По квалифицированному мнению современной медицинской науки, моча может ударить в голову человека двумя несхожими способами.

В первом случае она должна обязательно находиться в сосуде — в горшке или бутылке. Результаты такого удара различны по травматической тяжести. Самое легкое из последствий — появление на голове шишки. Другое характеризуется наличием раны или сотрясением мозга. Наконец, самое тяжелое — может повлечь за собой летальный исход.

Во втором случае дурь ударяет в голову изнутри. Она отравляет кровь, затуманивает мозги, вызывает у человека приступы неспровоцированного гнева и бешеной ярости.

В обоих случаях в лечении болезни и ликвидации ее последствий в равной мере принимают участие медицина и правоохранительные органы. Правда, их внимание привлекают разные объекты. В первом варианте милицию и прокуратуру в большей степени занимает тот, в чьих руках в момент удара находился горшок или бутылка, при втором их интересует тот, кому ядовитая жидкость прорвалась в голову изнутри.

Максиму Чикину моча шибанула в голову по второму способу.

Произошло это не сразу и не вдруг. Едкая жидкость, копившаяся в организме, долго искала путь, медленно точила сосуды, расширяла капилляры, пока, наконец, не прорвалась в голову широким бурным потоком, сбила мозги набекрень, заставила человека совершать непоправимые глупости одну за другой…

Пост у полкового знамени, хотя его принято называть почетным, на самом деле весьма беспокойный и нудный.

Знамя стоит в штабе полка в стеклянном ящике. Днем его подсвечивает лампочка, ночью ее гасят. Часовой здесь не может расслабиться, походить, размять ноги. С утра до вечера он вынужден стоять столбом, потому что по штабному коридору все время ходят офицеры. А попробуй не вытянись так, чтобы походить на картинку часового, нарисованную в уставе караульной службы. Любая штабная зануда, а их там пруд пруди, сделает втык командиру батальона, тот воткнет ротному, ротный втулит начальнику караула, и уже тот разложит свою долю накачки на всех караульных поровну.

Ночью стоять у знамени не лучше. Конечно, появляется возможность потоптаться на месте, чуть размять ноги, но не больше. Напротив поста у знамени комната дежурного по полку. Дверь в нее закрывают, но все, что делается в коридоре, слышно прекрасно. Захочет часовой немного пройтись, раздастся шум шагов, и дверь дежурного разом распахнется.

— Часовой!

Что-что, а офицерское луженое горло орать приспособлено. Это депутатам Государственной думы и президенту выключи микрофон, и никто их уже не услышит. Любой армейский строевой капитан способен так рявкнуть на весь плац, что на соседнем кладбище мертвые вздрагивают.

Однажды под утро, стоя у знамени, Максим Чикин так опупел от дремы, так ослабел в борьбе с желанием спать, что на какой-то миг отключился. Очнулся от непонятного стука. Открыл глаза и не сразу понял, что это его самого во сне так качнуло, что он спиной вмазался в стеклянный ящик со знаменем. Благо стекло чехла было органическое — другое наверняка солдатского веса не выдержало бы и лопнуло.

— Часовой! Что там у вас?!

Стоило бы ответить: «Все в порядке», но говорить часовому нельзя. И Макс остался стоять бессловесным столбом. Правда, сон с него как рукой сняло, и до самой смены он простоял с головой, ясной как солнышко в летний погожий день.

Но в ту ночь, которая предшествовала началу больших событий, Макс бодрствовал, ожидая нужного момента и готовый к решительным действиям. Когда разводящий привел его и поставил на пост, из дежурки вышел капитан Бурков. Поэтому ритуал смены соблюдался во всех мелочах.

Старый часовой Иван Туркин при приближении смены встал лицом к ней и взял автомат в положение «на ремень». Затем по команде сделал шаг вправо, и Макс занял его место. Теперь оба солдата стояли лицом к лицу.

Разводящий подал команду:

— Пост сдать.

Иван Туркин с явным облегчением, понимая, что уходит отдыхать, сообщил Максу:

— Пост номер один. Под охраной состоит знамя части и опечатанный денежный ящик.

Разводящий скомандовал:

— Караульный, принять пост.

Макс осмотрел печать на чехле знамени. Потом нагнулся, взял в руку фанерку, висевшую рядом с замком на денежном ящике, посмотрел на оттиск гербового орла на пластилине. Все было в порядке. Он выпрямился и доложил:

— Товарищ сержант. Рядовой Чикин пост номер один принял.

Когда разводящий со сменившимся караульным ушли, дежурный офицер закрыл дверь и ушел к себе.

Макс остался один на один с постом и своим искушением. А искушение было огромным. Оно исчислялось суммой в двести тысяч рублей.

Вечером, именно в смену Макса, в штаб пришел начальник караула прапорщик Козорез, в присутствии которого часовому разрешалось допустить на пост посторонних. Из двери финчасти вышел начфин бригады майор Летищев. Он снял печать и открыл денежный ящик, находившийся у основания знаменного чехла.

Макс стоял неподвижный и бесстрастный как монумент, положив правую руку на шейку ложа. Его ничто не касалось, ничто не волновало, но он видел и слышал все.

— Привезли? — спросил прапорщик Козорез майора. И Макс понял — речь шла о зарплате, которую офицерам не выдавали уже несколько месяцев.

— Завтра выдадим. За два месяца.

— А почему не за все? — наивный прапорщик, видимо, полагал, что зарплату ему положено платить ретулярно.

— Дали всего двести тысяч, — сказал майор.

Из финчасти вышел прапорщик Потапов и вынес инкассаторскую сумку, похожую на большой мешок, сшитый из брезента. Майор открыл ее и стал перегружать деньги в железный ящик.

Макс, делая вид, что смотрит прямо перед собой, косил глаза и наблюдал за происходившим. Он видел, как ящик заполнялся тугими пачками сторублевок.

Потом майор закрыл ящик на замок. Плюнул на круглую латунную печать, чтобы к ней не прилипал пластилин, и оттиснул ее изображение на фанерке, привязанной к проушинам замка.

Прапорщик Козорез строго посмотрел на Макса.

— Часовой, проверьте печать.

— Все в порядке, — доложил Макс.

— Продолжайте службу.

Прапорщик с чувством исполненного долга и в хорошем настроении — завтра получит деньги — вышел из штаба. Вскоре ушли оттуда и все офицеры.

После полуночи снова пришла очередь Макса встать возле знамени и проклятого ящика, таившего в себе огромный искус.

«Любит — не любит», — гадают на ромашках влюбленные. «Быть или не быть?» — задает себе вечный вопрос вечный принц Гамлет. «Взять или не брать?» — спросил себя Максим Чикин.

Трудно сказать, как бы он ответил на него, если бы именно в тот момент моча не ударила ему в голову.

Макс снял автомат с предохранителя, передернул затвор. Стараясь не стучать ботинками, сошел с деревянного помоста, на котором стоял, и приблизился к двери дежурки.

Затем со всей силой треснул ногой по филенке, и дверь со стуком распахнулась.

Дежурный и его помощник играли в шахматы. Грохнувшая дверь заставила их обернуться, но вскочить из-за стола они не успели.

Макс повел стволом автомата слева направо. Очередь оглушающе ударила по ушам.

Веер пуль отбросил капитана Буркова в сторону, потом расщепил шахматную доску и сбил ее со стола вместе с фигурами. Телефонный аппарат брызнул в стороны черными осколками.

Рухнул со стуком на пол помощник дежурного прапорщик Щербо.

Помещение наполнилось терпким пороховым дымом.

Макс шагнул через порог. Под ноги ему выкатилась шахматная королева. Он наступил на нее. Фигура с треском сломалась.

Подойдя к лежавшему на полу капитану, Макс вынул из его кобуры пистолет Макарова, воткнул за пояс. Затем подошел к вешалке, на которой висел калаш прапорщика Щербо. Отщелкнул магазин, убедился, что он полон патронов, и сунул в карман. Огляделся, подумал, приблизился к стене, на которой размещалась топографическая карта района дислокации бригады, склеенная из нескольких листов. Ухватился за левый верхний край и разорвал карту пополам. Быстро и неаккуратно свернул обрывок и упрятал его за пазуху.

Выйдя из дежурки, Макс подошел к помосту, на котором стояли знамя и денежный ящик. Попытался приподнять ящик за ручки, приваренные к бокам, но понял — оторвать груз от пола, может быть, и сумеет, но нести его не хватит сил. Тогда он огляделся, соображая, как справиться с тяжестью. Придумал. Метнулся в дежурку, быстро вошел. Стараясь не глядеть на убитых, снял с вешалки офицерскую куртку. Вернулся к ящику. Волоком надвинул его на подложенную ткань. Схватил куртку за рукава и поволок груз к выходу.

Он спускался по щербатым ступеням штабного здания на первый этаж, толкая ящик ногами. Куртку держал за рукава и полы, сдерживая тяжесть так, чтобы железо не грохало по бетону.

Он спускался, закостенев в душевной тупости, как иногда бывает с человеком во сне — он что-то делает, кого-то бьет, а ему самому ни жарко ни холодно; он — супермен, он спокоен, ему все нипочем и ничто не страшно: у него оружие и пусть другие его боятся.

— Ё-мэ-нэ! — Макс выругался вполголоса. И причина на то была. Когда он вынимал пистолет из кобуры капитана Буркова, то перемазал в крови ребро ладони. И теперь не сам вид крови раздражал его, а то, что рука стала липкой.

Вида крови Макс давно не боялся. А убивать он научился в детстве. Еще пацаном, как у них говорили, зорил гнезда воробьев и вытаскивал оттуда воробьишек, будь те голые или уже оперившиеся. Затем Макс устраивал им экзекуцию. Тощая хлипкая шея птенца зажималась между средним и указательным пальцами, затем следовал резкий, даже очень резкий взмах. Туловище с крылышками и лапками отлетало прочь, а голова птенца, так и не понявшего, что с ним произошло, оставалась в руке.

В первый раз, когда приятели обучили Макса такой забаве, он испытал неприятное чувство. С одной стороны, противно было брать в руку голое мягкое живое тельце, с другой — видеть оставшуюся в пальцах головку с закрытыми глазами и широко открытым клювом. Потом пришла уверенность в своей твердости, ведь не каждый мог убить собственной рукой даже воробья, а он мог. Значит, стал мужиком. Крутым, самостоятельным. Как тот, о котором пелось в песне.

А песня, которую ребята пели, собираясь в шалман у костра на свалке, звучала так:

Вот это «хоть бы что» манило молодых красноборских волчат куда сильнее, чем истории об Александре Матросове и Зое Космодемьянской, которые им рассказывала учительница истории в школе. Те жили непонятно для чего и умерли непонятно за кого, так и не попробовав настоящей жизни. А Макс ее хотел попробовать, да еще как хотел!

Теперь, сделав дело и заполучив в руки ящик с «капустой», Максим окончательно понял: он крутой парень, такой, о каком пелось в песне, которому убить, зарезать хоть бы что. И как бы все потом ни сложилось, как бы ни повернулись события, до их поселка все равно дойдет известие о том, что Макс Чикин сорвал банк. И эту весть братва воспримет как доказательство его отчаянности и крутизны.

Он представлял, как вытянутся морды у Кири Лагутина и Моти Трушкова, которые раздували жабры, стараясь доказать братве, кто они такие. А кто они? Один пощипал ларек и унес два блока сигарет «Ява», второй сел в чужой «джип», покатался на нем и бросил: Красноборск не Москва, в которой можно угнать тачку с концами…

Макс еще раз посмотрел на руку, перемазанную кровью, и брезгливо тиранул ребром ладони по стене, выкрашенной в темно-зеленый казенный цвет.

Толкая денежный ящик перед собой, он спустился к выходу. Внизу перед дверью, которая вела на улицу, поставил ящик на цементный пол. Поправил автомат, чтобы при нужде сразу полоснуть по тем, кто окажется на его пути, потом только вышел во двор.

Дежурный уазик, или козлик, как его звали солдаты, стоял у входа в штаб. За рулем, откинувшись на спинку сиденья, мирно подремывал водитель. Когда Макс открыл переднюю дверцу машины, водитель вздрогнул и повернулся к нему лицом. Макс узнал его. Это был Талгат Гильмутдинов, татарчонок из второй роты, добрый веселый парень. У него Макс не раз стрелял сигареты и никогда не получал отказа.

— Э, — сказал Гильмутдинов удивленно. Спросонья он никак не мог взять в толк, почему вдруг здесь объявился Чикин с автоматом и что это могло означать. — Ты что, друг?

Макс, не произнося ни звука, вывернул из-за спины руку, в которой сжимал штык-нож, приготовленный для удара.

Ни то, что Гильмутдинов назвал его другом, ни то, что он был добрым веселым парнем, не давало ему права на жизнь. В деле, на которое пошел Макс, у него не могло быть союзников. Одинокий волк ни с кем добычи не делит. А свидетели Максу не были нужны.

Резким толчком Макс погнал нож вперед. Острие вошло в грудь водителю. Рука ощутила сопротивление одежды и тела, но закаленный, хорошо наточенный клинок преодолел преграду…

— Ты что, Ма…

Это были последние слова, которые удалось произнести солдату.

Макс подхватил безжизненное тело и передвинул его на пассажирское место. Потом вернулся к двери штаба, открыл ее, подхватил денежный ящик. Ящик был тяжелым, но тащить его оказалось приятно.

Макс пыхтел, запихивая груз в задний отсек уазика, а сам в то же время мурлыкал под нос слова песни, которая теперь рассказывала о нем самом: «И не боялся ни с кем стычки, убить, зарезать хоть бы что». Макс верил, — как бы ни пошли события дальше, каким бы боком ни повернулась к нему фортуна, главное сделано: о нем будут говорить, вспоминать, его имя станет известным.

Сев за руль, Макс нащупал ключ, который торчал в замке зажигания, и запустил двигатель. Мотор заработал сразу. Гильмутдинов, старательный малый, держал машину в исправности.

Включив первую скорость, Макс отпустил педаль сцепления. Уазик медленно, без какого-либо рывка тронулся с места.

Объехав здание штаба, Макс повел машину не в сторону главных ворот, а двинулся в тылы хозяйственной территории. Там у приземистого сарая бригадной свинофермы в ту ночь не могло быть часовых и, прорвав один ряд колючей проволоки, уже изрядно проржавевшей от времени, можно выскочить на объездную дорогу.

На крутом повороте тело Гильмутдинова потеряло равновесие и боком навалилось на Макса. Пришлось притормозить и выбросить из машины убитого, чтобы не мешал.

Пригнувшись к рулю, так чтобы лучше видеть дорогу, — фар Макс из соображений безопасности не включал, — он сквозь зубы напевал прилипшую к языку песенку:

Уазик легко пробил ограду. Едва капот напер на колючку, она захрустела, и сразу два ближайших бетонных столба, до того еще державшиеся на честном слове, рухнули наземь. Машина осторожно переползла через кювет и выбралась на бетонку. Впереди чернела высокая стена тайги.

Макс не раз ходил по окрестным лесам за грибами и кедровыми шишками и хорошо знал дороги. Он повел машину медленно, все так же не зажигая света. И снова, подбадривая себя, пел песню, начав ее сначала: «Петербургские трущобы, в Петербурге родился…»

Что поделаешь, не лежала душа у Макса к последнему куплету песни, хотя, возможно, именно к нему стоило бы прислушаться более внимательно. А пелся он так:

Не очень приятный конец, и потому Макс предпочел затянуть песню сначала. Он был уверен, что не спустит и не пропьет свое богатство. Он не из таких, и не за тем рисковал.

Командира отдельной бригады внутренних войск полковника Зотова телефонный звонок разбудил в три часа ночи.

Зотов, с вечера хорошо прогревший косточки в сауне и по такому случаю, как положено, «принявший на грудь», крепко спал под шерстяным одеялом, которое жена перед сном заправила в новый пододеяльник. Постельное белье после стирки пахло свежестью, создавало внутреннее ощущение чистоты и покоя.

Полковнику снилось нечто приятное, умиротворяющее, хотя снов он никогда не помнил и лишь по настроению после сна — приятно успокоенному или тревожному — догадывался, что во тьме ночной проделывал с ним Морфей.

Звонок, надоедливый и беспощадно-требовательный, вырвал Зотова из теплых объятий сна и сразу оплеснул душу холодной волной беспокойства.

Зотов встал с постели, подсунул руку под майку И почесал волосатую грудь, поддернул сатиновые трусы, воткнул ноги в тапочки без пяток и прошлепал через комнату к телефону, который стоял на подставке в прихожей. По ночам полковник не разрешал себя беспокоить — любые решения в его отсутствии должен был принимать оперативный дежурный.

Нервным рывком Зотов снял трубку. Зло спросил:

— Ну что там у вас, в конце концов?

Тон, каким был задан вопрос, мог отбить охоту продолжать разговор с командиром у кого угодно.

— Товарищ полковник, это вы? — спросила трубка испуганно. Голос говорившего показался Зотову незнакомым.

— Что за глупость?! — Зотов злился. — Кто здесь еще может быть?

Трубка молчала.

— Да говорите, в конце концов! — раздраженно рявкнул Зотов, все еще продолжая злиться.

— Товарищ полковник, это прапорщик Козорез. Начальник гарнизонного караула.

Ну, бардак! Ночью комбригу звонит начальник караула, и в башку ему не приходит, что с таким же успехом он, комбриг, может позвонить президенту страны и ожидать, что тот воспримет его звонок с пониманием.

— Ты откуда свалился?

— Из штаба, товарищ полковник.

— Передай трубку оперативному.

— Их нет, товарищ полковник.

Это постоянное обращение по званию посреди ночи стало раздражать Зотова.

— Где дежурный? Отвечай короче.

— Они умерли…

И остатки сна, и раздражение — все слетело с Зотова в один момент.

— Где помдеж?

— Их нет. Они тоже умерли.

— Козорез, ты пьяный?

Это единственное объяснение, которое сразу же пришло в голову: как могли сразу умереть два человека на боевом посту?

— Их убили.

— Кто?!

— Не могу знать. И еще часовой пропал. С первого поста. От знамени, товарищ полковник.

Зотов почувствовал страшную слабость в ногах. Он медленно опустился на стул, стоявший возле тумбочки.

— Знамя на месте?

— Так точно. Стоит не тронуто.

— Немедленно поставь к нему часового.

— Не могу, товарищ полковник.

— Что значит «не могу»? Ты башкой думаешь или задницей?

Прапорщик, однако, заупрямился.

— Не могу. Под охраной не состоит денежный ящик. Как без него принимать пост часовому?

— Как не состоит? — Зотов не сразу понял, что имеет в виду прапорщик.

— Знамя есть, а ящика нет. Вечером, когда пост принимали, он был.

— Ставь часового! Я выезжаю. Вышли мне дежурную машину.

— Ее нет на месте, товарищ полковник.

— Кто еще знает о происшествии?

— Только я, сменный караульный рядовой Ронжин и еще вот доложил вам.

— В штаб никого не пускай. Знамя охраняй. Я приеду. И никуда с места ни шагу.

— Товарищ полковник. На мне караул…

— Я те дам караул, Козорез. Стой, где сказано. Сейчас буду.

Выбравшись на бетонку, Макс погнал машину в сторону тайги по дороге, которая вела к бывшей позиции ракетного противовоздушного дивизиона. В свое время он прикрывал объекты гарнизона от нападения с воздуха, но в связи с усилением общей слабости государства Российского был расформирован. На опушке тайги остались только валы капониров, и сохранилась дорога, которая вела к позиции.

Быстро проскочив десять километров, Макс добрался до ближайшего земляного укрытия, в котором когда-то стояла стартовая ракетная установка. Въехав в углубление, с трех сторон закрытое высокими земляными валами, Макс притормозил. Быстро выкинул наружу денежный ящик, наехал на него задним колесом. Достал домкрат, приладил его пятку к петлям, на которых висел обычный амбарный замок, и стал качать рукоятку. Металл петель под весом машины начал гнуться, потом громко хрустнул, и петли вместе с замком отлетели, едва не зашибив Максима.

Выражая переполнявший его восторг, Макс выругался матом. Каким еще образом можно столь экспрессивно продемонстрировать зло или радость?

Сел в кабину, включил скорость и съехал с ящика. Теперь железо уже не преграждало ему доступ к богатству.

Не нагибаясь, Макс откинул ногой крышку.

Ящик был полон денег.

Новенькие желтые сотенные и синие полусотенные купюры, толстые пачки, которых накрест обтягивали банковские бандерольки, заполняли железную коробку по самую крышку.

— Капуста! Бабки! Тити-мити!

Думаете, эти слова — пренебрежительнофамильярные, небрежные и уничижительные — содержат в себе хоть какую-то долю правды о чувствах, которые испытывает человек, глядя на бумажки, будь это «деревянные» рубли или благородные «зеленые» доллары? Как бы не так!

Больше всех лицемерят те, кто демонстрируют собственное пренебрежение к деньгам в словах и разговорах.

Все эти слова о «капусте» лишь маска, позволяющая спрятать от чужих взглядов внутренний трепет и алчность, собственную готовность из-за денег убить отца, зарезать мать, продать друга.

— Ни хренасеньки! — довольно охнул Чикин. От радости он заговорил сам с собой и вынес себе благодарность: — Ты, Макс, крутой мужик. Я тебя люблю. С такими бабками нам жить. Да, жить!

Он стал лихорадочно выгребать тугие пачки из ящика и перекладывал их в вещевой армейский мешок, который нашел на панели заднего стекла автомобиля.

К его удивлению, пачек оказалось не так уж много, как о том можно было судить по весу ящика. Зато на дне хранилища лежали три тяжеленные мешочка с денежной звонкой мелочью.

Макс недовольно выругался, но монетами не пренебрег и положил их в мешок вместе с банкнотами.

Покончив с добычей, Макс ощутил полнейший упадок сил, такой, словно из него выпустили воздух. Он безвольно сел на землю, привалился спиной к стволу древней лиственницы, положил рядом с собой мешок с добычей, на колени — автомат и прикрыл глаза. Но, несмотря на изнеможение и на то, что нервное напряжение, которое он до того испытывал, теперь ослабело, заснуть он не мог. Хотя сказать, что он бодрствовал, тоже нельзя. То и дело его глаза закрывались сами собой, и тут же Макс впадал в состояние бреда. Ему чудилось, что его засасывает болото, топкое, вонючее. Он дергал руками, открывал рот, стараясь вдохнуть побольше воздуха, вдыхал и просыпался. Несколько минут обалдело глядел по сторонам, плохо понимая, где он и как тут оказался. Потом приходил в себя, успокаивался и снова закрывал глаза. И тут же чувствовал, что лезет в гору по глубокому сыпучему песку. Он делал шаг вперед, а сыпучая масса тащила его назад. Он ложился на живот, отталкивался ногами, помогал себе руками, но укротить течение песка не удавалось. Колючие песчинки попадали в рот, забивали ноздри, и он опять начинал задыхаться. Глубокий судорожный вдох со стоном возвращал его в реальный мир, который он снова не мог воспринять нормально и объяснить себе, куда исчез сыпучий песок и почему он сидит под деревом.

К рассвету Макс чувствовал себя окончательно разбитым, растерзанным, разобранным на составные части, собрать которые вместе и заставить целое двигаться можно было только огромным усилием воли.

Макс встал, потер лицо ладонями, растер шею, чтобы разогнать кровь. Потом подумал и решил, что перед тем как отправиться в путь, следует хорошо подкрепиться. Время для этого было. Как считал Макс, он имел фору по меньшей мере в пять часов. Ночью начинать поиск вряд ли кто станет. Порядки в гарнизоне солдат знал хорошо.

Выкатив из мешка банку тушенки и достав из кармана куртки пайку черного хлеба, которую сунул туда, уходя на пост, Макс все это умял быстро и с аппетитом. По беспечности горожанина бросил банку на землю и пинком загнал ее в кусты. Потом закинул за плечи лямки вещевого мешка и двинулся в путь.

К вечеру он ушел из мест, более или менее обжитых населением Синегорска, которое забиралось сюда в поисках лесных даров, в основном за кедровыми шишками, и углубился в дремучий девственный лес, где трудно найти следы человека.

Деревья в этой части тайги жили, старели и умирали стоя. Стволы сосен, лиственниц, кедров покрывали сизые наросты лишайников, с ветвей как бороды стариков свисали то ли стебли, то ли корни растений-паразитов. С умерших деревьев сперва сползала кора, обнажая стволы, изъеденные червями-древоточцами. Потом мертвые и основательно подгнившие гиганты пытались упасть и улечься на землю, но это не всегда им удавалось. Падая, стволы повисали на живых сородичах и ждали, когда время и тлен помогут им разломиться на части, рухнуть и окончательно превратиться в рыжую труху и пыль.

Сумерки быстро сгущались, и пришло время искать место для ночлега.

Имя и фамилия — это фирменная марка человека. Она может его возвысить, а может унизить, сделать предметом постоянных насмешек.

Капитан Лев попал в категорию людей, обреченных постоянно выслушивать шуточки в свой адрес благодаря остроумию папаши, который нарек первенца Львом.

Сочетание имени и фамилии — Лев Лев постоянно ставило офицера в дурацкое положение и обрекало его на выслушивание разного рода подначек. Младшие и равные по званию в своем остроумии упражнялись чаще всего за глаза, потому что Лев был мужчиной крупным и сильным. Он одно время занимался самбо и мог дать урок обидчику, не ломая ему ребер или носа. А вот с начальниками дело обстояло сложнее. Начальник в армии — священная корова, которая может бодать других сколько угодно, а ей самой стегануть хворостиной по боку никто не имеет права.

Принцип «я начальник — ты дурак, а дураки должны молчать» — это основополагающее правило дисциплины. Отступишь от него — впадешь во грех, которому нет искупления. В военных уставах противодействие командиру именуется нарушением субординации, а в уголовном кодексе названо «нарушением уставных правил взаимоотношений».

Замкомбрига полковник Оборванцев (тоже фамилия, верно? А попробуй над ней пошути) любил поддразнить капитана и с серьезным видом называл его «наш тигр Лев». Комбриг полковник Зотов всегда был подчеркнуто вежлив со всеми, но ни разу не пропустил случая сострить: «Дежурный, двух Львов срочно ко мне».

Так вот и в этот раз, хотя обстоятельства не располагали к шуткам, Зотов приказал:

— Двух Львов ко мне. И быстро!

Капитан Лев Лев в бригаде был военным дознавателем, которому поручалось расследование правонарушений до того, как командир примет решение передавать дело в прокуратуру или обойтись взысканием в объеме прав, предоставлявшихся ему уставом.

Лев до армии окончил два курса юридического факультета и достаточно хорошо знал процессуальные тонкости следствия. Он попал в бригаду после того, как расформировали отдельный батальон МВД специального назначения. А расформировали его по вине того же Льва. Не служилось ему в большом городе, не жилось в хорошей двухкомнатной квартире с женой и дочкой, захотелось залететь в глухомань, получить комнатенку в офицерском общежитии и трубить ротным, не видя перспектив на продвижение и не получая месяцами зарплату.

А кто виноват? Все его большевистская принципиальность и житейская дурость. Ведь только дурак не понимает собственной выгоды, хотя понять не трудно: что-то не так, а ты это увидел, ну и хрен с ним, пусть проистекает все своими путями, знай себе, помалкивай в тряпочку, не вставай на дыбы. А Лев встал в позу. Забыл, должно быть, что он не царь зверей и живет не в Танзании в национальном парке Серенгети, а в цивилизованном государстве, под живительной сенью Российской конституции, прикрытый крыльями орла.

Отдельный специальный батальон, в котором служил Лев, по замыслу тех, кто его формировал, стоял в областном городе и должен был усиливать милицию в случаях возникновения каких-либо народных беспорядков. Поскольку оснований опасаться их у властей было не так уж мало, а сами беспорядки все же не возникали, командир батальона подполковник Нежинский и его заместитель по тылу майор Гаврилюк стали наряжать своих подчиненных внаем частным структурам. Солдаты строили коттеджи быстро обогатившимся предпринимателям, копали огороды дачникам, вкалывали на погрузке-разгрузке вагонов по заказам открытых и закрытых акционерных обществ. Деньги, которые платили за работу, после пропорциональной дележки, естественно, в свой карман клали начальники батальона.

Лев — обычный сентиментальный дурак — с таким положением не смирился. Он считал, что солдат — имущество казенное и, кто бы то ни был, наживаться на нем не имеет права. Лев написал рапорт, поперся с ним в прокуратуру. Может быть, начальству все удалось бы смикшировать и спустить дело на тормозах, но в то самое время окружную прокуратуру проверяла прокуратура московская. Безобразия всплыли, и дело пошло, закрутилось.

Правда, кто-то из своих, прокурорских, успел вовремя настучать о возникшей опасности командующему округа внутренних войск. Тот всполошился: подполковник Межинский был его близким родственником. Скандальный батальон по-быстрому расформировали, но было поздно.

Прокурорская проверка уже выяснила, что в батальоне ко всему по-крупному воровали. Со склада боеприпасов исчезли два цинковых ящика с патронами, ящик светошумовых гранат, упаковка баллончиков со слезоточивым газом. Потом был ограблен склад вещевого имущества, который с двух сторон бдительно охраняли часовые. И все равно, несмотря на серьезные признаки приближения бури, на то, что гром гремел, дождь не пролился, а немногие капли, которые все же упали на землю, тихо ушли в песок.

Зато капитан Лев залетел в дальний глухой гарнизон с большими шансами не выбраться из него до конца службы. Здесь помимо основной должности он получил дополнительную обязанность и был назначен дознавателем.

Комбриг полковник Зотов понимал, что при самом стремительном развитии событий штатный следователь из военной прокуратуры может появиться в гарнизоне не раньше чем через сутки, и потому решил, что будет полезно, если первые следственные действия — осмотр места происшествия, сбор и закрепление вещественных доказательств произведет дознаватель. Тем более что он имел на это право.

Капитан Лев, как и большинство офицеров внутренних войск, побывал в Чечне, видел тела людей, разорванные на части бомбами и минами, убитых, искалеченных, и приобрел иммунитет, позволявший ему без содрогания относиться к чужой смерти. Но когда он вошел в дежурку и увидел двух сослуживцев, лежавших в лужах крови, густой и черной как автомобильное масло, ему стало не по себе.

Лев машинально потянулся к графину с водой, стал искать глазами стакан, но вдруг вспомнил, что в этом месте, где ночью совершено преступление, лучше пока ничего не трогать, и отдернул руку.

В дежурке уже пахло тошнотворным сладковатым тленом. Так уж устроена смерть, что даже запах ее вселяет страх. Он вызывает у слабодушных испуг, у людей нормальных — инстинктивное отвращение.

Успокоившись, Лев обернулся к лейтенанту Скворцову, которого взял к себе в помощники. Лицо молодого симпатичного офицера было бледным, словно припудренным, и эту бледность с особой силой подчеркивали черные усики под губой.

Лев положил на погон лейтенанта ладонь.

— Успокойся, Валера. Зрелище не из приятных, но нам с тобой надо работать.

Впервые за два года службы капитан назвал подчиненного офицера по имени, и тот прекрасно понял, что изменилось в их отношениях: гибель товарищей сближает оставшихся в живых.

— Я готов, — сказал Скворцов и сделал судорожное глотательное движение, стараясь прогнать тугой комок, стоявший в горле.

— Пиши. Капитан Бурков лежит на левом боку… рядом опрокинутый стул… Судя по пятнам крови на куртке, в грудь ему попало три пули… Прапорщик Щербо лежит на спине. Выстрелами его опрокинуло на стенку вместе со стулом. Четыре попадания в грудь и одно в горло чуть ниже кадыка… У двери на полу обнаружены восемь стреляных гильз автомата Калашникова АК-74, калибром 7,62 мм… Кобура на поясе капитана Буркова расстегнута. Табельный пистолет Макарова отсутствует. В кобуре в кармашке остался запасный магазин, снаряженный патронами…

— Наверное, не нашел его, — высказал мнение Скворцов и спросил: — Разрешите закурить, товарищ капитан?

— Подожди, Валера. Здесь курить не надо. Скоро сделаем перерыв. А магазин он в запарке забыл взять. Пистолет схватил и ладно. Идем дальше.

— Почему вы говорите «он»? Ясно же, что это Чикин сделал.

— Тебе ясно, мне нет. Может, и кто другой.

— Куда же Чикин с автоматом делся? Он же стоял на первом посту?

— Разберёмся — поймем. А пока Чикин — только версия. Идем дальше. На вешалке, имеющей вид трехрожковой стойки, справа от входа в комнату дежурных на ремне автомат прапорщика Щербо. Магазин из него вынут…

— Сколько же он унес патронов? — Скворцов не спрашивал, он просто подсчитывал. — Пятьдесят четыре автоматных и семь «Макаровских». Так?

— Может, и так, — согласился Лев, — если он не прихватил в караулке еще рожок или даже два. Это надо будет проверить.

— Вы все же склоняетесь, что это был Чикин?

— Склоняюсь, — еще не означает, что утверждаю. Так, это что за сумка?

Лев, подцепив линейкой ручки пластикового синего пакета, приподнял его с пола.

— Скорее всего, продпаек, товарищ капитан, — высказал мнение Скворцов. — Вчера выдавали командному составу.

Лев открыл пластиковую сумку. Двумя пальцами вытащил листок бумаги размером с ладонь. Это был список, напечатанный на машинке.

— Посмотрим. Тушенка, крупа, сахар… Точно, паек. Но тушенки в пакете нет. Отметь это в протоколе. Возможно, часть продуктов прихватил преступник. Дальше. Разорвана топографическая карта района. Оторванная часть исчезла. Ты пишешь? Почему нет? Пиши…

Осмотрев и сделав фотографии места преступления, очертив контуры мертвых тел мелом, капитан Лев перешел к допросу свидетелей. Первым он пригласил дежурного по контрольно-пропускному пункту, где с территории гарнизона могла выехать автомашина.

— Сержант Семенов, я вас вызвал как свидетеля и проведу первичный допрос. Черновой, если так понятнее. Потом могут быть еще и повторный, и дополнительный. Если это понадобится следствию. Есть вопросы?

Сержант выглядел взволнованно. Он то и дело вытирал носовым платком пот со лба, сжимал кулаки и хрустел костяшками пальцев.

— Нет, товарищ капитан.

— Вот и отлично. Для начала предупреждаю, что вы не обязаны свидетельствовать против себя самого.

— Не очень ясно, как это?

— Допустим, вы в чем-то помогали преступнику.

Были в сговоре с ним.

— Я не был, товарищ капитан.

— Отлично, но если бы даже были, то доказать это обязанность следствия. Если, конечно, вы не захотите сделать откровенное признание.

— А-а…

— Давайте начнем с анкетных данных. Валера, ты записывай. Теперь по существу. Когда вы узнали о том, что произошло в штабе?

— Нужно точно?

— Конечно.

— В пять часов десять минут. Когда на КПП прибыл майор Зябликов с усилением наряда. Рядовой Смолин тогда рассказал мне, в чем дело.

— Когда вы заступили на дежурство?

— После вечернего развода нас привезли на КПП, а тех, которые сменились, увезли.

— Проходили ли ночью через ворота машины?

— Нет, вообще в течение ночи по бетонке в сторону КПП машины не проходили.

— Вы каким-то образом отмечаете их въезд и выезд из зоны?

— Так точно. Указываем время, номера машин, фамилии старших.

Следующим перед дознавателем предстал начальник караула прапорщик Козорез, тот, который первым обнаружил преступление и сообщил о нем командиру бригады.

Прапорщик нервно кусал губу. Он никогда не думал, что в целом-то рутинное караульное дело, главной трудностью в котором для служаки было повторение тех же самых действий через сутки на третьи, может приобрести разворот, последствия которого предугадать нельзя. Суть любого следствия в армейских условиях заключается в том, чтобы подобрать наиболее удобного человека, потом назначить его виновным и примерно наказать. Тем более это опасно, когда у тебя нет хорошего заступника — папы-генерала, мамы в администрации губернатора, дяди-банкира. Нет в родне таких, дело твое труба — глуши двигатель, сливай воду. Значит, с дознавателем, хотя тот и сослуживец, ухо надо держать востро, потому что в жизни самые верные друзья и самые заклятые враги — сослуживцы.

Пугало Козореза и то, что он многое знал о государственном демократическом правосудии. Для того чтобы статистика борьбы с криминалом в армейских условиях выглядела более убедительной, военному суду выгоднее прихватить и привлечь к ответственности четырех прапорщиков, чем одного генерала. Да и простор для проявления судейской принципиальности тем шире, чем меньше размер звездочек, лежащих на погонах военнослужащего. В самом деле, не станет же капитан Лев, который подчинен полковнику Зотову, валить всю вину на своего же шефа, если ее можно поровну разложить на других, взятых из более легкой весовой категории.

Ко времени, когда Козорез предстал перед дознавателем, уже нашли Гильмутдинова, который был жив, но находился без сознания. Обнаружили и пролом в ограждении охраняемой зоны, в который выехал с территории преступник. Теперь Лев точно мог назвать его фамилию — Чикин, поскольку водитель дежурной машины соучастником убийцы и грабителя явно не был. В этих условиях главным для дознавателя стало выяснение того, почему часовые, охранявшие наружную ограду, не засекли несанкционированного прорыва преступника из запретной зоны наружу.

— Дело в том, — объяснил Козорез, — что в карауле для часовых на периметре скользящий график.

— Объясни, что значит «скользящий график»?

— В связи с сокращением штатов, мы не можем обеспечить часовыми все вышки, которые гарантируют надежную охрану зоны. Поэтому часть вышек пустует. По скользящему графику система расстановки охраны регулярно меняется. На пустовавшие места выставляются часовые, с других они в то же время снимаются. Это мера вынужденная.

— Значит, какие-то участки периметра временами остаются открытыми?

— Да, но о том, какие именно участки не защищены, знают немногие.

— И это при том, что электротехническая система охраны на внешней линии города снята?

— Так точно. Она осталась только на ограде технической зоны.

— Мог рядовой Чикин знать такого рода детали?

— Да, безусловно. От состава караула, заступившего на суточное дежурство, такие сведения не скроешь…

Закончив допрос Козореза, капитан Лев попросил его:

— Не в службу, пригласи ко мне срочно Гуся. Сумеешь найти?

— Так точно! — Козорез был рад, что пока для него все обошлось благополучно.

Прапорщик Леонид Гусь в строю без малого двадцать лет. Широколицый, скуластый, с едва заметной азиатской узостью глаз, всегда перетянутый поясом и портупеей, в надраенных до блеска сапогах, он строг, но справедлив: дважды за один проступок никогда не наказывает; прежде, чем наказать нарушителя, выясняет, кому должно за непорядок достаться, но заранее честно предупреждает всех: «Щас вот разберусь как следует и накажу кого попало»! Всерьез или шутит — поди, угадай.

В бригаду Гусь попал по переводу из отдельного специального батальона вместе с капитанами Львом и Бурковым, с прапорщиком Щербо. И, конечно, оказавшись в новом коллективе, четверо сослуживцев продолжали сохранять между собой более тесные товарищеские отношения, чем с другими.

Поэтому, когда Гусь узнал о том, что его пригласил Лев, прапорщик воспринял известие без волнения.

— Леонид, — начал разговор капитан Лев, — я бы и сам сделал то, что хочу предложить тебе, но меня до конца дознания никуда из гарнизона не отпустят. А этого подонка Чикина надо догнать и открутить ему башку. Ты знаешь, я уже давно не служу идее, но здесь такой случай…

— Бросьте, товарищ капитан. Так я вам и поверю, что вы идее не служите. Денег нам не платят, значит, в России единственные патриоты — военные. Служат за так, ко всему хрен знает кому…

— Не в этом дело, Леонид. Ни ты, ни я идее давно не служим. Нет у нас ее. Поэтому никакой гуманностью руководствоваться в отношении поганцев, поднимающих руку на членов нашего братства, я не намерен.

— Согласен.

— Леонид, пойди к комбригу. Пусть разрешит тебе двинуть по следу.

— Товарищ капитан, где этот след найдешь?

— Он побежал на север.

— С чего это вдруг? Моча бросилась в голову? Там же на сотню верст глухая тайга.

— Насчет мочи ты прав: она его шибанула по мозгам уже тогда, когда он решил затеять всю эту булду. А на север он побежал в расчете, что его там будет труднее найти. Даже если будут искать.

— Возможно и так, но почему вы решили, что он попрется именно на север?

— В дежурке с топокарты он оторвал верхнюю часть.

— Докладывали комбригу?

— Доложу, когда закончу допросы.

Полковник Зотов прапорщика Гуся знал и ценил. Иногда говорил о нем: грамотешки такому побольше, еще тот Лебедь из него вышел бы, потом хоть в президенты.

Ко всему Гусь силен физически: на соревнованиях в бригаде по поднятию тяжестей кинул вверх на вытянутую руку двухпудовую гирю (тридцать два кило — не халам-балам!) аж четыреста сорок раз. Это даже болельщикам надоело, и они потихоньку начали расходиться.

Голос у Гуся — труба. И владеет он им в совершенстве: команды подает протяжно, тоном ровным, спокойным, без пережима:

— Рё-от-та, равняйсь!

Солдаты рывком бросают головы в сторону правого плеча, так что, похоже, будто их сдуло порывом ветра. Любо-здорово видеть командирскому глазу такое однообразие. Но существует еще и строгий старшинский принцип: «Я не знаю, как должно быть, но все вы делаете неправильно». Короче, если тебе подчиненные угодили с первого раза, то ты плохой командир. Гусь впитал в себя понимание этой истины с давних пор и традиций не нарушает. Потому как ни старайся, с первого раза прапору не угодишь.

— Отставить! — И опять Гусь командует спокойно, без раздражения. Больше того, считает нужным пояснить, почему и чем недоволен: — Не слышу щелчка головы. — И тут же снова: — Рё-от-та, равняйсь!

Головы дружно поворачиваются вправо, строй замирает.

— Видеть грудь четвертого человека! — Гусь наводит последний глянец на линейку строя. — И подбородочки выше. Так держать!

Строй звенит тишиной, как натянутая, но не тронутая рукой струна.

— Рё-от-та, — пока еще все тем же спокойным голосом. И вдруг будто бьет по большому барабану: — Смир-р-р-рна!

Строй вздрагивает и костенеет.

Гусь слегка сгибает колени, полуприседает у левого фланга. Затем бросает взгляд вдоль линии сапог. Негромко шипит:

— И не ш-ш-шевелись!

Гусь мыслит ясно, говорит афористично. Услышишь раз, запомнишь навечно. Если он кого-то отчитывает, то предельно тактично и вежливо: «Рядовой Трушин, закройте в строю рот, а то трусы видно». А если что объясняет, то крайне доходчиво: «Ефрейтор Саломаха, последний раз предупреждаю — дневальный на посту не должен выходить за квадрат круга своей тумбочки. Не знали? Теперь знайте, потому что голова у солдата — чтобы носить каску, а разум — чтобы им соображать».

Начальство ценит в Гусе не только его командирские качества, но и трезвую голову: Гусь не пьяница, и, если употребляет нечто с градусами более сорока, то полный мизер — не более сотки в день. Учитывая холодный климат Синегорска с его зимними вьюгами и знобкими летними ветрами, принимая во внимание постоянное пребывание прапорщика вне помещений — на плацу, на технической территории, на периметре охраняемой зоны — легко понять, что в такой ситуации казенная одежонка не очень-то греет, а сто граммчиков — как-никак.

Вон, даже в Москве, которая долгое время считалась столицей нашей родины, а теперь даже стала столицей России, зимой слонам в цирке, чтобы они не дали с холоду дуба, регулярно на ночь подносят по стопке. Как считается, для сугрева. И это не анекдот, а неопровержимый факт.

Правда, в привычках Гуся есть небольшой нюанс. Сто граммов на девяносто шесть килограммов живого веса прапорщика, то же самое — что дробина для носорога. Поэтому Гусь от причитающейся ему ежедневной нормы воздерживается и позволяет себе захорошеть только по воскресеньям, после баньки под хорошую закусь.

За семь дней к рациону прапорщика набегает семьсот законных граммов, которые Гусь выкушивает за обедом без тостов и церемоний. Сверх семиста, даже если его пытаться принудить силой, Гусь в рот не возьмет ни капли. Характер на этот счет у него железный, а аргумент уважительный. «Вдруг объявят тревогу, — объясняет Гусь свою стойкость в отказе, — я что, должен в роту бежать нетверезый?» Потому бутылочку с семисотграммовым содержанием сорокаградусной в бригаде заслуженно называют «гусем».

Полковник Зотов ценит служак, и потому, когда Гусь попросил его принять, сделал это без промедления. Гусь тут же попросил разрешения выйти за дезертиром, убийцей и вором в погоню.

— Куда пойдешь? — спросил Зотов, намереваясь таким вопросом проверить, насколько серьезно Гусь продумал свои действия.

— На север, через тайгу к Аркуну.

— Ты так думаешь? А я считаю, что он, скорее всего, рванет на юг, чтобы вырваться к железной дороге.

— Нет, товарищ полковник, он пойдет на север.

— Почему так решил?

Гусь мог бы доложить о том, что в дежурке у топокарты оторван верхний край, но о таких вещах командиру сначала должен доложить капитан Лев. Чтобы не подставлять его, Гусь сказал:

— Лично я на юг не подался бы. Мимо поста ГАИ на мосту через Лысовку ночью на машине не проскочишь. А там никто не проезжал…

— Он мог обойти мост пешком.

— Не мог. Двадцать километров до Лысовки шоссе идет через болото. Бросить машину так, чтобы ее не сразу нашли, можно только в лесу у Сивой гривы. Пройти это расстояние до реки пешком до рассвета он не мог. Сидеть целый день и ждать темноты — это опасно. Он пошел на север.

— До реки через тайгу? Там сто двадцать километров. Идти без еды и компаса? Нет, мало верю.

— Товарищ полковник, — Гусь не собирался отступать, — Чикин не дурак. А умный всегда старается сделать то, во что другие меньше всего верят. Что до еды, то она у него есть. Он забрал три банки тушенки из пайка прапорщика Щербо…

— Допустим, так. Теперь объясни, почему тебе так хочется выйти на такое дело. Оно далеко не безопасное.

— Так точно, знаю, но у меня, товарищ полковник, на эту тварь обширное раздражение.

Когда Гусь не имел возможности употреблять более выразительные речевые обороты, он начинал выражаться с некоторой изысканностью. А в редких беседах с комбригом всегда стремился держать марку человека солидного и выдержанного. Вместе с Зотовым, в то время еще подполковником, они были в Чечне и однажды под Ачхоем попали в засаду. Броник, на котором боевая группа, сопровождавшая командира полка Зотова, ехала в качестве прикрытия, загорелся. Солдаты оставили броню и залегли в удобном кювете, выбитом в каменистом грунте.

Хотя чеченцы не жалели патронов и лупили по взводу Гуся почем зря, Зотов даже не пытался взять командование на себя. Он быстро разобрался, что засада не велика по силам и пытается взять над ними верх только боевым нахальством, поэтому решил посмотреть, чего стоит в таком деле прапорщик.

— Я их обойду, — доложил Гусь командиру. — Сержанты Локтев и Паркин — со мной. Вы разрешите?

— Ты, командир прикрытия, прапорщик. Сам и соображай. А мы, чтобы не скучать, прижмем чечей огнем. Пока ты не выйдешь на новую позицию.

Гусь тогда встретился взглядом с подполковником и увидел его смеющиеся глаза. Зотов нисколько не боялся ни стрельбы, ни того, что происходило вокруг. С того времени Гусь проникся особым уважением к офицеру, который в самом пекле, под обстрелом, не лаялся матом, предпочитая говорить без элоквенций.

— Значит, к этой твари у тебя обширное раздражение? — переспросил Зотов. — А ты думаешь, у меня не то же самое?

— Все же у меня больше причин, товарищ полковник.

— В чем они?

— Этот гад убил моего товарища. И за что? За деньги.

Зотов с мрачным видом протянул через стол руку и тронул кисть Гуся.

— За деньги или просто так — без разницы. Он убил людей — вот главное.

— Нет, — Гусь мотнул головой упрямо, — для Щербо деньги никогда не представляли фетиш. Он не мечтал стать богатым. А мог бы. Мы с ним однажды имели возможность взять миллионов двести себе.

Зотов удивленно посмотрел на прапорщика.

— Это когда? Почему не знаю?

— В Грозном. До вашего приезда. Мы в одном доме нашли сейф. Из любопытства рванули. А там деньги. Можно было поделиться. Только Щербо сказал: не надо. Мол, это плохая примета — на войне солдату обогащаться. Могут убить. И мы ничего не взяли. Сообщили в штаб. Кто потом и куда все это пристроил, не знаю. И вот надо же, теперь Щербо убили за деньги.

— Я понял тебя, Леонид Андреевич, и в конце концов не против того, чтобы проверить северный вариант. Но одного тебя не отпущу.

— Если разрешите, я возьму с собой трех ребят. Все таежники. Почти местные. Мы прочешем участок, будьте уверены.

— Ты понимаешь, как опасно это дело? У дезертира — автомат и пистолет. По тому, что он здесь натворил, такой сдаваться не станет.

— Это я учитываю.

— Допустим, ты его догонишь и встретишь. Что дальше?

— Я его урою.

Зотов исподлобья посмотрел на прапорщика. Ответил, как отрезал:

— Тогда не пойдешь.

— Почему?

— Это будет расправой. Ты понимаешь, что каждый в нас с тобой будет тыкать пальцем?

— Пусть. В Чечне я тоже стрелял.

— Это другое. Там, если бы ты не стрелял, тебя в трибунал потащили.

— В военный суд, — поправил Гусь.

— Да замолчи ты, правовед. — Зотов нервно дернулся. — Не в названии, а в сути дело. — Снова посмотрел на прапорщика. — А здесь тебя могут взять за хибо, если выстрелишь. Или начнешь оправдываться: мне приказали?

— Мне никто ничего не приказывал. Больше того, предупредили об ответственности.

Гусь обиженно набычил голову. Он стоял, то сжимая, то разжимая кулаки, будто делал школьную зарядку для пальцев, еще не привыкших подолгу писать.

— Это, конечно, хорошо. Хорошо это. Только взваливать такой груз на твои плечи я не хочу.

— Это не груз. Это мой долг перед товарищами.

Зотов несколько минут сидел, не произнося ни слова. В кабинете воцарилась гнетущая тишина.

— Так что? — спросил Гусь, не выдержав испытания молчанием.

— Хорошо, — сказал Зотов. — Иди, разрешаю.

Уже через десять минут прапорщик построил роту. Оглядел солдат — понурых и пришибленных.

Гусь откашлялся.

— Мне нужны три добровольца. Времени мало, дело ответственное, потому добровольцами назначаю сержантов Караваева, Рогозу и младшего сержанта Гмызу. — Гусь оглядел строй, словно выискивал неудовольствие на лицах тех, кто не попал в добровольцы из-за ограниченности вакансий. Остался удовлетворен увиденным и подал команду: — Добровольцы — три шага вперед! Остальные, разойдись!

Сержанты вышли из строя и сомкнулись, встав в шеренгу плечом к плечу.

Гусь осмотрел их строгим взглядом, сперва от ботинок с высокими берцами до беретов, потом справа налево от плеча до плеча. И порадовался про себя — подобрал крепаков, хоть куда.

Оставалось только проверить их настроение. Спросил проникновенно:

— Может, что не так? Вы не стесняйтесь. Дело-то вон какое…

— Товарищ прапорщик, — голос подал самый настырный из трех — сержант Рогоза. — Даже разговора быть не может. Эту сволочь, которая своих замочила, мы размажем по земле. — Рогоза посмотрел на сослуживцев. — Я сказал правильно?

— В натуре, — отозвался Караваев.

— Ништяк, — высказал мнение Гмыза.

Армия говорила на языке пенитенциарной зоны, но это давно перестало кого-либо удивлять. Да и на каком, собственно, основании?

Здравомыслящие служаки хорошо понимали, что вооруженные силы одного из самых могущественных государств мира деградировали. Главнокомандующий, ни дня не носивший военной формы, гордился лишь своим правом стоять при «ядерном чемоданчике».

Министр обороны, первый маршал России, в жизни не руководил ни одной боевой войсковой операцией. Высший генералитет, скоро понявший, что вправе воровать не только плохо лежащее, но и хорошо охраняемое военное имущество, быстро довел армию до полного разложения.

Сделалось обычной практикой торжественное вручение боевого оружия солдатам с криминальным прошлым, психически и физически нездоровым. Военнослужащие в подразделениях начали делиться по срокам службы, кучковались по землячествам, которые образовывались по национальному признаку. Стали обычными факты унижения личности военнослужащих сослуживцами, самоубийства, расстрелы однополчан, дезертирства с оружием. Не минула чаша сия и внутренние войска, в прошлом считавшиеся элитными, куда тем, кто в прошлом был под судом или провел некоторое время в отсидке, вход был заказан.

На падение нравов в этих войсках влияла и министерская чехарда. Это в Америке Эдвард Гувер десятки лет бессменно возглавлял Федеральное бюро расследований, пережил несколько президентов, и потому считался знаковым символом устойчивости политической системы США.

В России президент Ельцин тасовал министров внутренних дел с такой частотой, что даже офицеры внутренних войск не в состоянии точно назвать тех, кто побывал их начальниками.

Каждый новый министр тянул в органы управления своих ставленников, не заботясь об их компетентности. Главным требованием к руководящим кадрам стала личная преданность. Все это вышло боком стране, которую президент втянул в самоубийственную чеченскую войну, и обернулось бардаком, за который никто не ответил.

Хуже всего пришлось тем военным, которые имели дело не с бумагами, а служили в войсках, занимались с людьми. Безденежье (офицерам по несколько месяцев не платили зарплату), бесквартирье, отсутствие перспектив в службе и жизни способствовали развитию повального пьянства и служебного нигилизма. Лейтенант, которому надоело ощущать себя быдлом с погонами на плечах, мог свободно сказать полковнику: «А пошел ты…» и при этом указать точный адрес, куда посылал старшего начальника.

Это офицеры, а что говорить о сержантах?

Поэтому Гусь для предстоявшего дела выбрал не самых лучших, если руководствоваться требованиями присяги и уставов, — не самых дисциплинированных, исполнительных, преданных службе, а наиболее крутых и решительных.

Он знал — Гмыза мог вмазать в рыло солдату, который пытался проигнорировать его приказание, Караваев покуривал анашу и всегда находился под легким кайфом. Рогоза любил поддать, причем своей нормы, подобно прапорщику, не знал, упивался до отключки, потом отлеживался в ротной каптерке до протрезвления. Но в то же время это были люди, на которых можно положиться в трудную минуту и дождаться от них помощи, даже если о ней не просишь.

— На сборы даю полчаса, — предупредил Гусь добровольцев. — И выступаем. Взять оружие, полный боекомплект. Продовольствием я займусь сам.

Прежде чем принять окончательное решение что же делать, полковник Зотов заслушал выводы дознавателя. Случившееся уже наложило черное пятно на бригаду, и усугублять неприятности неверными действиями комбриг не собирался.

Капитан Лев доложил обо всем, что ему удалось обнаружить. Зотов выслушал и сказал:

— Все, что случилось, уже не исправить. А вот что надо иметь в виду, когда на нас навалятся с проверками?

— Есть, конечно, неприятные вещи…

— Что ты там еще наковырял?

— Я, товарищ полковник, не ковырял. — Лев умел огрызаться. — Я изучал обстоятельства.

— Хорошо, доложи, что не наковырял, а изучил?

— Не буду бежать впереди прокуратуры, но замечу, что у нас в организации охраны знамени есть отступления от устава.

Зотова любое упоминание о недостатках всегда заводило. Он привык выслушивать замечания от своего начальства и относился к ним с показным спокойствием, за что в штабе округа внутренних войск заслужил репутацию «толстошкурого», но от своих подчиненных критики никогда не ждал, а если кто-то вдруг поднимал голос, он начинал яриться.

— И что ты узрел, страж порядка?

— В уставе не сказано, что часовой у знамени должен к тому же охранять какие-либо другие ценности. Тот же ящик с деньгами…

— В уставе есть прямой запрет?

— Нет, но смысл вытекает из особых обязанностей часового у знамени. В случае непредвиденной опасности он обязан обеспечить спасение знамени. Следовательно, даже при пожаре заниматься ящиком с деньгами часовой не обязан.

Зотов досадливо поморщился.

— Ладно, это твое заключение. Оставь его при себе. Пусть прокуратура сама разберется. Лучше скажи, чем этот раздолбай думал, когда шел на такое? Неужели не понимал, что уйти у него шансов немного, а если поймают, то…

— То, что могут поймать, его не пугает. Вон в Ростовской области два солдата расстреляли караул. Положили шесть человек. Захватили оружие и ушли в бега. Собирались совершить ограбление, взять хорошие деньги и умотать в Бразилию. Как это получится на деле, их волновало мало. Когда моча бьет в мозги, о деталях не думают…

— Знаю, Лев, можешь не объяснять. А вот почему они не оценивают обстановку реально — понять не могу. Ведь и ежу ясно: поймают — схлопочут срок.

— Именно срок. Раньше за такое поставили бы к стенке. «Вышку», как называли смертную казнь, боялись самые крутые урки. А что такое срок? Его в наше время неимущие тоже тянут, хотя и вне зоны. Для них нет разницы в том, быть за колючкой или снаружи…

— Ладно. Кончили. Так мы с тобой договоримся до политики, а нам это ни к чему. Лучше садись и приготовь телеграмму в Управление внутренних дел. Надо сообщить о происшествии в территориальные органы. В штаб округа я сообщу сам.

После дознавателя комбриг пригласил заместителя по воспитательной работе подполковника Кулакова. И предстал перед ним в командирском суровом обличии, мгновенно утратив показные покладистость и благодушие. Жесткость и непреклонность были естественной сущностью комбрига. Все, что в нем было мягкого и неупругого, выжгла, вытравила Чечня. Даже не здороваясь с замом, лишь бросив на него быстрый взгляд, приказал:

— Надо посовещаться. Собери всех своих беспозвоночных.

Кулаков обиженно поджал и без того тонкие ехидные губы. Он всегда обижался, когда его, заместителя по воспитательной работе, и всех остальных армейских гуманитариев командир называл «беспозвоночными». Однажды Кулаков огрызнулся:

— Комиссару при советской власти ты такое бы не сказал.

— Не сказал бы, — согласился полковник без какого-либо сопротивления. — Но комиссары были людьми убежденными. Ошибочные у них взгляды или нет, не нам судить. А вот убежденность была. Не как у тебя и твоих беспозвоночных. Сейчас папу Ельцина восхваляешь. Придет Жириновский — у него в подлипалах окажешься.

— Что ж ты не упомянул Лебедя? Мы ведь все жаждем фельдфебеля. — Кулаков откровенно язвил. — Умираем без команды: «Страна, смирно! И не шевелись!» Вот тогда и заживем.

— Заживем, — согласился Зотов. — Во всяком случае, разговорчики в строю прекратятся. Люди, насколько я знаю, уже по смертной казни скучают. А это синдром. Поэтому ты мне объясни, как вы собираетесь добиваться, чтобы солдаты относились к службе сознательно? Или вы, хреновы воспитатели, сами не понимаете, что происходит?

— Не надо, командир. Не знаю, как ты, но я, если честно, прекрасно понимаю наших ребят. Прекрасно. И не могу их осуждать. В государстве, где все подчинено рынку, армия должна хорошо оплачиваться. Это абсурд, когда одни делают деньги — для себя главным образом, — богатеют, а другие по какой-то непонятной повинности должны защищать их дома, кошельки, их интересы.

— Погоди, армия всегда служила государству. Это же ясно.

— Нет, неясно. Государства бывают разные. Дворяне в России служили, потому что знали — защищают свое право на землю, на имения, на крепостных. При советской власти лично я защищал свое право на детский сад для своего сына, на его бесплатное образование, на бесплатное здравоохранение, которым пользовались мои старики. Наконец, на зарплату, которую получал регулярно. Теперь ничего этого для меня не осталось. Вон боевые выплаты за Чечню не могу получить третий месяц. Так на кой же хрен мне рисковать собой, ломаться здесь летом среди комаров, зимой подсыхать на морозе, не получать денег и изображать из себя патриота?

— Предложишь военным выйти на демонстрацию с красными флагами и лозунгами «Президента на мыло»?

— На демонстрации пусть ходят те, кого мучает совесть, что выбрали себе такого пахана. Им есть в чем покаяться. А я за него не голосовал ни разу. И если куда-то пойду, то не с плакатом. И не за господами Жириновским или Явлинским. У меня есть друзья понадежнее. Например Калашников.

Зотов опешил.

— Ты… ты что? Понимаешь, что говоришь? Чтобы такое ляпнуть… Ну, даешь!

— Испугался, командир? — Кулаков зло хмыкнул.

— Нет, просто возмутился. Чтобы такое пороть вслух, сперва нужно снять погоны. Или по меньшей мере подать рапорт на увольнение.

— Пожалуйста.

Кулаков спокойно раскрыл синюю папку, с которой пришел к командиру бригады, двумя пальцами вынул четвертушку стандартного листа бумаги и протянул полковнику.

— Что это? — спросил тот, разглядывая бумажку, как ядовитую змею, которую ему хотели подсунуть.

Спрашивал, хотя прекрасно понимал, что ему подавал Кулаков.

— Рапорт. Об увольнении.

— Не мудри, комиссар. — Впервые в их отношениях Зотов заговорил без командирских приказных интонаций. — Остынешь, поймешь, что делаешь глупость.

— Нет, Никифор Иванович, я сделал глупость, что пошел в военное училище, усугубил ее, когда согласился продолжать службу. Нам при выпуске предлагали уйти в запас за неимением вакансий в войсках. Я уперся рогом: как же, офицерская честь, присяга. В башке, шелуха была, вроде слов: «Кто еще, если не я?» Дальше наворачивать глупости одну на другую не намерен.

— Какие уж глупости, если служишь? Сколько уже отмотал? Пятнадцать лет? Посиди еще пять. Доживи хотя бы до минимальной пенсии.

— Вот уж нет, командир. Глупее решения не придумаешь. Сейчас я уйду и еще в каком-то деле устроюсь. Киллером, дилером — по крайней мере, в духе времени. А кто мне даст гарантию, что через четыре года меня не вышибут со службы к едрене Фене? И выйдет, что ни пенсии, ни шанса стать киллером у меня не останется. Не возьмут по возрасту.

Зотов стиснул челюсти, скрипнул зубами. Он уже сам давно подсчитывал свои шансы дослужить до предельного срока — пятидесяти пяти лет, — когда полковнику можно спокойно уйти в запас. Но всякий раз, подсчитав сроки, приходил к унылой мысли, что хорошего жизнь ему не сулила. Но поступать так же смело, как сейчас Кулаков, которого он всегда относил к беспозвоночным, Зотов не мог: не хватало решимости.

— И все же не торопись. Я твой рапорт в руки не брал. Одумайся. Мы все же не цыганский табор, а армия…

— Какая мы армия? — Кулаков вспылил. — Никифор Иванович, помилуй бог, ты-то хоть не городи хреновину.

Зотов привык к тому, что в бригаде он единственный кукловод и все, кого он дергает за ниточки, говорят только то, что предусмотрено для них автором пьесы, написавшим воинский устав: «Есть!», «Так точно». И никто не осмеливался ему, полковнику, бросить в лицо слова о том, что он городит хреновину. Он сам кому-то из подчиненных мог сказать такое, но ему — никто.

Тем не менее в тот момент Зотову и в голову не пришло рявкнуть на Кулакова, оборвать его, поставить на место. И не потому, что он не мог этого сделать или боялся обидеть подполковника, такое для него никогда не послужило бы препятствием. Хуже всего было то, что у него самого в разговорах со своим начальником — командующим округом внутренних войск — не раз начинало кипеть раздражение и только инстинкт повиновения — качество стадного барана, воспитанное военным училищем и годами служебной дрессировки, сдерживало возможный взрыв. И вот сейчас, если Кулаков не выдержал, значит, он переступил в себе некую невидимую черту, которая разделяет дисциплину и самостоятельность.

— Ты, Кулаков, не заговаривайся, — к удивлению, полковник не сорвался на крик. По-хорошему сейчас стоило бы извиниться и заговорить о чем-то другом, но Кулаков знал, что Зотов обид не забывал, и, как бы ни был миролюбив его голос, он запомнил оскорбление, что для него слова «не городите хреновину» то же самое, что пощечина, поскольку полковник может стерпеть обиду только от генерала, пусть тот всего генерал-майор ветеринарной службы в отставке, а вот от обычного старшего офицера — никогда, ни при каких обстоятельствах. Значит, самым лучшим в тот момент было все договорить до конца, расставить ударения и точки — и пусть дальше будет что будет.

— Хреновину, Никифор Иванович, не потому, что ты так думаешь и уверен в своей правоте. Ты прекрасно знаешь, что командуешь не воинской частью, а цыганским табором. Поэтому тебе это сравнение и пришло первым в голову. Да, тебе пока еще подчиненные оказывают положенные знаки почтения, как и мне, между прочим, но на уме у каждого офицера и солдата самое большее слова: «А пошел ты подальше». Потому что солдаты чувствуют себя не легендарными защитниками родины, а людьми, которых отловили, загнали за колючку и заставляют служить под угрозой наказания. И убежать нельзя — приварят дополнительный срок к тому, что дали по военному билету. Офицеры те вообще в дерьме — ни другой специальности, ни городского жилья у них нет. Уволь каждого, ему одна дорога — в бандиты. Ты это-то понимаешь?

— Сядь: — Зотов устало махнул рукой. — Да сядь ты, Кулаков, не маячь.

Подполковник прошел к стене, вдоль которой стояли стулья с прямыми спинками, сколоченные еще во времена советской промкооперации. Сел. Положил руки на колени. Вспышка обессилила его. Барану не положено показывать зубы. Ему можно лишь пободаться с таким же бараном, как он сам, но отнюдь не с вожаком отары. А вот надо же — сорвался!

Зотов пригладил рукой волосы, не столько чтобы привести их в порядок, сколько для того, чтобы движением слегка разрядить мышечную напряженность. До военного училища Зотов был бузотером и драчуном, конфликты, подобные тому, что возник сейчас, он решал на кулаках и, конечно, в большинстве случаев заставлял оппонента признавать свою правоту.

— Хорошо, я беру твой рапорт. Ты доволен? А теперь, пока нет приказа о твоем увольнении, давай подумаем, как нам быть? Что-то же надо делать? Ты можешь, как психолог, разобраться, почему Чикин отмочил такой номер? Могли мы это предугадать?

— Нет, потому что повторение подобных случаев висит над нами будто дамоклов меч. И с этим ничего не поделаешь. Только муравьи, когда кишмя кишат в муравейнике, не думают о том, как им выделиться в толпе. Мозгов маловато. А люди устроены иначе. Сколько раз мы видим: движется в большом городе толпа. Течет серой массой. Можешь весь день стоять, она будет литься и литься мимо тебя, и никого в ней не запомнишь. Вдруг как вспышка — навстречу красивая женщина. Ты буквально столбенеешь, а она проходит мимо и в твою сторону не поведет даже бровью. Для нее ты частица серой массы.

— Комиссар, ты просто поэт. — Зотов пытался язвительно подколоть Кулакова. Лучше переходи к делу. Без длинных заездов.

— Без длинных заездов мы знаем одно: солдат перестрелял людей, захватил кассу бригады и смылся. Это и есть главное. Но если хотим понять, что он собой представляет, почему так поступил и что будет делать дальше, то без заездов в правильные ворота не попадем.

— Валяй, — Зотов обреченно махнул рукой, — езжай дальше.

— Так вот, человеку свойственно стремление выделиться. В нас живет синдром верхней ветки. Каждому хочется забраться выше, чем это могут сделать другие. Синдром естественный, данный природой. В животном мире всегда идет борьба за доминирование. Но там все вопросы решаются силой. В обществе мы поручили регулировать отношения между людьми закону. А закон не может быть справедливым. По праву закона нередко дурак получает право управлять умными…

Зотов никогда и никому не позволял высказывать сомнения в необходимости строго соблюдать субординацию, и любое касание темы о глупых начальниках и умных подчиненных задевало его самолюбие, болезненно раздражало. Он понимал, что среди его подчиненных тоже есть умные, толковые люди. Капитан Коробов из штаба бригады пишет стихи и печатает их в газетах. Стихи хорошие, с чувством и смыслом. Но это не означает, что Коробова надо назначить командиром бригады. Лейтенант Васьков знает три иностранных языка. Что же теперь, считать, что он умнее его, комбрига? И потому слова Кулакова Зотов воспринял как очередной намек. Тем не менее промолчал, сделал вид, будто его не задело.

— Ладно, переходи к делу.

— А дело в том, что, как я думаю, Чикина вело на преступление желание выделиться, показать себя.

— Перед кем выделиться? Перед нами?

— Зачем? Что мы вообще знаем о нем? Может, ему важней всех нас вместе взятых мнение тех, кого он считает своими друзьями. Потому Не наше мнение, а их для него ориентир в делах и поступках. Тем более, похоже, — у него уголовное прошлое, о котором мы не знали.

— Это точно?

— Пока предположение, но причины так думать — веские.

Зотов элегантно выругался. Элегантно потому, что произнес английское слово «шит». Оно часто звучит в американских фильмах, и целомудренные переводчики заменяют его словом «черт» или «дрянь». Однако сынишка Зотова Вадим, изучавший в школе английский, однажды торжественно возвестил: «Шит — это дерьмо». — «Ты откуда знаешь?» — спросил строгий отец. — «А мы знаем все такие слова, — Вадим ответил с явной гордостью и тут же продемонстрировал эрудицию: — Фак, шит, бастард, ассхоул…» Зотов смолчал, не став уточнять, что сии слова означают, но слово шит в свой лексикон включил, чтобы публично выпускать пар, не обращаясь к утробному мату.

Вот и теперь он вполголоса произнес:

— Шит.

— Что? — не расслышал или расслышал, но не понял Кулаков.

— Откуда такие предположения, говорю.

— Из его тумбочки в роте изъяли письма. Они весьма характерные. Вот, взгляни, если есть желание.

Кулаков снова открыл свою синюю папочку и положил на стол перед командиром тетрадный листок в прямую линейку.

Зотов надел очки, взял листок в руку и начал читать.

«Максюта, хмырь болотный, пусть тебе эта малява подвалит в добрый час твоей собачьей солдатской житухи. Вмазался ты, как мы тут понимаем, в полную срань и сидишь в дерьме по самую шею, а жизнь идет и возврата ушедшим денечкам не будет. Кому ни скажешь, где ты, все до сих пор глаза закатывают — на кои хрен тебе нужна эта служба? Привязали тебя, как бычка веревочкой, провели за колючку и стоишь там под себя валишь. Вон, Куренок не захотел и от погон отмазался: кинул какому-то мослу штуку баксов и тот ему нарисовал освобождение по чистой. Я понимаю, ты не хотел делать ходки в зону за тот скачок, но разве сейчас оказался не в зоне, где вокруг колючка, баланда и пайка по звонку?»

— Что такое «мосол»? — спросил Зотов.

— В данном случае офицер военкомата, — пояснил Кулаков.

— Собаки! — сказал Зотов со злостью. — Взяточники один на другом сидят.

— Не надо, командир. — Кулаков опустошенно вздохнул. — Я иной раз даже завидую тем, кому дают на лапу. Главное — чтобы не прихватили.

— Откровенно, дальше некуда.

— Ты читай. Чужие проблемы пусть тебя не беспокоят.

«У нас здесь житуха бурно кипит. Люська Бару скурвилась начисто…»

Зотов поднял глаза.

— Читаю, буквы вроде русские, а сам себя чувствую, как мужик, который догадывался, что одна вторая и ноль целых пять десятых, если их сложить — это литр, а как доказать — не знал.

Кулаков усмехнулся.

— Переводить не буду. Это не существенно, хотя сильно нецензурно.

«Твоя гусыня сменила туза. Теперь это мэн, ломом подпоясанный. Но ты не пыхти. Гусыня так состарилась, что тебе от нее самому пришлось бы рвать когти. Сеня мотался в столицу. Присмотрел клевую ювелирку. Вызвал туда весь свой швай. Амуницию захватили по норме — утюги, цимбалы. Семидневку кнацали шоп. Там же нашли маркитанщика, чтобы с собой слам не вывозить. Резко двинулись. Цифры взяли большие. Сармак густой. Вернулись на хазу, стали керосинить. Я был у них на гужовке. Ханку черпали прямо из ванны. Был бы ты, Максюта, с нами, уже давно ходил бы в голде, рубал с фарфора. Эх, жаль…

Мы все еще горюем — Муня раскрутился на новый срок. Собирался в Израиль, но менты ему маршрут изменили. Он залепил скок на железнодорожный склад. Затарился крепко, но круто сыпанулся. Взяли его по свежаку и намотали дело. Теперь ушел на дальняк. Короче, сам не остерегся, теперь кукует…»

— Ладно, комиссар, в эту криминальную поэму я вникать не буду. Скорее всего, ты прав — Чикин уголовник.

— А вот по сведениям, которые дал военкомат, он чист как стеклышко. Только откровения, которые ему отписывают дружки, наводят на подозрения. Делиться подробностями налета на ювелирный магазин в Москве с посторонним человеком никто не стал бы. Ко всему такая фраза: «Я понимаю, ты не хотел делать ходки в зону…»

Зотов в сердцах шлепнул ладонью по столу.

— Шит! Какого же хрена к нему в тумбочку не заглянули раньше?

— А что насчет прав человека? Тем более соглядатайство — не моя функция.

— Оставь, Кулаков! Не надо демагогии. Когда дело касается государственных интересов, мы можем прибегать к крайним средствам. О каких правах человека можно говорить, если речь идет о предотвращении преступления?

— Слушай, командир, оставим высокие суждения дуракам и умным лицемерам. Права человека либо есть, либо их нет. Потом, если честно, мне наплевать на те интересы, которые сегодня называют государственными. Думаю, употребляя это слово, ты поддался инерции. А если сделал это сознательно, мне тебя жаль.

— Пошел ты! — Зотов уже перешел на новый лексикон в отношениях с Кулаковым, потому что мысленно уравнял его в положении с самим собой. Бросив на командирский стол рапорт, Кулаков показал, что перешел в новое качество и совершил поступок, к которому Зотов на всякий случай давно готовил себя самого, но пойти на него все еще не мог. И это уравнивало положение командира и его помощника. — Не заносись. Ты не хочешь служить и для тебя государственный интерес — красивая фраза. Я остаюсь, значит, для меня в ней скрыт определенный смысл.

— Смысл-то есть, а вот за ним — ничего. Это как два ореха, из которых один с ядром, второй без него. Если заранее знаешь, какой пустой, его грызть не станешь. Для меня сегодня служба — именно такой пустой орех. Оболочка без содержания…

— Все, поболтали. Теперь, пока тебя не уволили по приказу, давай принимать меры. Собирай офицеров, решим, что делать.

Факсограмма

Начальнику областного Управления внутренних дел.

Вчера ночью из воинской части 4483 (объект, известный вам как «предприятие „Луч“) дезертировал солдат срочной службы Чикин Максим Андреевич 1980 года рождения. Находясь в карауле, он ограбил полковую кассу, автоматной очередью расстрелял дежурного по полку капитана Буркова и его помощника прапорщика Щербо. Им же штык-ножом ранен водитель дежурной машины ефрейтор Гильмутдинов, который в тяжелом состоянии находится в медсанчасти предприятия „Луч“. Дезертир вооружен автоматом Калашникова АК-74 и двумя снаряженными магазинами с 55 патронами (пять патронов расстреляны при совершении убийства).

По нашим предположениям дезертир будет пытаться прорваться в направлении железной дороги и автомобильной магистрали Восток — Центр на юг от предприятия „Луч“.

Учитывая совершенные Чикиным убийства, он находится в состоянии агрессивности, которое делает его крайне опасным.

На поиск и поимку дезертира мною выделено пять мобильных вооруженных групп по пять человек из состава караульных рот во главе с офицерами. Просим вас предупредить население поселков, примыкающих к автомобильной магистрали Восток — Центр и разъездов на железной дороге, а также всех, кто может находиться в лесу — грибников, туристов, лесорубов — об опасности встречи с вооруженным одиноким солдатом.

На мой взгляд, следует перекрыть дезертиру выходы из леса в населенные районы области. Автодорога (бетонка) предприятие „Луч“ — поселок Кварцевый нами перекрыта в трех местах, в том числе у моста через реку Змиевка.

Просим учесть, что взять дезертира предпочтительно живым, поскольку он унес с собой 200 тысяч рублей из кассы полка в знаках образца 1997 года. Деньги в стандартных банковских упаковках. Реквизиты купюр известны. Банкноты по 100 рублей с номерами вг (буквы маленькие) 6149065 по 6149564, гб (буквы маленькие) 1905925 по 1906505 и по 50 рублей с номерами еа (буквы маленькие) 5767127 по 5767526.

Установочные данные на Чикина Максима Андреевича. Место рождения — поселок городского типа Красноборск. Родился 2 апреля 1980 г. Образование — среднее. Окончил ПТУ № 86 по специальности слесарь-инструментальщик. Не судился. Родители: отец Чикин Андрей Борисович 1940 г. рождения, умер в 1982 г. Мать — Пелагея Ивановна 1942 г. рождения, пенсионерка, проживает в пгт Красноборск.

В случае обнаружения или задержания Чикина М.А., а также обо всем, что связано с его противоправными действиями, прошу срочно ставить в известность командира войсковой части 4483, передавая информацию оперативному дежурному по предприятию „Луч“.

Для облегчения установления возможного места появления Чикина, сообщаем адреса лиц, присылавших ему письма на адрес места службы.

Красноборск. Ул. Чуркина. Д. 2. Кв. 14. Смоляков С.П.

Ст. Кирпичная. Путевой проезд. Д. 1. Кв. 3. Кочкин И.

Новосибирск. Красный проспект. Пряхин Т.М. (точный адрес неизвестен).

Красноборск. Сибирский тракт. Д. 21. Кв. 8. Лысов К. К.

О ходе поисков дезертира и других сведениях, связанных с ним, мы будем оперативно информировать по телефону дежурного по УВД области.

Командир части полковник Зотов.

Начальник областного Управления внутренних дел полковник Шумилов подумал и подчеркнул в тексте фразы „мать проживает в пгт Красноборск“ и „не судился“ красной жирной чертой. Потянулся к переговорнику, который связывал его с начальниками отделов.

— Дуванов, Андрюшин, зайдите ко мне.

Шумилов вызвал к себе тех, кому в сложившейся ситуации можно было довериться в полной мере. Он знал, что происшествие вызовет шум не только в высших служебных инстанциях, но станет достоянием средств массовой информации, породит слухи и брожение умов у населения. В этих условиях требовалось принимать быстрые и эффективные меры, которые можно поручить только людям проверенным. А таких в подчинении Шумилова, как это недавно выяснилось, служило не так уж много.

Ровно два месяца назад по приказу Шумилова в управление нагрянули врачи из военного госпиталя. У всех руководящих сотрудников управления взяли мочу на анализ. Объяснялось это обычной заботой об их здоровье. Результаты анализов поразили Шумилова. Из сорока четырех проверенных офицеров у шестнадцати в моче оказались следы наркотиков.

Шумилов засекретил ставшие известными ему сведения. А как он мог поступить иначе, если даже у его верного заместителя, инициативного и старательного майора, моча дала положительный результат на наркотический тест? Сильнее всего облажались офицеры спецназа и отдела борьбы с незаконным оборотом наркотиков. Сапожники, к удивлению, не оказались без сапог. Что же делать? Выгнать их всех? А кто будет заниматься делом? И потом, какой звон пойдет по министерству? Удастся ли после такого самому усидеть в кресле, бабуля сказала надвое.

Шумилов предпочел не рисковать, хотя доверять всем в равной мере перестал.

Когда вызванные офицеры вошли в кабинет и притворили за собой двери, Шумилов оглядел их строгим взглядом и протянул факсограмму начальнику уголовного розыска майору Дуванову.

— Рудольф Акимович, это тебе. Познакомься и срочно задействуй Красноборск. Пусть найдут мать и побеседуют. Надо выяснить, куда может податься этот подонок. Дальние родственники, знакомые, девки — всех взять под наблюдение. Что касается „не судился“, надо немедленно запросить, оперативно-справочный отдел. Пусть пощупают у себя, есть ли у них что-то на этого Чикина. Я уверен — найдут. Плохо верится, что он ангел небесный. А если не ангел, то мимо нас не прошел. Теперь о перехвате. Надо объявлять операцию „Невод“. Подойдем к карте.

Топографическая карта области масштабом 1:100 000, аккуратно склеенная из отдельных листов и укрепленная на картонной основе, занимала в каби-нете Шумилова целую стену. При этом северная часть области располагалась под самым потолком, и, чтобы разглядеть ее, необходимо было встать на стремянку. Однако последняя требовалась редко — на север от железной дороги до самого полярного круга, где начиналась тундра, тянулись непроходимые леса, в которых меньше всего требовалось присутствие милиции.

Единственным крупным населенным пунктом, лежавшим в тайге в ста двадцати километрах от железки, был закрытый город, долгое время носивший условное название „Сибирск-60“. Позже, когда отпала необходимость делать вид, будто о секретных российских городах супостат ничего не знает, населенный пункт получил имя Синегорска. По периметру город был обнесен тремя рядами колючей изгороди и охранялся силами специальной бригады внутренних войск, которая официально именовалась войсковой частью 4483.

В городе имелась вторая охраняемая зона — промышленно-техническая. Внутри ее располагалось предприятие атомной промышленности — завод „Радон“.

Долгое время город процветал, а воинская часть считалась лучшей во внутренних войсках МВД. Большинство офицеров в порядке ротации побывало в Чечне, приобрело боевой опыт.

Общие, довольно типичные для российской армии явления — унижение молодых солдат старослужащими, ухудшение качества питания личного состава, комплектация подразделений слабо способными к несению трудной службы солдатами, дезертирства, самоубийства и членовредительство — казалось, обходили бригаду, которой командовал полковник Зотов. И вот…

Двое убитых, один тяжело раненный, похищенная касса, вооруженный автоматом и пистолетом бандит, вырвавшийся на оперативный простор, ко всему с запасом боеприпасов, спокойной жизни не предвещали.

— А с тобой, Петр Валерьянович, давай решать, где удобнее ждать гостя? Как думаешь, куда из „Радона“ лучше всего двинуться дезертиру?

Шумилов стоял возле карты и держал длинную указку у ноги, как знаменщик древко знамени.

Андрюшин подумал.

— У него есть харчи?

— Об этом не сообщили. Скорее всего, если есть, то совсем немного. Большой запас и деньги с собой сразу не утащишь.

— Деньги он может припрятать.

— Не рискнет. Он должен понимать, что в те места ему вернуться не дадут.

— В таких условиях я бы двинул на север. — Андрюшин высказал это предположение с полной определенностью. — Даже думать не стал бы.

— Куда б ты двинул? В тундру?

— Зачем? В двухстах километрах на севере от Синегорска течет Аркун. На берегах поселки и дебаркадеры. Личный маломерный флот. Украсть моторку или, в крайнем случае, снять ее за солидные бабки совсем нетрудно.

— И сколько бы ты брел до Аркуна?

— От четырех до пяти дней.

Шумилов подумал. Возразил с убежденностью:

— Он так не двинет. Вероятней всего, будет прорываться на юг. Конечно, не по бетонке, однако далеко от нее удаляться не станет.

— Что он будет прорываться на юг, это точно. Но по реке. Поэтому идти за ним по пятам не надо. Заблокируем только вот эти узлы…

Андрюшин ткнул в карту в нескольких местах.

— Мимо ему не пройти.

— Он может укрыться и какое-то время переждать в глухих поселках.

— Может, но об этом нам быстро станет известно. В любом поселке все на виду.

— Хорошо, собирай ребят из группы быстрого реагирования.

— Собираю.

— И вот что, Андрюшин. Не подставляться! Мужик ты горячий, мне это известно, но если с тобой что-то случится, в управление лучше не возвращайся.

Андрюшин понимающе хмыкнул.

— Есть берегти себя со всех сил. Что еще?

— Постарайся сделать так, чтобы этот солдат не попал в руки военных.

— Пошто, товарищ полковник?

— По то, Андрюшин. Они его мигом хлопнут, не доводя дело до суда. Разве смогут простить убийство своих товарищей? Этого парня надо судить, а расправляться с ним без суда и следствия никому не позволено.

— Понял. Так и сделаем. — Андрюшин подумал и заключил: — Ежели еще встретим и поймаем.

Полковник Шумилов не ошибался, когда приказал проверить подлинность утверждения анкеты о том, что Чикин не судился. Такой эпизод в его короткой, но достаточно путанной жизни имелся, хотя в казенных бумагах, которые пошли из военкомата в армию, указаний на привлечение призывника к уголовной ответственности не имелось.

Сам Макс объяснял это для себя довольно просто: он верил в свою удачливость. Уже сколько раз жизнь подтверждала ему свое расположение. Он выходил из воды сухим, когда другие тонули в ложке воды или сгорали от обычной спички.

Старый кореш Макса Леха Мастырка шел по улице — трезвый и чистый, а менты вдруг остановили его, проверили ксивы — полный порядок: фото, прописка — все чин-чинарем. Но его все же обстукали, обшмонали. Немецкий вальтер за пояском оказался предателем, и загремел Мастырка за чужие грехи — на вальтере висело три трупа, которых Леха в глаза не видел: шпалер достался с рук. Но как докажешь?

В тот же день на той же улице Макс наткнулся на ту же пару ментов, которая повязала Мастырку. У Макса за поясом сидела волына, не вальтер, а родной „туляк“, да еще с глушаком, кто мог знать, что на нем висело, если решат проверить по пулегильзотеке. Короче, полный абзац. Ко всему, краснокожий и молоткастый паспорт Макс с собой не носил.

Менты злые. На улице лил дождь и стоял холод. Руки зябли, у старшего патруля даже усы обвисли, как вареные макароны. И голос — не говорит, а гавкает:

— Документы!

Макс — ноги врозь, как телок на льду.

— Нет документов, товарищ капитан.

Мент был старлеем, Макс не раз видел его издали, но теперь погоны скрывала плащ-накидка, и можно было поднять звание на одну ступень без боязни зашибиться.

— Я не капитан. — В менте взыграла офицерская скромность.

— Виноват, товарищ майор! — Макс морду сквасил, будто бы насмерть испугался своей ошибки, а менту показалось неудобным признаться в том, что он ко всему еще и не майор.

— Ладно, иди. И в другой раз без паспорта из дома не выходи.

Макс отпрянул от патруля, как кот от собак, и боком, боком по мокрому плитуару, как называли в Красноборске выложенные бетонными плитками пешеходные дрожки, затрусил рысцой от опасного места.

А как Максу повезло с господином Хренасиным, налоговым инспектором, дачу которого он почистил куда надежней, чем Геркулес авгиевы конюшни?

Вся история началась с того, что пришло время армейской службы. Выкликнули Макса повесткой в военкомат. Три раза подряд на бумажки с печатями он внимания не обратил: пускай служат те, кому это хочется. У Макса такого желания не имелось. Но пойти в армию пришлось.

Однажды ночью домой явились два прапора из военкомата и два мента из районного отделения. Раз-два, подъем! Лезь, голубок, в машину! А там уже корешей по несчастью целая свора.

До утра будущих защитников стерегли автоматчики — не отмажешься от них, не откупишься. Дурак, сам попавшийся на крючок, никогда не поможет тому, кто после него зацепился за то же острие. Это называется „если я влип в дерьмо, то почему ты должен жить, не замаравшись“?

Но Максу повезло. Начальник областного военкомата полковник Серенко достраивал дачу. Ему именно в тот момент понадобился хороший слесарь, чтобы завершить сантехнические работы, но сделать это требовалось без больших расходов. Среди призывников нашлось три слесаря. Из них полковнику понравился один — Максим Чикин. Разговор был короткий.

— Ну что, голубчик, поедем служить? Сейчас мы подбираем команду на Камчатку. Или пока пожелаешь остаться здесь, в областном городе?

Воспитанный человек ответил бы на такое предложение словами „Почту за честь“ и проникся к полкашу вечной благодарностью, а Макс только и сказал:

— А что, можно и здесь…

Полковник ничего другого не ожидал, тем более выбор в специалистах не был велик.

— Завтра отвезу тебя на дачу. Там надо поработать по специальности.

— Задарма? — спросил Макс с удивлением.

— Что значит задарма? Служба в армии у тебя уже пошла. Кормить тебя будут. И главное — не на Камчатке…

Дачу себе военком отгрохал двухэтажную, кирпичную, с паровым отоплением, и, чтобы считать ее строительство законченным, надо было протянуть к дому нитку водопровода от магистрали. Траншея уже была выкопана, трубы в нее спущены, дорогая итальянская сантехника завезена в дом.

Хозяйка — жена военкома Антонина Анатольевна — сдобная дама с пухлыми щеками, с руками, которые украшали дорогие перстни, с ниткой крупного жемчуга на лебединой шее, показала Максу место, где ему предстояло жить. То была маленькая комнатка, должно быть, спланированная архитектором под кладовку. В ней свободно уместилась раскладушка, застланная по-солдатски скромно.

— Спать — здесь, — хозяйка говорила по-командирски отрывисто и коротко. — Обедать — на кухне. Начинайте работу.

Уже на второй день, когда Антонина Анатольевна по делам уехала в город, оставив дом открытым, Макс решил пошуровать по хозяйским сусекам. Для начала он обшарил кухню, намазал большой кусок белого хлеба маслом и черной икрой, налил себе из большой квадратной бутылки полстакана виски. Тяпнул, закусил. В гостиной взял со стола пачку сигарет „Кэмел“. С удовольствием задымил и продолжил экскурсию по дому. Не спеша поднялся на второй этаж, вошел в хозяйскую спальню. Огляделся.

Комнату размерами метров пятнадцать квадратных занимали две деревянные кровати с полированными спинками и дубовый платяной шкаф с резными карнизами и рамками на дверцах.

— Суки, — пробормотал Максим. — Жируют, паразиты. Ну, ладно. Мы их слегка раскурочим.

Он потянул дверцу, проверяя, закрыта ли она на ключ или нет. Шкаф открылся легко и без скрипа. Он был заполнен мужской и женской одеждой. Брать носильные вещи не имело смысла. Полковник был коротышка с хорошим пузом, и ни его брюки, ни пиджаки Максу все одно не подошли бы. А вот по карманам пошуровать стоило — если повезет, можно обнаружить заначку.

В первом кителе во внутреннем кармане Макс сразу же натолкнулся на три сотенные бумажки, согнутые пополам.

Другой бы обрадовался, а Макс выругался:

— Во, сучара, что ж он наличку в баксы не перевел? Ну, фраера!..

В один из дней Макса пригласили отремонтировать сантехнику на соседней даче, которая высилась на ровном поле как французский форт Баяр над гладью моря. Макс видел этот дом издали, но не обращал на него особого внимания — мало ли кто что понастроил вокруг?

Он работал в траншее, заканчивая подводку труб к хозблоку, когда сверху его окликнул молодой женский голос:

— Мастер, вас можно?

Макс выпрямился и вытер руки тряпкой, торчавшей из кармана.

— Меня можно, — ответил он с многозначительным подтекстом. — Так в чем дело?

— У нас на даче небольшая авария. Нужно бы исправить.

— Если надо, помогу. Кто хозяин дачи?

— Господин Хренасин. Аристарх Еремеевич.

— Крутой?

— Не-е, он у нас тихий. Начальник налоговой инспекции.

— Ладно, приду. Только закончу здесь.

Через час, затянув муфту на последнем стыке труб, Макс собрал инструмент. Вышел за ограду, постоял, прикинул расстояние на глаз. До дачи налогового чиновника было метров восемьсот, если не меньше. Можно пройтись, прогуляться.

Макс двинулся напрямик через поле. Сделал шагов пятьсот, остановился. Сказал восхищенно:

— Во, курвец, ни хренасеньки домик отгрохал!

Он обошел забор, внимательно его разглядывая. Трудно сказать, думал ли хозяин коттеджа о возможности налета хазар на его усадьбу, но глухая трехметровая стена походила на крепостную и могла остановить даже танк. Не было только зубцов с бойницами, как на кремлевской, и скошенных амбразур, чтобы поливать через них осаждающих кипящей смолой.

Ворота усадьбы были широко распахнуты. Через них то и дело въезжали и выезжали грузовики. Два самосвала завозили чернозем для цветочных клумб и газона, три крытые „газели“ доставляли в дом новую мебель — большие картонные упаковки, изрисованные надписями на каком-то заграничном языке.

Преграждая посторонним вход во двор, у створок ворот на складном стульчике с парусиновым сиденьем и алюминиевыми ножками, подставив голый торс солнцу, сидел охранник — мужик ого-го! Бугристые бицепсы, плечи с рельефной мускулатурой, развитая сильная грудь…

— Пропустишь? Меня позвали по делу, — сказал Макс.

— Значит, ты токарь?

— Слесарь.

— Ага, слесарь. По металлу, по хлебу и по салу.

Чтобы переключить разговор на более нейтральную тему, Макс спросил:

— Ничего у вас работка или так-сяк?

— Кайф, — ответил охранник лениво.

Макс удивился совершенно искренне:

— Чего ж хорошего? Чужое стерегти — какой кайф?

— А может, я свое стерегу? — страж крепости взглянул на Макса, хищно сверкнув глазами.

— Ладно вам! — Макс вложил в слова столько сомнения, чтобы они звучали, как „меня не купишь“.

— Чудак! — Страж ворохнулся на стульчике, и тот жалобно скрипнул соединительными винтами. — Слыхал про миллионщика Рабиновича?

Макс понял: имелся в виду какой-то анекдот, но про Рабиновича анекдотов сочинены тысячи тысяч, поэтому лучше не угадывать.

— Нет, не слыхал.

— Так вот, паря, у Рабиновича в доме было три сортира и в каждом по толчку. Один — серебряный, второй — золотой, третий — алмазный. И все равно, когда пришли наши этого олигарха раскулачивать, он наложил в собственные штаны.

Макс засмеялся.

— Здорово, но к чему? Ты что, красный?

— Нет, милок, я либеральный демократ. — Охранник взял со стола черную фуражку с высоким околышем, которую трудно сказать по какой причине в народе прозвали „поцкой“, и возложил на голову, как корону. — Похож на Жириновского? Так вот, когда мы придем к власти, я у этих ворот этой хазы окажусь первым. Мы олигархов пощиплем.

— Хорошая мысль, только если другие это раньше не сделают.

— Что? — охранник не сразу понял намек.

— Придут ночью и общиплют хазу. Ты один за всем не уследишь.

— Ну-ну, размечтался! Тут по всей ограде натыкана электроника. Перелезь — шухер вмиг пройдет даже до милиции.

— А-а, — сказал Макс. — Тогда дело другое. Так вы меня пропустите?

— Иди-иди, тебя уже ждут.

Макс прошел через двор, приблизился к парадному крыльцу, над которым простирался огромный козырек, сделанный так, чтобы на выходивших из автомобиля людей не капал дождь.

Экономка ждала Макса у двери.

— Пойдемте в дом. Сюда.

Чтобы пройти к санузлу, они пересекли просторную гостиную. Макс обалдел от роскоши, которую увидел. Лепные карнизы, с веточками и золочеными яблочками. Хрустальная люстра, цену которой он не мог назвать даже предположительно. Два дивана вдоль стен. На стенах — картины. Они на Макса впечатления не произвели, и он определил их одним словом — хренота. И в самом деле — женщина с телом красного цвета, с головой, приплющенной как тыква. Пестрые квадраты, круги и прямоугольники, разбросанные по полотну. Так, блажь для фраеров.

В стеклянном шкафу на стеклянных полках одна к одной стояли маленькие фигурки — то ли слоновая кость, то ли пластмасса. Подогнув под себя ноги, сидели мордастые божки с узким разрезом глаз. Пучились какие-то существа непонятного происхождения, короче, так — мура всякая, но глаз привлекала, внимание задерживала своей вызывающей необычностью.

— Что это? — спросил Макс у экономки, которая шла за ним, не отставая ни на шаг. Должно быть, боялась, как бы слесарь не запустил руку в хозяйские тайники.

— Нэцке.

— Чо-чо?

Экономка бросила на Макса взгляд, полный превосходства.

— Произведение японского национального искусства. Слоновая кость. Девятнадцатый век.

Было нетрудно догадаться, что сказано это так, как, должно быть, говорил хозяин дачи своим гостям, демонстрируя им коллекцию.

— И на что они?

Наивный вопрос человека, который не представляет, зачем на пустяки тратить деньги, если их можно израсходовать с куда большим толком — проесть и пропить.

И опять экономка посмотрела на Макса, будто на несмышленыша.

— Денег у них много. — Было ясно, что „они“ — это хозяева дачи. — А нынче что такое деньги? Бумажки. Другое дело — произведения искусства. Или там ювелирка, брулики… Эти штучки не дешевеют.

— Так и брали бы ювелирку.

— Ха! Ты знаешь, сколько стоит вот этот пузатый? — Экономка ткнула пальчиком в стекло, указывая на маленькую фигурку из слоновой кости, местами посеревшую от времени.

— Сколько?

Во всех случаях, когда в отношении чего-то можно было задать такой вопрос, ответы на него всегда волновали Макса. К вещам он подходил только с денежными мерками. Какая разница между „нисаном“ и „мерседесом“ (кроме отличий в их внешнем виде), Макс не знал: за руль он никогда не садился, ни одного метра даже в качестве пассажира в таких машинах не проехал. Все для него определяла цена: „мерседес“ дороже „нисана“ — значит, он и лучше.

— Угадай.

— А что угадывать? Я бы за нее ничего не дал.

— Тундра! — Экономка заливисто засмеялась. — Ну, тундра. Эта штука стоит тысячу баксов.

— Откуда знаешь?

— Хозяин гостям говорил.

— Трёп! — Макс покачал головой. — Твой штымп чернуху лепит.

— Ну да! Тут недавно к нему япошка подваливал. Увидел все это — и глаза плошками. Ладно, пошли, покажу, где надо исправить.

Санузел выглядел шикарно — широкая комната с ванной, утопленной краями до уровня пола, отдельная душевая кабинка, раковина типа „тюльпан“, сверкавшие позолотой краны, крючки вешалок, задвижки и ручки дверей.

— Вот эта бандура течет, — сказала экономка и показала на блестевшую никелем спираль полотенцесушителя.

Макс осмотрел устройство и обнаружил черную точку свища, из которого на кафельную стенку брызгала тоненькая струя воды.

— Придется ставить хомут, — сказал он. — Иначе тут ничего не сделаешь. Либо снимать все и паять.

— Еще чего! — Экономка говорила, как капризная хозяйка, коей не по душе кустарщина, к которой прибегали при ликвидации протечек обычные российские обыватели — всякие там хомуты и пайка. — Надо ставить новый.

— А есть?

— Что за вопрос.

Со сломанной сушкой Максу пришлось повозиться, и все время над его душой стояла экономка, спрашивая:

— Ты скоро?

— Скоро, а чо?

— Надо воду пускать. На кухне волноваться будут.

Через поле Макс шел усталый, как крестьянин с покоса, а в душе темной мутью клубилась смута. Маленькие фигурки — нэцке — взбудоражили, взбаламутили, задымили воображение. Вот ведь, оказывается, в какие интересные цацки играет русская буржуазия. Не больше картошки штучка — сунь такую в карман — и не заметишь, а за нее штуку баксов — алямс! И ты в дамках. А если их все сразу социализнуть? Пардон, господа, приватизировать… А?

Мысль искателя чем хороша? Она бьется, не дает ни минуты покоя, будит инициативу, подталкивает к смелым решениям. Это в равной степени касается мысли как ученого, так и банального жулика.

К вечеру Макс созрел окончательно. Он решил действовать немедленно. Не зря говорят: „Пей чай, пока горячий“.

В сарайчике за дачей он набрал реечек, сложил их в сумку. Взял молоток, приготовил гвозди. Когда стемнело, двинулся в путь.

Добрался к даче Хренасина в темноте. Еще днем, обходя усадьбу вдоль забора, Макс обнаружил со стороны, противоположной воротам, штабель досок. Ко всему здесь и дом стоял всего метрах в двух от ограды — самое удобное место для атаки крепости.

Вытащив из штабеля доску, Макс приколотил к ней реечки, сделав нечто вроде трапа. Затем под наклоном прислонил сооружение к забору и быстро залез на стену. Огляделся. Слезть с забора во двор возможности не было: на металлических кронштейнах крепился навес из колючей проволоки. Его верхний уровень контролировали инфракрасные датчики.

— Ладно, — сказал сам себе Макс, — мы пойдем по другому пути.

Он осторожно, стараясь не греметь, втянул наверх доску, послужившую ему лестницей, и перебросил один ее конец на крышу дома. Попробовал потрясти доску и убедился, что она держалась крепко.

Макс лёг на живот и осторожно переполз над пустотой с забора на крышу. Полежал, прислушиваясь. Все было тихо. Тогда он встал, подошел к широкой кирпичной трубе и заглянул в нее. Черное жерло дышало пустотой и слабым запахом горелой бумаги. Видимо, мастера, проверяя тягу, спалили в камине несколько газет.

Эх, печники, мастера хреновы! Кто же так камины кладет? За внутренними дубовыми створками дверей строители не забыли смонтировать стальные раздвижные решетки. Окна изнутри закрывались надежными ставнями. Что поделаешь, пристрастие воров проникать в дома сквозь двери и окна на Руси известно давно. А вот о том, что можно залезть внутрь через каминную трубу, здесь не слышали, поскольку камины в России клали редко. Русская печь, кирпичная „голландка“, обтянутая железным листом буржуйка, наконец, — это грёво, способное противостоять сибирским морозам, а камин — заморская блажь, виртуальное свидетельство благосостояния значительно выше среднего. Жечь в доме огонь, весь жар которого улетает в трубу, — это возврат человека в чум, к удегейскому костру посреди жилья.

Камин — радость глазу, но тело в трескучий мороз не согреет. И потому никто не сообразил, что трубе нужна внутренняя решетка, потому как жерло дымохода — это прямой лаз с крыши в дом. Для умельца, вдохновленного желанием потрясти богатого хозяина, лучшего приглашения не придумаешь. Больше того, и решетка в трубе пригодна не всякая. Мало того, что ее клетки нельзя делать такими, чтобы в них могла протиснуться лихая голова. Не менее важно их заузить до такой степени, чтобы вниз не вкатилась граната-лимонка, потому как у каждого владельца дома-крепости всегда найдутся доброжелатели, остающиеся за крепостными стенами.

Макс в смысле куда-то забраться — парень не промах. Труба удобная, незаконченная. Руки о стенки, ноги в распор, и пошло движение!

Спустившись в очаг, который со стороны каминного зала прикрывал легкий расписной экран на ножках, Максим прислушался. Было тихо и темно, как у черта в желудке.

Выждав минуты две и не заметив ничего подозрительного, Макс включил фонарик. Пятно света скользнуло по плинтусам, очертило контуры комнаты. Ставни были плотно задраены, и бояться, что свет заметят снаружи, не приходилось.

Макс выбрался из камина. Чтобы не оставлять „пальчиков“, отодвинул экран ногой. Огляделся.

— Ёшь твою в корень! Вот как, оказывается, живет буржуазия! — Он-то, лопух, думал, что военком, судя по его даче, настоящий кит, а на поверку всего только ерш, не больше. До господина Хренасина ему пуп сорвать — не дотянется.

Вдоль одной из стен каминного зала стоял огромный застекленный шкаф. На полках фарфор — статуэтки, вазы, старинные чашки китайской работы, рядом с ними морские диковинные раковины и минералы разных цветов и с разным блеском. Будь Макс дураком, он бы этих камушков набрал в свой сидор и полез назад в трубу. Но он знал, что ищет и что будет брать в доме налогового чиновника.

Осторожно ступая по паласам, Макс прошел в гостиную. В свете, проникавшем в дом сквозь окна, шкаф, в котором хранились нэцке, призрачно мерцал до блеска протертыми стеклами.

Макс осмотрел место предстоявшей работы. Поправил на руках нитяные перчатки. Вздохнул и принялся за дело.

На все про все у него ушло четверть часа, и пять тяжелых гладко отполированных фигурок улеглись в глубоких карманах.

Обратный путь Макс проделал уверенно и легко. Шагал он через поле и все время улыбался. Пять фигурок — пять штук баксов. Первый же япошка с носом пыпочкой и узкими глазками, увидев товар, выложит ему без промедления кочан капусты. Нет, все же не надо жаться: жадность сгубила не одного фраера. Пять по пятьсот — уже две с половиной штуки. Хватит — во! Для начала, конечно. Ха-ха!

Кто и когда его вычислил, Макс так никогда и не узнал. Но события рухнули на него снежной лавиной, и все закрутилось в бешеном темпе.

Закон не всегда справедлив и не ко всем одинаково строг. В этом Макс смог убедиться на личном опыте.

Поначалу неотвратимость возмездия явилась Максу в виде огромного черного ботинка с толстой подмёткой, подбитой железной подковкой, со шнуровкой и высокими берцами.

Группа захвата ворвалась внутрь дачи военкома со стремительностью слонов, сметавших все на своем пути.

— Всем лежать!

Команду проорало несколько голосов зверских, и таких яростных, словно в помещении скрывалась банда головорезов.

Макс знал — это берут его.

Короткие тупорылые „калаши“ смотрели ему в глаза.

Команда „Ложись!“ предназначалась ему.

Макс как стоял, так и рухнул на спину.

И в тот же миг ботинок, большой и крепкий, с потертой подметкой и блестящей подковкой мелькнул перед глазами, и широкий носок врезал Максу под ребра. Боль пропорола тело, из груди вырвался утробный стон.

Завизжала тонко и протяжно мадам военкомша. Она видела, как ботинок влип в бок Макса и тело его, распростертое на полу, дернулось.

Это никак не вязалось с правами человека и демократическими свободами граждан России.

— Не надо! Не бейте!

— Молчать! — заорал свирепый голос.

— На живот! Ноги в стороны! — проорал команду второй.

И новый удар в бок тряхнул тело Макса.

Его увели к „воронку“ под усиленным конвоем. Уже через час в областном следственном изоляторе с тяжелым стуком открылась железная дверь камеры номер два. Аккуратный, но мощный пинок в поясницу вбил Макса внутрь бетонного узилища.

Дверь снова грохнула, отсекая темницу от света и мира.

На шконке — двухъярусных нарах — сидели трое.

На первом этаже два мужика с опухшими физиономиями — лысый с большой родинкой ото лба до макушки и сине-густым фингалом под левым глазом и другой — плюгавенький кривоносый с красным румпелем, который чья-то сильная рука свернула к правому плечу. На втором ярусе, свесив ноги вниз, устроился худолицый средних лет мужчина, не похожий ни на бомжа, ни на урку. Но Макс сразу понял: правит порядок в этой киче именно он.

— Так, — сказал худолицый, — еще один допрыгался.

Два других — лысый и кривоносый — угрюмо молчали.

— За что? — спросил худолицый, и Макс, стараясь держаться как можно бодрее, хотя настроение у него было по нулям, счел нужным ответить правду.

— А, мура! — В голосе Макса не звучало ни испуга, ни сожаления, ни раскаяния. — За кражу.

— Что же взял?

— Дачу потряс у фраера.

— Жалко, — сказал худолицый.

— Что жалко? — Макс не понял.

— А то, что меня там не было. Я бы тебя ухайдакал.

— За что? — спросил Макс и тут же, как ему показалось, нашел верный ответ: — За то, что попался?

— Нет, за то, что воруешь.

Макс отвесил челюсть: что, этот тип с крыши рухнул на нары или как? Сам сидит, парится, а кого-то еще осуждает. Надувшись, он прошел к шконке и сел.

Спал Макс на твердых досках, положив под ухо кулак. Рядом, то и дело заставляя просыпаться, храпел Лысый, а чуть дальше, издавая громкие звуки, похожие на небольшие взрывы, спал Кривоносый.

Утром дверь в обезьянник открылась, и мент-разводящий выкликнул:

— Борисов, на выход.

Худолицый поднялся и вышел.

— Кто он? — спросил Макс, обращаясь к соседям по камере.

— Фраер, — объяснил Лысый.

— А за что же припух?

— Сука. Двух деловых замочил. Я бы его руками порвал.

„Я бы порвал“ — прозвучало грозно, но почему он этого еще не сделал, хотя они уже двое суток сидели в одной камере, Лысый объяснять не стал. А ведь пытались. Об этом Макс узнал позже.

Два старых уголовника — не авторитеты, а так — ракло — средний слой криминала, возжелали сразу же показать фраеру Борисову, появившемуся в камере, где его место. И оба тут же оказались под нарами. Один с фонарем под глазом рухнул в нокаут. Второй согнулся пополам и встал на колени после прямого удара поддых.

Видимо, чего-то подобного дежурившие в изоляторе милиционеры ждали. Когда уголовники оказались на полу, дверь открылась, и внутрь вошел суровый сержант.

Посмотрел на Борисова, спросил:

— Помочь не надо?

Менты, как сказал Максу Лысый, относились к Борисову с нескрываемым сочувствием. Всем им в душе нравилось то, что он сделал, и если бы вопросы посадки и освобождения правонарушителей милиция могла решать простым большинством голосов, Борисов уже бы давно услыхал команду: „На выход, свободен!“

Борисов был местный, как еще говорили — свой, кержак. После школы попал в армию, под фанфары загремел в Афганистан отдавать интернациональный долг, который у кого-то там взяли советские лидеры Брежнев и Горбачев. Назанимали они, должно быть, много, потому как страна, куда запятили Борисова, была нищей, и выплачивать неведомый долг сержанту пришлось своей собственной кровью. Под Хостом в поганой дыре на востоке афганских гор он был тяжело ранен. Почти два года скитался по военным госпиталям, перенес три операции. Вернулся домой. Бедствовал. Поселился в деревне у бабушки. Начал хозяйствовать. Ишачил, как папа Карло. Поднял дом. Завел корову. Отрыл на участке пруд. Запустил рыбу. Выкрутился. Заимел деньги. И тогда у кого-то на Борисова вырос зуб. Его взяли на учет рэкетиры, считавшие, что после налоговых государственных органов вторыми могут снимать пенку с чужих доходов.

В один из дней к дому Борисова подкатил серебристый „мерседес“. Из него вылезли два амбала. Оба в коже, в кепариках, в темных очках — пижоны криминального мира.

За амбалами брел доходяга, которого наниматели в лучшем случае подобрали на вокзале, в худшем — откопали на свалке. На плече этот прозрачный и звонкий хмырь нёс штыковую лопату.

— Прывет! — сказал один из амбалов, увидев Борисова, который вышел на крыльцо. И объяснил: — Рэквизиция.

Хмырь с лопатой прошел к пруду и стал раскапывать запруду у канавы, по которой Борисов на зиму спускал свой водоем.

— Э, мужики. — Борисов после минутного оторо-пения пришел в себя. — Кончайте хреновничать!

— Тыхо! — прошипел амбал. — Сядь и смотри.

Борисов метнулся в дом, выскочил оттуда с охотничьим карабином в руках.

Амбалы таких фраеров, которые хватаются за оружие и пытаются пугать профессионалов, видели и не боялись.

— Опусти пушку, — амбал не повышал голоса. Отдаваемые таким тоном приказы на слабонервных действуют сильнее, нежели крик.

— Убирайтесь! — сказал Борисов. Он тоже не переходил на крик. — Ну, пошли! Не уйдете, положу всех троих.

— Ах, ты!.. Кому угрожаешь?

Оба амбала синхронно, видимо, дрессировал их один наставник, выверенным движением откинули полы кожанок, потянулись за пистолетами. Хотели они попугать или рискнули бы выстрелить, выяснять Борисов не стал. Что-что, а стрелять он умел. Советская армия научила. Два выстрела слились в один. Оба амбала легли как подрезанные. Хмырь, наблюдавший за происходившим, отшвырнул лопату, как горный козел, перепрыгнул через штакетник и умотал в неизвестном направлении.

Когда приехала милиция, тела амбалов уже остыли, и пистолеты из их пальцев пришлось выдирать силой.

Хмыря, бросившего лопату, найти не удалось. Фора, которую тому дала милиция поздним прибытием, позволила ему бесследно исчезнуть с места побоища.

В одном из убитых боевиков опознали Вову Ляпина, который находился во всероссийском розыске за убийство двух милиционеров. Начальник уголовного розыска лично препроводил Борисова в город в следственный изолятор, при прощании пожал арестанту руку и сказал:

— Ты не сделал ошибок. Долго я тебе сидеть не дам. Главное, держись у следователя спокойно…

Борисов вернулся в камеру часа через два. Оглядел сидельцев.

— Не выпустили? А ты, пацан, привыкай. Быть бычку на веревочке. Сгниешь ты в зоне, если за ум не возьмешься.

— И что? — Макс придал голосу веселость, а виду бодрость, мол, для него отсидка — обычная трын-трава. — Какая разница, где жить? Все мы в зоне, только кто-то по одну сторону колючки, кто-то по другую. А конец у всех один. Никто от смерти уйти не сумеет.

Борисов приставил палец к виску и покрутил им, словно собирался просверлить голову.

— Сам придумал или у кого-то сдул?

— Сам.

— Это хорошо. Про смерть ты очень точно сказал.

А умирать тебе хоть раз самому приходилось?

— Какая разница? Смерть никого не помилует.

— Что ты все о смерти? Человек рождается, чтобы жить. Ты в это вдумайся. А жизнь не просто возможность жрать и пить. Должно быть в руках дело, которое держит тебя на земле.

— Дело, дело, — буркнул Макс. — А что может быть лучше — лежать на берегу, на песочке, на солнышке. Клёво.

— И надолго тебя хватит?

— Хоть насколько.

— Тогда ты тюлень. Неужели других желаний нет?

— Почему? Жрать могу, пить. Черная икра. Шампанское.

— Где будешь брать деньги?

— А где их берут? Возьму, у кого они есть.

— Думаешь, если один раз нажрался черной икры до отрыжки и посидел вечерок в ресторане, то за это стоит потом просидеть десять лет за колючкой? Ну, дурак!

Макс промолчал.

— Не можешь ответить, тогда не выступай. Тебе забили мозги булдой вот такие недоноски, как эти два дуролома. Они же другой жизни не знают, кроме как в зоне. Отсидят срок, выскочат, побегают месячишко на воле и опять в клетку. Им больше податься некуда. А ты? Для начала тебе влепят года два-три. Возможно, условно. Но ты поймешь так, что наказания бояться незачем. Суд не так страшен, как его малюют. В другой раз скачок спланируешь поумнее. Возьмешь деньгу. Тебе это сойдет с рук. Опять продолжишь. И сядешь на баланду. Уже не на два и не на три календаря…

— Пусть сяду. — Максу изрядно надоело слушать нравоучения, но заткнуть рот мужику, их произносившему, силой он не мог. Приходилось отбиваться словами. — Зато как говорят? Лучше год питаться свежей кровью, чем сто лет падалью.

— Во-во! Прекрасный аргумент! Кладет дураков наповал. Давай, расскажи, сколько дней ты ел в три глотки после того как пощипал чужую дачу? Насколько я слыхал, и бегал ты всего сутки, а на вторые тебя взяли. Сейчас сидишь тут и глотаешь даже не падаль, а дерьмо. Теперь посмотри на этого лысого придурка. Он свою жизнь утопил в дерьме и потому никогда тебе не признается, что испытывает сожаление. А ты с такими взглядами как сядешь, так и не встанешь.

Борисов не угадал. Пытался предугадать, да не знал расклада козырей в колодах судьбы…

Армия демократической России — прекрасная кормушка для тех, кто обворовывает ее казну и склады изнутри, поскольку имеет право их охранять, а также снаружи, если ему дано право решать, кому предстоит безвозмездно служить в солдатах для людей, которые в это время приумножают свои богатства и капиталы.

Прокурор области Никонов не хотел, чтобы его любимое чадо — сын-лоботряс Савелий встал в строй рядом с оборванцами и взял в руки оружие. Не дворянское это дело в современной России.

Военком области полковник Серенко имел право решать, кого нужно поставить в строй, а кого помиловать, освободить от неприятной повинности служить под началом его высокопревосходительства первого маршала России.

Желание одного государственного мужа и возможности другого соединились в одной точке, которая называлась Максимом Чикиным. Мелкая блошка, пытавшаяся напиться крови регионального олигарха, получила амнистию. Только что возбужденное уголовное дело тихо прикрыли. В военкомате в анкету призывника вписали, что к уголовной ответственности он не привлекался, и это открыло путь для карьеры Макса во внутренних войсках. Ведь послужи он Отечеству целый год, наверное, стал бы ефрейтором. А ефрейтор — это уже ого-го! — старший солдат — подумать только!

В тот же день военком вызвал майора, готовившего команды призывников, и отдал приказ отправить Максима Чикина по первой же заявке из войск.

— У нас готова команда в отдельную бригаду МВД.

— Туда его и гоните.

— У него записан привод. В МВД таких не берут.

— Да зачеркните вы эту запись. Пусть едет чистым.

— Есть, товарищ полковник.

Майорам тоже хочется жить спокойно и тихо.

Инспектор отдела по делам несовершеннолетних, капитан Марина Васильевна Дьякова, в прошлом педагог-психолог, начала обход микрорайона, в котором жил и учился Максим Чикин. Как в любом замкнутом мирке, здесь все знали всех. О Максе, Максимке, Мак-сюте, как здесь называли Чикина, люди, прожившие в этих местах не один год, могли рассказать многое. Потому особых усилий Дьяковой затрачивать не пришлось. Она подсаживалась к женщинам — к старухам, коротавшим пенсионные дни от одного дня выплаты до другого; к домохозяйкам средних лет, у которых работу отнял крах местной промышленности, и заводила с ними беседы. В первую очередь Дьяковой предстояло установить места, куда в случае появления в Красноборске в поисках убежища направит стопы дезертир. А укрыться в поселке было совсем нетрудно. Отношения местного населения и властей здесь с давних пор существовали особые.

Поблизости от Красноборска в течение полувека располагались три концентрационных лагеря для политзаключенных и уголовников. Как и положено, в официальных документах на изысканном бюрократическом языке эти лагеря именовались лесными исправительно-трудовыми учреждениями, или еще проще — леспромхозами. Кого за время своего существования эти учреждения исправили, не может вспомнить никто, но дров и судеб они наломали немало.

Близость лагерей к поселку сохранилась в памяти старожилов и языке жителей. В Красноборске мало кто говорил по-русски нормально. Даже председатель поселкового совета, принимая по графику трудящихся, мог сказать надоевшему ему посетителю: „Кончай базлать! Встану, начищу хрюкало — и хорэ“. Тетя Матрена, продавщица из сельпо, на ценнике ботинок написала „Коцы новые“. И никто не спросил, что такое „коцы“.

Здесь даже географию рассматривали через колючую проволоку. Отчего, например, появилось на карте название Кемь? Да потому, что еще Петр Первый, подписывая приговор кому-то из своих недругов, начертал „Сослать К.Е.М“. Царь имел в виду, что беднягу надо загнать к едрене матери, но в скорописи сократил слова до трех букв. Те, кому положено исполнять повеления, стали думать: где же эта „КЕМ“? Не вспомнили. И тогда решили назвать один из удаленных от Петербурга карельских поселков „Кемь“, чтобы ссылать туда тех, кому император определил тот же загадочный маршрут.

Что такое Омск? В Красноборске объясняли, что это Отдаленное Место Ссылки Каторжан.

Томск — чуть посложнее: Таежное Отдаленное Место Ссылки Каторжан.

Короче, все объяснимо, все понятно, если найти верную точку зрения и знать, с кем и как говорить. Если для одних нож — это нож, то в Красноборске — перо. Для кого-то брюки, а для красноборского обывателя — шкарята. На все здесь были свои слова, чтобы отличать политического Рабиновича от делового Ивана.

Первым делом Дьякова встретилась с местным участковым старшим лейтенантом Ступиным. Поставила его в известность о происшедшем, спросила, где в Красноборске может укрыться преступник.

— Адресов много, — подумав, сказал участковый, — тут у меня этой шпаны, как тараканов. В каждом бараке — туча. Раньше на них все же управа имелась. А теперь? Так что ежели этот Чика здесь появится, может год кантоваться, и мы не узнаем.

Участковый всем видом утверждал свое нежелание ввязываться в поиск дезертира. Его, должно быть, в тот момент мучила другая забота. Судя по малиновому цвету лица и грустному выражению глаз, старший лейтенант с вечера перебрал, ночь промаялся в муках, а теперь размышлял, где бы чекалдыкнуть стаканчик, чтобы подлечиться от похмелюги. Варить с ним кашу смысла не имелось, ее бы все равно пришлось переваривать заново.

Распрощавшись, Дьякова пошла на поиск сама. У самого входа в опорный пункт милиции встретила старуху. Поздоровалась и спросила:

— Вы не знаете, где живет семья Чикиных?

— Хто? — спросила старуха и машинально поправила седую прядь волос, подоткнув ее под белую косынку. — Чикины? — И вдруг до нее дошло: — Так это ж Крыса, а я сразу и в толк не взяла. Тады вон тот барак. Там и спроси Крысу.

Дьякова прошла к серому одноэтажному дому, который время безжалостно перекосило и скособочило: линия окон тянулась вдоль фасада не по ровной линии, а была волнообразной — один проем выше, второй еще выше, а третий снова оказывался внизу. Ко всему барак изрядно просел, и вход в него располагался в яме, куда вели две ступеньки. Яму отрыли, чтобы можно было открывать и закрывать наружную дверь.

Внутри барака от входа до дальнего края, где подслеповато светилось грязное окно, тянулся коридор. Вдоль него выстроилась череда одинаковых, окрашенных в грязно-коричневый цвет дверей.

Найдя нужную, Дьякова постучала. Было слышно, что в комнате кто-то находился, но ответа не последовало.

Дьякова постучала вновь с тем же результатом. Тогда она толкнула дверь, и та открылась.

Женщина с седыми сальными патлами, свисавшими на плечи, сидела на пружинной кровати с грязным матрасом, который не покрывала ни простыня, ни одеяло. Поставив локти на худые колени, она курила.

Когда Дьякова вошла, женщина бросила на нее быстрый взгляд, но не произнесла ни слова. Тут же отвернулась и продолжала сосредоточенно курить.

Дьякова осмотрела комнату. Колченогий стол. Грязная старая клеенка. Пустые немытые тарелки грудой. Саму комнату густо пропитал запах застарелой мочи.

— Вы Чикина?

— Ну, допустим, я. Чо тебе надо?

— Максим Чикин ваш сын? Мы его ищем.

— Надо, значит, ищите.

— Он совершил преступление. Убил людей. Украл деньги.

— Много денег? — В глазах женщины блеснул живой огонек интереса.

— Много. Двух человек.

— Значит, так надо было. Это хорошо.

Дьякова пропустила слова мимо ушей.

— Он может здесь появиться?

— Ты чо? Он без денег здесь не бывал. А уж с деньгами…

— Где ваш муж?

— Мой?! — женщина, казалось, протрезвела. — Ты это всерьез?

— Конечно.

— Сдох он. Сучок проклятый.

— Может, вы проедете со мной? Мы запишем на пленку ваше обращение к сыну. Вы попросите, чтобы он сдался, если его найдут.

— Зачем?

— Если он будет сопротивляться, его могут убить.

— Это хорошо. Давно пора.

Было ясно, что разговаривать с Чикиной дальше не имело смысла. Дьякова с ней распрощалась.

Вышла из барака. Огляделась.

Посреди двора между двумя домами располагалась широкая площадка, утоптанная настолько прочно, что даже осенние дожди должны были лить неделю, чтобы ее расквасить. Когда-то здесь была песочница для детей, стояли качели. Дети выросли, а новых в Красноборске заводить никто не спешил. Растить безработных, бомжей и солдат для новой России люди не собирались. Теперь на детской площадке вокруг стола, сколоченного из толстых струганых досок, собирались мужики-доминошники. С утра до вечера площадку оглашал громкий стук. Руки, привыкшие к лопатам, топорам и пилам, лупцевали стол игровыми костями, часто сопровождая удары полновесным матом.

Отдельно от доминошников под чахлым вязом на длинной скамейке, как скворцы на проводе, сидели старушки. Сидели днями и вили бесконечную нить разговоров об одном и том же.

К этой скамье и подошла Дьякова.

Шесть пар глаз — подслеповатых и зорких, любопытных и настороженных, уставились на нее.

— Добрый вам день, — сказала Дьякова.

— А он такой? — Худая бабуля с землисто-серым лицом посмотрела на нее маленькими сверлящими глазками. Другие женщины молча кивнули. Стало ясно — для тех, кто здесь сидел, день добрым не был.

— Можно с вами присесть? — спросила Дьякова и, не ожидая приглашения, опустилась на край лавочки. — Я из милиции.

Лица бабулек стали еще более постными. Заявление, сделанное гостьей, они воспринимали так, как его бы восприняли богомолки, к которым присоединилась новенькая и сказала: „Я к вам от Сатаны“. В Красноборске не было таких, кто бы всю жизнь просуществовал в ладу с законом. А если ты грешен, то выгоднее дружить с попом, отпускающим любые грехи от имени Господа Бога, чем с ментом, который во всем ищет статью Уголовного кодекса. Даже для своего участкового Ступина не делалось исключений. Все знали и видели, что страж закона почти каждый день на бровях, что делит ложе сразу с Нюркой Квасниковой и Аннушкой Жировой, что берет за просто так сигареты в частном киоске Капы Латыповой, но разве при этом он перестает быть ментом?

Дьякова не сразу завела разговор об интересовавшем ее деле. Сперва рассказала старушкам кое-какие сплетни из жизни областного города: кто с кем развелся, кто кого убил, кого поймали за взятки. Обо всем этом писалось в газетах, но бабушки уже давно ничего не читали и новости воспринимали с видимым интересом, выслушав, сочувственно охали. Потому, когда Дьякова спросила, была ли у Максима Чикина в Красноборске подружка, ей в два голоса сразу ответили:

— Ишшо кака была. Галочка Расторгуева. Мадам фик-фок на один бок.

Все знает Господь о людях, куда больше знают — городские кумушки. Ничто не укроется от их зорких глаз.

Галина Федоровна Расторгуева заведовала детским садом трикотажной фабрики. Это была хозяйственная энергичная женщина, у которой все горело в руках. К тридцати пяти годам она уже пережила двух мужей, которых, как говорили злые языки, „заморила любовью“.

То, что такое было вполне возможно, подтверждал сам вид Галины Федоровны — худая женщина с непропорционально великой грудью, узкими бедрами, она передвигалась вихлястой, разболтанной походкой, такой, что казалось, будто каждая часть ее тела живет самостоятельно.

Галина Федоровна жила в стандартной пятиэтажке в однокомнатной квартире на втором этаже. Дьякова нажала звонок, и в глубине квартиры что-то невнятно прощебетало. Вскоре открылась дверь, и на пороге возникла дама в желтом халате, расшитом яркими жар-птицами. О далеко немолодом возрасте хозяйки квартиры лучше всего свидетельствовала кожа на шее — дряблая и морщинистая, как у черепахи.

Разговор у Дьяковой с Галиной Федоровной не сложился. Та выслушала рассказ о преступлении, совершенном Максимом Чикиным, в полном молчании, сурово поджав губы. Когда же пришел ее черед говорить, стало ясно — Расторгуева человек властный, волевой и каждое свое слово вбивает как гвоздь, считая, что именно на нем держится правда.

— Я мало верю в то, что вы рассказали. Если на то пошло, Максика знаю с детского сада. Он мальчик спокойный и на такое не мог пойти.

— Пошел.

— Отвергаю.

— Но это факт.

— Пусть отвечают за все те, кто парня испортил. Нынешняя армия — банда хулиганов, а все начальники — воры. Лично я никогда своего сына не отдала бы в их руки.

— У вас есть сын?

— Я сказала „если бы“.

— Как вы думаете, к кому Чикин зайдет искать укрытия, если появится в поселке?

— Не хочу даже гадать. Пусть за все отвечают те, кто его испортил.

Хотя от Расторгуевой Дьякова ушла ни с чем, она уже знала, где в Красноборске логичнее всего ждать появления убийцы и дезертира.

Воспоминания — груз, который каждый человек тащит с собой до конца жизни. И никакими усилиями сбросить его с плеч или хоть немного облегчить людям не удается.

Макс шел, стараясь как можно быстрее уйти от опасных для него мест. Но чем дальше он уходил, тем сильнее его одолевала усталость. Действовал известный психологический парадокс, когда одно и то же расстояние кажется более длинным и утомительным, если маршрут тебе не знаком, и сокращается в случаях, когда он пройден тобой хотя бы один раз.

Ко всему вместе с обострявшимся чувством голода портилось настроение, и в голову приходили мрачные мысли.

Нередко случается, что в запале азарта человек, никогда не нырявший с вышки, вдруг лихо взбирается на десятиметровую высоту, смело подходит к краю платформы, смотрит вниз и тут начинает понимать, что только моча, ударившая в голову, заставила его совершить необъяснимую глупость. И, проклиная себя, он думает: на хрена мне все это было нужно?

Предприятие, которое Максу поначалу казалось простым и легко исполнимым, оборачивалось стороной, которая теперь выглядела труднопреодолимым препятствием, а расстояние, измеренное по топографической карте, оказывалось несоизмеримым с тем, что надо было пройти по местности. Знать бы заранее, что все так пойдет, Макс сто раз подумал бы — рисковать или нет. А вот теперь, когда все сделано, путь к возврату ему отрезан. Раскаяние не поможет. Прощения никто не даст.

Как битый пес, легко догадывающийся, кто из встречных может дать ему пинка по ребрам, Макс безошибочно угадывал, встречи с кем ему надо бояться особо. Этим человеком был Леонид Андреевич Гусь.

Прапорщика Гуся Макс не любил и побаивался. Они столкнулись в первый же день, когда Макс появился в строю новобранцев. Он стоял в середине шеренги, такой же, как и все остальные, пятнистый — в зеленом камуфляже, забрызганном коричневыми кляксами; в казенных, как и у других, ботинках, но взгляд Гуся сразу обнаружил слабое место строя, как опытный кузнец находит в цепи слабое звено, которое готово треснуть первым и разомкнуть всю цепь.

Один шаг — и Гусь остановился перед Максом. С минуту его разглядывал, зафиксировал взгляд на двух сережках в левом ухе, отметил глубоко таившуюся в глазах и плохо скрываемую наглость.

Заскорузлый палец с засохшей болячкой на суставе и квадратным толстым ногтем воткнулся в грудь Макса. Воткнулся довольно сильно, но главное с железной неотвратимостью.

— Кто?

— Чикин, — ответил Макс, стараясь всем видом походить на солдата, которому не страшна даже война.

— Звание? — Гусь спрашивал со вкрадчивостью, которая в любое время могла обратиться в рык. — Разгильдяй или рядовой?

— Рядовой Чикин, — поправился Макс, преодолев естественное отвращение к необходимости считать себя рядовым. В стае таких вот большеухих и смущенных новой обстановкой ребят, в которую его затолкала непреодолимая сила воинской повинности, быть рядовым он не собирался. Рядовые — это бараны. Скотинка, которую готовят на убой. Он — молодой волчонок.

Тем не менее Макс сразу понял: если кто и помешает ему занять доминирующее место в стаде — называется оно отделением, взводом или ротой, так это не его сослуживцы, а прапорщик-монумент с тихим голосом проповедника секты истинных христиан.

Один такой тип подходил к нему в городе. Вежливым и вкрадчивым голосом спросил: „Что вы знаете о загробной жизни?“ Макс взглянул на него с изумлением, но быстро опомнился. Вынул из кармана нож-бабочку харбинской работы, купленный на толчке у челнока-китайца, блеснул лезвием.

— Счас я туда тебя отправлю, потом ты вернешься и все мне расскажешь.

Молодой миссионер побледнел, стушевался, на умный лоб высыпали капельки пота. Он, должно быть, знал о загробной жизни нечто такое, что воспользоваться шансом ее заполучить не спешил.

Всем нутром Макс чуял: с прапорщиком такой финт не пройдет. Покажи ему кто-то нож-бабочку, то уже через секунду лезвие отлетит в сторону вместе с граб-кой, его державшей. Об этом убедительно говорил не только краповый берет на голове прапора, но и его напряженная мускулистая фигура. Было абсолютно ясно: под такого лучше не попадать.

Гусь ничего не запрещал, не повышал голоса на рядового Чикина, но тот после команды „Разойдись“ сам снял сережки, едва не выдрав их из ушей вместе с мочками.

Макс верил, что именно прапорщик пойдет по его следу и будет гнаться за ним, сколько бы это ни потребовало сил и времени…

Стискивая зубы, ругаясь и злясь, Макс шел и на второй день к полудню вышел к Заманихинским болотам. На карте их зона, обозначенная синими тонкими штрихами, уходила на северо-восток за верхний обрез листа.

По пути он набил карманы куртки кедровыми орешками, жевал их не переставая, чтобы забить чувство голода. Однако избалованное кашами солдатское брюхо все время требовало более плотного наполнителя. Поэтому желание приложиться к тушенке непрерывно боролось в душе с сознанием, что этого делать нельзя. Сознание, подкрепленное волевым усилием, пока побеждало.

От болот Макс повернул на северо-восток и уже к вечеру вышел в горную местность. Тайга здесь расползлась по увалам. Идти стало еще труднее…

Макс стал подумывать, где устроиться на ночлег, когда за темным массивом орешника заметил нечто большое, черное. Спрятался за стволом сосны, встал на колено, изготовил автомат. Ничего подозрительного заметно не было. Только мирный ветер равномерно шелестел в вершинах сосен.

Макс вгляделся получше и понял — в кустах затаилась избушка. Добротная охотничья берлога, сделанная из накатника и изрядно потемневшая от времени. На ее стенах зелеными проплешинами расселился густой таежный мох.

Долго думать не приходилось. Сюда, в лесную глушь, телефонов не проведено. Даже если в избушке кто-то живет, о том, что его, Чикина, ловят — в этом Макс нисколько не сомневался, — никто знать не знает. Впрочем, если и знают, то человек с автоматом способен решить проблему очень просто, как он решил ее в штабе полка, где сделать это было труднее, чем здесь, в глухой тайге. Безнаказанность всегда рождает самоуверенность и питает наглость.

Осторожно передвигаясь от дерева к дереву, Макс приблизился к домику. Несколько минут наблюдал за ним, но снова ничего сулившего опасность не обнаружил. Тогда он подошел к двери. Толкнул ее левой рукой, правой изготовив автомат к стрельбе. Щадить обитателей лесной избушки, сколько бы их там ни находилось, в его намерения не входило. Тот, кто мог догадаться о его маршруте, терял право на жизнь. Убив одного, можно ухлопать еще целый десяток без какого-либо усложнения своих отношений с новым российским законом, который отменил смертную казнь. Демократия тем и прекрасна, что государство лишило себя права посягать на жизнь преступника. Это диктатуры не боятся выглядеть жестокими. Демократия вынуждена сохранять человеческое улыбающееся лицо, даже если оно у нее в собственной крови.

Дверь не открылась и даже не дрогнула.

Макс дал толстым серым плахам пинка. Дерево глухо загудело.

— Эй, кто там есть?!

Изнутри никто не подал голоса, не ответил. Значит, в доме никого не было. Законы охотничьего гостеприимства, насколько знал Максим, обязывали приютить одинокого путника, блуждавшего по тайге.

Тогда, обозленный неудачей, чтобы дать себе хоть какую-то разрядку, Макс полоснул по двери короткой очередью. Пять выбоин легли поперек темных плах белым рваным многоточием. В стороны полетела мелкая смолистая щепа. Однако одолеть деревянную твердь, пробить плахи насквозь автомату оказалось не под силу.

— Зараза!

Макс в очередной раз пнул дверь, надеясь на то, что она вдруг подастся. Дверь даже не дрогнула.

И почти сразу за пинком со стороны из-за деревьев громким ударом жахнул выстрел, и звук его эхом пронесся над лесом. Пуля, пущенная неизвестной рукой, попала в приклад автомата. Резкий удар ожег ладони. Макс непроизвольно отшвырнул „акашку“ и пузом упал на землю.

Уже лежа, он понял, что произошло, и вдруг испугался. Сердце задрожало. Спина взмокла. Руки затряслись.

Оказалось, что когда стреляешь в других, зная, что в тебя самого пульнуть никто не может, в душе теплой волной плещется будоражащее чувство собственного превосходства над остальными. Чувство, надо сказать, приятное.

Макс до армии прыгал в реку с двадцатиметрового железнодорожного моста. Таких смельчаков в поселке было всего трое. Остальные из пятнадцати одногодков, кучковавшихся вокруг Макса, не могли преодолеть в себе парализующее чувство страха.

Впрочем, и сам Макс всякий раз, когда становился на край клепаной железной балки, должен был делать немалое усилие, заставляя себя ступить в пустоту. Дыхание перед прыжком учащалось, сердце усиленно билось. Зато в миг, когда он преодолевал оцепенение, сковывавшее мышцы, и „солдатиком“ бросался вниз, все струны души звенели от восторга.

Воздух упруго обжимал тело, летевшее вниз. Ветер свистел в ушах. Сердце сжималось, рот раскрывался, и трудно было сдержать победный клич, рвавшийся из горла.

Потом удар ногами о воду и вдохновляющее чувство освобождения от всего сразу — от страха, опасности, от будоражащей неопределенности свободного полета, захлестывало радостью.

Лежа на мягкой подложке из старой хвои, Макс протянул руку к автомату, подвинул его к себе, подхватил и стал отползать в сторону, к кустам.

Больше в него не стреляли.

Убравшись подальше от избушки, Макс осмотрел автомат. Пуля, судя по всему, достаточно крупного калибра, пробила приклад насквозь. С одной стороны, отверстие было ровным с округлыми краями, с другой — свинец вырвал огромный кусок дерева, и из образовавшегося кратера торчали острые щепки.

Ползком Макс преодолел еще метров пятьдесят, потом вскочил, встал за дерево и отдышался. После этого поспешил уйти подальше от опасного места.

Макс понимал, что стреляли в него потому, что он вмазал в дверь избушки автоматную очередь. Таким образом, ответ на вопрос „почему?“ у него был, но кто произвел выстрел, а затем не стал его повторять, он так никогда и не узнал.

На ночлег дезертир устроился в глубокой расселине между двух обомшелых камней. Сюда не задувал ветер, а в случае, если бы кто-то захотел приблизиться к убежищу, он услышал бы треск веток, которыми завалил проход.

К утру холод пробрал Макса до костей. Заснуть удалось часа на два, не больше. Потом начал трясти озноб. Макс встал и чуть не рухнул — ноги не держали, по ним бегали злые колючие мурашки. Он сел и стал энергично растирать голени. Несколько полегчало. Но настроение лучше не сделалось.

Только сейчас к Максу пришло понимание того, что он совершил величайшую глупость. Такое трудно было признать, потому как собственные ошибки никому не кажутся роковыми.

Состояние Макса было таким, что он сейчас мог бы даже вернуться в бригаду, склонить повинную голову, если бы не понимал, что прощения ему не будет…

Сержанты, которых Гусь назначил добровольцами, в опасную погоню не рвались и даже не скрывали этого. Гусь это понял сразу.

— Оно понятно, товарищ прапорщик, — сказал Борис Караваев, едва они двинулись в путь, — вам этот Чикин поперек горла встал, потому что гробанул офицерскую кассу. Вам уже сколько не платили? Три месяца?

— Борис, ты не прав. — Гусь понял, что с первых шагов экспедиции обострять с сержантами отношения не в его интересах. — Ежели бы все упиралось в деньги, то я бы и с кровати не слез. Деньги искать — дело милиции. Но этот сученыш людей поубивал.

— Пусть бы и сейчас им милиция занималась.

— Нет, в таком деле я никому довериться не могу. Они его, конечно, словят, а вот толк какой?

— Что поделаешь, правосудие…

— Правосудие? Нет, сынок. Правосудие, когда суд правый. Не по политике, а по совести. Нам до такого не дожить. Наши государственные паханы думают не о народе, а о своем заграничном авторитете. Боятся, что о них не так подумают в Европе. В Штатах смертная казнь есть, но ни один английский лорд не гавкнет против. А на нас можно. Подумай, подонок убил человека. Даже двух, трех, а то и больше. Ему от силы приварят пятнадцать лет отсидки. Он напишет письмо в Москву. Там есть добрый дядя писатель Пришлепкин. Так, по-моему. Он добьется для подонка если не полного помилования, то срок скостит.

— Может, так и нужно? Считается, что у государства нет права отбирать у людей жизнь.

— Кончай, Гмыза. Не трави душу. Что значит у государства нет права отбирать у людей жизнь? Мы говорим не о людях, а о подонках. В то же время меня два раза направляли в Чечню. Как говорят, в горячую точку. С отсроченным смертным приговором. И ни у одной собаки не мелькнуло мысли, как можно распоряжаться моей и моих товарищей жизнями, если у государства нет права ее отбирать? Сегодня в Чечне убивают по пять-шесть солдат в день. Это можно, да? А вот шлепнуть преступника нельзя. Это негуманно. Да пошли они все… Короче, сынок, общество должно знать: цена загубленной по умыслу жизни — другая жизнь. Ты ее забрал у кого-то, пожалуйста, отдай свою.

— Это вы так говорите, поскольку вашего друга убили.

— Капитана Буркова?

— Нет, прапорщика Щербо, — уточнил Караваев.

— И опять, Борис, ты не прав. Убили моих сослуживцев, а потому неважно, были они моими друзьями или нет. Думаешь, если бы несчастье случилось с тобой, я бы не рванулся этого поганца искать?

— Что, в самом деле пошли бы?

Караваев над такой возможностью не думал и объяснение Гуся воспринял как неожиданное откровение.

Прапорщик посмотрел на сержанта пристально.

— Я тебе давал основания сомневаться во мне?

— Не…

Тем не менее после такого разговора Гусь счел необходимым укрепить в своих спутниках решимость более сильными стимулами.

— Догоним, поймаем, — сказал он раздумчиво, — всем вам выйдет награда.

Рогоза с улыбочкой, которую в другое время Гусь запросто стер бы с его лица словами, вроде „зубы не скалить, а чистить нужно“, спросил:

— Что, получим медали?

— Больше.

— Сделают нас героями России? — тут же подначил Гмыза.

— Больше.

— Что же? — Теперь Рогоза всерьез стал теряться в догадках.

— Я вас всех троих подведу под досрочный дембель.

— Честно? — Гмыза посмотрел на прапорщика испытующе.

— Был бы верующим — перекрестился.

— А вы без веры…

— Не, ребята, грешить не стану. А вот честное пионерское дам. Как вернемся — иду к комбригу.

— Ну-у, — скептически протянул Караваев, — так он нас и отпустит.

— Будьте уверены, я петушиное слово знаю. Ни дня держать не станет.

— Забито, — сказал Рогоза, — лично я прапорщику верю. Он не трепач…

Гусь гнал свой отряд ускоренным шагом. Сам он шел впереди уверенно и размашисто. За ним, поругиваясь про себя, поспешали сержанты.

Каждые полтора часа Гусь устраивал привал, разрешая подчиненным разуваться, разводить костер, сушить носки, пить воду, курить и слегка перекусывать.

Сам в такие минуты заводил разговоры „за жизнь“, считая, что понимание обстановки в стране и в мире помогает людям относиться к своей службе с большей сознательностью.

— Не, мужики, что ни говори, а живем мы в бардаке, — этот тезис Гусь кинул в сержантские массы на первом же привале. — В обществе никакой дисциплины строя. Ведь если прикинуть, то большинство из гражданских служило в армии, а толку что? Повсюду разброд и шатание. — Гусь помолчал, пережевывая сухарь. — Ладно, ничего, допрыгаются. Допечет народ бардак и захочется диктатуры. Призовут к власти стареющего генерала, он вам, ланцепупам, порядок быстренько наведет.

Рогоза усмехнулся. Он представил президентом прапорщика Гуся: „Россия, равняйсь! Смирно! И не шевелись!“

Гусь заметил усмешку, хотя она скользнула по губам сержанта как одинокая тучка, на миг закрывавшая солнце.

— Чо лыбишься, Рогоза?

— Так просто, товарищ прапорщик, — одна мысля пришла в голову.

— И какая она?

— Усомнился, что наш народ обрадуется дисциплине строя.

— А кто его будет спрашивать, наш народ?

— Как же иначе? — осторожно высказал сомнение Караваев. — Ведь демократия…

— А вот так, милый, и будет. Демократия — это соблюдение прав и обязанностей. С правами у нас все в порядке. Их каждый знает. А выполнять обязанности заставит дисциплина.

— Каким образом? — спросил Гмыза.

— Самым обычным. Так сказать, методом публичного убеждения. Допустим, электрички ходят набитые, а пассажиров с билетами — раз-два — и обчелся.

Такой поезд остановят на перегоне. Команда: все на выход с предъявлением билетов. Билета нет? Налево. Есть? Возвернись в вагон. Потом всех „зайцев“ под автоматы…

— Товарищ прапорщик, — Гмыза смотрел на Гуся, не понимая, шутит тот или говорит всерьез, — так там же тысяча людей будет, не меньше…

— И что? Положишь тыщу, убедишь миллион. Что такое тыща? Да за месяц в стране на автодорогах погибает больше. По собственной воле. Зато других убедит до конца дней, что ездить надо с билетом.

— Ну, вы даете! — охнул Рогоза с возмущением.

— Ради себя, что ли? — Гусь реагировал спокойно. — Только ради пользы общества.

— Может, обществу это и не надо, — высказал сомнение Караваев.

— Кто его об этом будет спрашивать? Ты вот сам до армии знал, что тебе надо?

— Знал.

— И что?

— Что мне армия до фени. И без нее прожил бы.

Сержанты сдержанно засмеялись. С одной стороны, это была правда, с другой — она могла разозлить Гуся, который, как и все крупные начальники, правду любил не очень чтобы. Но Гусь не рассердился.

— Любить и защищать родину — священный долг.

— Ну уж нет! — Караваев на такие штучки не покупался. — Любить место, где вылупился на свет, еще можно. А вот защищать надо ту землю, на которой тебе жить хорошо.

— Не стану спорить. Но все же тебе армия кое-что дала. Разве не так?

— Что именно?

— Скажи, ты до армии обувь сам себе чистил?

— Не-е…

— Вот и разница. Попал в строй, тебя научили пользоваться ваксой и щеткой, и стал ты человеком. Разве не так? А теперь возьмите поганца Чикина. Я ему сколько раз делал замечание за грязную обувь? Тысячу или две? Он не воспринял. Вот это все и вылилось в преступление. Перестрелял товарищей. Как его действия объяснить иначе? Все, ребята. — Гусь встал и потянулся. — Пошли. За мной, бегом марш!

На топографических картах обозначено многое: высоты, дороги, тропинки, овраги, болота, реки, колодцы, населенные пункты, даже отдельные дома, если карта мелкомасштабная. И все равно на бумаге не удается отразить многое, что привносят в действительность каждый день, новый месяц и год.

Не было, например, на карте, которой пользовался Гусь, точки, а рядом с ней поясняющей надписи „Федотыч“. Между тем такую пометку сделать не мешало бы.

Пройденное за день расстояние Гусь определял по шагомеру: ширина шага где-то около семидесяти сантиметров, они сделали за день сорок три тысячи шагов, значит, пройдено порядка тридцати километров. По тайге, буеракам, через кусты и бурелом — это совсем немало.

Гусь начал искать удобное место, чтобы устроиться на ночлег, когда за темным массивом орешника заметил избушку, затаившуюся на краю оврага. Это была типичная охотничья берлога, сложенная из добротных бревен. Она стояла на этом месте не первый год, о чем свидетельствовали стены, изрядно подчерненные временем.

Оставив сержантов на некотором удалении от домика, Гусь пошел к нему. Остановился возле массивной двери. Обратил внимание на белые раны, оставленные на плахах пулями. Поднял щепку, лежавшую у порога. Понюхал. Щепка пахла свежей смолой, и значит, ее выбили из двери недавно. Мелькнула тревожная мысль: неужели пробегавший мимо Чикин и здесь оставил свой кровавый след? С тревогой на сердце постучал в дверь.

Долго ждать не пришлось. Дверь распахнулась, и на пороге избушки возник бородатый мужчина в армейской гимнастерке советского покроя, подпоясанный широким офицерским ремнем. Он вгляделся в Гуся и вдруг растянул губы в широкой улыбке:

— Леня! Чо рот распахнул? Челюсть вывихнешь. Али не узнаешь?

— Ты?! — Гусь шагнул навстречу бородачу, раскинув для объятий руки. — Федотыч! Роман!

Федотычу пятьдесят, но по его замшелому виду можно было дать и семьдесят. Лицо у него сплошняком покрывали волосы — борода и усы, как говорят: соль и перец — рыжесть и седина. Хорошо видимым оставался только нос — большой, как картошка, клубнично-красный. Глаза — щелки, от которых к вискам веером ползут морщины и тут же скрываются в густых волосах.

Федотыч — Федотов Роман Кузьмич и Гусь, оба прапорщики, бок о бок служили без малого десять лет, потом потеряли друг друга из виду.

Судьба Федотыча складывалась по довольно обычной схеме. Отслужив срочную армейскую службу, он остался в Вооруженных силах и получил звание прапорщика. Попав в Афганистан в составе специального разведывательного батальона, он верил, что прибыл в чужую страну исполнять „интернациональный долг“, как о том говорили те, кто послал его воевать. Но то, что увидел своими глазами, заставило пересмотреть многое. Это ничего, кроме душевных мук, не прибавило. Ведь человеку в военной форме, даже если он не принимает войны, в которую его втянули вопреки желаниям и воле, нет возможности выйти из игры в одиночку. Механизм государственного принуждения объявит такого смельчака паникером, предателем, дезертиром, изменником — кем угодно, под каждое обвинение подберет статью уголовного кодекса и воткнет в дерьмо по самый подбородок.

Так и пришлось Федотычу вопреки своим желаниям отвоевать два долгих года, расхлебывая в чужой стране чужую кашу, замешанную на собственной крови.

Вернувшись из Афгана, Федотыч оставил армию, устроился в милицию и получил должность в подразделении патрульно-постовой службы. И сразу его начали преследовать несчастья.

Пьяный водитель сбил машиной жену, и Федотыч ее похоронил. Детьми они обзавестись не успели.

Чуть позже, находясь на службе, Федотыч применил оружие, что при расследовании признали неправомерным.

Поздним вечером он патрулировал плохо освещенные аллеи городского парка. Из-за деревьев неподалеку от танцевальной площадки раздался громкий женский крик. Федотыч бросился на помощь. И увидел, что двое парней держат за руки женщину. Понять, что они делают — грабят ее или собираются изнасиловать, было трудно. Поэтому главным делом Федотыч счел освободить ее от рук хулиганов. Он это и предложил им.

Реакция была неожиданной. Появление стража порядка в форме вызвала у парней взрыв ярости. Они бросили женщину, которая тут же скрылась, и встали рядом, плечом к плечу — сработавшаяся пара наглых, напористых, отчаянных оглоедов. Их силу учетверяло физическое различие. Один был левшой, второй — правшой.

Приняв угрожающую стойку, они ощетинились ножами, которые держали в разных руках.

— Ну, мент! Тебя еще не учили?

В серьезности намерений хулиганов сомневаться не приходилось. Федотыч достал пистолет. Это нападавших не остановило. Они бросились на него.

Два выстрела последовали с секундным интервалом.

Одному пуля попала в бедро, другому ниже колена. И все бы обошлось, поскольку сомнений не было — милиционер только оборонялся и при этом не ставил перед собой задачи убить нападавших. Однако, едва выяснилось, что от выстрела пострадал родной сын мэра города, следствие пошло по иному пути.

Федотыча судили по статье о превышении пределов необходимой обороны. Однако суд учел ранение, полученное милиционером в Афганистане, орден, которым его наградили за отвагу, его стрессовое состояние из-за трагической гибели жены и назначил условную меру наказания.

Федотыч уволился из милиции, и Гусь потерял его из виду. Как потом выяснилось, Федотыч уехал из города в глушь, устроился на лесопилку общества с ограниченной ответственностью „Кедр“ мастером на пилораму. Поначалу дела „Кедра“ шли неплохо. Мужики вкалывали, поверив, что гнут спину на самих себя. Но вскоре выяснилось, что на большую часть предпринимательского заработка претендуют два клана дармоедов — власть и рэкетиры. Охота ишачить на дядю у многих быстро пропала, и они, плюнув на свободу предпринимательства, с производства ушли.

Федотыч пробовал держаться, уповая на то, что все образуется. Но рэкетиры взъярились на несговорчивых предпринимателей, отказавшихся выплачивать дань. Лесопилку сожгли. Тогда Федотыч подался в тайгу. Забрался в глушь, подальше от мест, освоенных добытчиками лесных даров. Начал шишковать — промышлять кедровыми орехами. За лето, выбрав укромное место, срубил избушку, сложил русскую печь. Забраться в чащобу его заставили изменившиеся обстоятельства жизни. Традиции охотничьего гостеприимства, когда в таежном пристанище для незнакомых гостей оставляли дрова, спички, соль и крупу, ушли, испарились. Охотники нового поколения стали типичными браконьерами по повадкам и интересам. Они могут шарахнуть из двух стволов по оленихе, которую сосет теленок. Переночевав в лесном домике, погревшись у печурки, сжевав оставленные добрыми людьми припасы, они считают удобным спалить гостеприимный кров — на хрена он нужен, если ты сюда не намерен возвращаться?

Из двенадцати месяцев года Федотыч по меньшей мере девять жил в тайге. Он привык к одиночеству и нисколько им не тяготился. Лишь временами наведывался в город, покупал боеприпасы, новую обувь, батарейки к транзистору.

Появление Гуся Федотыч воспринял с нескрываемой радостью: хороший гость для отшельника — всегда подарок.

Когда гости сняли с себя амуницию и напились ключевой холодной воды, Федотыч уже хлопотал по хозяйству. Он вытащил из дома наружу большой самовар. Нащепал лучины. Подал ведро Рогозе.

— Быстренько, сынок, к ключу. Вот сюда вниз, по тропке. А вы, — Федотыч посмотрел на Караваева и Гмызу, — сходите в орешник. Нарежьте шомполов. — Федотыч поднял указательный палец. — Толщина такая. — Распахнул руки. — Длина такая.

— Для чего? — спросил Гмыза, который следовал суворовскому принципу знать свой маневр.

— Сынки, хочу попотчевать вас шашлычком. Настоящим. Из свежей оленинки.

— Ха! — гаркнул Гмыза вдохновенно. — Да я весь орешник вырублю! — Он похлопал себя ладонями по животу, как по барабану. — Люблю повеселиться, особенно… — хотел с солдатской простотой окончить словом „пожрать“, но застеснялся степенного вида Федотыча.

Федотыч все понял и скрыл улыбку. Сказал сурово в бороду:

— Я те, сержант, не советую вырубать орешник. Десять шомполов. По два на брата. Нарежешь больше — пущу на розги. Драть тебя. Гусь подержит, а я стану бить. Понял?

— Так точно! — Демонстрируя понятливость, Гмыза потрогал свой зад.

Они шутили и держались раскованно, словно забыв, с какой целью и на какую охоту вышли.

Костер Федотыч разжег в стороне от домика в неглубокой естественной впадине, борта которой поросли можжевельником и хорошо прикрывали огонь от дуновений ветра, в то же время делая его невидимым со стороны.

Гусь сразу заметил это.

— Ты, Федотыч, словно оборону держишь.

Тот не стал возражать.

— Как без этого? Время нонче лихое.

— Кто же тут может объявиться? — спросил Караваев с удивлением. — Глухота такая.

— Браконьеры орудуют почем зря. Раньше в основном зимой появлялись. На пушной промысел приходили. А теперь, когда в городе стало туго с мясцом, сезона никто не ожидает. Свидетелей такие не любят. Так что я приключений на свою задницу не ищу.

Гусь подумал, что отшельничество обостряет в человеке подозрительность, но спорить с Федотычем не стал. Тайга — место хмурое, одним своим видом навевает тревожные мысли. Сумрак лесных троп, таинственный шум ветра, необъяснимые стоны, которые по ночам доносятся до слуха со стороны болот, — все это не располагает к благодушию. И упрекать Федотыча в настороженности оснований не было. Человек живет своей жизнью, потому это его личное дело — остерегаться или ходить по лесу с душой нараспашку.

Шашлык удался на славу. Правда, заметив выразительный и явно вопрошающий взгляд Гуся, который принюхивался к возбуждавшему аппетит запаху, Федотыч предупредил:

— Простите, мужики, я на сухом законе. Аварийный запас спирта у меня есть, но…

Гусь вздохнул, однако объяснение принял.

— Ты что, Федотыч, об этом и речи быть не может…

Потом они попивали чай и вели разговоры. О том, с какой целью забрел сюда Гусь со своей командой, Федотыч не спрашивал. Если нужно — скажет сам. Не скажет — значит, тоже так нужно. Все-таки военные имеют право не афишировать свои действия. Говорили в основном о прошлом, вспоминали о днях, которые провели рядом.

— Не жалеешь, что ушел в одиночество? — спросил Гусь, не совсем понимавший поступок Федоты-ча. — По-моему, от себя никуда не денешься. Любая беда — внутри нас, и мы обречены таскать ее с собой всю жизнь.

В самом деле, одна из банальных мудростей, которыми люди обложили свою жизнь как волчью тропу флажками, гласит: „От себя не уйдешь“. Если не вдумываться глубоко, это утверждение кажется истинным. Но жизнь сложнее любых ее объяснений. Да, от себя не уйдешь, из собственной шкуры не выскочишь, но можно прийти к себе другому, открыть в привычном нечто новое, способное изменить тебя самого, увидеть жизнь с другой стороны.

Федотыч прошел такое внутреннее преображение, после того как испытал крушение мира, в котором был и счастлив и неудачен одновременно.

Жизнелюбивый и озорной, он долгое время жил с открытой душой и принимал жизнь не такой, какой она была на самом деле, а видел все через очки, которые каждому предлагает официальная пропаганда. Одиночество помогло ему стать самим собой, научило ощущать ту степень свободы, о которой люди говорят так много, но не всегда ее могут достичь.

— Не жалею, — после некоторой паузы ответил Федотыч. — Я здесь нашел себя.

— В смысле? — Гусь не понимал старого приятеля, хотя и старался это сделать. Ему было интересно, как это может жить без общества людей человек, которого не так давно считали душой компаний; как он теперь живет, не имея возможности регулярно „принимать на грудь“, что Федотыч умел делать лучше его, Гуся, — продолжи он службу, и норму жидкости могли бы назвать „федотычем“. Что могло так изменить человека, прав ли он или просто по-тихому шизанулся?

— Нашел в себе человека. Таким, каким он должен быть, если отмыться от грязи цивилизации.

— Ты даешь, Федотыч. Говоришь ладно, а я один хрен не уразумел.

— А тут и понимать нечего, все на виду. Я слился с натурой и живу естественной жизнью.

— Разве мы ею не живем?

— Ни в малой степени. У вас жизнь истошная, оглашенная. И иной она быть не может. Эта погоня за деньгами, за благами — все коттеджи, банковские счета — мишура, которой все равно никто в могилу с собой не утащит. Это понятно многим, кто хоть раз задумывался о жизни и смерти. И чем глубже люди проникаются пониманием своей обреченности, тем больше проникают в их души одиночество и безысходность. Большинству из вас страшно оставаться наедине с собой, со своими мыслями. Обрати внимание — все меньше в городах таких, кто не втыкает в ухо наушник дебильника. Даже в толпе нельзя избежать пустоты одиночества. Дикая музыка, крутой рок — это все бегство от самих себя. Весь блеск Лас-Вегаса, Гонконга, наших стриптиз-заведений, баров, ресторанов, море алкоголя, туча наркотиков, истошный интерес к сексу, к насилию можно объяснить только одним — стремлением одинокого человека вырваться из собственной шкуры. Ни богатство, ни высокое творчество, ни утомительный труд, ни вера в Бога не в состоянии облегчить страх смерти одинокому человеку. Я такого страха лишен.

— Так ты в самом деле не боишься смерти? — Гусь погладил лоб, вспоминая, как в молодые годы сгонял вверх к макушке буйную некогда шевелюру. В том, значит, смысле, что никогда о ней не думаешь? — И тут же, поясняя смысл вопроса, добавил: — В Чечне я при выстрелах головы поднять не боялся. Вопрос в другом. Иногда по ночам думаю: „Живу, живу, а потом раз — и копец!“

— Как тебе сказать, Леня. Это философия. Если жизнь дело естественное, то почему должно бояться смерти? Меня вообще не существовало тысячи лет. Была революция, Отечественная война. Мы знаем о них только по книжкам — и ничего. О будущем после своей смерти тоже знать ничего не будем. Выходит, мир только тогда реален, когда мы находимся в нем.

— И тебе неинтересно, что происходит в мире?

— Только умозрительно. Транзистор у меня есть, уж не совсем же я лешим стал. Вечерами слушаю последние известия.

— Значит, все же интересуешься?

— А как иначе? Каждый раз ожидаю, когда сообщат, что нас завоевали.

— Кто может Россию завоевать?

— Как кто? Мало ли супостатов? Москва может запросто продать Сибирь японцам или китайцам.

Допустим, потребуются деньги на лечение всенародно избранного президента и амба — загонят.

— Ты оптимист.

— Это почему?

— Сибирь и Дальний Восток у нас покупать не будут, их заберут за долги. Ладно, оставим это. Скажи, почему не спросишь, как мы здесь оказались.

— Леня, не волнуйся, я знаю, с какого рожна ты забрел в мою чащобу.

— Вряд ли, и лучше не гадай, — воспротивился Гусь. — С пяти попыток будет пять промахов. Обещаю. Это минимум.

— Только не назначай ставки, уйдешь без штанов.

— Заинтриговал. — Гусь взъерошил волосы. — Ты что, ясновидящий?

— Не без того.

— Валяй выкладывай.

— Дезертира гонишь?

Гусь бросил взгляд на сержантов. Те улыбались.

— Уже наболтали?

— Товарищ прапорщик! — обиделся Караваев. — Вы что?

— Леня, не греши на ребят, — сказал Федотыч. — Они ни при чем.

— Как же ты понял?

— Это немудрено. Хуже то, что понял это так поздно.

— И все же, как?

— А! — Федотыч махнул рукой, мол, даже рассказывать нечего.

И в самом деле, как рассказать о том, что стало образом твоей жизни и обеспечивает твое благополучие и безопасность?

Домик, который Федотыч срубил пять лет назад, для него стал не только местом для жилья, но к тому же и крепостью. Окошек в срубе Федотыч не оставил. На кой они нужны охотнику-лесовику? Правда, на всякий случай с четырех сторон прорубил узкие амбразуры. При нужде через них можно было обозреть прилегавшее к дому пространство, в крайнем случае выстрелить из ружья по непрошеным гостям.

Приложив немало старания, Федотыч прокопал подземный лаз, который начинался в подполье и выходил в двух десятках метров от дома на заросшем ежевикой склоне оврага. Изнутри дверь хатенки, сколоченная из толстых сосновых плах, закрывалась тяжелым деревянным брусом. Перебить ее можно было разве что танковым тараном.

Солдата в камуфляже с автоматом и вещевым мешком за плечами Федотыч, который готовил на зиму дровишки, заметил издали. Приближавшийся к дому человек не был таежником. Он ломился через кусты с треском, как опупевший от страха медведь, которого охотники спугнули с лежки. В этом прочитывалось не только неумение ходить по лесу, но и внутреннее смятение, которое все время испытывал незнакомец. Все это очень не понравилось Федотычу, и он решил понаблюдать за незваным гостем из укрытия.

Он видел, как солдат подергал дверь, потом постучал в нее. Затем, когда попасть в дом не удалось, дал автоматную очередь. В этом действии не было никакого смысла, но оно со всей ясностью показало, что такого гостя следует опасаться.

Федотыч отложил топор, лёг на землю, подложил для упора под цевье сосновую чурку и прицелился.

Мощная оптика снайперского ночного прицела приблизила фигуру человека, стоявшего у двери. Федотыч мог одним выстрелом сделать его инвалидом или убить, но такое ему даже не приходило в голову.

Марка прицела легла на приклад автомата.

После выстрела незнакомец выронил свое оружие и упал на землю. Федотыч и в тот момент мог попасть в любую точку его тела. Но ни нужды, ни желания губить кого-то не имелось. Он лишь понаблюдал, как солдат подтянул к себе автомат, схватил его и ползком, ползком убрался в кусты. Было ясно — теперь он уберется подальше от места, где ему оказали такой прием.

Еще тогда Федотыч подумал, что солдат — дезертир, хотя его удивило то, насколько глубоко забрался беглец в тайгу. И вот теперь появление Гуся с тремя сержантами окончательно подтвердило его догадку. Конечно же небольшая команда преследовала беглеца.

Федотыч в сердцах хлопнул по колену ладонью.

— Он же сволочь! Это я сразу понял.

— Как? — спросил Гусь.

— Ты, когда подошел к двери, что сделал? Сперва потянул ручку — закрыто. Тогда только постучал. Хозяина надо уважать. Разве не так?

— Так, — кивнул Гусь.

— А этот хмырь врубил по двери очередь из автомата. Даже не знаю зачем. Хозяина попугать? Так ведь в тайге пугливые не водятся.

Что возьмешь с бандита?

— Знал бы, когда стрелял, я бы его обездвижил.

— Ты что, стрелял в него?

— Да, только целил в автомат.

— Попал?

— Ну. Нащепал лучины.

— И он ушел?

— Ну. Будете догонять?

— Надо, Федотыч. Он убил двух человек, одного ранил, снял кассу. Такой не остановится, если сочтет нужным убить еще кого-то.

— И где ты намерен его догнать?

— На маршруте. Мы отстаем от него километров на пятьдесят.

— Не надо пугать своих ребят, Леня. Ты даешь ему слишком большую фору. За это время он умотал от вас всего верст на двадцать — двадцать пять, не больше. Ты не учитываешь, что до рассвета, даже если он и шел, то все равно не мог двигаться по лесу как по шоссе. Потом у него с собой груз. Даже если это всего десять — двенадцать килограммов, плюс автомат, он будет вынужден отдыхать. И, наконец, извини, Леня, я не очень хорошего мнения о современных солдатах. Ходить они не умеют, им все колеса подавай.

— Если имеешь в виду меня, ты ошибся.

— О присутствующих говорить не принято. Ходить не умеют все, кроме вас четверых.

— Ладно, остряк-самоучка. Примем, что он опередил нас на тридцать пять километров. До Аркуна отсюда еще сто двадцать. Это три дня хорошего хода.

— Четыре.

— Почему?

— На семидесятом километре ему предстоит перевалить через хребет Урман. Это отнимет световой день полностью.

— Хорошо, примем цифру четыре. Значит, чтобы догнать его на Аркуне, мне следует проходить на двенадцать километров больше, чем может пройти он сам. Это лишние два часа пути каждый день.

— Не потянете, — усомнился Федотыч. — Ты еще так-сяк, а ребята… Сомневаюсь.

— За это не беспокойся. Я своих ребят в мыло загоню, но мы его догоним.

— Хорошо, — заключил вдруг Федотыч, — уменьши каждый дневной переход на шесть километров.

— С какого рожна?

— Я провожу вас, — сказал Федотыч, — до Заманихи.

Гусь поводил пальцем по карте, потом упер ноготь в надпись „Ур. Заманиха“. До слога „ур“ в российской топографии испокон веков сокращалось слово „урочище“.

— Что это нам даст? — спросил Гусь с большим сомнением.

— Хочет того ваш беглец или нет, но он вынужден будет топать строго на север. Сама местность заставит его сделать это. Через хребет Урман он не прорвется. Стоит только подойти к его склонам, и он поймет — там надо быть альпинистом. Двинется в обход.

— И что? Разве нам от этого станет легче?

— Леня, я проведу вас по ущелью Змейки. Правда, выйдем мы несколько в другое место. А именно к поселку Светлый Ключ, там перехватим Аркун и дождемся появления этого типа.

— Мы его упустим.

— Нет. За ним необязательно следовать по следам. Он выйдет к верхней излучине. Вот сюда, — Федотыч ковырнул карту большим толстым ногтем. — Потом двинется вверх по реке. Иного пути у него нет. А мы уже будем здесь. — Он отчеркнул ногтем предполагаемый рубеж. — Так вас устроит?

— Добро, — согласился Гусь, прикинув, что вместе с Федотычем они пройдут не менее семидесяти километров. А идти по тайге с проводником куда проще.

— Тогда спать, — сказал Федотыч. — Трогаемся с рассветом.

В одном из кабинетов Бешарыкского областного Управления внутренних дел прозвенел телефон. Сотрудник уголовного розыска капитан Таштемир Иргашев снял трубку. Телефон пророкотал голосом начальника отдела майора Бакалова:

— Иргашев? Зайдите ко мне. Да, захватите дело об ограблении гражданина Саппарова.

Иргашев встал, подошел к железному шкафу, в котором хранились бумаги. Все еще недоумевая — этим ли заниматься лично начальнику! — взял тоненькую папочку с делом, не стоившим выеденного яйца, и двинулся к майору.

Бакалов — среднего роста широкоплечий крепыш, с лицом, прокаленным азиатским солнцем до цвета зрелого каштана, с коротко остриженными черными волосами и красивыми посеребренными висками — встретил капитана у дверей. Пожал руку, резко сдавив ее, словно проверял на крепость мускулы. И тут же повернул ключ, вставленный в дверь изнутри. Было в этом нечто необычное, заставившее Иргашева насторожиться.

— Проходи, — предложил майор, пропуская капитана вперед. Взял у него принесенное дело, небрежно швырнул его на стопку таких же папок, лежавших на краю стола. Перехватив взгляд Иргашева, пояснил: — Я сегодня уже пятерых вызываю с бумагами, хотя нужен мне ты один.

— Так сразу бы меня и вызывали, — не скрыл удивления капитан.

— Нет, Иргашев, тебя я сразу вызвать не мог. Сейчас все объясню, потерпи немного. Давай садись… Что пить будешь? Пепси-кола?

— Спасибо, — отказался Иргашев. — Днем я воду не пью.

— Тогда, как положено, чай?

Бакалов вынул из лежавшей перед ним папки лист, протянул Иргашеву:

— Читай.

Тот, держа бумагу на весу, быстро пробежал ее глазами. Удивленно вскинул брови:

— Не фальшивка?

— Нет.

— Потрясающе!

— Как считаешь, что с этим делать?

— Странный вопрос, Николай Александрович. Будто сами не знаете. Подлинник — прокурору республики, копию — министру внутренних дел.

— Почему именно так?

— Потому что существует закон.

— Русские, Таштемир, иногда говорят: закон зацепился за кол. Это тот самый случай.

Капитан взглянул на начальника с удивлением: педант и уставник, тот никогда не обращался к подчиненным по имени.

Майор вынул из своей папки большую фотографию.

— Смотри. Здесь те, кому ты предлагаешь послать бумагу, и те, кто в ней фигурирует.

Таштемир с удивлением разглядывал блестевший глянцем отпечаток: веселая компания удобно расположилась на коврах, раскинутых на берегу быстрой реки. Объектив схватил и ветви тенистых деревьев, шатром свисавших над участками пикника, и богатую снедь, приготовленную для пира щедрой рукой хозяев, и довольные лица мужчин.

Майор встал со своего места и, тыкая карандашом, стал показывать:

— Это прокурор… Это министр… А это распорядительный директор малого предприятия Нурахмед Камалов, он же вор в законе Ургимчак — Паук…

— Так что же делать? — спросил Таштемир растерянно.

Майор усмехнулся:

— Когда я задал этот вопрос тебе, ты удивился. Теперь спрашиваешь сам.

— Что с меня взять? — покаялся Таштемир. — Перед вами провинциальный сыщик, прямой и честный, а здесь какая-то хитрая политика. По виду преступная, а не подступишься…

— Подступиться можно. — сказал майор. — Если за дело возьмется кто-то молодой, энергичный и… Как это ты сказал? Прямой, честный. Ко всему отчаянно смелый.

Говоря это, он прошел в соседнюю комнату, вернулся оттуда с двумя пиалами и чайником. Налил в обе, подал одну Иргашеву:

— Освежись.

Таштемир взял фарфоровую чашечку, разрисованную синими коробочками созревшего хлопка, ритуально коснулся губами золотистого напитка и поставил пиалу на место.

— Насколько я догадываюсь, Николай Александрович, вы хотите мне поручить какое-то дело?

— Ты всегда отличался проницательностью, Таштемир, — сказал Бакалов и грустно улыбнулся одними глазами. — А вот формулируешь не всегда точно. Я не хочу тебе ничего поручать, просто собрался просить о помощи в одном деле. Так будет точнее.

— Разве суть в словах?

— Сейчас именно в них. Дело это такое, что взвалить его на себя человек может только по доброй воле.

— Рассказывайте.

— На долгий разговор у нас нет времени, — сказал Бакалов и бросил быстрый взгляд на часы. — Постараюсь изложить кратко… Итак, у меня собраны неопровержимые доказательства существования широко разветвленной преступной системы. Она охватывает властные структуры государства, напрямую связывает их с наркобизнесом, с валютными махинациями. Областная организация — всего лишь звено этой системы, которая проросла в двух местах и тесно связана с Центром.

Таштемир испытующе поглядел на Бакалова.

— Мафия?

— Нет, похуже. Слово "мафия" здесь можно употребить только для маскировки истинного размаха организации. То, что может произойти у нас, подлинной мафии только снится.

— Вы меня пугаете, Николай Александрович. На что же они замахнулись?

— На право управлять экономикой. До последней нитки обокрасть народ.

— Не понял, — сказал Таштемир и взял в руки пиалу: пересохшие губы плохо его слушались.

— Все просто, как дважды два. Собственность у нас в стране все время была государственной. Плохой ли, хорошей, но не твоей и не моей, хотя, по существу, создавалась на деньги наших дедов и отцов. И мы в нее что-то вложили. Теперь, как знаешь, собственность приватизируют. Подходит делец к государственной пекарне и говорит: мое! Увидел магазин: тоже мое! Еще вчера такое бы назвали воровством. Сегодня объявляется полезной инициативой. Ладно, если приватизируют парикмахерскую, это нестрашно. Хрен с ней. Там всего добра что два кресла, машинки для стрижки, помазки… Но ведь загребущие руки уже тянутся к заводам, на строительство которых с народа содрали денег больше, чем он все эти годы потратил на себя. Скоро и ВАЗ и ЗИЛ попадут в чьи-то лапы. А может, они окажутся лапами Ургимчака?

— Какая разница в чьих? — сказал Таштемир убито. — Принцип капитализации именно таков.

— Позволь! — вскипел Бакалов. — В любой крупной капиталистической стране с Ургимчака потребовали бы декларацию доходов. Там надо еще доказать, что деньги у тебя чистые. У нас такой практики не заведено, и получается, что грязные деньги, приобретенные воровством, наркобизнесом, валютными махинациями, теперь предстанут в виде промышленного капитала, а воры превратятся в хозяев общества. Те же, кто верит заклинаниям политиков, вновь окажутся в дураках.

— Не думаю, что это так просто, — возразил Таштемир. — У нас, худо-бедно, существует власть. Президенты, парламенты, Советы…

— Ты недооцениваешь их организации, — вздохнул Бакалов сокрушенно. — Она начнет с того, что сделает власть послушной себе. Одних купит, других уберет, третьих раздавит.

— Эта шарага? — спросил Таштемир презрительно.

Бакалов ответил не сразу. Он взял свою пиалу, отхлебнул с наслаждением. Предложил Таштемиру:

— Ты пей, пей еще. Чай прочищает мозги. Вот так… А теперь слушай. Мне не нравится твое легкомыслие. Шарага… Ты просто до конца не понимаешь происходящее. Может, сегодня действительно это еще шарага. Но даже зародыш скорпиона уже скорпион. Когда шарага станет властью, кулаками махать будет поздно. Шарагой, не способной защищаться, окажется…

— Милиция?

— Куда хуже — народ. Страна! Наши уважаемые архитекторы перестройки убегут за границу с супругами и гонорарами, а мы останемся один на один с тем, что сегодня боимся назвать своим именем.

— Вы, Николай Александрович, говорите "они", "они"… А кто конкретно? Оставляете за рамками разговора. Мне не совсем понятно, что вас так пугает? Разве впервой приходится иметь дело с блатой, которая собирает общак на свои тайные цели и нужды?

— Должно быть, не могу одолеть страха, когда вижу, с кем придется иметь дело.

— Вы уже имеете с этим дело и разматываете его. Значит, есть продуманные ходы, и не так уж вы и боитесь, как я погляжу.

— Спасибо за моральную поддержку, — невесело усмехнулся Бакалов. — Но ты лучше скажи, как станешь чувствовать себя, если известный тебе Собир Караханов вдруг станет президентом республики?

— Не станет. Он пока на свободе только потому, что до сих пор не попался. По нему давно тюрьма плачет. За него ни один человек в здравом уме голосовать не будет.

— Насчет здравого ума ты точно заметил. Помнишь свалку в Ташхоне, которую потом в прессе назвали "незначительным межнациональным конфликтом"? Ну, так куда тогда подевался у людей здравый ум? И кто стоял за всем этим бардаком? Кто все организовал и подтолкнул?

— Насколько я знаю, — неуверенно пожал плечами Иргашев, — это осталось невыясненным.

— Вот видишь! А за всем стоял Караханов. Знаешь, как его зовут соратники?

— Хотите сказать — собутыльники?

— И эти тоже. Они именуют его Эмиром. Да, это он организовал погром в Ташхоне, хотя ты прав: ни следствие, ни партийное расследование к такому выводу не пришло. Ты знаешь, во сколько оценивается Эмир по нашим данным? В пять-шесть миллионов!

— И все равно ему в президенты не выскочить.

— Он уже выскочил в областной Совет. Это ему обошлось в полмиллиона. Причем, Таштемир, примерно половину в фонд Эмира внес вор в законе Ургимчак. Деньги были переданы Караханову из рук в руки при надежных свидетелях.

— Республика — не область.

— Верно. Потому и затраты потребуются миллионов в двадцать. Кого-то подпоить, кого-то испугать, а то и убрать с доски, если станет дергаться. Сколько случаев избиения по выборным мотивам зарегистрировано в области? То-то. Теперь экстраполируй на республику. Избиратель приходит к урне сам по себе и имеет один-единственный голос. А те, о ком я говорю, мощно организованы. Это не коммунисты, которые перепугались и боятся поднять голову. Потом Караханов умнее всех этих Лигачевых и полозковых. Он сам не полезет в президенты. Деньги умеют двигать руками наемников. Возьми такую фигуру, как профессор Саидходжаев. Восходящая наша звезда. Доктор марксистской философии, исламский богослов, тридцать лет был коммунистом, а теперь — беспартийный. Чем не доморощенный Ельцин!

— Он что, тоже с ними?

Бакалов помрачнел и угрюмо сверкнул глазами.

— Будет время, ты просмотришь материалы и откроешь рот. Там такие фигуры, брат, на которые до сих пор мы смотрим снизу вверх и придерживаем фуражки, чтобы не свалились.

— Одного не пойму, Николай Александрович, зачем вам искать исполнителя? Вы бы сами это дело…

— Мне, Таштемир, из этого здания уже не выбраться. За мной постоянно следят. Если быть точнее, я на мушке. Был бы моложе — ушел бы, но у меня семья, Таштемир. Пятеро детей. Ты знаешь, я азиат, как и ты. Своих мне удалось отправить в Россию, но, если скроюсь, их достанут без труда.

— Почему же они с вами не расправились сразу?

— Потому что, во-первых, я не лыком шит. Во-вторых, мне дали срок. Сегодня до пяти вечера я должен позвонить Эмиру и сказать "да". Это означает, что они получают все документы следствия, все материалы, а я сто тысяч и сижу в дерме по уши без возможности отмыться.

— Скажите "да", и черт с ними!

— Ты думаешь, сто тысяч — гарантия, что меня не пристукнут? Они это сделают при первой возможности. Через неделю, через две…

— Николай Александрович, скажите честно, почему вы решили обратиться именно ко мне? Мы работали рядом, но тепла между нами не было. Я не приучен лезть на глаза начальству, а вы были моим начальником. У меня случались проколы, мне от вас попадало. Говорю это не в упрек, это все нормально… И вот вдруг вы обращаетесь ко мне.

— Значит, честно? Тогда начну с главного. Ты самая незаметная фигура в этой ситуации. Близким ко мне тебя никогда не считали. В то же время ты не замазан взятками. Значит, предельно честный человек… Если скажешь "да", я уверен — сделаешь.

— Признаюсь, все это странно звучит, — пожал плечами Таштемир.

— Нисколько. Все сводится к двум аргументам. Тебе можно доверить дело. Это раз. — Бакалов загнул большой палец. — То, что ты не на виду, дает возможность тихо уйти и довести дело до ума. — Он загнул все остальные пальцы и сжал ладонь в кулак. — Это два.

— Аргументы не безупречные, но кулак убеждает.

— Я именно на него и рассчитывал, — сказал Бакалов и грустно улыбнулся. — Только пойми, Таштемир, я не собираюсь делать из тебя слепое орудие своих заблуждений или амбиций. У тебя остается выбор. Решай сам — стать тебе курьером или тихо отойти в сторону. Сейчас не то время, когда ты должен подчиниться мне, бросить копыто под козырек и выполнять, что приказано.

— Вы сомневаетесь во мне, Николай Александрович?

— В себе, дорогой. Прежде всего в себе. Потому имею право сохранить свободу решения для тебя.

— Вы знаете, что я отвечу.

— Ты действуешь по инерции. Пойми, если скажешь "да", то отступать будет поздно.

— Считаете, это опасно?

— И да и нет. Для меня однозначно — да. Для тебя — нет. Ты — почтальон. Человек при пакете. Напрямую тебя не возьмут. Косвенно надавить у них нет возможности. Семьи не имеешь. Значит, с этой стороны неуязвим. До Москвы самолетом, назад, как говорят, на коне… А я для них представляю постоянную опасность. Ты помнишь, что произошло с Алимжаном Тураевым? Помнишь, но сам не видел. Это твое счастье. Ты был в отпуске. А я приехал к месту происшествия первым. Его сбил самосвал… Он был моим товарищем. Он первым вышел на след организации, начал копать и на чем-то прокололся. Правда, они не знали, кто за ним стоит. Тем более что милиция официально дела не вела. Больше того, сделали намек всем, кто мог быть в курсе его дел, чтобы не высовывались. И заметь, Таштемир, никто сверху от нас не потребовал — кровь из носа, но найдите виновных! Все ограничилось административным расследованием. Тураев, мол, был пьян, сам виноват и всякая такая чепуха… Я довел его расследование до конца, Таштемир. У меня теперь документы и материалы. Сто метров звуко-, видеопленки. Нет одного — сил и возможности доставить все это в Москву.

— Один вопрос, Николай Александрович. Это точно криминальная организация? Или все в рамках закона?

— Правильный вопрос, Таштемир. Говорят, каждый из нас способен спросить академика о таком, чего он не знает.

— Я понял. Только это формулируют проще: один дурак своими вопросами может поставить в тупик всех умников сразу.

— Ты огрубляешь, но смысл уловил. Твой вопрос не имеет однозначного ответа. Пока. Завтра такой ответ будет.

— Не понял, Николай Александрович.

— Идет война, Таштемир, а у нее свои законы. Поэтому выбрось из головы, что мы с тобой представители государства, слуги правопорядка. Такое нынче горбачевское время, что государство раздрызгано правителями, а законы стали никчемными бумажками. Сегодня все решает сила. А она у тех, у кого много денег. И эти деньги восстали против системы, которая делала чиновников никем, как только их выталкивали из руководящих кресел. Теперь они хотят всегда и везде сохранять свой вес и место, потому как туго набили свои кошельки. И вот за это право идет борьба.

Таштемир поставил пиалу на стол.

— Тогда я говорю "да", Николай Александрович. Я эту сволочь ненавижу.

— Что я могу ответить? Выбор ты сделал сам. Теперь имей в виду, что на тебя окажут моральное давление. На жесткие меры они вряд ли решатся. За тобой родичи, клан. Много друзей. Обойтись с тобой жестоко — для них опасно. А вот грязи на тебя вылить они сумеют.

— Но вы-то со мной?

— Ненадолго. Они мою судьбу уже предрешили. Для меня сейчас главное — продержаться как можно дольше. Надо отвести от тебя подозрения и дать возможность уйти подальше.

— Я думаю, вы драматизируете ситуацию, Николай Александрович. Увидите, я обернусь в два счета. Побываю в Москве, и мы посмеемся еще над вашими страхами. Брать банду в кишлаке Абхора было куда опаснее для нас обоих.

— Твоими бы устами да мед пить…

— Неужели все так плохо? — Впервые за время этого разговора холодок опасности коснулся сердца Иргашева, заставив его биться чаще. — Что они могут вам сделать?

Бакалов долго молчал, потом укоризненно сказал:

— Ты все еще не до конца прочувствовал ситуацию, Таштемир. Меня убьют. Причем сразу, как только станет ясно, что их условия не приняты. И ты должен к такому известию приготовиться. Это убийство припишут тебе.

— Мне?!

— Что тебя удивляет? Это же элементарный ход. На большее наш Султанбаев не способен. Поэтому здесь, — Бакалов вынул из стола и положил перед Таштемиром магнитофонную кассету, — здесь все, что я предусмотрел и наговорил. В частности, мое заявление, что к моей смерти ты не причастен.

Майор снова озабоченно взглянул на часы.

— Теперь о главном. Документы, которые я собрал, укомплектованы в два пакета. Первый получишь ты. Он находится в автоматической камере хранения в Койдале, на вокзале. Посылку туда помещал Калмыков Сергей Герасимович, мой друг, пенсионер. Ты с ним знаком. Постарайся позвонить ему сегодня. Он назовет две группы цифр. Первая — номер бокса. Вторая — код.

По тому, как Бакалов перешел к деталям предстоящего дела, капитан понял — время поджимает основательно.

— Для тебя зарезервированы билеты до Москвы в аэропортах Акжара и Кумкента. Как их получить, объясню. Когда и каким образом улетать оттуда, решишь сам. Помни — ты не простой пассажир. Будь предельно осторожен. Тебе предстоит ходить босиком по горячим углям, Таштемир, но ты этого пока не понял. Впрочем, может, и понял, но не почувствовал шкурой, что ли.

— Я видел, как ходят босиком по углям, — сказал Иргашев. — В Болгарии. Аттракцион такой…

— Для тех, кто наблюдает со стороны, это просто. Сам попробуешь — будешь иного мнения.

— Итак, я в Москве. — Иргашев вернул разговор в деловое русло. — Куда мне деваться с документами? В прокуратуру Союза?

Бакалов нервно сгреб подбородок в кулак и сказал с сомнением:

— Вряд ли это даст положительный результат. Ты сам знаешь — прокуратура на наших не замахнется. В первую очередь надо подключить к делу общественное мнение, прессу…

— Независимую или официальную?

— Ради бога, никаких независимых! — воскликнул Бакалов. — Чем больше газетчики кричат о своей независимости, тем страстнее они желают обратного. Нужно искать скандального журналиста. Вроде Невзорова. Короче, следует сперва создать фон, общественное мнение и лишь затем пускать в ход документы.

— Вы не доверяете Управлению по борьбе с организованной преступностью?

— Почему, там люди честные, но много идеалистов, вроде нас с тобой. Это факт. Им могут просто не дать заняться нашим делом.

— КГБ?

— Э, Таштемир! КГБ сейчас в положении старого мудрого кота. Он видит и слышит, как по ночам скребутся мыши, но прыгать на них боится. Чуть пошевелится — со всех сторон шипят: "А не тот ли это кот, что в тридцать седьмом ел белых мышей?!"

— Я вас понял, Николай Александрович.

— Вот и чудесно. А теперь давай прощаться, сынок.

Бакалов встал, вышел из-за стола, подошел к Таш-темиру. Положил ему руки на плечи и долгим взглядом посмотрел в глаза. Потом резко притянул к себе и обнял. Так же резко оттолкнул, спросил изменившимся голосом:

— Оружие есть?

— Прямо от вас зайду, получу.

— Нет, так не годится. Боюсь, наш план на этом и лопнет.

Майор выдвинул ящик стола, вынул оттуда пистолет Макарова, два запасных магазина и протянул Таш-темиру.

— Владей. Кстати, оружие чистое. В баллистической экспертизе на него ничего. Теперь иди, да побыстрее, пока во внутреннем дворе нет никого.

Бакалов провел Таштемира в маленькую комнату, находившуюся рядом с кабинетом. Здесь стояла деревянная кровать с полированными спинками, невысокий буфет с чайным сервизом и маленький сервировочный столик на колесиках. Трудно сосчитать, сколько вечеров и ночей провел здесь Бакалов, не имея возможности из-за срочных дел уезжать из управления.

Пройдя к окну, майор показал Таштемиру на три дюбеля на раме решетки:

— Вытаскивай.

Тот стал подцеплять ногтем пузатые головки, пока решетка, скрипнув шарнирами, не открылась, как дверь. Открылась и тайна, о которой вряд ли кто знал в управлении.

Выбравшись наружу, Таштемир встал на карниз, а майор вернул решетку на место и снова вставил дюбели. Сделав широкий шаг, Таштемир ухватился за железную пожарную лестницу. Спустя минуту он прошел по внутреннему двору и оказался на задах хозяйственного магазина "1000 мелочей". Возле серого битого-перебитого в дорожных авариях пикапчика возился чумазый шофер.

— Салам, Алибек! — поздоровался Таштемир. Они были знакомы уже лет двадцать. — Подбросишь?

— Здравствуй, капитан. — Водитель выбрался из-под капота, вытер руки тряпкой и пригласил: — Садись, какой разговор.

— Нет, Алибек, ты меня упрячь в кузов. В кабине пусть завмаг ездит.

— Оперативная работа? — Алибек с пониманием поднял брови и открыл дверцы грузового короба. — Прошу, командир! Где высадить?

— Подвезешь к гастроному. Лучше со стороны хоздвора.

— Сделаем, капитан! — улыбнулся Алибек и приложил растопыренную пятерню к тюбетейке.

Пять минут спустя Таштемир вошел во двор магазина, заставленный деревянными ящиками и железными контейнерами. Пожал руку Алибеку и направился к телефонной будке, стоявшей на углу переулка.

Трубку сняли после третьего звонка.

— Сергей Герасимович? Здравствуйте. Я от Бакалова.

— Здравствуйте, — ответил глухой старческий голос. — Запомните. Тридцать семь. Пять. Шесть. Семь. Пять. Повторить?

— Спасибо, я запомнил.

— Минуточку, это еще не все. Для вас есть две интересные бумаги. Если сумеете — загляните ко мне.

— Сумею. Когда вам удобнее?

— В любое время. Я, знаете ли, домосед.

Начальник областного Управления внутренних дел полковник Юсуф Салимович Султанбаев снял трубку телефона, стоявшего особняком на приставном столике, и резкими нервными движениями набрал номер.

Ждал, пока снимут трубку, нетерпеливо постукивая пальцем по бумажному листу, лежавшему перед ним.

Дождался ответа, изобразил улыбку, которая тут же погасла:

— Собиржон Кадырович? Султанбаев беспокоит. Ничего радостного. Связником оказался Иргашев. Да, тот самый капитан. Нет, Собиржон Кадырович, взять его не удалось. Да, не сумели. Сейчас разбираюсь, почему он ускользнул. Нам бы не мешало встретиться… Накопился ряд вопросов. Дело столь деликатное, что для их решения нужны ваши каналы…

Собеседник на другом конце провода что-то говорил полковнику, и тот слушал, все больше мрачнея. На лбу его заблестели крупные капли пота. Щеки, исчерченные сеткой морщин, глубина которых подчеркивалась густым загаром, нервно дергались. Видно было, что ему, человеку властному, знающему свою силу и возможности, непросто выслушивать то неприятное, что доносилось из мембраны.

— Да, Собиржон Кадырович. Хоп. Сделаем, Собиржон Кадырович. Приеду в девять, Собиржон Кадырович. Доложу лично. Хоп!

Положив трубку, полковник достал платок и вытер лоб. Несколько минут сидел, приходя в себя, потом вынул из стола мятный леденец и кинул его в рот: чертовски захотелось зажечь сигарету. Наконец, придя в себя окончательно, нажал кнопку вызова на селекторе.

Минуту спустя в кабинет вошел старший лейтенант Абдували Рузибаев — гигант, высокий, как минарет, и тяжелый, словно могильный камень, с кулаками, походившими на среднего размера дыни, с мясистыми щеками, блестевшими, будто медный таз для варки варенья. Откуда появился в управлении этот офицер и каковы его функции, никто толком не знал. Полковник знал и не особенно радовался, встречаясь с ним. Рузибаев представлял тех, кто постепенно овладевал безраздельной властью, и против его назначения в штат Султанбаев поделать ничего не мог: оно состоялось по приказу министра.

Подойдя к столу шефа, Рузибаев без разрешения уселся в кресло, достал сигареты, закурил. Но сигарета чем-то ему не понравилась, и он выплюнул ее прямо на роскошный ковер, растер ботинком. Султанбаев следил за действиями старшего лейтенанта с тем же видом, с каким недавно говорил по телефону. В системе измерений, скрытой от чужих глаз, иерархия этих людей выстраивалась совсем в ином порядке, нежели ее определяли видимые всем погоны.

Рузибаев закинул ногу на ногу, раскурил новую сигарету и брюзгливо сказал:

— Я вас предупреждал, Юсуф Салимович. Вы не послушались. Теперь Иргашев ушел. Я вынужден принять свои меры. Мне он живой не нужен.

— Действуй, как хочешь, — страдальчески поморщился полковник, словно у него сильно болела голова.

— Действую не как хочу, а как надо, — тем же недовольным тоном поправил его Рузибаев. — Если овца отбилась от отары — пускают собак.

— Какие у нас собаки? — вздохнул полковник. — Нужны волкодавы, а тут одни легавые.

Рузибаев улыбнулся, хищно оскалив белые ровные зубы.

— Я спущу волков. Только бы мне не мешали.

— Что имеешь в виду?

— Открою клетку Касума…

Касум Пчак (Нож), замешанный в разбойном нападении на инкассаторов, три дня назад был задержан усилиями Иргашева и находился в следственном изоляторе. Выпустить преступника на свободу и натравить его на беглого капитана — разве это не гроссмейстерский ход в партии, где поражение грозит играющим потерей головы? Султанбаев его оценил и все же спросил с сомнением:

— И что же, стая будет носиться в поисках добычи по городу?

— Зачем? — усмехнулся Рузибаев. — Волки сядут в засаду, а этот баран сам к ним явится.

— Ты в это веришь?

— Иргашев человек умный, и в этом его слабость.

— Объясни.

— Мы перехватим засадами две точки. Иргашев обязательно явится к Калмыкову. Не зря мы слушали телефон старого пса!

— А если не придет?

— Тогда у него останется одно — уходить из города. Поскольку Иргашев знает схему операции "Перехват", он кинется в наиболее уязвимое место — в парк Федерации. Туда я и подсажу Касума.

— План красивый, — сказал полковник и отмахнулся рукой от дыма, которым тянуло в его сторону от сигареты Рузибаева. — И все же у меня на сердце неспокойно.

— Чего вы боитесь, уважаемый? — спросил Рузи-баев насмешливо. — Кот, который боится промаха, не ест мышатины…

Уже темнело, когда Таштемир Иргашев добрался до жилого микрорайона Уйчилик. Сверкая мигалкой, мимо него по проспекту Дружбы промчалась милицейская машина. Минуту спустя за ней поспешила вторая. На проспекте располагались обком и облисполком, и обычно здесь со звоном и блеском милиция предпочитала не ездить, поскольку у начальника управления мгновенно раздавались звонки и строгие голоса спрашивали: "Что там у вас случилось?"

Таштемиру и в голову не пришло, что нынешний переполох в милиции связан с его персоной.

Калмыков жил на предпоследнем этаже шестнадцатиэтажного дома. Таштемир вошел в подъезд, взбежал на второй этаж и только там нажал кнопку вызова лифта.

Дверь в квартиру Калмыкова оказалась открытой.

Таштемир заметил это до того, как притронулся к звонку. Неожиданно возникшее чувство тревоги заставило его сунуть руку в карман и сжать рукоять пистолета. Не касаясь дверной ручки, он носком ботинка толкнул дверь и, не переступая порога, заглянул в прихожую.

Старик Калмыков лежал на боку в луже крови, неестественно подогнув ноги. Едва увидев это, Таштемир вынул пистолет и осторожно отступил к лифту. Прислушался — ни звука. Тогда он вызвал лифт и нажал кнопку первого этажа. Кабина плавно двинулась вниз, но вдруг, проскочив два или три этажа, остановилась.

Наверху что-то заскрежетало и резко щелкнуло. Тотчас кабина качнулась и полетела вниз, набирая скорость. Ощущение было таким, будто пол ушел из-под ног, и Таштемир понял — трос больше не контролирует движение кабины.

На раздумья времени не оставались. Прижавшись спиной к пластиковой стене, он уперся ступнями в противоположную и рывком поднял тело как можно выше, зависнув в таком положении между полом и потолком.

Удар был сокрушающе сильным. Кабина затрещала по всем швам. Свет мгновенно погас. Страшная сила инерции бросила капитана вниз, и он рухнул на пол, кое-как ослабив удар отчаянным сопротивлением тела и ног. Еще не разобравшись, что же произошло, он понял — удалось уцелеть. Железная рама кабины устояла, и тяжелое навершие не обрушилось, а лишь продавило потолок. Сквозь большую щель он увидел внутренность шахты, уходившей высоко вверх.

Когда металлический звон от упавшего троса стих, за перегородкой, отделявшей подвал от шахты, раздались голоса. Привстав на колени, Таштемир вытащил пистолет.

— Как думаешь, ему конец? — спросил кто-то надтреснутым фальцетом. Голос показался Таштемиру очень знакомым.

— Что тут думать, — просипел испитый бас. — Ты сам видел, как все это летело. Там отбивная котлета.

— Все же откроем. Паук велел для надежности пристукнуть его по башке, чтобы подольше не опознали. Давай шевелись! — скрипнул фальцет. — Сейчас "скорая" подрулит, уже позвонили.

Створки кабины заскрипели: снаружи их чем-то подцепили и стали с силой раздвигать. В открывшуюся щель Таштемир увидел вдруг давнего знакомца, Шамшира, уголовника, имевшего три судимости. Когда тот замахнулся ломиком, выстрелил, не целясь, в жирное пузо, обтянутое засаленной джинсовой курткой.

Оттолкнув падавшее на него тело, Таштемир выскочил в полуосвещенный подвал и увидел перед собой растерянного сообщника Шамшира. Тот сразу поднял руки вверх:

— Сдаюсь, не стреляй!

Таштемир с детства не любил драк и никогда не бил первым. Но тут дракой и не пахло. Кулак Таштемира попал точно в челюсть противника, отшвырнул его к стенке подвала. Второй удар — рукояткой пистолета — пришелся упавшему по темени.

Все еще сжимая пистолет, он выскочил на лестничную клетку, затем пересек двор и затаился за углом дома. Из своего укрытия он видел, как к подъезду подкатила и, резко тормознув, остановилась "скорая помощь". Распахнулись дверцы, и трое мужчин в белых халатах бросились к подъезду. Кто их вызвал? К кому? К Калмыкову или к нему, Иргашеву? Чья рука режиссировала эту трагедию? То, что он угодил в засаду, сомнений не было.

Сейчас должна появиться и милиция. Пора было уходить.

Таштемир стремительно рванулся к "скорой", распахнул дверцу.

— Эй-эй! — окликнул его водитель и запнулся, увидев черный глаз пистолета. — Ты… ты чего, парень?

Таштемир прыгнул на сиденье и повел стволом:

— Вперед!

— Куда?

Только теперь к водителю пришел настоящий испуг.

— Вперед! — повторил Таштемир. — И быстро! Хочешь жить — лети, понял?

Машина сорвалась с места. У первого же перекрестка со светофором капитан приказал:

— Включи мигалку! И направо.

У поворота с Кокандской улицы на Сарысапскую Таштемир вдруг скомандовал:

— Стой! И вылезай. Ну, быстро!

Дальше он вел машину сам. Промчавшись пару кварталов, притормозил, выключил двигатель и выскочил из кабины.

Он бежал по узким, хорошо знакомым с детства проходам между глинобитными заборами индивидуальных усадеб, пока не оказался на Большой Ферганской. Здесь, в почтовом отделении, размещался телефонный переговорный пункт.

Войдя в душную, пропахшую табаком и потом фанерную кабину и притворив за собой дверь, Таштемир ненадолго испытал облегчение.

Отдышавшись, он набрал номер. После двух длинных гудков на том конце линии ответили:

— Рыскулов, слушаю.

Таштемир сдвинул язык влево, прижал его кончик к нижним зубам и шепеляво проговорил:

— Салям, Мирзабек!

— Пулат? Ты, что ли? — спросил дежурный по управлению, называя имя коллеги, которому Иргашев изумительно подражал.

— Узнал! — довольно прошепелявил Таштемир. — Что там у нас новенького?

— Ищем, — коротко сообщил Рыскулов. — Результатов — никаких. Хитрый, итвачча!

Таштемир судорожно сжал трубку. Впервые сослуживец назвал его итваччой — сукиным сыном, вложив в это слово нескрываемое презрение. Совладав с эмоциями, спросил:

— За что ты его так, Мирзабек? Все же свой…

— "Свой?!" Да я бы его… — Рыскулов грязно выругался, — своими руками удушил, шакала! Ты видел Бакалова? Нет? А я видел. Он ему две пули прямо в лоб всадил. "Свой"…

У Таштемира перехватило дыхание.

— Где это случилось, Мирзабек?

— Прямо в его кабинете. Сволочь!

Таштемир отодвинул трубку от уха, словно она стала вдруг нестерпимо горячей. Вот, выходит, какое на него навесили дело! Теперь старые товарищи видят в нем предателя и врага. С трудом сдерживая волнение, спросил:

— Где Юсуф Салимович, не знаешь?

— Полковник Султанбаев, — Рыскулов заговорил официальным тоном, видимо, в дежурку зашел кто-то из начальства, — с девяти будет в доме у товарища Караханова. Только просил без крайней нужды не беспокоить. Так что, если хочешь что-то доложить, — теперь до утра.

Неожиданно смелая мысль пришла Таштемиру в голову. Мысль настолько дерзкая и на первый взгляд безрассудная, что усомниться в возможности ее осуществления он не мог.

Выйдя из отделения связи, Таштемир направился к городскому парку, со времен первых пятилеток носившему название "Парк Федерации". Если пересечь этот лесной массив под углом, можно быстро оказаться на Крестьянском проспекте, почти у цели, которую он себе наметил.

Без помех миновав несколько тенистых аллей, на которых в эту пору не отваживались появляться самые отчаянные смельчаки, Таштемир вышел к озеру и сразу понял, что снова попал в ловушку.

Двое парней в черных тюбетейках, расшитых белыми узорами, в белых рубахах с закатанными рукавами и в джинсах, похожие друг на друга, как близнецы, ленивым шагом вышли из-за домика лодочной станции, отрезая капитану дорогу назад. Со стороны моста, пересекавшего канал Рамадан, таким же ленивым шагом приближалась к нему еще одна парочка.

После того, что произошло в доме Калмыкова, Таштемир не сомневался ни на мгновение, кто они и что у них. на уме. А когда первые двое приблизились так, что в оранжевом свете фонарей можно было разглядеть их лица, все стало ясно. Первым шел Касум Пчак, уголовник, уже три дня сидевший в областном СИЗО. Его появление в парке свидетельствовало о чем угодно, только не о побеге. Если бы этот тип рвал когти из-за решетки, в городе его и духу бы не было. Не пошел бы Касум внаглую на капитана, который выпас и лично взял его в кишлаке Ачикудук.

Но коль скоро матерый уголовник вышел на охоту в открытую, стало быть, на нее ему дали милостивое разрешение. Кто и почему — это Таштемир теперь знал.

Свои шансы он не оценивал безнадежно, но одному принять на себя четверых, даже если бы дело шло по-честному, на кулачки… У наступавших же намерения были категорические, и они даже не пытались их маскировать.

Уклониться от встречи у Таштемира не оставалось никакой возможности, поэтому он выбрал позицию поудобнее: подошел к стене пивного павильона, который с начала перестройки перестал функционировать из-за исчезновения страшного зелья, и прижался к нему спиной.

"Близнецы" в тюбетейках, хмуро улыбаясь и поигрывая обрезками велосипедных цепей, подходили все ближе и ближе. Таштемир сунул руку в карман, но это нисколько не испугало противников. К несчастью, участников засады не успели предупредить, что у капитана есть при себе оружие, хотя до засады в доме Калмыкова Султанбаев лично убедился — пистолет Иргашева остался там, где ему положено было храниться.

Спокойно вытащив пистолет, Таштемир окликнул Касума:

— Все, Пчак, стой! Кончай игру, иначе…

Невысокий скуластый блатарь, заходивший слева, отчаянным голосом выкрикнул: "Ур! Бей!" — и, взмахнув цепью, бросился на Иргашева. Тот, будто отмахиваясь от назойливого комара, кинул руку в его сторону и спустил курок. Оранжевым сполохом блеснул выстрел. Тяжелое тело, остановленное пулей в движении, потеряло точку опоры и плашмя рухнуло на землю, едва не задев головой ботинки капитана.

— Кто еще? — спросил Таштемир. — Ну?

— Не стреляй… — сказал Пчак, опуская руку, и шайка стала отступать. Целя пистолетом то в одного бандита, то в другого, Таштемир как бы подгонял их.

Когда белые рубахи исчезли в зарослях серебристо блестевшей джиды, Таштемир, даже не глянув на убитого, бросился к мосту через пруд, за которым начинались угодья совхоза "Гигант Азии", чьи фруктовые сады вплотную подходили к границам разросшегося города.

Стало совсем темно. Таштемир двигался быстро, но осторожно, выставив вперед руку. Он боялся напороться на низко свисавшие ветви деревьев. По пути срывал наугад яблоки и с хрустом грыз одно за другим — кислые и сладкие, крупные и мелкие. Голод уже давно давал о себе знать, не стоило упускать возможность подкрепиться.

Описав по саду широкий полукруг, Таштемир оказался у выхода на шоссе, которое подковой охватывало город и предназначалось для транзитного транспорта. Держась обочины так, чтобы в любую минуту можно было укрыться за стволами шелковицы, росшей вдоль дороги, он направился к сверкавшей впереди россыпи огней. Там находился микрорайон Кокагач.

Усадьба Собпра Кадыровича Караханова, вождя областной государственной торговли, народного депутата и патриота, занимала без малого два гектара прекрасной земли в центре городского квартала. От назойливого любопытства соседей ее ограждал высокий бетонный забор, от непрошеного внимания градостроителей оберегало высокое положение домовладельца и его друзей. Ретивого городского архитектора Садыкова, который вдруг решил, что частная усадьба плохо вписывается в облик современного микрорайона, Караханов катапультировал из его служебного кресла с такой силой и скоростью, что в городе никто не знал, где удалось приземлиться чудаку, не понявшему смысла "перестройки".

Дом, располагавшийся в глубине тенистого сада у небольшого пруда, выложенного голубой плиткой, снаружи выглядел как типичная азиатская постройка — глинобитные стены, плоская крыша. Зато над совершенствованием интерьера славно поработали архитекторы и мастера из обеих столиц республиканской и союзной. Здесь блестели лаком паркетные полы, стены украшали фотообои, в гостиной, отражая свет хрустальных люстр, сверкал мрамор отделки. Короче, дом Караханова выглядел этаким Гарун-аль-Рашидом, который дешевым плащом дервиша прикрывал роскошные одеяния халифа.

В доме Караханова часто гудели многолюдные пиры, участников которых сюда доставляли на черных "Волгах". Здесь, на айване — деревянной веранде над прудом, — великие мужи, глотая ароматный плов, обсуждали судьбы народа и определяли рамки дозволенной ему нормы счастья и демократии.

Именно к Караханову, гордо носившему имя Эмира, и решил прорваться Иргашев, когда узнал, что у того будет вечером в гостях полковник Султанбаев.

Сложность этого предприятия была очевидной, ибо смельчака, который попытался бы проникнуть через забор в сад Эмира, ожидала малоприятная встреча с двумя бурибосарами — огромными волкодавами с отрезанными ушами и обрубленными хвостами. Эти звери отличались особой свирепостью и постоянно бегали в узком коридоре, отгороженном от забора густой сеткой.

Подготовку к атаке неприступной усадьбы Иргашев начал задолго до того, как подошел к нужному месту. Петляя по закоулкам Кокагача, он увидел возле одного из домов собачонку, жившую в картонной коробке из-под телевизора. Это была кудлатая дворняга, уже несколько лет обитавшая возле добрых людей и исправно дарившая радости всем кобелям квартала. Подойдя к коробке, Таштемир погладил собаку, кем-то ласково названную Акшей Белянкой, и та, удивленная таким обхождением, выгнула спину и блаженно прикрыла глаза. Таштемир снял с брюк пояс и, сделав петлю, накинул его собаке на шею. Акша встала и с готовностью пошла за ним.

К усадьбе Эмира он подошел со стороны переулка. Сюда выходила стена сарая, примыкавшего к забору.

Взобравшись на разлапистый карагач, Таштемир подтащил следом за собой доверчивую Акшу. По толстой ветви они перебрались на крышу сарая. Бурибосары мгновенно уловили запах постороннего и с надрывным лаем кинулись ему навстречу В этот момент Таштемир освободил дворняжку от ремня и спустил ее на сторожевую полосу.

Веселая кудлатая дама, неожиданно возникшая перед волкодавами, сбила их деловой настрой. Инстинкт продолжения рода подавил чувство собачьего долга. Могучий запах зовущей плоти забил все остальные чувства, еще минуту назад вызывавшие желание бежать, хватать, рвать на части.

Когда Акта и оба кобеля скрылись во тьме сада, Таштемир спокойно спустился на землю, пересек собачью тропу, ловко перемахнул через сетку и вскоре оказался в непосредственной близости от дома. Укрываясь в густой тени деревьев, он пробрался к его боковой стене и по приставленной к ней лестнице поднялся на плоскую крышу. Ступая как можно мягче, капитан пересек ее наискось.

Теперь ему стал виден айван, покрытый дорогим красным ковром. Подобрав под себя ноги, на нем сидели трое — сам хозяин, худолицый, остроносый и желчный, Аман Рахимбаев, директор ликеро-водочного завода, толстопузый, со щеками, отвисшими почти до самых плеч, и полковник Султанбаев.

Говорил Караханов. Голос его звучал вяло, слова цедились бесцветные, тусклые: ни ясных интонаций, ни эмоций.

— Так куда он делся, этот ваш Иргашев? Как вы считаете, Юсуфжон? Не мог же человек исчезнуть, как дух. Это не спирт, который неизвестно как испаряется со складов нашего уважаемого друга Рахим-баева.

Директор ликеро-водочного завода радостно заржал, затряс жирными щеками.

— Почему его упустили твои недоноски?

— Скоро возьмем, — сказал Султанбаев с уверенностью. — Мы ближе к цели, Собиржон Кадырович, чем вам кажется.

— Я думаю, что ты сейчас от нее куда дальше, чем считаешь, — сказал Караханов, и в его голосе прозвучала наконец плохо скрываемая угроза.

— Не давите на меня, Собиржон. Мы все в одной команде. Больше того, я иду впереди всех. Прикрываю, как это говорят, грудью. Незачем меня пугать и подталкивать. А что касается недоносков, как вы назвали моих парней, так ваш Рузибаев среди них. Поэтому разделите свои упреки с ним…

Караханов побагровел. Такое ему никто не смел бросить в лицо. Все, даже Султанбаев, никогда ни словом, ни жестом не намекали, что могут встать вровень с ним, державшим вожжи власти в своих руках.

Кто их всех здесь поит, кормит, одевает, позволяет им баловаться с бабами, менять их без счета, не заглядывая при этом в кошелек? Но настоящие повелители только потому и держатся наверху, что умеют в нужный момент пришпорить скакуна или, напротив, ослабить поводья и поощряюще похлопать его по холке.

Стиснув челюсти и обождав, когда схлынет волна внезапного гнева, Караханов спокойно сказал:

— Я понимаю, Юсуфжон, ваше волнение. Дела-мела, работы-заботы… И мне даже приятно, когда вы пытаетесь идти впереди. Это похвально, что мысли об общем деле вы принимаете как собственные. Но я не привык прятаться за спины других…

В это время к айвану приблизился домашний слуга, один из полноправных избирателей, гнувших спину на народного Эмира. Застыв в демократическом полупоклоне, он поставил на помост и подвинул к ногам гостей огромное металлическое блюдо с дымящимся пловом.

Голод полоснул Таштемира по пустым кишкам.

Сглотнув слюну, он огляделся и в голубоватом призрачном свете встававшей луны увидел на крыше россыпи абрикосов. Хозяева сушили фрукты из собственного сада на зиму. Таштемир стал пригоршнями черпать с циновок и есть удивительно сладкие, уже хорошо подвялившиеся дольки кураги — любимую и почти единственную сладость далекого бедного детства.

Когда сидевшие на айване тоже несколько заглушили голод, разговор возобновился. Таштемир, распластавшись во весь рост, старался не пропустить ни одного слова, но все же иногда не улавливал некоторых фраз, особенно когда говорил Караханов. Мешал шелест листвы огромной шелковицы, раскинувшей свои ветви над самой крышей.

— …Проще всего задавить, — сказал Рахимба-ев и снова расхохотался глупым громким смехом. — В мешок — и в воду!

— Помолчи, Аман, — небрежно посоветовал Караханов. — Чтобы сунуть в мешок, надо еще поймать. А наши недонос… — Он запнулся. — Наши лихие соколы не смогли его просто убить. Он всех обвел вокруг пальца и ушел. А уважаемому Юсуфу Салимовичу повесили в отчетность уже три трупа…

— Четыре, — поправил Султанбаев. — Если их станет больше, то я не смогу уже валить все на него одного. Я сделал все, чтобы Иргашев не выскочил из города, перекрыл все дороги области. Однако давайте мыслить реально. Перекрыть выходы из республики я не в силах. Затем такой пустячок, как список жертв. Вы представляете, к чему это может привести? Проявит интерес пресса…

— Независимая не проявит, — сказал Караханов твердо. — Пусть вас не беспокоят пустяки.

— Если и центральные газеты…

— Подумаем. Ваше дело найти этого подонка. Об остальном я побеспокоюсь. Сегодня же позвоню Саидходжаеву…

От дома к айвану быстрым шагом подошел мужчина в белой рубашке. Поклонился гостям, затем приблизился к хозяину и стал что-то шептать ему на ухо.

— Обыщите сад! — повысив голос, приказал Караханов. — Загляните под каждый куст.

— Что случилось? — спросил полковник встревоженно и поправил наплечную кобуру.

— Какой-то поганец подкинул сторожевым псам суку. Теперь вместо того, чтобы стеречь дом, они устроили свадьбу. Камалетдин предполагает, что кто-то пытался проникнуть в сад…

Таштемир достал пистолет, отполз от края крыши и осторожно поднялся на ноги. Пройдя туда, где торец дома выходил на тупиковую улочку, стал высматривать путь отхода. Внизу в свете тусклого фонаря он увидел мотоцикл с коляской. На седле, поставив ноги на выхлопную трубу, боком устроился милиционер. Он спокойно покуривал, контролируя весь тупичок вплоть до выезда на Звездную улицу. На клеенчатом фартуке, закрывавшем вырез в люльке, лежала рация. Видно, предусмотрительный Султанбаев взял с собой сопровождающего.

Еще раньше Таштемир обнаружил на крыше связку длинных прочных жердей. Должно быть, хозяин дома замыслил обновить ограду веранды, которую густо обвивали виноградные лозы. Выбрав самую длинную и толстую слегу, Таштемир осторожно опустил ее с крыши, пока она не уткнулась в землю с глухим стуком. Милиционер не подавал никаких признаков тревоги. Его внимание отвлекала настроенная на дежурную волну рация.

Ухватившись за верх жерди, Таштемир заскользил по ней вниз и, едва коснувшись ногами земли, прыгнул на милиционера. От неожиданности тот растерялся и даже не пытался сопротивляться, когда холодный ствол пистолета уперся ему в затылок.

— Это ты, Пулатов? — узнав своего противника, шепотом просипел Таштемир. — Жить хочешь — веди себя разумно.

— Не стреляй, капитан, — умоляюще попросил милиционер. — Я всегда к тебе хорошо относился.

— Знаю, потому и не убил, — сказал Таштемир с нарочитой угрозой. — Сейчас ты отвезешь меня на Центральный проспект.

— Не могу, капитан. Меня Султан в пыль сотрет!

— Не сотрет. Ты увидел, как из сада Караханова через забор перелез какой-то человек, и стал его преследовать, но не догнал. На Звездной он перепрыгнул через арык, сел в машину и укатил. Так и доложишь. Понял?

Отобрав у Пулатова пистолет, Таштемир сел на мотоцикл позади него. Уткнув ствол в бок милиционеру, скомандовал:

— Пошел!

Мотоцикл взревел, и они вихрем вылетели на Звездную улицу. У ближайшего перекрестка Таштемир приказал:

— Стой! Слезай!

Ошеломленный Пулатов соскочил с седла. Его оружие и рацию Таштемир швырнул в люльку.

— Машину оставлю на углу Центральной. Там сапожник Гасан сидит в своей будке до поздней ночи. Придешь, заберешь и уедешь. Если хочешь, позвони в управление, расскажи, что возил Иргашева. Хоп?

— Товарищ капитан… — взмолился Пулатов.

— Тогда молчи. Я тебя тоже сегодня в глаза не видел.

— Рахмат, капитан. Спасибо…

Таштемир дал газ и умчался от Пулатова, который растерянно топтался на месте. Доехав до сапожной будки, он слез с мотоцикла и быстрым шагом двинулся в глубь парка Комсомола — густой зеленый массив в центре города. Пришла пора подумать, где провести ночь. Пытаться вырваться из западни сегодня было бы безумием. После стольких неудач Султанбаев наверняка постарается взять реванш, и милиция до утра дремать не станет.

Место, куда он теперь шел и где его — он был в этом уверен — никто не станет искать, Таштемир знал давно. Это была старая парашютная вышка в парке, бездействовавшая уже долгие годы. В детстве Таштемир любил играть здесь в разведчиков. Ребята карабкались по крутым ступеням лестницы на верхнюю площадку башни, подбирались к самому ее краю и смотрели на город с высоты, с какой его видели вольные птицы. Таштемир первым делом отыскивал дом дяди Азиза. Он видел знакомый сад, цветники, айван, на котором полеживал дядя, пережидая жару, видел тетушку Нурихон, хлопотавшую у хлебной печи — тандыра, и ему приходили на память смешные слова песенки из старого кинофильма: "Мне сверху видно все, ты так и знай".

До вышки Таштемир добрался благополучно, никого не встретив. Оглядевшись, отодрал одну из обветшавших досок, которыми забили вход, протиснулся внутрь. В лицо пахнуло прелью. Где-то вверху заплескала крыльями испуганная птица. За годы, что Таштемир не заглядывал сюда, лестница еще больше обветшала. Он поднимался по ней осторожно и, прежде чем ступить на очередную ступеньку, ощупывал ее ногой. В середине лестницы были выбиты десять ступенек подряд. Это сделали три года назад, после того, как секретарь обкома узнал, что его сановный отпрыск поднимается на вышку в компании безродных сверстников. Надеялись, что теперь-то мальчишки угомонятся. Но именно изуродованная лестница породила новое увлечение — преодолевать опасный провал, демонстрируя свою ловкость и храбрость.

Выбравшись на верхнюю площадку, Таштемир огляделся. Город, раскинувшийся внизу, сверкал россыпями огней. По улицам, внося в мирную картину ночи разлад и тревогу, метались красные и фиолетовые сполохи спецсигналов милицейских машин. Рыбаки Султанбаева все еще с усердием волочили густые и пустые сети поиска. Это Таштемира уже не волновало: он смертельно хотел спать…

Разбудил его треск мотоцикла. Было уже светло, хотя солнце еще только встало над дальними вершинами заснеженных гор.

Таштемир осторожно глянул вниз и увидел на асфальтированной площадке у основания башни милицейский мотоцикл с коляской. На нем к вышке подъехали двое — водитель-милиционер и парень в белой рубахе. Оба, не слезая с машины, смотрели вверх. Пассажир, в котором Таштемир без особого труда узнал Лысого Рахматуллу, подняв руку, показывал, где надо искать беглеца. Милиционер выключил мотор, и до Таштемира долетели слова:

— Я уверен, он наверху. Мы там с детства любили прятаться. Теперь ему не уйти.

Соскочив на землю, милиционер бросился к вышке, и только теперь Таштемир разглядел его хорошенько. Это был Абдували Рузибаев, старавшийся, видно, искупить вину за вчерашние промахи. Вслед за ним, выдрав объемистый зад из коляски, направился Лысый Рахматулла.

— Теперь возьмем, — сказал он Рузибаеву. — Только ты его не кокни, Абдували. Он Эмиру живой нужен. Ну, я полез…

Внизу заскрипели ступени. Таштемир достал пистолет и передернул затвор. Ловушка, кажется на этот раз в самом деле захлопнулась.

— Я его все же попорчу, — сообщил Лысый Рузибаеву. — Полуживой для Эмира тоже сойдет. Он ему ненадолго нужен.

— Смотри, не убей, — крикнул Рузибаев. — Все одно здесь он от нас не уйдет.

— Хоп! — согласился Лысый. Голос его срывался от быстрого подъема.

Оба противника были по-настоящему опасны. Еще лет пять назад Рахматулла носил титул чемпиона области по вольной борьбе, потом занялся карате, открыв собственную школу восточных единоборств.

Стрелять Таштемир не хотел, это было бы концом.

С высоты он видел, как свернули с улицы и подъехали к парку две патрульные машины. Он еще раз обошел площадку, внимательно ее оглядывая. Со штанги, по которой когда-то бегал трос подвесного парашюта, свисали остатки пристяжной системы — почерневшие от времени ремни и пряжки. Дотянувшись, Таштемир ухватил одну из лямок и дернул ее на себя.

Ржаво заскрипел ролик, отпуская трос. Таштемир подергал его, стараясь ощутить сопротивление противовеса, который бегал по специальным направляющим полозкам внутри башни. Система работала! И тогда, не раздумывая ни секунды и сжав обеими руками подвесные ремни, он оттолкнулся от площадки и бросился в пустоту.

Ощущение невесомости подняло желудок к самому горлу. Страх, как в детстве, накатил холодной волной и сжал сердце. Зарычал, бешено вращаясь, ржавый ролик, трос со звоном рванулся вниз, работая за парашют. Земля быстро летела под ноги. Вышка, отвыкшая от таких нагрузок, жалобно скрипела и качалась.

— Ушел! — раздался полный ярости и бессилия вопль Рахматуллы. — Стреляй в него! Стреляй!..

— Где он? Не вижу! — раздался в ответ голос Рузибаева. — Куда эта сволочь подевалась?!

Примерно в двух метрах от земли Таштемир выпустил трос из рук, и его конец с болтавшимися ошметками подвесной системы помчался вверх, влекомый противовесом.

В несколько широких прыжков Таштемир достиг мотоцикла. Прыгнул в седло, ударил ногой по стартеру. Хорошо разогретый двигатель подхватил с полуоборота. Словно застоявшийся конь, машина рванулась и понесла. Выстрелов за громким треском Таштемир не слышал, он понял, что стреляют, лишь тогда, когда пуля ударила в коляску и, рикошетя, прозвенела над ухом лопнувшей гитарной струной. Капитан круто бросил мотоцикл вправо и увидел, как сразу две пули взметнули песок на том месте, где он только что был.

Таштемир направил машину к шпалере густого кустарника: со стороны улицы взвыли, приближаясь, сирены патрульных машин.

— Нет, ребята! — крикнул Таштемир, ощерив зубы. — Теперь вам Иргашева не взять!

Он свернул с аллеи на едва заметную тропку и помчался по ней со всей скоростью, на которую был способен мотоцикл.

Корреспондент республиканской газеты "Сияние Востока" Зяма Глейзер, выступавший под псевдонимом Зия Гумеров, жаждал сенсации. За три года репортерской работы он ни разу не написал ничего более стострочной информации. И все это время его не покидало ощущение грядущей удачи. Просыпаясь, он вступал в новый день с тайным ожиданием чуда. Что это будет — пожар, на который он примчится раньше всех, или захват террористами самолета, в котором он будет лететь, а может, посадка корабля инопланетян в его присутствии, — Зяму особо не беспокоило. Главное, чтобы что-то случилось. И тогда он сможет отказаться от осточертевшей беготни по совещаниям и заседаниям затем только, чтобы сообщить, какое на них присутствовало высокое по местным масштабам лицо.

Зяма завидовал ястребам столичной прессы. Его несколько раз прикрепляли в качестве сопровождающего к заезжим глашатаям гласности, которые искали на Востоке не столько острые впечатления, сколько деловые связи и спонсоров. Ошеломляющее впечатление на Зяму произвел Арон Грибовик, краснощекий крепыш, редактор нового столичного еженедельника "Наизнанку". Вдохновляемая и направляемая твердой рукой этого человека армия газетных жучков ковырялась в личной жизни известных людей — художников, писателей, артистов, дипломатов.

Цели выбирались определенные, и стрельба по ним велась жестокая, на поражение. Не каждый обстрелянный типографской краской мог быстро и дочиста отмыться. Борзописцы рыскали повсюду с угрожающим блеском в глазах. Сделав себе имена скандальными статьями, они нередко уматывали за границу, оставляя после себя лишь неприятный запах.

Грибовик оказался человеком контактным, общительным. "Однажды в Сан-Франциско…", "Как-то, помню, в Париже…", "Было это в Монтевидео…" Фразы подобного рода слетали с его языка так легко и просто, что Зяма рядом с Ароном Эдуардовичем ощущал себя безродным пигмеем. Чем он мог ответить? "Однажды в Бешарыке…", "Помню, это случилось в Каптаркале…"?

Уезжая в столицу, Грибовик дружески тряхнул Зямину руку и запросто, как равный равному, сказал:

— Пиши. Ты знаешь, что для нас годится. Если что — звони мне лично.

С этого мгновения Зяма стал ждать сенсацию, как путник, пересекающий пустыню, ждет обещанный проводниками колодец.

Сенсация подвалила в руки сама.

Однажды ранним утром Глейзер прибыл местным поездом в Бешарык. Здесь собиралось совещание сельских арендаторов, и редактор ждал от него информацию в номер — на первую полосу. Едва ступив на перрон, Зяма почувствовал, что в Бешарыке что-то неладно. Его наметанный на мелочи глаз отметил, что толпа приехавших с поездом перенасыщена милицией. Увидев знакомого сотрудника транспортного отдела лейтенанта Шарафутдинова, подошел к нему.

— Салам, Тургун. — Зяма дружески протянул лейтенанту руку. — У вас что, субботник?

— Почти угадал, — улыбнулся тот. — Разве заметно?

— Не то слово. Буквально режет глаз.

— Ничего не поделаешь, равняемся на общечеловеческие ценности Запада. Не поверишь — гангстера ловим! Как в Чикаго. Получили приказ: стрелять без предупреждения. Ты такое помнишь?

Зяма сделал вид, что воспринял слова Тургуна, как шутку:

— Ну ты и заливаешь, старик.

— Клянусь!

— Ты меня убиваешь. Такое событие, а я о нем — ни бум-бум. Расскажи!

— Не могу, Зия. Нас строго предупредили: приказ не разглашать.

— Не понимаю почему? Наоборот, если появится гангстер, надо оповестить население.

— Не все так просто.

— Не вижу сложностей, объясни толком.

— Только уговор: все останется между нами.

— Идет.

— И на меня не ссылаться. Я все равно откажусь.

— Забито, старик. Рассказывай.

Зяма протянул Тургуну раскрытую ладонь, и тот хлопнул по ней двумя пальцами, скрепив договор.

— Ищем капитана Иргашева.

— Из областного управления? — оживился Зяма. — Мы о нем однажды писали.

— Теперь не напишете. Он убил начальника отдела майора Бакалова и скрылся.

Запах сенсации приобрел предельную концентрацию.

— Как же так?

— А вот так. Убил — и ноги в руки. Предполагают, что он связан с местной мафией, до которой майор докопался. Ему и приказали его убрать.

— Что-то я мало этому верю, — усомнился. Зяма. — Я немного знал Иргашева. Сомневаюсь, чтобы он мог продаться. Афганец… Честный мужик…

— Продаться может каждый, смотря сколько заплатят. Факты против Иргашева.

— А у тебя есть факты?

— Есть, но ты их добывай сам. Главное я тебе сказал.

Поскольку совещание начиналось на следующий день, Глейзер, едва устроившись в гостинице, сразу отправился в Управление внутренних дел. Здесь его встретили сухо и неприветливо. Дежурный долго и внимательно разглядывал редакционное удостоверение, несколько раз звонил кому-то по внутреннему телефону, докладывал, что корреспондент из столицы просит встречи с полковником Султанбаевым, и наконец изрек окончательный приговор:

— Начальник вас не примет. У него срочное дело.

— Тогда помогите встретиться с начальником уголовного розыска майором Бакаловым, — попросил Зяма.

Дежурный взглянул на него, как на сумасшедшего, но ответил, сохраняя спокойствие:

— Майор на задании. Сегодня вам в управлении делать нечего.

Покоряясь обстоятельствам, Глейзер вернулся в гостиницу. Возле нее за одним из столиков, выставленных на улицу, сидели два русских сержанта-милиционера. Не спрашивая разрешения, Зяма подсел к ним и положил на стол развернутое удостоверение.

— Я только что из управления, — сказал он, упреждая вопросы. — Полковник Султанбаев посоветовал последить за ходом операции там, где она развивается.

Один из сержантов взял удостоверение, прочитал его и передал напарнику. Тот сравнил фотографию с оригиналом и хмуро сказал:

— Взять вас с собой без распоряжения не сможем. Вы ведь слышали о приказе?

— О том, что вам дано право стрелять без предупреждения?

Первый сержант кивнул.

— Знаю. Но я и не прошу вас брать меня с собой. Просто хочу слышать ваше мнение об этом деле.

— А вам можно верить? — спросил второй сержант, протягивая Глейзеру удостоверение.

— В каком смысле?

— Ну что вы не пойдете и не расскажите начальству о том, что мы думаем.

— Ребята, я хорошо знал Иргашева, — закинул удочку Зяма, — и очень удивлен тому, что мне сообщили.

— Мы тоже, корреспондент. И не удивлены, а просто не верим. За всем этим стоит что-то странное. Если встретим капитана, оружия применять не будем.

— Значит, вы не верите, что Иргашев виновен?

— Нет, — твердо сказал первый сержант, а второй лишь одобрительно кивнул.

Они встали, привычно одернули рубашки.

— Нам пора…

Забравшись в желтый с синей полосой "жигуленок", словоохотливые милиционеры укатили, Зяма же поднялся в свой номер и через междугородку срочно вызвал Кумкент. Две минуты спустя на дальнем конце провода сняли трубку.

— Это Бораненков? — спросил Глейзер. — Здравствуйте, Иван Егорович, Зия беспокоит. Насколько я помню, вы писали очерк о капитане милиции Иргашеве. Я ему посылку привез, да вот адрес забыл взять. Не подскажете?

— У вас, молодых, всегда нескладуха, — ворчливо отчитал коллегу лучший очеркист "Сиянья Востока". — Записывай. Микрорайон Кокагач… Улица Яблоневая…

Возле большого многоэтажного дома под сенью раскидистых платанов на лавочке сидели рядом степенные старики. Глейзер подошел к ним, прижал руку к груди, громко поздоровался:

— Ассалом алейкум, аксакалы.

Старики довольно кивнули головами:

— Алейкум ассалом.

— Что вас привело к нам, молодой человек? — спросил седобородый старец в легком полотняном пиджачке, левый нагрудный карман которого украшало множество орденских планок.

— Я из газеты, — пояснил Глейзер.

— Газета — это хорошо, — высказал мнение старец. — Одно жаль — сами газеты нынче плохие.

— Почему вы так считаете? — спросил Глейзер обиженно.

Не отвечая на его вопрос, старец вновь спросил:

— Так что привело вас под эти деревья?

— Тут жил капитан Иргашев. Что вы о нем знаете, аксакалы?

— Вас интересует, что мы знаем, — прищурился все тот же аксакал с орденскими планками, — или нам надо одобрить то, что о нем рассказал участковый милиционер?

— То, что вы знаете, уважаемый.

Тут со скамейки поднялся массивный мужчина с обветренным, загорелым лицом, с живыми проницательными глазами, которые молодо поблескивали из-под густых седых бровей. Он дружески улыбнулся Глейзеру и протянул ему широкую сухую ладонь:

— Я Рустамбай Имашев. Всю жизнь работал кочегаром на электростанции. Сосед Иргашева. Могу о нем много чего рассказать. Если желаете, перейдем на пустую скамейку. Но мои товарищи все равно знают, что я скажу…

Степенные аксакалы дружно закивали, выражая согласие.

Когда они отошли, Глейзер включил диктофон и спросил:

— Кто он такой, Иргашев?

— Он хороший, честный человек, — сказал Рустам-бай убежденно. — Ты видел честных людей? Если не видел, то надо было познакомиться с Таштемиром. Ему дай мешок денег, попроси отнести и не завязывай. Он бумажки себе не возьмет. Такой у нас Иргашев.

— А эти разговоры, что он преступник?

— Э! — Рустамбай смачно сплюнул. — Когда вор украдет барана и его ловят, он бежит и кричит: "Держи вора!"

— Значит, вы считаете, что какой-то вор мажет грязью Иргашева?

— Разве я так считаю? Так думают все. Сокол не может стать вороной, даже если его окунуть в черную краску. Все, что говорят о Таштемире, слухи, а они бывают только грязными. Чиста одна истина.

— Так почему Иргашев скрылся? Ему бы выйти к людям и крикнуть: вот я, предъявите мне обвинения и докажите, что виноват.

— Э-э, сынок, — протянул Рустамбай с горькой улыбкой. — Если просишь копейку, то не подставляй подающему целый сундук.

— Мудрость вашего совета, уважаемый Рустамбай, столь велика, что я не сумел разгрызть скорлупы ореха, в который она заключена.

Глейзер произнес это смущенно, он знал, как надо себя вести в таких случаях.

— Ты пожелал услышать правду? Я ее произнесу. Но только для тебя. Чужие уши нам не нужны.

— Мы вдвоем, уважаемый.

— А тот третий, что в твоей черной коробке? Разве он нас не слышит? — Глаза бывшего кочегара превратились в узенькие щелки. — И разве кто-то запретит ему повторить то, что я предназначаю только для твоих ушей?

— Вы что, боитесь меня? — удивился Зяма.

— Не тебя, сынок. Я боюсь слова. Мой дедушка Асадулла пропал в Сибири из-за пустяка. Он вернулся с войны и рассказал, как хорошо жили в своей стране немцы. Это было при Сталине. Ты думаешь, те люди, которые сегодня травят Иргашева, как зайца, чем-то лучше?

Поздно вечером, не пожалев для подарка банку немецкого пива, Глейзер вызвал на откровенный разговор Арсланбека Мохтарова, милиционера, дежурившего в гостинице. И выяснил, что в деле Иргашева есть много необъяснимых странностей. Оказывается, дежурный по управлению Мирзабек Рыскулов поделился с товарищем некоторыми сомнениями. Как получилось, что майор Бакалов и капитан в отставке Калмыков были застрелены из табельного пистолета Иргашева? Ведь сам капитан оружия в тот день не брал, и его изымал из оружейного ящика Абдували Рузибаев. Непонятно также, зачем Иргашев застрелил уголовника Шамшира. Того нашли в подвале у лифта, который обрушился с верхнего этажа. Что делал Шамшир в доме, где жил Калмыков, и почему никто не назначил следствия о причинах обрыва кабины?

Материалов для размышлений оказалось так много, что Зяма в ту ночь не спал. К утру перед ним уже лежала статья с броским стреляющим заголовком "Капитан Иргашев: убийца или жертва заговора?"

В полдень Глейзер связался с Москвой. Грибовик узнал его сразу. Выслушал, оценил смелость и оперативность, сказал:

— Переключаю на диктофонную. Читай материал…

Генерал Умар Хамдамов не любил генералиссимуса Сталина. Разве может нормальный человек любить скорпиона или тарантула? Тем не менее, получив назначение на должность министра внутренних дел республики, генерал приказал обшить стены нового кабинета дубовыми панелями, как то было, судя по воспоминаниям современников, у генералиссимуса. Хорошие привычки, даже если это привычки тирана, перенимать невредно.

Подчиненные сразу ощутили деловой размах и энергию нового министра. Он вникал в такие тонкости, о которых его предшественники и понятия не имели.

Жизнь города и целой республики во всех ее тайных и явных проявлениях интересовала и занимала министра. Деловую явь он изучал по документам и специальным сводкам, которые в изобилии попадали на его стол.

Хамдамов легко выделял и запоминал впрок отработанные в тайных канцелярских недрах формулировки и четко отличал случаи, когда беседы значительного лица с кем-либо проходили в деловой обстановке, а когда они носили характер внеслужебной сердечности и дружеского взаимопонимания.

Жизнь тайную Хамдамову раскрывали иные источники. Каждое утро в кабинет министра легким скользящим шагом входил лощеный полковник Рувим Борисович Цейтлин. Приблизившись к столу шефа, он со стуком сдвигал каблуки и несколько раз кивал головой, как конь, отгонявший назойливых мух. Хамдамов откладывал дела, откидывался на спинку кресла и вопросительно смотрел на зеленую сафьяновую папку, которую Цейтлин почтительно держал в вытянутых руках.

— Что у нас сегодня нового?

Нового оказывалось достаточно много, но тем и был ценен Рувим Борисович, что докладывал лишь сведения, имевшие непосредственное отношение к делам внутренним.

— Вчера к Фикрату Хамзаевичу на вторую дачу приезжала Ляля…

Умар Хамдамович задумчиво кивал. Фикрат Хамзаевич — это президент республики. Ляля — актриса оперетты Браславская, яркая, темпераментная дамочка, изо всех сил рвущаяся в народные… Факт вроде бы пустяковый, но требовал осмысления. Долгое время, по сведениям Цейтлина, актрисочка регулярно посещала дачу профессора Ахтара Биктемировича Саидходжаева. Теперь министру предстояло угадать, что же произошло. Любой поворот романа имел значение. Если сам Саидходжаев уступал даму сердца президенту — это одно, если тот увел ее самолично — совсем другое. Но возможен и третий вариант: Ляля учуяла ветер перемен и сделала новую ставку.

— Приехала в девять вечера, — шелестел вкрадчивый голос Цейтлина. — Уехала утром… Министр народного образования в загородном ресторане встречался с Алимжановым…

Алимжанов слыл крупным спекулянтом, по нему плакала тюрьма, но сам он не плакал по тюрьме во многом потому, что часто встречался не только с министром народного образования.

Внутренние дела требовали огромного внутреннего напряжения.

В десять, когда в приемной Хамдамова скопились сотрудники министерства, ждавшие назначенного приема, в кабинет генерала без всякой очереди проследовал народный депутат Ахтар Биктемирович Саидходжаев.

— Умар Хамдамович, здравствуйте! — громко сказал он, открывая дверь. — Ассалом алейкум, мой генерал! Ехал мимо, решил заглянуть к вам.

— Всегда рад гостю!

Хамдамов вышел из-за стола и протянул Саидход-жаеву обе руки.

— Я ненадолго, Умар Хамдамович, — предупредил тот. — Всего один вопрос. Собирается интересная группа. Человек пять-шесть, не более. Маршрут: Франция, Англия, ФРГ. Тур на две недели. Вас включить?

Лицо Хамдамова омрачилось.

— Рад бы, Ахтар Биктемирович, но сами понимаете… Недавно вернулся из Австрии. Вряд ли премьер разрешит…

— Обижаете, Умар Хамдамович. Если человек предлагает подарок, зная, что его могут не принять, его можно заподозрить в неискренности. Надеюсь, вы обо мне не такого мнения?

— Наши отношения, Ахтар Биктемирович…

— Это лучше. Прежде чем зайти к вам, я был у премьера. Он ничего не имеет против вашей поездки.

Хамдамов вспыхнул от радости.

— Своих долгов я не забываю… Присядьте хоть на минутку…

Саидходжаев сделал генералу одолжение.

— Между прочим, Умар Хамдамович, что нового в Бешарыке? Насколько я знаю, у вас там убили начальника уголовного розыска, достойного, уважаемого человека. — Гость так выделил интонацией слова "у вас", что министр невольно насторожился. — Премьер серьезно озабочен. Он даже спрашивал моего совета. Правительство беспокоит возможность развития событий. Президента тоже. Пока им удается контролировать прессу, но, если слухи дойдут до центральной печати, нас всех снова перемажут в дерьме. Вы понимаете? Республика только-только начала отмываться, и вот…

Генерал снова помрачнел. В последних фразах прозвучала едва уловимая угроза. Два его предшественника расстались с этим удобным креслом лишь потому, что оказались замазанными в скандалах, раздутых прессой. Да и ссылка на премьера прозвучала с умыслом.

Саидходжаев слыл человеком тонким, умевшим предугадывать развитие событий задолго до того, как они грянут. В свое время он ловко выскользнул из аппарата могучего человека, рассорившись с ним по "принципиальным" мотивам. Полгода спустя его бывший патрон рухнул, увлекая за собой всех, кто находился рядом. Саидходжаев сразу оказался на коне и поднял знамя демократического обновления. Если из его уст прозвучал намек, к нему стоило прислушаться.

— Что посоветуете, Ахтар Биктемирович? — спросил генерал смиренно.

— Вам известен убийца?

— Высказано предположение, что это сотрудник областного управления капитан Иргашев. В Бешарыке в этом убеждены, я утверждать боюсь до окончания следствия. Мне пока неясны мотивы.

— Я не великий специалист в криминалистике, — заметил Саидходжаев тоном, который свидетельствовал как раз об обратном. — Но думаю, что попытка поймать преступника и есть главная ошибка. Какая вам в конце концов разница, почему Иргашев убил начальника? Его просто нужно уничтожить, как бешеную собаку, пока он не предстал перед прессой и не наговорил разных гадостей. Каких? Догадаться нетрудно…

Хамдамов не догадывался, какие такие гадости может наговорить Иргашев, но согласно кивнул.

— Так вам хочется прочитать все это в газетах? — спросил Саидходжаев наступательно.

— Разумеется, нет. Однако…

— Вот и премьер такого же мнения! И мой вам совет, Умар Хамдамович: проявите твердость. Метастазы преступности проникли даже в органы правопорядка. Это чудовищно! Поэтому на вас смотрят не как на гомеопата, лечащего пилюльками, а как на талантливого хирурга, который способен отъять больной орган, дабы спасти весь организм. Дайте своим сотрудникам право действовать. Убрать пса — это полезней, чем всякие суды и пересуды.

— Воистину стрела разумности поражает цель желания без промаха, — сказал генерал удовлетворенно.

Он уловил мысль, которую так образно выразил профессор.

— Итак, я вас включаю в список, — сказал Саидходжаев, вставая.

Попрощавшись с гостем, министр сразу же вызвал помощника. Цейтлин тотчас явился со своей неразлучной зеленой папкой и с немым вопросом в умных черных глазах.

— Рафизжон, — сказал Хамдамов, именуя полковника на восточный лад, — какая у нас возможность узнать, был ли сегодня наш друг Саидходжаев у премьера?

— Простите, Умар Хамдамович, — ответил Цейтлин, улыбаясь одними глазами. — Я почему-то подумал, что такой вопрос может возникнуть, и навел справки…

Хамдамов с трудом скрыл удивление. Помощник начинал пугать его своей предусмотрительностью.

— Разрешите доложить?

— Да, Рафизжон, я слушаю.

— У премьера Саидходжаев сегодня не был. Зато сам Нияз Расулович посетил его два раза…

Хамдамов поразился, с какой уверенностью поменял местами события Саидходжаев. Зайди премьер-министр к кому другому, да еще дважды подряд, разговоров хватило бы надолго. Саидходжаев из этого события разменной монеты чеканить не стал. Воистину, один спрашивает, что мне поесть, другой интересуется — с кем?

— Теперь о срочном деле, Рафизжон. Премьера серьезно беспокоит бешарыкское происшествие. Как, по-вашему, пресса до него еще не докопалась?

Полковник поджал губы.

— Вынужден огорчить, Умар Хамдамович. Докопалась. Более того, информация ушла в Москву.

Министр сжал кулаки, хрустнув пальцами.

— Надо предотвратить публикацию. Ее появление грозит крупными неприятностями.

— Боюсь, моих полномочий для такого дела мало.

— Рафизжон, разве я хоть раз ограничивал ваши разумные начинания?

— Понял, Умар Хамдамович…

По узкой тропе, тянувшейся в гуще тальника вдоль магистрального арыка, Таштемир пронесся на мотоцикле Рузибаева пять или шесть километров, пока впереди не показались строения сельскохозяйственного аэродрома. На высоком шесте вяло болтался сачок, которым авиаторы ловили дуновения ветра. Возле металлического ангара виднелись два самолета.

Таштемир заглушил мотор и спихнул мотоцикл с заросли тальника. Затем спустился к воде, ополоснул руки, умыл лицо, пригладил сырой ладонью волосы.

Поправив в кармане пистолет, двинулся по тропинке к аэродрому. Навстречу ему выскочили две лохматые собаки — озорные и добрые. Они встречали гостей лаем не от злости, а от радости видеть нового человека на своем знойном, продутом суховеями поле.

— Арслан! Аю! — крикнул Таштемир, и псы завертелись вокруг него, виляя хвостами и высоко подпрыгивая.

Из домика навстречу ему вышел высокий мужчина в странной одежде летающего пляжника — босиком, в шортах, и авиационной, выгоревшей от зноя фуражке.

— Михаил! — радостно воскликнул Иргашев и раскинул руки.

— Таш, черт тебя возьми! — не менее радостно отозвался летчик. — Откуда ты взялся? Я уже забыл, как ты выглядишь.

Они познакомились несколько лет назад, когда оказались в одном госпитале. Таштемир залечивал раненую руку, капитан Михаил Щерба долечивал инфекционную желтуху. Они познакомились, а когда выяснилось, что оба земляки из Бешарыка, сдружились.

— Мишук! — сказал Таштемир после того, как они обнялись. — Ты не поверишь: я в рейде. Вырываюсь из окружения.

— Нужна авиационная поддержка? — спросил Щерба. — Обеспечим. Пошли ко мне, напою чаем.

— И накорми, — попросил Таштемир. — Я второй день на диете.

Съев почти целиком булку хлеба и тарелку картошки с мясом, Таштемир попросил чаю. И только теперь стал рассказывать Щербе свою историю. Тот слушал молча, сжимая кулаки, стукал ими себе по коленям и с каждым словом товарища мрачнел все больше и больше…

Через полчаса с аэродрома взлетел самолет.

— Я тебя доставлю до Ташхоны, — пообещал Щерба. — Там другая область, и таких, как ты, им ловить незачем.

Самолет летел над ровными квадратами хлопковых полей, приближаясь к шоссе, тянувшемуся через степи до самого Кумкента.

— Ты, Мишук, не рвись в облака, — попросил Таштемир. — Наше дело сельскохозяйственное. Нам надо каждого жука на земле видеть.

Летчик круто бросил машину вниз и выровнял ее метрах в пятидесяти над полем.

— Так ладно?

— Лучше не бывает, — поблагодарил Таштемир.

Внизу тянулась черная лента дороги. Теснясь к правой стороне, длинной чередой стояли автомашины.

Их линия вытянулась километров на пять. Таштемир поморщился: значит, его все искали, и у перекрестка на Уйдарвазу шла проверка транспорта. Операция по отлову жертвы велась с необычным размахом…

Щерба аккуратно посадил машину неподалеку от разъезда Зархун. Здесь товарищи простились, и Таштемир направился к станции.

Степь только издали похожа на поле. Вблизи человек видит плотный каменистый грунт, как бы посыпанный дробленными морскими ракушками. В местах, где после коротких весенних дождей собиралась вода, лежат потрескавшиеся проплешины такыров. И на всем этом, цепляясь за малейшие признаки почвы, растут сизые, изрядно запыленные кусты колючки.

Неподалеку от станционного барака паслись два верблюда. Неухоженные, покрытые клочками грязной бурой шерсти горбатые существа лениво передвигались от кустика к кустику и толстыми, губастыми ртами ощипывали их.

Возле барака виднелась кошара, обнесенная заборчиком из черных жердей. От нее тянуло едким запахом сохнущего овечьего навоза.

Таштемир подошел к штабелю из шпал, сложенных у насыпи, и стал провожать глазами товарняк, отходивший от разъезда на Ташхону. Вагоны медленно проплывали мимо него, гремя на стыках. Прямо от выходных стрелок начинался длинный подъем, и поезд одолевал его с большими усилиями. Когда мимо проплывала платформа, груженная металлоломом, Таштемир ухватился рукой за железный поручень, вскочил на ступеньку и оказался на тормозной площадке.

Разогнавшись, поезд пошел споро и весело. Все быстрее и быстрее постукивали колеса, свежий ветер обдувал лицо, и зной не казался таким угнетающим. Так бы ехать и ехать до самой Москвы без остановок и не надо уходить от погонь, скрываться от милиции.

На подъезде к Ташхоне железнодорожный путь пересекало шоссе. У опущенного шлагбаума стояли два автобуса. Ожидая прохода поезда, из них высыпали наружу омоновцы, вооруженные автоматами. Было бы легкомысленным объяснять их появление здесь случайным стечением обстоятельств. За такого рода передвижениями Иргашев уже угадывал резкое усиление режима поиска. А поскольку сеть, закинутая на одного человека, выбрасывалась уже за пределы Бешарыкской области, значит, в дело вмешались силы гораздо более мощные, нежели полковник Султанбаев…

До станции Таштемир так и не доехал — соскочил с поезда, когда тот сбросил скорость перед входной стрелкой. Ныряя под вагоны порожняка, пересек пути и вскоре очутился у местного базара. Потолкавшись в толпе, чтобы оценить обстановку, послушать разговоры, Таштемир купил два килограмма винограда и отошел к арыку, собираясь перекусить. Внезапно он увидел милицейский патруль. Два молодых курсанта прочесывали толпу, внимательно вглядываясь в лица. Сомнений не оставалось — на подмогу омоновцам мобилизована еще и Кумкалинская школа милиции.

Попытаться сразу уйти — значит, привлечь к себе внимание: азиатские базары признают толкотню, но не любят суетливых. Суетишься — стало быть, что-то ужулил и пытаешься скрыться, Таштемир огляделся и заметил неподалеку продавца сувениров. Скорее всего, тот приторговывал наркотиками и держал мелочевку для прикрытия основного дела. На легком переносном столике лежали какие-то игрушки, разного рода маски. Подойдя к продавцу, Таштемир взял в руки резиновую обезьянью морду.

— Сколько? — спросил он, стараясь ничем не выдать особого интереса.

Мордастый детина с гривой немытых и давно не чесанных волос, но со щегольскими черными усами под приплюснутым носом с интересом оглядел Таштемира. Нельзя было продешевить, с одной стороны, а с другой — не хотелось и упустить покупателя.

— Десять! — объявил продавец и тряхнул гривой.

Для наглядности растопырил пальцы и хлопнул ладонью о ладонь.

— Тот, кто купит ее за такую цену, — сказал Таштемир с ухмылкой, — будет походить на обезьяну безо всякой маски.

Краем глаза он следил за патрулем. Курсанты, лавируя в толпе, неуклонно приближались.

— Сколько дашь? — спросил парень.

— Три. Впрочем, чтобы ты не чувствовал себя обезьяной, — пять!

— Хоп, — сказал продавец. — Бери!

Курсанты были совсем рядом…

Бросив на прилавок пятерку, Таштемир взял маску и тут же натянул ее на лицо. Когда патруль оказался за его спиной, он резко повернулся к курсантам и громко крикнул:

— У-у-у!..

Увидев коричневую обезьянью морду, те ошеломленно отпрянули.

— Ахмак! — сказал один в сердцах. — Дурачина!

— Ты что, парень, совсем сдурел? — покачал головой другой. — Тоже мне, Тарзан!

Когда курсанты прошли дальше, продавец рассмеялся:

— Здорово ты этих ментов!

— А все благодаря тебе, — сказал Таштемир и, содрав маску с лица, направился к чайхане. Посидел там, вдоволь напился чаю, потом двинулся к станции.

На платформе он остановился возле небольшого кирпичного домика, на фасаде которого сохранилась надпись "Кипяток". Некогда — Таштемир помнил то время — внутри домика помещался титан и к приходу поезда в нем закипала вода. Поезд останавливался, пассажиры выбегали на платформу с чайниками, открывали краны, гремели крышками, над домиком курился веселый пар. Теперь будка служила складом, и за ее расхлябанной дверью хранились лопаты и метлы.

Выгадав удобный момент, Таштемир скользнул внутрь помещения. Там было душно, пахло пылью и карболкой. Когда глаза привыкли к полумраку, он обследовал будку и обнаружил в ней немудреные пожитки станционного рабочего. Подумав немного, стал примерять вещи на себя: натянул на плечи дырявый промасленный ватник, на голову — такую же липкую от смазки кепку. Пучком грязной ветоши, лежавшей в ящике, мазнул по лицу. Подождав еще немного, он взял в руки тяжелый железный сундучок, который стоял на полу, и вышел из будки.

Три сотрудника транспортной милиции, двое в штатском и один в форме (всех троих Таштемир знал не первый год), в ожидании прихода пассажирского поезда стояли на платформе и оживленно беседовали.

Ссутулившись и нарочито подволакивая левую ногу, Таштемир пошел к дальним путям, где стояли товарняки. Маневровый локомотив переформировывал один из составов. Звенели буфера, стучали захваты автосцепки. Динамик хриплым женским голосом выкрикивал какие-то распоряжения.

Один из оперативников взглянул на работягу, пересекавшего пути, и безразлично отвернулся. Ватник, надетый человеком в жару, нисколько его не насторожил. Кондуктора ездят по ночам, когда бывает достаточно холодно.

Таштемир подошел к наливнику, когда тепловоз стронул состав в сторону Койдалы. Ухватившись за поручень рукой, легко поднялся на тормозную площадку и… оказался лицом с молоденьким милиционером в свежей, еще не обношенной форме. Отступать было некуда.

Произнося звуки в нос, Таштемир строго сказал:

— Здесь посторонним ездить запрещено.

— Я из милиции, — объяснил парень, несколько растерявшись. — Нам можно.

— Не можно, — сказал Таштемир, все так же гундося. — Как ваша фамилия?

— Алимов. Милиционер Алимов.

— Хорошо, можете ехать, товарищ Алимов. Только встаньте в сторонку.

— Документы у вас есть? — вдруг спросил милиционер.

— А то, — сказал Таштемир и сунул руку за пазуху, где лежал пистолет.

Его уверенность успокоила милиционера, и он дружески улыбнулся:

— Ладно, я вам верю… Слыхали, что мы ловим преступника?

— Нас предупреждали.

— Знаете, сколько отвалят тому, кто его обнаружит?

— Сколько?

— Пять тысяч.

— Я его поймаю, — сказал Таштемир уверенно. — Такие бабки мне нравятся.

Милиционер довольно засмеялся.

— Они всем нравятся.

— Мне особенно. Поэтому вам здесь ехать не стоит — я премию делить не собираюсь.

Они оба рассмеялись.

— Вы до конца поедете? — спросил милиционер.

— Само собой, товарищ Алимов.

— Тогда действительно мне здесь делать нечего. Привет!

Милиционер ловко соскочил с подножки, когда поезд уже набирал ход.

В Койдале он прожил без малого пять лет и потому, как бывает в небольших провинциальных городках, знал здесь многих и многие знали его. Это помогает, если ты ищешь или ловишь; если ищут и ловят тебя самого, каждое знакомство из блага превращается в свою полную противоположность.

Первая нежеланная встреча произошла внезапно.

Таштемир задами рабочего поселка пробирался в город, как вдруг лицом к лицу столкнулся с Раисой Матвеевной Тряпкиной, давно и хорошо известной ему дамой местной окраины. Создавая Раису Матвеевну, творец не затратил особых усилий: без малого двухметровой длины, хорошо оструганная и потому лишенная каких-либо выпуклостей и округлостей доска была наделена способностью двигаться и говорить.

Главным чувством, которое определяло ее характер, была зависть. Раечка завидовала всем женщинам, у которых водились деньги, имелись мужья или любовники. Она завидовала и тем, у кого не было ни денег, ни любовников, по той простой причине, что у них имелись полновесные груди, крутые бедра, а туфли они носили не сорок третьего, а только тридцать шестого или тридцать седьмого размера. Мир Раисы Матвеевны был полон зависти и страданий. Радости в нем случались куда реже, чем гадости. Последней неприятной вестью стало сообщение участкового инспектора, что каждому, кто поможет в поиске бывшего милиционера, ныне опасного преступника Иргашева, гарантирована премия в пять тысяч рублей. "Вот кто-то урвет куш, не сгибая спины!" — досадовала Раиса Матвеевна. И вдруг именно ей подвалило счастье нежданной встречи.

— Таштемирчик! — пропела Раиса Матвеевна как можно приветливее. — Зайди, пожалуйста, у меня к тебе разговор…

Таштемир мгновенно оценил ситуацию. Отказаться от приглашения было опасно. Алчно блестевшие глаза Тряпкиной просто кричали о том, что она знает о премии за его голову, и упускать такой куш в ее намерения не входит. При этом Таштемир понимал, что ей неинтересно делить деньги с кем-то, и потому она постарается заполучить призового мужчину к себе домой. А если он откажется последовать за ней, эта хабалка и скандалистка начнет, чего доброго, голосить, и тут же у дома соберется толпа.

Они вошли в дом, поднялись на второй этаж, и Раиса Матвеевна трясущимися руками открыла замок квартиры.

— Входи, Таштемирчик! — предложила она, широко раскрывая дверь.

— Мадам! — галантно склонил голову Таштемир. — Только после вас. По-иному не приучен.

Скривив губы, что означало благодарную улыбку, хозяйка шагнула через порог, чего до этого, должно быть, делать не собиралась. Проще всего было запереть преступника в квартире и звать на помощь.

Оказавшись в прихожей, Таштемир вынул пистолет и приставил его к животу Раисы Матвеевны.

— Тихо! Скажешь слово — конец!

Он знал, что с дамой такою рода надо быть предельно серьезным и ни в коем случае не показывать своей нерешительности.

Хозяйка побледнела и на минуту-другую лишилась дара речи. Уж чего-чего, а такого поворота она не ожидала.

Окинув комнату взглядом, Таштемир остановил его на старом платяном шкафу. Подтолкнув к нему женщину, открыл дверцы и свистящим шепотом приказал:

— Залезай! Лицом внутрь!

— Не убивай, Таштемирчик! — еле слышно простонала Тряпкина.

— Не бойся, не убью… Ну, тебе сколько раз повторять?

Закрыв шкаф на ключ, Таштемир потянул его на себя, затем повалил с грохотом на пол — дверцей вниз.

Приказал строго:

— Лежи тихо! Иначе…

Впервые в жизни Раечка, которую повалил мужчина, оказавшийся наедине с ней, не испытала приятных эмоций. Лежа на спине в душном, наглухо запертом ящике, она подвывала, как волчица в клетке, и слезы досады и злости нескончаемой чередой текли по ее щекам…

По тихим, напоминающим лабиринт улочкам Таштемир добрался до Соцгорода, как в Койдале именовали микрорайон, выросший еще до войны. Здесь он отыскал маленькую лавочку под скромной вывеской "Ношеная одежда". Ему срочно надо было приодеться, потому что за два лихих дня его белая рубашка приобрела серо-землистый цвет, как у какого-нибудь бездомного бродяги.

Магазинчик оказался пустым. Продавец, сидевший на стуле в глубине помещения, читал газету. Порывшись в барахле, развешанном на металлических подставках и наваленном на столе, Таштемир выбрал зеленую куртку-ветровку. Была она широкой, изрядно обтрепанной. Позариться на такую мог лишь человек самого скромного достатка.

— Сколько? — спросил Таштемир.

— Сорок, — проговорил продавец.

— Двадцать пять, — отрезал Таштемир твердо. — И в придачу черную шляпу. Хотя бы вон ту.

Его палец указал на старый колпак, лежавший на полке. Продавец от удивления отвесил челюсть.

— Так что?

— Берите, уважаемый. Только для вас…

Таштемир вышел из лавки, свернул в переулок и быстро добрался до арыка, тянувшегося через весь город. Здесь он разделся до пояса, ополоснулся, смыв с лица следы пыли и масла. Свернув рубаху в комок, засунул ее под куст и прямо на голое тело надел ветровку. Пистолет удобно разместился во внутреннем кармане.

Из Койдалы он намеревался ехать рейсовым автобусом в Акжар. Для этого решил разведать обстановку на автовокзале.

Надвинув на брови старую велюровую шляпу, Таштемир вышел на улицу и, подняв руку, остановил "москвич", водитель которого занимался частным извозом.

— На автовокзал, — сказал он, садясь на переднее сиденье.

— Пять, — объявил водитель и поднял вверх ладонь. — Хоп?

— Забито.

Они проехали два квартала.

— Останови здесь, — попросил Таштемир. — И подожди немного. Я быстро вернусь.

Он снял шляпу и оставил ее на сиденье.

— Хоп, — согласился водитель. — Жду.

Таштемир миновал проходной двор, проскользнул по маленькому переулку и оказался прямо на стоянке дальних автобусов. Подошел к кассам. С унынием прочитал лаконичные объявления "Билетов нет", которые украшали все окошки подряд.

Тем же путем Таштемир быстро вернулся к машине, сел, надел шляпу и попросил:

— Подкати до вокзальной площади. Там должен подойти один товарищ.

На площади они стояли минут пять, и все это время Таштемир нарочито часто поглядывал на часы.

Вдруг откуда-то издалека послышался и стал быстро приближаться вой милицейской сирены. Вскоре из-за угла выскочили желтые "жигули" с синей полосой на борту. Машина остановилась возле автовокзала. Таштемир усмехнулся: значит, кто-то уже позвонил в отделение, что на станции замечен подозрительный тип. Материальная стимуляция — огромная сила!

— Поехали, — сказал он спокойно и показал водителю направление. — По Алайской до Бештерекской. Друг уже не придет.

Когда они сворачивали с площади в переулок, к вокзалу подскочила еще одна желто-голубая машина. Выскочившие из нее двое мужчин в штатском бросились к зданию автостанции.

"Лихо", — подумал Таштемир. С момента, как он сел в машину, прошло от силы десять минут.

На Бештерекской — тихой тенистой улице — Таштемир расплатился и вышел. Отсюда было недалеко до дома младшего брата отца, дяди Низама. Но для безопасности предварительно стоило выяснить, нет ли за домом слежки. Ставить под удар родственников он не имел права.

Койдала явно не благоволила к Таштемиру. Он прошел всего лишь квартал, как навстречу ему из калитки вышел старшина Джурабаев, бывший сослуживец.

— Иргашев! — воскликнул Джурабаев, и в его голосе прозвучало не удивление, а радость. — Вот уж не ожидал тебя встретить!

От неожиданности Таштемир остановился и машинально протянул руку, чтобы поздороваться. Но Джурабаев отшатнулся, мгновенно выхватил пистолет и направил его на старого приятеля.

— Руки, Иргашев! Ты арестован!

— Как это понять? — Таштемир лихорадочно соображал, как выйти из этой ситуации. — С ума ты сошел, что ли?

— Пошли в управление, там тебе все объяснят. Есть приказ министра о твоем разжаловании и аресте. Ты — изменник!

Пытаться говорить с Джурабаевым смысла не имело. Старшина всегда был тупым и старательным исполнителем приказов.

— Подними руки, — приказал Джурабаев и угрожающе шевельнул пистолетом. — Учти, о твоих подвигах я наслышан. Чуть что — буду стрелять.

— Так и поведешь меня с поднятыми руками? Не позорь перед земляками.

— Так и поведу!

Старшина все более распалялся, и глаза его наливались кровью. Для убедительности он ткнул в грудь Таштемира стволом пистолета. В тот же момент капитан резким ударом отбил руку Джурабаева влево и перехватил ее выше локтя. Грянул выстрел, и острой болью ожгло левое плечо. Не обращая на это внимания, Таштемир выбросил вперед правую ногу и нанес сильный удар. Старшина даже не вскрикнул. Потеряв сознание, он опрокинулся на спину и выронил пистолет. Подняв его, Таштемир вытащил магазин и сунул в карман. Затем для надежности и уже без особой злости пристукнул лежавшего противника рукояткой по голове и стащил его в заросший травой кювет.

Как ни странно, но выстрел никого не встревожил. Во всяком случае, ни один любопытный на улицу не выглянул.

Быстрым шагом Таштемир дошел до ближайшего переулка, свернул в него, потом вышел на параллельную улицу и вновь сменил направление, стараясь запутать возможных преследователей. Боль в плече с каждым шагом усиливалась, рукав ветровки стад мокрым от крови. Помощь врача или хотя бы медсестры ему сейчас не помешала бы…

Дойдя до десятиэтажного панельного дома, Таштемир вошел в подъезд и стал медленно подниматься по лестнице. Его начало подташнивать, кружилась голова.

На третьем этаже он увидел на стандартной деревянной двери обрадовавшую его табличку — "Т.М. Тузова, врач".

Нажав на звонок, он оперся рукой о стену, чтобы не упасть.

В прихожей послышались шаги, потом щелкнул запор, и дверь открылась. На пороге стояла женщина в пестром халате, с высокой прической, забранной белой косынкой.

— Кто вы? — спросила она, но, должно быть, заметив его белое как мел лицо, задала второй вопрос: — Что с вами?

— Сильно порезал руку… Вы мне поможете?

— Заходите, — кивнула она и посторонилась.

Они прошли в ванную комнату, и женщина принялась за дело.

— Э-э, товарищ… — протянула она, осмотрев рану. — Вы, кажется, говорили о порезе? Чем он, интересно, сделан — пистолетом или обрезом?

Таштемир жалко улыбнулся.

— Вы разбираетесь в ранах…

— Я, товарищ порезавшийся, хирург. Работаю в Скорой помощи.

— Значит, кое-что видели.

— И не такое, поверьте уж.

— Что, плохо? — спросил он упавшим голосом.

— Для такого, как вы, эта рана — царапина. Только вот крови в вас явно излишек. Вы никогда не были донором?

— Нет…

Она действовала споро и решительно. Обработала рану йодом, наложила тугую повязку и стала мыть руки.

— Я пойду? — спросил Таштемир неуверенно. — Не знаю, как вас и благодарить, кого благодарить… На табличке фамилия, а вот…

— Нет уж, подождите. Придите сначала в себя. И кровь на куртке надо застирать… А зовут меня Тамара Михайловна.

Они прошли в комнату, обставленную скромно, но чистенькую и аккуратную, как сама хозяйка.

— Кто вы такой? — Тамара Михайловна внимательно посмотрела ему в глаза.

— Вас это очень интересует? — в свою очередь, спросил он и вымученно улыбнулся.

— О всех случаях огнестрельных ранений медики обязаны сообщать в милицию. Как раз вчера и по радио, и по телевидению было повторено такое предупреждение.

— Если честно, оно касается именно меня. Я в розыске. Коли есть желание сообщить, то спешите. Только ради интереса поначалу скажите, что по поводу раны в живот к вам обратился боскинчи Кийшик Нурулла. И вы увидите — от вас отмахнутся, как от назойливой мухи. Но если вы скажете, что к вам зашел капитан милиции Иргашев с царапиной на пальце, — через пять минут тут будет пять патрульных машин.

— Вы капитан милиции?

— Да, вот мой документ, если угодно.

— А кто такой… как вы назвали? Боскинчи Кишик?

— Боскинчи Кийшик Нурулла. Это значит — бандит Косой Нурулла. Его, как и меня, ищут, но сегодня милиции он нужен меньше всего. К счастью граждан, сам Нурулла об этом пока не знает. А вот меня ловят все бывшие сослуживцы, товарищи и друзья.

Таштемир достал удостоверение и положил его на стол. Тамара Михайловна взяла документ и долго его разглядывала.

— Точно, это вы, — наконец сказала она. — Десять лет в милиции. Немало… И чем же вы насолили обществу?

Она опустилась на стул и устало положила руки на колени.

— Я совершил самое страшное, что только можно придумать. Я вышел из строя. У нас всем положено идти в ногу и туда, куда приказывают. Если творится беззаконие, в нем обязаны участвовать все. Если милиционеру говорят: этого хватай, а того — нет, он должен выполнять, хотя этот человек — честный, а тот — жулик. Все решает приказ, а не здравый смысл, не совесть, не честь.

— Неужели среди вас нет людей, которые готовы этому воспротивиться?

— Почему же нет? Есть, Тамара Михайловна, и немало. Но всех их убедили, что я преступник.

— Как это можно?

— Им показали труп. И сказали, что я убийца.

— И все поверили?

Таштемир скривил бледные губы и дотронулся до забинтованного плеча.

— Я решил: все, баста. Не буду больше покрывать беззаконие и начал борьбу. Да вот… не рассчитал силы. Меня гонят, как зверя на облаве… Да, кстати, вы знаете профессора Холматова?

— Знаю. Он консультант у нас в клинике.

— Если есть сомнения в моей честности, позвоните ему и задайте вопрос: можно ли верить слухам, которые ходят вокруг имени Иргашева. Только это. Не раскрывая, где я и почему возник вопрос. Учтите, я боюсь не за себя. Встав на этот путь, знал, на что иду. Вас же могут… Боюсь даже сказать, Тамара Михайловна, что они могут. В общем, могут сильно обидеть только потому, что вы перевязали мне рану. Им не нужны свидетели.

— Разве не потребуются свидетели, когда вас поймают и начнется следствие?

— Следствия не будет. По их сведениям, я уже давно убит. Я уверен в этом. Им не нужен живой Иргашев, не нужны свидетели, которые могут подтвердить, что он был жив на сегодняшний день.

— Жуть какая-то! Просто не верится.

— Позвоните Холматову, я назову номер телефона.

Она помолчала, о чем-то раздумывая, потом спросила самым будничным голосом:

— Хотите чаю?

Он облизал пересохшие губы:

— Если вас это не затруднит.

— Какой разговор.

— Вы все-таки позвоните профессору. Для спокойствия.

— Хватит об этом, — сказала она негромко, но твердо и вышла на кухню.

Он с жадностью выпил стакан крепкою горячего чая и сразу почувствовал резкую слабость. Вспотел лоб, стали сильнее подрагивать пальцы. Выглядеть размазней ему не хотелось, а встать и уйти не было сил. Чтобы оттянуть уход, он спросил:

— У вас есть магнитофон?

— Вам какой? — спросила она серьезно. — "Филипс", "Шарп" или "Сони"?

Он с горечью улыбнулся:

— Любой из трех.

— Тогда предложу самый лучший. — Она принесла и поставила на стол старенький, видавший виды кассетник. — Устроит?

Он кивнул и, вставив полученную от Бакалова кассету, нажал на клавишу. В тишине комнаты зазвучал голос майора:

— Я, майор милиции Бакалов Николай Александрович, наговорил нижеследующее сообщение в присутствии свидетеля, капитана милиции в отставке Сергея Герасимовича Калмыкова, находящегося в настоящее время на пенсии и проживающего в Бешарыке, на улице Навои, в доме шестнадцать, квартира сорок восемь…

Бакалов замолчал, и раздался голос Калмыкова:

— Я, Калмыков Сергей Герасимович, подтверждаю свое участие в записи сообщения, которое имеет майор Бакалов…

И снова голос майора:

— Записать эту ленту меня побудило опасение за собственную судьбу, а также обстоятельства, которые создают угрозу безопасности для существующего в нашей стране правопорядка. События, приведшие к таким заключениям, начались в мае этого года, когда мой непосредственный начальник подполковник милиции Алимжан Тураевич Тураев пригласил меня к себе и в беседе с глазу на глаз сделал сообщение, что в процессе расследования убийства директора станции автотехобслуживания Тулебаева Собира он вышел на след организованной преступной группы необычного характера. Устроители назвали свою организацию "Бадам", что означает "Миндаль". Однако расшифровывается сокращение более прозаично: "Бизнес адамлар" — "Люди бизнеса", короче — "Дельцы".

Группа объединяет представителей государственного аппарата, руководителей республиканской экономики, некоторых народных депутатов-демократов, представителей правоохранительных органов. Преступной эту организацию делают цели, поставленные ее членами при объединении, а также использование для их достижения крупных денежных средств и валютных сумм, нажитых нечестным путем. Средства, которыми владеют представители теневой экономики, составляют, по самым скромным подсчетам, около десяти миллиардов рублей. Из них около трех миллиардов сосредоточены в руках дельцов Бешарыкской области.

По замыслу инициаторов "Бадама", сосредоточенные в их общем фонде суммы будут пущены на приобретение государственной собственности, подлежащей приватизации. Если учесть, что сумма взноса в "Бадам", который внесли уголовники Камалов, Вакилок и Мирзабеков, равна пятнадцати миллионам рублей, можно представить, какой характер приобретет "приватизация". Может быть, участие в организации заместителя председателя облисполкома Кудратова, начальника Управления торговли Караханова, директора ликеро-водочного завода Рахимбаева, председателя комиссии Верховного Совета по вопросам приватизации Мавлянова признано облагородить облик имеющих по три судимости воров Камалова (кличка Ургимчак — Паук), Вакилова (кличка Каскыр — Волк)?

Документы, которыми я располагаю, показывают иное.

Дельцы нового типа — дети "перестройки" — успешно перенимают опыт преступников и усиленно внедряют его в деловые отношения.

Бакалов запнулся и закашлялся. Чувствовалось, что его душит гнев.

— Не удовлетворяясь разделом сфер влияния в экономике, группа "Бадам" образовала крупный денежный фонд для проведения своих кандидатов на выборах в органы государственной власти. В настоящее время она выдвигает своих ставленников на многие важные посты в органах правопорядка и юстиции.

Так, начальник Бешарыкского управления внутренних дел Султанбаев является членом регионального бюро "Бадама". Для компрометации его предшественника генерала Муджабарова "Бадам" организовал кровавые события в Ташхоне. На это затрачены средства из специального фонда.

Внедряя своих людей на ключевые посты, "Бадам" безжалостно расправляется с теми, кто пытается противодействовать росту его влияния. Проведенное следствие по материалам событий в Ташхоне так и не назвало виновных. Полковник Тураев достал документы, которые свидетельствуют о непосредственном участии в подстрекательстве к беспорядкам директора ликеро-водочного завода Рахимбаева. Когда преступной группе стало известно о расследовании, которое начал Тураев, его убили. В теле, которое переехал асфальтовый каток, обнаружено пять пистолетных пуль. Акт об эксгумации трупа погибшего и медико-судебная экспертиза приложены к делу. Официальное следствие сделало вывод, что Тураев погиб по неосторожности в пьяном виде, однако мне удалось добыть свидетельство, что застрелил Тураева один из наемников "Бадама" старший лейтенант милиции Рузибаев.

Я прекрасно знаю, что такой же конец ждет и меня. Более того, я имею основания предполагать, что моим убийцей будет назван человек, которому я безгранично доверяю и поручаю доставку материалов проведенного Тураевым и мной следствия в Москву.

Убийцей будет объявлен капитан милиции Таштемир Иргашев…

Таштемир сидел, до боли сжимая челюсти, и тем не менее зубы его выбивали звучную дробь. Его трясло, в глазах плавали темные круги, а голос Бакалова порой звучал словно сквозь вату.

— Вам плохо? — сказала Тамара Михайловна, пристально глядя на него. — Вам надо лечь. Слышите?

Едва Таштемир дошел до дивана, как тут же провалился в красную засасывающую глубину горячечного бреда.

…Он проснулся, словно вырвался из трясины, и глубоко вздохнул, ощутив, как легкие заполняет живительный воздух. Открыл глаза и не сразу понял, где находится. Незнакомый потолок с узкой, змеившейся от стены до стены трещиной, трехрожковый светильник с матовыми пузатыми абажурчиками… Где он?

Рядом кто-то тихо и равномерно дышал. Он скосил глаза и увидел на своей подушке женскую голову. Тамара Михайловна просидела целую ночь у его постели, она, видно, так и заснула на стуле, склонив голову на его ложе…

Он все вспомнил и теперь лежал, не смея шелохнуться, боясь потревожить чужой сон.

Мерно стучал будильник на тумбочке, в распахнутую форточку доносилось воробьиное чириканье. Сколько времени на часах, он не видел, а поворачивать голову не хотел.

Вдруг будильник взорвался яростным звоном. Тамара Михайловна вздрогнула, открыла глаза. Их взгляды встретились. Таштемир смущенно, будто оправдываясь, сказал:

— Залежался я… Который час?

Тамара Михайловна села, легким движением рук поправила волосы. Золотистая волна накрыла плечи.

— Вы бы лучше спросили не час, Иргашев, а число.

Таштемир рывком сел и испуганно спросил:

— Какое?!

— Вот такое! — сказала она, и за шутливостью ответа он уловил в ее голосе отчетливую нотку грусти. — Вы, уважаемый Таштемир, не приходили в себя два дня.

— Не может быть, — произнес он и растерянно огляделся. — Я же…

— Вот именно, — улыбнулась, Тамара Михайловна. — Я тоже…

— Что за это время нового? — спросил он и облизал потрескавшиеся губы.

— Нового? — Она положила ладонь на его лоб. — Нового много. Во-первых, мой пациент выздоровел. Во-вторых, у нас появилась новая телевизионная звезда. Некий… Да, некий Таштемир Иргашев. Его портрет демонстрировали пять раз. Правда, под рубрикой "Внимание, розыск!" И делали объявление: просим, мол, всех, кто видел изображенного на снимке человека, немедленно сообщить в милицию. Так же сказали, что некое благотворительное общество "Бадам" обещает выдать премию в десять тысяч рублей тому, кто даст полезные сведения об опасном преступнике Иргашеве.

— Какое же фото они показали?

— Не фото, — сказала Тамара Михайловна. — Как бы фоторобот. Сделан прекрасно, не узнать нельзя, но видно сразу — срисован с портрета.

— Так, — произнес Таштемир в раздумье. — И конечно, ни слова насчет того, что опасный преступник — милиционер?

— Ни слова. Сказано только: очень опасен и хорошо вооружен.

— И вы, несмотря на это…

— Профессор Холматов просил меня при встрече с вами передать привет. Он сказал, что все распространяемые о вас слухи — злостная ложь.

— Вам никто не угрожал? — спросил Таштемир и сжал ее холодные пальцы.

— Нет. Наверное, я хороший конспиратор.

Таштемир притянул ее руку и поцеловал ладонь. Тамара Михайловна улыбнулась и погладила его непокорные волосы, потом осторожно коснулась колючей щеки.

— Что, — спросил он, — как ежик?

— Надо же, какое самомнение! — возмутилась она. — Обычный колючий дикобраз.

Ему стало почему-то легко и радостно.

— Где бы взять бритву?

— А вы свою где забыли? У Тряпкиной?

Таштемир широко раскрыл глаза.

— Откуда вам известно?!

— Наша добрая милиция предупредила одиноких женщин, что Иргашев набрасывается на них, как хищный зверь. Одну такую доверчивую он запер в ящик… Не помню где — в буфете или в письменном столе?

— В бельевом шкафу, — вздохнул он.

— Тем более. — Тамара Михайловна снова засмеялась. — Вы лишили бедную женщину шанса крупно заработать.

— Нет, в самом деле, — сказал он, переводя разговор на другую, более приятную тему, — неужели в этом доме нет бритвы?

— Вы бы заодно спросили, не прячу ли я в квартире мужчину, которого приходится брить.

Он захохотал беззаботно, ударив ладонью по подушке, но вдруг схватился за плечо и поморщился. Выждав, когда боль пройдет, сказал:

— Это пример женской логики. Как раз мужчина, которого вы прячете, и просит бритву.

— Так и быть, постараюсь вам помочь.

После завтрака, состоявшего из бутылки кислого молока — айрана, свежих домашних лепешек и винограда, она собралась уходить.

— Надолго? — спросил Таштемир ревниво.

— Туда и обратно. Только получу зарплату.

— Не ходи, — предложил он. — У меня есть деньги.

— А как вы оцените, неуловимый капитан, поведение одинокой женщины, живущей от зарплаты до зарплаты, если она не появится вместе со всеми у кассы?

Он вздохнул и попросил:

— Только недолго, ладно?

Она кивнула:

— Ладно.

Перед обедом он принял душ. Много раз обдавал себя то горячими, те ледяными струями. Затем, до красноты растер тело махровым полотенцем. Рана на плече почти затянулась и лишь слегка ныла, когда он ее касался. Наконец-то с наслаждением выбрил щеки безопасной бритвой, купленной Тамарой Михайловной, оставив усы. Из зеркала на мир глядел знакомый, но не сразу узнаваемый человек.

Из ванной он вышел свежий, помолодевший. Тамара Михайловна посмотрела на него долгим изучающим взглядом. Он подошел к ней и положил руки на ее чуть покатые плечи. Ладонями ощутил, как она напряглась. Тогда он с нежной силой притянул ее к себе, уткнулся лицом в шелковистые волосы, нежно поцеловал в шею…

Потом они долго лежали, оглушенные счастьем внезапной близости. Она первой нарушила молчание:

— Ты женат?

— Был, — ответил он, и она уловила в его голосе затаенную горечь.

— Развелся?

— Знаешь, у нас это не принято. Она умерла…

— Ты ее любил?

Теперь скрытая горечь звучала в ее вопросе.

— Не надо трогать прошлого. Мне хорошо сейчас, потому что полюбил тебя.

— Так сразу?

— Влюбляются либо сразу, либо никогда, — твердо сказал он и снова притянул ее к себе. — Я обмер, как только тебя увидел.

— Верю, — сказала она насмешливо и в то же время радостно. — Обмер так, что я еле тебя откачала…

Полковник Цейтлин сидел, картинно откинувшись на спинку удобного служебного кресла с подголовником, и держал трубку белого телефона. Перед ним на белой салфетке стояла запотевшая бутылка нарзана, из которой медленно выходили воздушные пузырьки. Таким же запотевшим был и стакан, наполненный водой наполовину. Рядом, небрежно брошенная на стол, лежала начатая пачка "Мальборо" и позолоченная газовая зажигалка фирмы "Ронсон".

Полковник сидел, закинув ногу на ногу и покачивая до блеска начищенным ботинком, из-под форменных брюк выглядывал черно-красный шелковый носок. Простому офицеру подобная вольность могла бы обойтись дорого, но у всех в министерстве были не только разные оклады, но и разные степени свобод.

Цейтлин любил рассказывать анекдот о свирепом коменданте военного гарнизона, которого вызвал генерал, чтобы поинтересоваться, почему переполнена гауптвахта. "Ходят офицеры черт-те в чем, — пояснил ретивый комендант. — Носят цветные носки, неформенные заколки к галстукам… Вот и у вас, товарищ генерал, носки не зеленые, как положено, а красные". — "Прежде чем делать такие замечания, — отвечал тот, — вам, майор, следовало бы смотреть не на носки, а на погоны".

Цейтлин не просто умел извлекать мелкие радости бытия из своего служебного положения. Он обожал это делать, и потому мелкие радости нередко доставляли ему огромное удовлетворение.

— Москва на проводе. Соединяю с товарищем Гри-бовиком, — проговорила после непродолжительного молчания трубка мелодичным женским голосом.

— Шолом! — весело прокричал в трубку Цейтлин. — Или ты, Арон, предпочитаешь, чтобы я сказал "садам"? Тогда изволь: ассалом алейкум!

— Слушай, Рувим, оставь эти одесские шуточки, — строго ответил Грибовик. — А теперь здравствуй. У нас здесь здороваются именно так, если ты не забыл. Я, между прочим, гадал: позвонишь ты или нет?

— Выходит, тебе ясна причина?

— Безусловно. Это же все легко просчитывается.

— Светлая голова, черт тебя побери! А я все думал, как начать разговор?..

— И додумался начать с "шолома". Воистину Азия непознаваема! Теперь выкладывай, что тебя обеспокоило в том очерке?

— Меня? Клянусь смоковницей, и маслиной, и горою Синаем…

— Ты опять за свое?

— Не кипятись, мой дорогой редактор. Это не Тора. Это Коран. Если быть точным — сура девяносто пятая.

— Переходи к делу, — сухо проговорил Грибовик.

Цейтлин тяжело вздохнул:

— Воистину новое время губительно для светского разговора. Ладно, слушай. Очерк не обеспокоил, а испугал. И не меня, а демократические круги, которые ведут общество к новым экономическим отношениям.

— Что ты хочешь, хитрый азиат? Чтобы мы отказались от публикации?

— Я ничего не хочу, Арон, — сказал Цейтлин обиженно. — Просто по-дружески стараюсь удержать тебя от опрометчивого шага. Вчера твоего автора нашли мертвым. Он выпал из окна гостиницы, с пятого этажа.

— Это могло быть и убийством, а?

— Вполне, — согласился Цейтлин безо всякого сопротивления. — Тем более что находился известный тебе Глейзер в состоянии наркотического кайфа, а в его чемоданчике обнаружены шприцы и некий белый порошок. Версию "разборки" с соучастниками наши прорабатывают. Но это строго между нами.

— А что, если я пошлю к вам своих ребят? Знающих толк в таких делах? По двое или по трое из окон не выпадают, верно?

— Присылай, — сказал Цейтлин радушно. Угроза Грибовика на него не подействовала. — Однако, если твои ребята все же соберутся, предварительно звякни. Я закажу гостиницу. Сейчас по этой линии напряженка.

— Что еще? — Деловым тоном Грибовик старался подчеркнуть, что эта тема исчерпана. — Только не темни.

— Еще? Совсем пустяк. У нас есть одна благотворительная организация. Общество "Бадам"…

— Что означает "бадам"? Похоже на бедлам.

— Однако у тебя шуточки… Бадам переводится как миндаль. Так сказать, символ красоты весны и щедрости осени.

— Так что хочет общество?

— Выделить редакции "Наизнанку" сто тысяч рублей.

— Слушай, Рувим, что же ты не начал разговор именно с этого?

В голосе сурового редактора прозвучала искренняя радость.

— Ты мог бы подумать, что я таким образом пытаюсь на тебя надавить. — Цейтлин засмеялся.

— При наших-то отношениях? — воскликнул Грибовик обиженно.

— Именно. Я не хочу, чтобы их портила хоть копеечная корысть.

— Клянусь… Как это ты говорил? Клянусь смоковницей и маслиной, а заодно и горой Синаем, у меня даже не возникло мысли о чем-нибудь подобном, Рувим!

— Так ты позвонишь, когда заказывать гостиницу твоей бригаде?

— Ты это о чем? — спросил Грибовик с хорошо разыгранным недоумением. — Какая бригада? Если надумаешь, приезжай лучше сам в Первопрестольную. Всегда буду рад…

— Спасибо, Арон. У нас говорят: забота о ближнем снимает с его души камень неуверенности. Тоже рад был услышать твой голос. Пока!

Цейтлин с довольной улыбкой человека, свалившего с плеч тяжелую ношу, положил трубку, взял стакан и маленькими глотками выпил его до дна. Потом нажал на клавишу переговорного устройства.

— Ильяс, ты? Сегодня ужинаем в "Бахоре". Звякни девочкам. Да, Маришке и Гульнаре. Конечно, подошли за ними машину. Хоп? Вот и отлично.

Он снова откинулся на спинку кресла и лениво потянулся за сигаретами.

— Дела наши неважные, — сказала Тамара Михайловна. — Я сегодня выяснила обстановку у шоферов. Даже машины "скорой помощи" останавливают. Прорваться тебе на Акжар по шоссе нет никакой возможности.

— Хорошо, а где режим послабее? Не говорили?

— Федор Иванович…

— Кто это? — перебил он ревниво.

Она понимающе улыбнулась:

— Водитель второй "скорой". По его наблюдениям, совсем не проверяют машины, которые идут на Уйдарвазу. А те, что едут оттуда, осматривают.

— Логично, — сказал Таштемир. — Уйдарваза — тупик. От нее путь только в горы. Капитану Иргашеву там делать нечего.

— Что же он решил?

— Пробираться в Уйдарвазу! Оттуда пешком до Каптаркалы.

— Но это означает… возвращение в Бешарык!

— Так надо.

— Хорошо. Как только Федор Иванович поедет за город, он тебя прихватит до Уйдарвазы.

— И тебе не жаль меня отпускать?

Тамара Михайловна грустно улыбнулась.

— Мне тоже не хочется уходить, — сказал он, отвернувшись к окну.

— И не уходи.

— Не могу, Тамара, не имею права. Я сейчас обычный солдат. А солдату никогда не хочется уходить. Я ни в один рейд в Афгане не шел с желанием и без плохих предчувствий.

— Ты был в Афгане?

— Пришлось…

— И всегда возвращался?

— Как видишь.

— Вопреки предчувствиям?

— Милая моя Тома, предчувствие — это наша реакция на явления, которые мы сами себя убедили считать опасными. Нет человека, который не испытывал бы тревоги перед боем. Поэтому, стоит случиться несчастью, мы говорим: он предчувствовал. А тысячи других, для которых все обошлось благополучно, о своих предчувствиях забывают.

— Думаешь, убедил? Нисколько!

Он порывисто обнял ее, поцеловал в обе щеки и в кончик носа.

— Может, я не тебя убеждаю, а себя?

— Получается?

— Конечно. У нас есть поговорка: если бедному не поможет случай, кто еще поможет ему?

— Я слыхала и другое: провидение закладывает ватой беспечности уши самонадеянных.

— К беспечным я как раз не отношусь, моя милая. Я напряжен, как струна. И постоянно помню: нельзя ни на миг закрывать глаза. Когда лев спит, на промысел выходят шакалы…

Срочно. Секретно.

Бешарык. Султанбаеву.

Сегодня в чайхане "Ак нон кара чай" в Уйдарвазе был замечен человек, по описанию похожий на объявленного в розыск Иргашева. Из-за отвлечения милиционера Юсупова на патрулирование в Ташхону никто из местных жителей не рискнул потребовать у неизвестного документы. Тем не менее в районный отдел внутренних дел поступили телефонные сообщения от граждан Еркулова, Ташматова и Урываева.

Выяснено, что из Уйдарвазы подозреваемый пешком вышел в сторону гор. Предполагается, что он намерен перейти границу с соседней республикой в направлении города Каратас.

Начальник РОВД майор Буриханов.

"Военные приключения", является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО "Издательство "Вече".

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

Составитель серии В. И. Пищенко

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор В. И. Кичин

Художник Ю.М. Юров

Корректор Г. Г. Свирь

Дизайн обложки Д.В. Грушин

Верстка Н.В. Гришина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http: //www.veche.ru

Подписано в печать 11.11.2021. Формат 84x108¹/₃₂.Гарнитура "KudrashovC". Печать офсетная. Бумага газетная. Печ. л. И. Тираж 2000 экз. Заказ Е-3795.

Отпечатано в типографии филиала АО "ТАТМЕДИА" "ПИК "Идел-Пресс". 420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2.

Джугут (тюрк.) — еврей.

Аман (тюрк.) — спокойствие. Употребляется как имя и приветствие вместо традиционного ассалом алейкум.

Пул (тюрк.) — деньги.