13 июля 1944 года

Через маскировочные занавески в квартиру просачивался блеклый вечерний свет, погружающий ее в полумрак. Адвокат Глеб Серебряков сидел за письменным столом и потягивал из пузатой низенькой рюмки темно-коричневый душистый армянский коньяк двадцатипятилетней выдержки.

Жена его находилась в соседней комнате и слушала пластинку с чарующим, удивительно красивым голосом Варвары Паниной. Говорят, что сам Федор Шаляпин приходил послушать цыганку Варю. Ее голос с широким диапазоном бархатного низкого звучания буквально завораживал. Если его сравнивать с каким-то инструментом, то более всего он походил на виолончель, созданную талантливым итальянским мастером. Знающие люди утверждали, что у певицы была особая манера исполнения, сдержанная и в то же время невероятно сердечная.

Адвокат Глеб Сергеевич Серебряков невольно вслушался в колдовское звучание, доносившееся из приоткрытой двери. Ему вообще нравились женские певческие голоса, особенно те, которые звучали на закате Российской империи. Они, вне всякого сомнения, входили в золотой музыкальный фонд.

В его обширной коллекции была представлена Надежда Плевицкая, одна из самых востребованных певиц начала двадцатого века. Слава ее была потрясающей. Сам Николай Второй называл ее «курским соловьем» и нередко приглашал на ужин во дворец. И было за что! Одна только «Лучинушка» в ее исполнении пробирала до дрожи. А русских народных песен в ее репертуаре насчитывалось десятки.

Но более всего адвокату Серебрякову нравилась Анастасия Дмитриевна Вяльцева. Ее уникальный по красоте голос просто не знал равных. Без всякого преувеличения можно было сказать, что в обществе ее боготворили. В течение короткого времени из простой статистки в балетной группе она превратилась в одну из самых известных и богатейших женщин Российской империи. Ее ранняя кончина воспринималась страной едва ли не как личное горе.

В зависимости от настроения Глеб Сергеевич слушал тех или иных исполнительниц. Когда он пребывал в хорошем расположении духа, ему более всего подходило пение Варвары Паниной. Если в душу закрадывалась меланхоличность, то наступало время Анастасии Вяльцевой, способной своим экспрессивным тембром ввести в самый настоящий транс. А уж если сердце разрывалось от минорных нот, то наступала очередь «Лучинушки» в исполнении несравненной Надежды Васильевны Плевицкой.

Сейчас душу его царапала скверна, и ему хотелось умерить нарастающее уныние именно ее пением, но жена, переодеваясь для выхода в Большой театр, продолжала наслаждаться голосом Варвары Паниной, меняя одну пластинку на другую.

Глеб Серебряков был завзятым ценителем голосов начала двадцатого века. Он неустанно собирал пластинки, отдавал за них порой значительные суммы. Некоторые из этих приобретений были весьма редкостными, выпускались ограниченным числом и лишь для царской фамилии. Раритеты выменивались или покупались у таких же коллекционеров, как он сам. Иногда Серебряков отдавал за них нечто значимое из собственной коллекции. Так, например, за последнюю запись Изабеллы Кремер Глеб Сергеевич не пожалел трех пластинок Федора Шаляпина разных годов.

Бывало, что пополнить коллекцию ему помогал случай. Неделю назад он купил на Тишинском рынке граммофонные малотиражные пластинки Михаила Вавича «Грусть и тоска безысходная» и Юрия Морфесси «Маруся отравилась». Цена за них была чисто символической – две буханки хлеба и бутылка подсолнечного масла. Продавцом оказался старик лет семидесяти пяти, прекрасно разбиравшийся в музыке. Среди людского многоцветья, с вызывающей красной бабочкой на тощей шее, он казался декоративным цветком, правда изрядно увядшим.

Прежде чем отдать покупателю пластинки, старик успел рассказать ему немало интересного из жизни этих исполнителей. Оказалось, что Михаил Вавич, эмигрировавший в Америку, снимался в голливудских фильмах и умер в сорок девять лет от сердечного приступа прямо за рулем своего автомобиля. А Юрий Морфесси, осевший в Югославии, вступил там в артистическую бригаду Русского охранного корпуса, созданного белогвардейскими эмигрантами, служившими фашистам. Он ездил в Берлин и давал там концерты. Его пластинки до сих пор находились под запретом, так что старик здорово рисковал, продавая их в открытую на рынке.

Глеб Сергеевич допил коньяк, закурил сигарету, откинулся на спинку стула и пустил узкую быструю струйку дыма под хрустальную люстру. В какой-то момент он хотел попросить жену, чтобы она все-таки поставила Плевицкую, но тотчас передумал, решил, что не стоит досаждать ей минорными аккордами. Лариса пребывала в хорошем настроении, что следовало ценить, и испытывала приятное чувство от предстоящего посещения Большого театра. В этот раз там шла опера «Ромео и Джульетта» Шарля Гуно.

Причиной скверного расположения духа Глеба Сергеевича стали некоторые неприятности на работе. Пошел уже седьмой год, как он служил адвокатом, причем вполне успешно. Серебряков обзавелся солидной клиентурой, заполучил материальный достаток, заслужил уважение. Но вот последние несколько месяцев обстоятельства складывались против него. Формально коллегия защитников являлась самостоятельным органом, но в действительности ее деятельность едва ли не всецело зависела от прокуратуры, которая беспрестанно вмешивалась в работу адвокатов.

Взять хотя бы два последних дела. Первое из них о краже в магазине. Казалось бы, рядовое преступление, каковые в Москве совершаются каждый день, но неожиданно по указу «О военном положении» дело было передано на рассмотрение военного трибунала. Как выяснилось немного позже, подзащитный Глеба Сергеевича полгода назад совершил преступление против социалистической собственности: ограбил склад с продовольствием. Дело принимало весьма серьезный оборот, и повлиять на решение суда было невозможно.

Один из приятелей подзащитного подошел к нему сразу после заседания суда и, перекладывая языком папиросину из одного уголка рта в другой, выдал невыразительным и холодным тоном:

– Ты хрусты получил? Сумма хорошая? Доволен остался? Вот теперь и отрабатывай их!

Серебряков выдержал тяжеловатый взгляд вора и ответил столь же спокойно, хотя и осознавал, что ему не удастся укрыться от мщения даже за толстыми дверями собственной квартиры:

– В том, что произошло, он сам виноват. Я с ним довольно откровенно разговаривал. Мой подзащитный уверял меня в том, что за ним нет более страшного греха, чем кошелек с мелочью, украденный у старой бабки. Если бы я раньше узнал о том, что он склад с хлебом ограбил, то мог бы построить другую линию защиты.

Дело его клиента будет решаться в ближайшие часы безо всякой защиты. Если он отделается длительным сроком, то можно будет посчитать, что ему невероятно повезло.

– Мы могли бы добиваться защиты по требованию судов. Там свой порядок выделения адвокатов, в том числе по делам, рассматриваемым военными трибуналами, – горячо проговорил Серебряков.

– А сейчас нельзя, что ли? – спросил вор.

Он мог бы вытащить окурок изо рта и аккуратно откинуть его в сторону. Со стороны данного типа это выглядело бы весьма уважительно по отношению к собеседнику. Но уголовник намеренно сцедил его с губ, давая понять, что спрос с адвоката будет большой.

По спине Глеба Сергеевича пробежал неприятный холодок. Он выдержал паузу, давая понять, что ему не все нравится в этом разговоре. На губах блатного промелькнула едва заметная усмешка. Они понимали друг друга без слов, может быть, потому, что слеплены были из одного теста, вот только играли за разные команды.

– Вот что я тебе скажу. Я не умею бодаться с государственной машиной. Ты не хуже меня знаешь, что у судей всегда на руках главные козыри. Можно было бы попробовать сыграть против государства похитрее и потоньше. Но сейчас момент безнадежно упущен. Я, конечно, буду делать все, что от меня зависит, но обещать положительный результат не рискну, – проговорил Серебряков ледяным тоном.

За себя Глеб Сергеевич не беспокоился. Ему и не с такими вещами приходилось сталкиваться. Он знал, что уголовники его не тронут. Таков неписаный свод воровских правил. Но вот за жену Глеб Сергеевич переживал всерьез. Уголовники могли наказать ее из-за его несговорчивости.

На теперешнюю свою должность Глеб Серебряков попал не сразу. Сначала он отработал положенные три года в Московском уголовном розыске, а потом перешел в коллегию адвокатов. Уголовный мир и своих будущих клиентов он представлял хорошо. Они знали его прежнюю репутацию и не особенно сторонились состоявшегося адвоката. Так что клиентуру он расширил быстро.

За годы оперативной работы в нем обострились чувства, несвойственные обычному человеку, например ощущение опасности. При разговоре с клиентом Глеб Сергеевич отчетливо представлял, что следует от него ожидать. Собеседник мог пребывать в хорошем расположении духа, смотреть на адвоката с безмятежным лицом ангела и источать любезность. Но Серебряков всегда знал, в каком кармане у него находится заточка и в какой именно момент тот рассчитывает нанести смертельный удар. Интуиция дважды спасла ему жизнь.

Еще Глеб Серебряков научился чувствовать слежку. Между лопатками у него начинался зуд. Далее следовало незаметно обернуться и утвердиться в собственных опасениях. Они его не обманули ни разу.

Вчера вечером на улице он почувствовал некую тревогу, на первый взгляд вроде бы необъяснимую. Глеб Сергеевич прекрасно осознавал, что она не возникает из ниоткуда. Его глаза уже зафиксировали скрытую опасность и передали сообщение в мозг, который, в свою очередь, мгновенно среагировал на внешнюю угрозу. У него зачесалась спина.

Серебряков украдкой обернулся и увидел в тридцати шагах от себя человека, стоявшего подле придорожной липы и пристально смотревшего в другую сторону. По тротуару проходили люди, парами, переговариваясь между собой, в одиночестве, а то и плотными группами. Они даже не смотрели в его сторону.

Человек, стоявший у липы, совершенно не вписывался в толпу, был чужеродным элементом, не подчинялся ей и как бы существовал по собственным законам. Его вообще не интересовало окружающее пространство, хотя он старательно делал вид, что это не так. Вот сейчас пропустит дребезжащий грузовик и перейдет через дорогу.

Этот субъект был одет в серый шерстяной костюм в белую тонкую полоску, брюки опущены поверх сапог, смятых в гармошку. Типичный уголовный типаж, у которого водятся приличные деньжата. Таких персонажей сейчас в городе было немало.

Глеб Серебряков слепил озабоченное лицо и потопал дальше. Пусть этот фрукт укрепится во мнении, что его не раскрыли.

Оставалось загадкой, кто именно за ним следил: уголовный розыск или какой-то фраер, нанятый местными бандитами. Поразмыслив, Серебряков решил, что это кто-то из местной шпаны. Уголовный розыск будет действовать тоньше, не станет столь назойливо дышать в затылок.

Лариса весьма успешно подпевала Варваре Паниной, совершенно не подозревая о его внутренних резонансных вибрациях.

Кому он мог помешать? Вроде бы в последнее время у него не было каких-то серьезных дел, которые могли бы перерасти в крутые неприятности.

Была у Глеба Сергеевича и еще одна причина для беспокойства, могущая весьма болезненно ударить по размеренной семейной жизни, – домработница Дарья, с которой у него образовались весьма сложные взаимоотношения. С этим тоже следовало что-то делать. Жена о его тайной привязанности пока не догадывалась, иначе учинила бы грандиозный скандал. Она просто собрала бы свои вещи и съехала бы к матушке. А женой Глеб Сергеевич дорожил. Все-таки десять лет брака просто так из жизни не вычеркнешь.

Дверь широко распахнулась. Вместе с усиливающимся голосом Варвары Паниной в зал стремительно вошла жена в темно-зеленом приталенном платье с широким поясом и в черных туфлях на высоком каблуке. На воротнике красивая гранатовая брошь, каштановые волосы собраны в высокую копну.

Она ослепительно улыбнулась, показав ровные перламутровые зубы, и осведомилась:

– Как я тебе?

– У меня нет слов! Очаровательна, как всегда. Другой ты просто быть не можешь.

– Значит, ты одобряешь мой выбор? А то я даже не знаю, какое платье надеть.

– Очень хорошо, когда есть из чего выбирать. Сегодня в театре ты всех сразишь своим нарядом.

– Ты у меня такой милый, – сказала жена, наклонилась и поцеловала мужа в щеку, окатив тонким ароматом духов. – Это ведь все благодаря тебе. А ты чего не собираешься?

– Все думаю, какой мне повязать галстук, – улыбнувшись, отвечал Глеб Сергеевич.

Лариса отнеслась к такому объяснению со всей серьезностью, призадумалась на секунду и произнесла:

– Может, темно-синий в белый горошек? Он очень тебе идет.

– Ты находишь? – удивленно протянул Глеб Сергеевич. – Мне казалось, что он меня как-то старит.

– Скажешь тоже! Это в твои-то годы! Ты еще лет двадцать можешь ни о чем не волноваться. У тебя даже морщин нет! А из обуви что?.. Может, черные ботинки?

– Они мне немного натирают. Лучше коричневые. Они как-то поторжественнее будут. Все-таки в Большой театр идем. А помнишь, двадцать второго июня сорок первого мы пошли туда? Тогда там как раз была премьера оперы «Ромео и Джульетта». Больше она в Большом и не шла. Сегодня второе представление за всю войну.

– Помню, конечно. Вот только никто из нас тогда не думал, что война будет такой долгой.

В гостиную из кухни неслышно вошла Дарья, милое расторопное существо, помогавшее жене по хозяйству.

– Глеб Сергеевич, я у вас отпрашивалась позавчера. Вы мне сказали, что отпустите меня сегодня пораньше. Родственница приезжает. Ее нужно встретить и…

– Помню, не забыл, – перебил девушку Серебряков.

Не самое хорошее время, чтобы отпускать домработницу, оставлять квартиру без присмотра. По Москве прокатилась череда краж, бо́льшая часть из которых так и осталась нераскрытыми. В уголовном розыске существовало предположение, что в столице действовали несколько банд гастролеров. Однако тактика у них у всех была одна. Грабанули богатую хату, тотчас съехали из города и возвратились, когда закончились деньги.

Но Глеб Серебряков, опираясь на свой прежний опыт сыскаря, видел эту проблему иначе. Он считал, что в городе орудовала какая-то крепкая и очень сплоченная банда, имевшая хитрого и весьма умного главаря. Свидетелей ограблений не наблюдалось, следов на месте преступления тоже не оставалось. Уголовники работали чисто, тщательно подбирали адреса, прекрасно знали расписание домочадцев, заявлялись на квартиры только тогда, когда в них никого не было, и взламывали замки.

Специализация «домушник» в уголовной среде являлась весьма уважаемой. Она требовала от человека большой подготовки и готовности идти на крайний риск. А там, где адреналин зашкаливает, нередко случаются и особо тяжкие преступления. Однако пока как-то все обходилось. Банда на убийство не шла. Но это был только вопрос времени.

Было бы правильнее, если бы Дарья все-таки этим вечером осталась дома, но ее просьба оказалась столь настойчивой, что Глеб Сергеевич вынужден был согласиться. Да и как же можно отказать таким выразительным глазищам?

– Иди, Даша. Мы же договорились.

– Ой, спасибо большое, Глеб Сергеевич! – с радостью произнесла девушка.

– Только не забывай, в девять часов утра ты должна быть здесь, – напомнила ей Лариса Васильевна. – Нужно будет сделать генеральную уборку, вымыть стекла. Мы хотели бы пригласить друзей.

– Да, конечно, – с некоторой обидой в голосе произнесла домработница. – Я даже раньше подойду.

– А вот раньше не нужно, – с улыбкой проговорил Серебряков. – Ведь утренний сон самый сладкий.

Дарья надела туфельки, подхватила с вешалки брезентовую сумку, попрощалась, выскочила за порог и неслышно прикрыла за собой дверь.

Гнетущее настроение адвоката усиливалось. Откуда оно взялась? Давило, накатывало, перехватывало дыхание, буквально держало за глотку. Просто так эта заноза не проходит. Такому чувству есть какое-то объяснение. Осталось только найти его.

Серебряков поднялся и подошел к окну. С третьего этажа хорошо просматривался пустынный, заросший старыми липами двор. Большинство людей сейчас находилось на работе. Старики сидели по домам. Двор пересекла женщина лет семидесяти с небольшой сумкой в правой руке. Она приостановилась, перевела дыхание, переложила ношу в другую руку, слегка сгорбилась и потопала дальше.

Неожиданно в дверь кто-то позвонил.

Тревога Глеба Сергеевича усилилась.

«Кто же это может быть? Ведь никого не ждем».

– Глеб, открой, пожалуйста. Это Маришка из сорок первой квартиры пришла. Я ей вчера туфли отдавала. Она на концерт с мужем ходила. Сказала, что принесет перед нашим уходом. Может, я их надену. Они как-то понаряднее будут.

– Ну как знаешь, – буркнул Серебряков и пошел открывать дверь.

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом Московского уголовного розыска майор Бережной Ефим Григорьевич пришел со службы около двенадцати часов ночи. Выглядел он усталым, озабоченным, был задавлен невеселыми мыслями, неразговорчив. Ефим едва поздоровался с женой, выскочившей навстречу, и отправился в ванную комнату. Там он долго мыл руки, потом ополоснул холодной водой лицо, несколько посвежел и прошел в комнату.

– Где Люся? – спросил Бережной, устраиваясь за столом.

– У нее сегодня была вторая смена, потом ее на какие-то курсы от завода отправили. Предупредила, что будет ночевать у подруги.

– Почему она не сказала об этом мне? – Бережной нахмурился. – Или мое слово уже ничего не значит?

– Ты был на работе, – попыталась успокоить мужа Прасковья.

– Могла хотя бы позвонить.

– Ефим…

– Что? – удивленно посмотрел Бережной на жену.

– Она хотела с тобой поговорить.

– О чем?

– Я не знаю. Она тебе сама все скажет.

На столе уже стоял разогретый куриный суп, на небольшой тарелке лежали два куска ржаного хлеба. Ефим Григорьевич вдохнул аромат супа и взял ложку.

Прасковья, выучившая мужа за двадцать лет совместной жизни едва ли не назубок, не приставала к нему с расспросами. Она сидела в сторонке и, подперев аккуратную ухоженную голову кулачком, наблюдала за тем, как тот неторопливо, продувая каждую ложку горячего супа, ужинал.

Ефим буквально размякал и добрел с каждой порцией проглоченного варева. Прасковья видела, как уходили переживания этого дня. Ее муж понемногу становился прежним, каковым она его полюбила.

Ефим Бережной посмотрел на жену, сидевшую рядом, попытался улыбнуться. Однако получилось это у него как-то очень тускло, под стать вечерней усталости.

Весь прошедший день он вместе со своими подчиненными проверял жилой фонд. Большинство граждан работало сейчас по двенадцать часов в сутки, так что значительная часть жилья на долгое время оставалась без надзора. Преступники чувствовали себя в опустевших домах весьма вольготно. Квартирные кражи выходили на первое место среди всех уголовных преступлений.

Сегодня милиционеры целый день занимались осмотром домов. Уже в первой многоэтажке они обнаружили шесть ограбленных квартир. Преступники действовали безо всяких затей, были уверены в своей безнаказанности. Короткими ломиками, называемыми в народе фомками, они взламывали входные двери, проникали в жилище, забирали деньги, драгоценности, одежду и обувь, все, что можно было быстро продать на рынке, и тотчас уходили.

Нельзя сказать, что такие рейды были чем-то особенным. Милиция практиковала их все время, вот только в последние месяцы ограбленного жилья становилось все больше. Особенно доставалось квартирам граждан, призванных в Красную армию. Они буквально годами стояли безо всякого присмотра и находились на особом счету у преступников.

Однако сегодняшний день морально был особенно тяжел. Бандиты ограбили квартиру Олега Харитонова, его одноклассника, воевавшего сейчас на Первом Украинском фронте. До войны Ефим Григорьевич не однажды бывал в этой квартире, прекрасно был знаком с его отцом Федором Евграфовичем, профессором, доктором географических наук, и с матерью Лидией Ивановной, известным искусствоведом. Она скончалась в самом начале войны.

Олег был поздним ребенком, он появился на свет, когда обоим его родителям было далеко за сорок. По просьбе своего друга майор Бережной не однажды навещал престарелого профессора и, как уж мог, старался облегчить его судьбу. Последний раз он был у Федора Евграфовича с месяц назад, застал его вполне деятельным, бодрым, выпил вместе с ним крепкого чая с печеньем и вернулся в отдел. После этого Бережной несколько раз звонил старику. Голос профессора был звонким, даже где-то боевитым, что не могло не радовать.

Так уж получилось, что последняя неделя выдалась у Ефима Григорьевича весьма напряженной. У него не было возможности навестить профессора и провести время в обстоятельном разговоре с ним. Он позвонил ему вчера в середине дня, но профессор трубку не взял. Повода для беспокойства вроде бы не было. Мало ли где тот мог находиться в обеденный час? Однако утром Бережной опять не сумел дозвониться до Федора Евграфовича. В душу его стало закрадываться беспокойство. Поэтому сегодня при плановом обходе жилых домов майор милиции решил посетить квартиру профессора.

Пятиэтажный дом Федора Евграфовича был вторым на очереди. Уже поднимаясь на лестничную площадку третьего этажа, Бережной почувствовал нечто недоброе. Сердце его стучало гулко и взволнованно. Он даже не удивился, когда подошел к двери и увидел, что она слегка приоткрыта.

Милиционеры вошли вовнутрь.

Ефим Бережной прекрасно помнил, какой квартира профессора была до войны, когда здесь хозяйничала Лидия Ивановна. С ее преждевременным уходом жилище как-то сразу поблекло и обветшало, как будто у него забрали душу. Сейчас он видел перед собой лишь осколки того прежнего великолепия, каковое его встречало здесь до войны. Громоздкий дубовый лакированный шкаф, стоявший в самом углу комнаты, теперь выглядел архаичным и некрасивым. Хрустальная люстра, некогда несомненное украшение просторного зала, потускнела и посматривала на сотрудников милиции как-то мутно, весьма неприветливо.

Квартира была ограблена. Бережной понял это, едва перешагнув порог. В этом жилище он помнил каждую вещь. Все они годами находились на одном и том же месте: книги с цветными корешками, аккуратным рядком стоявшие на полках, фарфоровые статуэтки в шкафу со стеклянными дверцами.

Сейчас большинство вещей, которые он наблюдал прежде, исчезло. Например, пропала экзотическая маска из черного дерева, висевшая на стене у окна. По заверениям Федора Евграфовича, она обладала магическими свойствами, и получил он ее в качестве подарка во время экспедиции в Южную Африку от одного из тамошних вождей. Из шкафа грабители унесли фарфоровую посуду, а в шифоньере не стало одежды.

Майор с усиливающимся волнением прошел в смежную комнату и увидел профессора, лежащего на диване. Самое жуткое было в том, что Федор Евграфович был абсолютно голым. Его тощее длинное высохшее тело, перевернутое на бок, выглядело невероятно нескладным, даже каким-то ужасным на темно-коричневой коже старинного, еще дореволюционного дивана.

Выражение лица профессора было каким-то умиротворенным, каковое бывает у людей, тихо умерших во сне. На тощем теле со сморщенной кожей ни царапины, ни синяка, ничего такого, что могло бы указывать на насилие.

Обычно дома Федор Евграфович облачался в любимый темно-красный халат с драконами, вышитыми желтой шелковой нитью. Он привез его из Тибета. Халат тоже пропал: не обнаружился ни в шкафу, ни в комнатах, ни в ванной. Скорее всего, мародеры сняли его прямо с покойника. На запястье левой руки профессора отсутствовали швейцарские часы, с которыми он практически не расставался.

Возможно, Федор Евграфович умер от нервной болезни, подломленный нежданным уходом супруги и в переживаниях за судьбу сына. В военное время такое происходит нередко.

В квартиру вошли домушники. Они забрали все ценные вещи, каковых в квартире профессора было немало, сняли с него любимый халат и старенькие швейцарские часы, а потом, нагруженные баулами и сумками, ушли так же незаметно, как и проникли в дом.

Мародеры! По законам военного времени их следовало поставить к стенке!

Ефим Бережной с силой сжал ложку и глухо застонал.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросила Прасковья. – Рана беспокоит?

Пулю в плечо Бережной получил в прошлом году, во время перестрелки с бандитами, проникшими на территорию хлебных складов. Лечение прошло без осложнений, рана затянулась, но иногда давала о себе знать ноющей болью.

Бережной посмотрел на жену, не оставлявшую без внимания ни один его чих, улыбнулся и сказал:

– Не переживай. Со мной все в порядке. Суп очень вкусный. Может быть, добавки?

– Ой, я сейчас. – Прасковья быстро поднялась. – Суп и вправду удался. Знаешь, цены опять подросли. Теперь свинина на рынке стоит триста рублей. Это где же такое видано! А ты помнишь, сколько она стоила в январе сорок первого? – Половник бойко застучал по стенкам кастрюли.

– Что-то не припоминаю, – хмуро произнес Ефим, забирая у жены тарелку горячего супа.

– Двадцать девять рублей! Может, ты хочешь сметаны?

– И сметана есть? – удивленно протянул Бережной. – Что у нас сегодня за праздник?

– Праздника нет, просто сэкономила, вот и взяла баночку.

Прасковья аккуратно положила в суп ложку сметаны и тщательно размешала.

Ефим отметил, что сметана была густой и плотной. Именно таковой потчевала его бабка в далеком детстве, когда родители оставляли сына в деревне на целое лето. Интересное было время. Где теперь вся эта ребятня, с которой он был так дружен?

– Идет война, – сдержанно заметил Ефим. – Когда все это закончится, будет лучше.

Суп был наваристый, самый настоящий, с каплями желтого куриного жира на поверхности.

Жена присела рядом и с радостью наблюдала за тем, с каким удовольствием муж хлебал этот суп.

Воспоминания вновь вернули его к прошедшему дню. Бережной должен был написать Олегу о смерти отца, и это удручало его. Ефим не знал, как облегчить участь друга, не сомневался в том, что воевать ему теперь станет тяжелее.

Этой квартирой обход не закончился. В следующих двух домах обнаружились еще четыре, откуда была вывезена вся мебель вместе с ее содержимым. Остались лишь голые стены. Хозяевами этих квартир были руководители крупных производств, эвакуированных за Урал.

По случаям ограбления были заведены уголовные дела. Оставшееся рабочее время Бережной потратил на то, чтобы связаться с хозяевами квартир и в полной мере оценить ущерб, нанесенный грабителями.

По квартире Федора Евграфовича свидетелем выступил он сам, подробно описал пропавшие вещи. Список майор велел размножить, а украденное добро искать на всех московских рынках, где оно непременно должно было всплыть.

– Может, в Большой театр пойдем?

– А что там сегодня? – несколько рассеянно спросил Бережной.

– Опера «Ромео и Джульетта».

Телефонный звонок заставил Ефима Григорьевича прервать поздний ужин.

– Бережной у аппарата, – произнес он громко, понимая, что случилось нечто важное.

– Вот что, Ефим, – услышал майор голос начальника МУРа комиссара милиции третьего ранга Урусова. – Не хотелось бы сейчас тебя отрывать от семьи, знаю, что только что пришел, но сам понимаешь, работа у нас такая. На Ямской, дом номер девять, произошло убийство. Нужно немедленно выезжать! Оперативная группа уже там, ты ее возглавишь.

– Есть возглавить, товарищ комиссар милиции третьего ранга!

– Дело с самого начала видится непростым. Убит адвокат Серебряков.

– Серебряков Глеб Сергеевич? – уточнил Бережной.

– Он самый. Вот до чего дошло. Уголовники даже адвокатов не щадят. Так что будь готов к самым большим неожиданностям. Действуй!

– Выезжаю, товарищ комиссар третьего ранга! – Ефим положил трубку и сказал жене: – Звонил Урусов, нужно ехать. Было очень вкусно. Суп и в самом деле великолепный!

– Но ты же не доел. А потом я достала свиные ножки, приготовила холодец, думала, что ты попробуешь.

– Чего же ты раньше-то не сказала? – шутя посетовал Бережной. – Я бы с него и начал.

– Ну вот!.. – не на шутку расстроилась супруга.

– Вернусь, обязательно попробую, – пообещал Ефим, подхватил с вешалки пиджак и вышел на лестничную площадку.

Январь 1944 года

Старший майор Александр Михайлович Урусов возглавлял Управление Рабоче-крестьянской милиции по Свердловской области уже довольно давно, с тридцать восьмого года. Он отличался трудолюбием и благополучно поднимался по ступеням карьерной лестницы.

Когда в декабре сорок третьего года его вызвали в Москву, в Наркомат внутренних дел, Урусов не особенно удивился. Кроме совещаний, требующих личного присутствия, ему приходилось решать еще массу текущих дел, в том числе и в столице. Вдобавок он всегда был рад увидеть своего тезку и земляка Александра Михайловича Трубочникова, работавшего прежде по соседству, в Челябинской области. С этим человеком, теперь ставшим большим начальником, его связывали крепкие дружеские отношения.

Он перешагнул порог наркомата и направился прямо к нему в кабинет.

Трубочников его уже ждал.

– Здравия желаю, товарищ комиссар третьего ранга! – четко проговорил старший майор Урусов.

– Здравствуй, Саша, – сказал Трубочников и пожал руку гостя. – Присаживайся. – Когда тот сел, хозяин кабинета продолжил: – Давай не будем терять время на долгие предисловия. Я хочу, чтобы ты прочитал вот этот приказ. – Он пододвинул к нему тонкую папочку с двумя листками бумаги. – И сразу идем на совещание, на которое ты тоже приглашен.

– Что за тема?

– Сейчас по всей стране наблюдается всплеск преступности. Наша задача – противостоять этому всеми возможными методами. Руководство допускает, что допустимы самые крайние меры. Вплоть до расстрела на месте, если таковые преступления идут против социалистической собственности, угрожают жизни и здоровью советских граждан.

– Как это было в сорок первом в Москве?

– Именно так. А ведь военное положение в стране пока еще никто не отменял. Ладно, ты читай.

Урусов внимательно прочитал приказ наркома о назначении его на должность начальника уголовного розыска города Москвы с присвоением ему звания комиссара милиции третьего ранга. Он закрыл папку и вернул ее Трубочникову.

– Не возражаешь, комиссар милиции третьего ранга товарищ Урусов? – поинтересовался тот.

– Как же я могу возражать, когда приказ уже подписан? – с улыбкой проговорил Урусов. – Хотя признаюсь, для меня такое назначение очень неожиданно. Другой регион, практически незнакомый. В Москве я только в командировках бывал. Тут есть свои особенности, ответственности больше. Все-таки столица.

– Ничего, справишься! Руководство решило, что на эту должность ты подходишь больше, чем другие кандидаты. А их было немало. Начальству, как ты знаешь, всегда виднее. Так что не обессудь.

– Когда мне принимать дела?

– Время играет против нас. Преступники наглеют, становятся все более дерзкими, жестокими. С ними надо бороться. Поэтому я даю тебе два дня! Это самое большее. Квартира служебная для тебя уже готова. Выделили из резерва, вот держи. – Трубочников протянул Урусову связку ключей, стиснутых крепким металлическим кольцом. – Никакой мебели везти не нужно, она уже вся обставлена. Уверен, что квартира понравится и тебе, и твоей семье. А сейчас давай пройдем в актовый зал. Там уже народ собрался. Время дорого.

Через двое суток Урусов приехал в Москву. В этот же день он позвал в свой кабинет на оперативное совещание начальников отделов с докладами о состоянии дел в городе. Новый руководитель Московского уголовного розыска был знаком этим людям. Временами они пересекались в наркомате на совещаниях, обменивались мнением о преступлениях, совершаемых в регионах и в столице, делились информацией по разыскиваемым правонарушителям. Но никто из высокопоставленных сотрудников МУРа даже предположить не мог, что Александр Михайлович Урусов станет их непосредственным начальником. Одно дело встречаться где-то накоротке и по-приятельски общаться, совсем другое – перешагивать порог его кабинета в качестве подчиненного.

О том, какой Урусов начальник, никто из людей, присутствующих на совещании, понятия не имел. Им следовало проявить некоторую сдержанность. По этой причине возникла скованность в общении. Даже те начальники отделов, которые в прежнее время обращались к нему по-дружески, теперь перешли на официальное «товарищ комиссар третьего ранга». Чин генеральский, требует должного уважения. Но Александр Михайлович держался просто, давал возможность высказаться руководителям всех подразделений МУРа.

Первым делал доклад начальник отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Он отметил, что за последние месяцы число подобных преступлений значительно выросло.

За ним докладывал начальник отдела, занимавшегося раскрытием афер и мошенничества, связанных в том числе и с банковской сферой. Как выяснилось, в Москве за последнее время появилось много людей, выдававших себя за фронтовиков, стремившихся по поддельным наградным документам получить выплаты за медали и ордена.

Последним докладывал майор Бережной, начальник отдела по борьбе с бандитизмом. Он откровенно, не особенно выбирая выражений, рассказал, что за последнее время число тяжких преступлений заметно увеличилось. Очень много оставалось висяков, среди которых грабежи и убийства.

Комиссар милиции третьего ранга товарищ Урусов сперва лишь хмурился, а потом не выдержал и задал вопрос:

– С чем вы связываете увеличение числа преступлений?

– Напрямую это связано с уходом на фронт наших наиболее подготовленных кадров. Им на смену пришла молодежь, еще не успевшая набрать должного опыта. Еще одна из главных причин увеличения числа преступлений – это большое количество оружия, находящегося на руках у населения.

– Откуда берется это оружие?

– Бо́льшая часть его была оставлена на полях сражений и подобрана там. Немало стволов привозят с передовой фронтовики.

Начальник управления неодобрительно постучал карандашом по стулу. Была у него такая скверная привычка.

– Вы можете обозначить самые криминогенные районы Москвы? – спросил он.

Майор Бережной подошел к карте, висевшей на стене, взял указку, стоявшую в углу.

– Марьина Роща, Вахрущенка, Даниловская застава. Данные районы и раньше входили в число криминогенных, этим нас особенно не удивишь. Но в последнее время самым проблемным местом в столице сделался Тишинский рынок, или Тишинка, как по-простому говорят москвичи. Я бы хотел его выделить особенно. Там царит самый настоящий разбой! Дня не проходит, чтобы на рынке не было совершено ограбление или не произошло какое-нибудь другое серьезное ЧП. Бандитские шайки отбирают у москвичей даже продуктовые карточки, обрекают на голодную смерть целые семьи.

– Картина получается удручающая, прямо скажу, – заявил комиссар третьего ранга. – Сделаем вот что. Приказываю каждому отделу в трехдневный срок подготовить предложения по улучшению нашей работы. В ближайшее время мы должны сломать хребет преступности в Москве и по всему Подмосковью. Задание понятно? Если так, то возвращайтесь к работе. Наш разговор закончен.

Офицеры дружно поднялись и потянулись к выходу. Впечатления от нового начальника у них были самые противоречивые. Но в том, что он свое дело знает, сомнений не было ни у кого.

Майор Бережной выходил последним. Он задержался у самого порога, пропустил остальных участников совещания.

Когда дверь закрылась, Ефим Григорьевич повернулся к Урусову, сделавшемуся вдруг напряженным, и отчеканил:

– Товарищ комиссар третьего ранга, разрешите обратиться.

– Обращайтесь, товарищ майор, – угрюмо произнес Урусов и приподнял голову.

– Я подавал рапорт об отправке на фронт, – произнес майор Бережной. – Мне хотелось бы, чтобы он был удовлетворен…

– Знаю, – перебил его комиссар третьего ранга. – Ты уже три раза его подавал. Меня об этом уже известили, сказали, что ты и дальше будешь подавать рапорта, не успокоишься. Вот только я никак не думал, что это произойдет в первую же нашу официальную встречу.

– Товарищ комиссар третьего ранга…

– Ты меня послушай, майор, не перебивай! – Урусов добавил в голос некоторой строгости, выдержал должную паузу и продолжил с жестковатыми нотками: – Многим из нас хотелось бы попасть на фронт и бить фашистов, да только мы понимаем, где сейчас нужнее. Кем ты там будешь? Скорее всего, замполитом. Их в Красной армии много, а вот таких опытных сыскарей, как ты, по пальцам можно пересчитать. Или ты думаешь, что без тебя немцев не разобьют?

– Разобьют, конечно, товарищ комиссар третьего ранга. Мы осиновый кол им в гроб вколотим, но дело в том…

– А тут кто будет всех этих гадов вылавливать? Кому прикажешь молодежь учить? Мы буквально обескровлены, лучшие кадры сейчас на фронтах, а бандиты этим пользуются, все больше наглеют! Ты ведь сам только что об этом говорил. У нас здесь тоже не медом намазано. Ты сводки за последние сутки читал?

– Читал.

– И что скажешь?

– Радостного мало.

– Все так и есть. Только за последние сутки в перестрелках убиты пятеро наших сотрудников! Не берусь утверждать, что завтра их будет меньше. Бандиты стреляют из-за угла, бьют в спину. Я не знаю, как мне вдовам в глаза смотреть, что матерям сказать. Здесь, в тылу, тоже идет самая настоящая война. Ты подготовлен к ней лучше, чем кто-либо другой. Надеюсь, ты меня понял, товарищ майор, и давай больше не будем заводить разговор на эту тему. Все ясно?

– Так точно!

– Тогда я тебя больше не задерживаю.

14 июля 1944 года

На следующий день после гибели семьи Серебряковых, ровно в десять часов утра в кабинет майора Бережного пришла домработница Дарья. Сейчас она выглядела не в пример лучше, была собранной. На щечках, по-девичьи пухленьких, даже проступил легкий румянец. В прошлый раз рассмотреть ее как следует Ефиму не удалось. Слишком она была напугана, выглядела бледной, лицо ее искажал откровенный страх.

Зато сейчас Бережной смог увидеть, что барышня мила, весьма женственна, ухоженна. Ее крупные выразительные глаза с темными точечками на радужке смотрели на него внимательно и даже как-то строго.

– Как вы себя чувствуете? – с сочувствием спросил майор Бережной. – На вопросы сможете отвечать?

– Мне уже лучше. Смогу, – отвечала Дарья, однако подбородок ее при этом слегка дрогнул.

В какой-то момент майору Бережному показалось, что она сейчас расплачется, но нет, ничего такого не произошло. Девушка сумела сдержаться. У Ефима возникла уверенность в том, что разговор теперь пойдет куда более продуктивно, чем в прошлый раз.

– Давайте вернемся к началу нашей беседы, – сказал он. – Много ли вещей пропало?

– Из одежды как будто ничего не исчезло. – Дарья пожала плечами. – А вот украшения Ларисы Васильевны пропали.

– А вы можете описать пообстоятельнее, что у нее было?

– Они были люди небедные, – перебирая узкий ремешок кожаной сумочки, произнесла девушка.

Было заметно, что она еще не отошла от вчерашнего эмоционального удара. На хорошеньком лице оставались глубокие следы переживаний.

– Могли многое себе позволить. Например, была золотая брошь с изумрудом. Лариса Васильевна любила на вечернее платье ее прикалывать, когда в театр ходила.

Убитую хозяйку сотрудники уголовного розыска нашли именно в вечернем платье, вот только броши на нем не оказалось.

– Что еще можете сказать? – спросил Бережной и записал показание.

– Браслеты у нее были золотые, цепочки разные, – продолжала Дарья. – Колечки всякие с камушками. Их я тоже не увидела. Например, кольцо золотое было. От него три крохотные веточки отходят, и в каждую из них по нескольку бриллиантиков вделано.

Майор Бережной быстро записывал все, что говорила девушка, старался не пропустить ни слова.

Адвокат действительно был человеком небедным. По нынешним временам перечисленные украшения считались настоящим богатством. Криминальная обстановка в Москве за последние месяцы значительно ухудшилась. Преступники убивали людей просто за потертое пальто, за старое платье, а тут такие сокровища!

Неделю назад в Марьиной Роще сгорел дом, в котором погибла семья из шести человек. Поначалу следователи посчитали, что пожар возник из-за небрежного обращения с примусом или керосинкой. Может быть, где-то пробило проводку и произошло самовозгорание. Такое в Москве случалось нередко. Оставили люди керосиновую лампу без присмотра, а она возьми и опрокинься на деревянный пол. Вот вам и пожар!

Но правда выяснилась через пару дней. Соседские мальчишки, игравшие в футбол, случайно закинули мяч под порог сгоревшего дома, а когда его доставали, обнаружили мешки с одеждой. Пальто, платья, брюки – все старое, ветхое. Все эти вещи принадлежали сгоревшей семье.

Очевидно, преступники не сумели унести все награбленное рванье и спрятали под порогом то, что осталось, чтобы забрать позже. Возможно, что так и произошло бы. Никто никогда не узнал бы об убийстве шести человек, если бы не тот злополучный мяч, закатившийся под порог.

– А вы знаете, что хранилось в тайнике под полом? – спросил Бережной и внимательно посмотрел на девушку.

В ее крупных глазах неожиданно вспыхнул испуг.

– Нет, – довольно резко произнесла Коваленкова. – На этом месте всегда стояло кресло. На нем часто сидел Глеб Сергеевич. Я даже не знала о тайнике.

– Понятно. А вы не могли бы сказать, что за народ приходил к Серебряковым? Может, помните имена или фамилии этих людей, вам известно, где они живут или работают?

Девушка опять пожала плечами и проговорила:

– К ним редко кто приходил. Разве что соседи иной раз забегали: то посуду попросить, чтобы гостей своих хорошо встретить, то соль. Так, по хозяйству. Это всегда и у всех бывает. – Домработница вдруг запнулась, чуть помолчала, потом продолжила: – Хотя иногда приходили какие-то странные личности, но это уже по работе. Глеб Сергеевич ведь в адвокатской конторе служил, разных людей защищал, иногда не самых хороших.

– А вы не могли бы сказать, как они выглядели?

– Глеб Сергеевич их сразу в другую комнату уводил и подолгу с ними разговаривал, – отвечала девушка. – А потом мне ведь это без надобности было. Мне своих дел всегда хватало выше головы.

– Да, все так. А вы каждый день у Серебряковых работали?

– Почти каждый, – охотно откликнулась домработница.

– А вы знаете о том, что хозяйка хотела вас рассчитать?

– Мне это неизвестно.

– А почему вас не было в квартире в день убийства? – Майор Бережной пристально посмотрел на свидетельницу.

Он хотел задать этот вопрос нейтральным голосом, как самый банальный, не имеющий отношения к делу, но получилось с некоторым упреком. Дескать, вот вы сейчас живы, а хозяева ваши мертвы.

Подбородок у Дарьи Коваленковой дрогнул. В какой-то момент Ефиму даже показалось, что она готова разреветься в два ручья, заголосить громко, по-бабьи, и тогда успокоить ее будет сложно. Бережному сделалось неприятно за собственную бестактность. Прошла долгая минута, прежде чем свидетельница сумела справиться с собой.

Она приподняла подбородок и уверенно отвечала:

– Я отпросилась у Глеба Сергеевича заранее. Мне нужно было встретить родственницу на вокзале.

– Встретили?

– Да.

– А откуда она приехала?

– Из Ярославля. Она ни разу не была в Москве и попросила, чтобы я показала ей город. Конечно, он сейчас не тот, что был до войны, но все равно красивый.

– А как ее зовут?

– Тетя Шура Тимофеева.

– Ну и как, понравилась ей столица? – Майор Бережной попытался улыбнуться, хоть немного смягчить жестковатые интонации.

Лицо Дарьи слегка просветлело, оттаяло, и она удивленно спросила:

– А разве Москва может не понравиться?

– Тоже верно. Можете идти. – Майор Бережной расписался на пропуске, протянул его девушке и сказал: – Покажете дежурному на входе. Он вас выпустит. Из города никуда не уезжайте, вы еще можете нам понадобиться.

Девушка взяла пропуск, всхлипнула, приложила к глазам белый платок и произнесла:

– Я вот о чем все время думаю. А ведь если бы я не пошла тетю Шуру встречать, так со мной то же самое было бы.

– Успокойтесь, постарайтесь не думать об этом. Конечно, большое горе случилось, но нужно ценить тот факт, что с вами ничего не случилось, вы живы и здоровы. Эти звери никого не пощадили бы.

Домработница, готовая уже было разрыдаться, прикусила губу. На розовой коже проступили капельки крови. Даша тихо попрощалась, ссутулилась, придавленная невыстраданным горем, и по-старушечьи зашаркала к двери.

Оставшись один, майор Бережной открыл папку, лежавшую на столе, и принялся рассматривать фотографии, сделанные в квартире Серебряковых. Его не покидало чувство, что он недоглядел, что-то упустил. Ощущение было неотчетливым, не давалось в руки, ускользало, однако отягощало все его думы.

На фотографиях был зафиксирован тошнотворный ужас. Повсюду в комнате лужи крови. Крупным планом засняты колотые раны, нанесенные женщине преступниками, ее ноги и низ живота, изрезанные и окровавленные. Это были настоящие звери. Прежде чем порешить свою жертву, они достаточно поизмывались над ней.

Ну да, биография у Глеба Серебрякова была непростой. Прежде чем перейти в адвокатуру, он работал в Московском уголовном розыске. За годы службы у него набралось немало недоброжелателей из криминальной среды, которые желали бы свести с ним счеты. Это во‑первых.

Во‑вторых, работая адвокатом по уголовным делам, Глеб Серебряков общался не с самыми светскими людьми. Грабители и убийцы были его обычными клиентами. Каждый из них во время судебного процесса донимал своего защитника немалыми претензиями. Они вроде бы жили по понятиям, их неписаные законы вроде бы запрещали им трогать адвоката. Однако это совсем не означало, что среди них не нашлось недовольных, которые захотели рассчитаться с Серебряковым за годы, проведенные в неволе.

Ефим Бережной сделал пометку в блокноте. Надо поднять архивы и посмотреть дела, вызывающие наибольшие опасения. Особое внимание следует обратить на те судебные процессы, в ходе которых адвокат не сумел облегчить участь осужденного.

Рядом с фотографиями лежали пиковый и бубновый тузы, оставленные убийцами и грабителями на месте преступления. Майор Бережной взял их и принялся внимательно разглядывать. Не упустил ли он чего при первом осмотре? Вроде бы обычные карты, совершенно новые, даже уголки не пообтерлись, не крапленые.

Так что же они могут означать? Должен же здесь быть какой-то смысл.

Майора Бережного не покидало ощущение, что разгадка убийства супружеской пары как-то связана именно с этими картами. Следует только повнимательнее к ним присмотреться.

Ефим поднял трубку телефона внутренней связи и набрал номер капитана Кобзаря, прослывшего в управлении большим специалистом по уголовной субкультуре.

– Петр, зайди ко мне, – распорядился он.

Этот бывший беспризорник, успевший три раза отсидеть в колонии, впоследствии закончил милицейскую школу и был направлен в Московский уголовный розыск. Тело Петра было покрыто наколками, каждая из которых буквально вопила о его нелегкой беспризорной судьбе. На спине – соборы, на груди – морды льва и тигра, а на костяшках пальцев – авторитетные перстни. Когда он заходил в общественную баню, мужики мигом распознавали в нем бывалого сидельца и почтительно уступали место на лавке.

Для оперативной работы Петр Кобзарь подходил, как никто другой. Этот артистичный и обаятельный человек легко располагал к себе любого собеседника. В зависимости от ситуации он мог быть простаком, не знающим правды жизни, третейским судьей на воровских сходах, авторитетным уркой. Кобзарь любил риск, способен был играть на самой грани, пройти по лезвию бритвы.

Вместе с тем он был опытным оперативником, раскрывшим немало сложных дел.

– Располагайся, Петр, – сказал майор Бережной, показал рукой на стул, стоявший по другую сторону стола, и внимательно посмотрел на капитана.

Он знал, что за Кобзарем водилась одна занимательная привычка. Тот никогда не садился на стул сразу, как сделал бы на его месте любой другой человек. Сначала Петр внимательно разглядывал сиденье, словно выискивал в нем скрытые недостатки, и только потом, не обнаружив таковых, опускался на стул.

В действительности это была укоренившаяся привычка бывалого зэка.

Однажды Кобзарь рассказал Ефиму о том, что в красном уголке колонии, где преподаватели нередко проводили воспитательную работу с малолетними преступниками, всегда оставался свободным стул для презираемых, на который всем остальным осужденным садиться было никак нельзя. Достаточно было лишь прикоснуться к нему, чтобы угодить в касту отверженных. Несмотря на некоторые уголовные чудачества, которые Петр так и не сумел в себе изжить до конца, оперативником он был незаменимым.

– Благодарю, – негромко, с некоторым чувством произнес Кобзарь, как если бы выразил признательность не за стул, предложенный ему, а за кусок хлеба, разделенный поровну.

Майор Бережной положил перед капитаном Кобзарем две карты и спросил:

– Что ты, Петр, можешь сказать об этих картах?

– Насколько я в них разбираюсь, могу сказать совершенно точно, что это пиковый туз, а вот это – бубновый, – с улыбкой произнес Кобзарь и полюбопытствовал: – Я не обманул твоих ожиданий?

– Мне этого недостаточно, – отвечал майор. – Ты скажи, что могут означать эти две карты.

– Откуда они у тебя?

– Мы нашли их рядом с убитыми.

– Ах, вот оно что, – серьезно отозвался Кобзарь и спросил: – А покойнички случайно не блатные?

– В том-то и дело, что нет. Это супружеская пара. Муж был адвокатом, причем известным.

– Обычно блатные не трогают адвокатов, – озадаченно протянул Кобзарь. – А тут еще и карты.

– Что-то здесь не вяжется, – согласился майор.

– Может, урки по ложному следу хотят пустить следствие?

– Мы прорабатываем все версии. Но о картах тоже хотелось бы узнать поподробнее.

– Ну что тут сказать. Эти две масти противоположны друг другу, как плюс и минус, как вода и пламя. Они не объединяют, а скорее указывают на различие. – Капитан поднял со стола пиковый туз и произнес: – Пики – не простая масть. Она любит фартовых, тех, кто ищет удачу, хочет получить успех, готов пойти на хитрость, на риск. Такая масть не для всех. Иной наколет ее, а потом, на следующий же день, шею себе свернет в какой-нибудь заварушке. Не приняла его масть. Дешевым фраерам с ней не справиться. К этому надо добавить, что пики самые старшие в колоде. А тут еще и туз! Это знак какого-то авторитетного вора, без одобрения которого не решается ни одно дело. Просто так такую карту не подкинут. Когда я в колонии сидел, к нам один пацан попал. Он в монастыре послушником был.

– За что это его?

– Монастырь разрушали, он вступился. Вот его и забрали. Но дело не в этом. Он никогда в карты с нами не играл. Спрашиваем, почему, мол? А он отвечает: «Не могу. Игра в карты – это неуважение к Христу». Верующий очень был. Ведь пиковая масть олицетворяет собой наконечник копья, которым распятого Иисуса убили. Я так думаю, скорее всего, это была какая-то месть от авторитетного вора.

– А что тогда, по-твоему, означает бубновый туз?

Кобзарь взял эту карту и произнес:

– А это совсем другое. Бубны имеют двоякое значение. Первое – это знак гвоздей, которыми Иисуса к кресту прибили. – Он немного помолчал, подумал и продолжал: – Можно сказать так, что этого адвоката пригвоздил какой-то серьезный вор. Подбросили бубны. Значит, забили гвозди в его гроб.

– А почему тогда именно туз?

– Значит, у него был какой-то большой грех, который нельзя спустить. Как тут ни крути, а бубны – скверный знак! Они указывают, что такому человеку доверять нельзя. Его должны сторониться даже свои. Это большой мошенник. А еще опасным зэкам на тюремную одежду прежде нашивали бубновый туз. С таким знаком в бега не очень-то и пойдешь. В него из винтовки прицеливаться очень удобно.

– Как ты можешь обобщить эти два туза?

Кобзарь вытащил из кармана коробок спичек, покрутил его в ладони, после чего проговорил:

– Скажу так, два туза были подброшены не случайно. Ясно, что убитый адвокат был как-то связан с уголовниками. Причем с серьезными людьми, которые оплошностей не прощают. В чем-то он их подвел, как-то смошенничал, вот они его и порешили.

– Но ведь адвокат. Как-то не положено вроде. Кто же их потом защищать на суде станет?

– Все так, – легко согласился капитан Кобзарь. – Видимо, нагрешил много. На все остальное урки не посмотрели, поэтому и картишки ему подбросили, чтобы всем стало ясно – дескать, мы не могли поступить иначе. Это сделали очень опасные люди, они ни перед чем не остановятся. Для них убить человека – плевое дело! А если тут есть еще и личные мотивы, то ситуация усугубляется.

Майор Бережной взял карты, аккуратно уложил их в папку вместе с фотографиями и сказал:

– Спасибо, капитан, выручил.

– Если что, обращайся, товарищ майор, всегда буду рад помочь, – заявил Кобзарь и поднялся.

После того как дверь за ним закрылась, Ефим Григорьевич поднял трубку телефона.

– Вот что, Прохор, подними всю базу данных по области за последние пять лет. Узнай, есть ли аналогичные убийства с подбрасыванием карт. Что-то не очень мне верится, что это какой-то единичный случай. По почерку это матерые бандиты, им не впервой убивать! Действовали жестоко, крови оставили много. А следов между тем совершенно никаких.

– Сделаю, товарищ майор, – охотно отозвался капитан Полуянов.

– Завтра вечером доложишь о результатах.

Бережной положил трубку.

Ему с самого начала было ясно, что дело будет трудным, и в первую очередь психологически. Это надо же так раскромсать бедную женщину! На такое способен только мозг, искалеченный болезнью. Убийцы получали наслаждение от своего злодеяния.

Майор Бережной вновь поднял трубку телефона.

– Вот что, старший лейтенант, зайди ко мне.

Через минуту Максим Кондрашов вошел в кабинет.

– Ты что-нибудь выискал? – нетерпеливо спросил Ефим Григорьевич.

– Пока ничего, товарищ майор. Опросил весь подъезд. Никто ничего не видел и не слышал.

– Может, что-то видели люди, проживающие в других домах? Посмотри квартиры, окна которых выходят на подъезд, опроси их жильцов.

– Да я все это учел, товарищ майор, – с некоторой ноткой обиды произнес Кондрашов. – Поговорил с людьми из двух квартир. Они видели женщин, военных, стариков. Их всегда много. Но чтобы какие-то крепкие мужики в гражданском…

– А с чего ты взял, что они должны быть в гражданском? Мы не знаем, как преступники были одеты. Не исключено, что они нацепили военную форму. Проверять нужно всех! Уделить внимание особым приметам. Хромота, шрамы, порезы, наколки.

– По словам одной свидетельницы, в течение дня в подъезд заходили четверо военных, – энергично проговорил старший лейтенант. – Ближе к обеду были два старших лейтенанта, а вечером – старшина и рядовой.

– Это уже кое-что. Поспрашивай, к кому они могли зайти. И еще тебе задание. Наведайся в психбольницы и узнай, были ли у них побеги неуравновешенных или склонных к насилию больных. Если такое случалось, то таких людей нельзя списывать со счетов. Это тоже могут быть наши клиенты. Ну не мог здоровый человек сотворить такое! Да и эти карты тоже. Они могут быть всего лишь какой-то навязчивой идеей душевнобольного. Жду от тебя подробного доклада. Все, ступай!

Старший лейтенант покинул кабинет.

Майор Бережной поднялся, взял папку, отпер дверцу сейфа и положил ее к остальным документам.

Тут прозвенел звонок телефона внутренней связи.

– Слушаю, – отвечал Ефим Григорьевич.

– Товарищ майор, тут к вам девушка одна пришла, – произнес дежурный. – Говорит, что по делу об убийстве супругов Серебряковых.

– Пусть заходит.

Через несколько минут раздался робкий стук в дверь.

– Проходите, – произнес майор.

Дверь открылась. В комнату вошла женщина лет двадцати пяти. В руке она держала холщовую сумку.

– Вы что-то хотели мне сообщить? – спросил Бережной.

– Да, – произнесла женщина, явно робея.

– Тогда присаживайтесь. Как вас величать? – доброжелательно спросил Ефим Григорьевич, стараясь снять ее напряжение.

– Мария Федоровна Груздева. Я соседка Ларисоньки Серебряковой, – ответила женщина.

– Так. И почему же вы пришли сюда?

– Дело в том, что я брала у нее туфли.

– Какие еще туфли? – удивленно спросил Бережной.

– Мой жених, старший лейтенант Красной армии, артиллерист, получил отпуск по ранению. Он должен скоро отправиться в свою часть, вот мы и решили сходить в театр на премьеру, а через неделю у нас свадьба. Потом Паша уходит на фронт.

– Поздравляю вас с предстоящей свадьбой, – произнес Бережной, не понимая, куда клонит Груздева.

– Спасибо, – произнесла женщина рассеянно. – Ларисонька мне дала свои туфли. Я должна была вернуть их ей в этот день, пришла вечером, но у нее почему-то было закрыто.

– Во сколько это произошло?

– Был уже одиннадцатый час. А на следующий день я узнала, что ее убили вместе с Глебом. У меня остались эти туфли. Что мне с ними делать?

Прежде подобных вопросов Бережному никто не задавал. Это было очень неожиданно. Ему следовало что-то отвечать.

Женщина попыталась вытащить туфли из сумки. Майор Бережной жестом остановил ее, тяжело вздохнул и сказал:

– А что тут сделаешь? Туфли вам нравятся?

– Да. Поэтому я у нее и попросила их. Сама я не могла такие достать, а у Ларисоньки эта возможность имелась. Глеб Сергеевич адвокатом был, имел какие-то связи. Она ведь никогда мне не отказывала, не была жадной: то сумочку подарит, то ожерелье жемчужное даст поносить. – Груздева невольно всхлипнула. – Я бы и на свадьбу у нее эти туфли попросила.

– Оставьте их себе.

– Как оставить? – удивленно произнесла женщина.

– А вот так! Если они вам нравятся, то носите их. Пусть эти туфли будут памятью о вашей подруге. Вспоминайте ее добрым словом. Считайте их подарком Ларисы к вашей предстоящей свадьбе.

Слезы мгновенно высохли. На гладком лице не осталось ни морщинки.

– Вы считаете, это будет правильным?

– Я уверен в этом. – Майор Бережной почувствовал облегчение. – Значит, вы выходите замуж за старшего лейтенанта?

– Да, – произнесла Груздева, удивленно посмотрев на него. – Тут что-нибудь не так?

– Все так, – с улыбкой ответил Ефим Григорьевич. – Как говорится, совет да любовь. Я вот что хотел у вас спросить. В последние дни к вам кто-нибудь приходил?

– Да, – несколько растерянно отвечала Груздева. – Друзья Паши, с которыми он учился в училище. К сожалению, они его не застали, он в это время в военкомате был.

– И сколько их было?

– Человек восемь, – чуть подумав, ответила женщина.

– Можете идти, Мария. Вы нам очень помогли, – сказал Ефим, поднялся со стула и проводил посетительницу до дверей. – Желаю, чтобы у вас все было хорошо. Как говорится, счастья в личной жизни.

– Спасибо, – растроганно произнесла Мария и ушла.

Майор Бережной посмотрел на часы. До начала совещания оставалось десять минут. Он сложил в папку записи, необходимые для предстоящего выступления, вышел в коридор и поднялся в приемную начальника МУРа.

– Проходите, – сказал секретарь, двадцатилетний лейтенант. – Уже почти все подошли.

Майор Бережной благодарно кивнул и вошел в кабинет, где на своем рабочем месте сидел начальник МУРа комиссар третьего ранга Урусов. Руководители подразделений расположились за длинным столом, покрытым плотным зеленым сукном и упиравшимся короткой стороной в стол Урусова. Ефим Григорьевич поздоровался со всеми и сел на свободное место.

– Начнем, товарищи офицеры, – заявил Александр Михайлович. – Я внимательно посмотрел все ваши докладные, признаюсь, нашел в них массу полезного и убедился в том, что мы должны применять к преступникам самые жесткие меры. – Он пролистал бумаги, разложенные на столе, и продолжил: – Только что мне принесли сводки преступлений за период с января по июль. Текущая картина выглядит удручающей. Получается, что преступность по сравнению с прошлым годом у нас выросла почти на десять процентов. Так продолжаться не может. За последнюю неделю произошло ограбление двух железнодорожных складов, в одном из которых были теплые вещи, а в другом – мешки с зерном. Бандиты действовали очень нагло, дерзко, с оружием в руках. Убиты два сторожа. Отряд милиционеров, направленный на задержание, вступил с ними в перестрелку, в результате чего один милиционер погиб. По заявлениям свидетелей, на стороне бандитов была боевая выучка. Этот факт делает их вдвойне опаснее. Так, идем дальше. – Урусов перевернул несколько страниц. – Было обчищено три продовольственных магазина. Бандиты лишили людей самого необходимого. Негодяи знали, когда именно прибудет товар. С этим нам предстоит разбираться тщательнейшим образом. За сутки было ограблено два десятка квартир. Это только то, что нам известно. А сколько пострадавших еще не подали заявлений! Бандиты не гнушаются ничем. Они выносят все подряд, оставляют в квартирах буквально голые стены. Старые подштанники, стоптанная обувь, затертые пиджаки – все идет на продажу на рынки Москвы! За прошедшие сутки произошло восемь убийств с ограблениями! И это еще не предел. Вы не хуже меня знаете, что в иные дни случается и побольше. На улице Коммунаров сгорел дом, погибла семья из пяти человек. Предположительно сначала были совершены ограбление и убийства, а уже потом, чтобы скрыть следы преступления, дом был подожжен. Все столичные рестораны и прочие злачные места буквально забиты бандитами и прочим уголовным элементом! Они швыряются деньгами, когда законопослушные граждане буквально пухнут от голода. Это не просто какой-то откровенный, вызывающий цинизм. Они подрывают веру нашего народа в равенство и социалистическую справедливость. Так что в чем-то эти уголовники даже хуже немцев! – Комиссар третьего ранга выдержал длительную паузу и продолжил: – У нас есть возможность покончить с массовым бандитизмом в одночасье, но мы почему-то не решаемся применять экстренные меры. Нам известны места сосредоточения преступников. Я предлагаю организовать облавы везде, где собираются бандиты и разного рода уголовные элементы. Такую операцию следует проводить одновременно. Начнем мы с Тишинского рынка. Брать нужно будет всех бандитов, имеющих огнестрельное или даже только холодное оружие. Безжалостно ломать всякое сопротивление! За малейшее неповиновение и сопротивление сотрудникам милиции расстрел на месте по законам военного времени! Всех остальных паковать и везти в отдел. Только такими жесткими методами мы сможем очистить Москву. Я уже был у товарища наркома и получил одобрение предстоящей операции.

– Среди лиц, задержанных во время облавы, наверняка будет немало таких, которые просто как-то сталкивались с бандитами, но не участвовали в их делах, – заметил майор Бережной. – Например, их родственники, которые даже не догадывались, кто они есть на самом деле. Что с ними делать в таком случае?

– Со всеми частностями мы будем разбираться самым тщательнейшим образом, но не нужно забывать, что сейчас идет война. Наша страна испытывает огромнейшие лишения и бьется на фронтах со смертельным врагом. Все противоправные действия бандитов – это удар ножом в спину нашей родине. Я требую помнить об этом. А потому лиц, упомянутых вами, товарищ майор, следует расценивать не как пособников уголовников и бандитов, а как врагов, угрожающих нашему социалистическому строю. Каждого, кто так или иначе будет причастен к бандитам, забирать по статье пятьдесят девять пункт три как фашистского пособника! Нам еще предстоит детально разработать план операции, чтобы через сеть, расставленную нами, не проскочил ни один гад! В этом деле нам будут помогать несколько подразделений органов государственной безопасности. Думаю, что не нужно никого предупреждать о том, что наш сегодняшний разговор составляет государственную тайну? Все свободны!

Майор Бережной быстро спустился по широкой лестнице, вышел на проспект и направился в сторону Мещанской улицы, где проживал подполковник запаса Александр Федорович Рогов. Этот человек был поистине легендарной личностью. Более двадцати лет он проработал в Московском уголовном розыске, принимал участие в раскрытии многих сложных и нашумевших дел, обладал ясностью мышления, не обветшавшей даже с годами. Александр Федорович мог назвать поименно всех членов преступных сообществ. Он безо всякого труда, как если бы смотрел по фотографии, детально описывал их внешность, без запинки называл тюрьмы, куда отправлялись его подопечные, был настоящей находкой для молодых сотрудников.

А в этот раз серьезная помощь понадобилась самому майору Бережному.

Ефим Григорьевич наведывался к Рогову довольно часто. Особенно когда в делах участвовал кто-нибудь из прежних подопечных этого человека. Одно дело – сухие страницы протоколов допроса, и совсем другое – живое интересное повествование с подробностями, которые не услышишь нигде, очень полезными для расследования.

Ефим Григорьевич прошел по помпезной улице, по обе стороны которой стояли трехэтажные дома, украшенные балкончиками и полукруглыми эркерами. Некогда это были доходные купеческие особняки. Вскоре он заглянул во двор углового здания, на первом этаже которого проживал отставной подполковник Рогов.

Окна его квартиры были распахнуты настежь. В проеме между двумя цветами, разросшимися в горшках, стоявших на широком подоконнике, майор увидел седую голову ветерана уголовного розыска.

Черты лица тонкие и правильные, с прямым аккуратным носом и ямочкой на узком подбородке. На выпуклом лбу глубокая и прямая морщина, придававшая его облику некоторую жесткость. Ее подчеркивала и папиросина, зажатая в зубах. Курил он по-особенному, сбрасывал пепел не на кусты сирени, густо разросшиеся под окнами, а в спичечный коробок, который держал в руках.

В нем присутствовал какой-то врожденный аристократизм, разительно отличавший его от сослуживцев. Возможно, причина была в том, что родом он был из дворян, чего никогда не скрывал. А работа в уголовном розыске была продолжением семейной традиции. Его дед и отец служили в уголовном сыске еще в царские времена.

Увидев майора Бережного, подошедшего к дому, Александр Федорович приветливо махнул ему рукой и поинтересовался:

– По делам каким, Ефим Григорьевич, или просто так, чайку попить?

– День добрый, Александр Федорович! Мне ваша консультация нужна. Можете выйти на несколько минут?

– А ты бы зашел ко мне. Тут моя хозяйка чаю хорошего раздобыла, – мягко настаивал Рогов. – Угощу с превеликим удовольствием!

– Как-нибудь в следующий раз с большой охотой, а сейчас у меня дел много. Боюсь не успеть.

– Если так, то сейчас выйду. Ты пока посиди вон там на лавочке, под деревом в тенечке. Жарко сегодня, – проговорил отставной подполковник, показал на могучую липу, широко раскинувшую свою крону в глубине двора, над деревянным забором, и тотчас скрылся в глубине комнаты.

Погода действительно стояла нисколько не холодная. Воздух, прогретый июльским солнцем, насыщенный цветочным дурманом, надушенный прелыми листьями, колыхался над асфальтом зыбким маревом. Но в тени было хорошо. Атмосфера располагала к некоторой задушевности и доверию.

Майор Бережной достал пачку папирос «Герцеговина Флор». Вовсе не для фасона, а чтобы порадовать себя ароматным табачком. Папиросы дорогие, не всякий раз и купишь. Поэтому приходится экономить, курить табачок поплоше. Но сегодняшний день был именно таким, когда хотелось вкусить аромата.

Ефим закурил и долго держал теплый дым где-то в глубине легких. Он чувствовал, как тот заблудился и бродил где-то по альвеолам. Потом, достаточно порадовав нутро дымом, майор выпустил тонкую зыбкую струйку на свободу, прямо навстречу порыву ветра. Тот растрепал серое облако, разбросал на клочья и отнес куда-то в кроны деревьев.

Майор Бережной едва успел выкурить папиросу до середины, как из подъезда вышел Александр Федорович. Только сейчас, рассматривая его в полный рост, Ефим понял, насколько он постарел за последние месяцы. Фигура, прежде такая ладная и крепкая, как-то вдруг ссохлась, а сам Рогов заметно ссутулился. Это был старик, пусть все еще крепкий, имевший в руках силу, но уже сгибавшийся под тяжестью прожитых лет.

Одет он был броско, модно, в темно-синий строгий костюм. Такова была еще одна особенность отставного подполковника. Даже дома Александр Федорович не делал скидки на обыденность, одевался так, как если бы намеревался отправиться в театр.

– Рассказывай, что тебя привело ко мне, – сказал он и присел рядом.

Майор Бережной раздавил окурок о дно жестяной банки, прилаженной к скамье чей-то мастеровитой рукой, и подробно, не упуская малейших подробностей, рассказал о двойном убийстве, произошедшем на улице Ямской.

Александр Федорович выслушал его внимательно, ни разу не перебил, не задал ни одного уточняющего вопроса, лишь едва кивал, подбадривая рассказчика.

– Значит, говоришь, на столе лежали два туза, – наконец-то произнес Рогов и внимательно посмотрел на майора Бережного.

Когда-то, будучи еще совсем молодым оперативником, Ефим находился в подчинении у подполковника Рогова. Их отношения в тот период больше напоминали общение старшего товарища с младшим, чем начальника и подчиненного. Вот и сейчас он услышал те самые интонации, которые в былые времена заставляли его напрячься и внимать каждому слову мудрого наставника. Майор даже голову слегка приподнял, опасаясь пропустить нечто важное. Вроде бы и сам уже давно не тот безусый шалопай, каковым пятнадцать лет назад заявился в уголовный розыск, а вот заговорил наставник, и Бережной вновь почувствовал себя несмышленышем. Большую роль опыта и авторитета в отношениях между людьми никто не отменял.

– Именно так.

– Знаешь, Ефим, я вот вспоминаю, что перед самой войной была такая жестокая банда «Два туза». Она из одной молодежи состояла. Самому старшему было двадцать пять лет. Когда ты об этом сказал, так я буквально даже поежился. Вот только действовали они не в Москве, а в области: в Волоколамске, Орехово‑Зуеве, Коломне, Можайске. В общем, география у них была обширная. Вот мне и поручили возглавить группу по их поимке.

– Вы об этом не рассказывали, – произнес майор Бережной.

Александр Федорович невольно усмехнулся и проговорил:

– А ты думаешь, у нас в уголовном розыске тайн нет? Эта банда в страхе все Подмосковье держала. После каждого дела эти ребята на месте преступления оставляли два туза, именно пиковый и бубновый.

– Почему они так поступали?

– Считали, что эти масти приносят им удачу.

– Поэтому их так и назвали, «Два туза»?

– Да, как раз поэтому. Если же разбираться всерьез, то блатные считают, что туз – это всегда наивысший фарт! Бубны – цвет крови. Там, где большая удача, без нее никак не обойтись. Крови может быть пролито много. Так что они прекрасно знали, на что шли.

– Сколько человек было в этой банде?

– Основных персонажей было четверо. На какие-то разовые дела они привлекали и других людей. Мы их потом всех взяли. Главарем банды был Яков Шамардов с погонялом Шаман. Видный был парень, высокий, голубоглазый. Посмотришь на него, прямо настоящий херувим! Но банду держал в своих руках так крепко, что никто даже пикнуть не смел. Второй у них был Егор Калашников, или просто Калаш. Он был у Шамана чем-то вроде заместителя. Третьим в их банде являлся Корнил Авдеев, прозвище, конечно же, Авдей. Четвертый – Алексей Меркушин с погонялом Меркуша. Они знали друг друга еще по прежним делам, в местах заключения сидели вместе, угодили туда за воровство. Сроки у них были непродолжительные. Потом, когда откинулись, организовали свою банду. Я вот тебе о них рассказываю, а у меня при одном только воспоминании об этой банде кровь в жилах стынет. Самые настоящие садисты и убийцы! Мразь, одним словом. По мне, таких тварей нужно просто без суда и следствия расстреливать. Глядишь, воздух чище был бы. Грабили они исключительно людей зажиточных. Чаще всего это были ювелиры, коллекционеры оружия и старинных орденов. Дело очень прибыльным было. Вокруг них всегда целый клубок марух увивался. Некоторые из них прекрасно знали, чем занимаются их ухажеры. Так что все эти барышни получили реальные сроки. С ними была еще подруга Шамана: он ее у своего дружка Калаша забрал. Тот даже не пикнул, вот как боялся! Красивая девка была. В самый последний момент, когда банду уже брали, ей как-то ускользнуть удалось. Пытались мы ее отыскать, но она где-то в Сибири затерялась.

– Как вам удалось на них выйти?

– Среди скупщиков наш человек был, на вокзале в буфете работал. Они ему барахлишко передавали, в этот самый момент мы их и повязали. Не все эпизоды нам удалось им предъявить, но даже того, что имелось, было вполне достаточно, хватило на большие сроки.

– Так их расстреляли?

– Нет, не расстреляли. Не знаю, что там произошло, может, случился какой-то сбой в системе или же им удалось кого-то подкупить, но отправились они все вместе в лагерь с особым режимом, который находится где-то под Нарьян-Маром. Там содержались такие личности, которых уже не перевоспитаешь. Все четверо пребывали на особом учете. На личном деле каждого из них стояла красная полоса, обозначающая, что этот субъект склонен к побегу.

– Они действительно пытались бежать?

– Было такое дело. Они умудрились опрокинуть вагон во время движения состава и бросились в бега!

– Как им удалось это сделать?

– Методика отработана. Все заключенные, находящиеся в вагоне, дружно перебегают с одной его стороны на другую. Он постепенно раскачивается, потом не выдерживает, падает и тащит за собой остальные, а поезд сходит с рельсов.

– Так они же все погибнут, – удивленно проговорил майор.

– Рецидивистам, которые находятся в вагоне, терять уже нечего. У них такие огромные сроки, что им без разницы, где погибать: в тундре во время побега или в бараке. А тут хотя бы остается крошечный шанс на волю вырваться.

– И что потом с ними произошло?

– Раскачали они вагон, он перевернулся, поезд сошел с рельсов. Десятка полтора зэков погибли на месте. Еще столько же крепко покалечились, а вот остальные ударились в бега. Три дня их по тайге отлавливали. Но там, где они были, особенно-то и не побегаешь. Кругом безлюдно, сплошная топь, тучи комаров! А дело поздней осенью было, холодно уже. Так что одних отловили, а других пристрелили: никто не ушел. Последними были пойманы Калаш с Шаманом. Вот с тех самых пор на их личных делах и появились красные полосы. Но на этом история не закончилась. Им все-таки удалось бежать.

– Это каким же образом? – осведомился Бережной, изрядно удивленный.

– А вот послушай. Вокруг исправительно-трудового лагеря, куда ни глянь, одна тундра, бежать некуда. Весь лагерь огорожен колючей проволокой, за которой глухой дощатый забор, дальше третий пояс – запретка! Шагнешь за нее и тут же получишь пулю в голову! В зоне мощное освещение. На столбах лампы-пятисотки, на вышках по углам установлены мощные прожекторы. А еще с каждой стороны барака на высоченных столбах тоже лампы висят. Ни одного шанса на побег! И вот вдруг все четверо неожиданно сознаются в убийстве сторожа в Москве и еще в трех дерзких ограблениях в Подмосковье. Решено было конвоировать их в Воркуту для проведения дознания. На промежуточной станции в Инте им удалось бежать. Они захватили с собой табельное оружие, отобранное у конвойных. Каким-то чудом уголовники смогли вырваться из Воркуты и добраться до Москвы. А дальше пошло все то же самое: ограбления, убийства, насилия. Работали они чисто, следов не оставляли, но у нас были информаторы, сообщавшие нам об их подвигах. Только одних ограблений два десятка наберется, да еще пять убийств. К тому времени мы уже знали круг их общения, за каждым из них установили наблюдение. Тут Шаман как будто почувствовал, что мы на него удавку собираемся накинуть, хотел вновь затаиться. Однако информатор сообщил нам, что он нередко наведывается к одной молодой женщине. Проследили мы за ней и выяснили – точно он!

Июнь 1938 года

Со своими осведомителями майор Рогов встречался на конспиративной квартире. Ни соседи по лестничной площадке, ни участковый даже не подозревали, что седой мужчина в возрасте является сотрудником уголовного розыска. Немолодая соседка с верхнего этажа не однажды зазывала его на чаепитие и делала вполне конкретные намеки на то, что он может переселиться к ней. Она не догадывалась, что Александр Федорович имеет служебную квартиру в Москве, где проживает вместе с женой и двумя дочерьми.

Пожилой степенный участковый с орденом Красного Знамени на вылинявшем френче как-то заприметил его выходящим из подъезда, припустил в голос толику суровости и велел сообщать ему обо всем противозаконном, что происходит в подъезде. Он выдержал некоторую паузу и добавил, что если Рогов будет исправно исполнять свой гражданский долг, то в конце месяца получит поощрение в виде билета в театр.

Александр Федорович кое-как сдержал улыбку и пообещал участковому подумать об этом.

В этот раз на конспиративную квартиру должен был подойти карманник Савелий Лопотков с погонялом Лапоть. Этому весьма виртуозному малому с длинными искусными пальцами пристало бы работать факиром в цирке, однако он выбрал куда более прибыльную профессию. Завербовал его Рогов три года назад, когда поймал за руку в переполненном трамвае. После короткой и содержательной беседы с опытным оперативником, состоящей из смеси убеждения и запугивания, Савелий решил сделаться тайным осведомителем.

Лапоть оказался не без способностей. Уже через несколько дней пошли первые ощутимые результаты. С его помощью были раскрыты матерый домушник, промышлявший в Москве на протяжении последних пяти лет, целая шайка карманных воров и залетный уличный грабитель, на счету которого было два десятка эпизодов.

В какой-то момент Савелию понравилось то, чем он теперь занимался. Но еще больше полюбилась ему тайная власть над людьми. Неожиданным образом в нем раскрылись способности, о которых он ранее не подозревал. Этот парень умел быть внимательным слушателем, желал своему собеседнику именно того, что тому хотелось. У всякого человека, который с ним общался, невольно складывалось впечатление, что он отыскал родственную душу.

Вскоре из осведомителя, работающего на общественных началах, Лопотков перешел в штат. Теперь он получал за свои сведения весьма неплохое довольствие, что только прибавило его деятельности дополнительной активности.

Савелию Лопоткову нравился риск. Он просто хмелел от адреналина и без конца повышал ставку в своей двойной жизни. Информатор частенько размышлял о своем разоблачении, четко осознавал, что когда-нибудь это случится, и тогда ему придет конец. Но это будет впереди, а сейчас Лопотков просто наслаждался жизнью, превратившейся в увлекательное, очень опасное приключение.

Майор Рогов едва поставил на плитку чайник, как прозвенел дверной звонок. Он открыл створку и увидел улыбающегося Лаптя.

– В гости пустишь, гражданин начальник, или мне так и топтаться в коридоре? – осведомился тот.

– Проходи, – сказал Александр Федорович, отступил в сторону, пропуская Савелия, посмотрел на лестничную площадку – не следит ли кто? – и только после этого аккуратно прикрыл дверь.

– Что тут сказать!.. Ну никак не может обойтись без меня Московский уголовный розыск. Лаптя ему подавай!

Этот вертлявый, говорливый, гибкий тип опустился на стул и в ожидании посмотрел на майора Рогова.

– О Якове Шамардове что-нибудь слышал? – спросил Александр.

– Ах, вот оно что. Тузами, стало быть, интересуетесь. Вот только кто же так гостей встречает, гражданин начальник? Вы бы меня сначала приветили, чайком напоили, колбаску нарезали, а уже потом и вопросы разные задавали.

Майор Рогов посмотрел на чайник, стоявший на примусе. Вода в нем уже гулко шумела.

– Потерпи минуту, сейчас вскипит, – сказал майор.

При контактах с осведомителями существуют определенные правила, нарушать которые не следует ни при каких обстоятельствах. К этому человеку нужно относиться уважительно и никогда не показывать неприязни, даже если он тебе крайне несимпатичен. Хочет закурить, будь добр, предложи ему папироску и огонек, захотел чайку, не поскупись на заварку и сахарок. Риск вызывает уважение, а такие люди, как Лапоть, – товар штучный.

Конечно, между оперативником и осведомителем всегда должна присутствовать дистанция, сокращать которую непозволительно. Агент должен четко усвоить, от кого зависит его судьба, а потому всякое братание следует пресекать на корню.

– Угощением могу побаловать, – проговорил майор Рогов и потянулся за холщовой белой сумкой, в которой у него лежали полбуханки черного хлеба и шматок хорошо просоленного сала с прослойками мяса.

Он аккуратно нарезал хлеб на длинные куски, сало настругал тонкими ломтиками и заявил:

– Угощайся. Сало нежное, само во рту тает. Так что пойдет впрок.

На примусе забулькал чайник, потребовал повышенного внимания к себе. Рогов положил в кружки по ложке заварки, и залил ее крутым кипятком и подсказал:

– Сахар в вазочке.

– Понял, – охотно отозвался Савелий, отхлебнул горячего крепкого чая и проговорил: – Слышал я, что Шаман в Москве, вот только сам его не видел.

Лапоть уже приговорил два куска хлеба и потянулся к третьему. Он положил на него тонкие ломтики сала и принялся картинно жевать. Савелий даже не лакомился, а священнодействовал, усиленно работал челюстями и от наслаждения закрывал глаза.

– Каков аромат! Прямо на всю комнату!.. Рисковый он, этот Шаман. Ему бы затихариться где-нибудь в медвежьем углу после побега, а он в Москву поперся. Тут патрули на каждом шагу, а этот шальной ничего не боится. Без тормозов совсем! По жизни Шаман вообще фартовый. Всегда при деньгах, и красивые бабы вокруг него постоянно увиваются. Вот только непонятно, как он по Москве ходит. Я пока сюда дотопал, меня два раза патруль прошманал. Наверное, у него документы хорошие. Сейчас в Москве есть такие мастера, которые за хорошие хрусты какой угодно паспорт сварганят. Лучше, чем настоящий!

– Ты мне вот что скажи. Как его взять? Какие у него привычки, пристрастия, что он любит, где бывает? – принялся перечислять Рогов.

– Яша из тех людей, которые никого не любят, – отвечал Лапоть. – Для него человек – расходный материал, пришить его – это как разок сморкнуться. Он обожает карты, азарт, чтобы нервы себе пощекотать. Играет всегда по-крупному, мелочиться не желает. Не в его характере. Тут мне рассказывали, что пару дней назад он заявился в один катран на Марьиной Роще и за полчаса спустил пятьдесят тысяч.

– Немало, – сказал Рогов.

– Отыграться захотел. Золотое кольцо с изумрудом с клеймом Фаберже снял со среднего пальца и на кон поставил. Красивая такая вещица, один камень с лесной орех будет. – В голосе Лаптя послышались завистливые нотки.

– Так отыгрался он?

– Сначала вроде бы ему фарт попер, а потом опять все спустил, – ответил Лапоть и махнул рукой.

– Он там часто появляется?

– За последнюю неделю два раза был.

Сало с хлебом пошло хорошо. По комнате разошелся пряный чесночный дух.

– Что собой представляет хозяин катрана?

– Это Витька Башка. Он человек непростой, с принципами. На его катране особенно не побалуешь. Если что не по нему, так у него силы хватит, чтобы самостоятельно взашей вытолкать, а то и голову открутить.

– Кем он был раньше?

– Домушником. Сейчас вот катран держит. Тоже деньги хорошие срубает, от каждой ставки ему в копилку четверть идет.

– Это ты про Витьку Голованова говоришь?

– Он самый. Знакомый?..

– Мой крестник. Это ведь я его на первый срок закрыл.

– Он обид не забывает.

– Виделись мы с ним недавно, – с усмешкой сказал Александр Федорович. – Он мне сказал, что зла на меня не держит, согласился, что за дело был взят. Ты верно говоришь. К нему просто так не подкатишь. Как у тебя с ним? Не в корешах?

Чай был допит, хлеб и сало подъедены. На столе осталась только россыпь пористых крошек.

Настроение у Лаптя заметно улучшилось. Похоже было на то, что он настроился на обстоятельный разговор.

Савелий откинулся на спинку стула, закурил, пустил тугую струйку дыма в потолок и проговорил:

– Нет у него корешей. Башка не из тех людей, которые их имеют. Он один на льдине! Сам себе хозяин. Но о чем-то попросить его я могу, он меня уважит. Я ему хорошую копейку с банка оставляю.

– Мне нужно, чтобы ты рекомендовал ему одного человечка. Пусть он тоже поиграет с вами в картишки, осмотрится, прикинет, что там к чему. Его в Москве никто не знает. Сам понимаешь, развлечений сейчас немного, а тут он хоть в картишки перекинется, познакомится с кем-то. А то я смотрю на него, все смурной ходит. – Майор улыбнулся и добавил: – Жалко мне человека.

– Все шуткуешь, гражданин начальник, – заявил Савелий. – Поговорю. Вот как раз завтра большая игра состоится. Может, и Шаман подойдет.

– Во сколько игра будет?

– Часиков в восемь и начнем.

– Давай сделаем так. Приходи сюда завтра в семь. Мой человек тебя здесь будет ждать. Потом потопаете вместе на хату. Представишь его катранщику, как оно и положено.

– И что я ему скажу?

– А он у тебя допытываться, что ли, будет?

– Витька Башка – человек сложный. Он может спросить о чем угодно, – заявил Савелий. – Если не по нему что, так тут же выпотрошит!

Майор Рогов задумался. Риск был серьезный.

– Чаю еще будешь? – осведомился он, поднимаясь.

– Можно еще с полкружки, – согласился Лапоть и черпнул из вазочки две ложки сахара. – Вот только жалко, что сало закончилось.

– Все хорошее всегда быстро заканчивается, – с усмешкой проговорил Александр Федорович. – В том числе жизнь. Так что цепляться за нее особенно не нужно.

Где-то за окошком прозвучал милицейский свисток, следом за ним послышался далекий окрик, а потом все стихло. Город понемногу погружался в сумерки.

– А скажешь ты ему вот что. Это твой задушевный кореш, в котором ты души не чаешь. Он очень надежен. Вы вместе провернули уже не одно выгодное дельце.

– А если катранщик начнет расспрашивать?

– Соврешь что-нибудь, тебе это не впервой. Сделай так, чтобы он принял этого человека за своего.

– Если он не блатной, так его Башка враз раскусит!

– Ты не переживай, – сказал майор Рогов и улыбнулся. – Увидишь его и сам все поймешь.

– Если так, то сделаю, – пообещал Лапоть и встал. – Все, пойду я. Еще не хватало, чтобы меня закрыли. В последнее время милиция почему-то особенно зверствует. В прошлом году такого не было.

– Оружие с собой не носи. Иначе даже я не смогу тебе помочь.

– Я все понимаю, гражданин начальник. Почапал я!

Едва Савелий вышел из квартиры, как вновь прозвенел звонок.

Открыв дверь, майор Рогов увидел соседку с верхнего этажа, смущенно топтавшуюся на пороге.

– А у вас случайно не найдется для меня немного соли? – произнесла она, показав ровный ряд зубов, слегка пожелтевших у самых десен.

С прямой спиной, высокой грудью, статная, в туфлях на высоких каблуках, в шелковом темно-синем платье, с длинными распущенными волосами, спадающими на плечи, она выглядела весьма эффектно. Такой наряд больше походил для похода в театр, нежели для того, чтобы заглянуть к соседу за солью.

Это беда! С этим следовало что-то делать. Не менять же конспиративную квартиру только потому, что его стала домогаться соседка. Скажешь кому о таком на службе, так сотрудники просто на смех поднимут! Этой молодежи только дай повод позубоскалить.

В какой-то момент Александр Федорович едва не поддался раздражению, но тут же добродушно улыбнулся, – благоразумие взяло верх. Никогда не следует ссориться с женщинами и соседями. Нарушать сразу две заповеди – это уже перебор!

– Вы такая нарядная.

– Хотела вас сразить наповал.

– У вас это получилось. Вы просто снайпер! Я не просто сражен, а разгромлен как шведы под Полтавой!

Женщина весело рассмеялась. Все-таки в ней присутствовало что-то такое, что заставляло смотреть на нее с откровенным интересом.

– Вы такой шутник!

– Вы находите? – Рогов убрал улыбку.

Лицо его приняло печальное выражение.

Он скорбно, как если бы сообщал трагическую весть, произнес:

– Знаете, у меня вся соль закончилась.

Женщина продолжала смеяться.

Она явно рассчитывала на продолжение шутки, а когда поняла, что оно не последует, разочарованно передернула плечами и сказала:

– Да, такое бывает. Пусть тогда ваша жизнь будет сладкой.

Подковки на каблуках протестующе застучали по кафельному полу. Дробь прервалась на верхнем этаже, а потом громко хлопнула дверь, поставив жирную точку в их дружеских отношениях.

Майор Рогов глубоко выдохнул. Обидеть женщину он не хотел. Душевная травма, нанесенная ей, была больнее, чем он предполагал. В следующий раз ему придется серьезно поработать над тем, как ее залечить. Может, надо подарить этой даме букет или коробку конфет. А лучше и то, и другое. Недоброжелательные соседи ему не нужны.

Весь последующий день майор Рогов пребывал в возбужденном состоянии. Ему представилась возможность выйти на след Якова Шамардова, бежавшего из заключения, и на его банду. Не призрачная, как это зачастую бывает в сложном деле, а вполне осязаемая, совершенно реальная. Упустить такой шанс было бы непростительной ошибкой. В другой раз он может не появиться. Судьба почти никогда не бывает столь щедрой.

Александр Федорович должен был подобрать человека, который сумел бы сыграть уголовника. Кандидат должен был быть артистичным, способным вжиться в роль криминального типа так, как если бы он в действительности был таковым. Блатные нутром чувствуют чужака, распознают малейшую фальшь, заприметят всякое неверное движение, их не проведешь. Своего они определяют по взгляду, движению лицевого нерва, тембру голоса, походке. Это как отпечатки пальцев. Завести себе другие невозможно, с ними рождаются.

Подходящий человек на примете у майора Рогова был – капитан Петр Кобзарь, прослывший мастером перевоплощений. На его счету было немало успешных операций по внедрению. Особенно блистательно Петр проявил себя во Владимире. Там ему удалось стать своим в банде домушников, за которой кроме взлома квартир числилось еще четыре убийства. Столь же успешно он действовал в Ярославле: выдал себя за серьезного вора и сумел проникнуть в банду налетчиков, грабивших железнодорожные составы. Через неделю их взяли с поличным, непосредственно во время ограбления.

Петру не нужно было даже особо выдумывать. Зачастую он просто играл самого себя. Биография у него выдалась сложной, вмещала беспризорное детство и непутевую юность с двумя отсидками.

О его подлинной роли в управлении знали всего лишь четверо, и Рогов был одним из них. Личное дело Кобзаря хранилось отдельно от других, в сейфе у начальника. Привлекался Кобзарь на самые сложные дела, и о его тайной второй жизни не догадывались даже в семье. Жена считала, что муженек работает на Тишинском рынке сапожником. Он действительно держал там мастерскую, куда нередко захаживали уголовники всех мастей.

Это заведение в должной мере оценили не только эти темные личности, которые нередко находили там кров, но и оперативники. Они, не вызывая никаких подозрений, могли пообщаться с Кобзарем буквально на глазах у многошумного базара. Сотрудники уголовного розыска расплачивались с сапожником бумажными купюрами. Они ставили на них отметку о предстоящей встрече, которая была понятна одному лишь хозяину мастерской.

Рогов достал банкноту и изобразил на самом ее уголке цифру «7», что означало: «Встретимся на конспиративной квартире ровно в семь». Александр Федорович положил ее в карман и подошел к одноэтажному каменному строению, в котором размещались сапожная мастерская и склад, пристроенный к ней. Здесь же, за перегородкой, находился закуток, где Петр Кобзарь встречался со своими приятелями.

Этот добродушный, гостеприимный человек невольно располагал к себе своей непосредственностью. Блатные любили бывать у него, чувствовали себя здесь в полнейшей безопасности и в минуты откровений, расслабленные заботой хозяина, говорили ему то, чего не сказали бы даже на допросе с пристрастием.

В этот раз в его каморке таился ушлый блатной с погонялом Квасник, подозреваемый в убийстве своей сожительницы. Об этом он ни с кем не говорил, что только усиливало подозрения на его счет, лишь глотал горькую и нервно покуривал.

Поначалу оперативники хотели взять его прямо в сапожной мастерской. На то у них имелись свои причины. Ведь арестовывать столь опасного бандита в толпе, прямо на Тишинском рынке, было бы куда сложнее. Рынок он знал хорошо, мог ускользнуть. Но благоразумие победило. Сотрудники уголовного розыска учли, что сапожная мастерская при этом провалится и репутации Кобзаря будет нанесен непоправимый ущерб. Им следовало набраться терпения и дождаться, когда Квасник выйдет за территорию рынка.

За сапожной мастерской круглосуточно велось наблюдение. На двух соседних прилавках работали оперативники, заменившие настоящих продавцов. Для верности за выходом наблюдали еще двое.

Рогов знал, что перед самым закрытием рынка будет проведена милицейская проверка с осмотром всех помещений. Она устраивалась регулярно и не должна была вызвать никаких подозрений. Квасник вынужден будет покинуть сапожную мастерскую, чтобы его не обнаружили, а уже за пределами рынка оперативная группа осуществит задержание бандита.

Через открытую дверь были видны двое рабочих. Один из них был почти старик, второй – совсем юнец. Оба активно постукивали молоточками и вели незамысловатый разговор, поминали недобрым словом какого-то Сидора. В хозяйские дела они не лезли и вряд ли подозревали о том, что блатной, находившийся в соседней комнате, уже три дня находится под наблюдением сотрудников уголовного розыска.

В левом углу за низким столиком сидел Петр Кобзарь и сапожным ножом ловко вырезал по трафарету подошву.

Он увидел Александра Федоровича, зашедшего в мастерскую, но не прервал своего занятия, аккуратно отложил изготовленную заготовку в сторонку, взял следующую и спросил:

– Что вы хотите?

Два сапожника, старый и молодой, продолжали постукивать молоточками. Дело у них спорилось. На посетителя заведения они даже не взглянули. Он был одним из многих, кто заглянул в мастерскую за текущий день.

– Шнурки бы мне черные, – ответил Рогов. – Такие, чтобы не длинные и не короткие. Один из моих вдруг порвался в самый неподходящий момент. Спешу на работу, затягиваю, а он – хрясь! И на два неровных куска. Так и пошел я с незашнурованным ботинком, думал, с ноги слетит, так торопился, – вполне искренне посетовал майор. – Ничего, кое-как обошлось.

Петр Кобзарь вытер ладони о ветошь и сказал:

– Да, это бывает. – Он снял с гвоздя шнурки и протянул их Рогову. – Вот, возьмите, в самый раз будет. У меня у самого такие, очень крепкие.

– Спасибо, – сказал Александр Федорович, забрал шнурки, вытащил из кармана банкноту и протянул ее Петру.

Тот аккуратно развернул купюру, увидел семерку в верхнем углу, кивнул и отсчитал сдачу, причитающуюся Рогову.

Тот положил шнурки и деньги в карман и вышел из сапожной мастерской.

На конспиративной квартире Петр Кобзарь появился точно в назначенное время. Теперь в нем не было ничего от прежнего сапожника, вырезавшего подошвы и продававшего шнурки. В проеме двери стоял фартовый. От его внешности шибануло удачливостью и благополучием. Клетчатый шерстяной пиджак с квадратными плечами был сшит точно по фигуре. На ногах смятые в гармошку сапоги, на них напущены широкие брюки. Такой дорогой наряд по нынешним временам мог позволить себе далеко не бедный человек.

Не дожидаясь приглашения, Петр уверенно перешагнул порог, а когда дверь за ним захлопнулась, спросил, блеснув золотой фиксой:

– Что-то срочное, гражданин начальник?

– Отставить блатняк! – сурово произнес Рогов.

– Есть отставить! – немедленно отозвался Петр.

– Да, кое-что имеется.

Они прошли в комнату, устроились на диване, дружелюбно прогнувшемся под их тяжестью.

Майор Рогов чуть помолчал и проговорил:

– Тут вот какое дело. По нашим оперативным данным, в Москве объявился Шаман.

Кобзарь понимающе кивнул, давая понять, что предельно внимателен. О Шамане он был наслышан.

– Подобраться к нему непросто. Он хитер, недоверчив, опасность чувствует за версту, прямо как старый матерый волк. Нам известно, в какой катран Шаман ходит играть. Мы можем взять его там, но этого нам мало. Нужно обезвредить всю банду, желательно повязать ее во время очередного дела.

– Есть какой-то план?

– План-то у нас имеется, но довольно рискованный, – в некоторой задумчивости произнес майор. – Тут все будет зависеть от твоего желания. Согласишься ли?

Петр слегка постучал по диванному валику, обтянутому мягкой кожей, и подумал, что он вполне заменит подушку. Отдыхать на таком диване удобно. Прилег бы сейчас на нем и проспал беспробудно последующие.

Всю предыдущую ночь Кобзарь резался в карты с залетным домушником из Ярославля, имеющим странное погоняло Штиблет. Этот бродяга играл очень умело, строил комбинации, легко запоминал расклады. Поначалу Петру даже показалось, что он имеет дело с искусным шулером, выдававшим себя за домушника. Кобзарь враз проиграл пять тысяч!

Он знал немало шулерских финтов и приемов, присмотрелся к его рукам и убедился в том, что тот играет в лобовую, на удачу, всецело полагаясь на хорошую память. Петру потребовалось немало времени, чтобы выйти в ноль, а уже к самому утру ему удалось наказать домушника на десять косых.

Но этого ему было маловато. Неудовлетворенными остались оба и решили перенести игру на следующий день, который обещал выявить победителя.

Наверняка Штиблет сейчас отсыпался перед предстоящей игрой. Может, он даже подготовил несколько хитростей, чтобы взять реванш. Парень сообразительный и честолюбивый, оставаться в минусе не привык, а потому даже скромную потерю денег переживал болезненно. Кобзарь хотел убедить его в закономерности вчерашнего проигрыша.

– Я согласен, – сказал он и поинтересовался: – Что надо делать?

– То, что у тебя получается лучше всего. То есть врать, кидать понты, припугнуть, если что, переть нахрапом.

Петр невольно улыбнулся и заявил:

– Понимаю. Вы предлагаете мне опять поработать под прикрытием.

– Точно! Ты всегда был смышленым малым.

– План таков. Ты должен внедриться в банду Шамана. С твоей помощью мы надеемся взять их всех.

– Буду не против, если все это выгорит, – сказал Петр и равнодушно пожал плечами. – Дело привычное.

– Сегодня вечером Шаман должен быть на катране, в Марьиной Роще. Я бы хотел, чтобы ты туда пошел. Сыграешь с ним в картишки, как ты умеешь, удивишь его.

Предложение прозвучало неожиданно. Сегодняшний вечер у него был занят. Но если вопрос стоит таким вот образом, то встречу с домушником Штиблетом придется перенести. Надо будет только подыскать подходящую причину.

Молчание Петра Кобзаря майор Рогов расценил по-своему, слегка нахмурился и спокойно произнес:

– Ты можешь отказаться. Я тебя прекрасно понимаю. Дело опасное, очень рискованное. Ведь ты не на прогулку идешь, а на встречу с матерым бандитом. Он ведь как зверь, на инстинктах живет!

– Нет, речь не о том. Я прекрасно осознаю опасность. Просто сегодня у меня встреча на другом катране. Я там одного обул, а он решил отыграться. Не пойти не могу, иначе меня не поймут.

– Тоже верно, – ответил Александр Федорович, чуть подумав. – На каком катране у тебя встреча?

– На Разъезде. Дом там такой с ажурными балкончиками.

– Знаю, – сказал майор Рогов. – Рядом на углу еще цветочная лавка стоит.

– Все так.

– В какой квартире игра?

– В пятой, на втором этаже.

– Во сколько?

– Договорились на девять.

– Сделаем вот что. В этом самом доме на третьем этаже один мой клиент проживает. Давно его нужно взять. Подозревается в скупке краденого. Мы его не тревожили, ждали, когда к нему настоящий налим заплывет. Но теперь это уже не имеет значения. Предстоящая операция для нас важнее. Где-то часиков в семь мы нагрянем к нему с обыском, устроим основательный шум, постараемся, чтобы весь подъезд его услышал. На катран в этот день уже ни один блатной не зайдет. К чему им рисковать?

– Годится, – с улыбкой согласился Кобзарь. – Вполне подходящая причина. Но одному идти мне в Марьину Рощу не с руки. Катранщика я тамошнего не знаю, меня кто-то из завсегдатаев порекомендовать должен.

– Не переживай, тебя отрекомендуют. – Тут кто-то позвонил в дверь. – А вот, кажется, он и пожаловал. Ты сиди здесь, – сказал майор Рогов, поднялся и быстрым шагом вышел из комнаты в коридор.

Английский замок щелкнул два раза. Прозвучал короткий скрип отворяемой двери.

В следующее мгновение раздался негромкий голос с легкой хрипотцой:

– Наше вам с кисточкой, гражданин начальник. Я не припозднился?

– Не переживай, пришел вовремя. Проходи!

Дверь захлопнулась, а затем в зал в сопровождении майора Рогова вошел человек, в котором по ужимкам, взгляду, снисходительной улыбке и жестам сразу угадывался матерый блатной. Держался он уверенно. Кобзарю сразу стало понятно, что этот тип здесь бывал не единожды. Взгляд оценивающий, острый, запоминающийся.

– Это и есть твой крестник, гражданин начальник? – спросил Лапоть и с некоторым изумлением посмотрел на Кобзаря, шагнувшего навстречу ему. – Да у него наколок больше, чем у папуаса. Если они все правильные, то такой человек в рекомендациях не нуждается. – Он пожал протянутую ладонь, расписанную перстнями, и осторожно добавил: – А вот если не в масть картинки набиты, то блатные их вместе с кожей сводить будут.

– Не переживай, – с усмешкой заявил Петр Кобзарь. – Твое дело меня представить, а дальше я сам за себя отвечу.

– Чалился?

– Приходилось.

– Где?

– В Нижнем Тагиле, в Инте.

– Вот как. Это серьезно. Как обзываешься?

– Погоняло Козырь.

– Да, вижу, что на козырного потянешь.

– На козырного не претендую, но и дешевым фраером никогда не был. Ты меня бродягам представишь, как оно и положено, потрешься на катране немного для виду, а потом можешь сваливать. Дальше мое дело.

– Заметано.

– Катранщика как зовут?

– Башка.

– Слышал я о нем, – сказал Кобзарь. – Разберусь. Пошли!

Юность свою Кобзарь провел лихо. За ним числились три побега из-под стражи, последний из которых закончился тяжелым ранением в живот. Еще два пореза на руке во время стычки с сокамерниками и кривой рубец на груди – метка от заточки, задевшей аорту.

Тогда он даже не предполагал, что именно этот удар перевернет всю его жизнь. Петр пережил клиническую смерть, с неделю пролежал без сознания, а когда воскрес, то жить так, как раньше, не захотел.

В него будто бы вселился другой человек, не мирившийся с арестантским прошлым. О своих тюремных сроках Кобзарю теперь хотелось позабыть. Сознание, перестроившееся за время болезни, заставляло думать совершенно иначе, приняло какой-то непонятный крен, к которому следовало привыкать и приспосабливаться. Он испытывал невероятное чувство признательности к врачам, сделавшим невозможное, сумевшим выходить его, не желавшим видеть в нем преступника.

Вместе с благодарностью к Петру пришло осознание того, что его прежнего больше не существует. Старая кожа обветшала и расползлась на куски. Под ней появилась новая, едва окрепшая, в которой ему предстояло жить далее.

Находясь под присмотром двух красноармейцев в клинике, Кобзарь все более укреплялся в правильности выбранного пути.

Еще через несколько дней он поправился окончательно, был убежден в правильности своей новой веры и обратился красноармейцу, сидевшему подле него:

– Послушай, приведи ко мне кого-нибудь из начальства. Поговорить нужно.

– Кого-то из врачей? Тебе плохо, что ли? – сочувственно спросил красноармеец.

– Подлечили меня, со мной все в порядке. Хотелось бы с кем-нибудь из уголовного розыска перетереть. Мне есть что сказать.

Надзиратель, простой курносый парень с крупными конопушками на лице, посмотрел на своего подопечного с интересом.

– Не положено. Да и нет здесь никого, – безразличным тоном произнес он, старательно показывая свое равнодушие к этому уголовнику.

– Послушай, хлопец, это очень важно. Если позовешь, так еще и поощрение получишь.

– Не положено!

Только после настойчивой мольбы Кобзаря, пустившего в ход все свое красноречие, парень сдался и сказал своему напарнику, чтобы тот привел кого-нибудь. Дескать, заключенный хочет сделать признание.

Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать в палату вошли два человека. Первый из них был в матросском бушлате, на затылке бескозырка. Далеко в комнату он проходить не стал, остался подле дверей. Второй смотрелся позначимее. Этот худощавый мужчина с бледным лицом и бородкой, росшей клинышком, был одет на военный манер, но с определенным фасоном. Его френч имел мягкий откидной воротник, накладные карманы и большие блестящие пуговицы. Брюки-галифе были заправлены в высокие сапоги из мягкой кожи.

– Что у тебя там? – добродушно поинтересовался он.

– Мне надо бы того человека увидеть, который тут решения принимает.

Худощавый мужчина неожиданно широко улыбнулся и произнес:

– Так уж получилось, что из старшего начальства сейчас здесь только я. Так что ты там хотел? Выкладывай! Не дрейфь. – Он сел на стул, стоявший рядом с койкой, и добавил: – Только давай покороче, братец, у меня еще дела имеются.

– Так вы уполномоченный?

– Надеюсь. – Его улыбка стала еще шире.

– Гражданин начальник, я домушник.

– Ты меня не удивил, – заявил человек с бородкой и усмехнулся. – Ты давай поконкретнее говори.

– Не могу я больше жить так, как раньше.

– И чего же ты хочешь?

– Измениться хочу.

– Это дело, – серьезно проговорил собеседник Кобзаря. – Тюрьма – серьезная штука. Она кого угодно изменит. Я по себе это знаю. Сам сидел!

– Я вот что хотел сказать… Я ведь подыхал, а меня сюда привезли и вылечили. Если бы не врачи, то я так и сдох бы на цементном полу. И ни одна гадина даже свечку за спасение моей души не поставила бы.

Худощавый мужчина как-то значительно посмотрел на всех людей, находившихся в палате, и произнес:

– Видите, товарищи, вот так и рождается новый человек. Мы еще контру не всю разбили, а урка уже к светлому будущему тянется. Скоро таких, как он, будет много! И что ты хочешь?

– Я бы хотел быть полезным Советской власти.

– Эка ты куда загнул! Откуда такое желание?

– Уверен, что правда на вашей стороне.

– Задал ты мне задачу. Так чем ты хотел бы заниматься?

– Сволочей разных ловить.

– Ах, вот оно, значит, как. Только я тебе хочу сказать, что разных сволочей в этой жизни много, к великому моему сожалению. Но за решетку сажают не всех их, а только преступников, которых мы как раз и ловим.

– Вот и я про то! Хотел бы с вами преступников ловить.

Уполномоченный потеребил кончик бородки и произнес:

– Весьма неожиданное заявление. Прямо тебе хочу сказать, ошарашил ты меня! Вот только куда тебя, такого красивого, приспособить? Ты ведь весь расписан, прямо как картинная галерея какая-то.

– Гражданин начальник, я все осознал, возьмите меня, не прогадаете!

Человек во френче думал недолго.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Петр.

– Уговорил ты меня, Петр. Вижу, что есть в тебе дар убеждения. Это уже хорошо. Ты можешь быть нам полезен. – Худощавый мужчина с бородкой клинышком повернулся к матросу, неподвижно стоявшему у дверей, и произнес: – Вот что, Александр Максимович, возьми его в штат, пусть поработает.

– Товарищ Дзержинский, так он же уголовник! На нем клеймо ставить негде!

– Новое время пришло. Людям нужно доверять. Я ведь тоже в тюрьмах побывал, с уголовниками не однажды встречался. Среди них есть немало людей, которые могли бы стать полезными нашему делу. Важно правильно провести воспитательную работу.

– Да у него и образования никакого нет, – не сдавался матрос.

Феликс Эдмундович призадумался на минутку и произнес:

– Без образования, конечно, в нашем деле никак нельзя. Такая работа знаний требует. Вот что мы сделаем. Как только подлечится, отправим его учиться куда-нибудь в милицейскую школу. Ты ведь, товарищ Трепалов, начальник столичного уголовного розыска. Петр у тебя служить будет. Вот ты и решай, где ему ума набираться. Договорились?

– Да, товарищ Дзержинский, – угрюмо пробурчал матрос.

– Вот и хорошо, – произнес Феликс Эдмундович. – Будь здоров, Петр! – сказал он, поднялся и скорым шагом вышел из комнаты.

За ним, едва поспевая, устремился Александр Трепалов. Он остановился у дверей, неодобрительно посмотрел на уголовника, лежавшего на кровати, покачал головой и выскочил из палаты.

Минут двадцать они ехали в дребезжащем трамвае, в вечернее время наполовину пустом, а потом проходными дворами добирались до места через деревянные закоулки Марьиной Рощи.

– Пришли, – объявил Савелий, указав на тесный дворик, разгороженный на неправильные квадраты бельем, развешанным на веревках.

Сумерки ложились на город постепенно, понемногу, но здесь, в малом дворике, отрезанном от больших улиц дощатыми стенами, вечер уже сгустился до темноты.

По периметру двора теснились обыкновенные низенькие постройки из хлипких досок. На их крышах торчали дымовые трубы. Немного в сторонке, будто бы стесняясь таких неказистых соседей, стоял деревянный двухэтажный дом с высоким основанием из красного кирпича, большими окнами с резными наличниками. Над ним возвышался мезонин в форме восьмигранника. В прежние времена это была помещичья усадьба, в нынешнее – перенаселенное неуютное жилье. Через тонкую материю, занавешивавшую пару окон, пробивался тусклый свет. Видимо, в помещении горела керосиновая лампа.

Больше по привычке, чем по долгу службы, затявкала с угла двора потревоженная худая облезлая дворняга. Исполнив свой сторожевой долг, она лениво зашагала под лестницу.

– Нам туда, – сказал Лапоть и ткнул пальцем на дом с мезонином.

Савелий потянул за дверную ручку, одолел сопротивление тугой пружины и вошел внутрь. Где-то под потолком верхнего этажа горела лампа. Ее убогий свет позволял кое-как ориентироваться в густом полумраке. Однако Лапоть зашагал вверх по лестнице совершенно уверенно, как человек, не однажды здесь побывавший.

На самой последней ступени, выдавшей длинную писклявую ноту, он остановился, подождал чуть отставшего Кобзаря, а потом спросил:

– Ну как, ты готов?

– Постучи, – невесело пробурчал Кобзарь и вышел прямо под свет лампы.

Савелий три раза через равные интервалы стукнул в дверь и ободряюще произнес:

– Не дрейфь! Все будет путем.

– Меньше языком чеши! – заявил Петр, строго глянув на него.

Дверь открылась неожиданно и совершенно бесшумно. В низком проеме, сильно согнувшись, стоял высокий сухощавый мужчина лет сорока с сумрачным, недоверчивым взглядом. Свет, падающий сбоку, хорошо освещал его костистое лицо с крупным пористым носом. Длинная худая шея с остро торчащим кадыком делала его похожим на какую-то хищную птицу.

Неожиданно сумрачное лицо подобрело. Плотно сжатые губы, готовые какую-то минуту назад изрыгнуть проклятия, неожиданно разлепились и застыли в добродушной улыбке.

– Лапоть! Не ожидал я тебя увидеть. Ты же вроде бы не собирался сегодня приходить.

– Да как-то так вот вышло. Ноги сами сюда побежали.

– Проходи, – сказал хозяин, распахнул дверь пошире, давая возможность гостям пройти внутрь, без особого интереса глянул на Кобзаря, стоявшего рядом с Лаптем, и осведомился: – А это кто с тобой?

– Корешок мой давний, погоняло Козырь, – живо ответил Савелий. – Тоже в картишки хочет переметнуться.

– Козырь, стало быть. – Башка внимательно посмотрел на добродушно улыбающегося Кобзаря. – Что-то я не слышал о тебе. Откуда будешь?

– Отсюда! А я вот о тебе слышал, – напористо проговорил Петр Кобзарь. – Мне про тебя Прохор Мотня рассказывал.

Губы катранщика опять разлепила добродушная широкая улыбка, показавшая отсутствие двух зубов в глубине рта.

– Что же он про меня говорил?

– Называл тебя правильным бродягой.

С Прохором Матвеевым, известным среди блатных как Мотня, Кобзарь познакомился с месяц назад, когда работал под прикрытием на пересылке в Нижнем Тагиле. Именно тогда Мотня упоминал в разговоре, что его лучший друг катранщик Башка проживает в Москве и держит в Марьиной Роще катран. Это был тот самый счастливый случай, доказывающий, что никогда не следует пренебрегать информацией, пусть даже она и кажется пустячной. Кто бы мог подумать, что эти сведения могут пригодиться именно сейчас.

– Когда ты его видел?

– За пару дней до того, как его повязали. Обещал он меня с тобой свести, чтобы я в картишки мог перекинуться. Да оно вот как вышло.

– Заходи! – сказал катранщик и чуть отступил в сторонку. – Здесь путевым людям всегда рады.

Петр вошел в комнату, оказавшуюся светлой и довольно просторной. Здесь стояли старый, основательно поцарапанный пузатый шкаф, такой же комод и широкая кровать, занимавшая едва ли не всю стену справа от входа.

В середине комнаты за столом сидели три человека и мерили новых гостей заведения внимательными взглядами, как если бы пробовали на вес содержимое их карманов. Убедившись в том, что те заряжены как подобает, они расплылись в довольной улыбке.

Все трое одеты были броско, по блатной моде: в белые рубашки и полосатые брюки из тонкой шерсти. Но у двух коренастых парней, блондина и рыжего, сидевших по левую сторону стола, отсутствовал тот шик, который был в наличии у долговязого субъекта, расположившегося справа.

Кобзарь тотчас угадал в нем Шамана. Воротничок рубашки у него лежал как-то по-особенному, стрелки на брюках, поддерживаемых ремнем из добротной качественной кожи, выглядели очень острыми. Было видно, что он любит дорогую одежду и умеет ее носить.

– Здорово, бродяги, – весело произнес Кобзарь и собрал в ответ скупые кивки. – Меня Козырем называют.

– Представляться не будем, не на смотринах, – за всех ответил Шаман.

– Вольному воля, – легко согласился Кобзарь. – Так что, сыграем в свару?

– Бросай кости, – заявил Шаман и показал на свободный стул.

Петр Кобзарь аккуратно пододвинул его к столу и сел.

– Кто сдает? – спросил он.

– Начнем с тебя, – проговорил Шаман, сунул руку в темно-коричневую холщовую сумку, вытащил из нее нераспечатанную колоду карт и протянул ее Кобзарю. – Раздавай. Сейчас посмотрим, что ты за Козырь такой, – произнес он под довольные улыбки подельников.

Петр распечатал пачку, вытряхнул на ладонь колоду и почувствовал фалангами пальцев бумажный глянец. Он знал, что сейчас держит в руках свою удачу. Так бывает. Она нередко чувствуется совершенно четко. Карты всегда действовали на него успокаивающе, в них заключался некий психотерапевтический смысл. Для других мужиков таким средством служит стакан водки или жаркая ночь с марухой. Но ему достаточно было лишь раскинуть пасьянс, чтобы вернуть себе прежнее умиротворенное состояние.

Сотрудника уголовного розыска, работающего под прикрытием, уже нет. Теперь он вор, удачливый и любящий риск. Карты показывали класс человека, раздающего их, ложились точно перед игроками. Шмякнула о стол неполная колода.

Кобзарь неторопливо, как и следовало искушенному человеку, поднял одну свою карту. Он сохранил должную невозмутимость, когда на него глянул бубновый туз. Второй картой шел крестовый. Петр понимал, что в проигрыше не останется. Теперь игра его.

Он внимательно посмотрел на партнеров, стараясь не пропустить ни одной перемены на их лицах. У парня, сидевшего справа, слегка дрогнула бровь, явно выдавая его неудовольствие. У того, который находился напротив, вспыхнули азартом глаза.

Безмятежным выглядел лишь Шаман. Ни торопливости в руках, ни сатанинского блеска в зрачках, ровным счетом ничего такого, что указывало бы на эмоциональное состояние этого человека. Перед Кобзарем сидел сильный противник. Петр сразу понял, что именно он и будет его основным конкурентом.

– Затемню, – проговорил сосед слева, не притронувшись к картам. – Ставлю двести.

Он вытащил из кармана аккуратно сложенные купюры и положил их на стол.

Петр Кобзарь, в отличие от большинства игроков, в свару никогда не открывал три карты сразу. Достаточно двух, а там, под конец игры, когда подойдет твой черед, можно открыть и третью, а потом уже и решить, что следует делать.

Парень рассчитывал поднять банк, шел на риск, запугивал соперников. Вот только вряд ли это могло ему помочь.

Несколько лениво, как если бы делал одолжение, Шаман проговорил:

– Поднимаю до трехсот.

Он вытащил из кармана тугую пачку купюр, отсчитал три сотни рублей и небрежно, как если бы деньги его не интересовали вовсе, скинул их на стол.

– Я пас, – заявил парень с фиксой и без сожаления сбросил карты.

«На блатного не потянет, скорее всего, из дешевых. Нахватался по верхушкам, но строит из себя матерого уголовника», – подумал Кобзарь.

В какой-то момент Петру захотелось открыть третью карту и посмотреть, что же подкинула ему судьба. Но двух тузов на руках было вполне достаточно для того, чтобы поднять банк.

Он переборол искушение, аккуратно положил на стол триста рублей и произнес:

– Дальше.

Ликование в глазах соседа слева потускнело.

Еще какую-то секунду назад он строил планы, но сейчас просто сбросил карты и буркнул:

– Я пас.

Шаман внимательно прощупал Кобзаря взглядом, видимо, прочитал на его лице нечто обнадеживающее, и с готовностью полез за деньгами.

– Ставлю тысячу сверху, – столь же равнодушно объявил он.

Деньги пошли серьезные.

Петр Кобзарь был заряжен прилично. Во внутреннем кармане его пиджака покоились пять тысяч рублей. Вполне достойная сумма. На нее можно было хорошо кормиться месяца четыре, да еще и на водку кое-что останется. Терять такие деньги было жаль. Встретившись с Шаманом взглядом, Петр почувствовал, что тот его испытывает, проверяет, не дрогнет ли он.

На столе у Кобзаря лежала еще одна неподнятая карта. Она могла быть обыкновенным пшиком, не стоившим даже рубля. Шаман смотрел на него так, как если бы целился между глаз из винтовки с оптическим прицелом.

Попугать, значит, захотел? Ладно, тогда будет тебе игра!

Петр вытянул из кармана пачку денег, аккуратно положил ее на стол и заявил:

– Здесь пять тысяч. Можешь пересчитать. Поднимаю!

– Вот так даже! Силен! – похвалил его Шаман, едва заметно улыбнулся и добавил: – А ты настоящий бродяга, умеешь масть держать. Сколько там нужно, чтобы вскрыть?

– Давай посчитаем, – с готовностью отозвался блондинистый парень и потянулся к деньгам.

– Оставь, без надобности, – вдруг проговорил Шаман и отбросил карты в сторону. – Твой банк, Козырь! Хорошее начало, крепко откусил. А на третью карту ты взглянуть не желаешь?

– Мне теперь это без надобности, – сказал Петр и сгреб ворох рассыпающихся банкнот.

– Вижу, фарт тебя любит. Ты где рога мочил? – спросил Шаман.

– Сперва в Нижнем Тагиле, потом в Инте, – равнодушно отвечал Кобзарь, выдержав тяжеловатый взгляд блатного.

– А первая ходка где была?

– Во Владимире.

– И когда сел?

– По малолетке еще. Потом поумнел. С тех пор обхожу хозяина стороной.

– В Нижнем Тагиле, говоришь. – Шаман чуть помолчал и продолжил: – Тогда ты должен знать Гришуню Валуна. Без него там и мышь не проскочит.

– Гришуню Валуна, говоришь. – Кобзарь аккуратно сложил деньги, разделил их на две пачки, одну вернул во внутренний карман, а вторую положил перед собой. – Не знаю я такого. А вот тихушника Гришку Торпеду встречал. Ему потом на пересылке в Чите ливер порезали. Шаман, ты бы оставил свой блудняк. Я ведь давно уже не малолетка, чтобы на такие понты повестись. Я тебе под шкуру не влезаю, и ты меня не трожь.

Шаман вдруг широко, добродушно улыбнулся и произнес:

– Ладно, не гоношись. Вижу, ты человек грамотный. Забудем про базар. Давай, мечи карты! – Шаман посмотрел на блондинистого типа, вытащил из сумки новую колоду, а старую, как совершенно ненужную вещь, швырнул в урну.

Мысли Кобзаря оправдались. Играли они по-крупному.

В жизни иногда такое случается, когда с утра до вечера праздник. Ты вроде бы и не особенно стараешься, а удача так прет, что впору за голову хвататься. И вот тут-то в нее невольно и закрадывается подленькая думка. Если сегодня такой бешеный фарт валит, то какой глубины должна быть завтрашняя яма?

В этот день Петр играл в лобовую. Ему действительно везло. Получалось буквально все. Несколько раз он поднимал большой банк и уже чувствовал, как под тяжестью нажитых денег оттягиваются карманы пиджака.

Блондинистый и рыжий парни после третьего круга спустили все свои деньги, отошли в сторонку и угрюмо посматривали на счастливчика. Их места занимали новые игроки, подошедшие сюда в полной надежде отхватить немалый куш. Некоторым из них поначалу действительно везло, но уже через пару конов они поднимались с опустошенными карманами и пополняли ряд нервно покуривающих неудачников.

Шаман с Кобзарем будто бы сговорились. Поначалу они поочередно покусывали людей, подсевших к столу, а потом, когда с ними было покончено, продолжали противоборство.

Катранщик, как того требовали неписаные правила, добросовестно расставлял на столе харчи для игроков. Он, не жалея, нарезал сало и мясо, раздобыл где-то твердый сыр красивого темно-желтого цвета и тонко его нашинковал. Хозяин заведения зорко следил за тем, чтобы на столах постоянно было спиртное. Сразу после того, как заканчивалась очередная бутыль, он торжественно, подчеркивая важность текущего момента, выставлял на стол следующую.

Игра завершилась ранним утром, когда не нашлось более людей, желающих садиться за стол. Посетители катрана справедливо посчитали, что сегодняшний день не их. Вместе с окончанием игры были подъедены все запасы и выпито все спиртное, включая самогон в огромной бутыли, прибывший с гонцом перед рассветом.

Катран опустел, выглядел едва ли не осиротевшим. Трое игроков, упившихся насмерть, спали за дощатой перегородкой. Еще один, всем известный, расположился подле окна и укрылся драным одеялом. В этот раз не повезло и ему. Проигрался подчистую. Игрок он был сильный, помериться с ним мог только самый рисковый человек. От отчаяния этот тип нажрался так, что даже не дошел до постели. Двое приятелей проявили заботу, оттащили его на старенький матрос, припасенный для такого случая.

– Послушай, Козырь, у меня к тебе дельце одно небольшое имеется, – туманно проговорил Шаман, когда они остались вдвоем.

– Что за дело? – спокойно, без эмоций поинтересовался Петр.

– Если все выгорит, обещаю, что поднимешь достойно.

– А расколоться не хочешь? Втемную я не играю, – заявил Кобзарь. – Не малолетка, научен! Ты мне растолкуй, что за расклад, тогда, может, и впишусь.

Катранщик, довольный долей, выделенной ему игроками, что-то беззлобно бурчал себе под нос и складывал бутылки из-под водки в пустой ящик. Этот домовитый человек, не любивший грязь, тряпкой смахивал со стола мусор в помятое ведро. На гостей, оставшихся в заведении, он внимания не обращал. Не впервой! За все, даже за побитую посуду заплачено с лихвой, так что можно и потерпеть пьяное соседство. Проспятся, попросят опохмелиться, получат самогон из заначки, придут в себя и потопают по каким-то своим воровским делам.

– Я тут ювелира одного пасу, – сказал Шаман. – Живет он бобылем, семьи нет. Добром у него вся хата забита. Грех такого бобра не потрясти.

– Что я должен делать? – без особого интереса спросил Петр.

– Твое дело плевое. Постоишь на шухере, – ответил Шаман. – Если объявятся мусора, дашь знать. А как хату возьмем, рассчитаюсь товаром или баблом.

– Почему ты мне предложил? На катране немало было бродяг. Тот, что с фиксой, за тебя и в огонь, и в воду!

– Знаю. В карты ты хорошо играешь, – с усмешкой проговорил Шаман. – А это аргумент. Так играть мало кто может. Да и фарт на твоей стороне, а я таких людей люблю. Вроде бы и карты не крапленые, и тасовал ты правильно, снимал как положено, а масть прет к тебе, и ничего с этим не сделаешь! Вот скажи мне честно, чем это ты так удачу приворожил?

– Не знаю, – ответил Козырь и довольно улыбнулся. – Наверное, удача рисковых любит.

– Так что ты скажешь о деле?

– Хрусты у меня сейчас есть, но от верного дела грех отказываться. Удача ведь и обидеться может.

– Дело плевое. Лишние рты тоже нам ни к чему, поэтому вдвоем пойдем. А добром в его хате все стены увешаны и шкафы забиты. Давай встретимся завтра в час ночи в сквере на Самотечной. Дворик там есть такой приметный, с кирпичной аркой.

– Знаю. А еще у этого дворика ворота железные.

– Вот только они никогда не закрываются, – сказал Шаман.

Разошлись они, когда стало совсем светло. На катране остались двое особенно перепивших гостей и сам хозяин этого заведения.

Новый знакомый с погонялом Козырь понравился Якову Шамардову сразу. В нем он узнавал самого себя. Это был раскованный, независимый, уверенный в себе человек с повадками и характером настоящего бродяги. Он в корне отличался от подельников Шамана, всегда и во всем зависимых от его воли и беспрекословно исполнявших любой приказ. В нем чувствовалась сила, с которой следовало считаться. На него можно было опереться в трудную минуту, не опасаясь того, что он вдруг сломается.

Но именно это расположение, которое Шаман испытывал к новому знакомому, его и настораживало. Недоверчивый от природы, привыкший просчитывать каждый свой шаг, он всегда искал подвох даже там, где его, казалось бы, никак не должно было быть. Именно из-за такого вот своего качества он очень трудно сходился с людьми, подозревал в двурушничестве едва ли каждого. А тут человек, которого он увидел впервые в жизни, без труда преодолел все препоны на пути их сближения и очень уж быстро сумел завоевать его расположение. Чем большее притяжение Шаман испытывал к Козырю, тем меньше он нравился самому себе.

Шамардов раздавил окурок в пепельнице и решил, что с новичком следует быть поосторожнее. Нельзя доверять первому чувству, чаще всего оно бывает ложным. Парня следовало проверить в серьезном деле, посмотреть, как он себя поведет, как будет держаться. Если что-нибудь пойдет не так, то перо ему в бок!

Шаман расстался с Козырем на углу Бутырской, прошел через просторный двор, перебрался на противоположную сторону улицы и зашагал за ним следом. Козырь шел уверенно и в то же время без спешки. Беззаботность ощущалась в каждом его шаге, в любом движении. Он нигде не останавливался, ни с кем не раскланивался, не вступал в беседы, просто сунул руки в карманы, шел прямиком по улице и смотрел прямо перед собой. Вскоре Козырь прибавил шагу и на остановке вскочил на подножку трамвая.

Некоторое время Шаман смотрел вслед удаляющемуся вагону, как если бы надеялся, что Козырь изменит решение и спрыгнет на брусчатку. Но ничего такого не произошло. Трамвай повернул за угол.

Опасение Шамана не развеялось, но и не укрепилось. Да, к Козырю стоило присмотреться повнимательнее.

Порыв утреннего прохладного ветра заставил Якова поежиться. Было свежо. День обещал быть холодным.

Петр Кобзарь увидел Шамана сразу, как только тот выскочил из проходного двора и стал переходить на другую сторону улицы. К чему-то подобному Петр был готов. Проверяет! Выходит, что тут все серьезно. Этот субъект задумал такое дело, с которым он не управится без помощи пары надежных рук.

Кобзарь запрыгнул в трамвай, подошел к окну и увидел Шамана, стоявшего вдали. Уходить тот не спешил и продолжал думать о чем-то своем.

Через две остановки Петр Кобзарь выскочил из трамвая. Вместе с ним вышли бабуся лет семидесяти и две молоденькие девушки, сосредоточенные, слишком уж серьезные. Они наверняка торопились на работу. Вокруг не было никого, кто мог бы увязаться за ним следом.

Протопав еще один квартал, Петр убедился в том, что никто не дышит ему в спину. Народу на улице заметно прибавилось. Люди торопились на заводы, в учреждения. Лица многих из них еще не успели отойти от ночных грез, выглядели сонными. Лишь ему одному не было надобности куда-то торопиться.

Порой Петр Кобзарь ловил на себе сумрачные взгляды прохожих. В глазах большинства из них он смотрелся откровенным бездельником, не знающим, куда подевать себя на весь предстоящий день. Его пиджак и штаны явно были не из дешевых. Такую одежду по нынешним тяжелым временам мог позволить себе далеко не всякий человек.

«Из блатных, как пить дать! – подумал, наверное, кто-то из тех людей, которые видели сейчас Кобзаря. – Странно встретить такой типаж ранним утром. Его коллеги после очередного удачного дела наверняка отсыпаются где-то на хате, а он шарахается по улицам невесть чего. Не иначе как бессонницей мучается».

Порой взгляды прохожих были откровенно неприязненными. Петр Кобзарь едва сдерживался, чтобы не поежиться под их тяжестью.

Сделав еще один круг и убедившись в том, что за ним никто не следует, он направился на конспиративную квартиру. Там его уже поджидал майор Рогов и наверняка нервничал. Ведь случиться могло всякое.

Уже подходя к подъезду, Кобзарь вытащил из пачки папиросу, закурил и внимательно осмотрелся по сторонам.

Вдоль дома, шаркая подошвами, двигался дедок лет семидесяти в выцветшей гимнастерке, к которой был прикручен орден Красного Знамени с потрескавшейся эмалью, очевидно, врученный ему еще в Гражданскую. Он был полностью погружен в собственные думы и не обращал никакого внимания на людей, проходивших мимо. Только когда старик подошел к дверям и взялся за металлическую ручку сухой ладонью, Петр увидел в его запавших глазах невысказанную скорбь. Чужим горем его окатило крепенько, отчего ему стало как-то немного не по себе.

Петр Кобзарь ускорил шаг и скрылся в подъезде. Он поднялся на второй этаж, на котором располагалась конспиративная квартира, и дважды коротко нажал на кнопку звонка.

– Кто там? – раздалось за дверью.

– Это я, – негромко произнес Петр.

Английский замок щелкнул два раза, и дверь открылась.

– Проходи.

Петр Кобзарь вошел в квартиру и сразу увидел изрядную усталость на лице Александра Федоровича. Минувшая ночь не прошла для него бесследно.

– Знаешь, я даже домой сегодня не пошел, мало ли чего. Решил тебя здесь подождать. Давай присаживайся, – проговорил майор и показал на тот самый диван с удобными мягкими валиками.

Петр Кобзарь удобно устроился на нем, откинулся на спинку и сказал:

– Устал я.

– Рассказывай!

– Договорились мы встретиться завтра, – заговорил Кобзарь, преодолевая сонливость, которая уже расползалась по его телу, забирая остаток сил.

По собственному опыту он знал, что для восстановления ему нужно совсем немного. Достаточно свернуться калачиком и проспать часок, позабыть обо всем на свете. Потом он будет совершенно свеженький.

– Шаман меня позвал на какое-то плевое дело, как он сам выразился, – проговорил Кобзарь и усмехнулся.

– Даже так! – с невольным удивлением сказал Рогов. – Это на него совсем не похоже. Шаман – очень осторожный бандит. Он никому не доверяет. У него чутье как у матерого зверя. Его не проведешь. И что он собирается делать?

– Сказал, что ювелира какого-то хочет выпотрошить.

– Адрес не назвал?

– Нет.

– Значит, тебя решил к этому делу привлечь, – сказал майор и призадумался.

– Выходит, я ему приглянулся. – Кобзарь улыбнулся.

Александр Федорович нахмурился. Затея Шамана ему не нравилась. От нее тянуло авантюрой и опасностью. Не исключено, конечно, что после ограбления подельники разбегутся в разные стороны безо всяких обязательств друг перед другом, как это часто случается с неустойчивыми шайками. Но дело, предложенное Шаманом, может пойти и по драматическому сценарию. Например, после ограбления ювелира он захочет избавиться от Кобзаря как от ненужного свидетеля.

Это злобный, беспощадный тип, не останавливающийся ни перед чем. Для него убить человека – плевое дело. Не тот случай, чтобы рисковать опытным оперативником.

– Если он тебя зовет, то нужно идти, – заявил майор Рогов. – Однако здесь присутствует одно «но».

– Какое же? – спросил Петр.

– Подстраховать мы тебя не сможем. Шаман – зверь матерый, может почувствовать слежку, тогда все пропало. А взять его нам нужно вместе с бандой. Тебе придется действовать без нас, в одиночку, по своему усмотрению. Если что-нибудь пойдет не так, то немедленно уходи!

– Я все понял, – сказал Петр Кобзарь. – Мне и самому интересно, чем же закончится это приглашение.

– Значит, договорились. Вижу, тебя разморило.

– Есть немного, – согласился Петр. – Целую ночь не спал. А здесь как-то расслабился, вот и потянуло.

– Давай тогда отдохни здесь немного, а я тут своими делами позанимаюсь. Знаешь, я здесь иногда отчеты пишу. Тихо, никто не мешает. Ты думаешь, мы только преступников ловим? У нас отчетность такая же, как в бухгалтерии, а может, даже еще построже.

Петр снял сапоги, растянулся на широком удобном диване и тотчас провалился в вязкую дремоту.

К скверу на Самотечной Петр Кобзарь подошел ровно в час ночи. Место встречи было неуютное, глуховатое. Слабый свет горел лишь в немногих окнах. Улица была пустынной и темной, выглядела вымершей. Сумрачное небо напоминало маскировочную сеть, накинутую на всю Москву.

По мостовой рваной цокающей музыкой застучали лошадиные копыта. Конная милиция. От нее лучше держаться подальше. Петр Кобзарь отступил под крону густого дерева, слился с могучим стволом. Из-за поворота в серые густые сумерки на крепких кряжистых лошадях выехали двое милиционеров. Выглядели они спокойно. Вокруг царила тишина, не раздавалось ни единого шороха.

– Давно стоишь? – спросил вдруг Шаман, нежданно вынырнувший из-за спины Петра.

– Недавно, – спокойно, не дергаясь, ответил тот.

– Так ты готов? Не раздумал?

– Я уже сказал свое слово. У меня нет особого желания от фарта отказываться, – ответил Кобзарь и спросил: – Далеко нам чапать?

– Не переживай, тут рядом. Пойдем.

Они зашагали по Самотечной и вскоре свернули с нее в глубину узких переулков. Это были настоящие лабиринты, застроенные деревянными и каменными домами как минимум вековой давности.

– Вот мы и пришли, – заявил Шаман и показал на двухэтажный деревянный дом с высокой остроконечной крышей, небольшим балкончиком и фронтонами, украшенными искусной резьбой. В былые времена этот особняк, скорее всего, принадлежал какому-то зажиточному купцу. Любили они лепить всякую красоту на свои жилища.

Перед домом был разбит крошечный палисадник, огороженный низким штакетником из узких хлипких дощечек, в самой середине которого буйно произрастала сирень. В окно первого этажа через плотно сомкнутые занавески пробивался тусклый электрический свет, на фоне которого едва различался силуэт человека, склонившегося над столом.

Петр понимающе кивнул и произнес:

– Все ясно.

Вслед за этим он вытащил из кармана пистолет.

– А пушка-то зачем? – спросил Шаман. – Ты ее мне подарить хочешь, думаешь, что я иначе не справлюсь?

– Да так, на всякий случай, – по-деловому отозвался Кобзарь. – Мало ли что.

– Вижу, что ты боевой. Оружие лишним не бывает. Только все-таки убери эту дуру от греха подальше. А то как бы ногу себе не прострелил. И не очкуй! Твое дело на шухере куковать.

– Да понял я все.

– Стой вот здесь. – Шаман показал на темное место под высокой липой с густой кроной. – Если фараоны появятся, так только оттуда, – добавил он и повел рукой в направлении дороги.

– Все будет путем, – проговорил Кобзарь, но не пожелал расставаться с пистолетом.

Шаман поднялся на высокое крыльцо, вытащил из кармана связку отмычек и принялся подбирать их к замку. Действовал он умело, быстро, не шумел. По проворным рукам было понятно, что воровским ремеслом этот тип владел искусно. Шаман отыскал нужную отмычку, аккуратненько, даже с некоторым изяществом повернул ее в замочной скважине. Щелчок, прозвучавший в ночи, показался Кобзарю неестественно громким, едва ли не пушечным выстрелом. Шаман слегка приоткрыл дверь и протиснулся в узкий проем.

Петр до боли в суставах пальцев сжал пистолет. Он понимал, что должен был что-то предпринять. Обычно Шаман свидетелей не оставлял.

Кобзарь перелез через ограду палисадника, приблизился к окну и посмотрел внутрь дома через небольшую щель между занавесками. Он отчетливо увидел человека, сидевшего за столом и что-то рассматривающего через увеличительное стекло. По левую руку от него на цветастой тряпице аккуратным рядком лежали драгоценности. Там были колечки, золотые сережки с камушками, цепочки.

Человека, вошедшего в комнату, он увидел не сразу, настолько был увлечен изучением украшений. Только когда Шаман уверенно подошел к столу, старик, которому на вид было лет семьдесят пять, резко вскочил, опрокинул свой стул и что-то произнес перекошенным ртом.

По-хозяйски невозмутимо, как может поступить только бандит, совершенно убежденный в своей безнаказанности, Шамардов взял деда за отворот рубахи и крепко тряхнул. Седая голова перепуганного человека от сильного рывка нелепо дернулась, и он едва удержался на ногах.

Шаман оттолкнул его, собрал все то, что имелось на столе, и сунул в карман. Кольцо со сверкающим камушком он слегка подбросил на ладони, как если бы пробовал его на вес, а потом надел на палец. Вор подступил к старикану и что-то громко сказал ему прямо в лицо. Тот невольно поднял руки, как если бы хотел защититься от удара.

Несмотря на то что разговор был громкий, на улицу не доносилось ни звука.

Шаман размахнулся и влепил хозяину квартиры крепкую оплеуху. Тот неловко, как это случается со старыми людьми, упал на пол и сильно стукнулся головой о доску. Бандит не дал старику подняться, сильно пнул его ногой в живот и что-то выкрикнул.

Избиение не могло продолжаться долго. Дед не выдержит побоев и расскажет Шаману, где находятся драгоценности и деньги. Потом уголовник без малейшего колебания избавится от этого свидетеля.

Сердце Кобзаря бешено заколотилось. Ему следовало что-то незамедлительно предпринять. Он понимал, что убитый старик будет и на его совести.

Петр вернулся от окна под ствол липы, дважды пальнул в воздух и истошно завопил:

– Твари! Фараоны! Не достанете! Вы меня живым не возьмете! – Он опять дважды выстрелил. – Получи, мусор!

На крыльце сильно хлопнула дверь. На улицу стремглав выскочил перепуганный Шаман.

– Что тут?!

– Беги отсюда! – продолжал кричать Кобзарь. – Я тебя прикрою! – Он самым натуральным образом прицелился и пальнул куда-то в густую беспросветную темноту.

– Встретимся! – бросил Кобзарь, согнулся едва ли не пополам и устремился в проходной двор.

Петр Кобзарь расстрелял всю обойму, выскочил из-под липы, перемахнул через высокий деревянный забор и оказался в соседнем дворе. Он старался не привлекать к себе внимания – мало ли, может, какие-то люди сейчас наблюдали за ним из окон – и спокойным шагом направился в сторону Самотечной.

Тут продолжительно и неожиданно громко прозвучал милицейский свисток. По асфальту громкой рваной дробью застучали копыта лошадей. Конный патруль торопился к месту, где только что гремели выстрелы.

Вечером Кобзарь пришел на катран к Башке. У входа крутился какой-то вертлявый малый. Он сразу принял Петра, подошедшего к двери, за своего и добродушно улыбнулся ему.

«А я тут уже примелькался», – подумал Кобзарь, хмыкнул и уверенно прошел в затемненный подъезд, на верхнем этаже которого все так же тускло светила лампа.

Ступени напоминали расстроенный музыкальный инструмент, скрипели на все лады. Этот раздражающий недостаток можно было бы устранить, но Петр подозревал, что владелец заведения не делал этого намеренно. Лестница служила ему не хуже ночного сторожа, предупреждала блатных о появлении каждого незваного гостя.

Петр Кобзарь был уверен, что в это самое время катранщик подошел к двери и напряженно вслушивался в скрип лестницы. Под подошвами милицейских сапог музыка будет совершенно иная, тревожная и громкая. Металлические подковки, терзающие деревянную плоть лестницы, будут издавать характерное, ни на что не похожее злобное цоканье.

Старая дверь квартиры была обшита каким-то ветхим тряпьем, из-под которого неряшливо выпирала комковатая темная вата. Эстетика внешней стороны двери катранщика нисколько не заботила. Главное свое качество она вполне сохраняла, не пропускала на волю ни одного звука из комнаты. С лестничной площадки казалось, что внутри квартиры царило полнейшее безмолвие.

Петр трижды через равные промежутки времени постучал в деревянный косяк.

После минутного ожидания за дверью раздался голос Вити Башки:

– Кто там?

– Козырь, – негромко отозвался Петр.

Шаркнул тяжелый засов, дверь почти беззвучно повернулась на хорошо смазанных петлях и приоткрылась. В проеме, ссутулившись, стоял катранщик.

– Проходи, – дружески проговорил он и добавил: – Тебя тут Шаман дожидается. Пойдем со мной.

Он закрыл дверь и повел Петра за собой.

Помещение пустовало, если не считать Зюзю, верного ординарца Башки, помогавшего ему поддерживать в заведении должный порядок. Он расположился в черном кресле, сосредоточенно раскладывал пасьянс. Заметив Петра, вошедшего в комнату, он доброжелательно кивнул ему и вновь принялся шлифовать свое картежное мастерство.

Квартира, разделенная дощатыми перегородками, на сей раз показалась Петру настоящим лабиринтом. В первый приход сюда она представлялась ему значительно меньшей. В коридоре стоял ящик с водкой, из холщового мешка торчали несколько буханок хлеба. К предстоящей игре Башка подготовился весьма основательно. Даже в дальних закоулках помещения царил безупречный порядок. Хозяин катрана не зря слыл большим аккуратистом.

Они остановились перед узкой неприметной дверью без ручки, которую в спешке можно было и не заметить. Она была покрашена в темно-желтый цвет, точно такой же, как и стена, и буквально растворялась на ее фоне.

– Открывай, Шаман, тут к тебе Козырь пожаловал, – проговорил катранщик.

С внутренней стороны щелкнул замок, и дверь открылась. Комната с белыми стенами, освещенная яркой электрической лампой, выглядела просторной. Единственное небольшое окошко, размещавшееся напротив двери, выходило в соседний двор, где густо разрослись кусты боярышника. Прямо за ним тянулась улица, на которую из заведения можно было выбраться без всяких проблем.

– Заходи! – заявил Шаман и слегка приобнял Кобзаря за плечи. – Хозяин, дай-ка нам пару бутылок водки, хлебца, мясца какого-нибудь и еще чего-то, что у тебя припрятано, – сказал уголовник и сунул катранщику деньги.

– Сию минуту все организую, – с готовностью отозвался тот, забирая щедрый взнос.

– Еще вот что. Если кто-то будет спрашивать, то меня тут нет. В ближайшее время я у тебя не появлюсь.

– Не беспокойся. Я сделаю все как надо, – заверил его хозяин и удалился.

– А ты молодец, Козырь, – уважительно протянул Шаман. – Не растерялся.

– Не до того было. Иначе менты повязали бы нас.

Шаман, заметно возбужденный, какой-то озорной, с веселыми искорками в глазах, теперь не походил на себя прежнего, каковым Петр увидел его при знакомстве.

Вскоре дверь отворилась. В комнату вошел катранщик с корзиной в руках. В ней лежала разная снедь, аккуратно завернутая в бумагу, ей сопутствовали две бутылки водки.

– Вот, держите. Здесь есть все, что нужно, чтобы достойно отметить встречу, – заявил Башка.

– Даже колбаска копченая имеется, – довольно протянул Яша Шамардов, заглянув в корзину. – Признателен!

– Если еще что-то понадобится, дай знать, – сказал катранщик и притворил за собой дверь.

Он понимал, что разговор тут сейчас пойдет серьезный.

Шаман вытащил из корзины буханку хлеба, большой шматок сала с широкими мясными прослойками, палку копченой колбасы, репчатый лук.

– Нарезай давай! – распорядился он. – Ты расскажи-ка мне, откуда фараоны выскочили.

Петр пододвинул к себе буханку черного хлеба, вытащил из-за голенища финку и принялся нарезать его аккуратными ровными кусками.

– А кто их поймет? – сказал он и уверенно посмотрел прямо в глаза Шаману.

Острая финка на какое-то мгновение застыла над куском сала.

– Поначалу все тихо было, а потом у соседнего дома мелькнуло что-то светлое. Зрение-то у меня острое. Присмотрелся, а там три мента к дому подходят.

– Тебя они видели?

– В том-то и дело, что не заметили, – без особого возбуждения продолжал Кобзарь.

Запах пряного мяса распространялся по всей комнате, щекотал ноздри. Рот Петра быстро наполнялся обильной слюной. Он почувствовал, что чертовски проголодался. Таким вот щедрым ужином Кобзарь не угощался давно.

Он отрезал еще несколько кусков хлеба и продолжал с прежним спокойствием:

– Я же под самым деревом стоял, а там темно, со стороны не видно. Менты хотели незаметно дом окружить. Трое к двери побежали, а остальные – к окнам.

– Сколько же их туда поналезло?

– Я человек десять увидел, но в действительности их больше было. Всех-то в темноте не разглядишь. Вот я и пальнул в того, который ближе всех прочих ко мне был. Кажется, руку ему прострелил. Вскрикнул он. Я ведь не снайпер. Они меня окружать стали, в коробочку брать. А тут и ты выскочил, тогда они к тебе ломанулись. Ну я и стал палить по ним. Ты в проходной двор забежал, а они опять на меня поперли. Я и выдал им сдачу! Одному в живот попал, а другому в ногу.

– Ты молодец! – с благодарной восторженностью протянул Шаман. – Если бы ты не пальнул, то я сразу на них наскочил бы. Кто знает, как там могло бы дальше повернуться.

– А чего тут гадать-то? Под белы рученьки и в кутузку!

– Ну да, все так и есть. У них там разговор короткий. Сопротивление сотруднику милиции. Это серьезная статья. А у меня еще старых грешков немерено… Знаешь, когда я в проходной двор метнулся, так думал, что и там фараоны. Однако обошлось.

– Подфартило тебе, – сказал Петр и широко улыбнулся.

– Этот район я хорошо знаю. Через дом еще один проходной двор, вот я туда и ломанулся, на соседнюю улицу выскочил, а там меня уже не достать.

– А потом что делал?

– Побродил малость по округе и к Башке пришел. Пересижу у него пару дней, а потом к своим двину. Где же это я прокололся? Ведь все чисто было!

– Видимо, дом ювелира менты пасли, – предположил Петр.

– Кто-то им просигналил. А ты как ушел, Козырь?

– Когда ранил двоих, так они сразу попрятались. Я через забор перемахнул и был таков.

– Бывал я в переделках, но чтобы вот так, посредине города от ментов уйти!.. Нет, прежде не приходилось. Если бы не ты, то они меня повязали бы. – Шаман явно расчувствовался. – Поднимай стакан. Знаешь что, давай за тебя выпьем. За твою удачу!

Петр поднял стакан, до самых краев наполненный водкой. Рука его чуть дрогнула. На пальцы пролилась хмельная жидкость и заметно остудила кожу.

– Давай лучше за нас выпьем, – предложил Кобзарь. – За то, чтобы нам и дальше так фартило. Ты прав, Шаман, не каждый день такое везение случается.

– Нет, все-таки давай за тебя выпьем, – стоял на своем Шамардов. – Я тебе по гроб жизни благодарен. Ты теперь для меня не просто кореш, а брат! Должник я твой. А я словами не бросаюсь.

– Я это знаю, Шаман, – растроганно произнес Петр. – Поэтому ценю твои слова.

Стаканы встретились над серединой стола, издали негромкий стеклянный звон. На ломти нарезанного сала упали несколько капель водки. Кобзарь и Шаман выпили, довольно крякнули, положили на хлеб толстые кругляши колбасы, со вкусом закусили.

– Знаешь что, брат, я за тебя любого порву, если что не так будет! Хватает любителей языком трепать, а вот ты делом доказал, чего стоишь. Ведь собственную голову под пули подставлял! – проговорил Шаман.

На очереди было пряное вкусное сало, заправленное нашинкованным чесноком. Собутыльники поедали его с аппетитом, вспоминали вчерашний вечер.

– Вот только я никак не могу понять, как они меня унюхали, – сказал Шаман. – Все чисто было. Накануне там побывал, проверил все. Никто ни сном ни духом!..

– Может, наколка не та? – предположил Петр.

– Тут все в порядке должно быть, без вопросов. А вот если узнаю, что мне паленую наколку дали, то кадык порву!

– Где-то заприметили тебя, – проговорил Петр, прожевав очередной кусок. – Пришел ты, постоял там. Кто-то тебя в окно заприметил. Потом ты еще разок засветился. Тут много ведь не надо. Постоял, понаблюдал и спалился. Какой-то гад фараонам сообщил. Они сразу же просекли, что кто-то ювелира хочет грабануть, и решили засаду устроить.

– Похоже, что так оно и было, – сказал Шаман и согласно покачал головой. – Жалко только, что такой жирный карась с крючка сорвался! Вот если бы еще одного такого надыбать, – мечтательно протянул он.

– Есть у меня на примете один ювелир. Люди, которые его знают, говорят, что он у самого Фаберже мастером был. Денег у него почти как у Рокфеллера. Конура вся в золоте. Клиентура богатая. Этот тип женам военачальников и всяких партийных шишек украшения делает, – слепив равнодушное лицо, произнес Петр, положил на кусок хлеба два ломтика колбасы, энергично поработал челюстями, потом продолжил: – Говорят, интересные вещи лепит, ничуть не хуже, чем в Эрмитаже. Вот к нему стоило бы заявиться. Работает он обычно дома, чтобы никто не мешал. Там же и золотишко для изделий держит. Рыжьем и камушками все полки заставлены.

Колбаса, сало и хлеб были съедены, голод понемногу утолен. На столе возвышалась вторая бутылка. Дошла очередь и до нее.

Шаман сорвал с горлышка пробку, аккуратно разлил водку по стаканам и осведомился:

– А что же ты сам не колупнешь такого богатого купца?

– Одному мне не справиться, честно скажу. С ювелиром два его взрослых сына проживают. Один совсем недавно женился, а второй пока холостой. Помощники мне нужны в этом деле. Уложить бы их мордой в пол, собрать все рыжье и ноги сделать.

– Неужели так все красиво, как ты поешь? – с заметным сомнением поинтересовался Шаман.

– Ты думаешь, я волну гоню? – сразу помрачнев, спросил Кобзарь. – Да у него этого золота на несколько жизней наберется.

– А кто тебе на него наколку дал?

– Баба у меня одна была. Она ему какой-то дальней родственницей приходится.

– А сейчас что у тебя с этой бабой?

– Да ничего уже. Разбежались мы.

– Что так?

– Я ей все втирал, что администратором в Большом театре работаю. Она однажды пошла туда, а ей сказали, что такого человека не знают.

– Неосмотрительно с твоей стороны.

– Соглашусь. Промашку дал. Только кто же знал, что она туда попрется? Хотя, может, оно и к лучшему.

– Что же этого ювелира раньше не грабили, если он такой козырный?

– Тихушник он. Старается не высовываться, клиентура у него богатая и постоянная, платят хорошо, не капризничают, а других он не ищет. Так чего же ему светиться?

– Тоже верно. Значит, ты уверен, что дело выгорит?

– Риск, конечно, имеется. А где его нет? Но в случае удачи мы такую поклажу поднимем, что нам на сотню лет безбедной жизни хватит! – горячо проговорил Кобзарь. – Да еще и наследникам останется.



– Красиво поешь. Сто лет мне ни к чему, а вот тридцать годков безбедной жизни было бы в самый раз. А наследников у меня нет. – Шаман немного подумал и добавил: – Хотя если подумать, то, может, и имеются они где-то. Не проверишь же всех баб, с которыми я развлекался. Мне хотелось бы посмотреть на этого ювелира. Так ли он хорош, как ты тут рассказываешь?

– Надо покумекать, как это лучше сделать, – серьезно проговорил Кобзарь. – Не будешь же ты к нему врываться и спрашивать про золотишко.

– Может, мне клиентом представиться? Что ты на это скажешь? Сойду я за генерала или нет? – спросил Шаман и усмехнулся.

– Не кипешись, кореш. Тут нужно действовать поаккуратнее. Ювелиры – народ очень бдительный. Этот тип мигом тебя раскусит! Я что-нибудь придумаю, – сказал Петр Кобзарь, поднимая стакан с водкой.

– Только ты с этим делом не тяни. Капусты у меня не так уж и много осталось. Надолго не хватит, пора бы уже и на дело выходить. Да и мои мазурики меня торопят. Не желают на голодной пайке сидеть, привыкли, черти, жрать от пуза! Ладно, давай забудем на время о делах. Лучше жахнем по стакану, а то трубы горят!

Расстались они далеко за полночь.

Перед самым уходом из заведения Петр сыграл несколько партий в буру с мазуриками, подошедшими туда. Когда желающих больше не нашлось, он сгреб со стола легкие деньги и ушел в ночь, прямо навстречу скелету Большой Медведицы, распятому в темном небе.

Весь следующий день Петр отсыпался. Напряжение брало свое. Он поступал так всегда, чтобы вернуть себе прежнее состояние.

А ближе к вечеру Кобзарь пошел на конспиративную квартиру, где его дожидался майор Рогов. Подробно, стараясь не упустить даже малейших деталей, Петр рассказал ему о своем недавнем разговоре с Шаманом.

Майор Рогов слушал его предельно внимательно, не перебивал, не задавал уточняющих вопросов, лишь беспокойно вертел в ладони спичечный коробок с истертой этикеткой – скверная привычка, от которой он никак не мог избавиться.

Когда Кобзарь замолк, Рогов некоторое время размышлял, затем поставил коробок на попа, усмехнулся и спросил:

– Значит, он хочет увидеть ювелира?

– Так точно! – откликнулся Петр Кобзарь. – Дескать, пока сам не увижу этого карася, никуда не пойду.

– Попробую уважить его любопытство. Нужно только подобрать подходящее место, где мог бы проживать такой ювелир. Ты сейчас иди, а я свяжусь с тобой. Мне нужно кое с кем поговорить.

Петр Кобзарь попрощался с майором и ушел.

Александр Федорович направился к филиалу МХАТа, размещавшемуся в Петровском переулке. Здание, слепленное на манер древнерусского теремка из красного кирпича, невольно притягивало к себе взгляды прохожих.

Майор Рогов потянул на себя массивную дверь с тугими пружинами, справился с ней, вошел в фойе театра, пересек это просторное помещение и направился в артистическую уборную, расположенную вблизи сцены.

Он сдержанно постучал и услышал громкий ответ:

– Войдите!

Майор Рогов толкнул дверь и вошел в помещение средних размеров. С правой стороны от входа стоял гримерный столик с трельяжем, за которым сидел актер Никанор Яковлевич Окулов и припудривал крупный нос небольшой ваткой. Рядом на удобных кожаных стульях расположились два его приятеля, тоже актеры. Один из них был одет в цивильное, а другой – в военный мундир середины девятнадцатого века, на котором красовались ордена и целая россыпь медалей. Не иначе как гоголевский городничий во всей своей красе!

– Боже мой, кого я вижу! – заявил Окулов, поднялся, широко раскинул руки для объятия и зашагал навстречу гостю. – Здравствуй, мой дорогой друг! – Он крепко стиснул плечи Рогова.

Даже при обычном общении Никанор разговаривал так высокопарно, как если бы пребывал на сцене. Для людей, незнакомых с Окуловым, такая манера выглядела весьма странной. К ней следовало привыкнуть.

– Господа, позвольте вам представить моего старинного друга. Он в некотором роде Шерлок Холмс, знаете ли.

– А вы, стало быть, доктор Ватсон, – заявил со своего места городничий и хихикнул так, что медали на его выпуклой груди затряслись, мелко позвякивая.

Несмотря на могучие габариты, у него оказался весьма тонкий голос.

– Прошу без иронии, господа, – строго заметил Окулов, выпучив глаза. – Речь идет о серьезных вещах. Это тот самый человек, который занимается криминальными расследованиями в нашем городе. В некотором роде он Алан Пинкертон!..

Услышав это, артисты дружно рассмеялись.

– Вот посмотрите, любезнейший мой друг, – с отчаянием в голосе произнес Никанор Окулов, повернувшись к майору Рогову. – И вот с этими насмешниками мне приходится служить в одном театре. Они подвергают сомнению каждое мое слово. Позор вам, господа! – проговорил он напыщенно, вытаращив глаза.

– Никанор, ты мне сейчас напоминаешь короля Лира, всеми брошенного, – заявил городничий и опять хихикнул.

Его слегка раскрасневшиеся полные щеки слегка подрагивали. У актера было благодушное настроение, не иначе как от выпитого вина.

– Ты прав, мой сердечный друг, – высокопарно произнес Окулов. – Да, на мне лохмотья. – Он ухватил ворот своего серого пиджака, пошитого на заказ. – Но в душе я король! Ты думаешь, молодежь сможет сыграть короля Лира так, как это сделает Никанор Окулов? Никогда!

Александр Федорович стоял у порога и не мог сдержать улыбки. Он откровенно любовался своим старинным другом. Никанор мало изменился с тех самых пор, когда они бегали босиком по берегам Москвы-реки. Надо лишь укоротить его пышность, поумерить громкоголосость, и он опять будет прежним Никанором, который лучше всех ловил раков голыми руками.

– Хватит, артист, давай лучше поговорим, – довольно спокойно произнес Рогов, понимая, что Никанор понемногу входит во вкус и прервать его теперь будет крайне сложно.

Если слушателей больше двух человек, то для него они уже театральная публика. Он уж расстарается, чтобы не разочаровать их. Вот только не всякий раз ответом на его слова были бурные аплодисменты.

– Я не просто артист, я – ядро труппы! – напыщенно произнес Никанор.

– Ха-ха! Пушечное ядро! – не унимался городничий. – Мюнхгаузен ты наш! Никанор, угомонись. – Городничий замахал обеими руками. – Ты сейчас такого наговоришь!

– Вот видишь, мой любезнейший друг, всюду интриги, непонимание, зависть. Не ценят у нас в России настоящий талант. Ох, не ценят! Вот не станет меня, кто тогда Гамлета сыграет? Просто некому! – заключил Окулов под одобрительный смех присутствующих.

– Никанор, у меня к тебе есть кое-какое предложение. Можно с тобой поговорить с глазу на глаз? – сказал майор Рогов.

– Просто на части разрывают бедного Никанора Окулова, – сказал актер и горестно вздохнул. – Один режиссер хочет, чтобы я сыграл Отелло в его спектакле, другой зовет на «Дни Турбиных». Но как же им объяснить, что я не Фигаро! Фигаро там, Фигаро здесь… Мой талант – не разменная монета, – продолжал он горделиво. – Это капитал! Пройдет и двадцать, и пятьдесят лет, а люди будут помнить, как играл на сцене Художественного театра великий Окулов! Даже доблестная милиция без меня не может. Ей тоже нужен Окулов. Хотите, чтобы я проконсультировал уголовный розыск? – по-деловому спросил Никанор Яковлевич. – Извольте!

Актеры дружно поднялись.

– Знаешь, Никанор, у нас тут образовались кое-какие срочные дела, – сказал городничий.

– Наперед знаю все ваши срочные дела, – отмахнулся великий артист. – Наверняка сейчас заявитесь в гримерку к Василисе, чтобы хоть краем глаза глянуть на ее пышные прелести, а потом водку пойдете жрать! Вы вот что, всю водку без меня там не выпивайте, а то как-то не по-товарищески получится.

– Не переживай, наш великий собрат, на твою долю тоже кое-что останется.

Актеры удалились, оставив Никанора наедине с майором Роговым. Окулов опустился на стул, налил себе из графина воды и выпил в два больших глотка.

– Что-то жажда замучила, знаешь ли, – пожаловался он майору Рогову. – И глотку что-то сухота дерет. Уже ведро воды выпил, а все не проходит.

Александр Федорович усмехнулся и заявил:

– Никанор, по-русски это называется сушняк. Так всегда бывает после скверного винища, принятого в немалом количестве.

– Скажешь тоже, скверного! – Актер Окулов явно обиделся. – Это была «Хванчкара», любимое вино товарища Сталина. Сей божественный напиток изготавливают по особой технологии в специальных сосудах. – Он махнул рукой и проговорил в сердцах: – Да кому я все это рассказываю? Тебя, кроме бандитов, ничего больше не интересует. Рассказывай давай, что там у тебя? А то они ведь и в самом деле без меня всю водку выжрут!

– У меня к тебе одна просьба. Мы напали на след одной очень опасной банды, она занимается ограблением ювелиров. Мне бы хотелось, чтобы ты в этом деле сыграл человека этой профессии. Можно было бы пригласить какого-нибудь оперативника, но боюсь, что тот может сфальшивить, а нам нужна достоверность. Проколов быть не должно. Ты можешь назвать этот свой выход спектаклем.

– Понимаю. Интересное предложение. Там, где играет заслуженный артист Окулов, проколов не бывает! Как это у вас там называется? Ну да, вы хотите поймать его на живца. То есть, как только уркаганы нападут на меня, чтобы выпытать, куда именно я запрятал свои драгоценности, так тотчас появится наша доблестная милиция. Конечно, как и всякий большой артист, я рассчитывал умереть на сцене, но никогда не думал, что придется погибать от бандитской финки. У меня только один вопрос. Какое вы мне дадите оружие? Я очень надеюсь, что это будет маузер. Он как-то очень колоритно смотрится, прекрасно подходит к моей фигуре.

– Лучше пулемет! – весело подхватил эту тему майор Рогов.

– Ты находишь? – Артист серьезно призадумался.

– Послушай, Никанор, ничего с тобой не произойдет, не переживай. Ты просто всего один часик просидишь за письменным столом, изображая ювелира. На столе у тебя будут лежать драгоценные камешки, ты станешь их пересчитывать, разглядывать в лупу, замерять штангенциркулем. Что там еще положено делать ювелиру? Будешь дышать на золотишко, натирать его ветошью. А через час просто пойдешь домой, да и все! Мы тебя даже проводим, чтобы с тобой по дороге ничего не случилось.

– Александр, Шура! Мы же с тобой большие друзья, каковых еще свет не видывал, – велеречиво произнес артист. – Целый час – это уже полноценный спектакль! Я сыграю ювелира так, как того требует пьеса и…

– Никанор, никого играть не нужно. Ты только посиди за столом. Внешность у тебя подходящая для этой профессии. Даже самый несведущий человек поверит, что ты настоящий ювелир.

Майор Рогов уже начинал сожалеть о том, что обратился к приятелю за помощью. Как бы он не переусердствовал при его неуемной страсти к театральной игре и недюжинном темпераменте. Если этот спектакль провалится, то другого подходящего случая изловить банду может не представиться очень долго.

– Ты хочешь сказать, что я не смогу сыграть ювелира? – Никанор Окулов обиделся не на шутку. – Мне доводилось играть скупого рыцаря и чахнуть над златом! Я короля Лира играл! Да как! – Он закатил глаза. – Когда я выходил на сцену, то зал замирал от восторга и аплодировал мне стоя. Сам товарищ Сталин неоднократно посещал мои премьеры. Я так сыграю этого ювелира, что заплачут даже твои бандиты! – уверенно проговорил гениальный артист.

– Вижу, что тебя не убедишь. – Александр Федорович сдался под напором этого бешеного темперамента. – Пусть будет по-твоему. Только не переигрывай, а то бандиты возьмут и захлопают в ладоши от восторга. А мне такое представление ни к чему.

– Не беспокойся, коллега, на этом спектакле я соберу аншлаг. Так когда мне придется приступать к репетиции? – по-деловому поинтересовался Окулов.

– А ее не будет, – с усмешкой ответил майор Рогов. – Неужели великий Окулов не сумеет сыграть крошечный эпизод без генеральной репетиции?

– Окулов может сыграть все что угодно и в любом состоянии. – Никанор малость подумал и добавил: – Даже в стельку пьяным. Вы только вынесите меня на сцену, и я вам такое покажу!

– Верю, – заявил Александр Федорович. – Только ничего такого показывать не нужно. Ты просто представь себя ювелиром, пересчитывающим собственное добро. Вряд ли он взялся бы за такую работу в пьяном состоянии.

– Да, я все понимаю, – сказал актер Окулов. – Так что очень постараюсь.

– Не оплошаешь?

– Сделаю все от меня зависящее, – пообещал Окулов. – А когда мы выйдем на это?.. Как там она у вас называется-то? На операцию, вот!

– Послезавтра. Часиков так около десяти вечера. Ты к тому времени не напьешься? – Майор Рогов с некоторым сомнением посмотрел на друга детства.

– Александр, ты обижаешь великого артиста своим недоверием. Неужели ты думаешь, что я не понимаю всю серьезность предстоящего дела? Перед спектаклем ни-ни! – клятвенно заверил Рогова артист Окулов. – А вот потом!.. Это будет уже совсем другое дело.

– Тогда будь готов. За тобой зайдут. Надеюсь, в это время у тебя нет никаких дел?

– Жена вместе с дочерью уехали к матери. Хочу сказать тебе по секрету. – Никанор понизил голос и продолжил: – На предстоящий вечер я имел кое-какие виды совершенно личного свойства. Ты меня понимаешь, конечно же. Но если дело идет об интересах государства, то я буду сидеть дома как привязанный.

– Можешь рассчитывать на премию, – с улыбкой проговорил майор Рогов. – Это будет некоторая компенсация за твои утраченные виды.

– Если государство сочтет это необходимым, то отказываться я буду не вправе.

Операция по задержанию банды Шамана входила в завершающую стадию. Она проводилась в строго засекреченном режиме, о ней знал только ограниченный круг людей. Для Шамана, решившего удостовериться в наличии ювелира, следовало разыграть самый настоящий спектакль, чтобы он ни на минуту не усомнился в существовании этого персонажа.

Майору Рогову предстояло подобрать подходящий дом, желательно частный. Шамана надо было видеть со стороны, чтобы контролировать все его действия. Ювелир будет сидеть у окна, чтобы уголовник мог как следует рассмотреть его и чтобы у него даже мысли не возникло о том, что в это самое время он тоже находится под наблюдением.

На примете у Александра Федоровича имелся дом на улице Земской. Это окраина города, где не так уж и много посторонних глаз. Прежде в нем размещалась конспиративная квартира, где майор Рогов встречался с самыми ценными информаторами. Но в ближайшее время дом переходил в распоряжение руководства НКВД, в него должен был заселиться кто-то из высшего командования. В особняке уже был проведен основательный ремонт, завезена новая мебель из красного дерева, каковую может позволить себе только состоятельный человек. Но это обстоятельство играло на руку. Именно так и должно было выглядеть жилье ювелира, выполняющего заказы не самых простых людей.

Рогов учел, что за Шаманом можно будет наблюдать и из соседнего здания.

Со двора можно было выйти всего лишь двумя путями. Если что-то пойдет не так, то можно будет легко перекрыть их и арестовать бандита. Двор, заросший сиренью и боярышником, был темен. При должной сноровке в нем можно было упрятать с десяток оперативников.

Майор Рогов начертил план двора и переулков, прилегающих к нему, пометил места, где можно было разместить людей так, чтобы они не были заметны. Он составил предварительный план операции и отправился на прием к начальнику Московского уголовного розыска Управления Рабоче-крестьянской милиции старшему майору Виктору Овчинникову, занимавшему эту должность уже пять лет, с тридцать третьего года.

Это был сухощавый, жилистый человек с сумрачным взглядом. Редкие темно-русые волосы зачесаны на сторону. Под прямым острым носом на широкой губе небольшие усики. Он принимал участие в Первой мировой войне, служил в ВЧК. Овчинников отличался педантичностью, точностью, не терпел пустословия, за отсутствие результатов спрашивал строго, имел немалый опыт оперативной и следственной работы.

Рогов решил, что будет весьма полезно, если старший майор ознакомится с планом предстоящих действий и выскажет свое мнение по этому поводу.

Овчинников принял Рогова незамедлительно и тут же по-деловому, не изменяя стилю руководства, привычному для него, коротко потребовал:

– Докладывай!

Рогов вкратце и в то же время стараясь не упустить значительных моментов, доложил старшему майору о готовящейся операции и попросил его разрешения на ее проведение.

Он обратил внимание на то, что за последние недели старший майор Виктор Овчинников сильно осунулся, кожа на скулах покрылась мелкими морщинами, под глазами появились синяки. Он выглядел каким-то потерянным.

На то были свои причины. По уголовному розыску ходили слухи о том, что у старшего майора большие неприятности. Они вроде бы связаны с его прежней службой в ВЧК. Отдельным эпизодом стояло пребывание Овчинникова в Ташкенте, куда он был отправлен на год в качестве высокого должностного лица, наделенного особыми полномочиями. В чем они заключались, никто толком в управлении не знал. Народ поговаривал, что он участвовал в ликвидации английской резидентуры, засевшей в Таджикистане, и ликвидации последних отрядов басмачей.

Несколько дней назад Овчинников даже записался на прием к товарищу Берия, но тот сослался на неотложные дела, отказался его выслушать и отправил к своему заму. Содержание этого разговора с заместителем наркома в управлении осталось неизвестным. Но полученный результат явно не добавил старшему майору настроения.

Профессионалом Овчинников был прекрасным. Он великолепно разбирался во всех тонкостях оперативной работы, являлся опытным и тонким следователем, раскрывшим немало сложнейших дел. Если теперь его снимут с должности, то уход такого сильного профессионала очень даже негативно скажется на качестве работы уголовного розыска, прежде всего на раскрываемости преступлений.

Александр Рогов искренне сопереживал старшему майору Овчинникову. За последние три года между ними сложились весьма теплые отношения, основанные на личной симпатии и признании профессиональных качеств друг друга.

Сотрудники, прошедшие школу Чрезвычайной комиссии, выгодно отличались от остальных оперативников, закончивших милицейскую школу. Они обладали какой-то внутренней непоколебимой уверенностью в принятии решений, пусть далеко не всегда самых либеральных. Многие из них работали еще в двадцатые годы, когда перестрелки с бандитами были обычным делом. Сейчас такое случалось гораздо реже.

Старшего майора Овчинникова за глаза называли человеком-кремнем. О такую крепкую породу разбивалась всякая недюжинная воля. Однако в последнее время с Овчинниковым произошли значительные перемены. Он находился наверху, где действовали совершенно иные законы, где не ветерок, а шторм, не снежок, а буран. От этой непогоды лицо его, на первый взгляд напоминающее скальную поверхность, покрылось многочисленными трещинами-морщинами.

Старший майор выслушал посетителя, одобрительно кивнул и произнес:

– Вижу, что вы хорошо все продумали. Откуда будете наблюдать за Шаманом?

Рогов ткнул карандашом в рисунок и ответил:

– Вот из этого дома. Я уже побывал там. Площадка на втором этаже очень удобная. Оттуда видны все подходы к дому. На всякий случай у выходов будут дежурить наши люди. Двое переоденутся под бродяг, спрячутся вот в этом сарае. Еще трое будут находиться вот в этих кустах.

– Видно их не будет?

– Не будет, – сказал Рогов. – Двор очень темный. А вот Шаман, наоборот, будет хорошо заметен. Там перед домом фонарь стоит. Так мы специально прикрутили лампу поярче, чтобы бандита было видно даже с большого расстояния. Это на тот случай, если мы вдруг решим задержать его. Оперативники будут находиться и вот в этом доме напротив. – Рогов показал на соседнее трехэтажное здание. Если что-то пойдет не так, то будем брать его сразу, по моему сигналу.

– А где вы думаете взять драгоценности? Преступник должен поверить, что украшения самые настоящие.

– У нас есть бутафория. Используем ее. Отличить эти вещицы от настоящих может только специалист.

– Убедили. Разумеется, никто не должен знать, что драгоценности не настоящие. Уяснили?

– Так точно, товарищ старший майор!

– Предупреждаю, – строго обронил Овчинников. – Брать Шамана нужно только в крайнем случае, если он вдруг что-то почувствует. Нам нужна вся его банда!

– Разрешите приступить к исполнению?

– Разрешаю, – сказал Овчинников. – Незамедлительно доложить мне, как прошла операция.

– Есть доложить! – бодро ответил Рогов и вышел из кабинета.

Утром на конспиративную квартиру к Рогову пришел Кобзарь. Выглядел он слегка напряженным, хотя виду не подавал. Предстоящее дело его явно будоражило. Майор подробно рассказал ему о плане, разработанном им, указал дом, в котором будет размещаться ювелир. Он подчеркнул, что это место позволяет наблюдать за ювелиром со стороны улицы и арестовать Шамана, если вдруг возникнет такая необходимость.

– Но это в крайнем случае, – добавил майор Рогов. – Только если он что-то почувствует и попытается скрыться. Твоя задача заключается в том, чтобы убедить его ограбить ювелира и заманить всю банду в дом.

Этот район Кобзарь знал хорошо. Здесь проживала Валентина, его подруга, на которой он когда-то хотел жениться. Но судьбе было угодно, чтобы Петр однажды поругался с ней и потерял ее навсегда.

При воспоминании о том чудесном времени, о тех минутах, когда он провожал девушку до дома, в душе его разливалась теплота. Он жалел, что они разошлись, считал, что из них вполне могла бы получиться хорошая пара. Расставание с Валентиной не прошло для него безболезненно. Петра ломало, как это бывает только во время серьезной болезни. Он даже огибал этот район, не появлялся в нем без надобности, чтобы не принести себе еще бо́льших страданий.

Справиться с недугом Кобзарь сумел только через год, когда нашел утешение в объятиях невероятной хохотушки Натальи, пышной, как пасхальная сдоба. Валентина оставила кроткий и яркий след в его судьбе. Точно так же случается с кометой, когда она проходит через холодное пространство Вселенной.

Петр считал, что возвращение в этот двор будет в какой-то степени встречей с его бесшабашной и путаной, но все-таки такой счастливой юностью.

В полдень Кобзарь пришел в знакомый двор, в центре которого стоял частный дом с резными наличниками, окруженный деревянными постройками барачного типа. Перед окнами, как было заведено в округе, был разбит скромный палисадник, в котором росла сирень, крепко ободранная местными ребятишками. Она активно сопротивлялась этому насилию, буйно расцветала каждый год, норовила задушить кирпичную трубу, торчавшую на плоской жестяной крыше.

В соседнем доме на третьем этаже проживала Валентина. Несколько дней назад Петр узнал о том, что она счастливо вышла замуж за командира Красной армии и месяц назад уехала по месту его службы. Сейчас он многое отдал бы за то, чтобы увидеть ее в знакомом окне, пусть даже на мгновение, как несколько лет назад. Но это окно было занавешено темной плотной тканью. Оно как будто и сейчас продолжало нести траур по их утерянным отношениям.

Руки Кобзаря сами потянулись к пачке папирос. Он едва успел прикурить, как его ладонь вдруг слегка дрогнула и сбила слабый огонек спички. Петр глубоко затянулся. Ему хотелось, чтобы дым подавил воспоминания, нахлынувшие на него.

С того времени во дворе ничего не изменилось. Тут было все так же оживленно, по-прежнему много молодежи. На лавочках сидели те же самые старушки, только вот деревья над ними уже изрядно подросли.

Кого здесь не было, так это любимой девушки. К Петру с горечью приходило осознание того непреложного факта, что встретиться с ней ему более не доведется.

Кобзарь отшвырнул недокуренную папиросу и быстрым шагом покинул двор, оставив за спиной воспоминания, совершенно ни к месту нахлынувшие на него.

Около одиннадцати часов вечера Петр Кобзарь вернулся во двор, но уже в компании с Шаманом. От прежнего состояния, которое он испытал днем, остались лишь осколки. Теперь Петр понимал, что его ничего не связывает с былой жизнью. Да и сам двор ночью выглядел совсем по-другому, стал каким-то чуждым. Темнота заполнила пространство, крепко упрятала от Кобзаря все то, что когда-то было ему особенно дорого.

Новоиспеченные подельники подошли к дому. В его окошке ярко горел свет, озарял палисадник, высокий порог и кусок серой земли с поленницей дров. Занавески были распахнуты. Через стекла можно было увидеть всю обстановку комнаты и большой стол, стоявший рядом с окном.

За ним сидел породистый крепкий мужчина с густой шевелюрой, в белой рубахе и с красной бабочкой на шее. Он через лупу рассматривал какие-то вещицы, разложенные на столе. Этот человек выглядел весьма сосредоточенным, всецело углубившимся в свои исследования.

– Ну и франт! – с усмешкой заявил Шаман. – Он так и ходит, что ли, по дому в этой бабочке?

– Ты не забывай, он ювелир. У них собственные взгляды на красоту.

– Ювелиров я, конечно, повидал. Но этот какой-то особенный, больше на артиста смахивает. Он случайно не поет?

– А кто же его знает? Вот зайдем к нему в гости, тогда и спросим.

– Обещаю, он у нас точно запоет. У меня все поют!

– Главное, чтобы он был артист в своем деле, – весело заметил Кобзарь. – Будь иначе, разве стали бы тогда к нему генеральские жены обращаться?

Кобзарь с Шаманом стояли подле палисадника, в глубокой тени клена, разросшегося рядом с домом. С этого места ювелир представал перед ними во всем блеске. Свет лампы, падавший на его лицо, позволял различить буквально каждую пору на упругой холеной коже. Он склонился над столом и долго рассматривал какие-то предметы, лежащие на нем. Затем ювелир поднял один из них, вдруг заблестевший многими искрами, и принялся разглядывать его под светом настольной лампы.

Такое зрелище заворожило Шамана.

Он невольно сглотнул и сказал:

– Посмотрю поближе, что у него там на столе лежит.

– Постой. – Кобзарь попридержал Шамана за руку. – Тебя могут увидеть.

– Не боись, – миролюбиво отозвался Шаман. – Я потихоньку. Думаешь, в первый раз, что ли?

Он аккуратно перелез через плетень, раздвинул густые кусты сирени и подошел вплотную к окну. Следом за ним, стараясь не шуметь, двинулся Кобзарь.

Шаман прильнул к стеклу и принялся рассматривать драгоценности, разложенные на столе. Их было много. Золотые цепочки с камнями лежали отдельной кучкой. Браслеты, украшенные рубинами, сверкали на свету как новогодняя елка. Кулоны в золотых и платиновых оправах составляли им достойную компанию. А перед самим ювелиром лежало золотое колье, украшенное тремя рядами драгоценных камушков.

У Шамана перехватило дыхание. Он потерял счет времени, во все глаза наблюдал за тем, как ювелир перебирал драгоценности, что-то подправлял в них длинной тонкой иглой, рассматривал рисунки под увеличительным стеклом, одобрительно качал головой, что-то тихонько приговаривал.

Работа доставляла ему немалое удовольствие. Скорее всего, это была ее завершающая стадия. Мастеру оставалось только убедиться в качестве украшений, изготовленных им, прежде чем передать их покупателям.

Он отчего-то неодобрительно покачал головой, поморщился и принялся протирать колье небольшим куском замши. Затем ювелир взял брошь, подошел к большому зеркалу, висевшему на противоположной стене, и приложил ее к лацкану пиджака. Некоторое время он критически всматривался в свое изображение, недовольно водил густыми бровями, поворачивался то одним, то другим плечом. Наконец мастер убедился в безукоризненности своего изделия и с довольным видом вернулся на прежнее место.

Никогда прежде Шаман не видел такого огромного количества ювелирных украшений. Это был самый настоящий Клондайк! Он понимал, что набрел на богатую золотую жилу. Ему оставалось только удивляться, почему этого недотепу-ювелира никто не грабанул раньше.

В какой-то момент Шамардов даже потянулся за пистолетом, но тотчас же отказался от этой шальной затеи. Торопиться не следует. Нужно все продумать и учесть. Нахрапом такие вещи в руки не даются. Дело представлялось ему не самым сложным, но это не означало, что не надо было заранее позаботиться о вариантах отхода на случай опасности.

Аккуратно, как люди обращаются только с хрупкой и дорогостоящей вещью, ювелир поднял колье и уложил его в узкую коробочку, выделанную изнутри красным бархатом. Он с минуту смотрел, оценивал, как оно будет выглядеть на красивой материи. Потом губы его слегка дрогнули. Мастер остался доволен и опустил крышечку коробочки. После этого он разложил остальные ювелирные изделия в коробки разных размеров.

Шаман не мог оторвать взгляд от того, что происходило за окном. В глазах его блестел нешуточный азарт, губы растянулись в блаженную улыбку и делали этого матерого уголовника похожим на озорного мальчугана.

Ювелир поднялся, щелкнул застежками саквояжа, точно такого, каким в начале века врачи пользовались для хранения своих инструментов, и уложил все драгоценности в его черное нутро. После этого он открыл шкаф и положил туда саквояж.

Шаман отступил от окна, тотчас окунулся в темень, сделался невидимым, перемахнул через плетень и зашагал со двора.

– Что скажешь? – спросил Кобзарь, догнав его.

– Если мы этого фазана возьмем, то этих брюликов нам с тобой на три жизни хватит!

– Когда берем?

Они вышли на пустынную улицу. Вокруг царила тишина. Ни вскрика, ни тявканья собак, будто бы все повымерло специально, подчеркивая важность момента.

Тут было о чем подумать. Яков Шамардов присел на лавку и закурил. Пальцы его слегка подрагивали, он был взволнован. Удача просто перла ему в руки, и пренебрегать ею не следовало. Фарт – штука капризная, может отвернуться и в другой раз уже не придет.

Единственное, что смущало Шамана, так это доступность ювелира и легкость исполнения такого дела. Пришел, забрал брюлики и был таков безо всякого шума. Такая простота была явно несоизмерима с тем, что он должен был получить в случае успеха.

Шаману не однажды приходилось совершать похожие ограбления. При этом он проливал немало крови, а в итоге зачастую получал безделицу, которую за бесценок сдавал скупщикам. А тут само прет в руки такое добро, что даже зажмуриться хочется. Вещи все достойные, многие из них вполне могли бы украсить какой угодно музей.

Неожиданно Шаман широко улыбнулся, дружески хлопнул Кобзаря по плечу и спросил:

– Где же ты раньше-то был, такой фартовый? Мы бы с тобой на пару такое замутили!

– Успеем еще. Все в наших руках. Так когда мы идем на дело?

– С хорошим делом тянуть не стоит. Перехватят! Пойдем завтра. В два часа ночи встретимся прямо здесь. Ломик у тебя найдется подходящий, чтобы дверь отжать в случае чего, если с отмычками не получится?

– Фомка подойдет? – весело спросил Петр, невольно заражаясь настроением Шамана.

– В самый раз будет. А я возьму отмычки и все, что полагается. Запомни еще вот что. – Он строго посмотрел на Кобзаря. – Слушать меня беспрекословно! Что делать, я знаю сам и чужого вмешательства не потерплю.

– Ты начальник, – с улыбкой сказал Кобзарь.

– Кроме нас будут еще двое. Для верности. Они подсобят, если там сыновья этого ювелира объявятся.

– А с ним самим ты что собираешься делать? Замочить, что ли?

Шаман отшвырнул далеко в сторону изжеванный мундштук папиросы и ответил:

– Попробуем, конечно, без крови обойтись. Мокруха мне самому не в радость. Но если пойдет что-нибудь не так… Сам, понимаешь, к фараонам мне попадать нельзя. Они меня к вышке приговорят. Есть у меня и еще одно правило.

– Какое же?

– Половина всего моя! Остальное разделите на троих. – Рука Шамана опустилась в правый карман пиджака.

Петр Кобзарь хотел было возразить, но глянул на жестковатое лицо уголовника и осекся. Теперь он ему был без надобности. Шаман мог справиться с делом и без него.

Петр сглотнул. Он не знал, что этот урка собирается вытащить из кармана. Возможно, это будет зависеть от его решения. Кобзарь медлил с ответом. Шаман должен был понять, что ответ дается ему не без труда. С большими деньгами никто просто так не расстается.

– Договорились, – наконец-то проговорил Петр.

– Вот и ладушки, – весело откликнулся Шаман, вытаскивая из кармана серебряный портсигар. – Давай курнем еще по одной и разбежимся. Дел нам предстоит немало. Нужно успеть управиться с ними.

Убедить хозяев квартиры, из которой оперативники собирались вести наблюдение за Кобзарем и Шаманом, на короткое время покинуть ее, было не особенно сложно. Милицейская форма образумит кого угодно. А если пообещать людям соответствующее вознаграждение, то они уходят из своих жилищ не просто так, а с благодарностью. Так что этот вопрос был улажен в считаные минуты.

Через окна соседнего здания двор был виден как на ладони. С четырех сторон, закрывая все возможные пути отступления, затаились оперативники. Двое из них устроились в глубине двора на лавочке. Трое затаились в подъезде и наблюдали за домом с площадки второго этажа. Еще две пары сотрудников уголовного розыска стояли в некотором отдалении от двора и контролировали выходы с него. Это была ловушка, из которой Шаману выбраться никак не удастся.

В освещенном окне комнаты появился Никанор Окулов, которому предстояло сейчас сыграть роль ювелира. Выражение его лица рассмотреть было невозможно. Была видна только внушительная фигура, привлекающая к себе внимание.

Майор Рогов вооружился оптикой, посмотрел на своего старинного приятеля и едва не чертыхнулся. Никанор Яковлевич был одет так, как если бы участвовал в спектакле: в безукоризненно белую рубашку и серый полосатый жилет. На его шее вызывающе алела красная бабочка.

– Пижон! – пробурчал Рогов себе под нос. – Ну никак он не может без всех этих вывертов. Еще не хватало, чтобы этот артист запел какую-нибудь серенаду!

Никанор Яковлевич будто бы услышал эти слова друга детства, устроился за столом, на котором были разложены драгоценности, и принялся разглядывать их поочередно через увеличительное стекло. Буквально за минуту он перевоплотился в ювелира, всецело захваченного своим ремеслом и знающего цену бриллиантовому блеску.

В действительности все изделия были ненастоящие. Этот реквизит Никанор Яковлевич взял под свою ответственность в театре на время операции. Актеры надевали фальшивые украшения, когда играли монархов, членов августейших фамилий и прочих вельмож былых времен. Каждое из них было изготовлено настолько искусно, что не отличалось от настоящих, особенно издали. О том, что это был театральный реквизит, не знал никто, что добавляло оперативной группе ответственности. Майор Рогов лишь усилил напряжение сотрудников уголовного розыска, когда заявил, что все драгоценности взял из музея под расписку.

Основания для такого заявления были существенные. Рогов опасался утечки информации. В последние недели в отделе наблюдались весьма странные вещи, требующие внутреннего расследования.

Неделю назад оперативники должны были задержать в одном из притонов банду Котова, промышлявшую грабежами. Но уголовники почему-то там не появились, хотя от информаторов было известно, что обещали быть в полном сборе.

Три дня назад к скупщику краденого добра собирался зайти за деньгами квартирный вор Руслан Мавлютов с погонялом Малюта. Однако он там так и не появился, поэтому взять его не удалось. Случились еще некоторые странные вещи, относившиеся к разряду чудесных совпадений.

Именно поэтому операция по задержанию Шамана готовилась в строжайшей тайне. Для участия в ней подбирались самые проверенные люди. Бо́льшая часть таковых была вызвана из Подмосковья, и никто из них до самого последнего момента не знал, куда именно они направляются. И все-таки у майора Рогова не было полной уверенности в том, что предателя удалось изолировать.

Майор Рогов посмотрел на капитана Ермилова, тоже прильнувшего к окну и с интересом наблюдавшего за приближением к дому Кобзаря и Шамана. А ведь в какой-то момент подозрение пало и на него. Рогову пришлось отправить капитана во Владимир. Только потом, когда утечка повторилась, Ермилов был призван обратно.

Теперь майор Рогов понимал, что подозревать такого человека в измене было большим грехом. В уголовном розыске Ермилов служил давно, после окончания школы милиции. Такого опытного оперативника еще поискать! На его личном счету десятки задержаний уголовников самого разного рода. Человек отчаянный, рисковый, умеющий нестандартно мыслить, принимать неожиданные и верные решения. Он входил в число лучших.

С другой стороны от Рогова стоял Глеб Серебряков. Он приложил руки к стеклу и внимательно всматривался в черноту двора. Тоже опытный оперативник. Упрекнуть его не в чем. Дело свое любит, разбирается в нем великолепно. Мелочей для этого педанта не существует. Он старается вникать во все, что так или иначе имеет отношение к делу. Очень наблюдателен, умен, энергичен. Его ожидает неплохое будущее, если этот парень и дальше будет работать столь же усердно.

Некоторое время Кобзарь с Шаманом стояли подле плетня, всматривались в светящиеся окна. Вот Шаман проворно перепрыгнул через плетень и приник к стеклам избы.

– Что он там делает? – недоуменно спросил Ермилов.

– Хочет лучше рассмотреть ювелирку, – сказал Серебряков. – Александр Федорович, а ведь этого добра там не на одну тысячу рубликов будет. Не рискованно ли вот так без присмотра его оставлять? А вдруг что-то пропадет?

– По-другому поступить никак нельзя было, – серьезно отвечал майор Рогов. – Шаман должен увидеть товар во всей красе. Нам надо, чтобы он дерзнул пойти со своими бандитами на ограбление.

В какой-то момент у Александра Рогова возникло непреодолимое желание арестовать Шамана прямо сейчас. Достаточно махнуть рукой, и оперативники, затаившиеся во дворе, мигом возьмут его в кольцо. Но в этом случае не будет обезврежена вся банда. Эти уголовники просто съедут из Москвы. В этом случае их задержание затянется на долгие годы.

Яков Шамардов понаблюдал за ювелиром, снова перемахнул через плетень и уверенно зашагал со двора.

Рогов дождался, когда Кобзарь с Шаманом уйдут, повернулся к Серебрякову и проговорил:

– Снимай оцепление. Они сюда уже не вернутся. Домой не расходимся, будем ночевать в отделе. Так надо! Ты остаешься за старшего, а мне еще по делам съездить нужно.

– Есть, товарищ майор! – с готовностью откликнулся Серебряков.

Чувство усталости накатило на Рогова в тот самый момент, когда он опустился в кресло машины. Мягкая кожа ласково приняла тело, позволила расслабиться и забыться.

Только майор сомкнул глаза, как водитель, белобрысый худощавый парень, аккуратно подтолкнул его под локоток и сказал:

– Приехали, товарищ Рогов.

Александр Федорович не без труда разлепил отяжелевшие веки. Сон отпускал его с трудом, крепко оплел руки и ноги, не позволял подняться. Поддаваться слабости не следовало.

– Быстро приехали. Я даже не заметил.

– Мы здесь уже минут пятнадцать стоим, товарищ майор. Я думал, что вы сами проснетесь.

– Вот как? – удивился Рогов. – Значит, я спал?

– Так вы еще и прихрапывали, товарищ Рогов. – Водитель улыбнулся.

– Скажешь тоже, – недовольно пробурчал майор. – Может, ты заявишь, что я во сне еще и матерился?

– Никак нет, товарищ Рогов!

– Вот так-то оно лучше, – пробасил тот, выбираясь из машины. – И смотри у меня, до города без приключений доберись. Лично проверю!

Рогов вышел из машины, хлопнул дверцей и зашагал в сторону подъезда, подле которого стоял фонарный столб с тусклой лампой. Дорогу он особенно не освещал, но роль маяка исполнял исправно.

Александр Федорович открыл хлипкую дощатую дверь и вошел в подъезд. Он сделал два шага по лестнице с деревянными перилами и вдруг ощутил, что он здесь не один. Какой-то человек буравил ему спину пристальным взглядом.

Остатки сна разом улетучились, боевые рефлексы встрепенулись, разум, почувствовавший опасность, прояснился. Майор приостановился на ступени и потянулся к кобуре. Нервы его были напряжены до предела, слух обострился. Александр Федорович готов был при малейшем шорохе всадить пулю в источник опасности. Он знал, что темнота не будет ему помехой.

– Товарищ Рогов, это я, Петр, – негромко произнес Кобзарь с верхнего этажа.

Рогов поднял голову и увидел темный силуэт, явственно различимый на фоне распахнутого окна.

Он опустил пистолет, неодобрительно покачал головой и сказал:

– Ты ведь и сам знаешь, что я тебя чуть не пристрелил.

– Догадываюсь.

– Мы же договаривались встретиться немного позже.

– Утром у меня не получится, поэтому пришел сейчас.

– Что у тебя?

– Шаман решил ограбить ювелира следующей ночью.

– Тебя никто не видел?

– Нет.

– Хорошо. Давай пройдем в квартиру. Там расскажешь все поподробнее.

Майор Рогов вытащил из кармана ключ, открыл дверь и пропустил вперед Петра Кобзаря.

До самого обеда Александр Рогов пробыл в управлении. Сначала он в деталях доложил начальнику уголовного розыска о событиях прошедшей ночи и получил разрешение на продолжение операции, потом собрал в своем небольшом кабинете тех оперативников, которые должны были участвовать в задержании банды.

В общей сложности набралось двенадцать человек. Сидели они плотненько, позанимали все стулья, облепили диван. Те, кому места все-таки не хватило, стояли вдоль стен. Все в ожидании смотрели на Рогова, взявшего затяжную паузу.

Общий деловой настрой сотрудников ему нравился. Они поглядывали на него серьезно, знали, что приглашены для чего-то особо важного.

– Сегодня ночью будем брать банду Шамана, – наконец-то заговорил майор Рогов. – Не подумайте, что я вам не доверяю. – Его взгляд прошелся по всем людям, присутствующим здесь. – Но здание покидать запрещается. Если кому-то потребуется ненадолго отлучиться, то обращайтесь ко мне. Какие имеются вопросы?

Сотрудники уголовного розыска молчали, осознавая важность этого момента. Каждому из них на задержание приходилось выезжать не однажды, вот только ни разу не было приказа, запрещающего им покидать здание.

– С начальником управления я уже договорился, – продолжал Рогов. – Займитесь текущими делами. Их у нас тоже много. Допросы. Отчеты. Чтобы потом не писать их в авральном режиме. – Майор посмотрел на старшего уполномоченного Серебрякова. – Твоя группа, Глеб, будет находиться в доме, где расположится ювелир. Банда должна быть арестована мгновенно, как только перешагнет порог двери. Ломайте сопротивление, не миндальничайте. Сбили на пол, тотчас надели наручники! Группа Полуянова останется снаружи. Будете подстраховывать Серебрякова на тот самый случай, если кто-то из бандитов попытается бежать. Никакого героизма проявлять не нужно. Помните, перед вами самые настоящие звери, которые не остановятся ни перед чем. На их совести ой как немало загубленных жизней. К каждому из них применима высшая мера социальной защиты. Так что к преступникам никакого снисхождения, стреляйте сразу на поражение. Вопросы?

– Когда мы выдвигаемся? – спросил Николай Трубачев.

– На место мы выйдем часа через три, когда стемнеет. Так что у вас будет время осмотреться там и как следует все обсудить. Руководители группы проведут с вами дополнительный инструктаж. А теперь за дело!

Окулова майор Рогов застал в театре. Его громкий голос, раздававшийся из гримерки, достигал самых отдаленных уголков длинного коридора и отзывался устойчивым эхом. Этот великий артист неизменно играл какую-то роль даже за пределами сцены. Всякого своего собеседника он воспринимал прежде всего в качестве благодарного зрителя.

Перед кем же Никанор выступал в этот раз?

Майор слегка приоткрыл дверь и увидел Окулова и девушку, совсем молоденькую, лет двадцати двух. Они сидели на кожаном диване. Барышня не сводила глаз с возбужденного и раскрасневшегося Никанора. Она энергично и глубоко вздыхала, сопереживая ему.

– Вы не представляете, как это опасно! Бандиты, воровская малина, уркаганы! Но на какие только риски не пойдешь по просьбе нашей доблестной милиции, чтобы помочь трудовому народу. – Окулов все более повышал тон, взял девушку за руку, закатил глаза и вещал громкоговорителем. – Самый главный из них так и сказал: «Никанор Яковлевич, если вы не поможете, то предстоящая операция будет провалена! Только на вас одного вся надежда!» Вот я и вошел в это самое логово…

Майор Рогов стукнул в дверь, вошел в гримерную и спросил:

– Разрешите? – по-хозяйски вошел.

– Милочка! – Артист понизил голос, напустив в него таинственности. – Это человек оттуда. Он и есть у них самый главный. Мы с ним сейчас немного поговорим о предстоящем деле, а потом вы ко мне приходите. Я вам все обстоятельно расскажу. Только ради бога никому ни слова, умоляю вас! Не подводите меня, это государственная тайна!

– Никанор Яковлевич, я вас прекрасно понимаю. Ведь это так опасно! Вы очень мужественный человек. Берегите себя. Что же будет делать театр, если с вами что-то случится? – проговорила девушка, поднялась с дивана, глянула на угрюмого майора и быстрым шагом устремилась из гримерной.

Дождавшись, когда она выйдет, майор Рогов с заметным неодобрением спросил:

– Что ты ей там наплел? – Он уже стал жалеть, что привлек актера к секретной операции. – Проболтался, что ли?

– Как же можно? – вполне серьезно возмутился Окулов. – Неужели ты думаешь, что я не вижу разницы между простой операцией и секретной? Государственная тайна! Она не услышала от меня ни единого слова правды. Но я артист, мне важна игра! Это импровизация. Если бы ты только знал, как эти молоденькие, совершенно очаровательные девушки любят рассказы опытных актеров.

– А что же ты тогда ей втирал? – с усмешкой полюбопытствовал Рогов.

– Хотел подивить, увлечь. Знаешь ли, это чертовски здорово, когда красивая девушка смотрит на тебя вот такими здоровущими восхищенными глазами. Ну что тут поделаешь? Я артист! Меня не перевоспитать! Давай лучше поговорим о наших делах. Как тебе мое выступление в образе ювелира? Знаешь, на меня нашел кураж, в тот вечер я просто блистал! – продолжал басить Окулов. – Признаюсь, я даже жалел, что было так мало зрителей.

– Вот по поводу зрителей ты не прав. Сыграл ты хорошо, вот только хлопать в ладоши нам было никак нельзя. А еще у меня есть вот какой вопрос. Зачем ты нацепил эту чертову красную бабочку? Неужели думаешь, что ювелиры сидят дома в таком вот виде?

– Совсем нет, – несколько смущенно произнес Окулов. – Но вряд ли ювелиры ходят по дому в рваных трусах и стоптанных башмаках. Я должен был подчеркнуть свою индивидуальность. Профессия ювелира накладывает на человека определенный отпечаток. Представители этой профессии – люди особенные, не похожие на других. Если это не так, тогда я ничего не смыслю в искусстве, – отвечал Никанор напыщенно. – А потом у меня была премьера. Как же в этом случае без красной бабочки? Я всегда надеваю ее на премьере! Если хочешь, это мой талисман.

– Послушай, Никанор, тут не искусство, – твердо произнес Рогов. – Аплодисментов ты ни от кого не дождешься, а вот пулю в грудь – так это запросто!

– Ты меня не испугаешь! Окулов играл и злодеев, и героев, а уж ювелиров…

– Дело очень серьезное, Никанор. Это не твои театральные жулики с бутафорскими пистолетами, а самые настоящие убийцы и грабители!

– Человек, который когда-то сыграл самого Цезаря, бояться не может! Особенно каких-то там прощелыг!

– Вижу, что ты серьезно настроен. Тогда слушай меня. Сегодня вечером тебе нужно быть там.

– Мы будем брать бандитов? – по-деловому поинтересовался артист.

– Брать будем мы, а ты – сидеть на своем стуле и делать вид, что разглядываешь побрякушки, – ответил Рогов.

– В таком случае я могу рассчитывать на пистолет?

– Нет. Еще прострелишь себе какой-нибудь важный орган, и тогда на тебя не взглянет ни одна барышня. Рядом с тобой будут находиться наши оперативники. Слушай их во всем. Вечером пройдешься у окон, чтобы бандиты тебя видели снаружи, а потом спрячься в самой дальней комнате и будешь сидеть там как мышь, пока мы тебя не позовем.

– Но я же должен буду открыть дверь, – недоуменно протянул Окулов. – Как-то ответить на вопросы этих уголовников.

– Ты хочешь получить ломом по голове? – осведомился Рогов.

– Ну…

– Будет кому открыть дверь, не переживай. Вечером за тобой заедут и подвезут прямо к дому, так что будь готов. Еще вот что. Не забудь нацепить свою красную бабочку. Она приносит нам удачу, – проговорил Рогов.

На Земскую улицу оперативники подъехали в половине одиннадцатого. Они осмотрели окрестности, заняли позиции у выходов, расположились в квартирах пятиэтажки, стоящей рядом с домом, отведенным для фальшивого ювелира. Группа захвата Серебрякова разместилась непосредственно в нем.

Актер Никанор Окулов принял для вдохновения стопку коньяка и лицедействовал. Он протирал браслеты и кольца мягкой тряпицей, тщательно изучал сверкающие грани под лупой. Для большей убедительности половину его стола занимали различные ювелирные инструменты. Среди них были весы, различные пинцеты, крохотные гирьки, два тигеля для плавления драгоценного металла, бензиновая горелка с различными насадками.

Вряд ли Никанор Окулов подозревал о значении доброй половины тех инструментов, которые лежали перед ним. Однако он без всякого сомнения взял из коробочки надфиль и, глядя в бинокуляр, сделал вид, что спиливает какой-то заусенец. Артист изобразил, что вполне удовлетворен проделанной работой, кивнул и принялся замерять штангенциркулем камень на броши. Потом он перевернул ее и сделал вид, будто штихелем для ручной гравировки наносит на полированную поверхность какую-то надпись.

Кто знает, возможно, в нем умер великолепный мастер этого дела. Не зная точного названия инструмента, не особенно представляя, для чего он предназначен, Никанор действовал так, как будто имел тридцатилетний опыт ювелирной работы. Глядя на него со стороны, никто даже не заподозрил бы, что все эти шаберы и гладилки он держит в руках впервые в жизни. На людей, которые наблюдали за ним с улицы, его лицедейство должно было произвести должное впечатление.

Майор Рогов собрал оперативников в комнате с темными занавесками на окнах. Эти серьезные люди в неброской одежде чем-то неуловимо походили друг на друга. Все они в ожидании смотрели на майора. Для многих из них до сих пор оставалось непонятным, почему их вызвали из пригородов для проведения этой операции. Ведь в МУРе и своих классных специалистов предостаточно. Но приказы не обсуждаются. Оперативники прибыли в Москву в установленный срок, разместились на конспиративных квартирах и к назначенному часу, воспользовавшись густыми сумерками, подтянулись на Земскую улицу. Там им и предстояло произвести захват бандитов.

– Примерно через два часа в дом попытается проникнуть банда грабителей и убийц, – проговорил майор Рогов твердым, уверенным голосом. – Как именно они это сделают – пройдут через двор к двери или выдавят окно, – я не знаю. Поэтому нужно быть готовым к любым неожиданностям. Не будет лишним повторить, что мы захватываем очень опасных преступников, которые не остановятся ни перед какими жертвами. Им просто нечего терять. Действовать нужно жестко и предельно решительно. Уложить их мордой в пол и связать!

В глазах сотрудников уголовного розыска читалось полное понимание, уверенность в своих силах. Каждый из них не однажды выходил на задержание.

Рогов посмотрел на крепкого тридцатилетнего лейтенанта со светлыми короткими волосами и проговорил:

– Ты, Головин, встанешь за дверью. Как только бандиты войдут, захлопнешь ее и разоружишь последнего из них. Справишься?

– Справлюсь, товарищ майор, – отвечал лейтенант. – Не впервой!

Александр Федорович ткнул пальцем на оперативников из Владимира, стоявших в углу комнаты.

– Вы втроем спрячетесь в чулане, дверь оставите открытой и станете следить за входом. В темноте вас заметно не будет, зато вы увидите всех. Как только Головин приступит к задержанию, вы разоружаете остальных бандитов. Действовать решительно и жестко, безжалостно ломать всякое сопротивление! Всем остальным рассредоточиться по комнатам и сидеть там тихо, как мыши! Ваша задача – вовремя подоспеть на помощь своим товарищам. – Майор Рогов остановил взгляд на рыжеватом долговязом парне из Подольска и продолжил: – Группе лейтенанта Седых оставаться на улице и закрыть бандитам все пути отступления. Ни один из них не должен уйти! Вопросы есть? Вопросов нет! Тогда еще раз проверяем оружие и расходимся по местам!

Ночь выдалась темной. Облака висели низко, наваливались всем своим громадьем на верхушки крон. На небе ни звездочки. Луна, еще вчера полная и ясная, вдруг куда-то запропастилась. На том месте, где она обычно висела, зияла черная беспросветная пустота.

Земля и небо перемешались, слились в нечто единое. Чернота хищно поглощала все, что находилось вдалеке и поблизости.

– Поторапливайтесь, – сказал Шаман чуть отставшим приятелям.

Когда они вышли на дорогу, стало как-то повеселее. Здесь горели фонари, вытянувшиеся в длинную тусклую ленту. Однако дома были черны, светились только некоторые окна. Город спал, но злодейство было рядом, затаилось в соседнем переулке. Неожиданно поблизости прозвучал громкий девичий смех, а потом эта особа, видимо, устыдилась своей бесшабашности и резко умолкла.

Кобзарь и бандиты свернули во двор, в котором находился дом ювелира. Шаман остановился и долго всматривался в черную глубину. Тихо. Спокойно. Даже ветка не дрогнет. Нечасто встречается такая заповедная ночь.

Шамардов вытащил из кармана пачку папирос, затем нервно вогнал ее обратно. Не самая подходящая минута, чтобы травиться дымком. Осторожность не помешает. Не исключено, что из черноты двора за ними кто-то пристально наблюдал прямо сейчас.

– Фомка с собой? – спросил Шаман Кобзаря, стоявшего рядом с ним.

– Обижаешь, Яша, – произнес в ответ Петр, распахивая полы плаща. – Вот она. Я для такого случая даже оделся соответствующим образом, чтобы не было видно.

– Сделаем вот что. С отмычками возиться не будем. Услышат! Быстро отожмем дверь ломиком и войдем в дом. Я тут днем немного прошелся, посмотрел, что и как. Дверь хлипкая, откроется сразу.

– А что дальше? – спросил Кобзарь.

– Успокаиваем домочадцев, трясем этого старика, забираем наличку с ювелиркой и уходим. На все про все у нас будет минут десять-пятнадцать. Потом на хате раздербаним добро. Не дрейфь, Козырь, обидно не будет!

– С ювелиром двое мужиков, – заявил Кобзарь. – А если что-то пойдет не так?

– Не кипешуй, – почти ласково обронил Шаман. – Все будет в ажуре. Возьмем добро безо всякого шухера и так же тихо отчалим.

Свет в доме горел только в одном окне. За ним через полупрозрачную занавеску угадывалась фигура ювелира, склоненная над столом. Проходя мимо, Шаман приостановился, всмотрелся в эту тень и зашагал быстрее.

За ним шел Калаш, его правая рука. Это был худой, нескладный парень, состоящий из одних углов. Его острые коленки буквально распирали узкие штаны.

Третьим шагал Авдей. Он, наоборот, был полноват, свой упругий живот нес торжественно и важно, вышагивал как гренадер на полковом смотре.

Замыкал шествие Кобзарь.

Они подошли к высокому деревянному крыльцу, над которым нависал козырек, обитый жестью. Из глубины дома сюда не доносилось ни звука.

– Дай фомку. – Шаман протянул руку, получил ломик и продолжил: – Как только я открою дверь, ты, Авдей, сразу врываешься и крушишь всех подряд, кто попадется под руку.

– Не в первый раз, – с некоторой обидой в голосе протянул громила. – Сделаю в лучшем виде.

– Потом заходите вы. – Шаман посмотрел на Калаша и Кобзаря. – Трясем этого ювелира, забираем цацки и мажем подошвы скипидаром.

Шаман ухватил ломик поудобнее, просунул его заостренный конец в щель напротив замка и с силой надавил на другой. Дверь не поддавалась, лишь изрыгнула из себя непродолжительный тонкий скрип, какой бывает, когда наступаешь на ссохшуюся половицу.

Шаман навалился на ломик всем телом и ощутил нешуточное сопротивление древесины, желавшей стоять до последнего. Но бандит добился своего. Металлический язычок замка с громким щелчком выскочил из пазов. Дверь распахнулась.

Наступила полночь. В душе Рогова гнездилась гнетущая тревога. А вдруг он что-то не рассчитал? А если Шаман почувствовал опасность и избавился от Кобзаря? Такой матерый зверь свидетелей не оставляет. А что будет, если информация о предстоящей операции просочилась из управления и Шаман уже покинул Москву?

Причин для беспокойства было немало. Оперативники опасались навлечь на себя гнев начальства, оставались на своих местах и с нетерпением дожидались начала операции. Окулов неустанно изображал ювелира, занятого любимой работой, и что-то тихонько напевал себе под нос.

Майору следовало проверить, как обстоят дела на улице. Так ли хорошо запрятались его люди, как им было велено? Шамана может спугнуть любая случайность, а оплошности Рогову никто не простит.

– Остаешься за старшего, – сказал он Серебрякову.

– Товарищ майор, мне бы отлучиться на полчасика. Тут рядом мой дядя проживает. Нужно…

– Никаких отлучек! – прорычал Рогов и строго посмотрел на Серебрякова. – Все должны находиться на своих местах. С тебя первого спрошу!

– Есть! Не будет никаких отлучек! – энергично ответил Серебряков.

Майор Рогов спустился по высокому крыльцу в ночь. Доски, устилавшие крыльцо, активно нарушали тишину, на все лады поскрипывали под тяжелыми майорскими каблуками. Он обогнул палисадник и направился к дощатому сараю, притулившемуся к высокому забору, который буквально сливался во мраке с деревьями, стоявшими рядом. Дверь сарая была приоткрыта. Его нутро выглядело таким же мрачным и черным, как навалившееся на землю небо. Однако через эту самую дверь хорошо был виден вход в дом, что позволяло оперативникам всецело контролировать ситуацию.

Рогов скорее почувствовал, чем распознал в темноте фигуры людей и негромко произнес прямо в черный распахнувший зев сарая:

– Как у вас?

Где-то у самой дальней стенки сгустившаяся чернота как-то колыхнулась. В ней обозначились едва заметные очертания старшего лейтенанта Полуянова.

– Все в порядке, товарищ майор, – ответил он.

– Будьте начеку! – сказал Рогов не потому, что не доверял.

Так было положено. Пусть люди не расслабляются и знают, что враг им противостоит серьезный. Рассчитывать на его оплошность – дело неблагодарное.

– Никуда они от нас не денутся. Мы настроены серьезно.

Полуянов, стоявший в глубине сарая, оставался почти невидимым. Лицо его представляло собой одно сплошное темное пятно без признаков индивидуальности, но голос звучал с осознанием всей серьезности момента. На этого парня можно было положиться.

Майор Рогов хотел что-то добавить к сказанному, как-то приободрить подчиненных, но раздумал. Он понимал, что любые его слова сейчас прозвучат поучительно, с некоторыми нотками недоверия, а этого старший лейтенант Полуянов не заслуживал. Требовательный к окружающим, с себя он спрашивал еще строже. Этот парень в лепешку расшибется, но поставленную задачу выполнит.

Майор не сказал более ни слова, зашагал в противоположную сторону, к небольшой деревянной будке, в которой дворник держал свой нехитрый инвентарь. В ней находились еще трое оперативников. Дверь, смотревшая прямо на дом, оставалась слегка приоткрытой.

Рогов остановился у проема и спросил:

– Никто не подходил?

– Никак нет, товарищ майор, – услышал он голос младшего лейтенанта Трубачева.

– Будьте повнимательнее. Наши клиенты скоро должны подойти, – произнес Рогов и, не дожидаясь ответа, заторопился в дом.

Волнение его помалу улетучилось. На смену ему пришло напряжение, желание действовать. Весьма знакомое чувство по прошлым делам.

Майор поднялся на крыльцо. Доски, ждавшие его появления, пропели нечто похожее на мелодию из «Проводов масленицы» Римского-Корсакова. Дверь скрипнула заключительным аккордом и впустила его внутрь.

Курить ему хотелось невероятно. Но на время операции это удовольствие было под строжайшим запретом. Одна случайная искра могла спалить все дело. Да и расхолаживаться никоим образом не следовало. Требовалась полнейшая концентрация.

Майор стоял у окна, посматривал на улицу, ожидал появления Шамана и его свиты. Что-то этот уголовник припозднился, уж не раздумал ли? От вынужденного бездействия Рогов изучал двор. Теперь каждый бугорок представлялся ему едва ли не родным. Он пересчитал даже все планки на штакетнике, а Шаман появляться не спешил.

Наконец-то Рогов услышал за окном похрустывание гравия под чьей-то размеренной поступью. Он слегка отодвинул занавеску и даже не удивился, когда узрел, что к дому подходят четверо мужчин. В последнем из них по слегка ссутулившейся долговязой фигуре майор узнал Кобзаря.

Он вышел из комнаты и сказал:

– Подходят. Берем, когда они войдут в дом. Всем по местам! – Майор замолчал, вытащил из кобуры пистолет, застыл за косяком и принялся наблюдать за входной дверью.

Послышалось нерешительное топтание на пороге. Затем как-то вдруг все стихло и переросло в затяжную паузу. Неужели бандиты почувствовали опасность и ушли?

Но уже в следующую секунду Александр Федорович услышал, как между косяком и дверью кто-то из дорогих гостей просовывает лом. Раздался негромкий характерный треск расщепленной доски. Дверь будто бы перепугалась насилия, запросила пощады, тихонько заскрипела, затем с громким шумом открылась настежь.

В коридор стремительно ворвались трое мужчин. Раздался сильный удар. Кто-то мешком упал на пол.

Рогов, напрягая легкие, закричал:

– Всем стоять! Милиция! Будем стрелять!

В ответ раздались грубые ругательства и проклятия.

Чей-то сдавленный голос кое-как сумел выдавить:

– Фараоны!

Свет вспыхнул неожиданно и очень ярко. Рогов увидел Шамана, лежащего на полу. На него взгромоздился стокилограммовый Головин, уперся коленом ему в шею и заломил руки за спину. Действовал он проворно и быстро, не обращая никакого внимания на трещавшие суставы. Звонко щелкнули наручники.

– Теперь он никуда не денется!

– Фараоны! Твари! – орал Калаш, пытаясь вырваться.

Но один из оперативников уселся на его ноги и крепко удерживал тело. Другой перехватил руками шею и лишил бандита возможности даже пошевелиться. Третий, пренебрегая его стонами, крепко завязывал ему руки за спиной.

Более других доставалось Авдею, попытавшемуся выбежать из дома, как только включился свет. Ему не повезло. Он натолкнулся на Кобзаря, шедшего позади, который без особых раздумий крепко приложился рукоятью пистолета прямо ему по лбу. Связанный уголовник лежал на спине и никак не мог прийти в себя.

– Крепко ты его, – посетовал Головин. – Не помер бы.

– А хоть и помрет, не велика потеря, – высказался майор Рогов.

Бандит негромко застонал и открыл глаза.

– Эти твари живучие, – заметил Трубачев.

– Поглядим. Мы это можем исправить. Давайте, ребята, поднимайте его. Всех в ту комнату. Нам нужно обыск провести. Найдите понятых.

Оперативники подхватили бандитов под руки, приволокли в соседнюю комнату и рассадили по углам.

– Вот мы и встретились, гражданин Шамардов, – сказал Рогов и посмотрел на ухмыляющегося Шамана. – Долго мне пришлось за тобой бегать.

– Перехитрил ты меня, начальник, – заявил Шаман, сплюнул на пол кровь с разбитой губы и злобно оскалился. – Твоя взяла. – Он посмотрел на Кобзаря, стоявшего в дверях, и процедил: – Значит, ты стукачок ментовский. Как же я тебя, мусора поганого, сразу не раскусил, – посетовал он. – У меня ведь на вас особый нюх. Если бы знал, так ты у меня и дня не протянул бы. Еще поквитаемся, гадом буду!

Майор Рогов пододвинул к себе стул, в упор посмотрел на арестанта и проговорил:

– Шаман, ты зубами-то не щелкай. А то я тебе последние вырву. Давай-ка рассказывай, что ты здесь собирался делать?

– За папиросами сюда пришел. Курить захотелось, – с усмешкой ответил Шаман.

– Товарищ майор, разрешите мне. Он со мной посговорчивее будет, – вмешался Головин.

– Не кипятись, – одернул его Рогов. – Он сам все расскажет, если не хочет, чтобы его к стенке поставили.

– Ты мне, начальник, не втюхивай туфту! Знаю свои расклады. Деревянный макинтош меня ждет. А ты мне тут рамсы красивые расписываешь.

– Нам и так все известно, Шаман.

– А если известно, тогда чего ты соловьем поешь?

Громко топая массивными каблуками по деревянному полу, в комнату вошел Окулов.

– Ну-ка, потеснитесь, – заявил он и протиснулся между оперативниками, сгрудившимися у входа в комнату.

Этот огромный, очень высокий человек с неподдельным интересом рассматривал бандитов, сидящих на стульях.

– Вот, значит, вы какие. А знаете, я вас именно такими и представлял. Надо же, какие типажи! Дивная фактура!

– Этот шут и есть ваш ювелир? – осведомился Шаман.

– Позвольте представиться, заслуженный в полном смысле этого слова артист Московского художественного театра Никанор Окулов, он же ювелир.

– По полной развели! – посетовал Шаман. – Как каких-то фраеров. Сказал бы мне кто, что я так лоханусь, так в жизни не поверил бы! А я ведь и в самом деле этого клоуна за ювелира принял.

– Значит, говорить не будем? – осведомился майор Рогов.

– Начальник, мне это без надобности, – равнодушно отвечал Шаман. – У меня билет в один конец.

– Ты можешь попробовать. У тебя есть шанс.

– Теперь он мне без надобности. Я хорошо пожил, начальник, так, что тебе и не снилось. И жратва у меня на столе была, и баб хватало. Никогда себе ни в чем не отказывал. Мне и желать-то больше нечего.

– Обыскали вы их? – спросил майор кого-то из подчиненных.

– Так точно! У каждого по револьверу было, – ответил тот.

– Соберите все эти брюлики, чтобы ни один камушек не потерялся, – строго наказал Рогов. – Я за них головой поручился.

– А не боишься без головы остаться? – неожиданно спросил Шаман.

– Ювелирные изделия на месте? – Майор Рогов повернулся к Никанору Окулову, продолжавшему топтаться в комнате.

На породистом полноватом лице застыла блаженная улыбка.

– А разве может быть иначе? Все на столе, как и полагается. Я получил огромное удовольствие, разглядывая все эти сокровища. Прямо как в Алмазный фонд попал!

– Полуянов, забери драгоценности.

– Есть! – энергично ответил старший лейтенант.

– А вы знаете, я и в самом деле на какое-то время почувствовал себя настоящим ювелиром, – продолжал Окулов, пребывающий в приподнятом настроении. – Особенно мне понравилось колье. Вы сказали, что оно принадлежало императрице Марии Федоровне?

– Точно так, – подтвердил майор Рогов.

– Какая все же тонкая работа! – в восхищении воскликнул Никанор Окулов. – На одном из камушков я насчитал двадцать четыре грани. Все они одинаковых размеров. Но говорят, что граней может быть больше: тридцать шесть и даже семьдесят две. Такое трудно представить. Можно только догадываться, какая была игра света, когда это колье украшало прекрасную шею императрицы.

Вернулся Полуянов. Выглядел он обескураженным.

– Товарищ майор, нет колье.

– Что значит нет? – удивленно произнес майор Рогов. – Ищите! Оно не могло пропасть, было там! Это же вам не коробок спичек.

– Мы уже все обыскали. Я это колье сам видел, оно лежало на столе, а сейчас его там нет.

– Послушай, Никанор, куда колье подевалось? – с заметным раздражением спросил Рогов.

– Не имею чести знать. Когда в дом вламывались преступники, я как раз рассматривал это колье в лупу. А когда вы задержали этих громил, я поднялся и пошел к вам. Колье оставалось лежать на столе. Ведь в доме милиционеры, все под присмотром. Разве можно было предположить, что эта вещь куда-то пропадет при такой охране?

– Пойдем посмотрим. Может, его кто-нибудь смахнул со стола нечаянно, и оно лежит себе где-то в углу.

Шаман неожиданно хмыкнул и заявил:

– Плакало ваше колье. Больше вы его не найдете.

Они прошли в комнату, где каких-то пятнадцать минут назад сидел актер Окулов. Этот человек, всегда уверенный в себе, с проникновенным громким голосом, сейчас выглядел заметно расстроенным, даже ссутулился, чего прежде за ним никогда не замечалось. На столе стояла сумка, в которой лежали ювелирные украшения.

– Где находилось колье? – строго спросил Рогов у актера.

– Вот здесь. – Никанор показал пальцем. – Я его как раз смотрел, перед тем как бандиты взломали дверь.

– Надо поискать по углам, в щелях. Может, кто-то в суматохе зашвырнул его куда-то за шкаф, – сказал майор Рогов.

Он уже сильно сомневался в том, что колье удастся вернуть.

– Мы уже все посмотрели, – несколько растерянно произнес Полуянов.

– Посмотреть еще раз!

Оперативники разбили комнату на квадраты, осмотрели каждый уголок, отодвинули громоздкий шифоньер, стоявший рядом со столом, искали под креслом и стульями, но так ничего и не нашли. Колье пропало, как если бы его не было вовсе.

Этому факту следовало дать подобающее объяснение, вот только подходящих слов у майора Рогова не находилось.

Он хмуро посмотрел на подчиненных, стоявших перед ним, и заявил:

– Колье пропало. Его взял кто-то из своих.

– Но позвольте! – вскинулся Окулов. – Неужели вы подозреваете, что это сделал я, заслуженный артист?! – Негодованию актера не было предела. – У меня безупречная репутация. Меня в жизни никто не упрекнул в чем-либо подобном! Я царей да императоров играл, а вот воров – никогда! Это для меня принципиально. Неужели вы думаете, что я способен на такое? – Артист буквально оглушал всех своим хорошо поставленным басом.

– Никанор, тебя никто не обвиняет, – примирительно произнес майор Рогов. – Ты видел, кто именно сюда заходил?

– Саша, друг мой сердечный, неужели ты думаешь, что я за кем-то присматривал? Для этого есть милиция!

– Сюда мог зайти кто угодно, – подал голос старший лейтенант Серебряков. – Нас здесь пятнадцать человек. В комнате постоянно кто-то находился. Мы заходили сюда, смотрели украшения, потом покидали помещение. Я могу назвать сразу пятерых, а ведь видел наверняка не всех.

Майор Рогов неодобрительно покачал головой. Он понимал, что незаметно забрать колье из-под самого носа у импульсивного Никанора Окулова не составило особого труда. Кто-то отвлек его внимание на что-то второстепенное и мгновенно сунул вещицу в карман. Даже если проверить всех тех, кто побывал в этой комнате, а таковых наберется не менее десятка, то нет никакой гарантии, что можно обличить вора. Вряд ли похититель станет хранить при себе украденную вещь. Времени на то, чтобы запрятать ее в какое-нибудь укромное и малодоступное место, у него было предостаточно. Через пару дней он заявится под каким-нибудь предлогом в дом и заберет эту штуковину, которую считает драгоценной. И ведь не подкараулишь его, не узнаешь, когда именно этот тип тут объявится.

Чем больше размышлял Александр Федорович, тем сильнее укреплялся в мысли, что колье не отыскать.

– Кто был в этой комнате, шаг вперед! – строго приказал майор Рогов.

Шагнули семь человек. Смотрели они на него прямо, взглядов не прятали. Подозревать их в чем-то противозаконном было бы вроде как и грешно. Принято считать, что люди с такими честными глазами не воруют. И все-таки кто-то из них был нечист на руку. Устраивать сейчас дознание, пожалуй, не стоило. Это была не самая лучшая идея.

На стульях в соседней комнате с завязанными за спиной руками сидели преступники и с интересом наблюдали за происходящим. Не всякий день такое представление увидишь. Будет что рассказать впоследствии сокамерникам.

Через приоткрытую дверь Рогов видел ухмыляющуюся физиономию Шамана.

Майор захлопнул дверь, посмотрел на крепкого плечистого лейтенанта, стоявшего рядом с ним, и сказал спокойно, стараясь не выдать своего настроения:

– Начнем с тебя, Седых. Ты ведь у нас, кажется, из Мурома?

– Так точно, товарищ майор! – отвечал оперативник.

– Что ты делал в этой комнате?

Такой вопрос явно застал лейтенанта врасплох. Белесые ресницы дрогнули, и он проговорил медленно, слегка растягивая слова:

– Посмотреть хотел. Как и все. Такое только в музее можно увидеть. Но у меня и в мыслях дурного не было. Просто посмотрел и ушел. Можете у Сидорова с Терехиным спросить, они рядом были.

– А вы что скажете? – Александр Федорович посмотрел на Сидорова с Терехиным.

Эти дюжие оперативники, имеющие немалый опыт работы, сейчас под взглядом столичного начальства бледнели, краснели, покрывались испариной. Они совершенно не ведали, как следует себя держать в сложившейся ситуации.

– Лейтенант Седых все верно сказал. Нам добавить нечего, – произнес с некоторым вызовом круглолицый Терехин.

С его стороны это был промах. Тон он взял неверный. Ему не стоило входить в откровенную конфронтацию с начальством. Тому позволительно метать громы и молнии. Подчиненному полагается внимать и одобрительно кивать в ответ на слова руководства. Тем более сейчас, когда атмосфера наэлектризована до такой степени, что аж волосы на затылке потрескивают.

Майор Рогов выдержал паузу, сумел не разразиться десятибалльной руганью. Он по собственному опыту знал, что от такой терапии результаты нулевые, а вот нервы будут изрядно подпорчены.

– Вы пришли в комнату, посмотрели на драгоценности и ушли? Я правильно понимаю? Или все-таки решили что-то подержать в руках?

Оперативники переглянулись. На их лицах промелькнуло смущение. Тут не слукавить, свидетелей много, видно каждое движение лицевого нерва.

Майор Рогов не торопил их с ответом, пусть подумают, соберутся с мыслями. Нутром он понимал, что эти парни не причастны к краже. Тут замешан кто-то другой, куда более расторопный, изворотливый и циничный. Стоит он сейчас где-то рядом и с равнодушным видом наблюдает за происходящим.

Надо психологически надавить на настоящего вора. У майора оставалась надежда на то, что он все-таки дрогнет и расскажет о своем грешке. Дескать, в спешке сунул в карман и позабыл. Главное, держать его в напряжении.

– Посмотрели, конечно. Я, например, брошь в руках повертел, но ведь она не пропала, – отвечал Седых. – А колье на столе уже не было, мы его не видели.

– Это уже кое-что, – сказал Рогов и спросил: – Кто вошел в комнату первым, когда Окулов ее покинул?

– Товарищ майор, трудно сказать, – отвечал Серебряков. – Тут вообще такая толчея была. Нужно ведь было преступников повязать, они же сопротивлялись. Вор мог войти в комнату в это время, за ней ведь никто не присматривал.

Серебряков был прав. В коридоре творилась самая настоящая толкучка. На какое-то время о драгоценностях все просто позабыли. Да никто и предположить не мог, что колье вдруг пропадет.

Майор видел, что просто так оперативники сдаваться не собираются. Они будут до последнего биться за свою репутацию. У каждого из них наличествует железная внутренняя убежденность в собственной правоте. Таких людей не нагнешь и даже особо не напугаешь. Да и есть ли среди них именно тот негодяй, который украл колье? Ведь он мог и не объявляться в этой комнате после похищения вещицы, которую считал очень ценной. Стоит этот тип сейчас где-нибудь в коридоре и хмыкает себе под нос. У него было достаточно времени на то, чтобы выйти на улицу и надежно припрятать колье.

Майор Рогов подошел к окну и посмотрел на крыльцо. Несколько оперативников из внешнего кольца оцепления смолили там папиросы и о чем-то оживленно разговаривали. Может быть, злодей среди них?

Он повернулся и глянул в напряженные лица оперативников. Обвинять своих людей в краже – дело последнее, но заниматься попустительством тоже нельзя.

Вряд ли колье взял Окулов. Ведь ему было известно, что это всего лишь копия украшения императрицы Марии Федоровны. Он разве что мог захватить эту вещь из чудачества, чтобы преподнести в качестве шикарного подарка одной из своих любовниц. Но это вряд ли. Такое можно допустить в обычной ситуации, но уж никак не здесь, где работала милиция. Представителей власти великий артист опасался более холеры.

– Послушай, Серебряков, а ты ведь, кажется, заглядывал в комнату, еще дверь за собой закрыл, – добродушно произнес Рогов, в упор посмотрев на старшего оперуполномоченного. – А потом почему-то на улицу вышел.

Мускулы на лице Глеба Серебрякова не дрогнули, глаз отводить он не стал, даже нисколько не стушевался. Держался вполне естественно, как и подобает честному человеку.

– Выходил, – подтвердил Серебряков. – Шум там какой-то был. Решил посмотреть, все ли в порядке на улице.

– Ну и как, проверил?

– Так точно, товарищ майор, проверил.

– И что ты там выявил?

– Бабка какая-то на крики вышла. Спросила меня, в чем там дело, почему в доме шум, а потом ушла, – со всей серьезностью отвечал Серебряков.

– А дверь зачем в комнате закрыл?

– Мало ли. Вдруг ломиться начнут, – объяснил Серебряков.

Действия его были правильными, вот только почему Серебряков не признался в этом раньше? Он тоже попадал под подозрение. На то, чтобы взять со стола колье и сунуть его в карман, ему хватило бы нескольких секунд. Логично предположить, что он вышел наружу для того, чтобы спрятать колье где-нибудь в хитром и малодоступном месте, а потом организовать себе алиби в виде беседы со старушкой.

Серебряков расценил затянувшееся молчание не в свою пользу и продолжил, слегка повысив голос:

– Кажется, вы мне не верите, товарищ майор, так посмотрите по карманам. – Он вывернул их наружу. – Убедились?

Александр Федорович добродушно улыбнулся и произнес:

– Ты чего раскипятился? Никто тебя не подозревает. Поищем еще, может, эта штуковина и в самом деле куда-нибудь запропастилась. Давай уводи арестованных!

Шаман с подельниками сидел в соседней комнате под присмотром оперативников. Он уставился в стену, был погружен в какие-то свои невеселые мысли.

– Встать! На выход! – приказал Серебряков.

– Брюлики не нашли? – спросил Шаман, тяжело поднялся со стула, не дождался ответа, глумливо усмехнулся и заявил: – Ай да фараон! Ай да тихушник! Всех обскакал! Ну да ничего. Я тебе эти брюлики в глотку засуну! Поперхнешься! – Уголовник, подталкиваемый в спину нетерпеливым конвоиром, замолчал и зашагал к выходу.

Вернулся Рогов домой только под утро, когда надвигавшийся рассвет уже готов был погасить далекие звезды, пока еще сиявшие на небе. По опыту Александр Федорович знал, что двух часов сна ему будет вполне достаточно для того, чтобы почувствовать себя бодро.

Ему еще следовало написать отчет о проведенной операции. Старший майор Овчинников ой как не любил, когда его подчиненные запаздывали с бумажными делами. Без особой раскачки, практически сразу после сна следует засесть за написание отчета и постараться его завершить часам к двенадцати, чтобы успеть выслушать от строгого начальства какие-то нарекания. Оно никак не может обойтись без этого, даже в самой блистательной операции всегда умудряется находить какие-то просчеты.

Проснувшись, майор Рогов положил на стол пачку «Беломорканала», заправил ручку фиолетовыми чернилами, закурил и взялся за дело. Писалось ему на удивление легко, события прошедшего дня сами представали перед глазами, выглядели свежими, обрастали существенными деталями. Теперь, по прошествии нескольких часов, эта история выглядела как-то по-другому. Порельефнее, что ли. Так что с отчетом он справился быстрее, чем предполагал.

Александр Федорович перечитал то, что написал, кое-что подправил, сложил листки в папку и вышел на улицу, где его уже поджидала служебная машина. Еще через полчаса он был в управлении.

Рогов поднялся в приемную начальника уголовного розыска и спросил у лейтенанта, исполнявшего роль секретаря:

– Товарищ Овчинников у себя?

– Да. Он ждал вас, но сейчас занят. К нему неожиданно товарищи из наркомата подошли, старший майор приказал не беспокоить. Давайте ваш отчет. Я передам его, а потом свяжусь с вами.

– Хорошо, я буду у себя, – сказал майор Рогов и протянул лейтенанту папку с отчетом.

После этого майор Рогов прошел в свой небольшой кабинет, весьма уютный, со старым дореволюционным креслом и дубовым столом с резными ножками в виде лап диковинного зверя. Для душевного тепла на стену были повешены семейные фотографии.

В душу его вползала тревога. Секретарь сказал о внезапном появлении в кабинете старшего майора Овчинникова «товарищей из наркомата». Майор знал, что просто так они не приходят. Их появление почти всегда влечет за собой самые трагические последствия.

А ведь совсем недавно Овчинников пользовался расположением самого наркома. Лично ему было поручено заняться расследованием убийства учительницы Марии Прониной, делегата Восьмого чрезвычайного съезда Советов, произошедшего в Куйбышевской области. Виктор Петрович собрал группу самых опытных сыскарей, выехал на место преступления, за три дня вышел на след убийц, оказавшихся местными рецидивистами, и арестовал их.

За расследование этого громкого преступления Овчинников был награжден орденом Красной Звезды и удостоился приема в Кремле у самого товарища Сталина. Следовательно, за последние недели в его личном деле выискались какие-то моменты, которыми невозможно было пренебречь. Они перечеркивали все прежние немалые заслуги этого человека.

Тут задребезжал телефон. Звонок вырвал Рогова из состояния задумчивости.

– Старший майор Овчинников просит вас подойти к нему, – услышал майор голос секретаря.

– Иду, – ответил Александр Федорович и положил трубку.

Он быстрым шагом прошел через длинный коридор и спустился на этаж, где размещался кабинет начальника уголовного розыска.

– Проходите, – произнес секретарь.

Майор негромко постучал в дверь, чтобы обозначить свое присутствие, открыл ее и спросил:

– Разрешите?

Старший майор Овчинников стоял у окна в глубокой задумчивости, курил папиросу и пускал тонкую струйку дыма в открытую форточку.

Услышав звук распахнувшейся двери, он повернулся, сделал несколько шагов навстречу визитеру, крепко пожал ему руку и сказал:

– Проходи, Александр. – Губы старшего майора тронула печальная улыбка.

В ответ Рогова резанула жалость.

«Поделился бы ты, рассказал, в чем там дело. Мы ведь не чужие. Может быть, я тебе совет какой-нибудь дельный дал бы», – подумал он.

– Прибыл по вашему приказанию. В отчете я подробно изложил все детали ареста банды Шамана. Операция проведена успешно.

– Но колье-то пропало! – заявил Овчинников.

– Пропало, – невесело согласился Рогов, избегая взгляда старшего майора.

Он чувствовал себя так, как если бы лично был причастен к пропаже этой фальшивой драгоценности.

– Не могло же оно куда-то закатиться, так ведь? – осведомился Овчинников.

Он рубил сплеча, резал прямо по живому, вполне осознавая всю тяжесть вопроса, не смотрел на Рогова, а просто вжимал его в пол своим взглядом.

– Не могло, – понуро признал майор. – Я пытался выяснить, где оно, опросил оперативников, но никто ничего не видел.

– Когда именно пропало колье?

– Скорее всего, когда мы находились в комнате с арестованными. Кто-то прошел в пустую комнату, где на столе были разложены украшения, и забрал колье. Для этого ему понадобилось никак не более двух минут.

– Грубо говоря, кто-то просто шагнул в комнату, сунул колье в карман и тотчас вышел. Никто из твоих оперативников даже не видел, как все это происходило.

– Именно так.

– Кто знал, что драгоценности не настоящие?

– Только артист Никанор Окулов. Вы предлагаете провести служебное расследование? Возможно, мне удастся добиться результатов. Круг подозреваемых примерно очерчен. Осталось только…

– Не нужно никакого внутреннего расследования, – прервал монолог Рогова старший майор Овчинников. – Мне сейчас не до этого. Колье не настоящее, значит, оно не представляет собой особой ценности. Заплатим, столько затребуют театральные бухгалтеры, и забудем об этом!

– Есть забыть! – бодро отозвался Александр Рогов, хотя облегчения и не почувствовал.

– Мы сделаем даже наоборот. Всему оперативному составу, принимавшему участие в этой операции, объявим благодарность с занесением в личное дело. В главке уже распорядились выдать сотрудникам солидные премии. Как-то несолидно будет выискивать при этом воришку. Этот случай может лечь темным пятном на все управление.

– Понятно.

– А сам-то ты кого-нибудь подозреваешь?

– Да. Это один из наших сотрудников. Однако я не готов назвать его фамилию прямо здесь и сейчас.

– Понимаю, если не уверен, то и не нужно. Это только подозрения, – сказал Овчинников. – Но человека, которого ты считаешь виновным в воровстве, из органов уволь! Найди какую-нибудь подходящую причину, а в нашем деле их наберется немало. Тебе все понятно?

– Так точно, товарищ старший майор! – тут же отозвался Рогов.

– Если у тебя все, то можешь идти. У меня сейчас дел невпроворот, – хмуро обронил начальник уголовного розыска.

Рогов немедленно покинул кабинет.

Тут обязательно надо сказать о том, что старший майор Виктор Петрович Овчинников стал жертвой репрессий. Он был расстрелян 20 августа 1938 года.

Июль 1944 года

– А как Шаман вел себя во время следствия? – спросил Бережной.

– Он держался очень дерзко, вызывающе, как и положено по его масти. Говорил, что к ограблениям никакого отношения не имеет, его подставили менты. Все точно так же, как и обычно. Стали мы пробивать его по другим делам, отыскали еще с десяток ограблений, схожих по почерку. По ним отыскались свидетели, которые его узнали. А тут еще и убийства. Так что крови на его руках было много. Ну что еще тебе сказать?.. Он попытался бежать во время прогулки, перелез через стену и выпрыгнул на улицу, а тут, на его беду, милицейский патруль. Прямо к нему в руки Шаман и угодил.

– И что было потом? – спросил Бережной.

– Расстреляли, конечно же, всех троих. На них столько было всего, что и на десять человек вполне хватит! Этих негодяев даже в тюрьме не имело смысла держать, просто хлеб зря переводить.

– А когда именно расстреляли?

– Точно тебе не скажу. Но, кажется, через неделю после вынесения приговора. Так что история эта невеселая. А после этого дела у меня самого тоже как-то все поломалось. Вскоре Овчинникова арестовали по каким-то старым делам, а затем приговорили к высшей мере. Зачистили весь его ближний круг. Дали разные сроки: кому три года, кому пять. Так что я очень легко отделался. Меня всего лишь отправили на пенсию, даже подполковника перед этим присвоили. Жалею ли я? Сначала горевал, честно скажу. Думал, что жизнь закончилась, остановилась. Как мне дальше обходиться без уголовного розыска? А потом ничего, вроде привык. Сейчас даже нахожу в этом какое-то преимущество. Устроился в парк. Кому-то ведь и детишек на колесе обозрения катать нужно.

– Да, все так и есть, – согласился Бережной, сделав вид, что не рассмотрел на лице бывшего начальника отдела смертельную тоску, от которой буквально сводило скулы.

– Говоришь, что адвокат убит? А как его фамилия? Я многих таких людей знаю. Некоторые из них в адвокатуру пошли после оперативной работы в уголовном розыске.

– Это Серебряков Глеб Сергеевич.

– Что?! – прохрипел Рогов.

На его широком выпуклом лбу выступили крупные капли пота, на щеках расцвел нервный румянец.

– Так ведь он же в моем отделе был. Серебряков как раз и есть тот самый оперативник, которого я заподозрил в краже колье. А оно вон как получилось. В адвокаты, значит, пошел. Не ожидал я этого. Стало быть, убили его. Конечно, я не злорадствую, человека жаль, но рыльце у него было в пушку. Не без причины его порешили. По каким-то старым делам. Криминальные связи Серебрякова проверить нужно.

– А вы не знаете, с кем Шаман сидел в заключении? – осведомился Бережной.

– Шаман ведь как особо опасный преступник проходил. Таких персонажей, как он, в одиночках держат. Не ровен час, пришибут кого, а с них уже не спросишь, у этих скотов и так вышка! Однако в тридцать восьмом все еще брали всех без разбору. Камеры были переполнены, поэтому его и подсадили к молодому рецидивисту. Надо сказать, что они друг друга стоили. Того тоже подозревали в убийствах. Сидели они вместе недолго, но, насколько мне известно, успели закорешиться.

– А как звали того уголовника?

– Погоняло у него было Коваль. А звали его Игнат Коваленков.

– Коваленков? – невольно подивился Ефим Бережной.

– А что, вы его знаете?

– Его не знаю, но вот свидетелем по убийству адвоката Серебрякова и его жены проходит домработница с такой фамилией.

– Ах, вот оно что. Весьма интересно. Таких случайных совпадений не бывает.

– А у него была сестра, вы не помните?

– Да, была у него сестричка, – подтвердил Рогов. – Младшая. Домработницей у Серебряковых случайно не Дарья Коваленкова служила?

– Она самая, – сказал майор Бережной. – Что вы о ней знаете?

– Сирота, как и братец ее. Мне интересно было знать, что за личность сидела вместе с Шаманом, и я запросил дело этого Коваленкова. Знаю, что за свою сестру он всегда был горой. Собственно, и получил первый свой срок из-за нее. Двое мерзавцев заволокли ее в подвал и изнасиловали. Он отыскал их и порезал. Ладно еще, что живы остались. Тогда он малолетка был, много ему не дали, вскоре вышел. Потом еще пару раз сидел, банду свою организовал, сестру в качестве наводчицы привлекал. Вот только доказать это никак не сумели, он всякий раз все на себя брал. Последний раз сел этот Коваленков за ограбление склада. Он вместе с подельниками вывез со склада целый грузовик сахара. Возможно, им и удалось бы скрыться, но у грузовика на полном ходу лопнуло переднее колесо. Машину занесло, и она врезалась в столб. Его дружки разбежались, их пришлось потом поодиночке вылавливать, а Коваль получил серьезную травму головы. Так и лежал у дороги без сознания до появления милицейского патруля. В ходе следствия выяснилось, что за ним еще немало подвигов числится: грабежи, разбои, три убийства. По мокрым делам доказательная база слабовата была, имелись только косвенные улики.

– Выходит, что убил Серебряковых, скорее всего, Коваленков.

– Получается, что так, но он с сестрой всегда на пару работал. Без нее и на этот раз, наверное, не обошлось.

– Надо бы опять запрос на Коваленкова сделать, узнать, где он сейчас находится. Может, и всплывет что-то интересное.

Май 1943 года

Надзиратель провел Шамана по узкому каменному коридору, стены которого были выкрашены в яркий темно-синий цвет. Ничего радужного, такого, что могло бы порадовать глаз. На заключенных этот колер действовал угнетающе, но персонал, ко всему привыкший, ничего даже не замечал.

– К стене! – распорядился надзиратель.

Шаман привычно ткнулся лбом в шероховатую поверхность.

Надзиратель звякнул связкой ключей, открыл дверь камеры и заявил:

– Проходи.

Яков отлепился от стены, сделал два небольших шага, увидел какого-то арестанта в углу крошечного помещения, с недоумением застыл у входа и заявил:

– Начальник, что за дела? У меня должна быть отдельная камера.

– А может, тебе еще и люкс в «Метрополе» заказать? – осведомился надзиратель. – У нас в Перми таких героев, как ты, полно! Одиночек на всех смертников не хватает. Скажи спасибо, что у тебя хоть один сосед, другие и вовсе в переполненных хатах парятся, пока к стенке не встанут.

– Все мы один раз умираем, – сказал Шаман. – Мне подготовиться нужно.

– Помолиться, что ли? – спросил надзиратель.

– А хоть бы и помолиться.

– Чего же ты раньше о душе не думал, когда убивал? Глядишь, и грешил бы меньше. Зато теперь будет перед кем исповедаться. Пошел! Или тебя вне очереди к стенке отправить, чтобы ты тут права не качал?

Шаман тяжело шагнул в камеру. За спиной у него гулко стукнула дверь.

– Будем знакомы, погоняло Шаман. По жизни бродяга, в прошлой жизни был Яков Шамардов, – представился смертник.

– Игнат Коваленков. Погоняло Коваль. Слышал я о тебе.

– Не сомневаюсь, – заявил Шаман. – Я человек известный. Про меня многие слышали. Ты не переживай, я тебя надолго не стесню, может, на день-другой. А потом меня того… к стенке поставят. Они с этим делом не тянут. А тебя за что закрыли?

– Гоп-стоп на мне. Но это еще доказать надо. – Коваль выдержал театральную паузу, которая, по его мнению, должна была подчеркнуть значимость этого момента, и продолжил чуток потише: – Кто мог подтвердить, так того уже и на свете нет. Даже если к хозяину отправят, я долго сидеть не собираюсь. Все равно ноги сделаю! Мне хозяйская пайка не по нутру.

– Отчего так? – спросил Шаман.

– Изжога у меня от нее! – отвечал Коваль.

– Чувствительный, значит?

– Что-то вроде того.

– А я смотрю, ты веселый.

– Есть и такое.

Возникла пауза, каковая нередко повисает в ходе разговора между едва знакомыми людьми. Они вроде бы перекинулись парой фраз, составили первое впечатление друг о друге, выяснили, кто на что горазд. Теперь их взаимный интерес, как это часто случается, угасал. Каждый из них погрузился в собственные невеселые думы. Если ты пребываешь в неволе, то их накапливается очень много.

Якову Шамардову было о чем поразмыслить. Тяжеловатый взгляд вора остановился на Коваленкове. Тот выдержал его не без труда.

У Коваля возникло желание передернуть плечами, но делать этого ни в коем разе не следовало. Шаман почувствует слабость, начнет помыкать. Без этого такие люди, как он, обойтись не могут. Для них противостояние – естественное дело, крови они не боятся: ни своей, ни чужой.

Некоторые из них и вовсе видят свое существование только на самом острие, где жизнь соприкасается со смертью. Они неизменно испытывают себя в каком угодно конфликте, который еще более накаляется после их вмешательства в него. Без этого напряжения они испытывают лишь жуткую скуку.

Рука Коваля невольно потянулась к поясу, где был припрятан остро заточенный длинный гвоздь. Хоть что-то против такого матерого зверя. Он не чувствовал ни ненависти, ни симпатии по отношению к новому соседу. Им руководил всего лишь инстинкт выживания. В трудную минуту Коваленков готов был ударить первым. Пока ничего не происходило, но ему следовало быть подготовленным к самому худшему.

Именно неволя до предела обнажает нутро всякого человека. Промашки, как и малодушия, она не прощает. Оступился разок, а далее дорога поведет тебя только вниз.

Шаман почувствовал состояние сокамерника и усмехнулся. Он умел подчинять себе людей. Тут не всегда следует прибегать к насилию и давлению. Есть немало иных методов воздействия. Одного достаточно похвалить, другого можно купить с потрохами за сладкую басню. Всякий человек, который попадал под влияние Шамардова, в полной мере ощущал на себе гипнотическую силу немигающего взгляда этого бандита. Выдерживали его немногие.

У человека, сидящего перед ним, был настоящий характер. А это уже порода, как тут ни крути. Шаман много повидал и умел понимать людей. Он увидел в сокамернике ту же непримиримость, готовность стоять до конца, что и у себя самого. Банальный гоп-стоп для такого субъекта – баловство, пустячное дело. Парень явно чего-то недоговаривал, без смертоубийства здесь не обошлось.

Да и вряд ли граждане начальники будут подсаживать человека, приговоренного к смерти, к мелкой шпане. Даже у хозяина чтут масти и стараются их не перемешивать.

Шаман одобрительно кивнул и проговорил:

– Расслабься. Вижу, что ты тот самый человек, который мне нужен. – Он возвел глаза к серому тяжелому потолку и продолжил: – Я молился, и боженька меня услышал. Другого шанса у меня не будет. Понимаю, что ты настоящий бродяга, надолго здесь не останешься. Тут такое дело. Ты можешь хорошее бабло поднять и за меня дать ответ. Такая тема тебя интересует?

– Почему нет? Давай перетрем. Говори, в чем тут расклад.

– В Московском угро у меня человечек один был прикормленный. Когда нужно, предупреждал о засаде, мог хорошего купца подсказать, за что свою долю имел. Получал он хорошо, я его не обижал. А тут как-то ювелир один подвернулся, упакованный под самый потолок. Дело казалось мне верным. Я этого ювелира еще через своего опера пробил, и тот подтвердил, что добра там немерено. А когда мы в хату вошли, так нас фараоны сразу за порогом под белы рученьки приняли. – Лицо Шамана помрачнело, на какое-то мгновение он вновь пережил недавнее событие.

Ведь можно было бы сыграть по-другому, быть предусмотрительным по-настоящему, тогда и рога не намочил бы.

– Вот только когда менты стали цацки складывать, то одного колье недосчитались. Императрица какая-то на своей белой шейке его носила. Это колье взял тот самый опер.

– Ты уверен?

– Я сам видел, как он в комнату заскочил, где драгоценности лежали. Взять его недолго было, сунул в карман и дальше потопал. Фараоны там же пытались разобраться, кто это колье прибрал. Заподозрили они прикормленного опера, вот только прямых доказательств против него у них не было. Склизкий оказался тип, выскользнул из рук как угорь.

– Сколько может стоить это колье?

– Там одних только брюликов на сотни тысяч рублей будет! Добавь к этой сумме еще и золотую оправу. Тебе и бабе твоей до конца жизни хватит. Ну как, подпишешься под это дело?

– Если на кону такой пирог, то почему бы и не попробовать? Как звать этого мента?

– Глеб Серебряков. Фамилия нетрудная. – Шаман усмехнулся и добавил: – Драгоценная. Ты ее запросто запомнишь.

– Уже запомнил, – отвечал Коваль.

– Это еще не все. Грохнуть его нужно!

Коваль внимательно посмотрел на Шамана и четко произнес:

– Не в моих правилах свидетелей оставлять.

Яков широко улыбнулся.

– Вижу, что я в тебе не ошибся. Хочу, чтобы он помучился, чтобы ты его не сразу порешил, а кишки на кулак намотал. Растолкуй ему, за что из него жилы вытягивают, пусть поймет, что не прав был. Пусть в его глазах страх застынет! А когда порешишь, оставь там две карты: пикового туза и бубнового. Пусть блатные поймут, за что его уделали. Сумеешь?

– Заметано! – пообещал Коваль.

Шамана увезли на третий день. Ранним утром за ворота заехала грузовая машина с глухой будкой на месте кузова, протарахтела по двору и остановилась. Караул загнал в нее сокамерника Коваля вместе с десятком других заключенных. С металлическим дребезжанием грохнула закрываемая дверца, громко заревел двигатель, и машина выкатилась с тюремного двора.

Назад Шаман не вернулся. Наверняка его пустили в расход в тот же день. Обычно с такими делами в тюрьмах не тянут.

Это был третий смертник, с которым Коваленков чалился за последний месяц. Первые двое пробыли с ним десять дней. Срок непродолжительный, по местным меркам даже ничтожный, но даже он сумел вселить в этих сидельцев крохотную надежду на спасение.

Одним из этих смертников был сумрачный военный, обвиненный в шпионаже. Он неожиданно уверовал в свое спасение, даже как-то подобрел лицом и бесконечно рассказывал о своей сытой довоенной жизни.

А вот второй сиделец, дядька интеллигентного вида с добрым задумчивым взглядом, на деле оказался самым настоящим маньяком.

Он бесконечно терзал Коваля одним и тем же вопросом:

– А вдруг помилуют?

Игнат Коваленков вконец устал от назойливости соседа, нащупал гвоздь, припрятанный в кармане, и сказал так, как оно и было:

– Кранты тебе, дядька, при любом раскладе! Если сейчас к стенке не поставят, так уркаганы все равно тебя пришьет. Не любят на зоне таких.

Интеллигентный сокамерник как-то сразу поник и более расспросами не донимал.

Смерть обстреливала Игната то справа, то слева. Он отчетливо осознавал, что в следующий раз она может и не промахнуться, ударить точно по нему.

Кроме грабежей, где против Коваля имелись серьезные обоснования, следаки инкриминировали ему еще три убийства, случившиеся месяцем ранее. Прямых доказательств его вины у них не существовало, были только косвенные улики. Но Коваленков не исключал вероятности, что кто-то из случайных свидетелей мог увидеть его на месте преступления.

Он старался обезопасить себя со всех сторон, отправлял малявы на волю надежным людям, которые могли бы подтвердить его алиби. Но такие доказательства были хлипкими и крайне ненадежными. Опытный следователь обязательно уловит в их показаниях противоречия. И тогда за него возьмутся по-настоящему, очень крепко.

Когда Шаман не вернулся, Коваль твердо решил, что не следует более искушать судьбу. Нужно делать ноги из каземата.

На первое время после побега место для лежки можно будет отыскать. Но вот для того, чтобы осесть поосновательнее и обзавестись надежными документами, потребуются серьезные вложения.

Хорошего купца отыскать всегда трудно. Наколка Шамана окажется весьма кстати. По его заверениям, при продаже колье денег хватит на десяток лет безбедной жизни. На большее время ему и не нужно. Еще неизвестно, что может произойти завтра. Жизнь – хороший советчик. Она непременно подскажет, как поступать дальше.

Просто так, нахрапом в дом адвоката не заявишься. Для начала следует узнать, где у него запрятаны деньги и брюлики. Он наверняка спрятал это добро в какое-то надежное место.

Самое разумное – заслать в дом Серебрякова человека, который сумел бы узнать, где тот припрятал драгоценности. Лучше всего для такой щекотливой роли подойдет сестра. Умна, артистична, фигурой и лицом бог тоже не обидел.

В недавние времена Дарья без труда разводила самого прожженного и недоверчивого субъекта. Она прикидывалась ласковой, доброй, неискушенной девочкой, именно таковой, на каких западает большинство мужчин, и те безо всякой опаски выкладывали ей все свои тайны.

Необходимо написать сестре, чтобы приехала в Пермь как можно быстрее, пока его не перевели в другое место, а то и в крытку могут запереть! Вот тогда со свиданиями возникнут проблемы. На это у граждан начальников имеются серьезные основания. Все-таки он сидит не за кражу кошелька, а за особо серьезные преступления.

Дарье придется проявить немалую смекалку. Просто так свидания особо опасным преступникам не дают, но она девушка умная, что-нибудь обязательно придумает.

Этим же вечером Игнат Коваленков отписал письмо сестре, проживавшей у тетки в Чехове. Он сообщил ей, что нуждается в помощи, и попросил ее немедленно приехать в Пермь.

Было раннее утро, когда дверь зловеще громыхнула и широко отворилась, впуская в камеру очередного заключенного.

– Проходи! – строго сказал надзиратель. – Чего менжуешься? Теперь это твой дом.

Игнат Коваленков приподнялся со шконки и посмотрел на человека, скрывавшегося в густой тени камеры. Сутулый, долговязый, с котомкой в руках, новый сосед выглядел невыразительно. Не иначе как первоходок. С глухим дребезжанием стукнуло металлическое полотно двери, оставило его наедине с новым сидельцем.

Этот парень сделал два шага в глубину камеры и попал под тусклый свет, исходящий из зарешеченного оконного проема, устроенного едва ли не под самым потолком. Теперь Коваленков мгновенно признал в госте Владислава Зубкова, с которым давным-давно, когда-то в молодости, совершал кражи. Воровали они больше из баловства и приключений, чем из надобности: похищали белье, развешанное во дворах, голубей, чемоданы на вокзалах, а потом продавали все это за сущие копейки. Вырученных денег хватало разве что на курево да девчонкам на мороженое.

В ходе очередной такой кражи Владислав попался хозяевам того добра, на которое нацелились воры. Отдавать его в милицию не стали, а просто сильно наподдали и едва живого отпустили с миром. После этих побоев в его голове произошли крутые метаморфозы, заставившие парня пересмотреть свои прежние предпочтения. Он взялся за ум, перестал воровать, по совету родителей пошел на курсы фотографов, закончил их и стал работать в ателье.

Несмотря на разность интересов, их дружба не прервалась. Парни встречались по-прежнему, но уже не для того, чтобы обсудить предстоящую чердачную кражу. Теперь они ходили в парк на танцы и приятно проводили время с девушками.

– Владик? – с удивлением спросил Коваленков. – Вот так встреча!

– Игнат! – радостно отозвался приятель. – Вот это да!

Они обнялись, как это случается со старыми друзьями, заглянули друг другу в глаза, словно хотели рассмотреть задние мысли, не увидели таковых и продолжили теплую беседу, прерванную несколько лет назад.

– Не ожидал я тебя здесь увидеть.

– А я все думал, к кому же меня сейчас подсадят. Ведь все время стращали, дескать, отправим тебя сейчас в камеру к матерому зэку, так он с тобой что захочет, то и сделает.

Игнат Коваленков вяло усмехнулся. Следаки рассудили дальновидно и правильно. Они посадили Владислава именно к тому человеку, к которому и следовало, прекрасно осознавали, что новый сосед у этого первоходка будет далеко не ангел. При желании он сможет заставить сокамерника жрать землю. Владислава пытались прессовать, хотели навешать на него нераскрытые дела.

Вот только никто из следаков не знал, что они старые приятели. Да и Владик до сих пор представлял себе Игната тем прежним плюшевым подростком, с которым он когда-то воровал семечки на базаре.

– Они тебе еще и не такого наговорят, – заявил Коваль. – А ты как здесь оказался? Ведь в фотоателье работал. Не самая опасная профессия.

Владик Зубков печально вздохнул.

– До недавнего времени я тоже так думал. А месяц назад пришли ко мне двое из органов и сказали, чтобы я им все негативы отдал за последние два года. Искали они кого-то на групповых снимках.

– А ты что?

– А я сказал, что негативы мы уничтожили, потому что держать их просто негде. Если бы мы хранили все, то у нас бы целая гора набралась. После этого они меня сюда заперли и сказали, чтобы я крепко подумал, прежде чем врагов народа укрывать.

– И что же ты надумал? – спросил Коваль, все более удивляясь.

– Да пока ничего.

– Ты не переживай, отпустят тебя скоро. Отдай им все, что у тебя имеется, они и отцепятся.

– Ты думаешь? – Зубков с надеждой посмотрел на друга.

– Уверен. Дня через два-три, максимум через неделю ты отсюда выйдешь. Будешь нашу встречу вспоминать как кошмарный сон.

– Скажешь тоже. – Владислав широко заулыбался. – За встречу с тобой я бы многое отдал, вот только жаль, что она в тюрьме произошла.

– Надеюсь повидаться и на воле, – сказал Игнат, внимательно посмотрел на старинного друга и не заметил ничего настораживающего.

Встреча со старинным приятелем была неожиданной. Такое бывает только в тюрьме, где случайность соседствует с закономерностью.

«А если Владик – подсадная утка? Вдруг оперативники НКВД решили вовлечь его в какую-то свою темную комбинацию? – От этой мысли, нежданно пришедшей ему в голову, Коваля бросило в жар. – Возможно, что Владик не так прост, каким видится со стороны. В последние годы мы не встречались. У этого парня сложилась какая-то своя биография, о которой я ничего не ведаю. Оперативники – народ дотошный. Они не могли не знать, что когда-то мы крепко корешились».

– Это каким же образом ты на воле окажешься? – спросил Зубков и недоуменно пожал плечами.

Коваль понял, что придется рискнуть. Другого шанса может не представиться.

– Сделай для меня вот что. Пусть эти двое из органов отыщут на твоих снимках или негативах какого-нибудь фраера, который якобы видел меня во время ограбления на Мещанской. Там сторожа убили. Пусть соврет что-нибудь фараонам. Это уже без разницы. Главное, чтобы он сумел меня опознать. Пусть скажет, что сторожа магазина я грохнул!

– А это и правда ты? – глухо спросил Влад.

– Не напрягайся. В том-то и дело, что нет, – ответил Коваль. – Это было за три дня до ограбления, за которое меня закрыли. В то время меня в Москве вообще не было, здесь у меня стопроцентное алиби. Я был во Владимире, мотался по кабакам, оставил за собой кое-какой след. Это могут подтвердить два десятка людей. Но следаки об этом не знают.

– А дальше что?

– Пусть фраер опишет мою внешность, узнает по фотографии. Я ему хорошо отбашляю, в обиде он не останется. Как только они поверят, то повезут меня отсюда для проведения какого-нибудь своего следственного эксперимента, а в дороге я сделаю ноги. Что ты скажешь на это?

– Сделаю, что смогу. Главное, чтобы меня выпустили отсюда.

– А сам ты где живешь?

– Все там же, – ответил Зубков.

– Это в той старой избе, на Ломженской?

– В ней. Места немного, но нам с матушкой хватает.

– Понятно. Влад, я за свою сестру очень переживаю, у нее, кроме меня, никого нет.

– Ты ее опекал все время. Помню, пигалицей такой вредной была.

– Сейчас она уже не пигалица, я бы даже сказал, что очень красивая дивчина. Мужики просто по ней с ума сходят.

– Наверное, есть из-за чего, – поддакнул Зубков, не зная, в какую сторону клонит Коваль. – Она и девчонкой была мелкой, но очень красивой, представляю, как сейчас расцвела!

– Ей в Москве жить негде. Может, ты определишь ее к себе на некоторое время?.. Да расслабься, зря ты так напрягся. – Коваленков дружески улыбнулся. – Не за просто так, считай, что она у тебя угол снимает. Я тебе заплачу. А то, может, и родственниками станем, если она тебе понравится.

Владислав безразлично пожал плечами.

– Я не в ее вкусе. Пусть Даша живет у нас. Матушка тоже против не будет.

– Ну и славно, – с заметным облегчением произнес Коваль и откинулся на шероховатую стену. – Ты давай, располагайся. Устал, наверное?

– Полдня на ногах простоял, – пожаловался Влад.

– Отдыхай себе. С этим в тюрьме все в порядке.

Зубков положил в изголовье котомку и вытянулся на шконке.

– Знаешь, кто на твоем месте парился? – спросил Коваль.

– Ну? – безразлично протянул Влад.

– Смертник один. Думаю, что его уже в расход пустили. – Даже в полумраке было заметно, как приятель побледнел. – Да расслабься, ты здесь в командировке, скоро отпустят. Если, конечно, все это правда. Я о том, что ты мне напел.

– Игнат, зачем мне бодягу разводить? – с пылом проговорил Владислав. – Сам подумай!

– Ладно, пошутил я, – миролюбиво произнес Коваль и вдруг спросил: – Кстати, а ты такого адвоката, Серебрякова, не знаешь?

– Как не знать, – удивленно протянул Зубков. – Мой родственник. Он двоюродный брат моей матери. Она не однажды говорила, что если я чего-то набедокурю, то на адвокате сэкономим. Он как раз сейчас из кутузки пытается меня вытащить.

«Бывает же такое! – Коваль едва не крякнул от удивления. – Отыскать адвоката в Москве было бы несложно. Вопрос двух-трех дней. Но чтобы вот так повезло!.. Такое случается нечасто». Игнат подавил в себе восторг, буквально вырывавшийся из груди, выдохнул, приводя себя в прежнее безмятежное состояние, и проговорил ровным, размеренным голосом:

– Слышал, что он адвокат хороший. Думаю его привлечь. Деньжата у меня найдутся.

– Матушке отпишу, она похлопочет, – сказал Зубков.

– Хотя нет, не нужно. Ты лучше вот что сделай. Пристрой к нему мою сестренку. Может, ему помощница нужна. Ты чего так напрягся? Или мне показалось?

– Человек он непростой. Может и отказать. Но я придумаю, как это сделать.

– Познакомь их, а там они уже сами решат, как им быть, – сказал Коваль.

– Обещаю, сделаю.

– Давай вздремнем. Что-то накатило на меня, – произнес Коваль, повернулся к стене и довольно заулыбался.

«Не похоже, что наседка. Залетный! Скоро откинется, нечего ему здесь делать», – подумал он.

Всякая весточка от брата, пребывавшего в заключении и писавшего нечасто, была для Дарьи Коваленковой радостным событием. Значит, живой, не забыл младшую сестренку. Но в этот раз Даша не спешила открывать послание, чувствовала, что в нем спрятана какая-то неприятность.

Часа два письмо лежало на столе нераспечатанным. У Даши даже возникла мысль выбросить его в мусорный бак, но потом она собралась с духом и, терзаемая любопытством, отважилась взять конверт. Некоторое время девушка держала его в ладонях, буквально ощущая кончиками пальцев неприятное содержание, а потом уверенно надорвала, вытащила письмо и прочитала его.

После этого Даша несколько минут сидела неподвижно, соображая, как ей следует поступить далее. Можно было просто проигнорировать письмо. Ведь оно могло затеряться и не достигнуть адресата. Ответ за это ей держать не придется. Вряд ли она когда-нибудь еще хоть раз встретится с братом.

Дарья порывисто поднялась со стула, чтобы немедленно собрать вещи и уехать от тетки навсегда, но уже в следующую секунду тяжело опустилась на место. Она осознавала, что не сумеет отказать брату. Это было сильнее ее. Игнат – единственный близкий человек. Он был ей по-настоящему дорог, оберегал ее от мелких и крупных неприятностей с малолетства, имел над ней какую-то непонятную и очень сильную власть. Даже сейчас, находясь от него на расстоянии тысячи километров, Даша чувствовала, что его влияние на нее не ослабевало.

Надо ехать к нему на свидание, как он и просил. А может, ничего особенного в этом письме и нет? Вдруг она неверно поняла слова брата? Игнат, конечно же, совсем не пытается втянуть ее в очередную скверную историю, а просто хочет увидеться с любимой сестрой, по которой очень соскучился. Ведь все-таки раньше они были очень близки.

От этой мысли ей сделалось значительно легче. Дарья окончательно успокоилась и стала собираться в дорогу.

В пересыльную колонию под Пермью она приехала только на четвертый день, изрядно утомившись в пути. Она сняла угол у местной жительницы, разбитной сорокалетней бабы с железными вставными зубами и с наколками по всему телу, свидетельствующими о ее бурно прожитой жизни, может быть, не всегда праведной, зато очень веселой.

На следующий день Дарья отправилась в тюрьму, попросила свидание с братом и получила от дежурного строгий отказ. Она едва ли не в слезах вернулась домой.

Увидев опечаленную жиличку, Клара, хозяйка квартиры, незамедлительно потребовала:

– Давай рассказывай, плакса, что у тебя там стряслось!

Стараясь не разреветься окончательно, выдерживая продолжительные паузы между горькими словами, Дарья изложила содержание короткого разговора с дежурным офицером. Его суть сводилась к следующему: рецидивисту с таким послужным списком нарушений социалистической законности свидания не положены.

Хозяйка внимательно выслушала ее и изрекла:

– Придумаю что-нибудь. Тут рядом со мной важный человек проживает, начальник оперативной части всей зоны, считай, второй человек после хозяина. На юбки он очень уж падок, ни одну симпатичную девку мимо себя не пропустит. Правда, и сам мордой смазлив, все при нем. Бабы к нему так и льнут. Давай сходим, поговорим с ним. Только ты особо не капризничай, – строго наказала хозяйка. – Иначе ничего не выйдет. – Она заметила, как переменилась в лице Дарья, и добавила: – А ты что думала? По-другому нельзя. Я вот на свидание к своему мужику езжу. Думаешь, меня просто так к нему пускают?

– А муж догадывается?

Клара с тоской, осознавая тяжесть своего греха, тихо ответила:

– Знает, соколик. Я от него ничего не скрываю. Понимает он меня. Любви во мне много, так что и на муженька моего хватает. Когда с ним остаюсь, самые сладкие ласки ему дарю. Должна же я как-то свой грех перед ним замолить. Так ты согласна? – спросила она по-деловому, заприметив нерешительность Дарьи, и добавила: – Ну, хорошо, я его сама сюда приведу, а ты уж решишь, как тебе дальше поступать. – Клара глянула в окно на дощатый дом, стоявший неподалеку, и довольно протянула: – Огонек в его окошке горит. Не спит еще кавалер наш поселковый. Уж не меня ли ждет, окаянный? – произнесла она кокетливо, взяла платок со спинки стула, повязала им голову и строго приказала: – И не брыкайся! Если, конечно, брата своего увидеть хочешь.

Дверь глухо стукнула. С улицы донесся звонкий голос хозяюшки, с кем-то задорно поздоровавшейся.

Дарья подошла к высокому старинному зеркалу с непрозрачными потемневшими разводами по самому центру, стоявшему в углу комнаты. В самый уголок стекла упиралась длинная волнистая трещинка.

Дарья слегка поморщилась и мимоходом подумала:

«Скверная примета. – Она поправила локон на виске, пригладила воротничок, отряхнула с рукавов едва заметные соринки. – А хороша девка! Ничего не скажешь! Мужикам такие красотули нравятся. По улице мне и пяти минут одной не пройти, парни так и цепляются в надежде на знакомство».

Дарья и сама осознавала свою власть над мужчинами и использовала ее не однажды для достижения собственных целей.

Ожидание не затянулось. Вскоре на крыльце послышался громкий разговор, в котором солировал густой мужской бас; Клара весело отвечала, беспрестанно смеялась. Им вдвоем нисколько не было скучно.

Потом дверь широко распахнулась. Дощатые половицы натужно заскрипели под властной тяжелой поступью. Занавеска в дверном проеме откинулась. В комнату вошел капитан лет тридцати пяти с волевым симпатичным лицом. Он остановился у входа и удивленно взирал на притихшую Дарью.

– Чего ты застыл, соколик? – осведомилась хозяйка. – Неужто красу ненаглядную увидел?

– Да так, показалось мне кое-что, – сказал капитан и натянуто улыбнулся. – Здравствуй. Не ожидал я такого. Ты ведь настоящая красавица. Кто бы мог подумать. Я хорошо знаком с твоим братцем. На доброго молодца он никак не тянет. Я не мог даже предположить, что его сестра окажется таким чудом. Как тебя звать-то?

– Дарья.

– А я Павел.

Этот высокий мужчина, едва ли не упиравшийся макушкой в сводчатый потолок, в сравнении с женщинами выглядел и вовсе исполином. Такие экземпляры женщинам нравятся, умеют обворожить их, увлечь, развеселить, сделаться нужными. Они общаются с ними ласково и великодушно, проходя через их судьбы, неизменно оставляют за собой след. Здесь уж кому как повезет. Для одних такие отношения – печальный опыт, для других – серьезные переживания, переросшие в сильное чувство.

Неожиданно для самой себя Дарья сделала открытие. Мужчина, стоявший посередине комнаты и добродушно улыбающийся, ей нравился. В ее непростой судьбе встречались такие. Они проносились подобно метеорам, обжигали душу и исчезали во тьме переживаний.

Лишь один из них, оставшийся в далеком прошлом, подарил ей желанное тепло, продолжавшее греть ее и поныне. Жаль, что встретиться с ним более не суждено, во всяком случае, не в этой жизни. Этот жизнерадостный красавец с широкой улыбкой и белоснежными зубами, с едва заметным застарелым шрамом на левой щеке чем-то напоминал ей незапамятную грешную любовь, сгинувшую где-то под Иркутском.

Эти воспоминания накатили на нее неожиданно, оказались болезненными. Дарья постаралась освободиться от этого наваждения, прикрыла глаза.

– Что же ты, красавица? Я так тебе противен, что ты даже взглянуть на меня не желаешь?

Дарья открыла глаза, печально улыбнулась и ответила:

– Нет, тут совсем другое.

– Вы тогда тут поворкуйте, а у меня дела еще есть у соседки, – энергично проговорила Клара. – Появлюсь часика через два. – Она шуточно погрозила им пальцем и добавила: – Вы тут не шалите у меня. А то знаю, как оно бывает. Ох, молодежь!

Женщина неслышно прикрыла дверь и легким шагом сбежала с порога.

Офицер снял френч и по-хозяйски повесил его на спинку стула. Держался он уверенно, как человек, не однажды бывавший в этой квартире.

Дарью трудно было назвать робкой, но в его присутствии, под пристальным взглядом, буквально прожигающим ее насквозь, она ощущала себя неловко.

– Непростой у тебя братец, сразу скажу, – проговорил капитан и неодобрительно покачал головой.

При этом он продолжал разглядывать Дарью, делая это совершенно беззастенчиво и открыто, как если бы она принадлежала ему всецело. Это зрелище доставляло мужчине удовольствие. С его губ не сходила улыбка.

– Подойди ко мне, – сказал он и протянул руку.

Дарья сделала несколько робких шажков к нему навстречу. Он взял ее руку в свою широкую потемневшую ладонь и легонько, как если бы не предполагал никакого сопротивления, потянул к себе. Дарья покорно, каковой бывает маленькая девочка, шагнула к нему. В неизвестность. Она ощутила едкий запах мужского пота и неожиданно для самой себя почувствовала возбуждение.

– Садись, – сказал он и опустил ее себе на колени. – У тебя красивые глаза.

– Знаю.

– Тебе говорили об этом?

– Не однажды.

Возбуждение Дарьи усиливалось, все более парализовывало ее волю. Запах пота был терпким, резким, но отталкивающим не казался. Никогда прежде у нее не было таких сильных и ладных мужчин. В какой-то момент она даже почувствовала себя надежно защищенной от всех жизненных бед. Нечто подобное испытывает малое дитя в присутствии отца. Поддавшись чувству, совершенно ей несвойственному, будто бы в благодарность за крепкую защиту, она совершенно неожиданно для самой себя обняла его за шею и прижалась к буграм мышц.

– Вот это по-нашему, – одобрительно произнес Павел. – Только мне не хотелось бы торопиться. Хочу насладиться тобой по капельке. Вряд ли у меня еще когда-нибудь такая красотуля будет. Здесь девки не такие ухоженные, как ты.

Безо всякой спешки, как это могут делать только зрелые мужчины, знающие, как доставить женщине удовольствие, он погладил ее высокую грудь и почувствовал, как Дарья глубоко и словно бы благодарно вздохнула. Потом его широкая ладонь с нежно поглаживающими чуткими пальцами сползла ниже, отзываясь на всякое чувственное движение тела.

– Подними руки, я сниму с тебя кофту.

– Я могу сделать это сама.

Павел улыбнулся и сказал:

– Не нужно лишать меня удовольствия. Я люблю раздевать красивых женщин.

Уверенные, сильные пальцы прошлись по ее спине, нежно касаясь кожи. Дарья едва ли не вскрикивала от каждого прикосновения, лишь покусывала губы и ожидала новых нежностей. Этот чертов самец определенно знал, что следует делать, чтобы доставить женщине усладу. Она справилась со стоном, родившимся где-то в середине грудной клетки, откинула голову и ощутила на своей шее его страстные поцелуи. Павел вел себя так, как если бы она была его единственной женщиной. На такую самоотдачу способен не каждый мужчина. Когда его губы коснулись ямки на ее шее, она невольно разжала зубы и продолжительно застонала.

– Не торопись, еще рано, – негромко предупредил ее Павел, поднял Дарью, понес ее на кровать и бережно положил поверх вышитого одеяла и сказал: – А теперь закрой глаза и думай о чем-то приятном.

Через какое-то время он вконец обессилел, откинулся на спину, глубоко выдохнул и сказал:

– Ну ты даешь, девка! Даже не помню, когда у меня такое было. Все силы отняла. Даже руку поднять не могу. Меня хоть сейчас в плен брать можно.

– Я не нарочно.

– Да я и не в обиде. Значит, брата хочешь увидеть?

– Очень хочу.

– Уладим этот вопрос. Приходи завтра утром. Скажем, часиков эдак в восемь. Долгое свидание не обещаю, но минут пятнадцать вполне. Я и без того на должностное нарушение иду. Этого времени достаточно будет?

– Да. Мне только брата увидеть, посмотреть, как он тут. А потом обратно поеду.

– Ну-ну. Хочешь хороший совет?

– Говори.

– Лучше бы ты этого не делала, держалась бы от него подальше. Он тебе ничего не принесет, кроме неприятностей. Втянет в какое-нибудь преступление, а тебе потом расхлебывать придется. А ты девка еще молодая, тебе жить да жить. Замуж бы вышла, детишек нарожала. Глядишь, все как-то по-новому сложится. Забудь ты его, пока не поздно. Я ведь всю жизнь с такими, как твой братец, работаю. Конченый он человек! Сам сгинет и тебя за собой на самое дно потянет. Ты девка ведь неиспорченная, просто судьба у тебя как-то криво складывается.

Дарье было приятно ощущать близость сильного мужского тела.

«Он со всеми бабами такой или только со мной?» – подумала она.

Павел словно почувствовал ее волнение. Его ладонь проползла по ее растревоженному плоскому животу и легла на бедро, где и успокоилась.

– Я не могу ничего изменить, – сказала Даша. – Наверное, это моя судьба. Игнат всегда защищал меня в детстве. Что он обо мне подумает, если я не появлюсь?

– О будущем нужно думать, о том, как дальше твоя жизнь сложится. А ты все за брата своего непутевого цепляешься, которому не место среди нормальных людей. Ладно, зря я тебя учу. Уверен, что ты и сама обо всем этом не хуже меня знаешь. Могу тебе делом помочь. Оставайся в нашем поселке, а работу я тебе найду. Поддержу, как могу, люди у нас хорошие.

Дарья чуть качнула головой и произнесла:

– Нет. Не нужно.

В какой-то момент Дарье показалось, что они срослись, стали одним целым. Рука Павла, лежавшая на ее бедре, выглядела столь же органично, как и то, что произошло между ними. Это должно было случиться. Их встреча была предначертана самой судьбой.

Дарья посмотрела на Павла, лежавшего безмолвно и неподвижно.

«Уж не влюбилась ли ты, часом, девонька? – подумала она. – Какая только чушь не полезет в голову, когда давно не было нормального мужика. Впрочем, он такой же, как и все остальные. Может, разве что попородистее будет».

В какой-то момент Дарья поймала себя на том, что готова согласиться на его предложение. Она уже было разлепила губы, чтобы сказать об этом, но тут его ладонь убралась с ее бедра, и давнее одиночество мигом ожило. Невидимая нить, которая связывала их каких-то несколько минут назад, вдруг разлетелась на куски, предоставила Дарье опостылевшую свободу.

Теперь перед ней сидел малознакомый мужчина. Он неторопливо надевал казенное обмундирование, пропахшее застарелым потом. Чего только не вообразишь себе, когда захочется немного тепла.

Дарье была неприятна собственная нагота. Ей показалось ненужным все то, что было сказано и произошло между ними. Теперь они вновь были чужими. То их родство, о котором она думала всего лишь несколько минут назад, ей просто померещилось.

Они жили на разных полюсах. Соединить их в единое целое могла лишь грубая сила вожделения.

Так же молча, стараясь не встретиться взглядом со своим случайным любовником, Дарья натянула на себя блузку, застегнула кофту. Она стала прежней, ухоженной, умеющей одеваться, знавшей толк в хороших вещах, строгой, способной осчастливить самого взыскательного мужчину.

Дарья подпоясалась, поправила прическу, смотрела на него уверенно, без тени смущения. Теперь в ней не было ничего от прежней девушки, робко поглядывающей на Павла, только что вошедшего в комнату. Эта женщина знала, чего хотела, не сомневалась в себе и шла к намеченной цели уверенной поступью.

– Почему ты остановился в проходе, когда меня увидел? – неожиданно спросила Дарья.

Павел печально улыбнулся и признался:

– Ты очень похожа на одну девушку. Виноват я перед ней, не уберег. Когда-то нас называли женихом и невестой. Даже не думал, что такое сходство возможно. Если я не сумел помочь ей, так хоть тебе буду полезен.

– Я приду в восемь, как мы и договаривались, – сказала Дарья.

На суровом красивом лице Павла, уже одевшегося и чего-то выжидавшего, промелькнула тень разочарования.

Он хотел услышать что-то другое, сделался строгим, выглядел почти официально, а потом сухо произнес:

– Хорошо, буду ждать. Предупрежу кого нужно. Пятнадцать минут, не более. Мы оба многим рискуем. – Капитан замолчал и, не прощаясь, зашагал к порогу.

В сенях несильно хлопнула дверь, и Дарья услышала оживленный и веселый голос хозяйки:

– Так вы уже уходите, товарищ оперуполномоченный? Быстро вы, однако, справились.

– Дела у меня, так бы еще посидел.

– Так вы приходите, – как-то по-особенному ласково проворковала хозяйка. – Вам здесь всегда рады.

Ответа Дарья не услышала. Дверь захлопнулась, и она увидела за окном удаляющуюся фигуру Павла.

Следственный изолятор размещался в центре поселка, в здании монастыря с высокими посеревшими стенами, огороженными в три ряда колючей проволокой. По углам стояли деревянные вышки с островерхими крышами, на которых несли караул часовые. Место мрачноватое, убогое, вокруг ни деревца, лишь стоптанная до грязи трава.

Но именно вокруг тюрьмы вертелась вся жизнь поселка. Бо́льшая часть местных жителей работала именно здесь кто надзирателем, кто вольнонаемным. Тюрьма кормила всякого. Были тут и такие, кто отсидел свой срок и остался в поселке.

Уже подходя к тюрьме, недалеко от самых ворот Дарья увидела длинную унылую очередь. Один ее конец скрывался в глубине здания, а другой упирался крючковатым хвостом в заилившийся пруд.

Стараясь не смотреть на скорбящих мужчин и женщин, замкнутых на собственном горе, она прошла в здание. Даша оказалась в длинном узком коридоре, по обе стороны которого стояли люди, прижавшиеся плечами к холодным камням.

Она уверенно направилась к открытой двери, из-за которой раздавался сильный женский голос:

– Не положено. Это тоже нельзя.

Даша заглянула вовнутрь и увидела узкую длинную комнату, разделенную деревянным барьером с небольшой калиткой. Подле нее стояла дама в форме сотрудника НКВД и выкладывала из сумки на стол, расположенный рядом, какие-то вещи и продукты. По внешнюю сторону барьера переминалась с ноги на ногу женщина в убогой одежде, наверняка родственница какого-то арестанта.

Дама в форме посмотрела на Дарью, сразу замешкавшуюся, застывшую в проходе, и строго спросила:

– Что вы хотели?

Замешательство девушки сделалось невыносимым. Только сейчас она вспомнила, что забыла спросить фамилию Павла.

– Мне бы повидать офицера. Высокий такой. Он сказал, что я должна подойти сюда в восемь часов.

– Как его звать?

– У него шрам на правой щеке.

– Меня особые приметы не интересуют, он же не преступник. Имя, фамилия, звание?

– Я… забыла.

– Вот как вспомните, тогда и приходите и не мешайте мне тут работать, – сухо обронила дама, уложила вещи обратно в сумку, взглянула на родственницу арестанта и громко произнесла: – Сказано же вам было, что именно запрещено передавать. Вы думаете, что мы вашего мужа в голоде и холоде держим? Государство его и накормит, и напоит, и вещами нужными обеспечит. Так что заберите то, что лишнее.

– Но ведь я уже здесь стояла, и мне сказали…

Окончания фразы Дарья не расслышала. Она развернулась, быстро шагнула за порог и крепко закусила губы, опасаясь разреветься прямо в комнате. Вот будет тогда этой бабе потеха! За горло ее крепкой хваткой взяла обида.

«Обманул. Не пришел! Нельзя быть такой доверчивой! Ну не девчонка уже, пора делать выводы!»

Туманная пелена заслонила глаза Даши. Ей следовало переждать секунду-другую, и эта беда пройдет.

Дарья зажмурилась, шагнула вперед и тотчас натолкнулась на какую-то преграду. Она открыла глаза, подняла голову и увидела улыбающегося Павла.

– Так ведь и голову расшибить можно, – сказал он и усмехнулся. – Ты чего ревешь?

– Думала, что ты не придешь, – отступив на шаг, произнесла Дарья.

– Сказал же, что буду. Почему ты ушла?

– Спрашивали твою фамилию, а я не знаю.

– Смыслов моя фамилия. Капитан Смыслов. Пойдем за мной. Утри ты, наконец, слезы!

Павел подошел к металлической решетке, делившей коридор на две неровные половины. В одной из них, с затертыми потемневшими стенами, продолжал толпиться народ. Другая была ярко освещена, недавно побелена и совершенно пустынна.

– Она со мной, – предупредил надзирателя.

Тот понимающе кивнул, открыл дверь, впустил капитана и Дашу в огороженное помещение. Не оглядываясь, зная, что девушка послушно топает следом за ним, Павел повернул за угол и остановился у двери, где дежурил второй надзиратель. Он толкнул створку и пропустил Дашу вперед. Она вошла в комнату без окон, где за столом сидел Игнат.

– Пятнадцать минут! – напомнил Павел и вышел.

Дарья услышала, как в двери повернулся замок, а затем в коридоре раздались удаляющиеся шаги.

– Здравствуй, сестренка! А ты молодец, не ожидал я от тебя такой прыти. Извини, обнять не могу, – проговорил Игнат и показал взглядом на браслеты, соединенные цепью. Один из них был защелкнут на правом запястье, а другой, прикрепленный к стене толстым штырем, держал левое. – Распяли меня как Христа, ни повернуться нельзя, ни встать.

– Что ты хотел? У нас мало времени.

– Не хотелось бы мне здесь подыхать, сестренка. Ты же знаешь, я не такой, каким они меня рисуют.

– Чем я тебе могу помочь?

– Здесь мне помогать не нужно, – негромко отвечал Игнат Коваленков. – Сам как-нибудь решу все вопросы. Вот только воля – это еще не все. Я по-человечески хочу пожить. Намыкались мы с тобой в детстве, поголодали. Хочу, чтобы у меня всегда кусок хлеба был. – Он умолк, подался вперед, поближе к сестре, и проговорил еще тише: – Я тут долго не задержусь. Не могу сказать, когда именно, но скоро мы с тобой встретимся в Москве. Запоминай адрес. Ломженская, дом двадцать три. Сиди там и меня дожидайся.

– Там чужие люди, – заявила Дарья и отрицательно покачала головой.

Она понимала, что Игнат втягивает ее в очередную скверную историю.

– Не дрейфь. Встретят как надо, эти люди мне должны. Обогреют, накормят, защитят. До того как я вернусь, вот что для меня сделай. Сойдись с адвокатом Серебряковым. Как его найти, тебе подскажут.

Дарье захотелось закричать, но вместо этого она тихо выдавила:

– Зачем он тебе нужен?

– А ты послушай меня, – терпеливо проговорил Коваленков. – Человек он состоятельный, поделиться со мной должен, так что и тебе немало перепадет. Вотрись к нему в доверие. Вывернись наизнанку, но сделай так, чтобы он тебе поверил! Можешь стать его любовницей, домработницей, той и другой одновременно, но узнай, где он хранит драгоценности и деньги. А их у него немало. Уверен, что держит он это добро где-то поблизости. Ты слушаешь меня? – строго спросил Игнат.

Дарья продолжала хмуриться и молчала. Случилось именно то, о чем предупреждал ее Павел. Брат втягивал сестру в очередное преступление, которое могло закончиться для них страшной бедой. Даше следовало послушаться капитана Смыслова, собрать чемодан и съехать куда-нибудь в глухие места.

Пребывая в заключении, Игнат продолжал воздействовать на нее. А сейчас, находясь на расстоянии вытянутой руки, он буквально подчинил сестру своей преступной воле. Коваль обесточил девушку, парализовал, лишил индивидуальности, заставил позабыть о тех обещаниях, которые она давала себе накануне, собираясь не ввязываться в его дела.

– Да, я тебя слушаю, – отвечала Дарья рассеянно.

– Значит, ты все поняла?

– До последнего слова.

– И не волнуйся за меня, сестренка, – ободряюще произнес Коваль. – Все будет хорошо. Обещаю!

– А если я уеду? – спросила Дарья, подняла голову и в упор посмотрела на брата.

– Куда? – не сразу осведомился Игнат, лицо которого вдруг посерело.

– А хоть куда! Например, в Сибирь.

Коваль тяжело пошевелился на стуле. Цепочка на браслетах шаркнула о столешницу.

– Ты же знаешь, что тебе от меня никуда не деться, – негромко и очень твердо произнес он. – Не испытывай судьбу. Если ты это сделаешь, то я тебя найду где угодно и убью! Ты же меня знаешь. – Коваль широко улыбнулся, глянул в изменившееся лицо девушки и добавил со значением: – Да пошутил я. Зря ты так перепугалась. Как же я могу порешить родную сестренку, кровинушку? А потом ты же не можешь отказать в крошечной просьбе своему брату?

Дверь открылась.

В комнату заглянул Павел и заявил:

– Свидание закончилось. Надеюсь, вы наговорились. – Не дожидаясь ответа, он позвал надзирателя и сказал ему: – Уводи заключенного в камеру.

Дарья поднялась со своего места и вышла в коридор. Через решетчатую дверь, делившую его на две части, она видела все ту же скорбящую очередь. Люди стояли с сумками и котомками в руках, они принесли передачи для своих близких, оказавшихся за решеткой. Вот только не каждая из них доходила до адресата.

Даша уныло засеменила заметно отяжелевшими ногами к железной двери, которую уже открывал надзиратель. На капитана, сопровождавшего девушку, он старался не смотреть. Столь повышенное внимание к этой девушке со стороны Смыслова оказалось для него совершенно неожиданным и более чем странным. К этому красавцу едва ли не каждый день девки сами приходили, но ни с одной из них он не обходился так любезно, как с этой пигалицей.

«Что же в ней такого?» – ломал он голову, но старался выглядеть совершенно равнодушным.

Не тот случай, чтобы выражать интерес. Так и без работы остаться можно.

– Погоди, – сказал Павел и попридержал Дашу.

Девушка послушно остановилась и вопросительно глянула на него.

Он достал из кармана пачку папирос, но тут же нервным движением вогнал ее обратно.

«Что же в ней такого, что я не перестаю о ней думать? Надо же, как крепенько она меня прихватила. Будто бы околдовала!»

– Поговорила?

– Да.

– Ты расстроена.

– Тебе показалось.

– Я же вижу, он тебе сказал что-то такое, о чем ты сейчас размышляешь. Думы эти явно невеселые. Может, мне заслать его куда-нибудь подальше от этих мест, чтобы он тебя не донимал? – осторожно проговорил Павел. – Это в моей власти. Уверяю, братец тебя больше не побеспокоит.

Дарья отрицательно покачала головой и сказала:

– Я не хочу, чтобы ему было плохо.

Надзиратель, стоявший у дверей, тактично, не привлекая к себе внимания, смотрел в сторону и все более удивлялся поведению капитана Смыслова. Надо же как мужика развезло, от бабы отойти не может, какие-то нежные слова ей нашептывает.

– Может, тебе покажется странным то, что я сейчас скажу. Но я крепко все обдумал. Не век же мне бобылем куковать, пора бы и остепениться, время пришло. Ты думаешь, я из тех, кто красивую бабу увидел и сразу жениться ей предлагает? – Павел усмехнулся. – Это не так. Много у меня женщин было, но ни одна по-настоящему не зацепила. А с тобой как-то по-другому вышло, сам от себя такого не ожидал. Вывернула ты меня всего наизнанку. Сам себя не узнаю. Есть в тебе что-то такое. Наверное, это самое что-то и роднит нас. Оставайся в моем доме, будешь за хозяйку. Обещаю тебе, не пожалеешь.

Тяжелый сводчатый потолок давил на него. Капитан, всегда такой прямой, вдруг опустил плечи, с высоты своего огромного роста смотрел на Дашу и смиренно дожидался ответа.

«У этой девки в роду явно были еще те прабабки, настоящие колдуньи. Только у них могут быть такие бесовские зеленые глаза, – подумал он. – Иначе никак нельзя объяснить тот неоспоримый факт, что едва она на меня глянула, да так приворожила, что и не вздохнуть. Белый свет стал не мил, только о ней и думаю. Казалось бы, получил свое от девки, ступай себе с миром, а вот только ноги не идут. Каждый шаг в противоположную сторону представляется мне настоящим несчастьем. А ведь совсем недавно я полагал, что такого не бывает. Надо же, проняло не к какой-нибудь интеллигентной барышне, а к сестре матерого уркагана, пребывающего под расстрельной статьей».

Дарья не смела поднять взор на капитана, смотрела прямо перед собой, на стену и отмечала, что побелена она неровно. На поверхности оставались белые комочки извести. Через толстый слой штукатурки проступали швы между прямыми рядами кирпича.

– Спасибо тебе, что ты мне помог, – сказала она.

– Не стоит об этом.

– Конечно, мне очень лестно то, что ты предлагаешь. Однако ты ведь меня совсем не знаешь.

По губам капитана скользнула грустная улыбка.

– Я бы и сам не хотел с тобой связываться, – заявил он. – Но не знаю, что со мной происходит. Это сильнее меня. Я ничего не могу с собой поделать. Когда тебя увидел, так меня просто молнией по макушке шарахнуло. Никогда со мной такого не было. А о тебе я знаю больше, чем ты думаешь.

– Ты наводил обо мне справки?

– Не удивляйся, это моя работа. Я должен знать все не только о самом своем подопечном, но и о его родственниках и ближайшем окружении. А личное дело твоего братца – весьма занимательное чтиво…

– И что ты обо мне знаешь?

– Вы с братом росли в детдоме, родители ваши были репрессированы. Из детдома вы убегали много раз. Вас ловили и возвращали. Однажды тебя даже удочерили добрые люди, но брат уговорил тебя бежать из этого дома. С полгода вы жили где-то по чердакам и подвалам, потом вас снова отловили. Но возвращаться к приемным родителям ты не захотела. После детдома твой брат порезал пару каких-то жиганов, за что угодил в колонию. Тебя отправили учиться на швею-мотористку, но Игнат сбежал из колонии и уговорил тебя бросить учебу. Ты так и сделала. Вы долго промышляли тем, что ты заманивала богатых дядечек в темное безлюдное место, где он их грабил. География ваших преступлений довольно широка: Москва, Владимир, Ростов Великий. Вас активно искали по всему Подмосковью. Ваш конец наступил тогда, когда вы ограбили руководителя крупного оборонного завода. В его портфеле были очень серьезные документы, они пропали. Было предположение, что это диверсия, но вскоре бумаги отыскались в мусорном баке. Тут за вас взялись уже серьезно и через три дня арестовали. Коваленков взял всю вину на себя, и тебе удалось избежать заключения. Мне продолжать дальше?

Напряженная, побелевшая Дарья внимательно слушала неторопливую, ровную речь капитана. Ей хотелось провалиться от стыда, но пол, выложенный громоздкими серыми каменными плитами, не давал такой возможности.

– Не нужно, – едва слышно произнесла Дарья, покачав головой. – Все это написано в деле брата?

– Да. Там написано куда больше, чем ты думаешь. Мне не хотелось бы пересказывать многие эпизоды.

– Ты знаешь обо мне все и предлагаешь быть вместе?

– Предлагаю. По долгу службы я встречал много различных людей. Немалая их часть оказалась за решеткой только по воле случая или какого-то нелепого обстоятельства. Я бы не хотел, чтобы с тобой случилось то же самое. Ты другая, тюремные стены не для тебя. Они тебя сломают, ты не выйдешь оттуда. Чего ты молчишь? Скажи, как мне до тебя достучаться.

– Ты спрашиваешь серьезно?

– Я никогда еще не был таким серьезным. Даже сам не знаю, куда меня заносит.

– Помоги моему брату.

– Я переведу его в другую камеру, ему там будет поспокойнее. Паек станет получше, сам прослежу за этим. Это все в моих силах. Но по большому счету ему это мало чем поможет. Его дни уже давно сочтены. Если не сегодня, так завтра твоего братца пустят в расход.

– Я говорю не о камере, а о большем, – негромко, но с некоторым вызовом произнесла Дарья.

– И о чем же?

– Помоги ему бежать. У меня, кроме него, больше никого нет. Я не могу его потерять. Просто не сумею пережить такой утраты. Тогда я для тебя все что угодно сделаю. Рабой твоей стану!

Павел долго молчал. Не ослышался ли? Но Дарья смотрела прямо ему в глаза и требовала откровенного ответа.

– Ах, вот оно что. Не ожидал. Ну ты даешь, девка. Ну и занесло тебя! А хочешь, я сделаю так, что ты не выйдешь из этой тюрьмы? Мне достаточно только надзирателя позвать, и тогда даже упрашивать тебя не придется. Ты сама согласишься на все, что мне угодно. Знаешь, сколько у меня тут таких, как ты, сидят?

– Но это уже буду не я. И вряд ли эта другая женщина понравится тебе после меня.

– Вон ты какая!

– Я пойду, у меня дела, – сказала Дарья и уверенным шагом направилась в сторону металлической двери.

– Выпускай! – приказал надзирателю капитан Смыслов, потянул тяжелую дверь на себя и выпустил Дашу.

На какое-то мгновение она остановилась в проеме, как если бы ожидала оклика, а потом уверенно зацокала каблуками по каменному полу.

Вернувшись в кабинет, капитан Смыслов сел за небольшой письменный стол. По правую сторону от него лежал перекидной календарь, по левую – пресс-папье из стекла. Он достал пачку папирос, закурил и пустил тонкую струйку дыма прямо под красный выцветший абажур с яркой лампой, висевший посередине потолка на короткой темной цепочке.

Дарья его взволновала, выбила из равновесия, не позволяла думать о чем-либо другом. Дело было даже не в том, что она предложила ему безумную идею, хотела, чтобы он помог ее брату бежать из заключения, что само по себе было для него неприемлемо. Нет, Дарья напоминала ему девушку, с которой он когда-то был близок. Чем больше капитан общался с ней, тем весомее выглядело это сходство.

Образ Ольги, его бывшей возлюбленной, с которой он был знаком с самого раннего детства, казалось бы, совсем поблек за пластами прожитых лет. Но теперь, при общении с Дашей, он опять приобрел рельефные контуры, стал осязаемым и живым. Даже их голоса были схожи: эдакое драматическое сопрано с ярким тембром, что особенно ощущалось во время острого разговора. Теперь капитан Смыслов как никогда понимал, что ему все это время не хватало Ольги.

А еще их роднила решительность в поступках. Одной такая категоричность стоила прописки в лагере, другой – покалеченной судьбы.

При мысли об Ольге Павел невольно стиснул челюсти. Это была его незаживающая боль, развороченная, гноящаяся рана. Ольгу, работавшую искусствоведом в Русском музее, арестовали в тридцать четвертом году вместе со многими другими людьми из этой среды. Суд над ними получил широкую огласку. Все они были обвинены в принадлежности к фашистской партии, финансируемой из-за границы.

Узнав о предстоящих арестах, многим рискуя, Павел немедленно встретился с Ольгой и сообщил ей о грозящей опасности.

– Немедленно уезжай из города, – сказал он. – Спрячься где-нибудь подальше, лучше где-нибудь за Уралом. У тебя есть там родственники? Уверен, что дело будет пересмотрено, о вас позабудут. Но если ты попадешь за решетку, то выбраться оттуда будет практически невозможно.

Ольга со свойственной ей строптивостью вскинула голову и заявила:

– Они не посмеют этого сделать. В наших рядах ученые с мировым именем!

Посмели. Арестовали. После недолгого следствия самых именитых ученых отправили в ссылку, а не столь титулованные угодили в лагеря на различные сроки. В их числе оказалась и Ольга, получившая десять лет.

Еще через три года она сгинула где-то в Воркуте, не оставила после себя ни письма, ни фотографии, ни каких-то личных вещей, разве что горечь воспоминаний, которую он тщательно выдавливал из себя. И вот сейчас Дарья, возникшая из ниоткуда Дарья очень напомнила ему Ольгу, так сильно его тряхнула, что нечем было дышать.

Павел понимал, что Дарья в своей бесшабашной любви к брату не остановится ни перед чем. Вскоре ее ожидает безрадостное существование где-нибудь в Заполярье. Ей просто повезло, что со своим предложением помочь брату бежать она обратилась именно к нему. Будь это кто-то другой, так Дарья просто не вышла бы из тюрьмы, уже сейчас парилась бы где-то на нарах в переполненной камере.

Ее просьба, которую он отринул сразу же как совершенно неприемлемую, через какой-то промежуток времени стала казаться ему не такой уж и скверной. Почему бы и не попробовать? В конечном счете он ничего не теряет. О его помощи никто не узнает, а девушку Павел сумеет спасти. Кто знает, может, и он приобретет то самое тихое человеческое счастье, к которому тщетно стремился долгие годы.

Павел подошел к окну и распахнул форточку. Свежий воздух, упругий и холодный, вошел в тесную комнату и быстро остудил ее.

Напротив окна в двухэтажном блоке размещались камеры арестантов, в прежние времена в них находились кельи монахов. Бо́льшая часть братии в начале двадцатых годов разошлась по домам. Все остальные, самые непримиримые, не желавшие покидать стены святой обители, были отправлены на Соловки. Об их судьбе было мало что известно. Просачивались лишь скупые драматические слухи о том, что жизнь их закончилась трагически, но как там было в действительности, никто не знал. Даже если они сейчас и оставались в живых, то участь их была крайне незавидной.

В монастыре остался лишь престарелый чернец, который по какой-то неведомой причине не был отправлен вместе со всеми и получил небольшую каморку в складском помещении. Он не желал замечать перемен, произошедших в стране, как и в былые годы, ходил в латаной-перелатаной рясе и строго придерживался монастырского уклада, шесть раз в день молился и изнурял высохшее тело долгими постами.

Обязанности, возложенные на него администрацией колонии, он исполнял исправно, подметал двор и привозил из леса дрова. В какой-то степени человек был полезный. Наверное, поэтому его не трогали, не замечали тех особенностей, за которые любой другой человек наверняка отправился бы в острог.

Сейчас его каморка была открыта, оттуда доносился размеренный стук молотка. Сидеть без дела старик не умел. Он что-то беспрестанно подправлял, чинил, строгал, мастерил и глухо, вполголоса, не обращая внимания на присутствие тюремного начальства, поругивал советскую власть.

Решение давалось капитану не без труда. Ему хотелось поделиться своим сомнением со стариком. Жизнь он прожил долгую, сумел уцелеть в лихолетье, перемалывающем в пыль самую прочную человеческую породу, глядишь, и присоветовал бы что-нибудь дельное. Павел поддался было этому настроению, сделал несколько решительных шагов к двери и остановился возле нее.

«Отставить! Не поймет. Пусть будет так, как подсказывает душа. От святости до греха всего-то один шаг, особенно у нас на Руси».

– Дневальный! – громко выкрикнул капитан Смыслов.

В комнату вошел молоденький солдатик с белесыми бровями и бледной кожей, прибывший с последним пополнением.

– Приведи ко мне арестованного Коваленкова.

– Есть привести арестованного! – неожиданно громким бодрым голосом отозвался солдат, четко развернулся через левое плечо и вышел из комнаты.

Старик выбрался из своей каморки, глянул вверх, подставил солнцу ветхое, морщинистое лицо, напоминавшее измятую бумагу, и стал запрягать лошадь. Он легонько поглаживал ее по крутым откормленным бокам и что-то наговаривал в длинное чуткое ухо. Это животное было едва ли не единственным собеседником старика, понимало его всецело.

«Да, этому деду сейчас просто. Ему можно даже позавидовать», – подумал капитан Смыслов.

Старик подтянул подпругу, посмотрел, чтобы хомут не натирал лошади шею, и, тронув поводья, заставил лошадку сделать неторопливый шаг.

Капитан Смыслов едва докурил папиросу до середины, как в кабинет вошел белобрысый дневальный с Коваленковым.

– Товарищ капитан, арестованный доставлен!

– Заводи.

Коваленков хмуро глянул на офицера, едко хмыкнул и звякнул наручниками, стягивающими его запястья. Он знал, что от приглашения к тюремному начальству ничего хорошего ждать не приходилось. За его плечами был немалый арестантский опыт, который буквально вопил о том, что сейчас последуют изматывающие допросы, попытки вербовки, требования дать показания, признать свою вину и прочая тягомотина. Все это он уже проходил не однажды, нахлебался досыта. Вряд ли сегодня что-нибудь изменится.

– Можешь подождать в коридоре, – сказал капитан солдату, заметив, как тот слегка замешкался, не решаясь нарушать инструкции, и добавил: – Никуда он не денется из этих стен. На нем наручники.

– Есть! – отвечал солдат, развернулся и вышел из кабинета.

Игнат Коваленков с некоторым любопытством посмотрел на капитана.

«А это уже интересно. Все наши прежние встречи проходили в присутствии караула. Что же он собирается сказать мне в этот раз?» – подумал он.

– Присаживайся. – Капитан показал на свободный стул напротив себя.

Коваленков старался предугадать тему разговора, внимательно смотрел на кума. В тюрьме о капитане Смыслове говорили разное. Будто бы он родом едва ли не из дворян и на эту должность назначен прямиком со студенческой скамьи. Где тут правда, а где откровенный арестантский вымысел, сказать было трудно. Однако этот капитан значительно отличался от всех тех представителей власти, с которыми Ковалю приходилось иметь дело. В нем присутствовала какая-то природная интеллигентность, которую он умело прятал за военной формой, выправкой, строгим цепким взглядом, небрежной матерщиной, которую он цедил во время разговора, не вынимая изо рта папиросу. В нем был тот изыск, который не натренируешь, не скопируешь. Передается он только с кровью.

– Так о чем пойдет базар, гражданин начальник? – осведомился арестант.

– Торопишься в камеру, что ли? – Капитан усмехнулся.

– Я туда не особенно тороплюсь. Но и душу мне перед тобой распахивать как-то без надобности.

Капитан Смыслов положил ладонь на распечатанный серый пакет, пришедший сегодня утром с фельдъегерской почтой. В нем было сообщение о том, что Игнат Коваленков подозревается в убийстве сторожа продовольственного магазина, расположенного на улице Мещанской, в Москве. Его по фотографии опознала женщина, зашедшая к сторожу незадолго до произошедшего. В момент преступления она находилась в комнате, спряталась за шкаф. Смыслов должен был выяснить, где именно был Коваленков в момент убийства, имеется ли у него алиби.

Капитан не спешил начинать разговор. Пусть Коваль поерзает, понервничает, глядишь, откровеннее станет.

– Знаешь, что в этом пакете? – спросил Смыслов через минуту.

– Загадки ты мне загадываешь, гражданин начальник. Откуда же мне знать? Я не гадалка какая-нибудь.

– А я вот сейчас тебе растолкую, – сказал капитан Смыслов и откинулся на спинку стула.

Держался Коваленков молодцом, можно даже сказать солидно, не нервничал, не заглядывал заискивающе в глаза. Он даже руки положил на стол, тем самым демонстрируя, что прятать ему нечего.

– Это твой приговор. Видели тебя в момент убийства на Мещанской, – проговорил капитан.

Игнат Коваленков отрицательно покачал головой и заявил:

– На пушку берешь, да, начальник? Ты ведь знаешь, что я не раз слышал подобные расклады. Ты бы поберег свое красноречие для тех пацанов, у кого первая ходка. Там оно, может, и прокатит. А я воробей не только стреляный, но еще и общипанный. Зря время теряешь.

– А вот это мы сейчас посмотрим. Можешь сам проверить. Если что не так, поправишь меня. – Капитан Смыслов вытряхнул из конверта несколько листов бумаги, взял один из них и принялся читать вслух: «Преступников было четверо. Старшим был высокий брюнет. Он велел встать Игорю Васильевичу на колени и принялся спрашивать у него, где лежат деньги. Сторож ответил, что их уже увезли инкассаторы. Этот преступник повалил его на пол и принялся избивать ногами. Когда Игорь Васильевич поднялся, он ударил его ножом». Что скажешь на это, Коваль? Может, хочешь что-то добавить? Будешь говорить, что это другой был? – Капитан отложил листок в сторону.

– Буду, гражданин начальник. Не я это. Может, я и грешен, но ведь не до такой же степени, – проговорил Коваль и широко улыбнулся.

– Не до такой, говоришь. Так ведь эта свидетельница тебя признать может.

– Признать? Не шути, гражданин начальник, я здесь нахожусь, а эта баба – где-то в Москве.

– Вот мы тебя в Москву и отправим, – заявил капитан Смыслов. – Ты уже, наверное, заскучал в камере, а тут тебе предстоит какое-никакое, а все-таки развлечение. Можно сказать, даже путешествие. Ты полстраны проедешь, прежде чем до места доберешься.

– И когда же ты меня отправишь, гражданин начальник?

– Оформлю документы и скатертью дорожка. Надеюсь, тебя там встретят подобающим образом.

– Избавиться от меня хочешь? Чем же я тебе так досадил?

– Вот смотрю я на тебя и думаю: что же тебя такое перемололо, почему ты даже на человека перестал походить? Сестра у тебя совсем другая.

– Сестру мою приплел. А уж не втюрился ли ты в нее часом, гражданин начальник? А что тут такого? Девка она видная, красивая, мужики только от одного ее взгляда млеют. Вижу, крепко запал ты на нее! Я, конечно, знал, что моя сестренка – сильная девка, любому мужику голову замутит, но никак не думал, что до такой степени. Даже не знаю, что мужики в ней такого находят. Это надо же, самому куму голову вскружила. Жизнь-то, она ведь длинная, гражданин начальник. Глядишь, мы с тобой еще и породнимся. Ты же бобылем кукуешь. Или тебе здешних арестанток достаточно?

– Для тебя жизнь не такая уж и длинная, как ты думаешь, – заверил Коваля капитан Смыслов, уложив конверт в ящик стола. – До ближайшего суда, а там с такими, как ты, не церемонятся. Я уже давно в органах служу, знаю, о чем говорю. Тебе известно, сколько живет смертник после вынесения приговора?

– Просвети, начальник.

– Неделю! Это самое большее. Был тут у меня один маньяк, девочек ему нравилось насиловать и душить. Когда ему приговор зачитали, он от страха свои кальсоны перепачкал. Такая вонь стояла, что за целый день не выветрилась. Говорил, что в Бога уверовал, все это время только и молился. Дескать, за что мне такое наказание? Не помогли ему молитвы. Бог его не простил. Так что ты следующий, Коваль.

– Что же ты, начальник, так лютуешь? Нравится тебе над людьми измываться? Может, поможешь мне?

– На что ты рассчитываешь?

– Говорю как есть, начальник, помоги мне бежать. Я же вижу, с какими ты глазами о сестре говорил. Она тебе никогда не простит, если узнает, что ты меня на верную смерть отправил.

– Хорошо, – не сразу ответил капитан Смыслов. – Помогу. Только к сестре никогда больше не подходи. Она уже не твоя!

– Памятью матери клянусь, не подойду.

– Сильная клятва. Документы твои я отошлю завтра в Москву. Дней через десять получу распоряжение о твоей отправке. Бежать будешь из автозака, когда тебя повезут на вокзал. Ехать будешь один, чтобы не было свидетелей.

– Это понятно, – заявил Коваль. – Я и сам не люблю свидетелей.

– Слушай дальше, – сказал капитан. – Дверь будет закрыта на один оборот замка. Ты ее высадишь ударом ноги. Дорога пойдет через посадки. Место глуховатое, народ шастать там не любит. Грузовик остановится. Впереди будет яма. Вот в этот момент ты и должен будешь выйти. Только не медли, потому что машина сразу двинется дальше. Я буду тебя там ждать, получишь от меня документы и пойдешь куда захочешь.

– Документы надежные?

– Лучше не придумаешь. Самые настоящие. Этого человека уже нет в живых, но проверить данный факт невозможно. Он даже чем-то на тебя похож. Одного возраста, той же комплекции. Фотография твоя наклеена, но сделано это мастерски, не придерешься.

– Все так и будет? – слегка осипшим голосом спросил Коваль.

– Можешь не сомневаться. Я свое слово держу. Дневальный! – громко выкрикнул капитан и распорядился, когда солдат вошел в помещение: – Увести арестованного!

Капитан Смыслов спрятался за деревом и наблюдал за грузовиком, приближавшимся к нему. Грунтовая дорога была неровная, с ухабами. Машина качалась из стороны в сторону, прямо как судно, угодившее в сильный шторм. Колеса то и дело попадали в неглубокие ямы и не без труда выбирались наружу.

Автозак вот-вот должен был остановиться перед широкой ямой, заполненной черной водой, выглядевшей бездонной. В действительности она была вполне проходимой, глубиной в половину колеса. Но водитель всякий раз притормаживал здесь, опасаясь провалиться в нее. Затем он принимался объезжать яму, для чего сворачивал с обочины в густой орешник. В короткий миг остановки Коваль выскочит из машины и спрячется в лесу.

Капитан Смыслов закурил вторую папиросу подряд, стараясь унять зябкую дрожь, пробегающую по всему телу. Это ему совсем не помогало. От выкуренного табака уже горчило в горле.

Петляющую дорогу плотно обступали с обеих сторон мохнатые ели. Широко разросшиеся растопыренные ветки сплетались между собой, создавали глубокую тень и не давали солнечным лучам касаться земли. Грунтовая дорога выглядела сырой, ненаезженной. Многочисленные промоины и ямы, заполненные до краев грязной водой, только усиливали скверное впечатление. Ветки ожесточенно молотили по металлическому кузову, цепляли кабину, осыпали машину колючими иголками. Но грузовик все-таки продвигался вперед, все дальше углублялся в лесополосу.

Водитель приблизился к яме, сперва сбавил скорость, а потом и остановился. Эта черная дыра, заполненная водой, изрядно напугала его.

Едва грузовик встал, как, слегка лязгнув, открылась дверца фургона, и на землю спрыгнул Коваль. Он тут же увидел капитана Смыслова, выглянувшего из-за сосны, и быстрым шагом направился к нему.

Павел не торопился. Пусть Коваль подойдет поближе, а потом он застрелит его в упор! Такая мразь не должна жить. Дарью нужно освободить от его клешней. Если этого не сделать, то он потащит за собой в могилу и эту прекрасную девушку. Все должно выглядеть правдоподобно. Арестант будет застрелен при попытке к бегству. В этом случае даже у взыскательной прокуратуры не возникнет никаких вопросов.

Коваль широко улыбался, шел прямо на капитана.

– Гражданин начальник, все как по маслу! Не ожидал. Я думал, что ты меня развел…

– Рано радуешься, мразь! – заявил капитан, вышел из-за ствола, вытащил из-за спины руку с пистолетом и направил ствол точно в грудь Игнату. – Беги!

Глаза уголовника округлились от ужаса.

– Ты чего, начальник?

– Беги, я сказал!

Дверь кабины с дребезжащим металлическим звуком открылась. На густую траву выпрыгнул обеспокоенный солдат с двумя медалями «За отвагу» на выцветшей гимнастерке.

Капитан невольно обернулся на звук. Коваль среагировал мгновенно. Он набросился на Смыслова, сбил его с ног и всадил заточку ему в горло. Куда-то в кроны деревьев улетела пуля, запоздало выпущенная из пистолета. Из рассеченной гортани фонтаном брызнула кровь. Пистолет, уже ненужный, выпал из обессиленной руки.

– Товарищ капитан! – выкрикнул солдат.

Коваль подхватил пистолет и дважды выстрелил в него. Пули расщепили угол борта, изменили траекторию и ушли в глубину чащи.

– Ах ты гад! – выкрикнул охранник, приладил карабин к плечу и пальнул в арестанта, метнувшегося за дерево.

В ответ раздался еще один выстрел. Пуля скользнула по плечу солдата, прожгла гимнастерку и оцарапала кожу. Тот спрятался за колесо и стрелял в Коваля, перебегающего от одного дерева к другому.

Из кабины с карабином в руке выскочил водитель, тут же едва не напоролся на пулю и укрылся за капотом. Он громко матерился, дергал стебель затвора и стрелял по убегающему уголовнику.

В какой-то момент ему показалось, что одна из пуль попала в цель. Бандит упал и растянулся во весь рост. Пистолет вылетел из его руки. Но уже в следующую секунду он вполне бодро перекатился за дерево, тут же поднялся и устремился в глубину лесного массива.

Солдат с медалями устремился за беглецом, пробежал балку, выскочил на поляну с травой по колено, скорым шагом преодолел еще две сотни метров, остановился и осмотрелся. Кругом одни сосны, совершенно одинаковые, без всяких особых примет, прямо как братья-близнецы. Ни шороха, ни ветерка, ни звука поломанной ветки, ничего такого, что могло бы указывать на близкое присутствие человека. Беглеца нигде не было.

Чертыхаясь и матерясь, солдат вернулся обратно к машине и заявил:

– Ушел этот гад!

– Как же мы так опростоволосились-то? – промямлил водитель.

– Что с капитаном?

– В горло он его заточкой ударил.

Солдаты подошли к раненому капитану. Павел хватался за горло, тщетно пытался унять кровь, просачивающуюся сквозь пальцы, хрипел. Кожа на его лице посерела. Затуманенный взгляд с легкой поволокой четко говорил о том, что ему осталось немного. Он уже перешагнул черту, за которой нет возврата. Водителю и охраннику оставалось только стоять рядом с ним, чтобы хоть как-то облегчить его уход своим присутствием.

Шофер согнулся над умирающим, пытался разобрать едва слышимые слова.

– Товарищ капитан, громче говорите. Как вы здесь оказались?

– Дарья…

– Кажись, женщину какую-то вспоминает, – сказал водитель и распрямился. – Кто она ему?

– Кто ж его сейчас поймет? – Охранник уныло пожал плечами.

Он прекрасно понимал, что этот трагический случай не останется без последствий. Будет недолгое разбирательство, после которого его наверняка отправят на фронт. Окопов этот боец не боялся: два года провел на передовой, две медали «За отвагу», самые что ни на есть солдатские награды, носил с гордостью.

«Может, оно так даже и лучше будет, чем сопровождать заключенных, – подумал он. – Вернусь в деревню и что землякам скажу? Сперва воевал, а потом зэков охранял, так, что ли? Такая служба не годится для коренного сибиряка! Ни одна девка со мной спать не пожелает. Можно по пальцам пересчитать наших деревенских мужиков, которые за решеткой не побывали».

Смыслов как-то неожиданно напрягся, потом глубоко выдохнул, как если бы освобождался от тяжкого груза.

– Отмучился капитан, – произнес водитель, снял пилотку и перекрестился.

– Ты верующий, что ли? – удивленно спросил охранник.

Надо же, совсем молодой парень, а оно вон как выходит.

– До войны думал, что неверующий, – произнес водитель, натягивая пилотку. – А вот в июле сорок первого я только один из роты уцелел. Фрицы нас просто танками передавили. Вот тогда и уверовал. Бабка у меня верующая была, все молиться в детстве заставляла, лупила розгами, если я выкобенивался. Так во время того самого боя я все молитвы сразу вспомнил. Если бы не они, думаю, что я бы там, в поле, остался.

– Обидно не на фронте погибать.

– Это так.

– А как же зэку удалось из машины выбраться?

– Он дверцу вышиб. Вроде бы и не хлипкая. Недавно проверял, – с удивлением произнес водитель.

Распахнутая дверца покачивалась под порывами ветра. Ручка постукивала о металлический борт. Передние колеса, чуть въехавшие в яму с мутной водой, увязли уже на треть.

– На один оборот замка дверь была закрыта, – сказал охранник. – Снаружи засов надо было задвинуть, но почему-то так никто не сделал. Нарушение инструкции, головотяпство или что похуже. Хрен его знает, как оно так вышло. Меня вот что еще удивляет. Как тут капитан оказался? Он на станции должен был нас ждать, проконтролировать, как мы передадим заключенного людям, прибывшим из Москвы, и вместе с нами вернуться в лагерь.

– Такое впечатление, что он машину дожидался.

– А может, он нам навстречу шел. Увидел, что из машины зэк бежит, решил его оставить.

– Теперь уже не спросишь. Что делать-то будем? Может, загрузим капитана в будку?

– Не нужно. Оставим все как есть. Военная прокуратура этим делом займется. Давай вот как поступим. Я сейчас на станцию пойду, сообщу кому следует, а ты здесь оставайся.

Июнь 1943 года

Недели две Дарья пробыла в Чехове, у тетки Серафимы, которая была старшей сестрой их матери. После смерти родителей ее с братом отдали в детский дом. Тетка несколько раз проведывала их там, но так и не отважилась забрать племянников к себе. Однако связь между ними не оборвалась даже после того, как они подросли. Даша порой наведывалась к ней в Чехов, чтобы послушать рассказы о матери, которую помнила смутно. Эта престарелая женщина оставалась последним мостиком, связывающим ее с прежней жизнью, в которой она когда-то была счастлива и беззаботна. Тогда отец и мать были живы и любили своих детей.

Дом у тетки Серафимы был старенький, сырой, с прохудившейся крышей, со стенами, побитыми плесенью, но тетка, жившая в нем с пяти лет, этих неудобств не замечала. Даже за водой к колонке, которая отстояла от дома на добрых полверсты, она бегала охотно, довольно прытко, шумно бренча пустыми ведрами.

Большой отрадой был огород, в котором редиска с петрушкой росли так ровненько и аккуратно, что напоминали солдат, выстроившихся на плацу. Здесь уж тетка точно была в генеральском звании. Люди сбегались со всей округи, чтобы посмотреть на такую красоту.

Племянницу, навестившую ее, Серафима Викторовна тоже без дела не оставляла. Она велела ей нарубить на зиму дров, сложить их в углу двора в аккуратную поленницу и не позабыть прикрыть рубероидом, чтобы они не сгинули под осенними проливными дождями. Еще Даша должна была прополоть грядки, причем с предельной аккуратностью, чтобы в огороде не осталось ни единого сорняка, вырвать перед забором всю крапиву, дабы не пошла в рост. И еще много всякого такого, на что указывалось мимоходом. Так что хлебушек, съеденный у тетушки, Дарья отрабатывала сполна.

За работой она постоянно думала о собственной судьбе. Слова, сказанные капитаном, крепко запали в ее душу. Да и сам он, такой стройный и ладненький, не забывался. В какой-то момент Даша уже собралась съехать от тетки куда-нибудь в Сибирь, так, чтобы не сыскал никто, но в последний момент остановилась.

Причина была в тетке. Она состарилась, требовала к себе все больше внимания, вечерами досаждала племяннице многочисленными жалобами на хвори, донимавшие ее, на беспросветность опостылевшей жизни и на полнейшее одиночество, которое преследовало ее десятки лет. Жалость как-то сумела пересилить все остальное, и Дарья решила немного повременить с исполнением своего желания.

Однако последняя неделя далась ей нелегко – слишком много было раздумий. Дарья провела бессонную ночь, вся измучилась, но решила все-таки съехать в Москву и исполнить просьбу брата.

Прощание с теткой получилось суховатым. Даша вышла из дома. В руке у нее был деревянный чемодан, обтянутый коричневой кожей.

Старуха увидела племянницу, распрямила тощую фигуру, поднесла ко лбу ладонь и, жмурясь от яркого солнца, сказала:

– А я думала, что ты ко мне насовсем. Кому же мне хозяйство‑то оставить, когда помру? У меня ведь и нет никого, кроме тебя.

– Не могу, тетя Серафима, мне надо ехать.

– И куда же ты теперь? У тебя ведь тоже нет никого. Брат твой непутевый совсем, в тюрьме сидит. И поделом ему! Чего он только не натворил. А у тебя одна я осталась, приголублю, кров дам. Помру, все твое будет. – Тетка понимала, что малость перегнула, убавила обороты и продолжила: – А если я слишком уж сильно тебя впрягла, так ты не серчай на меня. Ежели хочешь, так я одна все смогу. Хозяйство‑то у меня небольшое, и баба я еще справная.

Дарья обняла тетку и произнесла:

– Ты тут ни при чем. Просто так надо. У меня в Москве есть одно небольшое дельце. Я быстро управлюсь с ним и приеду.

Глаза у тетки мгновенно высохли. Она просветлела лицом, даже как-то помолодела. Прежние глубокие морщины переродились в длинные узкие черточки.

– Ну если так, то конечно. Надо тебе, тут ничего не скажешь, езжай. Дай хоть я руки оботру, как же не обняться-то на прощание. А то запачкаю тебя, такую красивую. – Тетка старательно вытерла руки о цветастый перепачканный передник и прижалась к племяннице.

– Да ты никак плачешь, – сказала Даша.

– Тебе показалось, – заявила тетка и отстранилась от нее. – Ты уж прости, что я тебя с Игнатом не могла взять к себе. Тяжко мне тогда было. – Она чуть помолчала и с грустью добавила: – Ежели бы вы при мне жили, то, может, оно как-то получше бы все сложилось.

– Не кори себя, – проглотив ком, застрявший в горле, произнесла Дарья. – Я все понимаю.

– Ну а теперь езжай! Хорошей тебе дороги, – сказала тетка Серафима.

В Москву Дарья приехала поздним вечером. В столице действовало затемнение, город померк. Окна домов и уличные фонари не горели, выглядели унылыми.

Сперва Даша ехала на старом дребезжащем трамвае, потом пошла пешком через многочисленные пустыри, кривые узкие улочки, застроенные частными домами. Район казался ей вымершим. Те немногие прохожие, которые попадались девушке на пути, держались осторожно. Завидев друг друга, они сразу ускоряли шаг и топали своей дорогой.

Нужный дом отыскался не сразу, он стоял немного в сторонке от остальных, по соседству с оврагом, заросшим орешником. Перед входом был разбит небольшой палисадник. Через плотно сдвинутые занавески просачивался тусклый свет керосиновой лампы. Это значило, что в комнате кто-то был. На душе у Даши немного полегчало. Она негромко постучала в дверь и стала дожидаться ответа.

Через минуту за створкой раздался мужской голос:

– Кто там?

– Это Дарья. Меня к вам Игнат прислал, мой брат.

Шаркнул засов, брякнула о дерево накидная цепочка, и дверь открылась. В проеме показалось удивленное лицо молодого мужчины. Это был Владислав, которого Даша знала как хорошего приятеля брата.

– Проходи. Быстрее давай! – проговорил он, когда Даша прошла, облегченно выдохнул, неодобрительно покачал головой и заявил: – Ты с ума сошла! До утра нельзя было подождать?

– А что такое?

– Район неспокойный. Здесь у нас каждый день кого-нибудь грабят. Позавчера вот такую же гулену, как ты, убили. Вечером она решила прогуляться. А труп в овраг сбросили. Тебе просто везет!

– Я знала, что ничего со мной не случится.

Молодой мужчина внимательно посмотрел на девушку и произнес:

– А ты изменилась. Я тебя помню совсем другой.

– Ты тоже повзрослел.

В коридор плавно вкатилась полная белокурая женщина.

– Здравствуйте, барышня.

– Здравствуйте, – отвечала Дарья, слегка смутившись.

– Владислав, почему ты не сказал, что к нам должна прийти твоя девушка? Я бы тогда что-нибудь приготовила на ужин. Знаешь, вчера на рынке я купила овощи. Можно было бы сделать салат.

– Перекусить не помешает и сейчас, но это не моя девушка.

– Какая жалость. Она мне очень понравилась.

– Она у нас поживет некоторое время. – Он решил предупредить вполне возможный вопрос и добавил: – Так нужно.

– Я все понимаю, – сказала женщина. – У молодых всегда есть свои тайны, какие-то сложности. А вы располагайтесь. Я сейчас картошки поджарю. Не буду вам мешать! – Женщина зашаркала в сторону плиты, на которой стояли кастрюли и сковородки.

– Пройдем в комнату, поговорим. – Владислав поднял Дашин чемодан, кивнул в сторону распахнутой двери. – Сюда. Будешь жить в этой комнате. Беспокоить тебя никто не станет.

Владислав поставил чемодан за порогом и аккуратно закрыл за ними дверь.

Комната была небольшая, но уютная. Мебели в ней стояло ровно столько, сколько нужно для нормального житья: стол у окна, к нему два стула, высокий узкий шкаф для одежды, в углу панцирная кровать с периной и толстым одеялом. Стену украшал старенький потертый ковер.

– Спать будешь здесь. Можешь оставаться у нас столько, сколько тебе потребуется.

– Постараюсь вас не стеснить. Как только у меня появятся деньги, я сразу сниму жилье.

– Можешь не торопиться. Никто тебя отсюда не выставляет.

– А что скажешь о Серебрякове? Где он бывает, как мне с ним познакомиться? – напрямую спросила Дарья.

Губы Владислава слегка поджались, прямолинейность девушки его покоробила. Дарья действительно изменилась со дня их последней встречи. Это была уже не девочка из детдома.

– Каждый день он бывает в ресторане «Октябрь», недалеко от Пушкинской площади. Его там хорошо знают.

– Как он относится к женщинам?

Губы Владислава сложились в неровный излом. В этот раз он разочарования не ощутил. Дарья мало отличалась от других женщин.

– Весьма положительно. С некоторыми из них он даже спит, – ответил Владислав. – Но для этого нужно ему понравиться. Он весьма разборчив.

– Как ты считаешь, у меня есть шанс?

– Уверен, что немалый. Ему как раз нравятся такие женщины, молодые, утонченные, с вызывающим взглядом.

– Я хотела бы встретиться с ним завтра.

– Хорошо, организую. Обычно он сидит за одним и тем же столиком. У меня есть в ресторане знакомые, я зарезервирую тебе место поближе к нему. Он не может не обратить на тебя внимания. Не исключено, что подойдет сам, пригласит подсесть к нему за стол. Ты должна быть королевой, манеры которой оценит самый непроходимый мужлан. А дальше все будет зависеть от тебя.

– Я все поняла, не маленькая, – отвечала Дарья.

Владислав осторожно положил ей ладони на плечи и сказал:

– Нам ведь не нужно рано вставать, так нечего и торопиться.

– Послушай, Владик, мне сейчас не до глупостей. Я чертовски устала в дороге.

– Жаль, вечер мог бы закончиться весьма романтично, – сказал Влад и неохотно убрал руки с плеч девушки. – Как переоденешься, подходи. Матушка уже что-то приготовила.

– Даже не буду есть, просто завалюсь спать.

– Тогда спокойной ночи. Отдыхай.

На следующий день Дарья решила побродить по Москве и очень удивилась, когда увидела, как столица поменялась за последнее время. Городские службы работали безукоризненно, то немногое, что было разбито во время авианалетов, тщательно залатывалось и закрашивалось. На дорогах уже не встречались воронки от бомб, все они были засыпаны и заасфальтированы. На перекрестках стояли регулировщики. В основном это были женщины в милицейской форме. Они очень уверенно указывали направление потокам транспорта.

Правда, кое-где еще оставались руины, но уже ясно было, что это ненадолго. Проходя по Арбату, Даша увидела разрушенный Театр Вахтангова.

Она хорошо помнила Москву в октябре сорок первого года. Тогда Ленинградский проспект перегораживали баррикады, сложенные из мешков с песком и ощетинившиеся стволами орудий. Перед ними тянулись ряды противотанковых ежей. Другие оборонительные позиции были оборудованы на Садовом кольце, около Крымского моста, на Калужской заставе, во многих других местах.

После наступления под Москвой, когда Красная армия отогнала немца на значительное расстояние, эти укрепления вскоре были разобраны. Обрубки рельсов, сваренные между собой, теперь находились на обочине и нисколько не мешали уличному движению.

На перекрестке стояла зенитная установка, подле которой дежурил расчет, состоящий из пяти солдат. Трое из них стояли у орудия, а остальные сидели на ящиках из-под снарядов.

Даша заметила и еще одну особенность. Теперь едва ли не каждый второй житель столицы переквалифицировался в огородника. Балконы оплетали стебли гороха, на подоконниках произрастали лук, укроп и петрушка. В скверах и парках, где в прежние годы росла всякая бесполезная трава, ровными рядками тянулись к солнцу огурцы и помидоры.

Дарья вернулась домой под вечер. Владислав уже ждал ее и слегка нервничал.

Он посмотрел на часы и сказал:

– Через пятнадцать минут должна подъехать машина. Едем сразу в ресторан.

– А что за машина?

– Один знакомый обещал. Он возит аж самого настоящего академика, а когда тот на работе, немного халтурит.

– Можно было бы и без такого шика обойтись. Чего тратиться-то? – Дарья пожала плечами.

– Нет, по-другому нельзя. Ты не думай, что на тебя никто не смотрит. Заметят! К тебе должен быть интерес. Пусть люди видят, что ты женщина не для каждого. Я тебя провожу, все это время буду ждать у входа, если что пойдет не так, вмешаюсь.

– Ты делаешь даже больше, чем нужно. Почему?

– Если я скажу правду, так ты мне не поверишь, – хмуро произнес Влад и отвел взгляд.

– А может, поверю, – с некоторым вызовом произнесла Дарья.

– Ты мне небезразлична.

– И все-таки ты меня провожаешь?

– Знаю, что ты перешагиваешь через себя, делаешь это для Игната.

– Он мой брат, я не могу иначе.

– Ты можешь мне кое-что обещать?

– Смотря что.

– Ты останешься со мной, когда все это закончится?

– Владик, ты извини меня за то, что я была с тобой холодна. Но тут на меня как-то накатило все сразу. И моя собственная жизнь, и брат с его просьбой.

– Я тебя понял, с ответом не тороплю, у нас есть время. Ты только не рискуй. Постарайся держаться от всего этого подальше.

Дарья пожала плечами и сказала:

– У меня так не получится. Я уже с головой во всем этом.

– Послушай меня. – Владислав взял девушку за руку. – А может, мы с тобой оставим эту затею? Давай уедем отсюда куда-нибудь подальше, где нас никто не найдет. У меня есть родня в Красноярске, отправимся туда. Люди хорошие. Они нам помогут и с жильем, и с деньгами на первое время.

Дарья мягко освободила руку и отрицательно покачала головой.

– Уже поздно, – сказала она, чуть помолчала и с некоторым отчаянием в голосе добавила: – Да вы прямо все сговорились! Не могу я поступить иначе.

Прозвучал короткий автомобильный гудок.

– Жаль, – с сожалением произнес Владислав. – Все могло бы быть по-другому. У меня дурное предчувствие. Ничем хорошим все это не закончится.

– Нам нужно идти, – сказала Дарья.

– Выходим.

Они вышли из дома молча, серьезные, сосредоточенные. Каждый из них думал о своем.

– Куда везти? – весело спросил водитель, парень лет двадцати пяти с медалью «За боевые заслуги» на стареньком пиджаке.

– К ресторану «Октябрь». Знаешь?

– А то как же? – Водитель едва ли не обиделся. – Коммерческий ресторан. Открылся не так давно, недалеко от Пушкинской площади. Кормят там хорошо.

– Ты там был, что ли? – с удивлением осведомился Владислав.

– Проезжал мимо тысячу раз, а вот бывать не приходилось. Дорого!

– Да, все так.

Машина тронулась.

Дарья уткнулась в окошко и до самого ресторана не произнесла ни слова. На сердце у нее было тяжело.

– Приехали, – объявил водитель, остановившись у самого входа в ресторан.

Владислав рассчитался с ним, вышел из машины, помог выбраться Дарье.

Он уверенно, как поступает человек, не однажды здесь побывавший, прошел через просторный холл, зашагал в сторону зала, перед самым входом остановился и сказал:

– Дальше я не пойду, это лишнее. Все остальное зависит от тебя. Я, конечно, предупредил кого надо, чтобы тебя не беспокоили. Но если кто-то будет из залетных, то веди себя достойно, как женщина, знающая себе цену и не сомневающаяся в том, что за нее заступятся. Шпана это чувствует, поэтому наглеть не станет.

– Я поняла, – холодно проговорила Дарья. – Не нужно мне объяснять, как вести себя со шпаной.

– Вот и прекрасно. Я всегда знал, что ты умная девочка. Твой столик у той вон пальмы, рядом с окном. Место удобное, будешь видеть весь зал. Серебряков должен будет сесть за соседний стол. На нем сейчас стоит табличка. Он зарезервирован.

– Все, я пошла, – произнесла Дарья.

В ее глазах, еще какую-ту минуту назад равнодушных, неожиданно появилось тепло. Владислав был уверен, что она сейчас скажет ему нечто особенное, но девушка всего лишь скупо улыбнулась и уверенно вошла в зал ресторана.

Место для Дарьи было забронировано недалеко от сцены, на которой уже расположился оркестр.

Владислав невольно сжал кулаки, не без горечи подавил в себе вздох разочарования.

Дарья, сопровождаемая голодными мужскими взглядами, уверенно прошла через весь зал, села за свой столик. Она глянула в меню, что-то заказала официанту, быстро подскочившему к ней, и вытащила из узкой пачки тонкую и длинную дамскую сигарету. Девушка небрежным кивком поблагодарила какого-то фартового, поднесшего к кончику сигареты огонек зажигалки, холодным взглядом дала ему понять, что в продолжении знакомства не нуждается, и заинтересованно посмотрела на сцену, где уже разместились оркестранты. Она вела себя грамотно, очень уверенно.

Владислав решил, что теперь можно подождать снаружи. Уже выходя из ресторана, он услышал, как оркестр заиграл вальс «Амурские волны».

Дарья потягивала из высокого бокала белое вино, лениво ковыряла вилкой в салате и осторожно осматривалась по сторонам. Народ продолжал прибывать, чинно рассаживался на зарезервированные места. Дарья замечала заинтересованные взгляды мужчин, но никто из них не смел подойти к ней ближе чем на три метра, полагая, что такая женщина должна быть не одна. Она наверняка дожидается какого-то непростого человека. В чем-то они были правы.

Бо́льшую часть клиентов ресторана составляли блатные, которых девушка узнавала по одежде: дорогие клетчатые пиджаки, брюки слегка напущены на яловые сапоги, сложенные в гармошку. Еще их сближала развязная манера разговаривать. Такое поведение свойственно людям, побывавшим за решеткой. Они переходили от одного столика к другому, что-то громко обсуждали, подсаживались к дамам, находящимся в одиночестве, вели себя раскованно, как завсегдатаи этого заведения.

Были тут и спекулянты, одевавшиеся дорого и броско, даже с некоторым вызовом. Женщины не опасались соседства блатных, щеголяли дорогими ювелирными украшениями. В дальнем углу сидели несколько офицеров‑танкистов с орденами на новеньких кителях. Они, скорее всего, оказались в ресторане именно по случаю получения этих наград, пили исключительно водку и хмуро посматривали по сторонам.

Были заняты все столики, кроме одного, зарезервированного адвокатом Глебом Серебряковым.

Это был обычный коммерческий кабак, каковых в последние месяцы открылось в Москве немало. Заведение пользовалось успехом, в короткий срок заполучило собственную постоянную клиентуру. Официанты знали завсегдатаев по именам, усвоили их предпочтения – какие разносолы они любят, что за напитки предпочитают. Чаевые им платили хорошие, так что не грешно было принять заказ и в полупоклоне.

Карточки в подобных заведениях не требовались. В них правил довоенный шик, цены были очень высокими.

Адвокат Глеб Серебряков вошел в зал под аккорды вальса и уверенно разместился за своим столиком. Официант в черных брюках и светлой рубашке при бабочке, с белоснежной салфеткой на левой руке, согнутой в локотке, услужливо подскочил к уважаемому клиенту, чиркнул в блокноте несколько слов и тотчас скрылся в служебном помещении.

Дарья обратила внимание на то, что в ресторане Серебряков был фигурой заметной. Ему кивали, приподнимали в приветствии фужеры. Двое фартовых тепло, как это делают только хорошие приятели, приобняли адвоката и поставили на его стол бутылку водки.

Вскоре подошел официант с исполненным заказом. Он аккуратно выставил принесенные блюда на стол и удалился так же быстро, как и возник.

Глеб Сергеевич ужинал в одиночестве. Похоже было, что какое-либо соседство его тяготило. Он пришел сюда для того, чтобы послушать оркестр и вкусить нечто особенное, чего невозможно отведать дома. Судя по его оживленному лицу и активно работающим челюстям, еда доставляла ему немалое удовольствие.

В какой-то момент он посмотрел на Дашу, и вилка тут же застыла у самого его рта.

Он широко улыбнулся, отодвинул в сторону тарелку, встал, подошел к столу Дарьи и произнес:

– Позвольте составить вам компанию.

Даша глянула на адвоката. Напыщенный, щеголеватый, самодовольный тип. Сразу видно, что при деньгах. Есть определенный тип женщин, которым нравятся подобные экземпляры. Тут важно не переиграть, все должно быть в меру, органично. На лице никакого удивления. Мол, мужчины подходят ко мне часто, хотят познакомиться. С красивыми женщинами всегда так. Но не нужно возводить непробиваемые крепостные стены, следует оставить какую-то лазейку для дальнейших отношений.

– Присаживайтесь, не занято, – произнесла Дарья.

Голос ее прозвучал естественно и ровно, безо всякой заинтересованности.

– Благодарю, – сказал Серебряков и сел на соседний стул. – Вы такая красивая и вдруг одна. Это более чем странно. Вы кого-то ждете?

– Нет. Просто у меня, знаете ли, скверное настроение. Вот я и решила послушать музыку.

– Я иногда поступаю точно так же. У меня такое мнение, что красивая девушка не должна оставаться в одиночестве, особенно сейчас, в наше неспокойное время. Разрешите угостить вас шампанским? – Не дожидаясь ответа Даши, Серебряков поманил к себе официанта и распорядился: – Вот что, Григорий, принеси нам шампанского, организуй парной свежей говядины с картошкой, да маслица не забудь положить побольше. Что-то я сегодня изголодался.

– Сей момент, – заявил официант и удалился.

– Странно все это, – сказала Даша.

– О чем это вы?

– В городе перебои с хлебом, а тут парное мясо.

Адвокат глубоко вздохнул и проговорил:

– Это коммерческий ресторан. Здесь другие условия, заранее подразумевается завышенная цена. Хотя я с вами соглашусь в том, что времена сейчас тяжелые. Нет должного контроля за карточками и за талонами. У кого-то их больше, а у кого-то совсем нет. Отсюда спекуляция, процветающая в столице. Недобросовестные люди наживаются на этом. Вот буквально совсем недавно случай такой был. Продавали трикотаж в магазине, так там очередь совершенно немыслимая выстроилась. Драки, ругань. Покупают, тут же перепродают в несколько раз дороже. Пригнали милицию, аж человек пятьдесят, чтобы за порядком следить, и что вы думаете? Вместо того чтобы дебоширов да хулиганов как-то приструнить, стражи общественного порядка сами встали в очередь за этим материалом.

– Вы это серьезно? – с усмешкой спросила Дарья.

– Безо всяких шуток. Кстати, позвольте представиться. Меня зовут Глеб Сергеевич, можно просто Глеб. А вас как величать?

– Дарья.

– Какое красивое имя! С древнеперсидского оно переводится как «добрая». Уверен, что это вполне соответствует действительности.

– Спасибо. – Девушка опустила взор.

– Или такой пример. Люди сплошь и рядом пытаются достать справки о мнимой болезни, даже о беременности, чтобы получить дополнительный паек. А различные злоупотребления! Работники домоуправлений и начальство на предприятиях скрывают умерших, чтобы получать на них карточки и дальше. Вы даже не представляете, сколько на руках находится фальшивых карточек! Их бывает очень трудно отличить от настоящих. Шрифт у них хороший. А потом в магазинах зачастую темный свет, да еще и мерцающий, вот продавцы нередко и обманываются. Все это создает базу для спекуляции.

– Вы хорошо знаете этот вопрос, – с некоторыми нотками уважения в голосе протянула Дарья.

– Это моя работа. Я адвокат, мне постоянно приходится заниматься подобными делами. Если вам нужна моя помощь, так буду оказывать содействие.

– Мне не нужен адвокат.

– Знаете, сейчас такое время, что без адвоката обойтись никак нельзя. Сколько раз я слышал такое. Дескать, мне защитник не потребуется, а потом приходят и просят о помощи.

Подошел официант с запотелой бутылкой шампанского и парным мясом в глубоком фарфоровом блюде.

– Вам разлить шампанское, Глеб Сергеевич? – спросил он.

– Да, будь добр, обслужи!

Умело, как это может делать только человек, распечатавший не одну сотню бутылок с шампанским, официант умело выдернул пробку из горлышка и разлил напиток по бокалам.

Серебряков поманил официанта пальцем и что-то шепнул ему на ухо. Тот улыбнулся, кивнул и быстро удалился.

– Мне приходилось встречать красивых женщин, что тут лукавить, – произнес Глеб Сергеевич, подняв бокал с шампанским. – Но ни одна из них не подействовала на меня так, как это удалось вам в первую же минуту. В вас есть нечто особенное.

– Уверена, что подобное вы говорили многим женщинам, но все равно слушать такие слова мне приятно.

Бокалы встретились в поцелуе, издали хрустальный звон.

– Какое великолепное шампанское, – сказала Дарья, пригубив прохладный пенящийся напиток. – Знаете, последний раз я пила его уже очень давно, еще перед войной.

– Прекрасно вас понимаю. В последние годы нам всем было не до веселья. Но война скоро закончится, наступит мир. У нас с вами есть повод немного расслабиться и даже повеселиться. Представьте себе, какая красивая и замечательная жизнь нас ожидает в недалеком будущем.

– Мне трудно даже подумать об этом.

Подошел официант с букетом красных роз, чуть наклонился, протянул цветы Серебрякову и сказал:

– Приятного вам вечера.

– Спасибо, любезный. – Глеб Сергеевич бережно принял букет, расплатился с официантом, протянул розы Даше и заявил: – Это вам.

– Боже, как они хороши! – восторженно проговорила девушка. – Это мой любимый цвет.

– Мой тоже. Видите, мы знаем друг друга совершенно непродолжительное время, всего лишь несколько минут, а у нас с вами уже отыскалось немало общего. А еще это цвет любви. Вы даже не представляете, Дашенька, что я сейчас чувствую. Моя душа просто полыхает от счастья.

Тут в углу зала вдруг раздался громкий хохот, невольно привлекший к себе внимание Даши. Она чуть повернула голову и увидела группу фартовых, сидевших в углу зала за сдвинутыми столами. Среди них выделялся долговязый субъект с вытянутым лицом. Он что-то громко и весело рассказывал блатным, устроившимся по обе стороны от него. Иногда этот тип ненадолго прерывался, чтобы поздороваться с людьми, которые подходили в их угол и выражали ему свое почтение. Он коротко говорил им что-то веселое, а потом продолжал повествование.

– Это Фрол, – негромко сказал Серебряков, заметив любопытный взгляд Даши.

– Вы его знаете?

– Да. Мне приходилось защищать его по одному делу. – Адвокат внимательно посмотрел на Дарью и добавил: – Процесс я выиграл. Хотя добиться такого результата было непросто. Но это отдельная история.

– Почему его не забирают на фронт?

– Это же блатной. Когда еще малолеткой был, так палец себе отрубил, чтобы не работать. Так что он невоеннообязанный. Я вот что предлагаю, Дарья. Давайте-ка мы с вами возьмем всю эту закуску, вино и поедем в одно прекрасное место, где никто не помешает нашему общению. Боюсь, что вскоре они напьются и начнут к вам приставать. Сдерживать их будет непросто. Только не откажите мне, умоляю! У меня там есть патефон, вы можете послушать любую музыку, какую захотите. Если желаете, так я могу встать на колени перед вами, вот прямо здесь, на виду у всех.

Все складывалось даже лучше, чем Даша могла бы предположить. Адвокат Серебряков запал на нее по-настоящему. Упускать такой момент, конечно же, не следовало.

– К чему такие жертвы? Не нужно вставать на колени. Я согласна.

– Посидим немного у меня, выпьем. Потом, если пожелаете, можете уйти, куда вам заблагорассудится. Я скажу водителю, и он вас отвезет. – Серебряков подозвал официанта и сказал: – Григорий, давай-ка заверни нам всю эту красоту! Ну еще колбаски там разной добавь. – Вот тебе. – Он протянул деньги. – Сдачу можешь оставить себе.

– Спасибо, Глеб Сергеевич. Я мигом сделаю.

– Принесешь к машине, я буду там.

Они поднялись из-за стола. Адвокат Серебряков гордо, как если бы держал в руках самую настоящую жар-птицу, вывел Дашу из ресторана.

У входа стоял автомобиль.

– Нам сюда, – сказал Глеб Сергеевич.

– Это ваша машина?

– Не совсем. У меня есть друзья, которые всегда рады мне помочь. Иногда я прошу у них машину, и они мне не отказывают. – Он открыл заднюю дверцу и сказал: – Прошу вас, Дашенька.

Как только Дарья удобно расположилась, он сел рядом с ней и принял увесистый пакет из рук Григория, подскочившего к машине.

– Куда вас, Глеб Сергеевич? – спросил водитель.

– Давай на Варшавку.

Шофер кивнул в знак того, что все уразумел.

– Понял. Домчимся быстро, – сказал он и не обманул.

За стеклом мелькали скверы и дома с темными окнами. Через несколько минут машина остановилась около помпезного восьмиэтажного здания.

– Вот мы и добрались, – сказал Серебряков, выбрался из автомобиля, протянул руку и помог выйти Дарье.

– Вы здесь живете? – совершенно спокойно, почти равнодушно поинтересовалась она.

– Хочу быть с вами откровенен. Вы та девушка, лукавить перед которой не имеет смысла. Говорю вам только правду. – Он печально вздохнул и добавил: – Думаю, что когда-нибудь моя искренность меня погубит. Нет, я не могу сказать, что живу здесь. В этом доме находится квартира моего хорошего приятеля. Сейчас его нет в Москве, так что я распоряжаюсь этим жильем по своему усмотрению. У меня такая работа, что порой мне нужно закрыться от всего остального мира. Там у меня хранятся материалы уголовных дел. Я предпочитаю копаться в них в одиночестве. Моя основная квартира находится на Ямской улице. – Серебряков повернулся к водителю и сказал: – Ты езжай, если потребуешься, я позвоню тебе домой.

– Приятного вечера, Глеб Сергеевич, – через приоткрытое окно ответил водитель. – Я уверен, что звонить мне вы не станете.

Автомобиль двинулся с места.

– А этот парень, оказывается, шутник, – сказал Серебряков. – Я давно его знаю, но никогда об этом не подозревал. Так чего мы стоим? Пойдемте! – Он глянул в бумажный пакет, одобрительно покачал головой и заявил: – А Григорий не поскупился. Хвалю!

Они зашли в подъезд, поднялись на лифте на шестой этаж. На просторной лестничной площадке было всего лишь три двери.

– Нам сюда. – Серебряков указал на центральную из них, вытащив ключ, уверенно повернул его в замке. – Прошу. Свет тут не такой яркий, как мне хотелось бы, но думаю, что ложку мимо рта мы не пронесем. Не знаю, как вы, но я что-то чертовски проголодался после этого ресторана, а потом этот колбасный дух из пакета меня просто опьянил.

Щелкнул выключатель. Комната, погруженная в сумрак, выглядела таинственно. Она была обставлена добротной мебелью, явно исполненной на заказ. С высокого потолка свешивалась хрустальная люстра. Позволить себе такую дорогую обстановку мог далеко не каждый человек. Старый приятель Серебрякова, проживающий в этой квартире, вне всякого сомнения, такими возможностями обладал.

– Что же вы стоите? Проходите, – сказал Глеб Сергеевич и принялся выкладывать на стол продукты из большого бумажного пакета. Их оказалось немало: одних только колбас набралось аж три сорта. Вершиной всего этого великолепия оказался кусок копченого мяса. Такого обилия снеди Дарья не видывала даже до войны.

Чувство неловкости у нее пропало. Она уверенно прошла в комнату, села за стол. Игнат не ошибся, когда сказал, что Серебряков – состоятельный человек. Выложить такую сумму за ужин в ресторане, букет шикарных роз и аренду автомобиля могли очень немногие люди.

– А теперь давайте откупорим бутылку итальянского вина. Это мускателла. Разумеется, довоенные запасы. Такого вина сейчас в Москве очень мало, но для меня все-таки отыскалась одна бутылочка. Я уверен, что вы его оцените по достоинству, – проговорил Серебряков, по-хозяйски вытащил из буфета два высоких бокала из тонкого стекла и разлил в них вино.

Дарья попробовала его, ощутила сладковатый вкус и аромат винограда.

– Оно великолепно! – сказала она.

– Вы правы. Не возражаете, если я попробую его на ваших губах?

Даша вскинула глаза на Серебрякова, уже наклонившегося к ней.

Она прекрасно понимала, что произойдет дальше, согласно кивнула и сказала:

– Не возражаю.

– Не хочу, чтобы между нами были какие-то недомолвки, сразу скажу, что я женат.

– Да, я понимаю. Для меня это не главное.

Когда Дарья открыла глаза, Серебряков уже был одет в строгий серый костюм. Он присел на стул и зашнуровывал ботинки.

– Доброе утро, – сказал Глеб Сергеевич и улыбнулся. – Ты спала хорошо, крепко.

– Доброе. – Дарья натянула на оголившуюся грудь сползшую простыню. – Я сама этого не ожидала. Наверное, все дело в мускателле.

– Мускателла и вправду выше всяких похвал, причем не только потому, что позволяет хорошо выспаться, – довольно протянул Серебряков. – Во сне ты выкрикивала какое-то мужское имя. Игнат, кажется. В какой-то момент я даже тебя приревновал.

– Это напрасно.

– Надеюсь, что я не вмешался в твои жизненные планы.

Дарья сумела сохранить спокойствие.

– Ничего страшного. Это мой брат. Сейчас он далеко отсюда. Мне его не хватает, – сказала она.

– Остается надеяться, что он скоро вернется.

– Я тоже на это рассчитываю.

– На сколько лет он тебя старше?

– На шесть. Он всегда обо мне заботился.

– Ясно. Забыл тебя спросить, где ты работаешь.

– Я только недавно переехала в Москву и еще не успела устроиться.

– Я вот что подумал. Не будешь ведь ты с такими нежными руками на заводе работать.

– На хорошее место просто так не устроишься. Я хотела бы поработать в каком-нибудь учреждении или…

– Домработницей ко мне пойдешь? – спросил Серебряков, тут же заметил в глазах Дарьи какую-то перемену, расценил ее по-своему и проговорил: – Не переживай, платить будем хорошо. Мы недавно рассчитали прежнюю домработницу и теперь ищем ей замену.

– За что вы ее рассчитали?

– Она не справлялась со своими обязанностями.

– А можно узнать, с какими именно?

– Подворовывала.

– Понимаю. У меня могут возникнуть проблемы с пропиской. Сейчас с этим очень строго.

– Не переживай, все эти формальности я возьму на себя. Для тебя главное – исполнять свои обязанности. Уверяю, ты еще сумеешь что-то отложить на черный день.

– Что я должна буду делать?

– Об этом тебе подробно расскажет моя жена Лариса Васильевна. В целом могу сказать так: помогать ей по хозяйству.

– Почему ты мне это предлагаешь?

– Честно?

– Хотелось бы.

– Не хочу с тобой расставаться. Откровенно говоря, я человек не особо привязчивый, знакомых у меня много, а друзей на пальцах можно пересчитать. Но я очень буду жалеть, если вдруг мы перестанем встречаться. С тобой как-то все по-другому. Таких девушек, как ты, не так уж и много на свете. Честно говоря, ты даже не представляешь, насколько хороша. Тебя устраивает такой ответ?

– Более чем. Весьма красноречиво.

– Вот и отлично. Мне сейчас нужно уходить. – Серебряков посмотрел на часы. – Запланировано две встречи, которые я не могу пропустить. А вот когда вернусь, мы пойдем ко мне домой, и я тебя представлю жене как будущую домработницу. Ты согласна?

– Да.

– Только у меня к тебе есть одна просьба. Моя жена довольно требовательная женщина. Ты ей скажи, что тебе уже приходилось служить домработницей, у тебя есть некоторый опыт по этой части.

– Хорошо.

– Вот что. Ты никуда не торопись, оставайся здесь, а вечером я подъеду, – сказал Глеб Сергеевич, поцеловал Дарью в щеку и быстро вышел за дверь.

Оставшись одна, она внимательно осмотрела квартиру, заглянула в шкафы, в кладовку, простучала стены, осмотрела полы, однако не нашла ничего такого, что могло бы напоминать тайник. Зато тут хватало всяких дорогих вещиц, красивой фарфоровой посуды. В какой-то момент у нее промелькнула мысль о том, что можно было бы собрать в сумки самое ценное барахло, которое здесь имелось, и вынести его из квартиры. За такое добро на базаре дадут хорошие деньги.

Но она тотчас оставила такие соображения. Надолго ли хватит этих денег? Что делать дальше, когда они закончатся? Лучше немного повременить, но потом взять все сразу.

С Ларисой Васильевной никаких осложнений не возникло.

Она поговорила с новой кандидаткой на должность домработницы, которая ей сразу же понравилась, и вынесла короткий вердикт:

– Берем! Завтра можешь приступать к работе. И приоденься хорошо, вот тебе аванс. – Хозяйка протянула Даше деньги.

На этот аванс Дарья подобрала себе платье и обувь. Именно в них она и появилась в квартире Серебряковых. Хозяйка была довольна. Новая домработница ей определенно понравилась.

Незаметно миновал год. За это время Дарья успела снять квартиру на соседней улице. Она даже смогла отложить какие-то деньги из того щедрого жалованья, которое ежемесячно выдавала ей Лариса Васильевна.

Связь с Серебряковым как-то незаметно сошла на нет, о чем оба не жалели. У Глеба Сергеевича появились какие-то новые увлечения, о которых супруга даже не догадывалась. Может, эта мудрая женщина что-то и знала, но умело делала вид, будто ничего не замечает. Она опасалась поломать ту жизнь, которая вполне устраивала обоих.

От брата тоже не было никаких новостей, но Дарья не сомневалась в том, что он объявится. А еще ей вспоминался Павел, высокий, огромный, макушкой упиравшийся в потолок. Его бесстыдные ласки, от которых она просто теряла сознание. Увидеться бы с ним еще разок.

Квартира у Серебряковых была трехкомнатная, весьма просторная, хорошо обставленная. Дарья не однажды оставалась там одна и пыталась отыскать тайник. Она простукивала стены, внимательно осматривала полы, но так и не сумела обнаружить ничего такого.

Тайна открылась внезапно. Однажды входная дверь оказалась не заперта. Видимо, хозяйка ушла из дома несколько минут назад и просто позабыла это сделать. Дарья тихо вошла в квартиру, заглянула в зал и увидела Глеба Сергеевича. Он откинул ковер и складывал пачки денег в нишу, устроенную под полом.

Серебряков увидел Дашу, слегка оторопевшую и застывшую в дверях, неодобрительно покачал головой и сказал:

– Вот ведь Лариса!.. Выскочила и даже дверь за собой не захлопнула. А если бы кто из чужих зашел? – Он строго посмотрел на домработницу и заявил: – Ты ничего не видела! Тебе все понятно?

– Да, – ответила Дарья.

– Вот и ладушки. Так ты чего пришла-то?

– Лариса Васильевна велела мне карточки отоварить. – Она показала на холщовую сумку, наполненную продуктами.

Серебряков уложил на яму квадрат толстой фанеры, к которому был приклеен паркет, и аккуратно постелил ковер. Потом он надвинул на него кресло, стоявшее рядом. Тайник с деньгами был надежно замаскирован.

– А теперь давай чайку попьем, – сказал Глеб Сергеевич. – Знаешь, мне тут мед привезли из Башкирии. Лучшего просто не сыщешь!

Обычно Дарья оставалась в квартире часа на три-четыре. Этого времени ей было вполне достаточно на то, чтобы выполнить свои обязанности: вынести мусор, погладить белье, вымыть посуду, пришить оторванные пуговицы, привести в чистоту туалет и ванную комнату. Но в этот раз она задержалась у Серебряковых до вечера. Был день генеральной уборки. Ей следовало вымыть окна и полы, протереть мебель и зеркала так, чтобы они сверкали чистотой.

Работа, как это нередко случается, затянулась. Дарья вышла из дома, когда уже смеркалось.

25 июля 1944 года

Вернувшись в отдел, майор Бережной встретил дежурного, капитана Полуянова.

– Вам дочь звонила, товарищ майор, – доложил тот.

– Что сказала?

– Она хотела бы с вами поговорить.

– Ясно. Ладно, поговорю позже. Сейчас не до того. – Майор прошел в свой кабинет, вызвал к себе старшего лейтенанта Кондрашова и сказал:

– Есть подозреваемый, это Игнат, старший брат Дарьи Коваленковой.

– Домработницы Серебряковых? – уточнил Кондрашов.

– Ее самой. Сделай о нем запрос.

– Есть!

Еще через час Бережной держал в руках распечатанные листы с ориентировкой. Как выяснилось, около года назад, во время этапирования из пермской колонии, Игнат Коваленков совершил дерзкий побег, убил при этом начальника оперативной части капитана Смыслова. В настоящее время он объявлен во всесоюзный розыск.

Рогов взял в руки снимок и долго рассматривал лицо Игната Коваленкова. Правильные черты, спокойный и уверенный взгляд. Во внешности ничего такого, что могло бы вызвать неприятие или отторжение. Но по опыту работы в уголовном розыске он знал, что именно так выглядит большинство преступников. Некоторые из них могут вызывать даже симпатию и расположение, но достаточно заглянуть в их личное дело, чтобы понять – внутри их живет самый настоящий зверь.

Он перевернул страницу и прочитал характеристику Коваленкова, составленную начальником оперативной части:

«Рецидивист. Общий срок пребывания в местах заключения составляет одиннадцать лет. Дерзок. Агрессивен. Склонен к насилию. В местах заключения отказывался от всякой работы и других общественных занятий. Неоднократно подбивал заключенных к неповиновению. Склонен к побегу».

«Субъект весьма серьезный. Нам еще предстоит повоевать с ним», – подумал Бережной, вызвал к себе старшего лейтенанта Максима Кондрашова и сказал:

– Домработница Дарья Коваленкова является сестрой предполагаемого убийцы адвоката Серебрякова и его жены. Немедленно установить за ней наблюдение. Но только аккуратно, чтобы не попадаться на глаза. Не исключено, что рядом с этой особой будет ее брат.

– Есть! – отчеканил старший лейтенант.

14 июля 1944 года

Во время второго допроса следователь Бережной смотрел на Дарью Коваленкову пристально, слегка строго. Он будто бы хотел докопаться до самых потаенных ее мыслей. В какой-то момент Дарье показалось, что ему удалось добраться до глубин ее сознания, и она невольно передернула плечами, стараясь сбросить с себя эти неприятные ощущения.

Майор Бережной настойчиво топтался вокруг самых тонких мест в биографии Даши, подробно расспрашивал, что она делала во время убийства, интересовался, почему хозяйка не всегда была довольна ее работой? Он упомянул о том, что соседи утверждали, будто бы Лариса Васильевна хотела рассчитать Дарью, и спросил, какова была причина ее неудовольствия.

Дарья старалась отвечать уверенно, но чувствовала, что ее слова не убеждают Бережного. Он смотрел на девушку с явным недоверием и задавал ей все новые вопросы.

Чем дольше продолжался разговор, тем меньше оставалось у нее сил для сопротивления. В какой-то момент она не выдержала такого напряжения и стала покусывать губы, чтобы не разрыдаться. Следователь неожиданно прекратил допрос, подписал разрешение на выход, сказал, что она еще понадобится ему, и попросил ее не покидать город.

Дарья тяжело поднялась со стула и нетвердым шагом вышла из кабинета. Она осознавала, что следующего такого допроса не выдержит. На плечах ее лежала вина, а потому разгибаться ей было непросто.

Девушка вышла на улицу и зашагала в сторону дома. Желание у нее было только одно – войти в свою комнату, запереть дверь на ключ и выплакать горе.

Она повернула за угол и едва не столкнулась с Игнатом, шагнувшим к ней навстречу из тени высокой липы с густой кроной.

– Ты им ничего лишнего не сболтнула? – поинтересовался он строго.

Дарья подняла голову и посмотрела на брата. Сердце ее болезненно сжалось. В этот момент девушка вдруг поняла, что прежней любви к нему она уже не чувствует. Теперь перед ней стоял совершенно чужой человек, которого она не знала и боялась. Единственное, что их связывало, так это отчий кров в далеком, основательно подзабытом детстве.

– Нет, – выдавила из себя Дарья.

На красивых тонких губах брата застыла легкая улыбка, сводившая с ума девок.

«Странно. Что они в нем такого находят?» – подумала Даша.

– Ты молодец! – похвалил ее Игнат. – Я знал, что ты меня не подведешь, сестренка.

– Ты сказал, что не будешь их убивать, почему же тогда сделал это? – Дарья даже не заметила, что едва ли не прокричала эти слова.

Мужчина, проходивший мимо, остановился, с некоторым удивлением посмотрел на молодых людей, но натолкнулся на строгий взгляд Игната и двинулся дальше.

– Тихо! – зло процедил брат, тотчас переменившись в лице.

На то, чтобы оно стало прежним, ушла долгая минута.

– Давай отойдем в сторонку, – сказал Игнат и потянул сестру за руку. – Так получилось. Ты же знаешь меня, я против насилия. Но у меня не было другого выхода.

– Но ты же обещал не делать этого, – в отчаянии произнесла Дарья. – Ведь я поступила так, как тебе хотелось, а ты убил их, обманул меня. Они были хорошие люди. Я видела раны на телах, ты резал их ножом.

– Послушай меня, сестренка. – Ладонь Игната с силой сжала левое запястье девушки, не давала ей возможности даже пошевелиться. – Не дергайся, не вырвешься. Не лезь туда, куда не следует. Мне очень не хотелось бы с тобой рассориться. Тебе все ясно?

Дарья смотрела в его холодные и пустые глаза и понимала, что совершенно не знает брата. Жизнь давно и далеко развела их. От того милого подростка, который когда-то защищал ее от дворовой шпаны, теперь осталась только оболочка. Внутри он был уже совершенно другим: жестоким, неуступчивым, циничным.

Дарья плотно сжала губы и молчала. Радужка ее глаз, всегда такая синяя, будто бы покрылась дымкой, побелела. Пальцы брата еще сильнее впились в запястье девушки.

– Ты поняла меня? – ласково спросил Игнат.

– Отпусти! Мне больно!

– Не слышу ответа, моя дорогая сестренка. – Голос брата заметно погрубел.

– Да, я тебя поняла, – выдавила из себя Дарья.

– Вот так-то оно будет лучше, – сказал Игнат и разжал пальцы на запястье девушки. – А то, понимаешь ли, я уже начал сомневаться в твоей искренности. Меня это почему-то очень напрягает. – Он улыбнулся, как если бы преступление, о котором шла речь, не имело к нему никакого отношения, и продолжил: – Знаешь, я бы посоветовал тебе уехать отсюда как можно скорее. Так будет лучше для нас обоих.

– Мне запретили.

Коваленков усмехнулся и сказал:

– А ты поменьше слушала бы их.

– Хорошо, я уеду.

– Вот и славно, – совсем бодро проговорил Игнат. – Ты же знаешь, что я тебя люблю и очень беспокоюсь о твоем здоровье. Так что побереги его.

Перед ней был прежний Игнат, которого она хорошо знала и еще недавно так крепко любила. Глаза ее, какую-то минуту назад белые, вновь приобрели прежний небесный цвет.

– Возьми брошь, – сказал Игнат и разжал ладонь. – Этот изумруд очень подойдет к твоему милому личику.

– Не нужно. Ты снял брошь с вечернего платья Ларисы Васильевны.

– Ты удивляешь меня, сестренка. Мертвецам такие безделушки уже без надобности. Не хочешь, не надо. – Он сунул брошь в карман. – Какой-нибудь марухе подарю. У меня их много. Они не такие привередливые, как ты. – Игнат замолчал, улыбнулся так, как если бы между ними не было этого тяжелого разговора, и быстро пошел по улице.

Дарья снимала угол в большой трехкомнатной квартире, в которой проживала вдова профессора, семидесятилетняя крепкая властная старуха, любившая во всем порядок. Девушке очень хотелось избежать встречи с ней. У нее не оставалось сил ни на пустые разговоры, ни на любезности. Ей хотелось просто побыть одной в тишине, хоть как-то заглушить неистребимое горе.

Не получилось.

Едва она вставила ключ в замочную скважину, как дверь приоткрылась, и на пороге предстала хозяйка.

– Дашенька, вы вчера не разбивали синюю чашку? – спросила она.

– Нет.

– Не знаю, куда она запропастилась. Что с вами? – ласково протянула хозяйка, внимательно посмотрев на Дашу, входящую в квартиру. – Вы очень неважно выглядите. Не случилось ли чего?

Девушка проглотила ком, застрявший в горле, и негромко отвечала:

– Все в порядке, Нина Васильевна.

Даша шагнула за порог, невольно согнулась под пристальным взглядом хозяйки и подумала:

«Откровения услышать хочешь, старая сплетница? Не дождешься!»

Она прошла в свою комнату и тотчас поняла, что покоя в чужих стенах ей не сыскать, находиться здесь более невозможно. Самое лучшее – уехать отсюда и забыть обо всем хотя бы на время, а там будет видно.

Даша вытащила из-под кровати небольшой чемодан, обтянутый потертой коричневой кожей, и принялась складывать в него вещи. Она старалась не позабыть ничего, знала, что сюда более не вернется. Закрыв крышку, щелкнула замками и вышла из комнаты.

В соседней комнате, где располагалась хозяйка, играл патефон. Это надолго. Старуха не выйдет из комнаты, пока не прослушает все пластинки.

Дарья открыла входную дверь, вышла в прохладу лестничной площадки и тотчас столкнулась с шестидесятилетней женщиной, проживающей по соседству.

– Дашенька, куда же вы направляетесь? Уезжаете от нас? – громко спросила соседка.

Это был тот самый случай, когда не отмахнешься.

Дарья остановилась и произнесла первое, что пришло ей в голову:

– Хочу тетку навестить.

– Это ту самую, которая в Чехове проживает? – осведомилась соседка, тут же уловила недоумение на лице Дарьи и продолжила столь же оживленно: – Вы о ней как-то упоминали.

Девушка пыталась сохранить равнодушие, но это получалось у нее крайне скверно. Губы вопреки желанию сжались в тонкую упрямую нить, брови сдвинулись к переносице, придали выражению лица некоторую угрюмость.

О тетке она сказала соседке мимоходом, где-то с месяц назад. Кто бы мог подумать, что у старухи такая великолепная память.

В этот раз Даша нуждалась в убежище. Лучшего места, чем Чехов, было не найти.

– Да, к ней, – равнодушно отвечала девушка, опасаясь дальнейших разговоров, быстро попрощалась и заторопилась вниз по лестнице.

– Езжай медленнее, – сказал водителю старший лейтенант Кондрашов, когда они выбрались на шоссе Энтузиастов. – Это где-то здесь. – Он стал внимательно всматриваться в нумерацию домов. – Не этот. Не тот. Ага, вот он. – Старший лейтенант показал на пятиэтажный дом, облицованный гранитными плитами. – Хорошее местечко выбрала наша клиентка, спокойное. Но ничего, мы ее потревожим. Ты давай оставайся пока здесь, а я сейчас к ней наведаюсь.

Кондрашов выбрался из машины и скорым шагом направился в подъезд, встретивший его желанной прохладой. Он едва ли не бегом поднялся на третий этаж, позвонил в дверь, из-за которой доносилась громкая музыка, немного подождал, нажал на кнопку еще разок, но так и не получил никакого ответа.

Неожиданно соседняя дверь отворилась, на лестничную площадку вышла седая женщина и сдержанно поинтересовалась:

– Молодой человек, вам кого?

Старший лейтенант показал ей удостоверение сотрудника МУРа и сказал:

– Мне бы хозяйку. Да вот никак не могу дозвониться.

– Ах, вот оно что. Когда Нина Васильевна слушает музыку, дозвониться до нее практически невозможно. Знаете, она даже от чая отказывается. Пока не прослушает все свои пластинки, ни за что не успокоится. Уж я‑то ее знаю. А что это вам вдруг Нина Васильевна понадобилась?

«Все старики страдают любопытством. К этому следует относиться с пониманием», – подумал старший лейтенант и ответил:

– Мне, собственно, не она нужна, а ее квартирантка.

– Ах, вот оно что. Даша, значит. Так она недавно ушла. Вы разминулись с ней буквально минут на двадцать.

– Куда она пошла?

– Она собиралась поехать к тетке в Чехов, отправилась на вокзал.

Кондрашов поблагодарил женщину, сбежал с лестницы, устремился к машине, плюхнулся на сиденье и прохрипел:

– Давай на Курский вокзал! Да побыстрее! В Чехов Коваленкова уезжает.

Машина ехала быстро, но Кондрашову казалось, что она едва плетется, и он без конца поторапливал водителя:

– Поднажми! Поторопись! Ведь уедет же.

– Товарищ старший лейтенант, и так я быстро еду! Не могу же я взлететь, это ведь не самолет!

Вскоре впереди показались шатровые крыши Курского вокзала, а когда автомобиль вывернул из-за поворота, то взглядам сотрудников уголовного розыска предстало и само здание: белое, нарядное, украшенное колоннами и арочными фронтонами над большими высокими окнами.

– Идем вдвоем! – распорядился старший лейтенант и широко распахнул дверцу.

Следом за ним так же расторопно выскочил на дорогу водитель. Они едва ли не бегом подскочили к главному входу. Кондрашов цеплял взглядами людей, толкущихся в дверях. Коваленкова могла быть среди них. Вскоре оперативник и шофер выбрались из здания Курского вокзала и оказались на перроне, с которого отходил поезд на Чехов.

Старший лейтенант подошел к проводнице, молодящейся женщине лет сорока пяти, стоявшей у входа в вагон, и спросил:

– Когда отходит поезд?

– Через семь минут. Поторопитесь.

На перроне, как это всегда бывает перед отправлением поезда, толпился народ, царила сутолока.

– Смотри внимательнее, – сказал Кондрашов водителю. – Она может быть где-то здесь.

Маневрируя между людьми, стоявшими на платформе, они прошли вдоль поезда, заглядывали в окна, в одном из которых могла появиться Дарья Коваленкова. Все впустую!

– Поезд отправляется! Провожающим выйти из вагона, – выкрикнула проводница.

Тут старший лейтенант Кондрашов увидел, как в последний вагон поезда поднималась Коваленкова с небольшим коричневым чемоданом в правой руке. В какой-то момент их взгляды пересеклись. Девушка сделала вид, что не узнала оперативника, и уверенно прошла внутрь.

– Она там! Оставайся на перроне и смотри в оба за выходами. Я проверю вагон.

– Понял! – отозвался водитель.

– Вы куда, молодой человек? – с возмущением осведомилась проводница.

– Я из милиции, – сказал старший лейтенант, показал этой даме свое удостоверение и быстро поднялся в вагон.

– Сейчас поезд тронется! – предупредила его проводница.

Кондрашов прошел в вагон, осмотрел каждое купе. Дарьи Коваленковой нигде не было. Куда она могла скрыться? Скорее всего, прошла в другой вагон.

Проводница подняла лестницу, закрыла дверь и заявила:

– Отправляемся.

– Послушайте, мне нужно остановить поезд. Возможно, здесь находится преступница.

– Ничего не знаю. Это не ко мне, а к начальнику поезда, – сурово проговорила проводница и неодобрительно посмотрела на Кондрашова.

Поезд брякнул многими тоннами железа и медленно, вроде бы нерешительно тронулся с места.

Старший лейтенант прошел в другой вагон. Ну не могла она уйти! Некуда просто. Хитрая баба. Настоящая бестия, а выглядит святее ангела!

Старший лейтенант услышал, как с лязганьем открылась входная дверь. В коридор ворвался сильный порыв ветра.

Вслед за этим раздался истошный вопль проводницы:

– Куда ты рвешься?! Под поезд попадешь, дура бесшабашная!

Поезд ускорял ход.

Кондрашов выскочил в тамбур, увидел, как в распахнутую дверь боязливо выглядывает проводница, и спросил:

– Что с ней?

– Поднялась. Живая. Я думала, что она убьется.

Максим Кондрашов с силой рванул стоп-кран. Поезд будто бы натолкнулся на непреодолимую преграду, дернулся и остановился.

Старший лейтенант выпрыгнул в открытую дверь, не без труда удержался на ногах и помчался за Дашей, сбегавшей по насыпи.

– Остановись! Некуда тебе бежать, – выкрикнул он.

Дарья споткнулась о камень, выступающий из земли, и упала. Чемодан вылетел из ее руки. Она не без труда поднялась, потрогала разбитое колено и, не обращая внимания на вещи, рассыпавшиеся по траве, заковыляла дальше.

Кондрашов догнал девушку, крепко дернул ее за руку и заявил:

– Остановись! Куда собралась?

– Мне нужно к тетке.

– От кого бежишь?

– Ни от кого. Просто я вас приняла за другого человека.

– За поклонника, что ли? – ядовито поинтересовался старший лейтенант, крепко тряхнул девушку за плечи и спросил. – Где твой брат?

– Мне ничего о нем не известно, – ответила Даша.

– Хватит мне врать! Как и про свою родственницу из Ярославля. Не было в тот день поезда. Твой брат в городе! Где он может скрываться?! Говори сейчас же! – Рука оперативника сама потянулась к карману, в котором лежал пистолет. – Я тебя, гадину такую, заставлю все сказать.

В глазах девушки плеснулся страх.

– Он у Влада Зубкова, – выпалила она.

– Что за Влад Зубков? – продолжал напирать старший лейтенант, вытащив из кармана пистолет. – Откуда он взялся?

– Они когда-то дружили, давно уже, еще в юности.

– Где он живет?

– Ломженская, двадцать три.

Кондрашов сунул пистолет в карман, крепко взял Дарью за локоть и потребовал:

– А теперь давай пошевеливайся, красавица! Никто тебя нести не собирается.

К ним подбежал запыхавшийся водитель.

– Товарищ старший лейтенант, я уже думал, что она уехала.

– Никуда эта особа от нас не денется.

– Куда ее?

– А ты не догадываешься? К тебе в машину и в МУР!

Целый день дел было выше головы. Домой майор Бережной подъехал только под вечер. Он хотел переговорить с дочерью, но ее опять не оказалось в квартире. Что же за заботы такие у этой девчонки? Как ни придешь, ее все нет!

Он наскоро перекусил, предупредил жену, что вернется поздно, и вновь укатил на Страстной бульвар. Старший лейтенант Кондрашов уже доставил туда Дарью Коваленкову.

Бережной вошел в кабинет и тотчас распорядился привести к нему эту особу. Через десять минут караульный доложил, что Дарья Коваленкова доставлена.

Ефим Григорьевич глянул на ее унылое лицо и произнес:

– Ну, здравствуй, девонька. Вот ты и отбегалась. А теперь давай-ка рассказывай все. Без утайки! – Он приготовился к долгому допросу, вытащил из кармана пачку папирос.

После окончания этого мероприятия Ефим Григорьевич немедленно собрал группу захвата, состоявшую аж из двух десятков опытных оперативников. Единственная сложность состояла в том, чтобы подобраться к дому незаметно. У Коваля вполне могли иметься помощники, которые предупредят его при малейшей опасности. После этого раствориться в многочисленных деревянных постройках для него не составит труда. Следовало что-то придумать.

Майор решил ехать к месту событий на самом обычном рейсовом троллейбусе. Тот без остановок довезет их практически до самого места. Там оперативники смогут разойтись, устроиться в заранее обговоренных местах.

Бережной изложил оперативникам эти свои соображения, обвел их выразительным тяжеловатым взглядом, посмотрел на часы и проговорил:

– Сейчас половина двенадцатого. Игнат Коваленков находится по адресу Ломженская, двадцать три. Идея такова. Мы окружаем дом и арестовываем всех, кто в нем находится. Степень вины каждого из этих людей выясним позже. Главное, не упустить Коваленкова. Вас тут вполне достаточно для того, чтобы выполнить поставленную задачу. На обсуждение плана операции у нас просто нет времени. Все, выходим.

– А может, на автобусе поедем, товарищ майор? – спросил Трубачев.

– Нет, на троллейбусе, как я и сказал. В нем куда комфортнее, – отвечал Бережной.

Оперативники дружно рассмеялись, расценили эти слова начальника как забавную шутку.

По адресу Ломженская, двадцать три располагался деревянный одноэтажный дом с большим запущенным садом. Из-за покосившегося забора торчали узловатые ломкие ветки старых яблонь, вдоль него буйно произрастала одичавшая вишня, уже изрядно ободранная и поломанная здешними пацанами. В самой середке двора тянулась к сумрачному небу синяя ель.

Сумерки все сгущались, но это была еще не ночь. Мгла, изрядно потрепанная светом, порой струившимся из неплотно зашторенных окон, не выглядела густой, сбегала на асфальт дорожками, рассеивалась в кустарниках.

Сотрудники уголовного розыска прятались в тени разросшихся деревьев и лабиринтах проходных дворов. К дому они подошли двумя отрядами, по десять человек в каждом. Первый – со стороны глубокого оврага с глинистыми склонами, заросшего по бровке высокой крапивой. Второй – от магистрали, не особенно оживленной в это время.

Оперативники рассредоточились вокруг дома, выглядевшего необитаемым. Только робкий, чуть мерцающий огонек, не иначе как от керосиновой лампы, едва пробивавшийся через темные, наглухо задернутые занавески, свидетельствовал о том, что здесь находились люди. Члены группы захвата попрятались за сараями, укрылись в зарослях кустарников, затаились за стволами деревьев и в задумчивом ожидании посматривали на майора Бережного.

Сконцентрированный, серьезный начальник отдела продолжал вглядываться в темень. Для захвата Игната Коваленкова все было готово.

Бережной поманил пальцем Трубачева, который мгновенно подскочил к нему, и сказал:

– Не ушел бы он под шумок. Я этот район хорошо знаю. Можно на крышу сарая взобраться, на другую улицу перепрыгнуть, а там проходными дворами за квартал отсюда уйти. Луговая улица перекрыта?

– Так точно, товарищ майор! Два человека там стоят. Не подведут.

– Тогда начнем. – Бережной повернулся к трем оперативникам, находящимся поблизости, и распорядился: – Вы со мной! Капитан Полуянов остается за старшего.

– Есть, товарищ майор! – тут же отозвался тот.

– Учить тебя не нужно, сам знаешь, что делать.

Они вышли из темноты и спокойно, как могут держаться только местные жители, зашагали в сторону дома.

Майор Бережной глянул через плечо, не отстал ли кто, и рукояткой пистолета несколько раз стукнул в запертую дверь.

Некоторое время за ней было тихо, потом послышался женский боязливый голос:

– Кто там?

– Открывайте, милиция!

– Боже мой, а что вы хотели?

– Открывайте, дамочка, сейчас узнаете, – строгим голосом произнес майор Бережной.

В следующую секунду за дверью послышалось какое-то настораживающее шевеление.

За ним раздался отчаянный вопль:

– Не нужно!

За створкой кто-то упал.

– В сторону! – почувствовав опасность, выкрикнул майор Бережной и отскочил за косяк.

В закрытую дверь ударили пули, прошибли доски точно в том месте, где какое-то мгновение назад стоял Бережной.

Майор пригнулся, выскочил из-за косяка, выстрелил в дверь и приказал:

– Ломайте ее!

Не дожидаясь подмоги, он сам обрушился на полотно всем телом. Доски прогнулись, скрипнули, взывая о пощаде, но выдержали первый натиск.

– Еще раз, дружненько!

Сотрудники МУРа навалились на дверь втроем. Она подалась сразу же, с грохотом ухнула на пол.

Тут со стороны оврага донесся звон разбитого стекла.

Там зазвучали выстрелы, и раздался отчаянный вопль, будоражащий всю округу:

– Не дай ему уйти!

В коридоре, привалившись спиной к стене, закрывая ладонью рассеченный лоб, сидела пожилая женщина и негромко постанывала. Между ее пальцами просачивалась кровь.

– Ирод!.. Я же с ним как с родным, а он меня наганом по голове, – прохрипела она.

– Останься с ней, – приказал Бережной сержанту, вошедшему в дом следом за ним.

– Товарищ майор, но ведь…

– Она свидетель. Не дай бог какая беда с ней приключится. И рану сейчас же перевяжи!

В соседней комнате мерцала керосиновая лампа. В центре помещения стоял мужчина лет тридцати.

– Ты кто? – спросил Бережной.

– Владислав Зубков. Я живу здесь.

– Где Коваленков?

– Окно разбил стулом и выскочил.

Один из оперативников хмуро посмотрел на Зубкова и потребовал:

– Руки вытяни! – Тот выставил вперед ладони, оперативник умело защелкнул на его запястьях браслеты и заявил: – Так-то оно лучше будет. Мы с тобой еще поговорим по душам.

Ефим Григорьевич подошел к разбитому окну и ощутил легкую прохладу. Целый день палило нещадно. Майор предполагал, что ночь будет душной, изматывающей, но ветерок бодрил и обещал к утру дождь.

Со стороны оврага доносились беспорядочная стрельба и голос капитана Полуянова:

– Быстрее на ту сторону! Уйдет он!

Все стихло.

Через пару минут капитан Полуянов выбрался из оврага и подошел к майору.

– Что там? – спросил тот.

– Ушел от нас этот гад. Выскочил из оврага и пропал во дворах.

Бережной глянул в непостижимую черноту ночного неба и в отчаянии спросил:

– Как же вы его так упустили?

– Хитер оказался. Кто бы мог подумать. Стул бросил в одно окно, а сам через другое выскочил. Пока мы сообразили, в чем дело, он уже успел в овраг нырнуть. Ну и бегает как лось, места эти хорошо знает. Мы напрямую за ним побежали, так на пути такая болотина оказалась, что все увязли.

– И что мне прикажешь тебе ответить? – осведомился майор Бережной. – Поблагодарить за службу, так, что ли?

– Товарищ майор, – обиженно протянул капитан. – Кто же знал, что он такой прыткий.

– А все нужно предвидеть, капитан! Неужто за тебя кто-то другой думать будет? Переиграл он вас как каких-то пацанов.

Не скрывая гнетущего настроения, крайне раздосадованный майор Бережной вернулся в комнату, где в центре комнаты на стуле сидел Зубков.

Хозяйка с перевязанной головой так и оставалась в коридоре.

– Что вы с ним собираетесь делать? – причитала женщина. – Он ведь у меня и мухи не обидит.

– А укрывать преступника, это каково? – зло процедил майор Бережной. – Или вы не знали, что у Игната Коваленкова все руки в крови? Это и вас касается! Всем придется ответить!

– Как же ему откажешь, если он пистолетом размахивает?!

Майор Бережной пододвинул к себе стул, устроился напротив Зубкова и неприязненно спросил:

– Значит, напугали тебя? Пистолетом перед носом размахивали?

– Было такое дело.

– Ты мне тут фуфло не впаривай! – заявил Ефим Григорьевич. – Сестра его у тебя жила, пока к адвокату не устроилась. Это тоже от большого испуга?

– Все было не так. У нас с ней были кое-какие отношения, вот она у меня и жила.

– Послушай меня, дон Хуан доморощенный. Тебе так или иначе сидеть за пособничество. Вопрос только в том, сколько именно. Если ты будешь красноречив, то я как-то смогу облегчить твою участь. Если станешь упрямиться, пойдешь на полную катушку. А грехов мы тебе еще добавим, не переживай. Чего стоит одно только сопротивление властям!

– Какое сопротивление? – в отчаянии выкрикнул Владислав. – Я никому не сопротивлялся!

– Это ты потом на суде скажешь. Вот только вряд ли он тебе поверит. У меня ведь еще и свидетели имеются. Причем немало. – Он посмотрел на оперативников, стоявших рядом. – Мы ведь при тебе и оружие нашли. А знаешь, что может случиться с тобой по закону военного времени? Встанешь к стенке без суда и следствия!

– Какое оружие?! – в отчаянии воскликнул Зубков. – У меня его сроду не было!

– Не было, так будет. Да еще и отпечатки пальчиков на нем твои останутся.

– Хорошо, – сдался Зубков. – Что мне делать?

– Для начала скажи, где может скрываться Коваль.

– Он ни с кем не делится своими планами, живет сам по себе, никому не доверяет. Сегодня в одном месте, завтра может быть в другом.

– А ты подумай. Это в твоих интересах, – проговорил майор Бережной.

– Он может пойти на Тишинский рынок. Там у него приятели. Одни лавки держат, другие просто так болтаются. Может затаиться у них. Места там достаточно.

– Что за приятели?

– Я их не знаю. А еще он сказал, что обещал должок передать кому-то на Тишинском рынке. Коваль свое слово сдержит.

– Ладно, поговорили. Давай его в отдел! – приказал Бережной Трубачеву.

– Понял. А с женщиной что делать?

– Ее тоже туда. Допросим, разберемся, узнаем, что к чему, а там видно будет.

Телефонный звонок по высокочастотной связи прозвучал резко и громко. Комиссар милиции третьего ранга Урусов взял белую трубку аппарата.

Он понимал, что может разговаривать с кем-нибудь из руководства комиссариата, четко назвал свою фамилию, должность и услышал:

– Это вас из приемной наркома внутренних дел беспокоят. Вы должны подъехать к нему.

– Когда именно? – спросил Урусов.

– Сейчас. Товарищ Берия ждет вас. – В трубке прозвучали короткие гудки.

Александр Михайлович не знал, в чем причина столь неожиданной спешки.

Через час он подъехал на площадь Дзержинского и поднялся на третий этаж, где размещался кабинет народного комиссара внутренних дел товарища Берии. Перед самой приемной Урусов одернул гимнастерку и потянул на себя тяжелую дверь, неожиданно легко повернувшуюся на шарнирах.

Секретарь наркома увидел его, одобрительно кивнул, поднял трубку и сказал:

– Товарищ Берия, комиссар Урусов уже в приемной. – Выслушав ответ, он положил трубку и произнес: – Можете проходить, товарищ Урусов, нарком ждет вас.

Аудиенция начиналась довольно нетипично. Ни обычного высиживания на кожаных креслах, ни нервного покуривания в преддверии предстоящего разговора, а вот так, сразу. Такое в столь высоком кабинете приключилось впервые. Что же все это могло значить?

На какую-то секунду комиссар милиции третьего ранга остановился перед резной ореховой дверью, всмотрелся в замысловатые узоры, покрытые темным лаком и напоминающие шифровальные символы. Он тут же ощутил тяжесть взгляда секретаря, устремленного в его спину, потянул за массивную бронзовую дверцу и твердой поступью профессионального военного вошел в кабинет Лаврентия Берии.

– Здравия желаю, товарищ нарком! – прямо с порога громко произнес Урусов.

– Здравствуйте, Александр Михайлович, – по-простому проговорил Берия. – Проходите. Садитесь вот сюда. – Он указал на место с правой стороны длинного стола, покрытого зеленым сукном. – Скажите, какие преступления сейчас особенно часто совершаются в Москве?

Сразу к делу, безо всяких предисловий. Другого стиля Берия не признавал, давал понять, что ценит свое время.

В папке, которую держал в руках Александр Урусов, была бумага со статистикой преступлений за последние полгода. Она показывала рост тяжелых преступлений за последние месяцы. В первую очередь это было связано с тем, что на руках у населения находилось много оружия, которое фронтовики привезли с собой. Одни в качестве сувенира о своем героическом прошлом, а другие как инструмент, необходимый для личного обогащения. Только за последние сутки в Москве произошло с десяток ограблений с применением оружия, учтенных в оперативных сводках. В действительности же их было значительно больше.

Лучшие кадры милиции сейчас находились на фронтах. Молодежь, призванная в уголовный розыск, буквально выбивалась из сил, пытаясь справиться с валом преступности. Этим ребятам следовало отдать должное. Они работали, не жалея сил.

Урусов знал, что в ближайшие недели с фронта будут отозваны самые опытные сотрудники уголовного розыска. Он нисколько не сомневался в том, что они значительно укрепят кадровый состав.

Однако комиссар милиции третьего ранга сказал о другом:

– Самым распространенным противоправным деянием является подделывание продовольственных карточек и различные махинации, связанные с ними. Из-за этого клочка бумаги человека на улице могут ограбить, даже убить. Мы делаем все возможное, чтобы преступники предстали перед судом, но силы просто не равны. Преступность такого рода буквально захлестнула город.

– Хочу заметить, Александр Михайлович, что это одно из самых гнусных преступлений, – с мягким грузинским акцентом произнес Лаврентий Берия. – Вот буквально сегодня я получил письмо от простой русской женщины Марии Федоровны Васильевой. У нее шестеро детей, муж – танкист, орденоносец, воюет на Первом Украинском фронте. Ей, конечно же, невероятно тяжело, но она справляется. Мать отправила своего старшего четырнадцатилетнего сына отоварить талоны, так его, бедного, избили и отобрали у него карточки на всю семью! Он пришел домой едва живой, весь окровавленный. Давайте назовем вещи своими именами. Бандиты обрекли эту семью на голодную смерть. Мы, конечно, им поможем, карточки восстановим. Но сколько таких бед происходит по Москве? Тысячи! Наша задача состоит в том, чтобы полностью искоренить этот вид преступлений. Что вы можете сказать по этой проблеме?

– Мы делаем все возможное, товарищ нарком. В этих делах у нас есть большие подвижки. Буквально неделю назад мы арестовали очень искусного гравера, который подделывал хлебные карточки, причем так, что отличить их от настоящих практически невозможно. Обыск показал, что вся его квартира была буквально завалена золотом. Там обнаружены настоящие раритеты, которым место только в музее. Под Москвой он держал склад с хлебом, который продавался по спекулятивным ценам на рынках столицы. Сейчас мы вычисляем его сообщников. Набирается несколько десятков человек. В преступную цепочку вовлечены продавцы на рынках, заведующие складами, есть и директора магазинов.

– Очень хорошо, что этому виду преступления вы уделяете большое внимание. Где сейчас в Москве больше всего спекулянтов? – неожиданно спросил нарком.

– На Тишинском рынке. Кусок хлеба там стоит в десятки раз дороже, нежели по карточкам.

– Опять этот злополучный Тишинский рынок! – Лаврентий Павлович недовольно покачал головой. – Сын Марии Федоровны Васильевой был избит именно там. С этим пора кончать! Бандиты просто обнаглели! Нужно объявить им такую же беспощадную войну, как и фашистам. Поступать с ними следует по законам военного времени. У вас очень большие полномочия. Вы получите батальон войск НКВД для облавы на Тишинском рынке. Я сегодня же подпишу приказ о его временном переподчинении вам. Результатов ликвидации бандитских формирований на рынке я жду от вас в самое ближайшее время. Всех нарушителей расстреливать на месте! Когда вы можете приступить к зачистке? Как намерены провести такую операцию?

– У нас уже накоплен значительный опыт в проведении широкомасштабных мероприятий по отлавливанию дезертиров и преступных элементов. Но нам потребуется значительное количество высококвалифицированных кадров. Своих у нас недостаточно. Планируем привлечь их из ближнего Подмосковья. Из-за опасности утечки информации операция будет осуществляться в секретном режиме. Никто из сотрудников не покинет здания Московского уголовного розыска до постановки задачи и выхода на объект. Зачистку мы должны осуществить, используя оперативные данные, желательно в тот самый момент, когда на Тишинском рынке будет более всего правонарушителей. На подготовку потребуется время. Думаю, что недели для нас будет достаточно.

Нарком отрицательно покачал головой и заявил:

– Москвичи не могут так долго ждать. В городе каждый день происходят преступления, в том числе особо тяжкие. Их количество не уменьшается, даже наоборот, с каждым днем возрастает! А это значит, что каждый день у кого-то отнимают карточки на хлеб, какая-то семья голодает, кого-то грабят или даже убивают. Мы не можем такого терпеть. На подготовку облавы даю три дня! Вам все понятно?

– Так точно, товарищ народный комиссар! – ответил комиссар милиции третьего ранга Урусов.

– А если понятно, то приступайте к исполнению, – произнес Лаврентий Берия и углубился в чтение бумаг, разложенных на столе.

Тишинский рынок размещался на треугольной площади, от которой лучами отходили Средний Тишинский переулок, улицы Большая Грузинская и Красина.

Место было старинным. О нем в народе ходило немало легенд и интересных историй. Люди поговаривали, что в прежние времена на месте рынка был погост, куда свозили покойников из близлежащих деревень. Большим грехом считалось нарушить покой мертвецов. Поэтому здесь невозможно было услышать ни понукания лошадей, ни пьяного ора загулявших молодцов.

По другой версии, в этих местах свирепствовал разбойник по прозвищу Тишка со своей шайкой. Бедняков он не трогал, а вот купцу с богатой мошной было несдобровать.

Существовала и третья версия происхождения названия этой местности. Некогда при дороге стоял кабак под названием «Тишина», посетители которого угощались густым гороховым супом и крепкой самогонкой, которую варил сам хозяин заведения.

Многолюдный рынок находился здесь с незапамятных времен, вырос стихийно. Место удобное, на пересечении дорог. В соседних деревнях было немало рукастых мастеровых, которые могли порадовать покупателей плодами своего ремесла: продавали забавные игрушки, коромысла, ведра, плошки, ложки. Мужики привозили сюда сено, которым торговали прямо с телег.

Во время войны рынок значительно разросся. Близость к Белорусскому вокзалу делала его и вовсе удобным, весьма доступным. Здесь продавалось все, что пользовалось спросом: отрезы тканей, сапоги, кителя, галифе, ремни, фуражки, платья, костыли. Но более всего было продуктов, особенно хлеба и мяса. Зачастую проводился натуральный обмен. Городской житель мог получить за костюм какую-то еду.

Рынок, куда люди съезжались буквально со всего города и из соседних деревень, напоминал большой потревоженный муравейник, говоривший, кричавший и зазывавший покупателей на разные лады. В час пик он был настолько многолюдным, что протиснуться по его рядам можно было только бочком, через густую толпу.

Машина с майором Бережным, старшим лейтенантом Кондрашовым и лейтенантом Трубачевым выкатилась на Большую Грузинскую.

– Тормози, – сказал Бережной водителю. – Дальше пойду пешком, один.

– Так ведь далеко еще, товарищ майор, – сказал шофер, круглолицый веснушчатый парень.

– Ничего, пройдусь. Нужно посмотреть, где целесообразнее поставить посты второй линии оцепления.

Ефим Бережной, который, конечно же, был в гражданской одежде, открыл дверь, выбрался из машины и уверенным шагом направился к рынку. Прежде всего он приметил, где надо установить контрольно-пропускные пункты, потом погрузился в толпу и осторожно, стараясь не оборвать пуговицы, стал продираться к Среднему Тишинскому переулку, подле которого располагалась сапожная мастерская Кобзаря.

Все это время ему предлагали купить довоенные пиджаки, старые галифе, обычные брюки. У прилавка, куда его прибила случайно возникшая волновая толчея, бодрый языкастый дед лет семидесяти попытался продать майору плошки, раскрашенные под хохлому.

Мимоходом Бережной отмечал в рядах малолеток, одетых в характерную для блатных униформу: клетчатые пиджаки, неизменные длинные белые шарфы, обмотанные вокруг шеи, на головах кепки-восьмиклинки. Это была пехота настоящих уркачей. Злые, дерзкие, привыкшие наступать толпой, они могли отнять карточки у детей, забредших на рынок. Поэтому местная ребятня старалась в одиночестве на Тишинке не появляться.

Здесь же были и наводчики. Они вели себя осмотрительно, старались не отсвечивать и зорко высматривали потенциальную жертву, оценивали, насколько тугой кошелек у того или иного покупателя, какими купюрами он расплачивается. Эти ребята всегда работали на уркачей, сами рисковать не любили, выслеживали место проживания потенциальной жертвы, а потом продавали наколку блатным. А уж те потом находили способ, как ограбить хозяина квартиры.

Толчея и суматоха у прилавков представляли собой настоящий рай для карманников, среди которых встречались настоящие виртуозы, работающие остро заточенной монетой. Подрезал ткань кармана, подхватил кошелек и тотчас передал его напарнику, стоящему поблизости. А если кража не задалась, отшвырнул от себя монету. Таких мастеров отловить непросто. Они артистичны и уверены в себе. Их мастерство, отшлифованное за десятки лет такой вот работы, превращается в настоящий бриллиант.

Одного из карманников майор Бережной увидел в нескольких метрах от себя. Мужчина лет сорока в белой отглаженной сорочке и в синих брюках из тонкой ткани походил на вальяжного чиновника, случайно забредшего в людской водоворот. Его выдавал лишь пронзительный взгляд, подмечающий все, не пропускающий ни единой мелочи. А еще у него была согнута левая рука, с которой свешивался роскошный пиджак. В нужный момент он просто приподнимет ее и как ширмой закроет правую, нырнувшую в чужой карман. На то, чтобы извлечь оттуда кошелек, ему потребуются всего лишь какие-то доли секунды. Следующим отточенным движением он передаст его напарнику и как ни в чем не бывало потопает далее.

Проходя вдоль лотков, майор Бережной увидел, как карманник подошел к полной тетке лет сорока, одетой в плотно обтягивающее платье, через которое были видны все ее анатомические подробности. Увлеченная разглядыванием вязаной кофточки, лежавшей на прилавке, она позабыла про осторожность. Ее сумочка, лежавшая на прилавке, выглядела совершенно бесхозной. Ефим Григорьевич понимал, что в следующее мгновение произойдет кража. Вот карманник сейчас поднимет руку и…

Неожиданно вор обернулся. Наверное, он затылком ощутил что-то недоброе. Их взгляды столкнулись на какую-то долю секунды, как две искры. Однако этого времени карманнику было вполне достаточно, чтобы распознать сотрудника уголовного розыска. Он хладнокровно – это качество в полной мере присуще всем карманникам – посмотрел на сумочку, оставленную без присмотра, и влился в толчею рынка.

У Тишинского переулка было посвободнее, но подле дверей сапожной мастерской стояли трое мужчин и о чем-то неторопливо беседовали. На блатных они не походили, слишком просто были одеты, да и разговаривали не так. Эти дядьки больше смахивали на обычных работяг, случайно столкнувшихся в людском водовороте Тишинского рынка. Вот сейчас постоят, поболтают о чем-то своем и потопают в разные стороны.

Но рисковать не стоило, следовало дождаться, когда приятели сполна утолят голод общения. Они выкурили еще по одной папиросе, подобрали котомки, лежавшие у ног, ловко ввинтились в толпу и растворились среди сотен людей, ничем не отличавшихся от них самих.

Бережной прошелся от одного переулка до другого, выяснил, что хвоста за ним нет, вошел в сапожную мастерскую. Ему повезло. Кобзарь был один, сапожным ножом старательно вырезал по трафарету картонную стельку.

Не отрываясь от работы, Петр сообщил майору:

– У нас пять минут. Сейчас должен подойти мой напарник.

– Тебе нужно уходить с рынка. Мне известно, что за тобой охотится Коваль.

– Откуда он знает обо мне?

– Сидел вместе с Шаманом, тот рассказал ему о тебе.

– Ах, вот как. Значит, привет от Шамана решил передать. Если он ищет со мной встречи, то мне тем более не следует уходить отсюда. У меня тоже есть что ему сказать. Я остаюсь здесь, – уверенно проговорил Кобзарь, отложил вырезанную стельку в сторону и взял следующую заготовку.

– Если он добрался до Тишинского рынка, то твоя легенда ставится под сомнение. Блатные просто пырнут тебя в толчее рынка.

– Пока ничего такого не наблюдаю. Все как обычно. Постараюсь быть осторожнее.

– Ты многим рискуешь.

– Я знаю.

– Вижу, что тебя не переубедить. Ты должен будешь избавиться от него сразу, как только он к тебе приблизится. Судить тебя за это никто не станет. Его и так ждет трибунал, а рисковать тобой мы не имеем права.

– Я подумаю. Если честно, то мне хотелось бы, чтобы его судили. Пусть на эту тварь люди посмотрят.

Майор Бережной неодобрительно покачал головой и сказал:

– Будь осторожней. Завтра на рынке будет облава. Информация секретная. Тебя не все знают в лицо. Есть риск, что ты можешь пострадать от своих же. Получен приказ уничтожать всех вооруженных бандитов на месте. Здесь, на Тишинском рынке, их хватает.

– Хорошо. Понял.

– Еще вот что. Пусти слушок, что завтра тут будут продаваться различные ткани. Блатные не упустят возможности приодеться и пожалуют сюда со всей Москвы. Хотелось бы забрать их всем скопом.

– Сделаю. Через час об этой новости будет знать весь рынок.

– Тогда до встречи, – сказал майор Бережной, быстро вышел из сапожной мастерской и устремился в сторону Большой Грузинской.

Завтра будет очень ответственный день. Нужно быть готовым к нему в полной мере.

Уже выходя с рынка, на одном из прилавков Бережной заметил среди пестрых платков темно-красный халат с драконами, вышитыми желтой шелковой нитью. Ефим знал, что такая вещь была одна на всю Москву. Принадлежала она профессору Федору Евграфовичу Харитонову, ныне уже покойному.

Стараясь не дать своему гневу выплеснуться раньше времени, майор Бережной подошел вплотную к прилавку и равнодушно поинтересовался у цыганистого продавца лет сорока:

– Что за халат?

– Бери, шелковый. За триста отдам! – весело проговорил тот, блеснув золотой коронкой. – Вещь знатная. После баньки на себя накинул, красота! – Он закатил глаза.

Ефим крепко сжал кулаки. Следовало действовать потоньше. Надо не сорваться, мобилизовать свою волю. Это время и место не особенно подходят для публичного разбирательства.

– Давно торгуешь? – прежним спокойным тоном поинтересовался майор Бережной.

Мужичок нахмурился. Этот вопрос ему явно не понравился. Черные глазки блудливо забегали. Разговор разворачивался совершенно не так, как ему хотелось бы.

– Послушай, ты халат хочешь купить или поговорить? – с нескрываемым раздражением проговорил он. – Если не хочешь брать, то проходи дальше, не стой перед прилавком. Не загораживай товар.

Бережной знал, что это уже край, за которым на него накатит волна черной ненависти. Управлять собой ему будет трудно. А вот этого как раз следует избежать. Иначе ситуация может пойти по непредсказуемому сценарию. Надо отыскать в себе силы для дальнейшего разговора.

– Объясняю, – спокойно и холодно заявил майор Бережной. – Этот халат снят мародерами с покойного профессора Федора Евграфовича Харитонова, отца командира Красной армии, который сейчас воюет на фронте и проливает кровь за трудовой народ, за всех тех, кто не может взять в руки оружие. А в это время ты, гнида, стоишь тут и торгуешь награбленным добром. Если ты не скажешь, где взял этот халат, то я, майор уголовного розыска Бережной, по закону военного времени расстреляю тебя прямо здесь и сейчас как мародера и предателя. – Ефим замолчал и сунул руку в карман.

Лицо продавца посерело. Больше всего его испугало то спокойствие, с которым были произнесены эти слова. На строгом лице майора было написано нечто такое, что заставляло торговца поверить ему. Тут было что-то недоговоренное и очень личное, через которое невозможно перешагнуть.

– Майор, к этому халату я не имею никакого отношения, – примирительно проговорил цыганистый дядька. – Я его только продаю. Может, и у тебя что-то есть такое. Я и для тебя постараюсь. Прибыль поделим. Возьму по-божески, не сомневайся.

– Тебя как зовут?

– Бабенко Василь.

– Вот что, гражданин Василь, даю тебе шанс уцелеть, если сейчас ты скажешь, где взял халат. Если нет, то пеняй на себя!

Продавец огляделся по сторонам, убедился в том, что никто не вслушивается в их разговор, и произнес:

– Мирон Кочан мне его принес. Цену триста поставил, сказал, что деньги поровну поделим. Да вот только никто его не возьмет за такую цену. Халат-то не новый.

– Как найти этого Мирона?

– У марухи своей он живет.

– Адрес?

– В конце Малого Тишинского переулка.

– Быстро сворачивай свою торговлю! Сейчас поедем, покажешь место! – приказал Бережной, заметил нерешительность продавца и добавил строго: – Мне тебя нужно упрашивать?

– Все понял, – заверил его Василь. – Сейчас я скажу своему…

– Никому ничего говорить не нужно, – предупредил его майор Бережной, забирая с прилавка халат. – Закрывай ставни, и потопали.

– Понял, не дурак!

Не смея более перечить, Бабенко уложил товар в коробки, спрятал их под прилавок; закрыл проемы окон ставнями и запер дверь на висячий замок.

– Двинулись! – скомандовал Бережной. – И давай без глупостей! Если надумаешь бежать, стреляю без предупреждения! – Он хмыкнул и добавил: – Не беспокойся, не промажу, я ведь как-никак ворошиловский стрелок.

– Так я и не беспокоюсь.

Они вышли с Тишинского рынка и скорым шагом заторопились к машине, стоявшей в закоулках Большой Грузинской улицы.

Ефим Григорьевич открыл дверцу автомобиля и сказал:

– Потеснитесь немного. Этот вот сознательный советский гражданин любезно согласился показать нам бандита, который передал ему на продажу халат покойного профессора Федора Евграфовича Харитонова. – Это вещественное доказательство, держи его, Николай. – Он протянул халат Трубачеву. – За сохранность отвечаешь лично.

– Понял.

– Показывай, где он живет! – приказал торговцу майор Бережной. – Или ты думаешь, что мы решили тебя на машине покатать?

– Развернуться надо, а потом налево по переулку.

– Поехали!

Вскоре машина подкатила к четырехэтажному зданию, выкрашенному в серый цвет. Ни лепнины на фронтонах, ни барельефов под крышей, ни античных балкончиков – ровным счетом ничего такого, за что мог бы зацепиться взор. Обыкновенный унылый дом, каковых в окрестностях было выстроено немало. К нему криво притулились деревянные сарайчики, в которых жильцы хранили свои вещи, уже давно не нужные.

– На втором этаже, – сказал Бабенко.

– А ты здесь собираешься барином, что ли, сидеть? – с усмешкой осведомился майор Бережной. – Покажешь дверь!

– Послушайте, но…

– Никаких «но»! Или ты хочешь, чтобы мы тебя за шкирку волокли?

Бабенко неохотно выбрался из машины, нехотя затопал к ближайшему подъезду, потянул на себя дверь с тугой скрипучей пружиной и вошел в затемненное помещение. Следом, не отставая, шли Кондрашов и Трубачев. Майор Бережной держался немного поодаль, посматривал по сторонам.

По улице на значительном отдалении от них шагали редкие прохожие, каждый из которых был отягощен собственными делами. До четырех мужчин, вышедших из машины, им не было абсолютно никакого дела.

Сотрудники уголовного розыска и торговец, стараясь не шуметь, поднялись на второй этаж и остановились перед угловой дверью.

Майор Бережной вытащил из кармана «ТТ», посмотрел на подавленного Бабенко и негромко приказал ему:

– Стучи!

– А что сказать-то? – нерешительно спросил чернявый продавец.

– Скажешь, что срочно нужно увидеться.

Оперативники предупредительно разошлись по разные стороны двери. Бабенко подступил вплотную к ней и несильно постучал.

Через минуту за створкой раздался женский голос:

– Кто там?

– Анюта, это Василь. Мне нужно срочно с Мироном поговорить. Открывай!

– А что ты хотел-то? Говори мне. Я ему передам.

Бабенко посмотрел на майора Бережного, спрятавшегося за угол, и уверенно продолжил:

– Я только ему могу сказать. Это с товаром связано. Возникли серьезные сложности.

На какое-то время повисла пауза, потом женщина заявила:

– Его сейчас нет здесь. Он сам к тебе зайдет.

– Анюта, не говори чепухи! Я знаю, что сейчас он у тебя. Открывай, чего тянешь? – настаивал Бабенко.

– Вася, его здесь нет. На рынке он.

Тут за дверью вдруг раздался громкий мужской голос:

– Анюта, в сторону! Это фараоны!

Женщина взвизгнула. В следующую секунду из квартиры бабахнул выстрел. Пуля угодила в грудь Бабенко, опрокинула его на спину. Он ударился затылком о кафельный пол и застыл с открытыми глазами.

В квартире что-то упало. Загрохотала бьющаяся посуда.

Майор Бережной дважды пальнул в ответ и приказал:

– Ломаем! – Он всем телом навалился на дверь, оперативники помогли ему.

Дверь с громким стуком рухнула на дощатый пол.

Коридор загораживал опрокинутый громоздкий угловатый шкаф. Из него через поломанные дверцы вываливалась расколоченная посуда.

Из-за угла грохнул выстрел. Коридор наполнился едким пороховым дымом.

Бережной невольно отпрянул. Две его пули ушли в окно, оставив в стекле аккуратные дырочки с короткими радиальными трещинками.

Цепляя носками углы шкафа, Ефим проскочил в глубину квартиры. За ним, чертыхаясь и поскальзываясь на разбитом стекле, торопились оперативники. Майор дважды пальнул в прикрытую дверь и ударом ноги распахнул ее.

В центре комнаты стоял наголо бритый моложавый мужчина с затравленным взглядом. Он увидел Ефима, ворвавшегося в помещение, и со всего размаха швырнул в окно стул, стоявший рядом. Раздался звон расколоченного стекла. Стул ударился о деревянную крышу сарая, притулившегося к зданию. Мирон уже поставил ногу на подоконник, хотел было подтянуть туда все тело и прыгнуть в образовавшийся проем.

Однако Бережной, напрягая легкие, закричал:

– Стоять, Кочан! Буду стрелять! Бросай пистолет!

Тот распрямился, посмотрел на майора, наставившего на него оружие, и тотчас по выражению его лица уяснил две очень важные вещи. Этот мент будет стрелять, и он не промажет! Сделай Кочан всего-то полшага, и в спину ему ударят горячие пули. Тогда наступит небытие, к которому он готов не был.

– Взял ты меня, начальник, – заявил Кочан и отшвырнул от себя пистолет.

– Руки в гору!

Блатной медленно поднял руки.

Майора Бережного душило бешенство. Он готов был нажать на курок, даже выбрал место, куда пальнет, – прямо между глаз, в широкую переносицу со сросшимися бровями. Пуля выйдет из нижней части черепа, на своем пути изувечит мозг.

– Где ты взял халат? – спросил вдруг Ефим.

– Какой еще такой халат? – обескураженно проговорил бритый.

Мирон ожидал немедленного допроса с крепкими зуботычинами, предъявления самых страшных обвинений, но только не такого странного вопроса. Жизнь – штука интересная, она часто преподносит сюрпризы. Неизвестно бывает, как на все это реагировать.

– Тот самый, на котором вышиты драконы! – прошипел майор.

На лице блатного отразилось заметное облегчение.

– Ах, вот оно что. С мертвяка снял, когда в хату вошел. Я его не трогал, начальник, гадом буду! Он уже холодный был.

– Пойдешь по статье за пособничество оккупантам! – заявил майор Бережной.

– Какое такое пособничество?! – не на шутку возмутился уголовник. – Под вышку хочешь подвести?! Фуфло гонишь, начальник. Я гражданскую хату грабил, а не военный склад. Разумение имею и берега не путаю. Зашел за порог, забрал вещички и слинял.

– У него сын служит в Красной армии. Я лично позабочусь, чтобы ты за пособничество пошел! Кто с тобой был?

– Я знать не знал об этом, начальник. Давай договоримся, все скажу, только не подставляй под расстрел.

– Черт с тобой, обещаю. Говори!

– Со мной были Саркис Мирзаян и Ринат Валеев.

– Кто они такие? Откуда взялись?

– Не знаю. Но в Москве уже с полгода, толкутся все время на Тишинке.

– Где живут?

– Откуда мне знать?

– Все ясно. Лейтенант, уводи! Вышка ему!

– Постой, начальник! Они должны прийти ко мне в шесть часов.

Майор Бережной посмотрел на часы. Три пополудни. Вполне достаточно времени на то, чтобы подготовиться и встретить бандитов подобающим образом.

– Ну смотри, если соврал! – Майор повернулся к Трубачеву и приказал: – Пакуйте его! Да покрепче!

Тот подошел к Кочану, щелкнул наручниками на его запястьях и сказал:

– Теперь он никуда не денется.

– Остаешься здесь на тот случай, если сюда вдруг пожалует кто-то из бандитов. Я его сам выведу. Хлопот он мне не доставит. Если, конечно, не хочет словить пулю между лопаток. Через полчаса к тебе прибудет группа захвата. Примете гостей достойно. А где женщина? С ней все в порядке?

– Сидит на кухне, – сказал старший лейтенант Жеребков. – Все убежать порывалась. Пришлось связать.

– Сотрудничать станет?

– Никуда она не денется, особенно если под расстрельную статью угодить не хочет, – ответил старший лейтенант.

– Пошел вперед! Или тебя поторопить? – сказал майор Бережной Кочану.

Тот наклонил голову и двинулся к двери.

Операция по задержанию Саркиса Мирзаяна и Рината Валеева прошла успешно. Бандиты даже толком не успели ничего сообразить, как оказались в руках группы захвата. Они были разведены по разным комнатам и давали признательные показания. Грехов за ними набиралось немало.

Здание Московского уголовного розыска, расположенное на Страстном бульваре, было переполнено. Еще утром актовый зал и красный уголок заняли сотрудники, прибывшие из Химок, Загорска, Мытищ, Орехово‑Зуева, Коломны, Серпухова и Подольска.

В одиннадцать часов в кабинет Ефима Григорьевича постучался человек в форме и представился:

– Командир отдельного батальона охраны и конвоирования войск НКВД майор Муромцев.

– Майор Бережной. Мы вас как раз ждем.

– Всецело в вашем распоряжении.

Ефим Григорьевич подошел к карте, разложенной на длинном столе, ткнул в нее пальцем и проговорил:

– Это район наших действий. Операцию по блокированию Тишинского рынка начинаем в два часа дня. К этому времени к зданию МУРа подъедут грузовики. Загружаемся и следуем тремя большими группами в сторону Большой Грузинской, улицы Красина и к Среднему Тишинскому переулку. Первая группа блокирует все выходы с Тишинского рынка. Вторая перекрывает близлежащие переулки и проходные дворы на Баррикадной, Большой Садовой, Малой Грузинской. Третья проводит зачистку вплоть до Красной Пресни, Пресненского Вала, Тверской-Ямской. Уйти не должен ни один блатной. Эту публику сразу видно по одежде, так что будьте повнимательнее. Далее производим прочесывание рынка, осуществляем личный обыск всех подозрительных персонажей. При наличии огнестрельного или холодного оружия задерживать и конвоировать к месту сбора. Вы бы подумали, где оно может быть.

Майор Муромцев неожиданно широко улыбнулся и добродушно отвечал:

– Мы станем использовать грузовики, на которых прибудем на Тишинский рынок.

– Важно, чтобы ни один из задержанных не осуществил побег.

– У каждого грузовика выставим усиленную охрану, которая будет осуществлять постоянный надзор за лицами, взятыми под стражу. У нас имеется опыт проведения подобных операций. Уверяю вас, мы обеспечим полную, вполне надежную изоляцию задержанных. Ни один блатной не попытается осуществить побег или напасть на конвой!

– Ну, если так, то можно и в грузовиках. После этого конвой должен осуществить этапирование всех задержанных в Таганскую тюрьму.

– Будем это делать по заполнению автозаков. Мы с начальником штаба сейчас же определим самые благоприятные маршруты конвоирования, как основные, так и запасные, – проговорил майор Муромцев. – Используем и те, и другие, чтобы пресечь всякую возможность нападения на машины.

Бережной согласно кивнул. Майор Муромцев производил на него благоприятное впечатление. Было видно, что свое дело знает хорошо. Впрочем, некомпетентных людей на такую должность не ставят.

– Мы, в свою очередь, будем устанавливать личность каждого уголовника, – сказал Ефим. – У нас есть немало ориентировок на лиц, совершивших побег и подозреваемых в различных преступлениях. По ним мы тоже будем работать на рынке. По оперативным данным, часть из них там и скрывается. Еще вот что. Всякие внештатные ситуации приказываю пресекать самым жестким образом. При малейшем сопротивлении расстрел на месте! Вам понятна ваша задача?

– Так точно!

– А если понятно, то доведите этот приказ до личного состава. Учтите, что операция проводится в строжайшей тайне. Следовательно, до начала операции никто из ваших людей не должен отлучаться из расположения даже на минуту.

Мероприятия по зачистке Тишинского рынка напоминали военную операцию. Ровно в два часа дня от казарм отдельного батальона охраны и конвоирования войск НКВД отъехали десять грузовиков с вооруженным личным составом. Ровно в это время от здания Московского уголовного розыска отошли три автобуса с оперативниками и следователями.

Еще через полчаса, практически одновременно, все машины прибыли на Тишинку, в этот час необычайно многолюдную. Народ на рынке не подозревал о предстоящей операции. Продавцы горланили на все голоса, расхваливая товар, покупатели монотонно гудели и беспрестанно двигались.

Автомобили медленно, под недовольные крики, вылетавшие из толпы, вползли на перекрестки и позакрывали выезды с Тишинки. Солдаты быстро повыпрыгивали из кузовов. Командиры взводов сразу же развели их по периметру рынка.

Майор Муромцев, подъехавший с головной машиной, наблюдал за тем, как осуществляется четко разработанный план.

Он поманил к себе пальцем начальника штаба, бравого тонколицего капитана, и поинтересовался:

– Сколько человек закрывают выход на Красина?

– Десять, товарищ майор, – прозвучал немедленный ответ.

– Усилить до пятнадцати. Когда пойдет проверка документов, основная масса народа хлынет именно туда.

– Есть усилить! – отозвался капитан.

Люди еще не понимали, что происходит, пытались пройти через оцепление, но натыкались на строгие окрики:

– Нельзя! Назад! Проверка документов!

– Товарищи, прошу проявить понимание, – проговорил капитан в рупор. – Выходим через контрольно-пропускные пункты, предъявляем документы.

Майор Муромцев подозвал к себе офицера, ответственного за вторую линию оцепления, и распорядился:

– Выставить наряд в каждый проходной двор! Наблюдать за всеми! Шпана может сбрасывать пистолеты и финки. Народу много, не исключаю, что первая линия может быть где-то прорвана. Будьте готовы к тому, чтобы сдержать натиск толпы.

– Слушаюсь!

Еще через несколько минут кольцо вокруг Тишинского рынка сомкнулось совсем. Среди людей началось настоящее смятение.

– Да что же это такое делается! – выкрикнул кто-то из толпы.

В ответ прозвучал голос капитана, взывающий к пониманию.

– Граждане, ничего с вами не случится! Обычная проверка документов для выяснения личности.

– Ничего себе, вот это обычная! Перекрыли все выходы так, что мышь не проскочит!

– Если вы не преступники, то вам нечего опасаться! – проговорил офицер.

Майор Бережной в сопровождении двух молодых оперативников и трех солдат из батальона охраны обходил рынок, внимательно посматривал по сторонам, ловил на себе перепуганные, недоуменные взгляды. Толпа теснилась, отступала, давала возможность вооруженным людям двигаться дальше. Лавки спешно закрывались. Продавцы убирали с прилавков товар, торопливо складывали его в мешки, рассовывали по сумкам и ящикам.

– После проверки документов выходим сюда! – продолжал вещать капитан в громкоговоритель.

Лейтенант Трубачев, одетый по форме и сопровождаемый двумя молоденькими солдатами, остановился подле трех мужчин, явно блатных. На них были фуражки-восьмиклинки, надвинутые на самые глаза, белые, хорошо отглаженные рубахи, широкие штаны, припущенные на яловые сверкающие сапоги, собранные в тугую гармошку. У долговязого худого парня с вытянутым недовольным лицом, стоявшего в центре, совершенно не по погоде вокруг шеи большим неровным кольцом был наброшен белый шелковый широкий шарф. У другого между краями рубахи, расстегнутой на две верхние пуговицы, проглядывала скверно набитая наколка.

Лейтенант Трубачев представился и потребовал у этих людей документы. Они выслушали его. На капризных губах застыли ядовитые усмешки. Долговязый тип в ответ процедил что-то через стиснутые зубы. Солдаты тут же шагнули вперед и взялись за ремни карабинов.

– Отставить! – донеслась до майора Бережного команда лейтенанта.

Он опять спокойным голосом потребовал предъявить документы и положил ладонь на кобуру. Долговязый тип распрямился, демонстрируя немалый рост, и вновь пробурчал что-то нелицеприятное. Бойцы мгновенно скинули с плеч карабины. Ясно было, что церемониться с блатными они не станут, если выстрелят, то не промахнутся. Шутки в сторону, лицедейство завершено.

Блатные размышляли недолго, неохотно, но дружно подняли руки. Лейтенант Трубачев быстро обыскал их. У двоих он выудил финки, засунутые за голенища сапог, и осторожно, опасаясь стереть отпечатки пальцев, поместил их в полевую сумку. Из кармана долговязого типа офицер изъял пистолет, который так же аккуратно уложил туда же.

– Увести! – приказал он.

Угрожающе колыхнулись стволы карабинов. Фартовые заложили руки за спины и направились в сторону Большой Грузинской улицы, где стоял автозак.

Оперативники обходили свои участки, осматривали лавки, проверяли документы у подозрительных персонажей. Все шло спокойно. Блатные цедили проклятия через сжатые зубы, но подчинялись военной силе, без сопротивления отдавали припрятанное оружие и под бдительным конвоем покидали рынок.

С первых минут облавы Бережному стало понятно, что акция проходит весьма успешно. Были отловлены шесть уголовников, находящихся во всесоюзном розыске. Немало сюрпризов должно было принести и оружие, изъятое у арестантов.

Майор Бережной внимательно всматривался в толпу, надеялся разглядеть в ней Игната Коваленкова. Его следовало искать именно здесь, среди многочисленных лавок и складских помещений, где можно укрыться. Сейчас, когда идет облава, он должен занервничать и как-то проявить себя.

Неожиданно в нескольких шагах майор увидел знакомое лицо. Ему потребовалась всего доля секунды, чтобы узнать его по ориентировке, полученной вчера вечером. Это был уроженец Саратова, некто Николай Журавлев, подозреваемый в грабеже и убийстве.

– Журавлев, стоять! Буду стрелять! – выкрикнул майор и направил пистолет на бандита.

– Начальник, о чем базар?

– Поднял руки! Дернешься, на одну дырку в башке будет больше! Обыскать его! – распорядился Бережной.

Оперативники тут же выполнили приказ.

– Да у него здесь целый арсенал, – сказал младший лейтенант Полипов, извлекая из кармана бандита наган, а за поясом со спины был еще и «ТТ». – Как это вам так сразу удалось его узнать, товарищ майор? – спросил он с неподдельным уважением.

– Ничего, Витек, послужишь с мое, у тебя тоже так получится, – с усмешкой ответил майор. – Опыт – дело наживное. Отведите его и глаз с него не спускайте. Он любой фортель может выкинуть!

– Покажи ладони! – приказал младший лейтенант.

Журавлев выставил руки, и офицер защелкнул на них браслеты.

– А без этого нельзя, начальник? – прогнусавил задержанный. – Куда же я отсюда денусь? Какими глазами на меня люди смотреть будут.

– Правильными глазами смотреть будут! Поговори еще! Пошел! – Младший лейтенант подтолкнул задержанного в спину.

Тревожное чувство у Бережного никак не проходило. Наоборот, оно все более укреплялось.

У сапожной мастерской народу толкалось немного. Как-то не до обувки, когда такое творится.

Мужчины и женщины выстроились в очередь, показывали документы и спешили покинуть рынок.

Какой-то старик с тросточкой в руках, крепко припадающий на правую ногу, забрел по недоразумению в мастерскую, но не пробыл там и двух минут, заковылял по направлению к Большой Грузинской улице, где продолжалась проверка документов.

Майор Бережной открыл дверь, вошел в мастерскую и увидел Кобзаря, сидящего за столом и неподвижным взглядом взиравшего в распахнутое окно.

– Петр, что с тобой? – спросил Бережной и притронулся к его плечу.

Кобзарь стал заваливаться на бок, а потом съехал со стула на пол. С левой стороны его спины торчал нож. Удар верный, рука поставленная. Ни одного шанса на то, чтобы остаться в живых.

Некоторое время майор как загипнотизированный смотрел на красивую ручку ножа, вырезанную в форме хищной птицы, отмечал на ней неровности и всякие шероховатости.

А потом он будто бы очнулся, выскочил из сапожной мастерской и выкрикнул:

– Где этот чертов старик?

– Какой старик? – удивленно спросил сержант, старший наряда.

– Который вышел отсюда! – вскричал Бережной. – В поношенном пиджаке. Он Кобзаря убил!

– В толпу прошел, – ответил сержант и глянул в ту сторону, куда направился старик.

Майор Бережной осмотрелся по сторонам. Старика поблизости уже не было. Скорее всего, он скинул пиджачок, распрямил натруженную спину и потопал себе дальше добрым молодцем! Но этот негодяй не мог уйти далеко. Их сейчас разделяли два десятка метров, никак не больше.

Ефим высматривал в толпе людей, похожих на Коваля. Рыжий, с круглой головой. Не то! Высокий и блондинистый. Снова не подходит.

Вот он! Короткие светлые волосы, длинный нос с горбинкой, острый подбородок, высокие скулы.

– Вон тот! Взять его! Это Коваленков! – выкрикнул майор Бережной и уверенно вклинился в толпу. – Дорогу!

Игнат Коваленков прибавил шагу. Со стороны ограждения на него двинулись два оперативника. Он видел их напряженные, полные решимости лица. Они хотели взять его в клещи. Если эти люди приблизятся к нему еще на несколько метров, то уйти уже не удастся.

Коваленков вытащил из кармана пистолет, дважды пальнул в воздух и выкрикнул:

– Назад! В сторону!

Люди в ужасе отхлынули от него. Началась давка. Коваль увидел, как взбудораженная толпа подхватила майора Бережного и отнесла далеко назад.

– В сторону! – выкрикнул Коваленков, устремившись к выходу с рынка.

Рядом раздался истошный женский визг. Надрывно звучали грубые мужские проклятия. Беспорядочная толпа вдруг колыхнулась, дрогнула и валом накатила на солдат, стоявших в оцеплении. Тем какие-то секунды удавалось сдерживать людской наплыв, а потом народ прорвал сначала первую линию, а потом и вторую. Толпа вырвалась с Тишинского рынка и разделилась на два рукава. Один из них двинулся в сторону Среднего Тишинского переулка, а второй – по Большой Грузинской улице.

– Сомкнуть цепь! – выкрикнул офицер, отвечавший за вторую линию. – Быстрее!

Приказ был выполнен с огромным усилием. На помощь бойцам, стоявшим в оцеплении, подскочило отделение конвойных. Людская лавина, минуту назад казавшаяся неукротимой, ударилась в двойной ряд солдат, забуксовала, потом вовсе остановилась и стала рассасываться по треугольной площади.

Майор Бережной успел заметить, что с Тишинского рынка Коваленков выскочил в числе последних и устремился по Большой Грузинской, где и пропал. Дальше ему не пройти. Все переулки предусмотрительно перекрыты солдатами из батальона охраны и конвоирования. У них имеется четкий приказ – в случае неповиновения стрелять на поражение. Вряд ли Коваль станет рисковать. Он попробует отыскать другой выход.

Со стороны Большой Грузинской донеслись выстрелы, сначала одиночные, из карабинов, а потом сердито прозвучала сухая автоматная очередь. Взбудораженная толпа застыла. Народ понимал, что дальше может быть хуже. На Тишинском рынке, будто бы в перекличку, грохнули три выстрела подряд.

Два грузовика, заполненные задержанными и конвойными, сопровождавшими их, медленно тронулись с места, яростно сигналя. Они прошли линии оцепления и устремились по пустынной улице в сторону Таганской тюрьмы.

События на Тишинке развивались стремительно. Солдаты действовали уверенно, без промедления, пресекали малейшее сопротивление. Двое блатных, отказавшихся вывернуть карманы, тотчас были повалены на асфальт, а потом с заломленными за спиной руками отправлены в грузовик.

У соседнего поста лежал человек в клетчатом костюме. Судя по многочисленным наколкам на кистях, это был тюремный сиделец с большим стажем. Все, что происходило вокруг, его больше нисколько не занимало. Двое солдат подхватили неподвижное тело за руки и за ноги и закинули в кузов грузовика, стоявшего рядом.

Народ на Тишинском рынке как-то враз притих и, задавленный страхом, разбился на аккуратные правильные очереди у пропускных пунктов, где недоверчивые солдаты производили личный осмотр.

– В сторону! Расходись! – прокричал майор Бережной, устремившись за Игнатом Коваленковым.

За ним, стараясь не отстать ни на шаг, бежали бойцы с карабинами в руках.

Бережной увидел, как Коваленков повернул за угол.

«Не беда. Метрах в тридцати от перекрестка стоит пост. Мимо не прошмыгнуть. Ребята там задействованы серьезные. Вот только бы не подстрелили они его».

Майор Бережной как в воду глядел. Приглушенный выстрел заставил его ускорить движение. Еще через несколько секунд он увидел, как из переулка выбрался Коваленков. Бежать он уже не мог, каждый следующий шаг давался ему с большим усилием. Бандит добрался до середины улицы, неожиданно остановился, внимательно посмотрел на майора, приближающегося к нему, и рухнул на асфальт.

Бережной подскочил к этому мерзавцу, потряс его за грудки.

– Не помирай, гад! Ты еще за все ответить должен!

На худом изможденном лице застыла нелепая улыбка.

– Ты опоздал, майор. Я ушел вовремя. Передай сестре…

Губы его вдруг застыли. Договорить он не сумел, судорожно дернулся, расслабился и вытянулся.

– Операция проведена почти без огрехов, – сказал комиссар милиции третьего ранга Урусов и одобрительно посмотрел на майора Бережного, сидевшего рядом с ним. – Конечно, действовали жестко, иногда даже жестоко. Но это тот самый случай, когда иначе было не обойтись. Преступники объявили нам войну. Мы приняли этот вызов и действовали адекватно, взяли козырных, многие из которых находились в розыске. Как так получилось, что они оказались на Тишинском рынке именно в этот час?

Майор Бережной улыбнулся и ответил:

– Через своих информаторов я пустил слушок о том, что на рынке будут продавать синий и черный бостон, вот они и подтянулись. Блатные ведь модники, такого шанса упустить они не могли.

– Хитро придумано! Сейчас мне отовсюду приходит информация о том, что наши противники пребывают в самой настоящей панике, никак не могут решить, что им делать. Пока они затаились. Третий день нет ни одного тяжкого преступления! Когда было такое в Москве? Есть, конечно, воровство, драки. Без них никак. Но убийств нет, грабежей тоже не зафиксировано. Даже краж стало в разы меньше. Думаю, что уголовники надолго поприжали хвосты. Сегодня был в комиссариате на совещании, так там тоже нашу работу отметили положительно. Можешь передать личному составу, что каждого, кто участвовал в операции, ожидают поощрения и премии. Ну а что касается тебя, буду ходатайствовать, чтобы представили к ордену. Вот только не благодари. Ты заслужил!

– Не буду. – Майор Бережной улыбнулся. – Разрешите идти?

– Иди, работай!

Майор Бережной пришел домой довольно рано, открыл дверь своим ключом и шагнул в прихожую, буквально дохнувшую на него уютом. С правой стороны шкаф, с левой – высокое зеркало. К стене придвинут стул с высокой спинкой. Все знакомо, мило, дорого.

Из глубины комнаты доносился разговор жены и дочери. Они там обсуждали что-то свое.

На сердце у Ефима потеплело. Он подумал, что бесконечно устал. Ему хотелось покоя, тепла и наваристых горячих щей.

Муж и отец прошел в комнату, хотел было обнять любимых женщин, сказать им, как безмерно он их любит, но увидел Люсю и невольно застыл. На голове у дочери пилотка, на плечах гимнастерка, великоватая на пару размеров. Стройные бедра прикрывала юбка. На ногах грубоватые, тяжелые уставные ботинки. Военная форма сделала ее старше, серьезнее. Но в действительности это была его любимица, единственная восемнадцатилетняя дочь Людмила.

Отцовское сердце дрогнуло.

– Люся, что это?

– Папа, я ухожу на фронт, – негромко и немного виновато произнесла дочь. – Три месяца я училась на связиста, два дня назад было последнее занятие. Весь наш курс отправляют на Первый Белорусский.

– Когда? – спросил майор Бережной как можно тверже, но голос его все-таки подвел.

Люся посмотрела на часы и сказала:

– Мне нужно уходить через пятнадцать минут. Я очень боялась, что не сумею с тобой попрощаться.

– Почему ты мне ничего не сказала о своей учебе?

– Я пыталась, даже звонила тебе на работу. Но у меня не получалось. Думала, что ты меня не поймешь.

– А ты знала? – Бережной посмотрел на жену.

– Да, – виновато отвечала Прасковья. – Я ничего не могла поделать. Ведь она уже взрослая.

– Я знаю.

– Прости меня, Ефим.

– Не нужно извиняться. Это ее решение. – Бережной нежно обнял дочь. – Оказывается, ты у меня и в самом деле уже выросла. Жаль, что я заметил это только теперь. – Он погладил дочь по голове.

– Я думала, что ты меня будешь отговаривать, – произнесла Люся.

– Разве я посмел бы? Ты моя единственная дочь, и я очень тебя люблю.

– Я никогда об этом не забываю.

– Мне вот не удалось на фронт. Так, значит, ты решила за меня повоевать, – с легким укором произнес Бережной.

– Все не так. Ты же знаешь, что тебе нельзя. Я поняла, что не могу остаться в стороне. Половина мальчишек из нашего класса погибла. Я ждала, когда мне исполнится восемнадцать лет, чтобы выучиться на связистку.

– Мы с матерью тебя проводим до Белорусского вокзала, – сказал Бережной.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Это не нужно. Меня проводят.

– Кто? – осведомился Ефим Григорьевич.

– Мой молодой человек. Мы с ним встречаемся.

– Вот даже как. Я пропустил и это. И кто же он?

– Артиллерист. Старший лейтенант.

– Где же ты с ним познакомилась?

– Он был ранен в руку, лежал в госпитале, а наш цех над ним шефствовал. Вот там мы и познакомились. Теперь с ним тоже все в порядке. Через неделю и он уезжает на фронт. Очень надеюсь, что на Первый Белорусский. Может, там и встретимся.

– А свадьба-то когда?

– Решили, что справим после войны.

Снаружи донесся продолжительный автомобильный гудок.

– Это приехали за мной, – сказала Люся и освободилась от отцовских объятий.

– На машине на войну? – Бережной улыбнулся. – Ты, наверное, одна так на Первый Белорусский поедешь.

– Очень на это надеюсь. Разве я не особенная? – с некоторым вызовом спросила Людмила.

– С этим никто не поспорит, – невольно согласился Бережной.

– А с машиной вот что вышло. У моего молодого человека есть школьный друг. Он возит какого-то генерала. Сказал, что есть свободный час, может подвезти меня до вокзала.

Людмила взяла с пола вещмешок, подскочила к открытому окну, выглянула и энергично помахала рукой.

– Мне пора. Давайте прощаться, – произнесла она так бодро, как если бы собиралась в кратковременную командировку.

Майор Бережной невольно сглотнул. К его горлу подступил горький комок.

Людмила обняла мать, негромко всхлипнувшую, потом прижалась к отцу.

– Ты береги себя там, – выдавил из себя Бережной.

Он понимал, что его слова мало что значат, но должен был их сказать.

– Я постараюсь, – спокойно отвечала Люся и уверенно шагнула за порог.

Душу отца окутала пустота. Краски враз померкли.

«Ведь ничего еще не случилось», – утешил себя Ефим Бережной, приобнял жену, стоявшую рядом, и подошел к окну.

Внизу стоял молодой офицер. Не стесняясь людей, проходивших мимо, Люся бросилась к нему на шею. Он ловко подхватил ее, крутанул вокруг себя и бережно, как если бы держал в руках хрупкую ношу, поставил на тротуар. Парень взял у Люси вещмешок и открыл дверцу машины. Когда она легкой птахой вспорхнула в салон, сел рядом. Машина тронулась с места и вскоре спряталась за кронами лип.

– Как он тебе? – негромко спросил Ефим Григорьевич.

– Мне сразу понравился, – тихо ответила Прасковья. – Он уже приходил к нам. Жаль, что ты не познакомился с ним поближе.

– Ничего, еще познакомимся. Ладный парень. Таких не убивают. Будем ждать конца войны и свадьбы.