, решил придержать коней, дабы не пугать девушку своим напором. Услышав такую дичь, Катя могла подумать, что я сбежал из клиники. Прикусив язык, подумал о ее стройном теле, но сообщать об этом прямо было пошло. Я посмотрел не один ролик на ютубе об искусстве соблазнения. Алекс Лесли давал классные советы, и я даже пользовался кое-каким приемами в Тиндере. Они срабатывали. Я радовался и потом гонял лысого от возбуждения, но ходить на свидания боялся. Мои фотографии в сервисе знакомств не соответствовали действительности. На своей страничке я выглядел брутальным спортсменом, а в жизни толстым неудачником. Поэтому я произнес простую банальщину, которая точно не испортила бы мне имидж:

— Я почувствовал, что ты очень добрая девушка.

"С классными сиськами”, — добавил про себя.

Катя расцвела. Она вытянулась и поправила волосы.

— Я не только добрая, но еще и приношу много денег своим мужчинам. Каждый, кто хотя бы раз был со мной, становился очень состоятельным, — сказала она. — Представляете, мне порой звонят дальние друзья, чтобы я просто с ними чуть-чуть поговорила. Даже короткий разговор привлекает деньги, — она загадочно улыбнулась. — Антон, вы рискуете стать богатым.

Мне было непонятно, как реагировать на эти слова, и в то же время я жаждал ей понравиться, но не ради богатства, а ради желания затащить ее в кровать.

— Но я уже богатый, — сказал я.

— Со мной вы будете еще успешней! — она положила свои руки на мои. — Если бы вы знали, сколько мужчин приобрели немыслимое состояние благодаря мне. Моя женская энергия раскрывает мужчин. Это мой дар. Я волшебница, — Катя подмигнула.

— Я никогда не встречал волшебниц.

— А теперь встретили! Кармические действия прошлого вас привели ко мне, и, что важно, я среагировала. Значит, вы заслужили это знакомство. Я же не достаюсь каждому встречному — только особенным мужчиным.

— Антон и Екатерина! Ваши устрицы с бургером готовы! — на весь зал раздался механический мужской голос.

Не зная, что делать, я занервничал. Катя указала на барную стойку, там стояла наша еда. Я кое-как пролез между узкими столами и смущенно пошел за заказом. Когда я вернулся с огромным подносом еды, Катя продолжила свою историю про кармические узлы:

— Я чувствую, как мужчины тянутся ко мне, пытаются искать моего расположения для того, чтобы вновь и вновь оказаться в поле моей женской энергии, которая легко конвертируется в деньги.

Девушка взяла одну открытую ракушку из ледяной тарелки. Выдавила несколько капель лимона и, поддев маленькой вилкой слизистую устрицу, отправила ее в рот.

— По хьюман дизайну я Манифестор — это, кстати, очень редкий профиль, чаще можно встретить Генераторов. Этих ребят пруд пруди, семьдесят процентов всех людей — Генераторы. Манифесторов куда меньше.

"Странное совпадение, — подумал я. — Парикмахер из “Топ Гана” тоже втирал мне про этот хьюмандизайн”.

Я не желал отставать от Кати, поэтому рассказал про то, что час назад меня стриг Проектор.

— Проекторы, — Катя съела еще одну устрицу. — У них нет своей энергии, они зависят от Генераторов и Манифесторов. Я бы ни за что не хотела чувствовать себя зависимой от кого-либо. Вот у вас какой дизайн-профиль?

Мне было невдомек, какой у меня профиль и что это вообще за ерунда такая, но и выглядеть деревенщиной в глазах такой продвинутой девушки сильно боялся.

— Генератор, — сказал я, посчитав, что не ошибусь, если генераторов пруд пруди.

— Во-о-от, у нас с вами может случиться идеальный мэтч. Вам нравятся удобства, а мне, как Манифестору — решение бытовых задач. — Катя кивнула на бутылку белого вина, видимо, намекая, чтобы я наполнил ее фужер. Я повиновался. Вернув бутылку на стол, я занялся своим бургером. Он был завернут в белую бумагу и проткнут ножом.

— Вы так любите бургеры? — поинтересовалась девушка.

Из бургеров до этого момента я ел только продукцию Макдоналдса, и то очень давно. Я еле-еле упросил Старуху сходить со мной в ресторан в свой выходной день. Она тогда жутко воняла, но согласилась. Съела картошку фри с сырным соусом и наггетсы, а я впервые попробовал самые известные гамбургеры в мире.

— Люблю, — ответил я и взял огромную булку с сочным мясом внутри.

— Наденьте перчатки, а то руки замараете.

Я послушно отложил бургер в сторону и натянул на свои руки полиэтиленовые пакеты в форме ладони. Катя выдала одобрительный кивок и отправила очередную устрицу в ее последнее путешествие.

— Вы мне нравитесь Антон. Что-то есть в вас такое загадочное, манящие. Вы разговариваете меньше других мужчин, не пытается меня впечатлить, не треплетесь о бесконечных путешествиях по разным странам или дорогих покупках. Не хвастаетесь огромной коллекцией машин и не показываете фотографии своего дома с удивительным ремонтом от известного дизайнера. Вы скромный и с виду обычный мужчина, который, видимо, совсем недавно стал богатым. И меня все же беспокоит вопрос — чем вы занимаетесь?

Электрический ток замкнул мои мышцы. Спазмы в спине заставили скрючиться, а на лбу выступили капли пота. Кулак снова потянулся бить себя по голове. Я схватился за новые штаны, чтобы не дать ему вольностей. Бургер завис на уровне груди.

— Сейчас я полностью занимаюсь только своей матерью, она в больнице.

— Это так по-мужски, — выдохнула Катя. — Надеюсь, она лечится в Германии? Там же самая лучшая медицина.

Я заставил себя откусить бургер, чтобы подумать над ответом.

— Это очень благородно, что вы готовы отказаться от дел ради матери, — не дожидаясь моего ответа, произнесла девушка. — Мой психолог говорит: чтобы понять, как мужчина будет вести себя со мной — нужно посмотреть, как он общается с матерью. Если кричит или, не дай Бог, поднимает на нее руку, то он точно поднимет руку и на меня. А вы знаете, мне часто прилетало от мужчин. Каких-то не тех парней я приглашала в свою жизнь. Моя волшебная энергия слишком соблазнительна для всего рода отребья. Мудаки бьются в мои двери, как зомби в фильмах ужаса, желая насладиться моими формами или отпить живительной силы. Моего психолога, кстати, зовут Никита, и он убежден, что красота — это ответственность, с которой нужно уметь справляться. Успешные мужчины более наглые и не стесняются знакомиться с такими привлекательными девушками, как я. В то же время их наглость причиняет неудобство. Вскоре они забывают о границах и беспощадно топчут их, — она съела последнюю устрицу и запила вином, — топчут не только физически, но и морально.

Слушая Катю, я не заметил, как умял половину бургера. Справедливости ради стоило признать, что "Блэк ангус бургер с угрем и унаги” был в тысячу раз вкусней любого гамбургера в Макдоналдс. Не знаю, что там ел жалкий предатель Сергей в "Фарше”, но от того, что оказалось в моем желудке, я балдел, как черепаха на солнце из советского мультика.

— Недавно я притянула статного мужчину. Буквально с обложки: он хорошо выглядел, всегда ходил в дорогих костюмах и ездил на тюнингованном гелике. Не думая, тратил на меня большие деньги, водил в хорошие рестораны и на пафосные вечеринки. Я влюбилась как дурочка и постоянно думала о нем. От него исходила такая уверенность и такая сила. Он всегда держал плечи расправленными, а спину ровной. Подтянутый спортсмен с кубиками пресса — вот таков был мой Артем. Красавчик. Ему впору сниматься в кино. — Катя посмотрела на бутылку вина, чтобы я подлил ей еще немного. — Мы провели с ним без малого три замечательных месяца. Я летала в облаках, была на седьмом небе от счастья. Его бизнес пер в гору. Курьеры устали обивать мои пороги — столько он отправлял мне цветов и подарков. И тут случилось страшное, то, чего я никак не ожидала. Рай превратился в ад. Я случайно узнала от общих знакомых, что он женат и у него двое детей. Представляете?

Я добил самый вкусный бургер в жизни и с набитыми щеками покачал головой в ответ.

— Когда я ему сказала, что все знаю о нем и его дорогой женушке, он не оправдывался и никак не переживал, а лишь спокойно предложил видеться один-два раза в неделю. Я чуть не расцарапала ему лицо и устроила такую истерику, что мама не горюй. Он настаивал и пообещал за каждую встречу платить мне двести тысяч рублей. Он предложил мне двести тысяч рублей за каждую встречу, представляете? И мне необязательно было с ним спать, он просто хотел меня видеть. Правильно говорит нумеролог: моя цифра пять — мощный талисман для привлечения денег. И для бывшего эти двести тысяч были лишь жалкими копейками для сильнейшей инвестиции. Вкладывая эту скромную сумму, он получил больше в будущем. Он желал использовать мою волшебную энергию и превращать ее в деньги. Мудак. Я заявила ему, что не шлюха и не продаюсь за гроши, что мой мужчина всегда будет при деньгах. И растрачивать себя на всяких женатиков я не собираюсь, — закончила Кати и задумчиво прикусила губу.

К нам незаметно подпорхнула девушка с подносом. Забрав пустые тарелки, оставила нам бутылку вина и железную банку с вьетнамским лимонадом. Думая о том, что Сергей ни черта не шарит в сочных бургерах, я откинулся на стул.

— Как вам бургер? — будто читая мои мысли, спросила Катя.

— Вкусный.

Я хотел сказать больше прилагательных, но боялся показаться невеждой. Я переживал, что нахожусь у Кате под лупой, как мелкий таракан. Мне думалось, что она меня изучает и ждет, где же я завалюсь. Так бывало в школе, на экзамене в одиннадцатом классе. Учительница знала, что я плохо подготовился, и, накидывая дополнительные вопросы, пыталась поймать меня. Казалось, сейчас я сдавал экзамен вновь, только вместо географички с волосами цвета ржавчины его принимала сексуальная Катя с томным голосом и изящной шеей.

— Антон, я же могу перейти на ты?

Я кивнул, открывая банку лимонада.

— И чего же ты все-таки хочешь, Антон? — спросила Катя и положила свои руки на мои.

Я поперхнулся и громко закашлялся на весь ресторан. Из носа вырвались сопли и повисли над верхней губой. Катя доброжелательно подала мне салфетку и указала на подбородок. Я вытерся. Девушка отпила вина и замолчала, впервые за встречу. Мое лицо горело как сковородка. В ушах стоял гул. Мне было жутко неудобно. Я схватился за сидушку стула, чтобы не убежать из этого злосчастного места. Во мне боролись стыд и гордость. Руки вцепились железной хваткой, не давая ни единого шанса покориться инстинктам самосохранения. У меня был лишь один шанс довести желаемое до конца, и я не мог его профукать. Катя сидела напротив меня — я уже добился того, о чем раньше лишь мог мечтать. Сейчас нельзя было давать задний ход и идти на поводу у своих страхов. Я слишком долго жил не так, как бы мне хотелось. Теперь я был решительно настроен довести начатое до конца. Осмелев от внутреннего монолога, я глубоко вздохнул и сказал Кате прямо в лицо:

— Я тебя хочу.

Алекс Лесли рекомендовал говорить так любой понравившийся девчонке. Катя мне нравилась. Да и я уже давно не был подростком, чтобы жевать сопли, несмотря на то, что они так легко вылетают из моего носа.

Девушка поперхнулась. Теперь моя возлюбленная не могла откашляться. Я будто передал ей эстафету. На нас пялились все кому не лень. От администраторов до гостей с самых крайних столов.

— Что там у них происходит? — раздался шепот. — Странная парочка.

Я подал салфетку Кате и указал ей на подбородок. Мы были квиты.

— Когда я впервые увидел тебя, то сразу понял, что ты самая. Та девушка, ради, которой стоит жить, — под аккомпанемент Катиного кашля сказал я. — Ради тебя я готов сворачивать горы, побеждать злодеев, идти в крестовый поход и возвращаться с сокровищами, кидая их к твоим ногам. Ты мой смысл. Увидев тебя впервые, я втюрился, как прыщавый мальчуган. Моя голова превратилась в футбольной мяч, и ее отпинали двадцать два игрока в течении девяносто минут. Я не думал ни о чем другом, кроме тебя, Катя. Ты мне снилась. Мы хорошо проводили время на острове райском Пхи-пхи. Я катал тебя на своем "Триумфе” и ухаживал, как настоящий принц. — Красивые слова будто сказал не я, а кто-то другой. Это так на меня не походило. Моим речевым аппаратом завладел кто-то другой, и я лишь был марионеткой в руках этого существа. Так, казалось, и должно быть, так и было. Даже мои мысли уже думал кто-то другой, не я.

Катя успокоилась и завороженно смотрела на меня, не отводя глаз. Ее внимательность разжигала во мне огонь откровения еще сильней. У меня не было сил действовать логично, правда полилась из моих уст.

— Еще два дня назад я был гол как сокол, а ты в очередном сне показала мне путь. Ты сказала про "ключ”, чтобы мы смогли встретиться. Так ты дала мне подсказку, как разбогатеть и увидеться с тобой. Твои истории про волшбеную энергию — истинная правда. Ты богиня богатства, ты сделала меня состоятельным. Еще вчера я жил вместе с матерью в жалкой хрущевке, а сегодня я в дорогущем костюме обедаю вместе с тобой в хорошем ресторане, — я дернул за себя новую одежду и осмотрелся по сторонам. — Ты притянула меня к себе. Сначала сработала твоя красота, а затем твоя энергия. Катя, мне сорок два года. Каждый божий день на этой чертовой земле я чувствовал только одиночество и боль. Я не видел спасения. Моя так называемая мать эксплуатировала меня. У меня нет логических доказательств, но я всегда ощущал, как ее грязные лапы крепко сжимают мою шею, не давая продохнуть. Из-за нее я вырос полным ничтожеством. Но встреча с тобой, Катя, это другое дело. Ты спасла меня. Благодаря тебе я встал в полный рост и выпрямил плечи. Ты сотворила чудо! Ты показала мне другой мир и пригласила в него, чтобы я стал новым человеком.

Слова вылетали сами собой, как пули из автомата. Я не контролировал и не думал о том, что я вообще несу. Трезвонил я как трещотка, не замечая эмоций Кати. Ее как бы и не было. Я что-то болтал, но слушала ли она меня? Или думала о новой порции устриц, мне было невдомек. Я сидел в темнице и вел беседу сам с собой. Может, я бредил? Может, Кати нет и мне это все только снится? Я ущипнул себя. Если это был сон, то он почему-то продолжался.

— И как я тебе помогла? — не двигаясь, спросила Катя.

— Ты пришла ко мне во сне и поставила одиннадцать свечей в торт из червяков.

— Одиннадцать свечей в торт из червяков?

— Да. Я посчитал это знаком.

— Ты посчитал одиннадцать свечей в торте из червяком за знак и стал богатым?

— Я сперва не понимал — что это значит? Почему именно одинадцать и что теперь с этим делать. Но что-то мне подсказывало — эта цифра обязательно пригодится.

— Цифра одиннадцать? — Катя отпила вина и откинулась на диван.

— Да. Оказывается, одиннадцать — это номер игрока, который забил гол, и тем самым помог мне выиграть пари у миллионера из пентхауса на Поклонной, 9.

— У тебя есть знакомый миллионер из того дома?

— Нет, он был моим клиентом. — я подался вперед и тихо прошептал: — Еще позавчера я работал в "Яндекс. Еде” курьером. Я доставил на своем электрическом велосипеде буратту из "Сыроварни”, а Юрий Борисович, миллионер из пентхауса, такой: “Мне скучно, давай сыграем в игру,” — и поставил на кон пять миллионов рублей. Я их и выиграл, угадав номер игрока, который забил гол. Это был игрок номер одинадцать.

— Ты простой курьер из "Яндекс. Еды”, выигравший пять миллионов у миллионера в пари? — недоумевала Катя.

— Да, — я подался назад и опустил глаза.

— А как ты узнал про меня?

— До того, как стать курьером, я работал охранником в "Диксе”, а ты постоянно заглядывала к нам, — я сделал паузу. — Такая красивая, из другой галактики. Вот я и втюрился.

— Антон, ты меня разыгрываешь?

Я отрицательно помотал головой.

— Ты охранник из "Дикси”, живущий в хрущевке с матерью, недавно выигравший пять мультов у чувака с Поклонной, 9? Ты подговорил своего приятеля выдавить на меня кетчуп и назначил свидание, перед этим купив дорогой костюм и новый платок?

— Да, все верно, — прогнусавил я.

— Что это за хрень такая? — выругалась Катя. — Ты хочешь сказать, что я сижу напротив курьера "Яндекс. Еды” в костюме от Луи Виттон за лям?

Я промолчал.

— Что ты еще хочешь сказать, Антон? Кажется, у нас тут стол чертовых откровений.

— Моя мать сломала шейку бедра и лежит в больнице, ожидая операцию. Но я не тороплюсь ее выручать. Она дьявол. Она усыновила меня, чтобы издеваться и травить, как жалкую дворняжку. — Я не выдержал и несколько раз ударил себя по лбу.

Катя никак не отреагировала. Она сделала долгий глоток вина и поставила пустой фужер на стол. Я был так расстроен, что совершенно не слышал музыки, хоть она и звучала на все заведение.

— Значит, ты разбогател благодаря мне? — спросила девушка. — И сколько у тебя осталось денег? — не дожидаясь ответа, добавила она.

Я приподнял глаза и исподлобья посмотрел на Катю.

— Около трех миллионов.

— Три миллиона налом? — она поднесла руку к лицу и задумалась. — Кто знает про эти деньги?

— Я, Юрий Борисович, филлипинка Джамила и Сергей, который обрызгал тебя кетчупом.

— Что за филиппинка?

— Помощница Юрия Борисовича.

— Так, Антон, нам нужно выйти перекурить. Балуешься сигаретками?

Катя сильно изменилась. Из нежной, игривой девушки она превратилась в твердую железную леди. Ее слова были четкими и конкретными. Она не говорила, а приказывала. Ее женственные черты лица огрубели, и мне на секунду показалось, что перед мной сидит Старуха в молодости.

Я опустил взгляд:

— Не курю.

— А я курю по особым случаем, и у нас с тобой, Антон, случай как раз особый.

Девушка взяла меня за руку и помогла встать из-за стола. Когда она вела меня через весь ресторан, я вспомнил, как мы в детском садике ходили за ручку по парам. Меня тогда одна девчонка так же тащила вперед за собой, как и Катя сейчас. И эта же девчонка на дневном сне сказала, что хочет засунуть мне руку в трусы, а взамен я должен засунуть свою руку в ее. Я был против, но она настаивала, убеждая, что старше меня, а старших надо слушаться. Так моя рука оказалась у нее между ног. Ничего интересного я там не нашел, а вот она нашла, и трогала меня пока я лежал неподвижно.

— Антон, сколько у тебя с собой денег? — спросила Катя.

Пока суд да дело, мы оказались на улице. Мимо нас проходили люди, не замечая ничего дальше своего носа или телефона в руках. Девушка достала сигарету и, положив ее в рот, зажгла.

— Около полутора миллионов, — неуверенно сказал я.

— Остальное дома?

— Да, — опуская голову, виновато ответил я.

Катя перестала быть нежной и чувственной. Ее слова звенели, как металлические ложки, ударяющиеся друг об друга.

— Антон, это же я помогла тебе разбогатеть?

Я молчал, не поднимая головы. Мне нравились мои новые кроссовки, но сейчас они меня совсем не радовали. Даже напротив, бесили. Я не понимаю, почему Катя так сильно изменилась, я винил себя за то, что поступил как-то не так, все испортив.

— Если это я пришла к тебе во сне и дала подсказку, у тебя не должно быть сомнений. — Катя нервничала не меньше моего.

В ее руках дымилась сигарета. Я заметил это, приподняв глаза из-под лба. Еще я заметил, что она постоянно смотрела по сторонам и о чем-то думала.

— У меня нет сомнений, — надув щеки, ответил я.

— Тебе нужно отдать мне все деньги. У меня есть план, как нам с тобой быть дальше.

— Ну, я не знаю, — медлил я.

Внутри натянулся оголенный нерв, он пульсировал, отдавая глухим стуком в лоб и шею. Мне стало не по себе. Сердце быстро забилось, руки сжались, и появилась тяжесть в спине, будто у меня защемило позвонки и я не мог выпрямиться.

— Ты хочешь быть со мной?

Я не сразу, но все же выдавал неуверенное "да”.

— Если хочешь быть со мной, тебе придется научиться доверять мне, Антон. Дай мне деньги, которые у тебя остались, а завтра привези остальное. Я пока все организую.

— Организуешь что? — мой голос прозвучал предательски мягко.

— Как что? — она выпустила дым и строго посмотрела на меня. — Я куплю нам путевки на остров Пхи-Пхи в Таиланд. Ты же этого хотел? Ты же для этого позвал меня на встречу — чтобы твой сон стал явью? Чтобы мы уехали с тобой туда, где нам будет хорошо?

От слов Кати я вдруг ощутил приятную дрожь. Она решила уехать со мной после всего, что я ей рассказал. За моей спиной точно выросли крылья. Я даже не предполагал, что она предложил такое. Значит, ее план сработал! У Кати получилось передать мне сообщение из сна, и теперь мы будем до конца жизни вместе.

— Купим тебе "Триумф”, будешь возить меня по всему острову, — добавила она.

Мышцы на моем лице задергались, и капли слез сами собой вырвались наружу. Я не понимал, почему плачу, и не стал останавливать себя. Я хныкал, как пятилетний малыш, увидевший долгожданный подарок под елкой. Я полез обнимать Катю. Она позволила прислониться к ней и похлопала меня по спине. Это был самый радостный момент в моей жизни. Моя возлюбленная, Катя, согласилась связать со мной жизнь и уехать на остров, чтобы пожениться там и завести детей. Я жил именно для этого момента. Вот он, смысл, которого я так долго искал. Теперь я понял, для чего Бог придумал все это! Для любви! Чтобы я мог любить и быть любимым в ответ. Он создал этот потрясающий мир не для испытаний, а для того, чтобы я мог радоваться каждой секунде рядом с важным для меня человеком. Никогда не происходило ничего важней этой секунды. И Старуха страдала и выпускала на меня своих демонов только потому, что у нее самой не было любви. У ней не было такой крепкой любви, как у меня. Жалкая, жалкая женщина. Хорошо, что теперь все будет по-другому. Я влюблен, и моя любовь взаимна.

— Вот, держи, — я радостно достал несколько скрученных пачек пятитысячных купюр и вручил их Кате.

Она, не вытаскивая сигарету изо рта, взяла деньги и, осматриваясь по сторонам, засунула деньги в карман своего пальто.

— Ты молодец, Антон, ты делаешь все правильно. Ты большой молодец, умничка, — сказала она и погладила меня по щеке. Кажется, на месте ее прикосновения остался румянец.

— Теперь ступай домой и возьми оставшиеся деньги. Привези их мне. Понял?

— Да, конечно, понял, — ответил я. — И мы с тобой полетим в Таиланд на остров из моего сна. Я не могу в это поверить, Катюша, я не могу это поверить. Я так рад!

— Да-да. Полетим в Таиланд, — она кинула бычок на асфальт и затушила его ногой. — Твоя мать еще в больнице?

— Она мне не мать, — ответил я.

— Хорошо-хорошо. Женщина, которая живет с тобой в хрущевке, еще в больнице?

— Да.

— Ей лучше не знать о наших планах. Понял?

— Да, конечно. Я буду тише воды, ниже травы.

— Все верно, ты большой молодец, — она натужно улыбнулась. — Езжай за деньгами и принеси их завтра к одиннадцати к "Фаршу”, там и съедим по бургеру.

Я не ошибся. Катя оказалась такой замечательной девушкой. Она даже могла съесть мясной бургер ради меня. Слезы текли и текли. Я не рыдал, я был счастлив. Эти слезы бесконечной радости прохладно щекотали мое лицо.

— Ну пойдем, я провожу тебя к метро, — сказала Катя и взяла меня под руку.

Мы молча шли по осеннему парку. Желтые листья деревьев падали перед ногами. Их уносили в сторону легкие порывы ветра, так же, как и меня уносили порывы случайностей во все новые и новые истории. В прошлом осталось столько ужасных вещей, меня знатно потрепала судьбинушка, а теперь я понимал, что не зря прожил столько испытаний. Все не зря. Я, как и листья, упавшие с дерева, был затоптан, но не сломлен. Каким — то листьям везет, и они аккуратно падают на крышу невысоких построек и лежат там себе, не зная бед, а другие падают под ноги людям, их топчут и сжигают, не давая возможности уйти, ни малейшего права на спокойствие.

— Ну, давай, Антон, до завтра.

Я не заметил, как мы прошли длинный сквер, усаженный высокими деревьями, но зато я помнил, как минуты невыносимо долго сменяли друг друга, когда я работал охранником. Нелепая насмешка. Так обидно, что все хорошее проносится скоростным поездом мимо, а все трудное тянется смолой на палке. Мы остановились у метро "Чистые пруды”. За деревьями прятался магазин "Дикси”, с которого все началось. Трамвай тарахтел колокольчиком, а я смотрел на Катю и не мог поверить своему счастью.

— Завтра приезжай к одиннадцати и подготовься к отъезду. Мы полетим в Таиланд.

Я мечтательно улыбнулся. Топчась на месте, я разрывался между тем, чтобы послушаться Катю и пойти домой, и тем, чтобы еще раз обнять ее, а может даже и поцеловать. Как в своих снах. Девушка кивнула на вход в метро, и все мои метания тут же успокоились. Маятник застыл на месте. Я уже собирался повиноваться Кате и уйти, чтобы завтра встретиться вновь, как вспомнил, что у меня совсем не осталось денег на проезд.

— Ты можешь дать мне немного денег на дорогу? — смущенно спросил я.

Фраза была такой заученной, что меня передернуло. Мне снова показалось, что передо мной Старуха.

— Сколько стоит метро?

— Сорок шесть рублей.

Катя открыла небольшую сумочку, которой я не замечал раньше, нашла кожаный кошелек и достала оттуда пятьдесят рублей.

— В одну сторону хватит, — сказала она и протянула деньги.

Девушка еще раз посмотрела на меня, пробежав по мне взглядом с ног до головы.

— Хороший ты себя все же наряд купил, молодец, Антон, умничка.

— Еще я купил себе новый Айфон, но не успел им попользоваться.

— Вот как раз вечером он и пригодится. Только никому не говори, что у нас с тобой есть план, — напомнила Катя.

Я подмигнул ей. Она улыбнулась и, поцеловав меня в щеку, ушла. А я замер, провожая ее взглядом, и не торопился спускаться в подземелье орков. В моей голове был кисель. Разные мысли сталкивались друг с другом. Возникали незнакомые картинки и слова, будто тот самый брутальный Антон из сна проснулся здесь и жужжал мне свою песнь сомнения. Эта идея звучала дико, но только она могла объяснить, почему я думал то, что думал. Почему мои мысли связались крепким узлом метафор, хотя в жизни я никогда не мыслил таким образом раньше. Быть может, только в детстве? Не зря меня хвалили на уроке литературы.

Внутренний голос Антона из сна брал надо мной вверх. Он не давал возможности радоваться покупке смартфона и смаковать радость от недавней близости с возлюбленной. Он издевался над моими сомнениями. Я лежал на диване Старухи, изучая хрусталь. Что-то терзало меня. Почему-то я чувствовал себя потерянным, хотя каких-то три часа назад приобрел свежий смысл своего существования. Хлесткая плеть неуверенности лупила меня изнутри. С Катей было что-то не так. Она слишком быстро из правильной девушки превратилась в хабалку, курящую сигареты и постоянно смотрящую по сторонам. Эти соображения летали в голове, как назойливая муха. Мне не хотелось сомневаться в своей избраннице, но я почему-то сомневался. Наверное, слишком много смотрел роликов на ютуб и уже никому не верю. Может быть, именно из-за того, что я никому не доверял, я до сих пор живу с матерью. Карга, к слову, больше не тревожила меня. Она перестала звонить и натравливать на меня своего цепного пса — Тамару Тимофеевну. Да и бывший шеф тоже потерял ко мне всякий интерес. А вот бывший коллега из "Дикси”, напротив, снова возжелал со мной общаться и написал, что я почему-то ему должен еще сто тысяч рублей. Я прочитал это сообщение, но ничего не ответил.

Мой взгляд все еще был направлен на сервант Старухи. Я сложил оставшиеся деньги в целлофановый пакет и аккуратно повесил новый костюм на стул в своей комнате. Мне нужно было пережить одну ночь, и завтра мы должны улететь с Катей подальше от всех проблем и всех душнил, которые растоптали мое самолюбие в щепки.

Я так долго залипал на хрусталь матери, что не заметил, как уснул. Мой остров собирался из темноты постепенно, деталь за деталью. Сперва появилось море, потом горы, растения и дома. Абсолютную тишину нарушил звук мотора моего каферейсера. Я по привычке ехал к маяку. Смеркалось. На улице было свежо, холодный бриз в некоторых местах дороги особенно сильно обдувал горячее тело. На самой верхней точке острова меня ждала Катюша. Мы давно не виделись. Я соскучился по ней. Мать устроила на острове геноцид, но я смог решить возникшие трудности и вернуть все на свои места.

На когда-то испепеленный пожаром земле снова росла трава, тянулись к солнцу кокосовые пальмы и деревья-баньяны. Последнии росли не только ввысь, но и в стороны. Большие ветви выпускали воздушные корни по мере роста, превращая их в дополнительные стволы, благодаря чему одно-единственное дерево могло стать целым лесом.

Когда я поднялся к маяку, уже стояла ночь. Фары мотоцикла подсветили женский силуэт. Я заглушил двигатель и тут же расслышал пение цикад. Они кричали на всю окрестность. Я никогда раньше не замечал, чтобы они так громко звенели. Насколько я знал, таким образом самцы привлекают самок. Бедолаги заливались как ошпаренные, чтобы оставить после себя потомство.

Я слез с байка и снял шлем. Силуэт повернулся ко мне и побежал навстречу. Каждый шаг Кати звучал синхронно с ударом моего сердца. Она залетела ко мне в объятия. И так крепко прижалась, что у меня хрустнули кости.

— Дорогой, — сказала она целуя меня то в щеки, то в губы, — ты такой умный, ты все правильно понял, и сделал как надо. Ты вернул меня к себе, и теперь мы с тобой будем вместе. До самого конца. Больше никто нас не разлучит, никто не помешает нашему счастью. Ни твоя мать, ни кто-либо другой. Теперь мы будем встречать не только ночью и днем. Ты объединишь два мира в один, сказка превратится в быль!

Я уверенно стоял на ногах. Смотрел мимо Кати, куда-то за горизонт, пока она без устали говорила, перебивая громких насекомых. Волны бились о скалы. Все было идеально, ровно так, как я мечтал, но какое-то неприятное чувство жевало меня изнутри. Тревога смаковала меня, распуская свою ядовитую слюну.

— Я запутался, Катя, — оттолкнул ее я. — Мне неведомо, что делать дальше. Теперь, когда мы вместе, что мне делать? К чему стремиться?

— Просто получай удовольствие, дорогой, — сказала Катя и прижала меня к себе. — Жизнь это не бесконечное страдание, жизнь это и не борьба за счастье. Жизнь — это радость. И ты добился того, чтобы чувствовать себя хорошо, разве не так? Зачем ты сейчас думаешь о том, что будет дальше? Просто расслабься, радуйся нашей близости. Все кончено, теперь мы будем вместе. Всегда! — ее пухлые губы шевелились у моей груди, выпуская теплый воздух.

Я не верил Кате. Ее слова почему-то вызывали во мне отвращение. Неприязнь. От нее исходило какое-то непривычное ощущение тяжести. Я не припоминал, чтобы чувствовал рядом с ней что-то похожее. Складывалось впечатление, что я обнимал острый булыжник, а не возлюбленную. От девушки веяло холодом. И хотя ее слова были ласковыми, как мяуканье слепого котенка, ее напряжение не позволяло ей расслабиться. Я был начеку. Мое чутье подсказывало, что что-то тут неладно.

Пение цикад усилилось. Маяк внезапно зажегся и пустил длинный луч в сторону моря. Я никогда прежде не видел лунной дорожки над водной гладью, но, кажется, свет маяка создал похожее явление. Мы с Катей обернулись. Сотни насекомых вылетели откуда-то из-за спины и принялись царапать нас своими лапами и острыми крыльями. Мы оказались внутри живой массы. Облако цикад закрыло собой все вокруг. Я, не отпуская рук Кати, зажмурился и сомкнул рот. Стараясь не дышать, я ждал, когда нападение пойдет на убыль, но цикады не планировали отступать. Они кружили вокруг нас, как смерчь. Хватаясь за открытые участки тела, и ища возможность залезть под одежду.

Девушка подтянула меня к себе. Схватив мои губы своими, поцеловала так, будто мы были под водой. Она решила поделиться с мной кислородом. Время остановилось. Я перестал различать звуки насекомых. Я глубоко дышал, и это захватило все внимание. Даже хаотичное прикосновение мелких тварей уже не вызывало отвращения. Я дышал Катей — или это Катя дышала мной? Я запутался. Почувствовав нехватку воздуха, я распахнул глаза. Вместо мой возлюбленный среди тучи насекомых стояла беззубая Карга. Старуха выглядела куда хуже обычного. Она засмеялась так громко, что в моих ушах появилось что-то влажное. Кровь. Насекомые сперва пытались залезть ей в рот и в нос, но скоро ее протяжный писк отпугнул цикад, и те дали деру. Маяк погас. Мы остались со Старухой в кромешной тьме. Руки грымзы были скручены в локтях. Она не сильно походила на человека — Карга напоминала волосатого паука, а я терпеть не мог пауков с самого детства. С тех времен, как в летнем лагере один такой засранец с пола прыгнул ко мне на лицо.

— На дивчину позарился, — прошипела Карга. У нее был низкий голос с примесью радиопомех. — Захотел пристроить свой стручок?

Я попятился к мотоциклу. Глаза Старухи покраснели, а ноги скривились так, что напоминала букву "З”. Каждое открытие рта сопровождалось зловонием. Она шипела.

— Значит, ты, Антоша, разбогател? Стал богатеньким Буратиной? — Старуха наступала. Она твердым шагом наступала на меня, при этом быстро тряся головой. — Но ты решил потратить все добро на девку. Шлюху крашеную. Ты выбрал забыть про матушку, про то, что я для тебя сделала? Вместо благодарности решил отдать все деньги обычной проститутке?

Меня трясло. Если бы мне пришлось что-то ответить, я бы начал заикаться. Тот самый брутальный Антон на мотоцикле куда-то делся, покинув меня. Я почувствовал себя голым толстяком с вонючими подмышками. У меня не было сил сопротивляться Карге. Ее слова звучали громом. Она вселяла страх. Ничего не могло бы сломить такую махину, как эта женщина, ни одно мое слово в противовес не справилось бы даже с секундой ее молчания. Вступать в диалог с ней было смерти подобно. Мое сердце сжалось.

— Тварь неблагодарная, — протянула она. — И на что я родила такого ужасного сына? Матери никакого внимания! Никакой заботы! НИЧЕГО! Зато шлюхе деньги отнести — пожалуйста! Ты вообще в своем уме? У тебя вообще что-то варится в котелке? Она же заберет все твои деньги и бросит тебя. Останешься ты ни с чем, будешь потому у мамки прощения просить. На коленях приползешь! Только мамка твоя лежачей будет и не поможет. Не сможет, как раньше, договориться с Валеркой, Димкой или еще с кем, чтобы Антошу пристроили. А ты знаешь, дорогой сынок, что мне приходилось делать, чтобы тебя пристроить? Вот-вот! Мне приходилось делать им хорошо, чтобы ты жил подобру-поздорову, как у Христа за пазухой. Один Бог знает, сколько я на тебя сил положила, а ты вот что чудишь!

— Но, но… но… — я попытался собраться духом и дать ей ответ.

Старуха возвышалась надо мной. Я стал маленьким, с горошину. Вместо рта у Старухи появились клешни, и при каждом открытии рта с них капала черная слюна, похожая на смолу.

— Это благодаря ей я стал богатым, — выплюнул я и сжался в клубок, прикрывая лицо руками. — Благодаря той, кого ты так ненавидишь!

— Благодаря кому ты стал богатым? — перебила меня Старуха. — Это я принесла торт. Это я поставила те свечи. Это я дала тебе подсказку, чтобы у тебя завелись деньги и ты бы смог спасти свою любимую мамочку. Но вместо этого ты почему-то решил, что какая-то прошмандовка заботится о тебе больше самого важного человека на земле — мамочки. У тебя сено в голове, Антон.

— Не ври, не ври, — выдавил я из себя. — Ты мне не мать вовсе. Не мать. Ты мошенница. Ты взяла меня из приюта и говоришь, что ты мне мать, а на самом деле ты меня используешь. Ты все врешь. Всегда врала. Всегда! Ты не сделала ничего хорошего. Ты вечно портила мне жизнь, и все! — кричал я, резко размахивая руками. — Ты заставляла меня делать то, чего я делать не хотел. Ты душила меня, не давала мне свободы. Я этого не понимал, пока ты не оказалась в больнице! Тогда-то я и почувствовал себя гораздо лучше. Я понял, что такое жизнь. Ты мне больше не мешаешь! Ты меня не учишь, что делать. Не трахаешь мне мозги. Я сам по себе, и мне это нравится. Нравится! Оставайся в своей вонючей больнице и не возвращайся никогда. Оставь меня. Оставь! Ты испортила все. Испортила! — я почувствовал себя маленьким пацаном, спрятавшимся под кроватью. Я лежал там, чтобы мать меня не достала. Я хотел, чтобы она отстала от меня, как когда-то в детстве, когда я прятался от нее у себя в комнате и тихо ныл. Слова, которые я тогда не сказал, вырывались из меня сейчас. — Ты не моя мать. Хоть бы ты умерла, — я громко зарыдал.

— Как это не твоя мать?

Я закрыл лицо руками, чтобы она не видела моих слез.

— Я самая настоящая мать. Только твоя мать. Ты мой сын. Поэтому ты и живешь со мной. Потому что мать — самое главное в жизни. Ты мой, Антоша. И если не веришь, посмотри в сервант, под хрусталем лежит твое свидетельство о рождении, и там четко написано, что я твоя мать. А раз я твоя мать, то незачем тебе к девкам деньги относить, приходи ко мне в больницу. Я тебя так жду Антоша, так жду.

Я открыл глаза. Напротив меня стояла Катя. Справа горел маяк, освещая лунную дорожку. Цикады молчали. Молчал весь остров, только изредка где-то внизу, волны нежно облизывали берег.

— Ты всегда была здесь? — спросил я.

— Да, мы с тобой только что целовались. Что с тобой? Ты забыл?

— Мне приснился странный сон. Мать превратилась в паука и сказала, чтобы я ни за что не отдавал тебе деньги.

— Какие деньги, Антон?

— Те, которые ты помогла мне выиграть. Помнишь?

— Так это было очень давно. Мы уже эти деньги потратили, чтобы приехать сюда. Ты забыл? — она нежно взяла меня за руку. — Мы с тобой живем здесь уже два года, а твоя мать в Москве. За ней ухаживает Тамара Тимофеевна. У нее все хорошо.

— Она ходит?

— Мы сделали ей операцию, заплатили много денег, но она так и не начала ходить. Что с тобой, Антон?

Я отпустил руку Кати и подошел к зеркалу заднего вида на своем байке. На меня смотрел симпатичный мужчина с острыми чертами лица и слабой щетиной.

— Я всегда так выглядел?

— Что происходит? Антон! Конечно, всегда. Иначе бы я за тебя не вышла, — она улыбнулась и провела пальцем по моей по щеке.

— Я был когда-то толстым?

— Ты снова за свое? Тебе опять снятся эти сны?

— Я запутался, Катя…

Я был так взволнован, что мне не хватало воздуха. В грудной клетке глухо барабанило сердце, словно по внутренностям шаркал крот, ища выход.

Потек в углу комнаты в форме осьминога сидел неподвижно, а мысли в голове, напротив, бегали как угорелые, не давали покоя. Я не знал, как остановить бубнеж: одна часть спорила с другой. Я был расщеплен на множество осколков и не имел общего представления о себе. Кто я, черт возьми, такой? Но этим вопросом я не ограничился. В копилку сложных загадок полетели мысли более сложного уровня: кто такая Старуха? Была ли она мне матерью или нет? Что из себя представляет Катя? Можно ли ей доверять? Любит ли она меня? Где настоящая жизнь? Там, на острове, посреди Индийского океана, или здесь, в Москве? Чего я хочу? И что мне делать?

Я боялся поступить как осел. С моей возлюбленной было что-то не так. Я не хотел торопиться относить ей деньги, но и подвести ее тоже не мог. Вдруг она меня успела полюбить и взаправду не против поехать в наш райский уголок. Мне было страшно профукать эту возможность, и в это же время я стремался оказаться у разбитого корыта с лежачей матерью.

В моем колпаке происходило столько переживаний в одну секунду времени, что я схватился за него руками и крепко сжал, как тыкву, пытаясь утихомирить поток нескончаемых мыслей.

Усевшись, я удивился, что диван был сухим. Уже которую ночь я не мочился в постель. Я не мог найти этому никакого объяснения, кроме очевидной связи с отсутствием Старухи. Я перестал делать мокрые дела после того, как она оказалась в больнице.

Я попытался прокрутить в голове ночной кошмар, но некоторые детали не желали всплывать в памяти. Ниточка за ниточкой, и я кое-как докопался, что Карга поведала мне про спрятанное в ее любимом серванте свидетельство о рождении, и она не упустила возможности обозвать Катюшу мошенницей. Со слов Старухи, у меня появились бабки благодаря ей, и нужны они мне для того, чтобы я вызволил ее из больницы. Конечно, я не желал верить в эти бредни. Карга лишь выкручивала обстоятельства под себя. Катя — другое дело, она любила меня. Девушка нежно относилась ко мне с первой нашей встречи на острове и всегда проявляла заботу, не то что вечно недовольная мать.

Я посмотрел на дисплей телефона: до встречи с Катей оставалось три часа. У меня было время привести себя в порядок и позавтракать макаронами с фаршем не первой свежести.

В засранном зеркале ванной на меня пялилась щекастая морда. Новая прическа делала лицо чуть более вытянутым и привлекательнее обычного, но все равно выглядел я в сотню раз хуже Антона из снов. Хотя где сон, а где реальность, мне было неведомо. Приняв душ с хозяйственным мылом и тщательно почистив зубы, я решил, что к встрече почти готов. Последним штрихом была утренняя разминка. До этого я никогда не думал о том, как выгляжу, а теперь мне стало важно, чтобы внешность была в порядке. Сейчас я походил на откормленного хряка, а хотелось бы выглядеть, как Макконахи в фильме "Сахара”. Ради того, чтобы на фоне шикарной фигуры Кати не попасть впросак, я был готов пропотеть как черт. Последующие пятнадцать минут я хорошенько покувыркался на полу. Кое-как мне удалось отжаться двадцать раз в три подхода, сделать двенадцать скручиваний для укрепления пресса и осилить шесть приседаний. Я измотался и тяжело дышал, но это того стоило — грудь стала крепче, а на бицепсах образовались эффектные очертания мышц. После активной тренировки мне пришлось еще раз принимать душ с мылом.

Я плохо вытерся, поэтому завтракал мокрым. Макароны походили на подошву, а фарш на резину. Вся моя еда отдавала кислятиной. Из-за отсутствия чего-либо другого, я решил не брезговать тем, что было. Жевал я стряпню Старухи с недовольным лицом. Когда невыносимая каторга закончилась, поставил грязную тарелку в раковину к другой посуде. От звонкого удара выскочили тараканы и разбежались в разные стороны. Один из них был особенно жирным. Я махнул на них рукой и пошел надевать свой новенький костюм от Луи Виттона.

Я впервые за сорок два года жизни в квартире услышал звук часов на кухне. Никогда не обращал внимания на то, как они громко тикают. Каждый ход секундной стрелки отражался от стен пустых комнат и оглушал меня ноющим одиночеством. В ожидании звонка я затаил дыхание и изучал желтый потолок.

На улице темнело. В голову закрадывались дурные мысли на тему порядочности моей возлюбленной. Она обещала позвонить, но до сих пор даже не написала смс. Я то и дело поглядывал на свой новый айфон. Время от времени меня окутывала то эйфория, то страх. Я никак не мог определиться, что правильнее чувствовать: радость от предстоящей поездки или тоску от этого тягучего ожидания?

В животе урчало. Подступала слабость от голода. Холодильник опустел еще утром, после того как я прикончил древние макароны. Меня тянуло на сладенькое, но кроме круп и риса на кухонных полках ничего не осталось.

Стали возникать первые порывы позвонить Кате самому и узнать, как у нее дела. Когда мне выезжать? И вообще — куда ехать? Но из-за того, что мне была противна навязчивость других людей, в частности Карги, я старался не опускаться до ее уровня. Старуха ни на секунду не могла оставить меня в покое. Это злило и будто выворачивало меня наизнанку. От ее назойливости тошнило. Больше всего я не желал быть подобным ей. Напротив, стремился доказать, что без чрезмерного напора можно получить куда больше. Мне было мерзко жить по ее кальке. Я бунтовал, поступая иначе, если вдруг узнавал в себе ее черты.

Я лежал на кровати, боясь поддаться своим порывам и все же набрать мою девушку. Я сдерживал собственные необузданные помыслы в виде бесцеремонного звонка Катюше. Чтобы удержаться от этого соблазна, вскакивал на ноги и ходил кругами по гостиной, слушая музыку позвякивающего в серванте хрусталя.

Я даже пытался переключиться с шальных идей, изучая ТикТок и Тиндер, но мысли возвращали меня круто сплетенным канатом. Я мычал и кусал руки, как раненый зверь. Проклятый голод подливал масло в огонь. Я пылал изнутри. В горле стоял привкус горькой микстуры. Хождение кругами по залу уже не помогало. У меня не хватало сил удерживать себя от звонка возлюбленной. И когда я все же сдался, то в ответ электронный голос сообщил мне, что абонент недоступен. От пальцев на ногах до волос на голове пробежал холодок. Я решил, что это проблема с сетью, и повторил звонок. Потом еще. Еще, и еще двадцать три раза. Абонент по-прежнему был не в сети.

"Она просто задержалась в турагентстве или у нее разрядился телефон”, — говорил себе я.

Мои шаги стали крепче, а звон хрусталя громче. Голова кружилась от бессилия. У меня тупо не было ни рубля купить себе что-нибудь в "Пятерочке” и поесть. У меня даже отсутствовала возможность поехать к матери в больницу, и от этого я окончательно растерялся и захотел к ней. У меня возникло неудержимое желание оказаться в ее объятиях. Мне было необходимо ее утешение и уверение в том, что все будет хорошо.

Если бы я рассказал ей историю о Кате, она бы точно нашла эту дьяволицу и скрутила ее морским узлом, забрав деньги обратно и прихватив что-нибудь сверху. Что-что, а мать умела решать вопросы.

Торнадо мыслей крутился в черепной коробке. Я то давал Кате шанс, то проклинал ее, желая скорейшей смерти. Коктейль эмоций был ядреней скипидара. Я то хныкал, то смеялся. Обессилев, упал и съежился. Зажмурил глаза, мне хотелось уснуть. Я мечтал увидеть дивный сон, а потом проснуться и прочитать ее смску с извинениями.

Я пытался вспомнить звук работающего мотоцикла, прорывающийся сквозь ночную мглу, но слышал лишь собственный плач. Далекий крик откуда-то из детства забирал меня к себе. Я возвращался в свое естественное состояние. Тянувшаяся шлейфом через всю жизнь боль говорила мне о том, что все хорошо, я в порядке. Мне незачем было что-то менять и тянуться к чему-то новому. Мне было хорошо и тут. Из моего тела торчала сотня кинжалов, и их не стоило трогать. Каждое касание к ним отдавалось новыми импульсами агонии. Вдобавок я был изрезан острыми бритвами и проткнут тысячей гвоздей. Все это добро вонзила в меня моя любимая матушка. Это она причитала о моей никчемности. Это она разжигала вихрь моей неопределенности. Это из-за нее я стал калекой, бесхребетным существом. Я был ее детищем. Плюшевым мишкой для удовлетворения утех. Я ныл, лежа в своей маленькой кроватке. Я снова стал младенцем. Моя люлька зависла в черной невесомости. Надо мной крутились уродливые игрушки, до которых я не мог дотянуться, а по сторонам торчали прутья, как в грязной клетке. Я застрял в детском теле. Мне некуда было убежать из этой западни. Последнее, что я мог делать — ссаться в кровать, чтобы мать наконец поняла, что меня пора отсюда выпустить. Но она только бранилась из-за мокрых пятен в свежей постели и никогда не пыталась понять, что я хочу ей сказать, то и дело рыдая.

Дома я оставаться не хотел. Мне было мерзко от одной мысли, что завтра тут будет Старуха, и, скорей всего, она снова запустит свою пластинку о том, что я ужасный сын.

Я сидел на старом кухонном табурете, рассматривая свидетельство о рождении. Карга из моего сна не обманула, я был ее сынярой. Документ подтверждал это. Вот она реальность — я бесхребетный сосунок, живущий со своей матерью. Больше хвастаться было нечем. Друзей и целей по жизни я не имел, да и денег тоже. Свесив голову, я пытался взять себя в руки. Голод мучил меня и мешал нормально думать. Шестерки в голове крутились со скрипом: быть тут я не хотел, а идти было некуда, вот такой кроссворд я пытался разгадать. От моего выигрыша остался айфон, дорогие шмотки и злость на обманувшую меня девку. Мысли перескакивали с одной на другую. Я был раздавлен и потерян, но и накладывать на себя руки не желал. Это меня страшило, хотя подобные мыслишки задувало в мой чердак.

Почесав репу, я все же понял, что больше нет смысла сидеть сложа руки и разводить нюни, нужно было валить отсюда подальше, а там как карта ляжет.

Рюкзака у меня не было, я свернул новый костюм и пальто в узелок из простыни и закинул его в пакет из "Красное&Белое”. Карга нет-нет, да покупала там портвейнчика или ликера "для блеска глаз”. Сам я выпивал по случаю. Мамаша сильно бранилась, если чуяла хоть малейший намек на спиртное. А нюхалка у нее была, как у охотничьей псины. Ребята в старших классах раз напоили меня паленой водкой для прикола, так она ничего слышать не хотела, чуть не заставила на улице ночевать. Так с тех времен я даже не помышлял об алкоголе и имел с ним очень натянутые отношения.

Я набросил на себя свои лохмотья. После шелкового "Луи Виттона” шерстяной свитер кусал кожу, засаленные джинсы с трудом сгибались в коленях, да и болоньевая куртка воняла дохлыми кошками. С тяжелым сердцем я еще раз осмотрелся и, убедившись, что взял все, что мне нужно, вышел из квартиры, захлопнув дверь. Ключи остались внутри. Меня не интересовало, кто поднимет мать на четвертый этаж и как она попадет внутрь. Тамара Тимофеевна с гвардией дружинников что-нибудь придумают, а я больше не желал находиться в этой духоте. Ебись оно все конем. С меня хватит этой херни.

Взятка местной "налоговой” обошлась мне чуть больше шести тысяч рублей, а кровать в занюханном сарае стоила пятьсот рублей за ночь. Для успокоения я попытался уговорить себя, что буду спать в хорошем номере, но звуки в коридоре этого "заведения” не позволили обмануться. Из-за дверей комнат раздавались рычание и ругательства местных орков. Один громко жаловался на власть, другой блевал и, кашляя, выяснял отношения со своей дамочкой.

"Зверинец”, — подумал я.

Слабость тянула меня на пол. Я с горем пополам доковылял до своего номера. Внутри, на удивление, было спокойно. В комнате размером с кладовку стояло две двухъярусных кровати, как в купе. Сам я никогда не ездил в поездах, но видел в фильмах, да и мать любила рассказать о своих путешествиях в молодости.

Я был вторым гостем. Седой мужик тихо сопел на нижней койке слева от меня. Я разулся, снял куртку и положил ее на стул у окна. Усевшись на свободное место, заерзал от отчаяния. Вспомнились события пятиминутный давности. Пока я шел босиком в магазин за выпивкой и сигаретами для уличной шпаны, мои ноги кусал холодный асфальт. По возвращении я уже почти не чувствовал ступней. Слава богу, я допетрил перепрятать деньги в трусы — перед входом в хостел парни все же решили обшмонать меня, как ОМОН в русских сериалах. Найдя пару тысяч, которые я приготовил для оплаты спального места, они засунули мне их в рот и пустили внутрь. Если бы мать была рядом, она бы им показала: сняла колготки, порвала их на куски и угостила каждого из банды. Посмотрел бы я на них, как тогда они бы запели. И ничего бы они не сделали со Старухой, она пуленепробиваемая и ударостойкая. В воде не тонет и не горит в огне, только шейка бедра подвела, а так стальная бабка, неубиваемая. Я даже подумал о том, что и без операции ее кости могут срастись сами собой. И она снова будет порхать как бабочка и жалить как пчела.

— Пацаны на улице не обижали? — тихо спросил седой мужик.

Я поднял голову.

— Вася Бриллиант, их старший, не стремается последнее забрать.

Мужик не шевелился. Он как спал, так и проснулся. Только глаза открыл, точно парализованный.

— Ты глухонемой?

— Не.

— А че молчишь?

— Так не знаю, что сказать.

Что сказать? Что сказать?

— Тебя Вася Бриллиант обижал?

— Обижал.

— Хорошо поживился?

— Хорошо.

— Ну ты это, сильно не расстраивайся. Деньги такая штука: сегодня есть, завтра нет. Тратить их надо, братец, а не копить. Вот будешь их копить, а потом от переживаний не избавишься. Есть появляется наличка, сразу кути; если будешь копить, тебя обчистит или братва на улицах, или чинуши. Не копи, братец. Живи на широкую ногу.

В тусклом свете было сложно различить внешность мужика. Кроме седых волос и квадратного подбородка с ямочкой, внимание притягивали светящиеся глаза. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Что-то было в нем мистическое.

— Если денег нет, то и бед нет. Получается, Вася Бриллиант со своей шпаной тебе услугу оказал.

— Как это услугу оказал? Он же у меня шесть тысяч увел.

— А что тебе эти шесть тысяч? Что тебе с ними делать?

— Да хоть что! Поел бы вкусно, вот что…

— Поел бы, значит? — он замолк.

Дядька напротив разозлил меня. В груди булькала прожигающая кислота, к горлу подступала горечь. Я сжал кулаки.

— И что бы ты поел такого вкусного?

— Да много чего. А даже если бы не поел, то девчонку снял бы и устроил с ней шпили-вили.

— Ах, ты решил, что телку за шесть деревянных можно снять?

— Можно.

— Тебя как зовут?

— А что?

— Да то, что нехорошо разговаривать с незнакомыми людьми, мама не учила? Вначале надо познакомиться, вась-вась, а потом языком чесать. Я вот Палыч, а ты кто таков?

— Палыч? Я Антон.

— Хорошо, Антон, если ты девку за шесть штук хочешь снять, так ты понимаешь, какой уровень будет этой телки? Хорошая от пятнадцати начинается. А вот чтобы пятнашка у тебя была, нужно накопить, правильно?

— Ну.

— Вот и станешь ты копить на хорошую телку, мучиться будешь, томиться. Так сколько ты страданий испытаешь, пока не получишь своего?

Я не понимал, к чему клонит этот тип, но лежал он по-прежнему неподвижно, и это пугало.

— Вот не знаешь, а я скажу. Много придется тебе помучиться, потому что все твои червяки в голове будут в будущем жить, а не в настоящем. Будешь ты представлять, как засовываешь ей свой болт, а про жизнь забудешь. Не будет у тебя жизни. Просрешь ты ее.

— И как это связано с тем, что ни к чему деньги копить?

— А вот это уже вопрос посерьезней.

Палыч задумался, а я подался вперед, и моя кровать пронзительно скрипнула.

— Вот скажи, если бы у тебя совсем не было бабок, то Бриллиант тебя бы тронул? Надавал бы подзатыльников?

— Нет.

— Стал бы ты сейчас хныкать как баба?

— Нет.

— Вот именно, братец. Если у тебя ничего нет, то и терять нечего, как в песне, помнишь? "Если у вас нету дома, пожары ему не страшны”.

— А в чем тогда радость? — я чуть расслабился.

— Ты не вундеркинд случаем? Вопросы такие задаешь, как вундеркинд.

— Моя мать думает, что я ни черта не соображаю.

— Ну говорит мать и говорит, а ты сам что думаешь?

— Соображаю вроде.

— Ну, раз соображаешь, то сам скажи, Антон, в чем радость, если не в деньгах?

— В их количестве.

Седой мужик, укрытый одеялом, даже не моргнул.

— Все ты о деньгах да о деньгах. Какой толк, если у тебя их Бриллиант отжать может, а ты страдать будешь. Это он у тебя шесть косарей изъял, а если бы отнял больше, то ты бы еще сильней горевал? Так?

— Сильней.

— Все же соображаешь! Антон, мать твоя не права, так и передай ей в другой раз. А сам слушай сюда. Чем больше у тебя денег и вещей, тем ты несчастней. Вот такая закономерность. Александр Великий завоевал весь мир и загрустил. Сильно приуныл Сашка-то. Завоевывать больше нечего, а если бы отняли у него этот мир, то он вообще бы до усрачки измучился.

Палыч дело говорил.

— Поэтому не копи денег, Антон, и будешь жить, как во сне.

Меня вдруг как-то кольнуло его "как во сне”. Я тут же выпрямился и ударился головой о перила верхней кровати.

— А что значит жить во сне? Как понять, где сон, а где нет?

— Что, разобраться не можешь, где настоящая жизнь? Там, где ты оказываешься, когда глаза закрываешь, или когда их открываешь?

— Не могу.

— Значит ты из этих, потерянных?

— Что значит потерянных?

— Потерянные — это такой сорт людей, Антон, которым "тут” плохо, а "там” хорошо.

— Где "там”?

— В голове у себя. Придумывают что-то, фантазируют, а потом живут в этом пузыре, потому что "тут” плохо. Тяжело им, вот они и бродят между двух миров. "Там”-то им нравится, все обустроено, налажено, только поддерживать эту придуманную историю непросто: то ужас какой залетит, то кошмар привидится. Много сил нужно, чтобы в тонусе быть и "тут”, и "там”. Что-то "тут” не получится, и "там” такой потерянный суету наводит. Что-то "там” удается, здесь такое же хочет получить. Его ж просто одурачить, вот он и живет между двух булок в центре огромной жопы. Мучение это, Антон, а не жизнь.

— Откуда вы знаете про этих потерянных?

— Как откуда? Ты оглянись по сторонам, посмотри, в какой вонючей дыре ты торчишь! На самом дне, а все, кто тут оказывается, только и делают, что спят. Сон — это лекарство от реальности. А если вдруг плохо спится, то можно на грудь принять: алкашку или посолидней чего, лишь бы с настоящим миром не встречаться. Трутся тут, в основном, пограничники миров. Одни пока не до конца уснули, а другие еще полностью не проснулись. Ходят как болванчики, реагируют на все что ни попадя. Гавкают на каждую мелочь да друг на друга. Их буди-не буди, они не очухаются. Больно им просыпаться, братец, глазки свет режет. Им темноту подавай. Надо же терпеть, морщиться. Не хочется им испытывать такие неудобства. Терпеть боль сложно, редкий человек выдержит. Но только боль и открывает дверь в настоящий мир. Боль — это отмычка, братец, и поковыряться с ней нужно немало времени, чтобы встретиться с действительностью. Были, конечно, медвежатники опытные: Будда там, Иисус, пророк Мухаммед. Эти ребята долго не мучались с замком, быстренько его взломали и пробудились.

— Ну, это получается тогда, что все люди потерянные…

— Все-то все. Только одни дверь в подвале открыть не могут, а другие с дверью на чердаке возятся.

— Значит, этих дверей много?

— Много, братец. Только когда человек рождается, он случайным образом оказывается у той двери, которую нужно открыть именно ему. Вот родился я у двери на чердаке, чуть поковырял отмычкой — и свобода, а другой в мокром подвале по колено в говне возится. Дверей много, Антон, но у каждого своя. И чем ближе дверь к подвалу, тем больше ты в заднице. А самые потерянные это те, кто даже не пытается дверь нащупать. Тут, в хостеле, пруд пруди таких. Они слепые, как новорожденные котята, выход не ищут.

— Я, получается, в подвале застрял?

— Если бы ты сидел в подвале, то вопросов таких не задавал. Видно, ослепили тебя силы нечистые и не видишь ты дверь свою.

— Старуха, — пробубнил я.

— Что за Старуха?

— Да мать моя, будь она неладна. Змея ослепила и от двери оттащила. Не дает мне проснуться.

— Старуха-то Старухой, а ты сам проснуться хочешь?

— Хочу!

— Но если хочешь, просыпайся, Антон, просыпайся!

— А как мне это сделать? Как проснуться-то?

— Вундеркинд ты, братец, Эйнштейн, не меньше. Вопросы правильные задаешь.

От слов Петровича мои ноги задергались. Сидеть на месте я больше не мог. Захотелось вскочить и бегать кругами, такой я испытал восторг от слов мужика.

— Чтобы проснуться, Антоша, нужно боль потерпеть. Прям нырнуть в нее с головой и потерпеть. Не проклинать ее, а отдаться ей. Представить, что ты задержал дыхание и купаешься в море своей боли, и тогда дверь откроется.

— Получается, выход из сна не дверь, а затычка в бассейне.

— Можно и так сказать. Ныряешь в боль и плаваешь там, пока воздуха хватает, а как воздух начнет закачиваться, надо еще потерпеть, и только потом выдергивай затычку. Как смоет твои невзгоды, так и останешься ты один в пустом бассейне. Этот бассейн и есть жизнь.

— Пустой бассейн?

— Просто пустой бассейн — да. Жизнь — это пустота, это "ничего”, братец. Вот познаешь это "ничего”, так и перестанешь таскаться меж двух миров. Поймешь, что мир состоит из пустоты и все, что ты о нем думаешь, происходит лишь в твоем котелке.

— Откуда ты все это знаешь?

— Так я уже давно пробудился.

— А что тогда делаешь в этой дыре?

— Да нет меня в этой дыре, Антоша, я это ты после того, как проснешься.

— Чертовщина какая-то, ты меня тут не дури, Петрович. Жутко становится.

— Жутко-то жутко. Реальность вообще то еще место, поэтому и спать так хочется, и просыпаться незачем. Во сне вон сколько всего интересного: телки, тачки, еда, а в реальности чего тебе надо? Смысл бы какой найти, а его нет. Нет ничего, Антоша, а если есть, то ошибаешься ты, страдание принесет тебе этот смысл. Отнимут у тебя его, и больно станет, а раз больно, то бассейн опять наполнится, а раз бассейн будет заполнен, то, значит, и не просыпался ты еще. Так, ворочался.

— Слишком витиевато ты выражаешься, — я притих.

— А как же тебе по-другому объяснить, что такое жизнь и что такое сон? Вот скажу, что все вокруг тебя сон — поверишь? Скажу ущипни себя — думаешь, проснешься? Не проснешься. И Вася Бриллиант, и вся его шайка-лейка будет спать в твоем сне. Все спят в твоем сне, потому что ты спишь.

— Это что получается, когда я сплю, я сплю во сне, и все, кого я вижу в нем, мне снятся?

— Ну, маэстро, на лету схватываешь. Орел. Ничего от тебя не утаить. Конечно, все это тебе снится, а как иначе? И тем, кого ты видишь, снишься ты. И видите вы один общий сон, а сон этот твой.

— Получается, Старуха, Юрий Борисович, Князь и даже Катюша, которая своровала мои кровные, видели меня в своем сне, а я их в своем, но сон мой?

— Ишь каков, светлая голова, новый Ницше, не меньше. Мозг у тебя острый, как зубы у акулы. Схватил, надкусил, пережевал, переварил.

Я расправил плечи.

— И что мне теперь делать?

— Как что? Что хочешь. Ты знаешь, как устроена реальность. Теперь тебе выбирать, просыпаться или спать до посинения.

— А что плохого, если я выберу дальше сны свои смотреть?

— Да ничего. Просто будешь топтаться, как осел вокруг колышка, вбитого в землю, и помрешь с ним рядышком. Ничего не увидишь, ничего не узнаешь, а главное — не почувствуешь.

— А что почувствовать-то можно?

— Ты девчонку жалил?

— Ну, не то чтобы жалил. Передергивала мне одна.

— Дергала, значит?

— Ага.

— Понравилось?

— Да, — мечтательно ответил я.

— Так вот, если проснешься, будет казаться, что все девки мира всю жизнь балду тебе и наяривают. А ты будто кончаешь не прекращая, то направо, то налево, а сам не кончаешь.

— Это как? Кончать — и не кончая!

— Да как я тебе объясню-то? Антон, это просыпаться надо.

— То есть если я проснусь, мне хорошо будет?

— Не то что хорошо — ВЕЛИКОЛЕПНО. Персонажи из твоего сна никак тебя трогать не будут от слова совсем. Ты их даже не заметишь, а они, если ты сам им попадешься на глаза, не тронут. Не поймут, а раз не поймут, то зачем им с тобой связываться? Ты им, значит, снишься, а они тебе нет. Будешь их видеть такими, какие они есть.

— А какие они?

— Слепые котята с отмычкой в виде боли в руках. Ищут они, значит, дверь в болоте собственных нечистот и боятся то ли проснуться, то ли так и умереть, не пробудившись. Вот такие они, братец, герои твоего сна.

— А если я проснусь, то один останусь? Это так получается?

— О-о-о-о, это ты не один останешься, а в контакте со всем миром. Это больше, чем обнимашки с одной девчонкой, это ты весь мир будешь обнимать, а он тебя. Все девчонки на планете обнимают тебя, а ты их — прикидываешь, сколько любви?

— Звучит классно.

— И это только пять процентов от того, что ты будешь чувствовать.

— Как мне теперь быть с тем, о чем ты мне рассказал?

Мужик как лежал неподвижно, так и продолжал лежать, только я что-то издергался. Соблазнительную картину Петрович мне описал, так хорошо разрекламировал, что больше совсем не хотелось спать.

— Вот смотри, Антон. Если тебе больно по жизни, то, считай, отмычка у тебя в руках, осталось дверь найти. Дверь, как правило, это твои желания, не выдуманные, а твои, настоящие. Те, на которые ты реагируешь. Если в груди горячо, как в печке, то твое желание, если холод, то не твое это, братец. И вот когда ты поймешь, чего хочешь, так теперь тебе про это нужно забыть. Не желать и все, успокоиться, и потихонечку отмычкой в замочную скважину вставить. Главное, не торопиться, а потихонечку. Усек? Ты видел святых людей? Они же спокойные, будто их кочергой огрели, потому что отмычкой не торопясь орудовали. И когда дверь желаний взломаешь, будешь жить в состоянии эйфории, ничего тебе не нужно будет, а делать-то будешь что надо. Такой парадокс, братец.

— Получается, если я боль испытываю, значит, отмычка у меня уже в руках?

— Получается, в руках, главное, не просри возможность. Обычно как отмычка в руках, страшно становится, очко жмет, вот почему с отмычкой не все жить умеют. Вот/Но если с ней умеешь спокойно обращаться, то и проснуться сможешь.

— А у тех, у кого нет боли, и отмычки нет?

— Да забыли они про отмычку, просто долбятся в дверь со всей дури и радуются искрам над головой.

— Если плохо тебе, братец, запомни: это возможность. Бери и потихонечку-полегонечку взламывай дверь своих желаний. И трать все деньги, до последнего рубля. Иначе беда. А на сейчас все, давай спать, заболтались мы с тобой что-то.

В комнату вгрызлась тишина. Вместо привычного для себя потолка с желтыми потеками я обнаружил металлическую сетку с матрасом. Надо мной висела кровать. От неожиданности я испытал панику и закрутил головой. Петрович все так же лежал неподвижно слева от меня. Он спал. Двухъярусная кровать моего соседа обзавелась еще одним постояльцем сверху. Голова и рука нового гостя висели на краю.

Пытаясь взять себя в руки, я изучал незнакомца. Его нос был сильно вмят в лицо. Или этого парня часто дубасили, или однажды в него врезался автобус, такая плоская у него была физиономия. Что Петрович, что Пекинес — так я назвал недавно прибывшего — не издавали никаких звуков, словно кто-то выкрутил на минимум громкость. Вспоминая вчерашний разговор с Петровичем, я даже как-то возгордился из-за того, что я время от время испытываю чувство боли.

"Значит, отмычка у меня уже в руке”, — подумал я.

Паника превратилась в тревожность, а тревожность в азарт. Мое тело заскрипело от радости. Оказывается, я кое-что из себя представляю. Мать и все ее прихвостни ошибались. Я не бестолочь, а вундеркинд. Мне хотелось, чтобы седой мужик скорей проснулся, рассказал мне еще что-нибудь увлекательное и, конечно, похвалил меня. Я мечтательно представил, что, когда взломаю дверь удовольствий своей отмычкой боли, обязательно завяжу дружбу с кем-нибудь из головастых ребят. Возможно, мы будем говорить о смысле жизни или великих открытиях. В то время как мой бывший напарник Сергей останется охранять банки с тушенкой, отбиваясь от пьяных орков и гоблинов в "Дикси”. У каждого свое предназначение: кто-то рожден, чтобы летать, а кто-то — ползать, и Сергей, жалкий предатель, никогда не познает свободу небесной синевы. Петрович заерзал. Я вцепился в него взглядом, ожидая, когда он откроет глаза. Мне не терпелось поговорить с ним, обсудить возможность побега из сна в реальный мир.

— Петрович, доброе утро, — с улыбкой сказал я, увидев, что мужчина наконец-то пробудился.

— Ты кто такой? — пробубнил тот. От Петровича здорово несло спиртным. Я терпеть не мог этот запах. Он напоминал мне посиделки матери с соседом на кухне. Мне было около десяти лет. Армяне тогда въезжали в страну вагонами и были диковинкой, и мать повелась на смуглого мужчину. Гудели они через день. Выпивали и обжимались, в то время как я прятался от них под кроватью в своей комнате. Мне было стыдно попадаться им на глаза. Хотя в один из вечером Армен, так звали соседа, принес мне бейсболку с надписью "USA”. Мать заставила меня сказать спасибо, я кое-как выдавил из себя это слово и убежал с модным головным убором под кровать.

— Я Антон, ты забыл? Мы ночью про потерянных говорили, помнишь? Ты еще меня Эйнштейном назвал.

— Ты, братец, что-то путаешь, не базарил я с тобой вчера ночью. Я вообще нихера тебя не знаю и знать не стремлюсь.

— Ну как это? Ты рассказывал про двери, которые специальной отмычкой открываются, и про бесконечное удовольствие, которое кроется за ними. Ты говорил, что, когда выходишь в эту дверь, целый мир тебя тут же обнимает, будто все девушки тебя хотят, и ты кончаешь каждую секунду от радости.

— Угомонись, братец, ты головой, видимо, ударился. Может, тебе приснилось там что, но диалога я с тобой подобного не имел и иметь не желаю.

— А про девок это он хорошо сказал, — очухался Пекинес на второй полке. — А, Петрович? Если бы все девки меня хотели, я бы им такую оргию устроил… — Мужик над Петровичем приподнялся, оголив свое потрепанное тело. Выглядел Пекинес неважно. Дряблая кожа висела, как огромное пальто на подростке. — Меня Саня зовут. Ты еще что-нибудь расскажи про девок.

— А что про них рассказывать? Девки, они и в Африке девки, — вмешался Петрович. — Пусть он лучше за базар расскажет: откуда меня по кличке знает?

— Как откуда? — недоумевал я. — Ты же сам вчера меня попросил представиться и свое имя назвал.

— Петрович, ты, может, это… перепил? Горячка у тебя была? — сказал Саня.

— Ты это перестань мне тут чудить. Перепил! Да я могу бочку выпить, и ни в одном глазу. Вот скажи мне, жирный, воняет от меня водкой?

— Воняет, — ответил я.

Саня засмеялся:

— Ага, а всем говорит, что может так пить, что не воняет. Брехло.

Петрович выглядел немного старше и увереннее Сани, наверное, за счет седых волос и спокойной речи. Саня тарахтел как банки, привязанные за машиной молодоженов, Петрович же говорил долго, с длинными паузами.

— Ну-ка там у меня, а то сейчас встану и посмотрим, кто тут брехло.

Саня притих.

— Ты кто таков? Колись давай и не забудь поведовать, откуда все про меня знаешь.

Обстановка была мрачной. Солнце еле-еле пробивалось сквозь темные шторы. Я стал тревожиться и уже пожалел, что ждал того момента, когда Петрович проснется.

— После того, как Вася Бриллиант до меня докопался, ты сказал, что деньги копить не стоит, что их тратить надо, и тогда отнимать у меня нечего будет.

— О, это похоже на меня. Деньги только глупцы копят, жить надо сегодня, а что завтра будет, не важно, — Петрович сел на край кровати. На нем были большие семейные трусы, из которых торчали худые ноги. — Или я перепил и не помню базар наш, или тебе Бриллиант что про меня рассказал. А с другой стороны, что ему про деньги рассказывать, у него их никогда и не было вовсе. На мокрухе собирает копейки.

Саня сверху заерзал и выгнулся таким крюком, что его голова повисла между двух кроватей:

— Может, не будет за бабки трещать? Пусть он про баб лучше расскажет да про то, как кончать каждую секунду от радости.

— Алло, Саня, ты там это, давай про баб потом, как-то сам. У нас тут с товарищем базар за понятия, ты сюда баб не суй. — Недобрый взгляд у Петровича был, мутный какой-то.

— Вот скажи, Антон, — спокойно произнес седой мужик, — что я такого вчера тебе поведал?

— Да ничего. Про деньги, да про кайф.

— Про кайф, значит? — он задумался. — Тебе понравилось меня слушать?

Я с подозрением кивнул, в то время как Саня внимательно крутил головой, смотря то на меня, то Петровича

— Раз понравилось, плати за мое выступление.

— Как это плати?

— Молча! — рявкнул Саня.

— Саня дело, говорит, молча надо платить, братец.

— Но у меня Вася Бриллиант почти все забрал.

— Но что-то он оставил?

Я промолчал.

— Вот все, что оставил, ты мне и давай, — спокойный голос Петровича был холодным и пронзительным. Мне стало страшно, куда страшней, чем запугивание Васи Бриллианта.

— Я из дома ушел. Мать заклевала. Я последнее продал и ушел. А на вырученные деньги тут приютился, чтобы на улице не спать. Петрович, деньги мне самому позарез нужны, может, не будешь отнимать у меня последнее?

— Что значит отнимать? Саня, это что получается, он меня за грабителя держит?

— Видимо, Петрович.

— Ты это перестань, братец, я тебе вчера хорошо все рассказал, сегодня плати.

— Плати, падла, — процедил Пекинес.

— А сколько платить-то?

— Вот это правильный вопрос. Ты не вундеркинд, случаем?

Меня затрясло.

— Сколько есть, столько и плати.

Вася Бриллиант вчера забрал последнее из карманов куртки, и все мои деньги теперь лежали в трусах. Я, глядя на ноги Петровича, тихо нащупал деньги под своим животом. Кашляя, вытащил несколько купюр и сжал их в кулаке.

— Ты что телишься? Вставай давай! — крикнул Саня.

Я послушался. Скрючившись и прикрывая руками трусы, я подошел к куртке. Сунув руку в карман, а потом вытащив ее, протянул Петровичу смятые купюры.

— Это все?

— Все, — ответил я, не поднимая глаз.

— Саня, ну-ка пошмонай его вещи.

Мужик в момент соскочил с верхней полки и, оттолкнув меня в сторону, перевернул все пожитки, лежащие на стуле, вверх дном.

— Ничего.

— Ну, раз ничего, то теперь мы в расчете.

Петрович посмотрел на деньги.

— А раз мы в расчете, то ступай, братец, подобру-поздорову.

Прикрывая трусы руками, я попятился от мужиков к своим вещам. Мне хотелось как можно скорей натянуть штаны, чтобы они не рассмотрели деньги в моем нижнем белье и не поколотили за того, что я их провел.

Казалось, меня уже ничего не могло успокоить: я дважды стал жертвой хулиганов и чуть не лишился своих кровных. Но как только я оказался на улице и спокойно выдохнул, мне на удивление стало легче. Дверь хостела за моей спиной была чем-то вроде портала в Мордор. Жуткое и отвратительное место. Свежий воздух привел меня в чувство, и только сейчас я стал мыслить трезво. Сладкий треп Петровича, как и байки моей ненаглядной Катюши, будь она неладна, оказались лишь заговариванием зубов. Я слышал, что мошенники — искусные брехуны, но никогда не думал, что попадусь к ним на крючок. И вот попался.

Быть обманутым неприятно. Терять деньги неприятно. Жить всю жизнь с матерью и танцевать под ее дудку неприятно. Работать на дурацкой работе неприятно. Иметь дело с орками и дебилами неприятно. Все вокруг было неприятным. Негативные мысли тащили на эмоциональное дно, но я сопротивлялся, не давая самому себе утонуть в зыбучих песках переживаний. Я сел на лавку, закрыл глаза и попытался услышать звук работающего двигателя своего "Триумфа”. Мне захотелось различить аромат морского прибоя и уловить пение птиц. Я старался почувствовать нежность постельного белья на моем личном острове Пхи-Пхи. Я стремился успокоиться и снова почувствовать себя сильным и крепким мужиком.

"Что бы сделал тот самый Антон?” — подумал я про себя.

Тот брутальный малый из моего сна? Тот харизматичный мужчина, который ничего не боится и всегда добивается своего? Он нравится девчонкам и в случае необходимости способен постоять за себя. Что бы сделал сейчас он?

Я так хотел, чтобы Антон из сна сейчас проснулся здесь. Он был мне нужен в этом мире. Мне требовалось, чтобы жирный и вонючий Антон проснулся на райском острове, а наглый и уверенный Антон в Москве. Я хотел поменять их местами, потому что устал быть терпилой. Я устал получать лещей и слушать нравоучения всех кому ни попадя, начиная с моей матери и закачивая слабоумными кассирами в "Дикси”. Меня больше не вставляло соответствовать ожиданиям окружающих, я не стремился рассматривать их башмаки. Меня интересовали их глаза. Я желал пробудить в себе того, кого знаю с самого детства. Того, кто рос вместе со мной, но в другом мире.

Я сидел на лавочке у Большого театра. Правда, я не одуплял, как оказался здесь — ведь хостел, в котором мне довелось переночевать, располагался на отшибе. Видно, добрался я до центра на автопилоте.

Должно быть, из-за того, что на улице стояла теплая погода и светило солнце, люди огромными толпами топтали московский асфальт. Кто-то не спеша прогуливался, другие, напротив, торопились, словно их ужалила змея. Кто-то смеялся, а кто-то был невозмутим. Через дорогу уличный музыкант исполнял песню "Танцуй” группы "Сплин”. Мир вокруг меня суетился, я точно оказался внутри огромного муравейника. Рев проезжающих мимо спортивных машин и мотоциклов злил меня, а постоянные сирены полицейских машин заставляли съеживаться.

"Что бы сделал Антон?” — я снова задал себе этот вопрос.

— Я бы нашел эту мерзавку и выбил из нее все до последнего рубля, — прозвучал голос.

"Кто это?” — я осмотрелся по сторонам. Ко мне никто не обращался. Я сидел один на лавочке.

— Ты так хотел узнать о том, что бы сделал я, а теперь удивляешься ответу?

"Но как это возможно? Тебя кто-нибудь слышит, кроме меня?”

— Антон, очнись уже. Я это ты. Кроме тебя меня никто не видит и не слышит. Я заперт внутри тебя и не первый год пытаюсь подать тебе сигнал о своем существовании.

"Почему тогда ты не разговаривал со мной раньше?”

— Разговаривал, ты просто меня не слушал. Ты был глухим. Мне приходилось дергать тебя за внутренности, чтобы дать о себе знать. Я крепко сжимал твои органы, если чувствовал неладное, и расправлял твои плечи своими крепкими руками, когда гордился тобой. Я всегда был внутри тебя, но ты мне ни черта не уделял внимания, поэтому я научился направлять тебя, применяя грубую силу. Но и это не помогло. Ты терпел даже самые сильные удары по груди и кишкам, а я вкладывался в каждый из них, барабаня активней старины Тайсона. Иногда я выдыхался и забивал, а потом снова грыз твою плоть, чтобы дать знать о себе. Направить.

"И зачем тебе это все?” — поинтересовался я.

В голове наступило молчание. Вдруг мысли перестали нестись в бурном потоке. Я удивился и тут же услышал сотни звуков, окружающих меня. Подобно рыбе, я оказался внутри волны звуков, но эти звуки были не в моей голове, а снаружи. Люди суетились, я же спокойно сидел на лавочке в ожидании ответа от моего внутреннего голоса.

— Затем, что я это ты, а мне совсем не хочется прожить дурацкую, никому не нужную жизнь. Смыть ее в унитаз. Я хочу забавляться с девчонками, жить в своем доме на берегу моря, заниматься интересными делами, кататься на мотоцикле как "беспечный ангел” и заниматься экстремальными видами спорта. Я хочу жить в кайфе, а не волочь телегу дерьма, как осел. Когда я понял, что до тебя не достучаться, мне пришла интересная идея подсунуть тебе свои мечты во сне. В тот момент, когда ты был не способен сопротивляться, я показывал тебе картинки идеального мира, в котором ты можешь жить вместе со мной.

"Думаешь, такой мир существует? Думаешь, я смогу стать накачанным мужиком с обложки? С классным рельефным торсом, с деньгами и прочими побрякушками в вроде огромного дома на собственном острове?”

— А почему нет? Антон, жизнь для всех людей одинакова. Если один смог стать успешным человеком с коллекцией спортивных автомобилей в гараже своего особняка, то что мешает тебе получить то же самое?

"Ты, наверное, шутишь? Посмотри на меня: я жирный, никому не нужный девственник. Меня обманывают все кому не лень и используют как половую тряпку”.

— Все из-за того, что ты хочешь чувствовать себя жирным неудачником, и ты ищешь подтверждение этого убеждения. Ты даже на секунду не прислушался ко мне и ни черта не сделал, чтобы положиться на меня и начать жить ту жизнь, о которой другие мечтают. — Бодрый голос притих. — И да, легко ты все это не получишь. Если было бы легко, тогда все вокруг были бы счастливыми и богатыми, классными ребятами. Твое счастье кроется в умении прислушиваться к своим чувствам, к внутренним импульсам и действовать.

"Эти импульсы посылаешь мне ты. Получается, чтобы быть счастливым, мне нужно прислушиваться к тебе?”

— Старина, мы с тобой заодно. Я живу внутри тебя, а раз я внутри, качество твоей жизни напрямую влияет на меня. И мне ой как не хочется сдохнуть терпилой. Твоя мать со своим мнением мне уже поперек горла стоит. И все ее дружки, которые бухтят, будто знают, что надо делать. Антон, никто не знает, как жить правильно! Соберись уже, сделай рывок к мечте. Я так давно пытаюсь достучаться до тебя, и вот наконец ты меня услышал. Давай, старина, взбодрись.

Внутренний голос был таким активным и сильным, что по моему телу побежали мурашки. Воздух в городе стал диным на вкус, более мягким и бодрящим. Темная пелена перед глазами отступила, точно кто-то протер стекло от пыли. Я ясным взором смотрел на людей и здания. Все вдруг стало таким красивым.

"Но я не уверен, я не думаю, что у меня получится. Мне страшно”.

— Соберись, Антон. Твой страх тебе внушила Старуха, с целью удержать тебя на поводке. Страх и вина — ее излюбленные приемы. Она вечно говорила, будто ты ничего из себя не представляешь, чтобы ты далеко от нее не уполз. Она это внушила, уверила тебя, что без нее ты никто, но я скажу: не верь в эти бредни, поверь мне, ты все сможешь, у тебя все получится.

Я почувствовал, как по венам растекается что-то теплое; плечи приподнялись, а нос сам собой задрался к небу.

— Правильно, старина, вот так! Отлично! Ты чувствуешь этот кайф? Вот она — ЖИЗНЬ!

"Чувствую! Да! Кайф”.

— И так можно жить всегда, двадцать четыре часа, семь дней в неделю быть в кайфе!

"Так об этом мне говорил Петрович. Кончать, не кончая”.

— Какой, к черту, Петрович, это был сон. Я тебе подсунул сего персонажа, чтобы ты почувствовал, как важно проснуться и начать жить настоящую жизнь в реальной действительности!

"Значит, это тоже был ты?”

— Обижаешь! Конечно, я. Антон, все вокруг тебя я! То, какими глазами ты смотришь на мир, — моя заслуга. Из-за меня тебе что-то нравится, а что-то нет. Это я давлю у тебя внутри на всякие кнопки, так, чтобы ты реагировал и прислушивался ко мне. И все ради одной единственной цели — свободная жизнь. Никто не знает, как жить, Антон, и только нам с тобой с этим разбираться. Если нам двоим будет нравиться, что происходит вокруг нас, тогда и жизнь обернется диким кайфом.

"Кайфом!” — протянул я.

— Именно, старина, кайфом!

"И что мне надо делать?”

— Что? Во-первых, стоит вытереть сопли, а то они у тебя висят под носом уже сорок два года. Во-вторых, необходимо найти эту Катю и вернуть то, что она забрала. В третьих… ну а о том, что в-третьих, ты узнаешь, когда получим обратно бабки.

"И как мы будем возвращать бабки?”

— Антоша! — старуха погладила меня по ноге. — Вставай.

Я так не хотел открывать глаза, что резко схватился за одеяло и, накрывшись им с головой, прижался к стене.

— Антоша, ты глухой? Хватит нервировать мать. Вставай и ступай на работу, а то что мы жрать будем? А? Подумал? Если так желаешь дрыхнуть без задних ног, то кто кормить-то нас будет? Папаша твой? Ага, не дождешься. Он хоть бы раз алименты заплатил. Ни копейки не отправил с самого детства, так что не мужик он. Барахло твой отец. А тебе незачем быть таким, как он, вставай и иди работай. Хоть ты о матери позаботься.

Я не понимал, как Старуха стояла надо мной, если она сломала шейку бедра. Я недоумевал, как оказался в своей кровати, если еще несколько минут назад сидел на лавочке у Большого театра.

— Ты здорова? — пробубнил я.

— Что значит — здорова? Ты что, хочешь, чтобы твоя мать была больная? А ну забери свои слова обратно и впредь не спрашивай меня о здоровье. Ишь, как заговорил — здорова ли я?

— Ты ходить умеешь? — я повернулся к ней и открыл глаза.

Старуха возвышалась надо мной, одетая в засаленный фиолетовый халат с цветочками. Ее лицо плыло от злости.

— Да как ты смеешь? Щегол! Не спрашивай у меня такое. Что значит, хожу ли я? Конечно хожу. Ишь каков, сукин сын, хочет, чтобы родная мать не ходила и лежала смирненько, как спящая красавица. Этого ты хочешь? Чтобы тебя никто не беспокоил? Мечтаешь, чтобы я лежала и не тюкала тебя? Не дождешься, Антон. Вставай и иди работать.

Я уже не слышал слов Старухи. Я не понимал происходящего, в голове гудело, как сирена воздушной тревоги, заглушая все вокруг.

— Где я сейчас работаю? — поинтересовался я.

Я абсолютно потерял связь с действительностью, и от этого было так же паршиво, как если бы я топтался по углям или стеклянным осколкам.

— А-а-а-а, тебе опять приснился сон, что стал богатеньким и улетел на остров мечты с какой-то прошмандовкой?! Так все явно приснилось! Что, уже мозги закипели и забыл, где трудишься?

— Ну откуда ты знаешь? — подскочил я.

— Уже не впервой. Как начудится тебе всякое, так потом бушуешь, от работы отлыниваешь да мать родную не признаешь. Проходили, знаем. Так что зубы мне не заговаривай, собирайся и дуй на работу. Еще с голоду подохнуть под старость лет не хватало, когда такой лоб у мамки есть. Давай-давай, поднимайся, тебя там небось твой любимый Сережа уже заждался. Сам знаешь, как он ворчит, когда ты опаздываешь, даже мне телефон ломает, звонит как ошпаренный.

— Значит, мне все это приснилось?

— Ну вундеркинд, конечно приснилось. Ты же в кровати лежишь, а раз в кровати лежишь, значит, проснулся недавно, а раз проснулся, значит, сны видел. — Мать уперла руки в бока. — Так что хватит сопли жевать, это уже несмешно. Собирай вещички и ступай, пока тебя Лизочка с работы не поперла. Еще мне не хватало тебе новую работу искать — и так еле-еле охранником пристроила, а если будешь опаздывать, то попрут тебя. Ой, попрут. А у тебя вон как котелок свистит, куда такого дурного возьмут? Я уж не знаю. Ну все, вставай, я макарошки сварила, с котлетой. Вставай, Антоша! — проворчала Карга и удалилась под звон хрусталя.

Я откинулся на подушку и задумчиво посмотрел на потолок. Рыжий потек в виде осьминога был на месте. Я окончательно запутался. Где же настоящая жизнь? Здесь или в том мире, где я сильно разбогател и где Катя меня обманула, как жалкого подростка? А может, на личном острове? Все фантазии связались в одну разноцветную косичку. Реальность больше не была единой, она состояла из различных уровней. Я был той нитью, на которую нанизывались сотни бусин, образуя ожерелье. Выдумки слились с реальностью… а может, реальность содержала в себе выдумку? Кто знает? Но этот образ мыслей больше не походил на мой. Может, Антон из сна сейчас в моей голове, а дурной Антон остался там? На острове? Может, дурной Антон так и печалится дальше оттого, что Катя обвела его вокруг пальца? И вдруг все эти истории были лишь образами происходящей внутри меня войны? Я неохотно встал с кровати. Прошаркал мимо матери, сидящей на диване, в ванную. На меня смотрел тот самый жирный Антон, только я больше не чувствовал себя беспомощным. Что-то изменилось. Кажется, сегодня в моем теле проснулся не я, а кто-то другой. Тот, кто хочет перемен, свободы и любви.