Когда сержант Семен Куракин уезжал в отпуск, однополчане, провожавшие его на вокзал, от души советовали ему:

— Гуляй, Семен, хорошенько. Набирайся сил, отсыпайся как следует, а главное, время зря не теряй. Отпуск-то твой — всего неделя.

— Будет порядок. Все успею! — заверил Семен друзей и, довольный, полез в вагон.

Два дня после этого разговора вез Куракина поезд по заснеженным лесам и полям. Но вот и родная Кирилевка.

Был уже вечер, когда Семен, распахнув дверь, переступил порог отчего дома. Невысокий, коренастый, с раскрасневшимся от волнения и мороза скуластым лицом, в заиндевелой шинели и ушанке, из-под которой теплом светились расплывшиеся в улыбке глаза, предстал он перед изумленными и обрадованными родичами.

Мать Семена, еще не старая, но уже ссутулившаяся и полуседая женщина, увидев сына, от радости охнула. Из-за перегородки вышел отец, такой же, как сын, широколицый и кряжистый; из-за стола выскочили сестра Ксеня и младший брат и все вместе поспешили к нему навстречу.

С дороги Семен устал, спал крепко и не слышал, как незадолго до рассвета в деревне лаем залились собаки, кто-то бухнул из ружья. Не видел бегающих по улице людей.

Проснулся он, однако, по солдатской привычке рано и сразу же услыхал сердитый голос отца. Старик Куракин в полушубке сидел у окна и курил.

— Не было печали, черти накачали, — ворчал он.

Семен сбросил с себя одеяло.

— Что случилось, батя?

— Волк одолел, — ответил отец.

— Какой волк? — не понял Семен.

— Известно какой. Серый. Режет, ворюга, скотину чуть ли не каждую ночь, и баста. В деревне в каждом дворе уже побывал.

Семен поскреб затылок.

— Что ж вы его не убьете? Или охотников не стало? — удивился он.

Старик усмехнулся.

— Черт его убьет. И лют, и сторожек… Ночь к нам да ночь к соседям в Пронино, так всю зиму и разбойничает. Да ты спи. Тебе-то что. Отдыхать приехал.

— А ты куда собрался? — спросил Семен.

— К Марье Стоговой. Он у нее сегодня телушку зарезал. Ободрать просят, — ответил отец, вставая.

Семен тоже поднялся с кровати. Сон пропал. Быстро одевшись, он вышел на улицу вслед за отцом.

После двухлетней отлучки заснеженная Кирилевка показалась ему необыкновенно чистой и нарядной. С любопытством оглядывая дома и деревья, Семен прошел вдоль всей деревни и завернул в проулок к Стоговым. У Марьиного сарая собралось человек десять. Люди рассматривали широкий лаз в крыше, дивились сноровке зверя, ругались, охали.

— Здорово, земляки! — поприветствовал Семен односельчан. — О чем спорите?

Его сразу окружили со всех сторон.

— Семен приехал! Откуда тебя принесло? Здорово, служба! Вот, смотрим, как зверь орудовал, — пояснил кто-то.

Стогова, немолодая уже вдова, платком утирая слезы, пожаловалась:

— Последней скотины лишилась. Думала молоком ребятишек подкормить, да где уж теперь… — всхлипнула она.

— И у нас на прошлой неделе овцу зарезал, — сообщила светловолосая девочка.

Сухой и ровный, как жердь, дед Степанов выругался:

— Чистая ерунда получается. Колхоз машины покупает, каждую копейку бережет, а тут убыток. И ведь надо же так, ни одного охотника в деревне, как назло!

— Помог бы нам, Семен Прохорович! Взялся бы за это дело? — попросила неожиданно Марья. — Ты человек военный, умелый. Пособи народу. Видишь, какой урон несем? Тебе все люди за это спасибо скажут. И на охоту ты раньше хаживал…

— Я только приехал, тетка Марья, — усмехнулся Семен. — Еще в толк не взял, что к чему.

— Вот и попытай счастья, прямо с ходу! — подзадорили колхозники.

— Мы ведь не неволим, мы только просим, — развел руками дед Степанов, — подсоби! А в помощники тебе все пойдем. Я так первый.

— Да ты, дед, сослепу пальнешь не туда, — пошутил кто-то.

В толпе засмеялись.

Степанов сердито прищурил глаз и, глядя на шутника с укоризной, проговорил:

— Тебя не зашибу, не пужайся. Только зубы тут скалить не к чему. О сурьезном разговор идет. Не до смеху.

Семену от этих слов сразу стало не по себе. Разговор действительно шел о серьезном и важном для его земляков деле. Но он почему-то вначале этого не понял и теперь ощущал неловкость за свой отказ. Односельчане смотрели на него с надеждой. Семен почувствовал, что от него ждут ответа, и поспешил исправить неловкость.

— Попробовать, конечно, можно. Отчего же не попробовать… — согласился он. — Только один уговор: пусть мне точно кто-нибудь помогает. Одному тут не справиться. Да и несподручно одному такой охотой заниматься.

Колхозники зашумели. Помогать ему вызвалось несколько человек, но Семен сам отобрал из них только двоих: старика Степанова и бригадира Фролова. Они оба когда-то занимались охотой и теперь могли оказаться полезнее других.

Зашли в избу к Степанову. Обсудили дело. Решили ночью попарно караулить зверя на засидке и тут же, не теряя времени, у маленькой, на отшибе стоявшей баньки выложили приваду.

Две ночи привада пролежала нетронутой, и две ночи просидели возле нее Семен и Фролов.

На третий вечер, когда в домах колхозников засветились огни и где-то в дальнем заулке веселым перебором в такт частушке отозвалась гармонь, к Семену зашел старик Степанов.

— Пора, Семен Прохорович, на позицию, — напомнил он, — коль не надоело, надо идти. Сегодня должен быть!

— Пойду непременно! — согласился Семен.

Он надел тулуп, взял отцовскую тулку и вышел в сени за фонарем.

На крыльце его остановила Ксеня.

— Пошел бы лучше, брательник, на гулянку. У нас куда веселее будет, — пригласила она, — а то заладил в баню, как домовой!

— Завтра, — пообещал Семен. — Завтра Фролов дежурить будет, а теперь, видишь, на охоту собрался!

Ксеня птицей спорхнула с крыльца и скрылась за воротами.

Семен засветил фонарь и вместе со Степановым вышел на улицу.

Шли молча. Каждый думал о своем.

Когда свернули к огородам, сзади послышалась песня.

Незнакомый голос медленно и осторожно, словно нащупывая мотив, пропел:

Короткая пауза оборвалась, и другой голос закончил:

Раздался веселый смех. Гармонь дважды повторила куплет, и уже новый голос, по которому Семен узнал сестру, продолжал:

Семен усмехнулся.

— Про нас поют, дядя Николай, — подтолкнул он Степанова.

— Слышу, — недовольно проворчал старик, — известные насмешницы! У них только и дел — припевки складывать.

Семен хотел было изобразить на лице серьезность, но вместо этого вдруг расплылся в широкой улыбке.

— Молодежь! — сказал он, подумав, что и впрямь неплохо было бы завтра сходить на гулянку.

Они подошли к бане и влезли на чердак. Под крышей было темно, как в подполье. Пахло копотью и березовыми вениками. Через маленькое слуховое окно с улицы тянуло морозом. Но запах свежести был приятен, и Семен сел у окна. Степанов устроился неподалеку возле теплой трубы дымохода и, выкурив цигарку, без лишних разговоров уснул. Семен остался дежурить.

В деревне долго не смолкали голоса. Хлопали двери, скрипел снег под каблуками, в заулках тявкали псы. Покой наступил незаметно. Один за другим в избах потухли огни, и кругом все стихло. Ночь выдалась холодная, ясная. Семен чутко прислушивался к тишине, то и дело поглядывал на приваду. Спать не хотелось. Выручила привычка. В руках у него было ружье, и это чем-то очень напоминало пост. А на посту он не уснул бы никогда, если бы даже пришлось простоять всю ночь.

Время шло. Но зверь не появлялся. В четвертом часу запели петухи, Семен разбудил Степанова. Теперь старик сел возле окна, а Семен перебрался подремать на его место.

Шла третья ночь, которую он проводил на охоте, сказалась усталость. Он уснул и спал до тех пор, пока его не растолкал Степанов.

— Вставай. Опять впустую, — хрипел он простуженным голосом, — ни лешего не высидели!

Семен с наслаждением потянулся, разминаясь, и спрыгнул с чердака в сугроб.

— Давай-ка приваду осмотрим, — предложил он. — Может, что в ней не так…

Он сделал несколько шагов и неожиданно остановился: на снегу виднелись отпечатки крупных лап зверя. Следы были свежие. Они цепочкой тянулись к приваде через огород и уходили обратно в поле. Волк обошел вокруг привады несколько раз, но близко к ней почему-то не подходил, У Семена от волнения заколотилось сердце.

— Проспали мы, дед, добычу! — почти крикнул он Степанову.

Старик опешил:

— Не может быть. — Но, увидев следы, схватился за голову. — Это я его в потемках не разглядел. Мне ить будто и казалось чего-то, а толком не разобрал. Тьфу, пропасть! Не дай бог дожить до такой слепоты. Ну уж завтра он придет сюда непременно!

— Придет! — согласился Семен.

— А коль придет, тут ему и конец! — рассудил старик. — Айда по домам.

Не затаптывая следов, они разошлись.

Следующую ночь караулить зверя предстояло Фролову.

Эта ночь должна была быть решающей. Семен почувствовал это всем нутром и вдруг понял, что ему хочется самому добыть зверя. Матерый волк — добыча завидная. Не каждому дается она в руки, и упустить ее после таких трудов Семену стало жаль чуть не до слез. Забыв и об усталости, и о гулянке, и о том, что уже не раз обещал матери посидеть хоть один вечер дома, Семен решил просить бригадира уступить свою очередь.

Но вечером Фролов сам неожиданно ввалился в дом Куракиных. Увидев Семена, он прямо с порога забасил:

— Извини, Прохорыч! Подвел я тебя. Не могу в засидку идти, жена у меня заболела. Придется опять тебе отдежурить.

Семен от радости даже не сразу нашелся, что ответить.

— Отступаться-то нельзя, вся деревня на нас смотрит. Завтра отдохнешь. Завалишь зверя, на кровях знаешь, как гульнем, — продолжал уговаривать Фролов.

— О чем ты говоришь! — выпалил наконец Семен. — Да я в этой бане готов еще хоть неделю сидеть. Охота ведь!

— Тогда по рукам! — в свою очередь обрадовался Фролов и проводил Семена на дежурство.

На чердак в эту ночь Семен залез в самом отличном расположении духа. Он верил в удачу и не ошибся.

Когда Полярная звезда взошла в зенит и Млечный Путь, пересекая небо, засветился тусклым, белесым светом, из-за леса вылез тонкий рожок серебристого месяца. В это-то время Семен и заметил на дороге большую движущуюся тень. Это был волк.

Остановившись на минуту возле плетня, волк послушал тишину, поводил носом и, не заметив ничего подозрительного, скорой рысцой затрусил к приваде. Семен ждал и был готов. Он даже не дал зверю осмотреться и выстрелил, едва тот припал над костями. Желтое пламя на мгновенье застлало Семену глаза. Секунду он не видел ничего, кроме яркой вспышки. Но скоро присмотрелся: волк, сильно припадая на переднюю лапу, тяжелым галопом бежал в поле. Семен вдогонку ему выстрелил второй раз и, не теряя ни секунды, спрыгнул в сугроб. Зверь продолжал бежать. С каждой минутой темнота все плотнее сгущалась за ним, и скоро он совершенно пропал в ночи.

«Промазал!» — с досадой подумал Семен и бросился к приваде. Чиркнув спичкой, он осмотрел след. След был неровный, широкий. Волк уходил на махах, волоча по снегу левую переднюю лапу. За ним, как бисеринки тянулись темные комочки застывшей крови.

Не зная, что предпринять, Семен бегом припустил к старику Степанову. Минут через сорок, вооружившись фонарем, они уже вдвоем разглядывали след.

Семен волновался и, не переставая, бранил самого себя, но старик успокоил его.

— Ничего, далеко ему не уйти. Заранил ты его здорово, — уверенно проговорил он. — Утром я соберу мужиков, и двинем по следу. Молодец ты, брат! Спасибо тебе люди скажут.

Семену не терпелось ждать до утра, но делать было нечего.

Едва рассвело, Степанов пошел по избам. В погоню за подранком собралось человек десять. Встали на след и, быстро проскочив поле, вошли в лес. Вел охотников Семен, замыкал Степанов. Старик шел без ружья, на широких лыжах, то и дело покрикивая:

— Обрезай его, ребятушки, обрезай!

Первую лежку встретили примерно через час. Лежка была совсем свежей. Семен, не останавливаясь, прошел мимо нее.

За озером в кустах можжевельника открылась вторая лежка. И опять цепочка следов уходила от нее в глубь леса. Волк бежал где-то впереди, не выбирая дороги. Он лез через кусты, бился о стволы деревьев, спотыкался, падал, но вставал и бежал. Видно было, что он торопился забиться подальше в глушь и лечь там зализывать рану.

Семен немного опередил всех и шел один. Рубаха на нем взмокла, лицо и руки горели на ветру. Но останавливаться он не думал. Добыча была где-то здесь, рядом, он чувствовал это, волновался и горячился. Охотничий азарт гнал его вперед, а слово, данное землякам, еще больше подстегивало и заставляло напрягать силы.

Скоро попалась третья лежка. Семен поднажал и почти тут же увидел среди деревьев серую волчью спину. Загнанный, обессиленный, волк с таким свирепым оскалом посмотрел на своего преследователя, что Семен остановился. Ни страха перед человеком, ни смирения не было видно в его горящих глазах. Одна только звериная ненависть. Глаза у волка горели, бока тяжело раздувались. Семен дал дуплет. Волк, точно подкошенный, ткнулся мордой под куст.

Все, что произошло дальше, Семена интересовало мало. Поздравление односельчан и обещание Фролова написать благодарственное письмо командиру части он выслушал довольно рассеянно. Не до этого было ему сейчас. Охота кончилась. Страсть прошла. А вместе с ней… и отпуск. В часть опаздывать было нельзя, и Семен заторопился в деревню.

У крыльца его встретила Ксеня и, довольная, проговорила:

— Ну вот теперь и на гулянку можно сходить.

Семен в ответ почесал затылок.

— Неплохо бы, конечно, — согласился он и виновато улыбнулся: — Да некогда, сестренка. Уезжать пора.

— Неужто весь отпуск проохотился? — не поверила Ксеня.

— Весь начисто, — вздохнул Семен и пошел собираться. Надо было успеть на проходящий поезд.

Мне едва исполнилось четырнадцать лет, когда я впервые взял в руки ружье. Было это на реке Ветлуге, в живописнейших и богатых дичью лесах Горьковской области.

В один из воскресных дней вместе с приятелем Борькой Ясневым я отправился на охоту. Борька родился и вырос на Ветлуге, он знал всю округу вдоль и поперек и рад был показать мне богатые дичью места. Плотный, веснушчатый, рыжеватый, с острым носом, с синими глазами, Борька слыл среди приятелей добряком и отпетым лентяем. Учился он через пень-колоду. Дома тоже старался не утруждать себя работой, но лес и реку любил и мог по целым дням пропадать на рыбалке.

Зарядив десятка полтора патронов, мы поспешили к лодке. Борьке не терпелось узнать, как стреляет мое ружье. Меня тоже подмывало хлопнуть разок. Как только мы пришли на берег, Борька сказал:

— Давай ружье попробуем!

— Давай, — согласился я и стал выбирать, во что бы выстрелить.

— Бей в шапку, — предложил Борька и, не раздумывая, повесил на сук свой новенький картуз.

Я отошел шагов на двадцать, прицелился и бахнул. Из картуза полетела вата. Козырек сломался пополам.

От неожиданности я смутился и, запинаясь, пробормотал:

— Что сделал-то, а?

Но Борька даже не обратил на это внимания.

— Хорошо бьет, — уверенно сказал он. — Дай я тоже попробую. — И выстрелил из второго ствола.

После этого, закинув картуз в кусты, мы сели в лодку и оттолкнулись от берега.

Стоял ясный ветреный весенний день. По Ветлуге шел лед. Холодные пенистые волны с шумом плескались о борт лодки. Но нам все было нипочем. Налегая на весла, мы все дальше уходили от берега, потихоньку приближаясь к заветным местам охоты. Вот и лес! Каким непривычным выглядел он в половодье! Наполовину затопленные деревья казались несуразно маленькими. Кусты совсем исчезли, и лишь отдельные верхушки их виднелись над поверхностью. Ни сучков, ни валежника, ни прелой прошлогодней листвы, ни единой сухой, перестоявшей под снегом зиму травинки не было видно: все скрылось под водой. Между деревьями плавали осколки льда, грязная пена. Утки со свистом носились над затопленными зарослями.

У рыбачьей избушки нас окликнул завхоз сельской больницы Шабрин, нахальный, одноглазый, лет сорока, охотник. Увидев Шабрина, Борька сразу отвернулся.

— Не отвечай ему. Это такой живодер, — зашептал он.

Я закрылся воротником, но Шабрин окликнул нас снова:

— Куда едете? Пришлось отозваться:

— В бор, за веснянкой!

— Ну и хорошо, меня захватите.

— У нас лодка маленькая, — нехотя ответил Борька.

— Ничего, не утонем, — заверил Шабрин и стал спускаться к воде.

— Вот увидишь, он нам всю охоту испортит, — разозлился Борька.

Но делать было нечего, мы посадили Шабрина в лодку. У соснового бора лодку спрятали в кустах, а сами пошли пешком на токовище. Шабрин нагрузил на Борьку свой вещмешок, а меня заставил тащить брезентовый плащ. Он шел впереди нас и по пути убил трех рябчиков. Мы с Борькой шагали сзади, несли чужие вещи, ничего не видели и ругались.

Перед ягодниками дорогу нам преградил бурный поток. Летом тут плескался всего лишь небольшой ручей, а теперь настоящая река неслась из болота к разлившимся озерам.

Перебраться через этот поток без лодки нечего было и думать. К тому же начинало вечереть. Мы решили в потемках по лесу не бродить и, разложив костер, переночевали под деревьями.

Ночь выдалась холодная, звездная. Меня знобило и трясло. До самого рассвета я не уснул ни на минуту. Борька тоже часто ворочался на куче еловых лап, подставляя к огню то один, то другой иззябший бок. Но он все-таки спал, и, если бы не сердитый голос Шабрина, который заставлял нас следить за костром, храп его ни на минуту не умолкал бы среди сонных деревьев.

Перед рассветом Шабрин неожиданно встал и ушел куда-то, не сказав нам ни слова. Я видел, как он собирался, но притворился спящим. За вечер он надоел нам хуже, чем дым от костра, и теперь, когда темные кусты скрыли его от нас, на душе у меня сразу стало легко, словно прошла болезнь. Я разбудил Борьку и сообщил ему о том, что Шабрин удрал.

— Очень хорошо, — обрадовался Борька. — Откуда только черти его принесли? Катился бы сразу своей дорогой.

— Давай и мы пойдем отсюда куда-нибудь, а то, чего доброго, он еще вернется, — предложил я.

Борька согласился. Мы быстро потушили тлеющий костер и, довольные тем, что оказались одни, поспешили вниз по разлившемуся ручью. Но радость наша была преждевременна. Скоро мы опять встретились с Шабриным, и на этот раз при очень трагических обстоятельствах.

Пройдя по ручью с километр, мы вышли в низину, сплошь залитую водой. Пока я лез через кусты, Борька осмотрел разлив и быстро замахал мне рукой: «Садись». Я присел.

— Гуси, — шепнул Борька. — Целая стая.

Прячась за деревьями, мы подползли к берегу и затаились. Гуси плавали на середине разлива. Стрелять по ним было далеко. Мы стали ждать, не подплывут ли они поближе. Ветер дул на нас, и нам хорошо было слышно, как птицы чистились в воде и ныряли за кормом.

Вдруг на том берегу затрещали сучки, послышалось хлюпанье, и между кустами замелькала большая темная туша. Гуси мгновенно всей стаей взлетели с воды, а на берег, поводя мордой им вслед, вышел здоровенный медведь.

От неожиданности я перепугался и даже вспотел. Гляжу на Борьку. Борька побледнел, глаза вытаращил, но лежит, с места не вскакивает.

Медведь понюхал воздух и тихо заворчал, как собака. Из кустов к нему сейчас же подкатились два темных шара.

«Медведица с медвежатами», — мелькнула в голове у меня мысль и так пригвоздила меня к земле, что я даже дышать стал тише. Медведица схватила зубами одного медвежонка и ловко забросила к себе на спину. Второй медвежонок, он был побольше, вертелся возле нее, но в зубы ей не давался. Медведица сердито зарычала и поддела медвежонка лапой. Медвежонок шлепнулся на бок, но к матери не пошел. Тогда медведица мотнула головой и полезла в воду без него. Она шла через разлив, высоко поднимая лапы и поминутно оглядываясь на отставшего детеныша. Медвежонок брел за ней. А тот, что сидел у матери на спине, смешно таращил глаза по сторонам. Мне даже показалось, что он от удовольствия язык высунул. Медведи переходили разлив немного в стороне от нас, но нам хорошо было их видно на фоне воды.

Дойдя до середины потока, медведица поплыла. Медвежонок потянулся за ней и неожиданно оступился. Вода сразу же скрыла его с головой. Он вынырнул, фыркнул и забился. Стремнина понесла его книзу. Звереныш начал тонуть.

Трудно сказать, что пережили мы с Борькой в этот момент. Нам было жаль медвежонка, страшно за себя, хотелось как-нибудь помочь зверям, и в то же время мы не знали, куда деваться самим. Медведица вылезла на берег шагах в ста от нас. Она сбросила со спины второго детеныша и оглядела реку. Медвежонка тем временем унесло далеко вниз. Медведицу это рассердило. Она встала на задние лапы и так рявкнула, что мы с Борькой обмерли. Потом медведица решительно вошла в воду и быстро поплыла за медвежонком. Она почти догнала его, но того уже закрутило в водовороте. Он отчаянно бултыхался, несколько раз скрывался под водой и наконец исчез совсем. Медведица подплыла к водовороту слишком поздно. На поверхности никого уже не было видно. Тогда она повернула к берегу и вылезла из воды. В лес она вошла, пошатываясь, словно пьяная. Я видел, как она, не выбирая дороги, лезла через кусты, стукалась о деревья, пока не пропала в чаще. И вдруг она закричала истошным пронзительным голосом. За кустами ей жалобно подвизгивал медвежонок. Я никогда не думал, что у зверей может быть такой выразительный крик. В голосе медведицы явно слышался стон. С таким стоном в деревнях голосят по покойникам. Медведица кричала совсем как человек, и мне стало жутко от этого крика.

Вдруг с той стороны, откуда доносился ее голос, один за другим сухо треснули два выстрела. Медведица глухо рявкнула и умолкла. В лесу стало тихо-тихо, словно в нем никогда не было ни единой живой души. Даже деревья стояли, не шелохнувшись. Потом мимо нас галопом пробежал медвежонок и скрылся в ельнике.

Не сговариваясь, мы с Борькой вскочили на ноги и, словно настеганные, во весь дух помчались к месту стрельбы. В кустах, шагах в ста от берега, мы наткнулись на Шабрина. Он стоял за деревом и, сжимая в руках ружье, заглядывал под развесистую ель. Мы тоже посмотрели туда. Там, не шевелясь, обхватив голову лапами, лежала медведица. Из правого уха ее темной струйкой бежала кровь. Пасть зверя была полураскрыта, задние ноги поджаты.

Уверившись в том, что зверь неподвижен, Шабрин вышел из-за дерева. Лицо его пестрело бурыми пятнами румянца, на губах ползала улыбка.

— Видали? Вот это добыча, — проговорил он. — С первой пули уложил. Второй раз стрелял для надежности.

— Неужто она напала? — недоверчиво спросил Борька.

Шабрин засмеялся.

— Какое напала? Она, словно шальная, мимо прошла, на меня даже не взглянула. А я ее сзади в ухо!.. Не копнулась!

— У нее же детеныш утоп, — насупился Борька.

— Дурак ты, братец! — обиделся Шабрин. — Добыча есть добыча, при чем тут детеныш. — И он, вытащив нож, пошел к медведице.

Меня, помню, затошнило, когда он рассек ей брюхо. Мне было жаль медведицу до слез. В этот момент я ненавидел Шабрина всей душой. Он казался хуже всякого зверя, и, будь я посильнее, я, наверное, отлупил бы его, как самого отпетого негодяя. Охотиться — дело одно. Но быть свидетелем такого случая и поступить так, как сделал Шабрин, — это не укладывалось в голове.

— Боря! — сказал я. — Пойдем домой! Меня трясет, я совсем разболелся.

Борька молча повернул к старице.

— Эй вы! — неожиданно окликнул нас Шабрин. — Скажите там, чтобы за мной лошадь прислали.

— Сам скажи, — буркнул в ответ Борька.

— Что? — не понял Шабрин.

— Чтоб тебе подавиться этой медвежатиной, живодер проклятый! — крикнул Борька, и мы бегом пустились через бор.

С тех пор прошло много лет. Но в памяти моей еще до сих пор жив отчаянный вопль медведицы. И где бы мне ни встречались медведи: в зоопарке или на манеже цирка, я всегда при этом испытываю какое-то глубокое смущение. Мне кажется, что медведь понимает и чувствует гораздо больше, чем думают о нем люди, и, может быть, именно поэтому мне неудобно бывает смотреть на него глазами, какими обычно человек смотрит на животных.

В эту поездку мы отправились вместе с экспедицией геологов.

Мы — это я и мой давнишний друг, прекрасный охотник, тонкий знаток природы, художник Федор Хлебов. Хлебов уже бывал в Карелии, он хорошо знал условия охоты и жизни в северных краях.

Мы выехали из Москвы мурманским поездом и через сутки были в Медвежьей Горе. Отсюда путь наш лежал по берегам озер, вдоль рек и речушек, мимо отвесных скал и шумящих водопадов по разбитой, разъезженной, размытой весенней распутицей дороге, в поселок Паданы.

Дорога то лениво поднималась к вершине пологого перевала, и тогда машина, забираясь вверх, легко бежала на второй и даже на третьей скорости; то круто вдруг ныряла по скату вниз, и тогда из-под кузова слышался жалобный писк тормозов.

Поворот следовал за поворотом, и за каждым из них неожиданно открывалось что-нибудь удивительное. Только что в просветах между деревьями мы любовались синеющим горизонтом, и вдруг вдоль дороги выросла серая отвесная глыба гранита. Торчит из земли метров на сто этакий исполинский каменный клык, а на отвесе его распласталась сосна, да не какая-нибудь тщедушная болотная коряжина, а настоящая красавица обхвата в полтора, с янтарным стволом и голубоватой кроной. Ее ни бури оттуда не могут сбросить, ни снег. А за что держится, как ухитряется из мертвого камня нежными и мягкими корешками живительные соки добывать — непонятно.

Но вот машину подбросило на ухабине. Скала и сосна пропали из виду. И вот уже новая картина. Дорога висит над обрывом. На дне кручи из-под ледяных торосов с шумом выплескивается бушующий поток. Над ним кисейной дымкой поблескивает радуга; стремнина наполняет ущелье грохочущим ревом. Снова поворот — и от неожиданности в груди словно что-то оборвалось: хочется побольше вдохнуть воздуха, такая ясность открывается вокруг. Глаз тонет в необозримом просторе горизонта. Это под нами расстелилась равнина озера Сег. Оно еще спит, на воде лед и снег, а над ними спокойное голубое марево неба. Кажется, если крикнуть, дали зазвенят хрустальным звоном. Жаль, что машина не летает. А то так бы и сорвался с дороги, чтобы окунуться в прозрачное безмолвие студеного покоя.

Вдруг по кабине со всех сторон захлестали мягкие смолистые ветки сосен. Деревья обступили дорогу сплошной стеной, словно решили спрятать ее от веселого весеннего солнца. Мы прикрываем глаза руками и прячемся на дно кузова.

Дорога змеей вьется под ногами зеленых великанов. Машина подпрыгивает на корнях, трется бортами о шершавую кору, не переставая движется вперед и вперед, то погромыхивая на камнях, то завывая в песке.

Случилось так, что суровость края смягчилась в дни нашего приезда сменой времени года. Наступала весна с ее необыкновенными лучистыми красками. Снег заискрился, посинел. Начинали вскрываться реки, наполняя шумом морозный воздух. Все оживало, приходило в движение, и неприветливость, которой нас пугали попутные знатоки, пропала. Одним словом, Карелия сразу же понравилась нам.

Куда ни глянь — повсюду синие-синие дали. И столько в них манящей душу таинственности, что кажется, сделай шаг и увидишь такое, чего не забудешь всю жизнь.

Мы советуем всем охотникам и рыболовам, всем любителям дальних туристских походов и девственных, глухих уголков природы побывать в этом краю нехоженых троп.

Великое множество интересных и необычных для средней полосы картин увидите вы там.

Деревня Сельги, в которой мы остановились у доброй гостеприимной хозяйки Акулины Ивановны Омелиной, приютилась на высоком восточном берегу Селецкого озера. Озеро вытянулось полукольцом на несколько километров, а деревня прижалась к лесу у порожистой речки и стоит над водной гладью, поглядывая в заозерную даль резными окошками домов. Дома в Сельгах высокие, бревенчатые, кое-где со светелками, с ажурной резьбой по карнизам крыш и длинными витыми балясинами на крыльцах. На той стороне озера — лес и река. А за ними разлилась такая необъятная даль, что, сколько в нее ни гляди, — все равно не поймешь, где начинается небо, а где, сливаясь в один кудрявый массив, тонет в голубоватом мерцающем мареве вечнозеленый лес. Просторы настолько необозримы, что кажется, им нет и не может быть конца. Дух захватывает от их широты. Леса, озера! До самого горизонта катится чарующая волна воды и деревьев, чуть розовая от солнца по утрам, налитая зеленью и ослепительно блестящая в полдень и затуманенная пурпуром заката в вечерний час перед самыми сумерками.

А охота? Можно сидеть дома, пить чай и из окна стрелять уток. По утрам у берега их собирается так много, что даже не верится, что это дикие.

Мы приехали в Карелию, когда весна только еще начиналась, и видели, как с каждым днем все больше оттаивают озера. И с каждым днем все увеличивались пролетавшие на север утиные стаи. С тяжелым свистом летели гагары, проворные белогрудые гоголи, темные, как тетерева, чернети. И вправо, и влево от озера, и над всей карельской землей тянулись одна за другой сотни стай. Уток так много, что невольно думалось, будто стоишь ты на самой главной утиной дороге. Летела в основном морская утка. Крякв мы видели там немного. В обрывистых, глубоких, почти незаосоченных озерах и реках Карелии крякве трудно добывать корм, и она пролетает на север стороной, своими путями. Приезжим охотникам эту особенность стоит учесть и брать с собой побольше чучел морских уток.

В тот же день отправились с местными рыбаками в лес. Хотелось поскорее увидеть тетеревиные и глухариные тока, и мы были рады, когда рыбаки предложили нам свою компанию. Переплыли через озеро, поднялись километра три по реке, прошли лесом, снова на лодке перебрались через протоку и очутились на острове в рыбачьей избушке. Здесь встретил нас семидесятидвухлетний рыбак карел Лукин, осанистый седоусый и седобородый старик. Синеглазый, как и большинство карелов, загорелый, с большими крепкими, побуревшими от воды и ветра руками, он встретил нас попросту, словно старых знакомых, которых знал уже много лет и встречался с нами изо дня в день. Он помог нам выгрузиться на берег, привязал лодку и, с любопытством оглядев двухметровую фигуру Хлебова, не утерпев, спросил:

— Это откуда же такие будете? Из Москвы? Но! Далеко заехали… — и пригласил нас в избушку.

Избушка была невысока и освещалась в основном через дверь. Со стен ее всюду свешивались почерневшие от копоти клочки мха. Напротив двери стояла железная печь и чуть в стороне от нее широченные, человек на восемь, заваленные сеном нары и небольшой стол с двумя скамейками.

В избушке пахло дымом. Было душно и темно. Вечернее солнце, клонясь к закату, слабо пробивалось через маленькое оконце. Перед выходом на зорю надо было перекусить. Решили устроить ужин на открытом воздухе и расположились на берегу протоки, под огромной посеревшей от времени сосной. Здесь у рыбаков стоял самодельный стол и несколько чурбаков. Пока на костре кипятили чай и грели для ухи воду, кто-то осмотрел мережи и привез рыбы. Полсотни язей, десятка два сигов, несколько щук и пара крупных, черных, как головешки, налимов лежали в носу лодки. Их выбросили на берег и сложили в кучу. Тяжелые неповоротливые язи и блестящие сиги зарделись на солнце. Солнце залило рыбу багрянцем заката, и она от этого засветилась, словно куча золотых и серебряных слитков. Карелы, равнодушно посмотрев на добычу и отобрав несколько сигов для ухи, прикрыли остальную груду сосновыми ветками. Но мы с Хлебовым не сразу оторвали взгляд от этой трепещущей чешуйчатой массы. После скудных подмосковных рыбалок эти трофеи показались нам почти сказочными. Впрочем, мы не рыбаки, а охотники. Едва солнце коснулось верхушек деревьев, со всех сторон над лесом понеслось бормотанье тетеревов. Мы тотчас забыли и о рыбе, и об ухе и поспешили на ток. Но тут мы столкнулись с одной интересной особенностью.

В Карелии в начале весны, пока еще не вскрылись озера, тетерева в большинстве случаев устраивают свои токовища прямо на льду. Это объясняется отчасти тем, что в лесах мало полян, леса густы, завалены буреломом и птицам трудно найти для слёток удобное место. Отчасти же, мне кажется, еще и потому, что на гладком, со всех сторон открытом озере, они чувствуют себя в большей безопасности. Лед постепенно подтаивает, трескается, расползается по воде отдельными льдинами. А тока все продолжаются, и можно увидеть такую картину: в полыньях плавают утиные стаи, а на льдинах чуфыкают и, прыгая, хлопают крыльями краснобровые косачи. У охотника поневоле глаза разбегаются, попробуй реши сразу, какая добыча заманчивей.

Весной лед, как каша, рыхлый, ноздреватый. Сверху лужи, под ними густое крупчатое месиво, а там, ниже — метров десять темной торфяной воды. Озера в Карелии глубокие, и ходить по льду, изъеденному теплом, дело довольно рискованное. Но иначе на ток не попадешь, и нам пришлось попросить у Лукина лыжи. Старик выслушал просьбу и покачал головой.

— Никудышная затея. Не стоит того тетерев, чтобы из-за него купаться, — откровенно заявил он и предложил: — Ложитесь-ка лучше спать, а утром пойдем за глухарями.

Предложение старика нам понравилось, но отказаться от тока было тоже невозможно.

— Мы потихонечку пойдем, — заверил Лукина Хлебов.

Старик безнадежно махнул рукой.

Мы нарубили еловых лап и осторожно спустились на лед. До токовища добрались благополучно, хотя и распугали тетеревов. Косачи и тетерки с недовольным бормотаньем разлетелись в разные стороны. По одному петуху Хлебов дал дуплет, и довольно удачно. Перевернувшись через крыло, птица упала на лед.

Строить шалаши, со всей тщательностью заделывая просветы, у нас не было времени. Мы лишь кое-как составили еловые лапы копной и поспешили скорее спрятаться под ними. Такой маскировки оказалось вполне достаточно.

Уже через полчаса на льду собралось десятка полтора птиц. Мы стали ждать песни. Но птицы молчали. Их, очевидно, пугали наши шалаши, которые они с любопытством разглядывали. Время шло. И вдруг петух, что сидел неподалеку от меня, не выдержал. Громко чуфыкнув и распустив хвост, он оглушительно захлопал крыльями и свечкой взлетел вверх. Солнце плеснуло в него густым вишневым светом. Петух заалел, блеснул мгновенно окрасившимся в нежный розовый цвет подхвостьем и с шумом опустился на лед. Вспорхнул еще раз и, вновь очутившись на льду, забормотал деловито и торопливо молодым, неокрепшим как следует голосом. Песня его еще не успела раскатиться над лесом. Эхо еще не подхватило ее на свои крылья, а уже запели и забормотали еще два петуха. Ток сразу стал шумным, как праздничный базар. Но в общем-то птицы вели себя осторожно и к шалашам не приближались. Они то и дело оглядывались по сторонам, перелетали с места на место, прислушивались. Не успели привыкнуть к шалашам, к тому же вечерний ток всегда проходит слабее утреннего.

Но мы не думали о добыче. Залюбовались. Никогда и нигде не видел я таких больших токов. Поистине это увлекательнейшее зрелище. Мы сидели в шалашах, не заметив, как опустились над озером сумерки и стало темнеть. Солнце село. Потянуло пронизывающей сыростью. Откуда-то с чистой воды пополз туман, и синяя белизна льда смешалась с его голубоватой пеленою. Нам вполне можно было возвращаться в избушку, но не хотелось вставать. Думалось, может, увидим еще что-нибудь необычное и интересное. В памяти еще горела заря, и ясный лазоревый свет небосклона, казалось, мерцал над деревьями. Скоро стало совсем темно. Из леса, что черной массой навис над озером, разнесся сердитый скороговор белой куропатки. «Спать, спать, спать, спать!» — прокричала она и закатилась басистым жутковатым «смехом». «Спать, спать!» — ответил ей лес.

— Эге-ге-ге! — услышали мы голос Лукина. — Домой идите! Уха остынет!

— У-ха, у-ха! — передразнил его филин, и все смолкло. Стало еще свежее.

Лукин взял у Хлебова ружье и с вечера пошел на глухариный ток. На рассвете, когда мы возились с мережами, он прибежал назад и, еще издали увидя нас, закричал:

— Пули! Пули давайте!

— Какие ему пули? — не понял Хлебов. Я в недоумении пожал плечами.

— Давайте пули! — упрямо продолжал кричать старик.

Мы поспешили ему навстречу. Тяжело переводя дыхание, Лукин рассказал:

— У меня медведь из-под носа глухаря утащил.

Мы рассмеялись. Но старик обиделся.

— Чего смеетесь? Погода плохая, ночью дождь шел, глухарь на земле токовал. Сам по песку бегает, а коппала[1] с дерева его караулит. Я еле подкрался к ним. Прицелился. Вдруг из можжевельника кто-то косматый глухаря — хап! — и назад в кусты. Я напугался, думал, леший выскочил. А пригляделся — медведь! Тьфу, пропасть, глаза стали старые, не видят ничего. Давайте пули! Спешить надо, сейчас медвежатину жарить будем. Но!

— А медведь большой? — в один голос спросили мы.

— Годовалый, старше не будет, — ответил старик. Мы засуетились. У нас и оружие было подходящее, и пуль имелось в достатке, но охота на медведя была уже запрещена, и мы думали о другом.

— На этот раз объектив будет открытым? — спросил я.

— Конечно, — ответил Хлебов.

Мы зарядили на всякий случай жаканами ружья и пошли на ток. Впереди с топором в руках шагал Лукин.

— Успеем? — беспокоился Хлебов.

— Никуда не уйдет! — уверенно ответил старик. — Ему с острова деваться некуда.

Мы ускорили шаг.

Вот и ток. Идем осторожней, поглядывая по сторонам. Я первым наткнулся на отпечатки когтистых лап и показал их старику.

— Его, — шепотом подтвердил Лукин.

— А это чьи? — неожиданно спросил Хлебов.

Лукин подошел к нему и, удивленно моргая глазами, проговорил:

— А это не его! Это другого!

— Что же, их тут два? — в свою очередь спросил я.

— Может быть, даже и больше, — спокойно ответил Хлебов, что-то внимательно разглядывая на земле.

Он сделал короткую паузу и продолжал:

— Ну да, так и есть. Вот и еще два маленьких следа. Значит тут медведица, два медвежонка и возле них пестун[2]. Всего четыре зверя.

Мы переглянулись.

Старик почесал за ухом и многозначительно произнес свое неизменное: «Но!» Связываться с четырьмя медведями ему, очевидно, не хотелось, и он вопросительно посмотрел на нас.

— Ничего, справимся! — подбодрил его Хлебов и пошел по следу.

Не теряя из виду друг друга, мы двинулись дальше и прошли вперед еще шагов сто. На песчаной гриве, где отпечатки лап косматого семейства были видны особенно ясно, наш отряд остановился. До озера оставалось совсем немного: узкая полоска луга и густая, заросшая мелким ельником грива. Медведи были там.

— Ты заходи справа, ты — слева, — указывал нам Хлебов.

Стараясь не задевать за ветки, чтобы не спугнуть зверя, мы прошли через чащи и, не увидев медведей, очутились на берегу озера. Четыре медвежьих следа цепочкой тянулись с берега на лед. Очевидно, медведица не захотела подвергать риску свое потомство и увела медвежат за озеро. Преследовать их мы не могли. Идти по льду было страшно, а лодки у нас не было. На ней еще с вечера уехали рыбаки.

Так неудачно окончилась наша попытка фотоохоты.

Этот случай я рассказал для того, чтобы охотники знали, насколько богаты карельские леса крупным зверем. Есть тут волки, есть рыси, есть олени и лоси. Особенно же много медведей. Карельский медведь силен и вынослив, но хищностью он не отличается и редко нападает на домашний скот. Охота на него разрешена с начала летне-осеннего сезона до середины марта. Тем, кто любит медвежью охоту, при поездке в Карелию вполне может представиться случай помериться силой с мохнатым лесным хозяином.

Весна с каждым днем все ощутимее вступала в свои права. Снег почти весь стаял, наступила пора распускаться почкам и зеленеть траве. Пахучее волчье лыко цвело уже давно, и скоро надо было ждать ландышей. Солнце грело совсем по-летнему; в полдень в лесу становилось жарко, и вечером над болотами стоял комариный звон. А на озерах всюду еще лежал крепкий лед и только у берегов засинели широкие размоины.

Мы с Хлебовым все утро бродили по мелколесью, слушали, как свистят рябчики. Ох и много же их здесь! К себе подпускают вплотную, людей почти не боятся. По пути в избушку мы вышли к реке и сели передохнуть в тени развесистой сосны. Отчего весной воздух такой пьяный? Даже голова кружится. Пахнет он рекой, соснами, сырою землей, багульником, пахнет еще чем-то очень ароматным, но сильнее всего пахнет свежестью. С берега не хочется уходить.

Река возле нас неширокая, но быстрая и порожистая. Метрах в ста от того места, где мы сидим, из воды виднеются большие камни. На одном из них застряла льдина. Вокруг льдины с шумом несется поток, бурлит, вьется. Льдина потрескивает, раскачивается и вдруг, разломившись, с глухим треском рушится в волны. Поток, точно зверь, налетел на нее, ударил, разбился в мельчайшие капли, и тотчас огненный столб прорезал воздух. Это в тумане брызг, освещенных солнцем, зажглась радуга. Вспыхнула и потухла. Унес ветер водяную пыль.

На озеро, в котором мы ловим рыбу, каждый день прилетает стая лебедей: семь больших белых птиц. Весь день они плавают в размоине между льдинами, а вечером улетают куда-то за синюю гору. В ясные дни, когда лед вокруг размоины под солнцем становится темным, лебеди кажутся вылепленными из снега, так они спокойны и изящны. Плавают они медленно, чистятся не торопясь, охорашиваются степенно. Я наблюдал за ними с высокого, покрытого лишайниками камня. Лебеди словно не замечают ничего вокруг себя, такой гордый у них вид. Но это только лишь до той поры, пока в размоину не сядет какой-нибудь чирок. Царственных птиц тогда сразу узнать нельзя. Лебеди поднимают крик, замахиваются на пришельца крыльями, словно боятся об него испачкаться, клюются и шипят, как самые обыкновенные гуси.

Мне очень хотелось увидеть, что будут они делать, если к ним подсядет другая лебединая стая. К сожалению, этого не случилось. Другие лебеди пролетали над озером каждый день, но на воду к своим собратьям так ни разу и не подсели.

Теперь вокруг нашей избушки шумят молодые леса, и редко где встретишь сосну или ель лет в пятьдесят. На островах, в межозерье — везде небольшие тонкие деревья, а старого леса нет и в помине. Даже вырубок не видно: пни сгнили, сучки и ветки смыло половодье. Но кое-что о вырубках напоминает.

Заметил я однажды в лесу длинные ряды вереска. На несколько километров протянулись они словно зеленые змейки. Я спросил у Лукина:

— Откуда это?

Он посмотрел на землю и сказал:

— Тропа тут была. Лесорубы когда-то по ней ходили.

Мне сразу стало все ясно.

Люди вытоптали в земле маленькую тропу. С годами ее засыпало хвоей, шишками. Ветер нанес на нее листьев и семена вереска. Дожди напоили тропу влагой. Семена проросли. А теперь к местам вырубок через лес протянулись вечнозеленые дорожки.

Как только на болотах сошел снег и показались мягкие моховые кочки, Лукин принес из-за реки полный пестер[3] клюквы. На следующий день я пошел в лес вместе с ним, хотелось самому посмотреть, как растет этот кислый, темно-красный северный виноград. Веснянка — перезимовавшая под снегом клюква. По цвету она темнее обычной осенней клюквы, а на вкус приятней и слаще ее. Там, где веснянки много, там кочки сплошь почти бурые. А там, где ягоды только еще показались из-под снега, снег словно залит кровью, так похожи на капельки крови темные, почти алые, ягоды.

— Слона кормят! Слона кормят!! — кричали мальчишки, забравшись на забор городского сада. — Уй ты, смотри, веники ест! Петька, дай ему еще!

Вихрастый, розовощекий Петька Говорухин, сын садового сторожа, изо всех сил стараясь показать, что он на эти крики не обращает никакого внимания, и деловито отдуваясь, таскал слону морковь, капусту, сено и хлеб.

— А медведя будешь кормить? — не унимались друзья.

— Время придет — буду, — важно ответил Петька и отправился за новой порцией кормов.

Петька знал, что во всем городе нет сейчас ни одного мальчишки, который не завидовал бы ему, и уже в тысячный раз благодарил судьбу за то, что не поехал в пионерский лагерь, а остался на лето дома. Ведь то, что он работает в цирке, случилось так неожиданно. В тот самый день, когда в саду устанавливали клетки циркового зверинца и он, Петька, с любопытством разглядывал их, к нему подошел невысокий, плотный, одетый в просторную замшевую куртку мужчина и спросил:

— А ты что тут делаешь?

— Я тут живу, — просто ответил Петька и указал на дом, в котором размещались Говорухины.

— О, значит, мы соседи? Тогда другое дело, — улыбнулся мужчина. — Тогда давай знакомиться. Меня зовут Кузьма Николаевич Алмазов. Я, брат, дрессировщик. А ты зверей любишь?

— Еще как, — ответил Петька.

— А хочешь мне помогать работать с ними? — спросил Алмазов.

— Конечно, — с готовностью согласился Петька.

Алмазов обнял Петьку за плечи и снова спросил:

— А мать с отцом тебя не заругают?

— Нет, что вы, — заверил Петька. — Они даже рады будут. Скажут, делом занялся. А какая у меня будет работа?

— Несложная, — улыбнулся Алмазов. — Клетки чистить, зверей поить, корм раздавать, ну и вообще помогать мне. Согласен?

Петька радостно кивнул головой.

— Тогда можешь начинать, — сказал Алмазов.

Петька взялся за работу. Зверей было немного. В большом дощатом загоне стояла слониха. Рядом с ней жили два козла с позолоченными рогами и серебряными копытами. Неподалеку от них в тесной железной клетке бегали, высунув языки, три енота. А за решеткой большого, обитого железом ящика дремал, завалившись на спину, мохнатый бурый медведь. Слониху звали Рами, козлов — Мишель и Серж, енотов — Тик, Так и Тик Такыч. А медведя — Буркетом.

Алмазов выступал со зверями после антракта, в конце второго отделения. Инспектор манежа объявлял номер. Маэстро (так в цирке называли дирижера) взмахивал палочкой, оркестр играл марш, и на арену, весело улыбаясь, выходил Алмазов. Раскланявшись, он хлопал шамбарьером[4]. Это был сигнал. Петька хватал за рога Мишеля и выталкивал его на манеж. Потом то же самое он проделывал с Сержем. И начиналось представление. Алмазов заставлял козлов прыгать через обруч и ходить на задних ногах. Смотреть на них было смешно, и публика аплодировала. За козлами выступали еноты. Петька не любил их. Они были трусливы и злобны. Но зрителям нравилось, как они ловко вырывали друг у друга мяч, лазили по лестнице и таскали в зубах разные вещи.

В самом конце представления на арену выходила Рами. Ее выступления публика ждала с нетерпением. Рами выполняла все трюки очень старательно. При этом ее маленькие глазки поглядывали в партер с таким лукавством, а рот раскрывался в такой веселой гримасе, что Петьке казалось, будто слониха улыбается. Никогда не выступал только Буркет. И это очень огорчало Петьку. Мальчик от души привязался к медведю, подолгу задерживаясь у его клетки.

Буркет был старым, незлым, но ворчливым зверем. Он ворчал всегда: и когда просил лакомства, и когда ему мешали мухи, и когда Петька, подметая в клетке, перегонял его в другое помещение. Даже тогда, когда Буркет просто хотел на что-нибудь пожаловаться, он тоже ворчал. Года три назад Буркет делал кульбиты, ездил на велосипеде и лазил по лестнице на передних лапах. Но однажды сорвался, ударился головой, испугался и перестал работать. Алмазов вывел его из аттракциона. С тех пор Буркет не появлялся на манеже. Его перестали считать артистом. Кое-кто даже уговаривал Алмазова сделать из медведя хороший ковер. Но дрессировщик упрямо продолжал возить зверя с собой по всем городам. Зачем? Никто толком не знал. Петька тоже не знал. Да, наверно, так никогда и не узнал бы, если бы не один случай.

Однажды Алмазов подозвал Петьку к себе и, положив ему на плечо свою толстую, заросшую рыжими волосами руку, спросил:

— Скажи, охотники в этом городе есть?

— Конечно, — не подозревая ничего плохого, ответил Петька.

— Много?

— Наверно. У нас же кругом леса. И озера есть. И болота.

— А ты знаешь, где у них размещается совет? — прищурив глаз, продолжал расспрашивать Алмазов.

— Какой совет? — не понял Петька.

— Ну, организация их, штаб…

— А… это дом такой, с вывеской? — сообразил Петька. — Знаю. Возле универмага, на углу Советской… Там еще написано: «Городской совет охотников». Туда еще собак водят…

— Отлично, — перебил его Алмазов и, достав из кармана запечатанный конверт, протянул его Петьке. — Отнеси в совет и передай председателю. Пусть прочитает и ответит. Понял?

— Ага, — кивнул головой Петька и побежал на угол Советской улицы.

Председатель, незнакомый Петьке пожилой человек с синими крапинами на лбу, прочитав письмо, радостно потер ладони.

— Ну, братцы, выручили вы моих ребят. Засиделись они без дела. Мы сейчас в два счета все организуем. Медведь-то большой? — с любопытством спросил он.

— Какой медведь? — снова, как и при разговоре с Алмазовым, не понял Петька.

— Да о котором в письме пишут, — пояснил председатель. — Или ты не в курсе дела?

— Нет, я в курсе, — начиная вдруг смутно догадываться, о чем идет речь, ответил Петька. — Медведь большой. Его зовут Буркетом.

— Это хорошо, что большой, — улыбнулся председатель. — Страх не люблю с мелочью возиться. Ну, так мы согласны. Так и скажи своим: в субботу, часикам к пяти, пришлем за вашим зверем машину. Поедем в хозяйство с ночевкой. Улавливаешь?

В цирк Петька прибежал, как на пожар, запыхавшись. Теперь он уже твердо знал: Буркету грозит беда. Но какая? Он постучался в уборную Алмазова. Она оказалась запертой. Петька бросился в зверинец. Алмазов, точно, был тут. Он стоял возле Буркета и примерял ему на шею широкий ременный ошейник. Медведь, как всегда, ласково ворчал и лениво крутил головой.

— Ну? Где ответ? — спросил Алмазов, поймав на себе тревожный взгляд широко открытых Петькиных глаз.

— Ответа нет, так велели передать, — проговорил Петька.

— Что же?

— В субботу в пять часов приедут сюда на машине.

— Очень хорошо.

— А что будет? — робко спросил Петька.

— Что будет? Аншлаг! — усмехнулся Алмазов и, бросив ошейник, ушел в шапито.

Петька проводил его сердитым взглядом и насупился.

«Я и сам все узнаю», — упрямо решил он.

Алмазов был неразговорчив. Петька знал это и не досаждал ему расспросами. Но в субботу он не пошел домой, а остался в зверинце.

Увидев это, Алмазов нахмурил брови.

— Ты сегодня не нужен, отдыхай, — сказал он.

— А может, зачем-нибудь понадоблюсь? — попробовал отговориться Петька. — Я вам не помешаю.

Дрессировщик поморщился.

— Я уезжаю на ночь. Тебя дома заругают… — начал было он, но Петька перебил его:

— Нет, что вы! Я предупредил мать. Она разрешила.

— Тогда оставайся, — согласился Алмазов. — Только чур — язык держать за зубами.

Через час, как и договорились, к зверинцу подъехал «газик» с закрытым кузовом. Алмазов вывел из клетки Буркета, надел на него ошейник и по большой наклонной доске завел его в кузов. Потом кивком головы разрешил Петьке пристроиться рядом со зверем. Сам он сел в кабину, и машина тронулась. Буркет вел себя смирно, и Петька мог спокойно следить за дорогой. Ехали куда-то за город. Это он понял потому, что видел через дырки в брезенте, как уменьшались дома, и скоро вместо мостовой из-под машины стала выползать пыльная проселочная дорога. Шофер поворачивал то вправо, то влево, по брезенту заскребли ветки, и тень от деревьев закрыла узенький луч солнца, пробившийся через рваный полог.

Часа через полтора машина остановилась. Петька выглянул наружу. Вокруг шумел молодой веселый березняк. Неподалеку лаяли собаки и разговаривали люди.

Алмазов поднял полог и поманил Буркета. Медведь, лениво переваливаясь, мягким комом вывалился на траву. Петька спрыгнул следом за ним. Из кустов, что росли на опушке небольшой поляны, навстречу вышло несколько человек. Среди них Петька сразу узнал председателя с синими крапинами. Председатель, приветливо улыбаясь, подошел к Алмазову и поздоровался с ним за руку.

— Поджидаем, поджидаем, — нараспев протянул он, переводя взгляд с Алмазова на Буркета. — Хорош зверь. Знатная будет притрава.

— У вас все готово? — сразу перешел к делу Алмазов.

— Давно… Сбор полный. Будете довольны, — ответил председатель и протянул Алмазову пачку денег.

Алмазов сунул деньги в карман, взял за ошейник Буркета и повел его на поляну. Все пошли следом за ним.

На поляне, обтянутой бечевкой с красными флажками, разместилось человек сорок. Натянули между деревьями стальной трос. Алмазов привязал медведя на цепь, свободно скользящую вдоль троса, и подозвал Петьку.

— Считай, сколько пройдет собак, — приказал он. — Точно считай.

— Хорошо, — ответил Петька, хотя и не понял, о каких собаках идет речь.

Председатель отошел за дерево, достал из кармана толстую тетрадь, раскрыл ее и назвал кого-то по фамилии. От толпы отделился молодой парень и побежал в ту сторону, откуда доносился лай.

Медведь, очутившись в лесу, с беспокойством оглядывался по сторонам. На людей он не обращал никакого внимания и, как казалось Петьке, весь был поглощен лесными звуками. Вдруг из кустов, что прижались на самом краю поляны, с громким лаем выскочила собака с острой оскаленной мордой и кинулась к Буркету. Шерсть на спине у собаки торчала дыбом. Глаза горели. Толпа оживленно загудела. Петька замер. Собака в несколько прыжков подскочила к Буркету и встала, как вкопанная. Парень, хозяин собаки, подтолкнул ее.

— Бери! Бери! — скомандовал он.

Собака злобно залаяла и попятилась. Толпа захохотала.

— Сам бери! Сам! — закричали охотники.

— Желна! Желна! Взять его! — науськивал парень.

Желна обежала вокруг Буркета, но так и не подошла к нему ближе, хотя Буркет и не проявлял никаких признаков враждебности.

— Еще молода твоя Желна. Толку не будет, снимай, — распорядился председатель и назвал следующую фамилию.

Парень сконфуженно улыбнулся, взял Желну на поводок и подошел вместе с ней к председателю.

— Еще бы разок попробовать, Иван Спиридоныч, — попросил он. — В паре с кем-нибудь.

— Пожалуйста. Оплачивай выход. В самом конце запишу, — нараспев протянул председатель. — Народу-то, вишь, сколько?

Парень без разговора достал деньги и протянул председателю несколько бумажек. В этот момент на поляне появилась очередная пара. Сухонький старичок пытался натравить на Буркета красивую черную, с белой метиной на груди, лайку по кличке Гул. Лайка бегала вокруг Буркета, а Буркет лениво поворачивал следом за ней голову. Потом ему, очевидно, это надоело. Он лег на спину и под общий хохот собравшихся начал кататься по траве.

Гул испугался и, поджав хвост, убежал прочь, Старик, чертыхаясь, погнался за ним.

— Стой! Куда тебя понесло! — кричал он.

Охотники гоготали. Председатель смеялся вместе со всеми. Петька тоже, перестав бояться, от души хохотал над стариком. Затея Алмазова начала ему нравиться.

После Гула на притраву выводили Урчу, Лину, Баяна и еще десятка полтора черных, рыжих, белых и серых собак. Они с лаем носились вокруг медведя, подбегали к нему почти вплотную, ловко отскакивали назад, хрипели, визжали, снова со злобой наскакивали на него и, не осмелившись вцепиться ему в бок, как на пружинах, отпрыгивали прочь, едва Буркет поворачивался в их сторону. Медведь не гонялся за ними. И кажется, по-настоящему еще ни разу не разозлился ни на назойливых псов, ни на людей, старавшихся расшевелить его в этой непонятной для него игре.

Время между тем подошло к вечеру. Под деревья заползла синяя тень сумерек.

— Ну-ка, давайте напоследок пропустим чемпиона, — ни к кому не обращаясь, предложил председатель и громко позвал: — Трюхин, Петр Николаевич! Выводи-ка свою!

Худощавый, небритый, с острым, как пика, носом охотник неторопливой походкой отошел к кустам и скоро вернулся оттуда с широкогрудой пепельно-серой лайкой по кличке Лада. Лайка была настолько хороша, что Петька невольно залюбовался ею. Она появилась на поляне без голоса, спокойно позволила снять с себя ошейник, и только после этого на холке у нее вздыбилась шерсть. Секунду Лада стояла, разглядывая медведя, потом, как птица, метнулась к нему за спину. И тут случилось неожиданное. Буркет неистово рявкнул и подскочил. По бурой шерсти его правой задней лапы поползла тонкая струйка крови. Он бросился на Ладу, но та, проворно увернувшись, вцепилась ему в левый бок. И пошло, и пошло…

У Петьки захватило дух. Игра стала страшной. Юркая, неуловимая, как всплеск, Лада рвала огромного, могучего Буркета. На зеленой траве поляны тут и там забурели клочья рыжей шерсти. Буркет ревел. Вставал на дыбы. Прыгал на лайку, стараясь ударить ее лапой. Но Лада ловко увертывалась. Она крутилась вокруг Буркета, как смерч, злобно хватая его до тех пор, пока Буркет в бессильной ярости не сел на траву. Только таким путем удалось ему защитить свои гачи от беспощадных клыков собаки.

— Уберите! Уберите ее! — чуть не закричал Петька. Но, увидев возбужденные, веселые лица людей, осекся. Ему вспомнилось, что так же весело смеется публика в цирке, когда на манеже с воздушной легкостью выполняются тяжелые, очень тяжелые номера. Петьке на минуту стало страшно. Он почувствовал вдруг себя совсем одиноким в этом далеком глухом лесу.

— Вот это работа! — довольно приговаривал председатель. — Диплом первой степени обеспечен без разговора. Снимай, хватит…

Трюхин призывно свистнул. Но Лада даже не обернулась. Трюхин позвал ее еще раз. Собака отбежала от него в сторону. Тогда он попытался схватить ее за загривок, но она, вывернувшись, снова бросилась на Буркета. В дело пришлось вмешаться Алмазову. Он взял Буркета за цепь и потащил его вдоль каната. Лада рванулась следом за зверем и попала в руки хозяина.

— Понравилось? — спросил Петьку председатель.

— Гадина эта ваша Лада. Серая гадина, — зло ответил Петька.

Председатель засмеялся добрым раскатистым басом и подозвал хозяина Желны.

— Вот это работа! Сатанинская порода, — многозначительно проговорил он. — С такой собакой никакой зверь не страшен.

— И Желна будет работать, Иван Спиридоныч, — попытался защитить свою лайку парень. Но председатель в ответ безнадежно махнул рукой.

— Ее только поднатаскать надо, — убежденно отстаивал парень Желну. — Вот бы их на пару спустить.

— Одно толку не будет, — буркнул председатель. — А вот увидишь, — не сдавался парень. — Ведь Желне чего? Ей злобности не хватает.

— Ладно. Завтра посмотрим, — согласился председатель. — На пару, так на пару. Завтра самых вязких собак на притраву выведем. С утра начнем. А на сегодня шабаш, поздно уже, — скомандовал он.

Петька облегченно вздохнул. Алмазов дал Буркету несколько кусков сахару и увел его с поляны. Потом медведя посадили в вольеру, и все пошли ужинать в просторную избу охотничьего хозяйства.

За столом разговоры велись только вокруг завтрашнего дня. Спорили о будущем чемпионе. Называли Ладу и еще двух незнакомых Петьке собак, из-под которых на охотах не раз брали и медведей, и сохатых, и другую всякую всячину.

Петька пил чай молча. Он все еще никак не мог забыть отчаянный рев Буркета и, слушая разговоры о том, что ждет медведя утром, невольно ежился от страха.

Когда выпили третий самовар, хозяин пригласил гостей отдохнуть. Алмазова и председателя уложили на кроватях. Всем остальным постелили на полу. Петька натаскал под стол сена и лег там, укрывшись хозяйским плащом.

Скоро изба наполнилась храпом. Петька тоже уснул. И сразу же услышал басовитый голос председателя: «Пускай чемпионов! По два! По три! Уж они-то покажут работу!» Председатель засмеялся жутковатым смехом и протянул Алмазову пачку денег. Алмазов повертел бумажки в руках и начал разбрасывать их в разные стороны. И всюду из-за кустов, куда они падали, выскакивали мохнатые чудовища и с лаем бросались на Буркета. «Чемпионы! Чемпионы!» — в один голос закричали Алмазов и председатель. Петька вздрогнул и проснулся В окно лился серебряный свет… Спокойное дыхание спящих прерывалось густым храпом.

«Утром Буркета опять будут мучить, — подумал Петька, и вдруг его осенила догадка: — А что, если?..» Он испугался собственной мысли и с головой забился под плащ. Но скоро снова высунулся наружу. Горячее желание помочь косматому другу победило страх. Петька вылез из-под стола и, осторожно ступая босыми ногами, вышел на улицу. Его никто не заметил. Он шмыгнул в тень дома и вдоль тына пробрался к вольере.

— Буркет! — позвал он чуть слышно.

Медведь вперевалку подошел к сетчатой дверце вольеры.

— Буркетик, — ласково проговорил Петька. — Больно тебе?

Медведь жалобно заворчал.

— Больно? — переспросил Петька и открыл вольеру. — Беги! Дурашка! Беги скорее!

Медведь вышел наружу, потянул носом воздух и трусливо попятился назад.

Глядя на него, Петька от неожиданности остолбенел.

— Куда же ты, глупый? Беги отсюда!

Медведь в ответ застонал и забился в самый дальний угол вольеры.

— Беги! Беги, — попытался командовать Петька. Но все было напрасно. Буркет и не думал уходить из клетки. Он родился и вырос в цирке, никогда не жил в лесу и теперь испугался густой, темной чащи. Петька понял вдруг это и замолчал. На душе, у него стало горько и больно. Он хлопнул дверцей вольеры и побрел в избу. И в первый раз за все это время пожалел о том, что связался с Алмазовым и не поехал в лагерь.

Уже несколько часов брели охотники по холодной, солоноватой воде залива. Один, высокий, широкоплечий, шагал впереди и тянул за собой груженный снаряжением и провизией кулас[5]. Другой, поменьше, шел сзади и подталкивал кулас, упираясь веслом в корму.

Светило солнце, но не было жарко. Ветер подымал на море легкую зыбь, приятной прохладой обдувал им лица, плескал водой в борт куласа. Они часто останавливались и, защищаясь рукой от ярких лучей, пристально вглядывались вдаль. Вокруг, насколько видел глаз, была вода и вода. Густые коричневые водоросли, зеленая шелковистая трава и темные колонии ракушек, отчетливо просвечивая сквозь нее, ковром расстилались на пути и мягко тонули в песчаном дне, когда на них наступал тяжелый резиновый сапог. Вода была прозрачна как стекло. Блестя и искрясь на солнце гребешками бесконечных волн, она заливала все видимое пространство, смыкаясь у самого горизонта с голубовато-серым краем неба. Ни кустика, ни травинки не возвышалось над ней. Лишь вдали виднелась одинокая черная точка. Это был затопленный рыбачий баркас. К нему-то и двигались охотники. Баркас этот лежал на дне, занесенный песком больше чем наполовину. Через его борта свободно перекатывались волны. Он почти уже весь сгнил, но нос и корма, возвышаясь над водой сухими островками, еще неплохо сохранились.

Неподалеку от баркаса под водой темнели илистые отмели — излюбленные места кормежки гусей и казарок. В тихую, безветренную погоду птицы на них собиралось так много, что издали казалось, будто со дна всплывают острова. Но стоило разыграться хотя бы небольшому шторму, огромные стада гусей, поднятые ветром, взлетали вверх, а море, урча и пенясь, смыкалось на их месте седыми кипучими волнами.

Охотники подошли к баркасу, когда солнце начало уже садиться. Тот, что был поменьше, Сергей, первым забрался на гладкие, потемневшие от времени доски кормы и, не сдержав улыбки на румяном безусом лице, спросил:

— Небось километров десять махнули от берега?

Иван покачал головой:

— Это ты загнул маленько. И восьми не будет. Устал?

Сергей смутился:

— Нет, что ты. Как завтра, постреляем?

— Должны, — согласился Иван. — Моряна вроде раздувается. Да и небо румянится.

Сергей тоже взглянул на небо, но ничего не понял.

— А много можно будет взять, ежели, скажем, стрелять весь день? — снова спросил он.

— Полон кулас, — усмехнулся Иван, потерев шершавой ладонью рыжеватую щетину щеки. — Только к чему нам надсаживаться?

Сергей прищелкнул языком и, не сказав больше ни слова, взял из куласа мешок. Забравшись на баркас, вынул из мешка хлеб, вареную картошку, рыбу и фляжку с водой и разделив все это, половину протянул товарищу. Они закусили и, спрятав остатки, принялись разгружать кулас. В нем по очереди им предстояло спать ночью.

День между тем быстро угасал. Солнце село, и только краешек его раскаленного диска еще выглядывал откуда-то со стороны берега. Розовые лучи теперь уже не падали на воду, а лишь скользили по ней, и вода от этого сразу потемнела, стала иссиня-черной.

Ночью пошел дождь, зашумел по воде густой капелью. Стало еще темнее. Небо немного прояснилось только под утро. Дождь кончился, но ветер завыл еще злее. День начался сразу же после коротких предутренних сумерек. Он как-то потихоньку, словно крадучись, раздвинул мглу и замерцал тусклым светом.

Охотники, мокрые и прозябшие, поднялись со своих мест и принялись приводить в порядок намокшие вещи. Над водой низко плыли серые клочки тумана. Грязно-желтая пена хлопьями вскипала на волнах. Каспий хмурился и сердился на то, что его всю ночь будоражил колючий ветер, больно хлестали холодные капли дождя и не дали ему хорошенько выспаться.

Вода заметно прибыла и теперь только на четверть не доставала до борта кормы баркаса.

Лебеди, гуси, казарки, сидевшие на отмелях всего в каких-нибудь трехстах метрах от охотников, стаями поднимались на крыло и с криком носились в воздухе. Они то и дело пролетали над баркасом, нисколько не пугаясь людей, и все кружились, кружились над водой в огромном, нескончаемом хороводе. Ветер трепал им перья, сбивал с полета, перемешивал стаи.

Иван выстрелил в большого старого гуся. Гусь камнем упал с высоты, тяжело ударившись о воду.

— Как? — не скрывая восхищения, спросил Иван.

Сергей проворно спрыгнул с баркаса и, подхватив гуся за грудь, восторженно крикнул:

— Ого! Одно сало!

— Сам ты сало! — презрительно выдавил Иван. — Тоже охотник!

Стрельба началась. Утки, гуси, встречаемые выстрелами, то и дело падали в воду. Их подхватывало волной, захлестывало, но они не тонули, а, распластав бессильные, неподвижные крылья, оставались держаться на поверхности. Иван связывал убитых птиц и укладывал рядками в кулас. К полудню нос куласа был полон дичи.

— Хватит, пожалуй, — рассудил Иван, — класть скоро будет некуда.

— На себе унесем, пропасть не дадим. Бей знай! — скороговоркой ответил Сергей и выстрелил в стадо казарок. Но поторопился и промазал. Птицы взмыли вверх. Сергей послал им вдогонку второй заряд, и тоже мимо. Тогда, выругавшись, он быстро перезарядил ружье и, не сдержав обиды, визгливо крикнул:

— Не суйся под руку! Видишь, что получается!

Иван неодобрительно крякнул.

— Зря жадничаешь. Норму уже набили. Куда тебе столько?

— Не пропускать же ее мимо, коли она сама к нам летит, — смягчился Сергей, продолжая выцеливать птиц.

— Всех не перебьешь, — недовольно буркнул Иван и вдруг, оттолкнув кулас, сердито резанул: — Кончай это дело!

— Что, что ты? — не понял Сергей.

— Кончай, говорю, стрелять, — упрямо повторил Иван, — не к чему дичь переводить. Отвел душу и точка. На всю жизнь едино не запасешься!

— Да что ты, Ваня, шли-то сколько? Неужели дарма? — запричитал Сергей. — Ведь я впервой на такую охоту попал. Утка-то ныне какая? Один жир. Продать — с руками оторвут. Это ведь деньги все, и не маленькие. Чего тебе ее жалко? Чай, не своя!

— Своя не своя, а хапать нечего, — обрезал Иван. — Посинел весь, а все жилишься: ишшо, ишшо! Бросай охоту! Или один уйду, оставайся, как знаешь! Смотри, как вода прибыла.

Сергей нехотя взглянул под ноги. Лицо его сразу приняло растерянный и озабоченный вид.

— Пф-ф-фь… — протяжно присвистнул он. — Это когда ж столько нагнало? Пожалуй, точно, пора кончать.

— Домой-то как пойдем? — едва сдерживая злость, спросил Иван.

— Не знаю… — совсем растерялся Сергей и, нагнувшись, сунул руку в набежавшую волну. — Ух, холоднющая! — воскликнул он. — По такой много не находишь. Да… заохотились мы!

— А все из-за твоей жадности! — процедил сквозь зубы Иван.

Снова пошел дождь — косой, моросящий. Шум ветра сразу же стал глуше. Охотники, стоя каждый на своем месте, молча наблюдали, как вздымались вокруг них волны. Море посерело, подернулось седой пеленой.

Сергей первым нарушил молчание.

— Что же делать будем? Надо, пожалуй, подождать, когда спадет вода, — предложил он.

Иван решительно мотнул головой.

— Чего там ждать? Идти надо, пока не поздно. Если сейчас тронемся, к ночи на сухое выйдем. Там в стогах заночуем, согреемся…

— А если на ямы попадем? — со страхом спросил Сергей. — Ночью их не обойти, заблудимся.

— Ну, это бабушка надвое сказала, — не согласился Иван, — может, заблудимся, а может, и выйдем! А вот тут — тут верно, делать нечего. Хорошо, если вода к утру спадет, а если нет?.. Я этот зюйд-ост знаю, от него хорошего не жди. Он таким штормом полыхнуть может, что твой баркас отсюда выкинет, как ракушку. Идти надо!

Сергей, ничего не ответив, медленно стал слезать с баркаса. Вода залилась ему в сапоги, забралась под куртку, вымочила до пояса. Передернувшись от холода, он побрел к берегу.

Иван отвязал кулас и пошел за ним.

Теперь ветер подул им в спину. Волны одна за другой подхлестывали их сзади, подгонял дождь. Но идти было труднее, чем вчера. Вода сильно прибыла. Сергею приходилось нащупывать каждый шаг. На дне то и дело попадались неровности, вымоины. И он несколько раз окунулся с головой.

К вечеру они, по их расчетам, прошли примерно половину пути.

Дождь по-прежнему лил, не переставая. Густая завеса воды закрыла горизонт.

Шли еще с полчаса. Вдруг Сергей вскрикнул. Иван бросился к нему.

— Что?

— Су-до-ро-га, — процедил сквозь зубы Сергей, — ногу левую свело. Не разгибается. Иван с досадой поморщился:

— Этого еще не хватало! Потри чем-нибудь скорей, отойдет.

Сергей беспомощно посмотрел на него.

— Чем? Нога-то под водой.

Иван подставил ему свое плечо.

— Держись за меня. И три левую правой, да сильней три! Бей носком сапога, отойдет!

Сергей ударил себя по ноге. Лицо его исказилось в гримасе.

— Больно!

— Ничего, терпи! — успокоил Иван. — Сейчас пройдет. Бей еще.

Сергей попробовал идти, но ему это не удалось. Тогда Иван, недолго думая, подхватил его под руки и вытащил из воды. В таком положении им кое-как удалось растереть онемевшие мышцы, и нога мало-помалу снова обрела подвижность. Они потихоньку тронулись дальше и шли без остановки еще не менее часа. Но берега все не было видно.

После обхода одной большой ямы Иван остановился. Он так прозяб, что даже не мог разогнуться, и так и замер скрючившись, словно продолжая тянуть тяжелый кулас. Лицо его посинело, густая щетина, отросшая за ночь, вздыбилась клочьями, но он нашел в себе силы и попытался улыбнуться. Улыбка получилась жалкая.

— Как, двигаем? — спросил он.

— Пропали мы, — стуча зубами, ответил Сергей.

— Ничего. Теперь уже недалеко осталось. Еще с километр пройдем, и будет берег виден, там согреемся…

Сергей всхлипнул:

— Не верю я, заблудились мы.

Иван махнул рукой:

— Брось ныть!.. Где тут можно заблудиться? Ходим возле берега. Из-за этого проклятого дождя не видно ничего. Вот пройдем еще с километр, и все будет в порядке. Идем мы правильно. Я за ветром слежу, он все время в спину дует.

Сергей не поверил.

— А может, он переменился?

Иван покачал головой.

— Моряна не меняется, — уверенно ответил он и, перекинув веревку через плечо, снова устало дернул кулас. Они пошли дальше, но теперь шли уже оба рядом. Иван тянул лодку и поддерживал под руку Сергея. Они не говорили друг другу ни слова и только шли, шли и шли, тяжело передвигая одеревеневшие ноги. Если случалось кому-нибудь вдруг оступиться и окунуться в воду, то и в этом случае, не произнося ни слова, они молча помогали один другому и опять шли дальше.

Дождь давно уже вымочил их до нитки, но они все равно зябко кутались в мокрые воротники при каждом новом порыве ветра и втягивали головы глубже в плечи, если дождь начинал вдруг хлестать сильнее.

Стало темнеть. Непроглядная, дождливая ночь угрожающе надвигалась из-за моря. Откуда-то сверху опустилась синева и, как саван, прикрыла кипящие волны и двух человечков, упрямо шагающих по воде.

Сергей застонал:

— Ну вот и все.

Иван остановился.

— Что все?

— Заблудились мы, — подавив спазм в горле, проговорил Сергей.

— Что-то на это похоже, — согласился Иван. — Теперь и я вижу, не туда загнул. А все твоя жадность! Вышли бы раньше, давно бы на берегу были! Ну что, нужны тебе твои утки? Вот шмякну по башке самой жирной крякушей, чтоб ты на всю жизнь запомнил, как лишку хватать!

— Зря пошли с баркаса, — захныкал Сергей, — стояли бы на месте, к утру вода бы сошла.

— Ну как же! Сошла! — передразнил Иван. — Много ты понимаешь! А если бы тебя с баркаса снесло? Давно уже утоп бы к черту! Там глубоко, а тут смотри, воды-то по пояс.

— Но я идти уже не могу, у меня сил нет! — прохрипел Сергей.

— Врешь! — упрямо оборвал Иван. — Должны быть силы. Жить хочешь — найдешь силы!

Он подошел к куласу, сдернул с него брезент и стал выкидывать в воду убитых гусей и уток.

— Не надо, что ты! — взвизгнул Сергей. — Ведь добро…

— Подавись ты им! — рявкнул Иван. — Я вот постою чуток, отдохну и опять пойду, а ты… можешь свое добро тут караулить! А хочешь, следом за мной иди. Да не отставай…

— Не могу! — с трудом выдохнул Сергей.

— Нет, пойдешь! Пойдешь! — еще больше обозлился Иван, толкая товарища. — Я тебя силой потащу! Уток ему жалко стало! — и он, точно клещами, вцепился закоченевшими пальцами в куртку Сергея.

Сергей покачнулся и, словно подкошенный, с головой окунулся в воду.

Иван оторопел.

— Тьфу, мякиш. До чего раскис! А тоже, на охоту собрался, — выругался он и, во второй раз подхватив приятеля на руки, поднял его над водой. — Полезай под брезент, коль идти не можешь. Скидай сапоги и растирайся. Согреешься, тогда скажешь. Да не думай ни о чем. Пока меня ноги носят — не пропадем! Эко дело — заблудились?! Выберемся, не в болоте, чай, сидим. А она на то, брат, и охота, чтоб приключения были! Без приключений тут не обойдешься.

Иван глухо накрыл приятеля брезентом и огляделся по сторонам. В памяти медленно одно за другим вставали события дня: «Когда уходили с баркаса, ветер прямо в спину подгонял и, значит, на берег сбоку налетал. А мы все старались идти по ветру.

Вот и топаем вдоль берега. Эх, голова, два уха! — похлопал он себя по лбу. — И куда бежал? Ну, чтобы встать да поразмыслить маленько? Сразу стало бы ясно, куда курс держать».

Он повернул левее и через час услышал вдалеке собачий лай. Иван почувствовал, как в груди у него что-то оборвалось.

«Пришли», — подумал он, глотнул соленой воды и, приподняв брезент, спросил:

— Жив, курилка?

Сергей молчал.

— Ну спи, грейся, — совсем по-доброму проговорил Иван, — берег-то эвон, — махнул он рукой в черноту ночи, — а мы с тобой знай бредем вдоль него. Этак и к Волге выйти можно!

Услышав о береге, Сергей зашевелился.

— Где берег? — не веря, спросил он.

— Вон там, — снова показал в темноту Иван.

Сергей приподнялся на локтях, но ничего не увидел.

Часа через полтора они действительно достигли сухого места.

Дождь кончился, и моряна заметно стала утихать. Лодка наскочила на отмель и остановилась. Иван попробовал найти обход, но в темноте ничего нельзя было разобрать.

Бросив веревку, он сел на борт и только теперь почувствовал страшную, связывающую, словно тяжелыми путами, все его тело усталость. Ноги дрожали, плечо, натруженное веревкой, ныло, пальцы рук закоченели. Мучительно хотелось забраться в лодку и немедленно уснуть. Но он знал, что для отдыха еще не пришло время.

— Давай-ка лодку оттащим подальше от воды. Как бы не смыло, — сказал он Сергею и снова взялся за веревку.

Шаги их заглушил дружный лай собак. Потом раздался чей-то сердитый окрик, осветив юрту, мелькнул огонь, и темный силуэт человека поднялся на берегу.

Иван устало побрел ему навстречу.

У юрты охотников встретил старик-чабан.

— Зачем такая погода море ходил? — спросил он.

Иван прищурил глаз:

— Так… на охоту. А разве нельзя?

— Шайтан! — затряс головой старик. — Богу молиться надо. Аллах благодарить надо, живой остался!

Иван с ухмылкой посмотрел на него.

— Ну это ты брось. Богу молиться еще рано. Не в таких переделках бывали. Еще постреляем, а теперь спать, спать, старик, — заплетающимся языком проговорил он и, шатаясь, пошел к кочевью, где через поднятый полог юрты виднелись языки живого, горячего пламени.

Наш сосед по дому Тимофей охотился удачнее всех Каждое утро небольшая остроносая лодка-долбленка увозила его в дальний залив, а к завтраку он возвращался с тремя-четырьмя отборными кряковыми селезнями. Мы тоже охотились на озере, садились в свои шалаши гораздо раньше Тимофея и позднее уезжали, но никогда не могли сравниться с ним своими трофеями. А мне, как приезжему, было особенно обидно отставать от Тимофея.

Без особых церемоний я зашел однажды к нему. Тимофей был дома. Он сидел в огороде на обрубке сосновой плахи, валявшемся возле тына, и, ловко орудуя топором, мастерил ящик. Топор послушно вел себя в его больших, заскорузлых от смолы и солнца руках. Удар обухом — и гвоздь по самую шляпку влезал в белесое тело доски. Удар острием — и доска разлеталась на две совершенно одинаковые чурки. Я был уже знаком с Тимофеем, так как не раз покупал у него рыбу, и поэтому начал разговор прямо с дела.

— Опять ты обстрелял всех, Тимофей Егорыч. И как это тебе удается? — не без зависти спросил я. — Слово ты что ли какое заветное знаешь?

Тимофей воткнул топор в доску и, вытерев рукавом рубахи обильно струившийся со лба пот, улыбнулся.

— Так у меня же подсадная, чудо-человек, — ответил он.

— И мы тоже с подсадными охотимся.

— Так у меня же не утка — ахтриса…

— Кто? — не понял я.

— Ахтриса. Чего скажу, то и делать будет.

— Это что-то новое, — не поверил я.

— А вот уж так, — совсем по-детски улыбнулся Тимофей и, повернувшись к сараю, позвал громким, чуть хрипловатым голосом: — Маруся, ну-ка, «кря-кря»!

И, о диво: из-за бревен прямо так и посыпалось:

«Кря-кря! Кря-кря!»

Никогда в жизни своей не слыхал я и не видел ничего подобного.

— Давай, давай, — подбодрил свою подсадную Тимофей. И воздух снова наполнился необычайно звонким, задорным кряканьем. — Я ж говорил — ахтриса!

— Где же ты взял такую? — только и смог выговорить я, совершенно пораженный увиденным.

— Из яйца, — невозмутимо ответил Тимофей. — Нешто еще где возьмешь?

— Больше, конечно, негде, — согласился я, начиная потихоньку приходить в себя. — Выучил-то ты ее как?

— Лаской, — нараспев протянул Тимофей. — Пойди сюда, милая. Пойди, моя карелочка!

Из-за бревен вперевалку вышла уточка и, посмотрев на меня удивительно внимательным черным глазком, не торопясь заковыляла к Тимофею. И до чего же она была хороша! Маленькая, аккуратненькая, чистенькая, как утреннее облачко, с очень ладной, словно точеной, головкой и нежным, голубоватым пробором на крыльях.

— И точно актриса, — невольно вырвалось у меня. — Прямо рисованная вся!

— А то как же, — согласился Тимофей и, намяв в руке хлеба, протянул его Марусе.

Уточка деликатно взяла несколько кусочков.

— Ты бы в работе на нее глянул. Ведь это что делает, воробья и того осадит. А уж селезню ни за что мимо не пролететь. Какой бы осторожный не был, все одно уговорит. Хоть день над ней будет кружиться, а сядет. Ни за что не утерпит. Вот до чего мастерица. И от утки его отзовет и после выстрела подманит! Ты моя любушка! — проговорил Тимофей и осторожно погладил Марусю по головке. Она изогнула шейку и, как мне показалось, не без удовольствия потерлась о шершавую ладонь бакенщика.

Я смотрел на нее совершенно очарованным взглядом и неожиданно даже для себя, будто кто толкнул меня, сказал:

— Тимофей Егорыч, продай утку.

Тимофей на секунду опешил.

— Нешто это рыба глупая? — удивился он.

— Продай утку, — с такой мольбой проговорил я, будто от этой крякушки зависела вся моя жизнь. — Сколько хочешь заплачу.

Тимофей почесал седеющий затылок и совершенно серьезно ответил:

— Об этом больше говорить не будем. Не дело это. А вот ежели очень хочешь, на зорьку могу ее тебе дать. Посиди, послушай. Я в аккурат сегодня нароты[6] на озеро повезу. Домой вернусь только завтра, к обеду. А ты на утрянку можешь идти. Только смотри, осторожней, У нас тут и совы белые, и ястреба… да и браконьеров хватает!

— Что ты, Тимофей Егорович, не беспокойся. Глаза с нее не спущу, — пообещал я. — Все будет хорошо!

— Ну и разговору конец, — рассудил Тимофей и снова взялся за свой топор.

Чтобы не терять времени, я еще с вечера забрал со двора у него Марусю и отправился на берег одного из дальних заливов, где у меня был сделан шалаш. В нем я и решил переночевать.

Спрятав лодку в кустах, я не торопясь добрался до шалаша и, усевшись на куче сухого камыша, прикорнул. Место вокруг было глухое, необстрелянное. Я не боялся, что мой отдых кто-нибудь потревожит, и, хоть не очень удобная была у меня поза, уснул довольно крепко. Маруся, очевидно, тоже спала, так как ее почти не было слышно.

Весенняя ночь коротка. Не успеет погаснуть одна заря, как небо уже вновь начинает белеть, и яркие звезды, так и не догорев, тают в потоках веселого, ясного света. Я не проспал эту пору. Еще в потемках вылез из шалаша и с удовольствием размял затекшие суставы. Во всем теле чувствовался легкий озноб. Но я знал, что это пройдет с первым выстрелом и, подтянув сапоги, усадил в воду Марусю. Она сейчас же отплыла в сторону на всю длину шнурка, которым была привязана за лапку к небольшой, скрытой под водой сидушке, и, дождавшись моего возвращения на берег, энергично принялась плескаться. Я не видел ее. Но знал, что она, как впрочем и все утки, поддев носиком воду, невероятно ловко прокатывает ее через голову вдоль всей спины, повторяя это упражнение до тех пор, пока на спине и на крылышках не будет промыто каждое перышко.

Когда стало чуть-чуть светлей, я разглядел, что Маруся уже забралась на сидушку и перешла к следующей операции своего туалета — смазыванию перышек жиром. А когда и это было сделано, весело встряхнулась и запустила в воздух звонкую осадку. Почти тотчас же в ответ ей послышалось мягкое, приглушенное шварканье селезня. Маруся, подняв на затылке дыбом перышки, повторила свой призыв с еще бо́льшим азартом. Селезень на этот раз отозвался издалека и откуда-то сбоку. Я насторожился. Селезень кружил над нами, но не торопился садиться. «Ничего, клюнешь», — успокаивал я себя, вспомнив рассказ Тимофея. И верно, следующий отклик послышался уже ближе. Маруся, не переставая кричать, давала осадку за осадкой, одну соблазнительней другой. И скоро, действительно, добилась своего. Мягко прошуршав в воздухе крыльями, над шалашом мелькнула короткая тень, в заливчике плеснулась вода, и возле моей Маруси закачалась пара кряковых: селезень и утка.

Оба они были крупнее Маруси и выглядели по сравнению с ней тяжелыми и надутыми. Утка очень недружелюбно посматривала на свою соперницу и не спешила подплывать к ней близко. Зато селезень весь прямо так и вытянулся вперед, чтобы поскорее приблизиться к ней. Он был великолепен в своем свадебном наряде. Перья горели на нем разноцветными переливами. Хвост загнулся крутым кольцом. Он мягко и нежно шваркал и был так увлечен, что, вероятно, даже не слыхал моего выстрела. Так неожиданно опрокинул его навзничь сноп дроби. Утка мгновенно взлетела. А Маруся с недоумением посмотрела на мой шалаш, словно хотела сказать: «Все так. Но разве нельзя было чуточку обождать?» Впрочем, она сердилась недолго и снова принялась подзывать «кавалеров», едва первого прибило волной под высокий берег.

Второго и третьего селезней мы добыли сравнительно с небольшими интервалами. Я ликовал. И не только потому, что сделал замечательных три выстрела, но и по той простой причине, что впервые за всю охоту смог по-настоящему вдоволь налюбоваться работой подсадной.

После третьего выстрела наступил довольно длительный перерыв. Солнце поднялось уже высоко, и лёт заметно ослаб. Напрасно старался я высмотреть в небе знакомый силуэт птиц. Голубое марево оставалось пустым. И хотя Маруся продолжала кричать во весь голос, к ней больше никто не подсаживался. Воздух между тем нагрелся. Вода сверкала ослепительными, режущими глаза бликами. Меня потянуло в сон. Я, конечно, не уснул, но впал в то особое дремотное состояние, когда уже был бессилен открыть веки и в то же время продолжал отчетливо слышать все, что делалось вокруг. Так я дремал, прислушиваясь к разноголосой перекличке деревенских петухов, лаю собак и далеким пароходным гудкам. Где-то поблизости проскрипели уключины и стихли, уступив место несмолкающим крикам Маруси.

Удивительное это было создание. Честное слово, она не меньше меня радовалась весне и жизни и всему этому ясному, переливающемуся в золоте лучей майскому утру и спешила объявить об этом на весь мир. Она звала друга. Была уверена, что он появится, и не ошиблась. Скоро на ее призыв отозвался очередной селезень. Я сразу же разглядел его сквозь ветки своего убежища. Селезень летел, опустив голову вниз. Мне хорошо было видно, как раскрывался его клюв при каждом ответном крике. Он явно шел на посадку. Но перед самым шалашом неожиданно взмыл вверх и стал быстро-быстро удаляться. Я проводил его недоуменным взглядом. Чего он испугался? Маруся требовала встречи. Меня надежно скрывал шалаш. Селезень сделал большой круг и снова стал приближаться к нам. Однако и на этот раз что-то заставило его насторожиться, и он облетел наш залив стороной. Так повторилось несколько раз. Тогда, потеряв терпенье, я решил стрелять в него на подлете. Время от времени он пролетал над шалашом довольно низко, и от меня требовалось лишь вовремя вскинуть ружье. Я разобрал заднюю стенку шалаша и приготовился. Селезень сделал очередной разворот. Маруся неистовствовала. Но неожиданно оборвала свой крик, вытянула шею, распласталась на воде и замерла. Я мельком огляделся по сторонам. Над прибрежной бровкой камыша, почти касаясь шелковистых метелок, бесшумно скользил болотный лунь. Так вот кто пугает вас, мои милые друзья! У меня по спине пробежали мурашки. Хорош же я был! Чуть не прозевал свою утку! Недаром предупреждал меня Тимофей. Забыв о селезне, я развернулся в сторону крючконосого разбойника и замер, считая метры: триста… двести… сто… пятьдесят… «Давай, давай ближе. На верный дуплет!» Вдруг что-то грохнуло у меня за спиной. Лунь, как тень, метнулся в сторону, а Маруся перевернулась и, дрыгнув лапкой, затихла. На воде закачались ее перья и медленно, словно нехотя, поплыли к берегу. Не понимая толком, что случилось, я закричал:

— Не стреляйте! Что вы делаете?! — и пулей выскочил из шалаша. Шагах в тридцати от засидки стоял худощавый парень и растерянно смотрел то на меня, то на Марусю.

— Ты что, ослеп? — снова закричал я.

Парень заморгал, деланно усмехнулся и неторопливо зашагал к воде. Я побежал за ним. Парень быстро поднял голенища сапог и, не оглядываясь, ступил в воду. Я подбежал к заливу, когда он зашел уже выше колен.

— Вернись! — потребовал я.

Парень остановился и нахально посмотрел на меня.

— Вылезай!

— А то что? — спросил он.

— А не то я пойду следом, и тогда пеняй на себя!

Парень шагнул вперед.

— Немедленно поворачивай назад! — снова скомандовал я.

Парень упрямо продолжал идти вперед, но, почувствовав, что вода вот-вот зальется ему в сапоги, остановился и недоверчиво посмотрел в мою сторону.

— Чего шум поднимать? — проговорил он. — Я ж не знал, что она подсадная. Я с другой стороны подползал.

— Вылезай сейчас же из воды! — в третий раз сердито повторил я.

— А ну тебя! — огрызнулся парень и медленно повернул назад.

Во мне все кипело от злости, когда спустя некоторое время он вышел на берег и, крепко сжимая в руках ружье, уставился на меня.

— Ты что наделал? — глядя ему прямо в глаза, спросил я.

— Говорю же, не видно было, что она подсадная, — повторил парень.

— Ну а если и не подсадная? Разве уток весной бьют? — продолжал я.

Парень осклабился.

— Что их тут, мало?

— Бандит ты! Настоящий бандит! — невольно вырвалось у меня. — Как можно!.. — И вдруг я осекся. У меня перехватило дыхание. И Марусю было жалко до слез, и перед Тимофеем неудобно, и на себя досада: недоглядел, а больше всего брало зло на этого хапугу. Ничегошеньки-то он не чувствовал: ни весны, ни красоты всей этой…

— Откуда ты? — спросил я.

— Отсюда, — кивнул парень в сторону деревни.

— А зовут как?

Парень назвался.

— Сам будешь с Тимофеем разговаривать, — предупредил я. — Это его утка.

Парень перестал ухмыляться. На щеках у него даже выступил румянец.

— Ладно, — буркнул он.

Я в последний раз оглядел его с головы до ног и пошел за Марусей. На душе у меня было больно и гадко.

Тяжело ступая уставшими ногами, Прохор Ладанов подошел к избушке и, отодвинув засов, широко распахнул скрипучую дверь. В лицо ему дохнуло теплом и гарью. Прохор поморщился и, потоптавшись на месте, снял с плеч ружье и большой полотняный мешок. Он повертел мешок в руках, бросил его через порог, ружье поставил у стенки, а сам, растянув ворот мокрой от пота рубахи, уселся на пень возле оконца. Здесь приятно обдувало прохладным ветерком и тень развесистого кедра надежно защищала глаза от солнца.

Прохор был высок, широк в плечах, с густой копной серебристых волос. Красивый лоб, небольшие зоркие карие глаза под прямыми сросшимися бровями, нос с горбинкой, резко очерченный рот и густая окладистая борода придавали открытому, скуластому лицу его выражение сдержанной суровости и силы. В этом лице проглядывался и весь характер Прохора: немного замкнутый, спокойный, упрямый и своевольный.

Из кустов к нему выбежала пушистая серая лайка по кличке Белка и, повиляв хвостом, улеглась у ног. Прохор дал ей горбушку хлеба и, потягиваясь от усталости, огляделся по сторонам. Избушка, в которой он жил, когда уходил лесовать, стояла на склоне высокой каменистой сопки. Густо поросшая деревьями, сопка эта величаво возвышалась над тайгой. И Прохор любил смотреть, как простирался отсюда, скатываясь во все стороны книзу, кудрявый лес. Это была чудесная и вместе с тем необычайно величественная картина. За свою долгую жизнь Прохор привык уже к ней. Но никогда не уставал он любоваться ею и всякий раз снова и снова восхищался в душе могучим размахом девственной тайги.

Особенно нравилось ему встречать здесь утро. Он следил за первыми лучами, когда рассеивались бледные предутренние сумерки и солнце пряталось еще где-то за горизонтом. Тайга светлела сверху, с верхушек деревьев. Пробуждались птицы. С кедров то тут, то там срывались их шумливые стайки. Ветер заводил в ветвях веселую песню. Лес оживал. Небо голубело. Зеленые иголки ветвей отчетливее и ярче вырисовывались на его светлом фоне. Тонкая шелковистая кора кедров становилась совсем как восковая.

Так было в ясные солнечные дни.

Но Прохор знал и другую тайгу. В ненастную погоду, особенно осенью, она мрачнела и хмурилась под стать серому, покрытому тучами небу. Деревья тогда шумели. И было что-то задумчивое, вековое в их однообразном шуме. Скрип стволов, шорох ветвей, шелест листвы подлеска — все смешивалось в один грустный и суровый мотив. Лес прощался с теплыми днями и ждал холодной зимы. Прохору слышались в этом шуме и вздохи, и стоны, и еще что-то такое, от чего на душе у него всякий раз становилось тоскливо. И он начинал подумывать о деревне, о доме, о своей жене, и еще о том, что так вот, всю жизнь вдали от людей, жить нельзя. Кругом только деревья, деревья да дикие звери и больше ничего. А где-то села и города стоят. И люди там живут совсем по-другому. Кино смотрят, музыку слушают, собираются в гости. По вечерам зажигают электричество, и им от этого светло как днем. Работают они в коллективе, дома — тоже среди людей. Есть им всегда с кем поговорить и кого послушать. А тут — только тайга шумит да собака скулит, почуяв приближение непогоды.

Но осень проходила. Снег покрывал землю. Над лесом нависало безмолвие. Такая тишина устанавливалась иногда среди зеленых великанов, что чудилось, будто застыли они на веки вечные и никогда уже не качнут ветвями и не шелохнутся от ветра.

А потом наступала весна, говорливая, живая, сверкающая самыми яркими красками, звенящая десятками голосов. Она оживляла землю, и та, как мать, поила соками тайгу, одевая ее в веселую праздничную зелень.

За весной опять вступало в свои права лето. После лета с тучами и дождем снова проносилась туманная осень. Потом обязательно надвигалась зима, и так из года в год, все одно и то же. Природа то оживала, обласканная теплом и светом, то засыпала, убаюканная ветрами и стужей.

Но жизнь на месте не стояла.

В тайге вырастали деревни и поселки, разрастались города. Прокладывали дороги. Гудки заводов устанавливали новый ритм жизни в местах, где еще недавно лишь рев медведя будоражил тишину столетних кедров. Все это было в тайге. Да только было где-то вдалеке от прохоровского зимовья, в неделях пути по чащобе, через бурелом, по топким удушливым болотам. Там жизнь била ключом. А здесь, как и тысячу лет тому назад, непроходимая тайга шумела в угрюмом одиночестве. Правда, деревня, в которой Прохор жил постоянно, за последние годы очень изменилась. В ней выстроили школу, срубили просторный клуб. Радио заиграло в домах колхозников. Но всего этого было еще маловато. Жизнь вообще-то менялась и переделывалась здесь довольно медленно. И Прохор боялся, что ему так и не удастся дожить до настоящих больших перемен, когда в родных ему местах жизнь людей, привычных к тяжелым и суровым условиям, изменится в корне.

Прохор любил свой край, знал его вдоль и поперек, верил в его богатства, и ему обидно было смотреть, как бесплодно, почти без пользы для человека стоят, пропадая от бурь и пожаров, прекрасные леса. Леса, где, по сути дела, еще не люди, а дикие звери являются настоящими хозяевами. Но то ли очередь не дошла еще до тех мест, то ли богатства их не были еще хорошенько разведаны, только работ каких-либо тут пока что не вели.

Как-то однажды прочитал Прохор в местной газете статью о развертывающихся в области изыскательных работах. Вспомнил рассказы отца и деда — бывших старателей и написал в редакцию письмо с просьбой к областному начальству прислать разведчиков к ним в район. Но просьба его осталась без ответа.

Прохор подождал немного и написал второе письмо, приложив к нему на этот раз небольшую посылку с образцами пород, собранных им собственноручно близ оставленных старателями шурфов. И опять не получил он ответа.

Обо всем этом вспомнил он сейчас, отдыхая. Прохладный ветерок высушил на нем рубашку, усталость немного прошла. Но хотелось спать, а надо было еще поужинать и смазать капканы, чтобы к сезону не заржавели. Выпив чаю, Прохор достал их из-под нар, натер салом и, зарядив, опробовал палкой. Четыре работали хорошо. Один что-то заело. Прохор хотел было заняться его починкой, но передумал, забросил капкан в угол и снял сапоги. В этот вечер он лег спать раньше обычного. Солнце только еще начало садиться за лес, а он, притушив огонь в печи, полез уже на нары, с удовольствием подумывая о том, как хорошо будет уснуть на мягкой и теплой овчине. Белка вспрыгнула ему в ноги и свернулась там клубком. Прохор накрылся кожухом и, вспомнив, что день прошел, как и все прочие, без особых новостей и приключений, уснул. Уснул он крепко, но выспаться в эту ночь ему не пришлось. Не прошло и часа после заката, как Белка разбудила его громким лаем. Прохор недовольно пробурчал что-то спросонок и, протерев рукой заспанные глаза, снял с гвоздя ружье. На улице было уже темно, только отблеск угасающей зари мутным пятном виднелся в маленьком оконце. Белка, взвизгивая от злости, заливалась перед дверью. Она то бросалась на нее, то отскакивала прочь.

— Враз смолкни! — шепотом прикрикнул Прохор и осторожно подошел к оконцу. На дворе слышались голоса людей, храпели и ржали кони. Прохор, стараясь хоть что-нибудь разглядеть, прижался к стеклу. Но темнота была непроницаема. «Кого же это нелегкая принесла на ночь глядя?» — невольно подумал он и вдруг узнал голос своего деревенского соседа, молодого охотника Василия Данилина.

— Вставай, Петрович! — громко кричал тот. — Принимай гостей!

Прохор отошел от окна и, отодвинув засов, толкнул ногой дверь. Жалобно скрипнув, она отворилась настежь, впустив в избушку целый поток сырого лесного воздуха.

— Это ты, Василий? — окликнул он.

— Я, я, — ответили из темноты. — Еду к нему с гостями, а он спит себе и ухом не ведет! Ну и охотник!

Прохор приставил ружье к стене и, зевая, потянулся. «Походишь с мое, может, сам не так еще спать будешь», — подумал он про себя и, чиркнув спичкой, переступил через порог.

— Что за гости? Кого бог послал?

К нему подошел высокий худой человек и, поблескивая стеклами очков, в которых желтый спичечный огонек казался совсем золотистым, снял фуражку.

Он поклонился Прохору и протянул ему руку.

— Так это вы и есть Прохор Петрович Ладанов? Ну, я вас таким примерно и представлял. Будем знакомы. Гаврилин. Геолог. А это, — он указал на стоявшего рядом с ним маленького толстяка, — это мой помощник Белов. — Впрочем, вы и сами познакомитесь, — добавил он, отступая в сторону.

Прохор от неожиданности развел руками.

— Вот это гости! — сразу смягчившись в голосе, радушно проговорил он и, пожав крепкую руку Белова, проворно посторонился с прохода. — Милости просим, заходите. Ну не ждал, ну не ждал!.. Не пугайтесь только моей берлоги.

Гаврилин и Белов переглянулись.

— Далеконько вы забрались. Не сразу вас найдешь. Хорошо еще, Василий оказался опытным проводником, а то застряли бы мы в тайге, — приветливо проговорил Белов.

Прохор почесал затылок и улыбнулся так, словно бы и впрямь был виноват в том, что все пути в этом краю измеряются десятками и сотнями километров.

— Далеконько, что и говорить, — согласился он. — Да и дорог пока еще нет… Ну, да что ж вы стоите-то? Проходите, пожалуйста, располагайтесь, — засуетился он возле приезжих. — Устали ведь, наверно? А мы сейчас лошадей посмотрим.

Он стегнул хворостиной Белку, которая вертелась под ногами вместе с собакой Данилина, и подошел к Василию.

— Это откуда ж они? — зашептал он ему на ухо.

— Из Москвы, дед! Говорят, на самолете к тебе летели да чуть мимо не пролетели, — засмеялся Василий.

— Ты не смейся, — оборвал его Прохор. — Толком сказывай! Что за люди? Откуда? По какой надобности в наши края? Сам-то знаешь?

— Я-то? — обиженно переспросил Данилин, переходя на серьезный тон. — Конечно, знаю. А ты не знаешь? — схватил он вдруг Прохора за руку. — Ты, старый черт, письмо в область писал? Нам и полсловом никому не обмолвился, а теперь спрашиваешь? Чего нахвастал?

Прохор отступил в сторону и, поймав за гриву рослого жеребца, не торопясь принялся разнуздывать его.

— Неужто это и впрямь они по моему письму? — не поверил он словам Данилина. — Да еще из Москвы… Подумай, как дело обернулось! — Он невольно улыбнулся. Но темнота скрыла улыбку.

— А ты чего писал-то туда? — понизил голос Василий — Дело ли?

Прохор откашлялся. Ему хотелось засмеяться и попросту рассказать все грубоватому Данилину. Но он и сам хорошенько не знал еще, зачем пожаловали гости. Осадив норовистого жеребца, Прохор стегнул его поводом по шее.

— Ты не балуй! — грозно прикрикнул он и повернулся к Данилину. — Раз приехали, стало быть, дело писал. Понятно?

Они развьючили лошадей и, поставив их под навес в маленьком, огороженном жердями и хворостом загоне, перетащили поклажу в зимовье.

Прохор засветил коптилку и, пока приезжие развязывали тюки и устраивались на полу и по углам, раздул огонь в печи. Сухой хворост весело затрещал. В избушке сразу же стало светло. Яркие отблески пламени запрыгали по стенам, осветили людей.

Сели ужинать. Белов выложил на стол белые баночки консервов. Прохор нарезал медвежий окорок. Гаврилин разлил по кружкам вино и предложил всем выпить за встречу. Завязался разговор.

— Почему вы, Прохор Петрович, не обратились с письмом прямо к нам, в Москву? — закусывая колбасой, спросил Гаврилин. — В области ваши образцы почти год пролежали без дела.

Прохор прищурил глаза и покачал головой.

— Куда там к вам, к вам больно уж далеко, — усмехнулся он, — да и адреса вашего я не знаю. Москва велика. Кому писать? К тому же и совестно вроде…

— Это чего? — удивился Белов.

— Не за свое дело берусь, — пояснил Прохор. — Мне полагается зверя бить. А я вместо этого каменья собирать надумал. В область послать — это еще туда-сюда. Там и получат и посмеются — так вроде свои. А с Москвой оконфузиться можно.

Геологи рассмеялись.

— Разве работа разведчика менее почетна, чем работа охотника? — сняв очки, спросил Гаврилин.

— Какой из меня разведчик, — усмехнулся Прохор. — А почет всем один! — согласился он.

— Из хорошего охотника разведчик всегда выйдет, — уверенно сказал Гаврилин. А нам разведчики вот как нужны, — провел он пальцем по шее.

— Чего ж сами-то плохо ищете? — хитро улыбнулся Прохор.

Гаврилин перестал вертеть очки.

— Как то есть плохо? — не понял он.

— Мало, я говорю, — поправился Прохор. — В наши края в кои годы единственный раз заглянули. Да и то, можно сказать, по приглашению.

— Не можем мы везде сразу, Прохор Петрович. У нас ведь дела не только тут. И в Поволжье, и на Урале, и на Севере работы ведутся. До ваших мест руки еще не дошли.

Прохор сочувственно покачал головой.

— Да это уж верно, так оно и есть. Только нам-то каково? — серьезно спросил он. — Вы сами подумайте. Конечно, молодежь, вроде вон его, — кивнул Прохор в сторону Данилина, — может, и дождется, когда эти места переделывать начнут. Ну а мы, старики, уж вряд ли. А ведь тоже хотелось бы и нам увидеть, как наши края преобразятся! Советскую-то власть мы, чай, тут становили…

— А что, товарищи, — спросил после некоторой паузы Гаврилин, — поможете нам? Без помощи, прямо скажу, начинать трудновато будет. Это я из опыта знаю. Тайга велика, ее сразу всю молотком не обстукаешь. Надо знать, за какое место хотя бы для начала зацепиться.

Прохор привстал из-за стола.

— Обязательно поможем! — заволновался он. — Только дело делайте. А мест здесь… батюшки свет! Сколько угодно. Хоть в сторону озер идите, хоть на гари, к болотам, а то и просто в сопки можно податься.

Белов подрезал колбасы.

— А зачем же нам наобум ходить? — спросил он. — У нас ведь ваши образцы есть.

Он достал из кармана два маленьких темно-коричневых обломка и протянул один из них Прохору, а другой Данилину.

— От самой Москвы в кармане везу. Богатейшие образцы! Не знаю, как с золотом, а железа тут у вас — уйма. Не вспомните ли, где вы нашли их, Прохор Петрович?

Прохор взял образец в руки и поднес его к огню. На ладони у него лежал, словно кусочек засохшей глины, маленький каменный осколок. Он ковырнул его ногтем, понюхал и почесал затылок.

— Не помню что-то. Сдается, у Старого болота. У камней отбил. А точно не помню… Да ведь сличить, наверно, можно! Вы люди ученые.

Он взял со стола коптилку и неожиданно полез под нары. Данилин проворно нагнулся за ним. Минуты через две они выволокли оттуда большой выдолбленный из колоды ларец и подняли его на нары.

Прохор снял с него крышку и, запустив в ларец руки, вытащил на стол пригоршню завернутых в газеты и тряпки свертков.

— Вот ищите, — просто сказал он. — Тут от всех камней образцы есть. И все записано, где, когда какой камень найден и много ли его там, на месте, встречается. Писал, конечно, как мог, не шибко грамотно, да вы поймете.

Он снова нагнулся к ларцу и снова выложил на стол груду свертков.

Гаврилин с нескрываемым любопытством следил за Прохором.

Белов отставил в сторону кружку с недопитым чаем.

— Да тут, должно быть, вся округа представлена, — сказал он и, наугад развернув одну из оберток, вслух прочитал: «Камень отбит 15 июня сего года с нижних утесов Черной горы, что стоит за Глухой падью». Ну, это обыкновенный базальт, — быстро разглядев породу, коротко сказал Белов. И развернул второй сверток. — А это…

— Смотри, Женя! Магнетит! — прервал его Гаврилин. — Интересно!

Он разломил небольшую черноватую плитку и протянул кусочек Белову.

— Характерный блеск по черте, видишь? Прочти-ка, что в памятке записано, — поинтересовался Белов, разглядывая минерал через увеличительное стекло. — Да, настоящий магнетит, — подтвердил он.

Гаврилин прочитал:

— «Подобрано по руслу Елги в версте от Каменных сопок. На месте камня много. Весь камень черный». Вот, пожалуйста, первый маршрут уже определен, — улыбнулся он. — Завтра оттуда и начнем. Далеко до сопок, Прохор Петрович? Прохор разгладил бороду.

— Сопки-то рядом, да вот оказия какая, — словно извиняясь, проговорил он, — весною обвал большой был. Всю эту черноту камнями сверху завалило. Отыщем ли мы ее?

Геологи рассмеялись.

— Если месторождение действительно богатое, то никаких камней не хватит, чтобы его завалить!

Прохор смутился.

— Ну, этого я уж не знаю. Мое дело сказать.

Он достал из ларца еще несколько образцов и, захлопнув крышку, уселся на ней, скрестив на груди руки.

— А что, спрошу я вас, коли найдете тут что-нибудь полезное, будет у нас стройка какая или еще чего?

Гаврилин оторвался от минерала.

— Все зависит от фактического богатства края. Если удастся обнаружить подходящее месторождение железной руды, то можно думать, что к концу пятилетки тут будет городок.

— Городок? — с недоверием переспросил Прохор. — А народ откуда возьмется?

— Народ приедет, — уверенно ответил Гаврилин. — Создастся заинтересованность в хорошей работе, и людей будет столько, сколько надо. Я так смело говорю вот почему. В трехстах километрах отсюда в прошлом году наши ребята нашли уголь. Немного, правда, но зато мощные пласты и — почти у поверхности. А это что значит? Это значит, что уже имеется почти готовая энергетическая база. А раз есть и топливо, и руда, то можно будет здесь в миниатюре Кузбасс повторить. Два центра непременно соединят дорогами. Вот вам первый шаг к преобразованию края, — Гаврилин загнул на левой руке мизинец. — Дороги пересекут магистраль. А это, в свою очередь, свяжет район Елги со всей страной. Это второй шаг, — продолжал подсчитывать он. — В-третьих, здесь и возле угля начнется строительство заводов. В вашей местности — металлургический завод на собственной руде и привозном угле, за магистралью — завод на собственном угле и привозной руде. Завод строить тут и потому еще выгодно, что на Елге можно будет создать гидроэлектростанцию. Строительного материала кругом много: камень, лес, песок. Елга даст энергию стройке и даст ее на север, А если на Елге найдется руда, то все вместе — и уголь, и железо можно будет объединить в один очень мощный промышленный район. Подумайте теперь, изменится ваш край или нет?

— И все через эти вот камни? — с недоверием спросил Данилин, рукой показывая на образцы.

Гаврилин поднял кусочек магнетита и, разглядывая на свету блестящие крупинки, кивнул в знак согласия.

— Вполне может быть, что и да.

Прохор так тяжело вздохнул при этом, что Белов расхохотался.

— Не верится? А ведь Игорь правду говорит!

Прохор вытер рукавом вспотевший от волнения лоб и покачал головой.

— Что-то больно уж много всего…

— А хотелось бы верить? — пытливо спросил Белов.

— Конечно! — напрямик ответил Прохор. — Кому же не хочется свой край в чести да почете видеть?

Он встал из-за стола и, размахивая рукой в такт речи, с волнением заговорил:

— Я уверен, что тут все есть! Этакие земли богатейшие!! Их только копнуть хорошенько, они тебе все дадут. И железо… Да что железо? Дед мой еще в старину тут золото мыл. Ничего, что мужик темный, а сам нашел и скрывал ото всех. Перед самой смертью шепнул лишь сыну: «От Вороньего камня вверх версты три по Шаблоневой протоке». И показал кольцо на пальце. Отец мой и смекнул, в чем дело. По весне отправился туда с братом, да поздно. Как раз за год до этого пониже Вороньего камня в Елгу скала упала. И вода верховье все как есть залила. Такие там озера получились — конца края им не видно. Мужички наши вернулись ни с чем. Но ведь это дело-то давно было. А вот если теперь скалу-то взорвать, воду спустить и работы возобновить? Разве пользы не будет?.. А леса здесь сколько? Людей бы нам побольше. Тут дела бы закипели!.. Ты, Василий, как думаешь?

— Прав, Петрович, — поддержал тот. — Нам бы, точно, людей побольше да машин.

— Ну, и в общем получится все то, о чем говорил Игорь, — подытожил Белов.

— И чего люди сюда ехать не хотят? — развел Прохор руками. — Бывал я за Уралом, видел. В другой городишко приедешь, а там народу понапихано, мать ты моя! И городишко-то — одно название: старенький, маленький, грязный! По улицам пройти нельзя: в луже утонешь. Домишки покривились. Земля кругом тощая, серая. А вот держатся люди за нее! И как еще держатся. Да неужели здесь хуже? Здесь простор-то какой! Стройся хоть на сотню верст… — Он вдруг осекся. — С этими разговорами, дорогие гости, мы и про ужин забыли. А вы ведь с дороги, устали небось… Убирай, Василь, все каменья!

Данилин, словно только и ждал этого, ловко сгреб со стола образцы в подол гимнастерки и высыпал их на нары.

— Все ты, — пальцем погрозил он Прохору. — Ох, и настырный дед!

— Молодец он у вас, — заступился Гаврилин.

Все опять сели за стол.

Но разговор уже не прекращался. Ели и спорили. Говорили о предстоящих работах, делились планами. Белов и Гаврилин расспрашивали Прохора и Данилина. Гаврилин рассказал о том, как тепло встретили их в районе, как помогли добраться до деревни. Выпили еще чайник чаю.

В коптилке фитиль зашипел и погас.

— Ну, значит, пора спать укладываться, — встал из-за стола Данилин. За ним поднялись и геологи. Прохор запалил лучину и посветил им.

Когда они улеглись, он по-хозяйски прибрал на столе, сложил образцы в ларец и только после этого сам улегся на нары.

Данилин уже спал. Он отвернулся к стене, накрылся, несмотря на тепло, с головой плащом и захрапел так сильно, что Белка, привстав у дверей, с недовольным ворчанием посмотрела на него. Геологи тоже уснули скоро. Дальняя дорога, жара, тряска на лошадях немало вымотали их за день. И теперь, после ужина, сон быстро овладел ими. Но Прохору не спалось. Слушая их сонное дыхание, он глядел в черный потолок избушки и, вспоминая события дня, никак не мог успокоиться. Сначала день шел обычным чередом. Прохор лег спать. Вдруг закричал Василий: «Принимай гостей!» Прохор встал, открыл дверь, и в избушку вошли люди, которых он так долго ждал.

Раньше ему казалось, что геологов, если даже они и приедут, им придется встречать далеко отсюда, может быть, даже на станции. Везти оттуда их, везти в тайгу диковинные машины. А вышло все так просто. «Найдут ли только что-нибудь? Может, тут и впрямь нет ничего?..» Он понял, что ему не уснуть, накинул на плечи куртку, встал и тихонечко, стараясь не скрипнуть дверью, вышел на улицу.

Был тот ранний предутренний час, когда мгла и свет встречаются над землей. Солнце еще не взошло, и даже лучей его не было видно. Но по всему востоку над лесом протянулась уже длинная светлая полоса. Почти совсем белая внизу, она с высотой становилась все синее и синее и наконец над головой совершенно сливалась с непроницаемой чернотой. С вечера поднявшийся ветерок притих, и кедры, чуть шевеля иголками, недвижно темнели в сумерках. Птичьих голосов не было слышно.

Прохор, поеживаясь от сырости и прохлады, подошел к загону и осмотрел коней. Они спокойно жевали овес, изредка встряхивая надетыми на голову мешками. Возле них, уткнув лисью мордочку в пушистый хвост, свернувшись клубком, лежала собака Данилина. Заслышав шаги Прохора, она поднялась, потянулась, дугой прогнув спину, и быстро подбежала к нему. Подняв воротник, Прохор присел на свое излюбленное место возле оконца и уперся подбородком в кулак.

Много раз отдыхал он здесь. Много дум передумал, слушая шелест вечнозеленых великанов и встречая рассвет. Но никогда еще ранний утренний час не волновал его так, как это было сегодня. Вчера еще, сидя на пне, он вспоминал прожитые годы, думал о будущем, и оно таким неясным и далеким представлялось ему, что у Прохора даже душа заныла. Собирать камни, посылать письма, делать записи на обертках и кулечках, не имея ни малейшего представления о том, смогут ли они хоть когда-нибудь и хоть кому-нибудь понадобиться, было делом в сотни раз более утомительным и трудным, чем любой охотничий промысел.

При отлове соболей Прохору по нескольку дней случалось не сходить с лыж. Но и тогда, в борьбе с хитрым зверьком, он чувствовал себя увереннее и лучше. Там все решалось терпением и сметкой. И не было никаких сомнений в успехе. А это новое, добровольно взятое им на себя дело, в любой момент могло оказаться ненужным и бесполезным. Прохор, верно, никогда не стал бы им и заниматься, если бы во всем привык видеть лишь выгоду да расчет. Но от природы человек широкой и чистой души, он, несмотря на свои шестьдесят лет, мог еще, как молодой, увлечься интересной, хорошей мыслью и ради нее не пожалеть своих сил. Трудно было даже представить себе, что в конце концов могло выйти из затеи с посылкой. Но Прохор верил в счастливый исход и трудился. Он не мог не верить. Он сомневался, но верил, и верил потому, что любил свой край настоящей, большой любовью. Он знал его необозримость, ценил красоту и верил в богатство. И он не ошибся: ведь не зря же приехали специалисты! Ему вспомнились слова Гаврилина: «Здесь пройдет дорога», и он улыбнулся, представив себе, как в синем, игривом просторе лесов упадут на землю никем и никогда еще не тронутые кедры, змейкой на сотни километров протянется на их месте просека и пробежит вдоль нее дорога. Прохор так напряженно и жадно вглядывался в сумерки, что на короткий, едва уловимый глазом момент ему и впрямь показалось, что он видит ее: неведомую и уже существующую. Он привстал с пня. Но между сопок белел лишь пар, клубясь полосой над вьющимся потоком Елги.

«Ничего, будет просека! — уверенно решил Прохор. — Раз все этого хотят, тайга оживет». Откуда-то из светлеющей дали, навстречу его мыслям вылетел невидимый поезд, и где-то в сопках послышался его звонкий раскатистый свисток.

Прохор снова улыбнулся: «И поезд будет!» И поднял голову вверх. Там, высоко над землей, летели два журавля, перекликаясь на лету.

«Ку-у-р-ли! Ку-у-р-ли!» — раздавалось в воздухе.

Последняя протяжная нотка этой песни и долетела до Прохора желанным, неслыханным еще здесь свистком. «И свисток будет! — опять подумал Прохор. — А вон там, — он вгляделся в расплывшееся над низиной туманное облако, — и завод встанет. Только бы нам таких специалистов, как эти двое, — вспомнил он Гаврилина и Белова, — побольше. И дело само собой закипит!»

Краешек неба над деревьями порозовел, и кедры сразу заалелись. Стайка кедровок проворно вынырнула из густых ветвей и быстро улетела к Елге. На площадке возле избушки упала шишка и с тихим шуршанием покатилась в кусты. Собака Данилина подняла кверху мордочку и залилась звонким лаем. В воздухе мелькнул пушистый, ослепительно рыжий от первых лучей комочек, и Прохор увидел, как вверх по стволу кедра метнулась белка. Эта белка была ему знакома. Она жила здесь уже две зимы, и Прохор часто видел ее неподалеку от избушки.

Забрав собаку к себе на колени, он закрыл ей глаза ладонью и подмигнул убегающему зверьку: «Беги, беги, соседка! Тут скоро такая каша заварится, что и земля загудит!» Когда собака успокоилась, он встал и потянулся. От бессонной ночи у него чуть-чуть кружилась голова и тяжестью налились веки. Взошло солнце, яркое, лучистое, и сразу же рассеялись остатки темноты. Лес вздрогнул от набежавшего ветерка и зашумел знакомой, задумчивой песней.

— Скоро в путь-дорогу собираться, — вспомнил Прохор, — и хорошо. Погодка-то сегодня какая! Такого утра красивого я что-то и не припомню, любая работа в охоту пойдет!

Он разгородил загон и погнал лошадей к водопою.

Это было на Кавказе, в низине Куры, в нескольких километрах от строительства Мингечаурской гидроэлектростанции. Мы охотились тогда на кабанов, добывая их по специальным лицензиям на котел рабочим. Но нам не везло. Все наши попытки выгнать зверя на выстрел окончились неудачей. Кабаны упорно держались в крепи и, несмотря на все старания наших гончих, ни за что не желали выходить на линию выстрелов. Продолжать охоту не имело смысла. Можно было уходить домой. Но неожиданно счастье нам улыбнулось.

В самом конце последнего загона, когда стрелки, потеряв всякую надежду на успех, были готовы разрядить ружья, в камышах раздался низкий хриплый лай, испуганный визг подсвинка, гулкий выстрел и чей-то незнакомый голос: «готов!»

Мы поспешили на выстрел. Шагах в ста от нас, у тропы, только что пробитой кабаном, на коленях стоял бородатый, лет сорока пяти, худощавый человек и, деловито покряхтывая, потрошил годовалого кабанчика. Рядом с ним, спокойно наблюдая за работой хозяина, лежала мордастая черная собака.

Бородатый даже не повернулся в нашу сторону, но его собака осмотрела нас очень внимательно. Мы тоже хорошенько рассмотрели ее. Ростом она была с большого матерого волка, такая же лобастая, широкогрудая, с таким же толстым загривком и крепкими лапами. От волка ее отличали лишь длинная подвижная шея, необыкновенно черная масть и глаза: незлобные, умные и спокойные. Породу ее определить было трудно. Но кто в ту минуту мог думать о породе? Она выгнала на бородатого подсвинка, тогда как наши породистые гончие путались в следах.

Мы молча переминались с ноги на ногу, стоя на почтительном расстоянии от незнакомого охотника, пока самый молодой из нас, Андрей Зубцов, не взмолился перед ним:

— Слушай! Убери ты это страшилище. Давай поговорим.

Бородатый не торопясь вывалил на траву кабаньи потроха и очень спокойно спросил:

— А кому она мешает? С охотниками она в дружбе.

— Ну знаешь, — не принял шутки Зубцов, — это ты брось. Мы тоже в охоте кое-что понимаем, — проговорил он, хвастливо выставив напоказ свое новенькое, купленное специально к открытию сезона ружье.

— Я вижу, — добродушно усмехнулся бородатый, поглядывая то на блестящие вороненые стволы зубцовского ружья, то на его щегольскую, сшитую тоже специально к сезону куртку, и шагнул нам навстречу.

— Гази, местный житель, — представился он, за руку здороваясь с каждым. Он говорил быстро, с небольшим акцентом, отчего слова, произносимые им, звучали с какой-то особенной убедительностью. Гази здоровался, а его собака обнюхивала всех по очереди и виляла хвостом.

— Теперь в огонь и воду за вами пойдет, — улыбнулся Гази.

Зубцов, не скрывая восхищения, спросил:

— Ты где же взял такую?

— Всегда была.

— А как зовешь?

— Разбой.

Мы заулыбались:

— Подходящее имя.

Потом кто-то спросил Гази, почему он так поздно вышел на охоту.

Гази, прежде чем ответить, посмотрел на горы и махнул рукой в сторону перевала.

— Уже домой иду. За козлами я ходил. Вылез на откос, слышу шум в камышах. Думаю, что там происходит? Вижу, люди в одном краю толпятся, кабаны в другом бегают. Люди туда идут — кабаны сюда возвращаются. Карусель вижу.

— Что-то похоже на это, — согласились мы, — жарища, однако. Собаки устали…

Гази щелкнул языком.

— Сейчас из камыша кабана выгнать нельзя. Что он, с ума спятил, в горы бежать? Неправильно вы охотитесь.

— А как надо?

Он прищурил свои большие миндалевидные глаза, пожевал ус и окинул нас пытливым взглядом.

— Сильно устали?

— Перекусим — подтянемся.

— Перекусить некогда. Пошли камыш топтать.

Он сгруппировал нас в четверки и повел на штурм камышовой чащи. По его замыслу нам предстояло пробить в зарослях несколько сквозных коридоров с таким расчетом, чтобы можно было свободно простреливать все болото из конца в конец.

Эта идея нам сразу понравилась. Забыв об усталости, мы бросились в чащу, неистово давя сапогами пересохшие от жары ломкие стебли, будто они, и только они, были прямыми виновниками всех наших утренних неудач.

Болото дохнуло на нас гнилью. Мы проваливались в трясину, спотыкались о кочки, солнце слепило нам глаза, камыш щетинился и кололся; острая, точно ножи, трава царапала руки, в рот лезла паутина, пыль, осыпаясь с мягких метелок, забивалась в глаза. Мы натыкались друг на друга, как пьяные, мешали один другому, но упорно лезли вперед, вытаптывая на своем пути все, что разрослось на месте противопожарных коридоров и могло мешать верному выстрелу.

Гази шагал впереди нас и рубил камыш длинным кривым ножом. Он поминутно оглядывался назад, проверяя правильность взятого направления, и командовал:

— Правее, левее! Куда загнули?

Противоположный берег показался нам чем-то вроде обетованной земли. Даже не верилось, что есть на свете такие места, где не растут бурые жесткие, пахнущие удушливой пылью трехметровые метелки.

Через полчаса в тридцати метрах от первого коридора был пробит второй, а за ним третий, четвертый, пятый, но, приступив к шестому, мы взмолились.

— Может, хватит?

Гази вытаращил глаза и покачал головой:

— Эх вы, куропатки!

Мы не возражали. Гази дал передохнуть нам две минуты и спросил:

— Кто хорошо стреляет?

Мы переглянулись. Среди нас было немало хороших стрелков. Но осрамиться перед Гази не хотелось никому. На охоте всякое бывает. И мы продолжали молча стоять, разглядывая франтоватый костюм Андрея.

— Я, — ответил Зубцов.

— Тогда будешь стоять последним, — скомандовал Гази. — Все кабаны твои.

Зубцов самодовольно откашлялся в кулак:

— Давай, давай. Не пропущу.

Гази поставил его на самый дальний коридор от загона. Потом отобрал по два стрелка на остальные коридоры, а меня оставил в резерве. Я не возражал. Он был мне очень симпатичен, этот бородатый горец, и я ничего не имел против побыть с ним вместе час-полтора.

Когда, зарядив ружья, вся компания заняла места в цепи стрелков, мы с Гази отправились в самый дальний конец болота, чтобы оттуда начать гон. Гази послал меня гнать кабанов по сухому высокому берегу. Он почему-то решил, что кабаны могут вырваться из болота, и приказал мне шуметь так громко, как только я мог. Для себя и Разбоя он выбрал путь по трясине.

Дождавшись условного сигнала, я начал гон. На моем пути то и дело попадались большие камни. Я обходил их стороной, поднимаясь порой высоко над болотом. В такие минуты мне как на ладони были видны все стрелки. Не жалея горла, я добросовестно орал, свистел, визжал, улюлюкал, развлекаясь собственным дурачеством больше, чем охотой.

Здесь на камнях я чувствовал себя на отшибе, не верилось, что кабаны повернут в мою сторону, но, честно говоря, не очень жалел об этом. Усталость и раскаленное солнце, тоскливо повисшее над седлом перевала, потихоньку сделали свое дело. Азарт расплылся в вялой лени. Хотелось хоть на минуту свернуть с пути и, окунувшись с головой в синюю тень ущелья, отдохнуть.

И вдруг Разбой залился раскатистым лаем. До меня долетел возбужденный голос Гази:

— Пошел! Держи!

Мне показалось, что воздух дрогнул. В секунду, забыв обо всем на свете, я превратился в сплошной слух, зрение и настороженность. Сердце тревожно екнуло в груди. Я прыгнул с валуна на землю и поспешил к болоту.

— Держи-и! На вас иде-ет!! — летело оттуда над камышом.

Чего бы я, кажется, не дал в этот момент, чтобы поменяться местом с любым из своих товарищей!

Разбой лаял с коротким подвывом. Голос его раздавался то справа, то слева от Гази, то приближаясь к нему, то удаляясь, то неожиданно обрывался, начинался снова, опять обрывался… Гон шел на кругах, постепенно подкатываясь к пробитым нами коридорам. Гази и его собака вдвоем делали то, чего мы не сумели добиться целой оравой.

Я перебрался через каменную осыпь, стал на кочку и, стараясь хоть чем-нибудь быть им полезным, кричал:

— Ай-я-я-яй!

Скоро над болотом один за одним прокатились три выстрела. Потом еще два! Потом еще три! Еще два! Еще!.. Еще!.. Я не успевал считать. Дуплет следовал за дуплетом. В горах гудело эхо. По-моему, каждому стрелку удалось испытать свое счастье. А Разбой все кружил и кружил. Ни жара, ни трясина, ни колючие, переплетенные друг с другом стебли камыша не могли остановить его.

Я с восхищением слушал размеренный лай собаки, мысленно представляя себе, как поднятые с лежки кабаны стремительно прыгают через коридоры, как стреляют по ним мои друзья, и неожиданно подумал: а что, если и мне подойти ближе к цепи. Может, и я разок выстрелю?

Разбой в это время был где-то в зарослях. Он, очевидно, наткнулся на новый след и стронул зверя с места, так как голос его неожиданно стал очень высоким и злобным. Я торопился как только мог. Не знаю почему, но мне казалось, что мой выстрел непременно будет счастливым. Я изодрал в кровь лицо и руки, влетел в топь, а когда выкарабкался на кочку, то снова услышал выстрелы. Они прокатились очередью по цепи стрелков и захлебнулись где-то вдали. На минуту все стихло. Я понял, что опоздал. Вдруг оттуда, где только что оборвалась стрельба, навстречу мне из камыша выбежал Андрей Зубцов. Бросив ружье, он вприпрыжку помчался к высокому развесистому карагачу, одиноко стоявшему на краю болота. Шагах в пятидесяти от него, как ураган, несся раненый секач. Наперерез секачу из камыша выскочил Разбой и, изловчившись, повис у него на ухе. Зубцов воспользовался секундным замешательством зверя, подпрыгнул вверх, схватился руками за толстый сук карагача и поджал ноги. Секач, как вихрь, пронесся под ним, ударив собаку о дерево. Разбой взвизгнул и отлетел в траву, а секач, не останавливаясь, свернул в горы и скрылся в кустах.

Все это произошло так стремительно, что я даже не сразу разобрался в случившемся. Когда я прибежал под дерево, Зубцов еще крепко держался за сук карагача, а Разбой, не шевелясь, скулил в траве. Из болота подоспели товарищи. Подошел Гази. Осторожно ощупал собаку и сразу определил:

— Ребра сломал, шайтан.

Мы сняли с дерева Зубцова.

— Почему не стрелял? — спросил его Гази.

Зубцов в ответ пробормотал что-то невнятное.

— Он стрелял, — заступился кто-то за Андрея.

Гази молча повернулся и пошел к болоту, нашел брошенное Андреем ружье и снова вернулся к нам.

— Почему не стрелял? — теперь уже зло спросил он Зубцова, вытаскивая из стволов патроны.

Зубцов молчал.

— Трус! — выругался Гази.

Он бросил ружье на землю, снял с себя куртку и положил на нее собаку. Мы хотели ему помочь, но он решительно отказался.

— Сам виноват, сам и понесу, — сердито проговорил он и, взвалив Разбоя на спину, пошел к перевалу.

Мы молча окружили Зубцова. Он виновато улыбнулся и бросился следом за Гази.

— Прости, брат. Не думал, что так получится, — услышали мы его голос, — первый раз я на такой охоте.

— А зачем хвастался? — глядя ему в глаза, спросил Гази.

Зубцов сразу осекся и густо покраснел.

— Трус! Дома сидеть надо! — сердито бросил Гази и скрылся в зарослях орешника.

Больше мы никогда не встречались с ним.

Старуха слегла перед Новым годом. Старик два дня отпаивал ее настоем малины и мяты. Потом съездил в сельсовет и вызвал врача. Врач приехал. Осмотрел больную, послушал сердце, пощупал разбухшие от простуды и времени суставы, замысловато переплетенные синими жилками, и, сняв очки, отвел старика к печи.

— Вот какое дело, Иван Кузьмич, — словно оправдываясь, проговорил он. — Выходит, в общем-то, мне и помочь вам нечем. Супруге-то сколько лет?

— Шесть десятков, — ответил старик.

— Н-да… — покачал головой врач. — Ну что же, лечить мы ее, конечно, будем, только грелками тут вряд ли поможешь. Климат для нее этот неподходящ. Тепло ей другое нужно, солнце нужно пожарче… Переехать бы вам куда-нибудь?

— Лекарства, может, какие пропишете? — робко спросил старик.

— Это непременно, — согласился врач, — выпишу все, что полагается. Только толку от этого немного будет. В теплый край ей перебраться надо, — повторил он и, сев за стол, исписал несколько клочков бумаги. — Поедешь в больницу, там получишь все, — проговорил он и, попрощавшись, вышел из дому.

Старик проводил его до сеней и, вернувшись, подсел на кровать к жене.

— Ну? — спросила она, испытующе глядя на него немигающими глазами.

Старик потер шершавой ладонью лоб и пропустил, словно выжимая, через кулак бороду.

— Ничего, поживешь еще. Пройдет это. Должно пройти, — ответил он.

— Так и сказал? — не поверила старуха.

— Да…

— А чего велел?

— Лекарства разные пить… а еще теплом велел лечиться. Многое от этого, говорит, зависит.

Старуха вздохнула, закрыла глаза и что-то зашептала. Старик не слышал слов, но по тому, как неторопливо и выразительно шевелились ее губы, а на лице вместо тревоги разлились необычная ясность и покой, понял, что она просит у бога сил дожить до весны и дождаться тепла. Вдруг старуха остановилась на полуслове, открыла глаза и снова спросила:

— А еще что велел?

Старик замялся. Он чувствовал, что ответить надо только правду, но не знал, как лучше объяснить все, что посоветовал доктор и, подбирая слова, медленно проговорил:

— Еще сказал, что уехать отсюда надо. Совсем уехать, туда, где солнышко потеплее…

— А ты что? — допытывалась старуха, в упор глядя на него. Но теперь на ее лице уже не было покоя. Она снова насторожилась. В глазах у нее появились испуг и такая тоска, какую он видел только у раненых косуль да у собак, когда ему приходилось убивать их на мясо для того, чтобы самому не умереть в пути от голода. От ее горячего, хрипловатого шепота старику стало не по себе. Он смутился и, поняв, что не имеет права ей отказать, ответил:

— Сказал, что уедем. Доживем до весны и уедем к брату твоему Петру. Деньжонок вот только не хватит, сколотить бы деньжонок маленько, — вздохнул он. — Ну, да ладно, дом продадим и корову, и ружье, и шкурки все, какие есть, авось хватит.

— Корову жалко, — всхлипнула старуха.

— Обойдемся, — успокоил ее старик, — сами были бы целы.

Он оглядел дом, словно попал в него впервые, и насупился. Обстановка, которую он видел каждый день, к которой привык, считая ее вполне пригодной для жилья, теперь, когда дело дошло до ее распродажи, показалась ему вдруг необычайно убогой и грубой. Добротный стол, сделанный им лет двадцать назад из вылежавшегося кедра, был надежен и хорош. Он прослужил бы еще полвека. Но кто мог его купить, если в деревне такие столы были в каждом доме? Возле стола стояли две лавки и три табурета, такие же надежные и крепкие, но также не представлявшие собой никакой ценности для продажи. У стены приютилась горка с посудой. Возле печки кровать. На стенах висели полотенца. По углам на кухне, в комнате за перегородкой было еще немало всякой всячины, от продажи которой, однако, тоже вряд ли появились бы средства.

— Да, деньжонок маловато будет, — снова вздохнул старик и уже не мог отделаться от этой мысли весь день. И тогда, когда он ходил к председателю просить лошадь, и позднее, когда запрягал ее, и потом, по дороге в больницу за лекарством, и даже на обратном пути через Витим — забота о деньгах не давала ему покоя.

Лошадь легкой рысцой тащила сани по скользкой, укатанной дороге. Полозья тонко поскрипывали на раскатах. Старик прислушивался к хрусту снега, время от времени зябко кутаясь в тулуп, не переставая думать о том, где взять деньги.

Вдруг впереди в кустах мелькнула собака и побежала в сторону от дороги. Старик совсем было забыл о ней, но, увидав, невольно подумал: «Белку, должно, причуяла». Собака продолжала бежать. «А может, по следу пошла?» — снова подумал старик и, приподнявшись на локте, выглянул из-под широкого воротника тулупа. «Пойти посмотреть разве?» — неожиданно решил он, остановил лошадь и вылез из саней.

Собачий след увел его от дороги в густой ельник. Зверь шел низом, выбирая для своего пути самый густой чепыжник. Старик, с трудом пробираясь через сугроб, обошел ельник стороной, перелез через колоду и замер над четкой, словно вычеканенной на серебре, цепочкой следов, тянувшейся от ельника в гущу леса. Собака гнала соболя. Чистый, ровный, без единой неряшливой черточки след был совершенно свежим. Его даже не успело присыпать снежной пылью, то и дело сдуваемой ветром с мохнатых кедровых веток. Старик не поверил своим глазам: счастье само шло в руки.

Пот выступил у старика на лбу от неожиданности. Он опустился на колени и, заслоняя от поземки корявыми, загрубевшими на морозе руками отпечатки маленьких лап, пристально оглядел их. На минуту ему вдруг показалось, что он ошибся, что след этот вовсе не соболий, а колонковый. Но сомнения быстро рассеялись. Колонок оставлял след помельче и не такой чистый. Длинные волоски у ногтей колонка опушали снежную мякоть неострым, расплывчатым треугольником. Старик непременно заметил бы это. Но перед глазами его на снегу виднелся такой совершенный узор, повторить который было бы трудно даже умелой руке человека. Коготь в коготь, палец в палец ставил соболь свои аккуратные лапы. И не было ни одного неряшливого штриха ни внутри, ни снаружи следа, по которому можно было бы усомниться в зрелости быстроногого зверя.

Пробежав сквозь густую поросль, соболь на ровном снегу поляны два раза сменил ход, оставляя то парные следы на прыжках, то строенные на тихом ходу. Старик с волнением разглядывал эту привычную для зверя манеру, моргая выцветшими от времени глазами, глотая воздух полуоткрытым ртом. Теперь в своей догадке он уже не сомневался нисколько. Собака нашла след соболя — это точно, и надо было только скорее действовать, чтобы не дать ему далеко уйти.

Оторвавшись наконец от следа, старик первым делом окликнул собаку.

— Урча! Назад! Уймись, оглашенная! Урча, Урча, — снова и снова звал он до тех пор, пока собака, то и дело сердито оглядываясь назад, не вернулась к нему из чащи. Притопнув на нее ногой, старик проворно выбрался на дорогу, прыгнул в сани, и погнал лошадь размашистой рысью.

Дома, коротко рассказав жене о случившемся, он поспешно стал собираться в лес. Старуха, охая, поднялась с кровати, чтобы помочь ему.

— Добудешь? — несколько раз спрашивала она, глядя на мужа беспокойным взглядом.

— Неужто нет, — обнадеживающе отвечал он.

Старуха крестилась и вздыхала.

— Ну вот и слава богу. Воротишься с охоты, и деньги будут.

— Будут, будут, — кивал он головой, хотя думал совсем иное.

Работа предстояла трудная. К Новому году охотники редко выходят на соболя с собакой. Мешает глубокий снег и мороз. Старик знал это, но знал и то, что в одиночку ему никогда не справиться с хитрым выносливым зверем, и даже не мыслил себя в лесу без Урчи.

Он уложил в мешок крупу, соль, сухари, половину мягкого, пахнущего подом каравая, кусок солонины, обмет с колокольцами, мохнатое одеяло, котелок, взял ружье, топор и подпоясался патронташем. Ноша получилась тяжелая. Но без нее в тайге нечего было делать. Гонный соболь мог уйти далеко. Охота обещала затянуться надолго. Собравшись, старик на удачу молча присел. Старуха тоже, поджав губы, опустилась возле него на лавку.

— Пора, — сказал наконец старик, вставая.

Старуха повязала ему на шею узловатыми, скрюченными пальцами свой платок.

— Соседям никому не сказывай, — предупредил он, — созорничать могут, а то и оговорят…

Она понимающе кивнула головой. Старик вышел на улицу и встал на лыжи. Урча, остроухая, тонкомордая, с круто загнутым, словно крендель, хвостом и толстым загривком, оживленно вертелась у его ног.

— Пошли, — просто сказал ей старик. Урча побежала вперед. Старик мог бы сказать ей и еще многое, если бы не был уверен в том, что она не хуже его знает, зачем они идут в лес и что предстоит им там делать. К тому же он был суеверен, а длинные разговоры перед охотой не сулили ничего хорошего.

Чтобы не встретить кого-нибудь на пути, старик пошел огородами. Но возле лабаза его, словно нарочно, окликнул кривой от оспы прасол Ефим.

— Побелковать собрался, Кузьмич? — спросил Ефим, скривив щербатую, словно в нее стреляли дробью, скулу.

— Маленько, — нехотя ответил старик и быстро прибавил шагу.

— Ни пуха тебе… — хитро осклабился Ефим.

Старик крякнул. «Вынесло же такую образину некстати», — сердито пробурчал он и уже больше не отвечал ни на какие вопросы.

Остаток дня старик тропил по следу. Зверь, проскочив урман, забился в гарь. Сумерки застали старика среди огромного лесного кладбища. Лет пятнадцать тому назад на этом месте от неосторожного костра тайга занялась пожаром. Столетние сосны вспыхивали, как лучина, и, почерневшие, обуглившиеся, валились друг на друга в черные выгарины, устраивая непроходимые завалы. Пожар низиной дополз до Витима, лизнул прожорливым языком холодную воду и, зашипев, угас, оставив за собой дымящееся пепелище. Идти через это место даже теперь было трудно. Заваленные снегом колоды и частая поросль мешали на каждом шагу. Тяжелая ноша давила спину. След постепенно стал теряться в темноте.

Старик подозвал собаку и сошел с лыж. Если бы день не погас так скоро и можно было бы пройти по гари еще километра три, он отыскал бы знакомое ему по многим охотам зимовье. Тогда можно было бы раздеться и на полатях спокойно отдохнуть возле печки. Но для этого надо было карабкаться во тьме по валежинам час или два. А старик и так еле нашел в себе силы, чтобы снять с плеч мешок. Немного отдохнув, он раскопал снег, сложил из сухостоя нодью и повесил над ней котелок. Ночь наступила холодная, тоскливая, длинная. Не дожидаясь, когда закипит вода, старик закутался в одеяло и задремал. Урча улеглась у него в ногах. В лесу было тихо. Сизый дым, лизнув мохнатую снежную навязь, улетал вверх. Дым был легкий, как мысли, которые то и дело наплывали на старика откуда-то из темноты и так же быстро уносились прочь.

Сначала старик вспомнил о жене, о ее встревоженном, обращенном к нему с надеждой взгляде, робком приглушенном голосе, о враче и о том, что он непременно должен добыть ценную шкурку.

Потом перед глазами его всплыло лицо Кривого Ефима. Ефим, улыбаясь, показывал куда-то под ноги. Старик нагнулся и увидел весь день маячивший перед ним след зверя. Только теперь он почему-то показался старику почти запорошенным и не таким большим. Позади продолговатых ямок от задних лап появились совсем маленькие, похожие на точки углубления. Старик пригляделся к ним пристальнее и вдруг понял, что след этот точно не соболиный, а беличий. Кривой Ефим засмеялся. Старику стало обидно, он заплакал и проснулся.

Старик снял котелок и осторожно отхлебнул несколько глотков кипятку, поел, потом завернулся в одеяло и снова закрыл глаза. После выпитого чая ему стало гораздо теплее. Он снова погрузился в свои мысли. Думал о том, что, если к утру поднимется ветер или пойдет снег, след засыплет. Придется пережидать непогоду несколько дней и только потом снова начинать гон. Он знал, что в ненастье соболь тоже не пойдет дальше, и не беспокоился о том, что отстанет от него или потеряет его совсем. Но ему не хотелось засиживаться в лесу, и он от души пожелал мороза.

«А след хороший, — опять вспомнил он о соболе, — свежий. Урча чует: спит зверь где-нибудь в колоде. Проходной зверь. Ему без отдыха никак нельзя. Голодный, наверное, к тому же. С ягодой нынче плохо, и ореха не густо. Мышь тоже пропала. Значит, мех густой будет», — решил неожиданно старик и тут же представил себе, как он положит добытую шкурку соболя на прилавок перед Ефимом, как ловко подхватит ее Ефим желтыми прокуренными пальцами, дунет для пробы в бурую искрящуюся ость и, утопив замаслившийся взгляд в подшерстке, почешет свой исклеванный подбородок и скажет: «Вот так белочку добыл Кузьмич!»

От этих мыслей старику стало совсем хорошо. Он провалился в темную, теплую бездну и больше уже ни о чем не думал. Старик уснул и спал до тех пор, пока не услыхал громкий собачий лай. Урча, прыгая возле костра, лаяла на кого-то в темноту. Старик проворно нащупал ружье и встал. Урча, осмелев, сразу же бросилась на невидимого врага.

«Росомаха шкодит али волки. Не к добру это», — подумал старик и осмотрелся. Небо в дальнем конце выгарины начинало светлеть. Тусклый рассеянный свет, похожий на разведенное молоко, пробиваясь через облака, опускался над тайгой серыми сумерками.

Старик начал собираться. Он вернул собаку, накормил ее, поел сам и снова стал укладывать свой мешок. Ему хотелось опередить соболя, перебить ему утреннюю охоту и голодного гнать дальше.

Наступил день. Но идти стало труднее. Почуяв преследователей, соболь нарочно выбирал теперь самые непролазные завалы. Он грядничал[7], прыгал в снег, пролезал сквозь гнилые колоды, проходил под сугробами и снова вскакивал на деревья.

В одном из сугробов он наткнулся на рябчика, задушил его и долго тащил в зубах, выбирая безопасное место для жировки. Но съесть свою добычу ему не удалось. Урча наседала совсем близко.

Соболь выгрыз у рябчика бок и, бросив его, на радость полуголодной Урче, пустился наутек.

За весь этот день ему не удалось больше поживиться даже мышью. Старик и собака упрямо преследовали его без остановки до ночи. Следующий день тоже прошел в погоне.

Утром четвертого дня старик нашел на снегу несколько ягод рябины. Ночью соболь обгладывал уцелевшие кисти. У него было еще много сил, но старик знал, что без свежей крови их хватит уже ненадолго, и где-то в глубине души обрадовался скорой победе. Он не чувствовал зла к этому зверю и делал свое дело с привычной деловитостью. Но у него не было к нему и жалости, потому что сам он уже тоже шел через силу. Ночи стали холоднее, старик зяб, не согреваясь даже костром. Крупа кончилась. Старик питался теперь только солониной, после которой ему весь день потом хотелось пить и неприятно сосало под ложечкой. Губы у него растрескались. Глаза покраснели от бессонных ночей и едкого дыма и начали слезиться. Но без добычи он не мог возвращаться домой и, если понадобилось, продолжал бы погоню до тех пор, пока окончательно не свалился бы с ног от усталости. Ему все помнился беспокойный вопросительный взгляд жены, которым она провожала его на охоту, и он упрямо продолжал преследовать зверя, думая о том, что по ночам, без него, она тоже не спит. Прислушивается к каждому шороху на дворе, к каждому скрипу калитки и все ждет, когда он вернется. Маленькая мягкая шкурка зверя была для него сейчас дороже всего на свете.

К исходу пятого дня гарь осталась позади почти целиком. На пути среди валежника стали попадаться небольшие островки уцелевших от огня деревьев. Земля вздыбилась, приподнялась, покрылась сопками. Соболь чаще теперь прятался под сугробы, забиваясь в каменные россыпи. Урча бросалась за ним, рыла лапами лаз, с лаем бегала вокруг норы. Зверь не выдерживал шума, со злобным урчанием выскакивал из своего укрытия и снова пускался бежать. Старик подходил, когда соболь и собака уже успевали уйти далеко вперед. Он читал оставленные ими на снегу следы, восстанавливал картину встречи и спешил за ними. Ему непременно хотелось обложить зверя обметом. Но хитрый зверь не подпускал к себе человека. Он словно чувствовал его приближение и всякий раз покидал убежище, едва старик начинал приближаться к нему. Наконец уже в сумерках Урче удалось загнать его в небольшую каменную осыпь.

Старик, запыхавшись, подбежал к норе, когда Урча, облаяв осыпь со всех сторон, сама начала разрывать лаз. Дрожащими руками старик снял с плеча мешок и, опустившись возле узкого лаза на колени, принялся выбрасывать из мешка все содержимое. Обмет, как назло, запутался в веревках под одеялом. Старик спешил, суетился, но замерзшие пальцы плохо слушались, мешок то и дело падал на снег. Урча лаяла, визжала, прыгала. Наконец старик с трудом освободил сеть и наскоро окружил ею убежище зверя. Потом, не теряя ни минуты, он начал разрывать снег вокруг осыпи.

«Только бы не упустить, только бы успеть», — билась в голове у него беспокойная мысль, а рядом с ней уже прыгала, как сполох, готовая прорваться наружу необузданная веселость. «Догнал! Поймал! Мой зверь теперича, мой!» Он рыл снег топором, разгребал ногами, пригоршнями выбрасывал со дна рва сухие, как порошок, кристаллики льда, боясь остановиться хотя бы на минуту. Снег был глубокий. Ему пришлось закопаться почти по пояс, прежде чем обмет лег на мерзлую землю.

Над тайгой опустилась глухая ночь. Пятая ночь по счету, проведенная им в лесу. В темноте работать стало труднее. Старику пришлось наломать сухостоя и обложить осыпь со всех сторон кострами. Он зажег их сразу все, на случай, если соболь выскочит из укрытия, и снова приступил к работе. Урча, опасаясь колючих искр, бегала теперь в стороне.

«Только бы обметать», — приговаривал старик, пробивая траншею все дальше и дальше. Он рыл снег, не забывая наблюдать за кострами, и, если замечал, что один из них тухнет, быстро шел за сухими сучьями, подбрасывал прожорливому огню свежую порцию пищи и снова лез в снег. От работы ему давно уже стало жарко. Волосы слиплись под шапкой от пота, щеки горели, пот каплями выступал на лице. Борода его растрепалась и, мокрая, сбитая, висела на подбородке, как выжатая мочалка.

К полуночи ров протянулся вокруг осыпи кольцом. Старик вывесил сеть на колья, опробовал колокольчики и в совершенном изнеможении опустился на колени.

Соболь, за которым с таким упорством он гнался пять дней, был сейчас где-то внутри обмета. Теперь оставалось только дожидаться.

Старик так устал, что даже не мог есть. Ему хотелось лечь и забыться, хотя бы на час, хотя бы на полчаса, но он не решился позволить себе этого. Сон стал бы для него могилой. Пошатываясь, словно пьяный, он встал, обошел ненужные теперь уже костры, собрал в одну кучу все несгоревшие сучки и, распахнув шубу, сел возле яркого пламени. Рубаха задымилась на нем от пара. Он обсушился, попил чаю и накормил остатками солонины Урчу.

— Поймала, шельма, зверя, поймала… — ласково проговорил он, потрепав собаку по спине. — Теперь не уйдет. Схватим да обдерем, и делу конец. А сами домой, подарок понесем старухе. Да ты не вертись. Ишь юла, — заметил он неожиданное беспокойство собаки. — Куда полетела? Вот твое место. Обмет карауль, — проговорил он и стал устраиваться на отдых. Спать он не думал, но полежать хотелось — ныла спина.

Он нарубил свежего лапника, сложил его в кучу, накрыл сверху одеялом и лег так, чтобы следить за обметом. Костер ярко освещал сеть, и старику хорошо было видно все, что делалось внутри ее. Снег возле лаза был вытоптан, но сам лаз отчетливо чернел на фоне осыпи. Старик внимательно пригляделся к нему, стараясь представить самого зверя, но мысли его почему-то не хотели работать в этом обычном для них направлении, сбивались, путались. Ему почему-то вдруг подумалось, что это, наверное, последний соболь в его жизни, что ему уже никогда больше не придется ходить за этим хитрым, выносливым зверьком, и старику стало грустно. Не то, чтобы он очень устал от охоты, он был еще крепок, но вот спина. Она заныла в первую же ночь, проведенную им в лесу, и не переставала болеть до сих пор. Глаза тоже стали подводить. Он все чаще принимал теперь какие-нибудь замысловато выкрученные сучки или пни за птиц и зверей. А однажды даже выстрелил в воронье гнездо — показалось, что глухарь. Это было очень обидно, потому что еще совсем недавно он был молодым, лесовал по две-три недели и не чувствовал немощи. А когда ушла сила — не заметил. «Ладно, скоро уедем, — подумал он, успокаивая себя, — сдам зверя, дождемся тепла и уедем. А там какая уж охота…» Однако вместо утешения от этой мысли ему стало совсем грустно. Душа опустела и заныла под стать спине. «Зато старуху ублажу, — мелькнула вдруг радостная надежда, — старуха будет довольна. Зверь-то крупный, должно быть. След-то эвон какой. Сиди, сиди. Мы тя утром выкурим живо», — ухмыльнулся он. Но ждать утра ему не пришлось.

Костер прогорел. Угли тускло тлели под седеющей пеленой пепла. Над тайгой взошла ледяная луна, обливая голубоватым светом сугробы и кедры. Старик поежился от холода. И в тот же момент Урча с громким лаем метнулась к густому ельнику. Старик, почувствовал недоброе, проворно схватил ружье.

— Чу? — сердито крикнул он.

В кустах можжевельника мелькнула тень, треснул сучок, и все стихло, кроме злобного лая собаки. Урча несколько раз обежала вокруг кустов, остановилась перед коряжистым, вывороченным из земли кедром и, прыгая сразу на всех четырех лапах, продолжала кого-то облаивать. Старик в нерешительности потоптался на месте. Неясным страхом повеяло на него из заснеженного бурелома. Он поднял из снега сухую ветку можжевельника и сунул ее в тускнеющий жар. Ветка с треском вспыхнула, осветив темноту. Косматое пламя бросало на лес неровные, прыгающие тени. Они кружились под деревьями, скользили по стволам, бесшумно опускались на снег и пропадали. Старик осторожно шагнул вперед. То, что увидел он в следующую секунду, заставило его вздрогнуть. На него из густой кроны в упор смотрели два жутких зеленоватых огонька. Старик поежился. Он не испугался. Не страшна для него была рысь. Просто ему не хотелось с ней связываться. Он вздрогнул от неожиданности и сразу же рассердился на то, что эта большая, не знающая жалости кошка, как вор, подкралась к нему.

— Кыш, шалая! — в сердцах крикнул он осипшим голосом. — Ишь глаза вылупила! Вот чесану дробью, будет морда, как у Ефима!

Зеленые огоньки потухли. С веток свесилась борода снежной пыли. Большой темный ком бесшумно перескочил на развесистый сук и затаился. «Не хошь по добру уходить, хуже будет», — рассердился старик, перезаряжая стволы картечью. Густые, опушенные инеем ветки скрывали зверя. Но старик примерно чувствовал, где он, и, закрыв стволами темное, проглядывающее сквозь серую навязь пятно, выстрелил наугад. Морозная тишина раскатилась над лесом гулким эхом. В ветвях кедрача что-то дернулось, забилось и медленно поползло вниз. Урча стремительно бросилась наподхват.

Когда дым от выстрела рассеялся, старик увидел перед собой повисшую на сучке тушу рыси. Хвост у рыси был недвижен, голова запрокинулась набок, свет в глазах потух, но когти еще держались в сучке, и рысь висела, слегка раскачиваясь из стороны в сторону.

«Добить надо», — подумал старик и в тот же момент сквозь лай Урчи услышал тонкий звон тревожно бьющихся колокольчиков. В обмете метался другой зверь, маленький, шустрый, за которым старик готов был идти хоть на край света. Моментально забыв обо всем, старик в два прыжка очутился возле обмета. В противоположной стороне от лаза, запутавшись в частой ячее, трепыхался соболь. Старик проворно повалился на сеть и схватил зверя руками.

В тот же миг острая боль точно каленым железом обожгла ему палец. Но старик не разжал руки. Еще сильнее стиснув кулак, он терпеливо свободной рукой нащупал аккуратную головку соболя и, из всех сил сдавив ему уши, освободил искалеченный палец из острых соболиных зубов. Зверь уркнул и сразу же перестал биться. Старик облизал окровавленную руку и, тяжело отдуваясь, поднялся с земли. В глазах у него плыли большие радужные круги. В висках стучало. Дыхание тяжелым свистом вырывалось из груди. Но через все это уже хлестала большая, настоящая радость: добыча была в руках. Тяжелый, изнуряющий путь, которому, казалось, нет ни конца, ни края, бессонные ночи, полные смутных тревог, едкий дым костра, леденящий мороз — все сразу очутилось позади. Об обратной дороге не хотелось думать. Зато так ясно увиделись в конце ее облученные паутиной морщинок, довольные, просветлевшие глаза старухи, удивленный взгляд Ефима и деньги, щедро отсчитанные его рукой.

Старик ощупал грудь соболя. Сердце зверька еще билось. Старик хотел задушить его, но почему-то не стал этого делать и подошел к костру, чтобы получше рассмотреть его еще живым. Снег возле костра был вымазан красным. Но старик не обратил на это внимания и подсел к огню. Он положил соболя на колено, подивился его недюжинным размерам, разгладил ему брюшко, потом повернул его спиной кверху и… обомлел. Начиная от шеи, вдоль всего хребта по спине зверька тянулся длинный извилистый шрам. Шерсти на шраме не было, выболевшее место выглядело голо и безобразно. Старик поперхнулся. Не веря своим глазам, он поднес соболя к самому лицу, но ничего от этого не изменилось. Шрам не пропал, не уменьшился, напротив, он стал еще безобразнее. Ужасный след чьих-то когтей или клыков виднелся белесой неровной метиной. Шкурка такого зверя почти не имела ценности. Она стоила дешевле колонковой. Затраченный труд, надежды — все рухнуло раздам. Старик почувствовал, как сугроб зашатался у него под ногами, и, чтобы не упасть, сам опустился на снег. На лбу у него выступила холодная испарина. Ему вдруг показалось, что над ним кто-то зло подшутил, что его обворовали, что это вовсе не тот соболь, за которым он шел по тайге через бурелом и пожарище. В груди у него все сжалось и затряслось колкой, невидимой дрожью, перед глазами поплыл сизый туман, из которого на свет неожиданно выглянул хитро улыбающийся Ефим, чьи-то зеленые глаза и какие-то незнакомые хохочущие морды.

— Урча! — громко крикнул старик и сам испугался своего голоса. — Урча! — повторил он. Собака отозвалась за спиной еле слышным визгом.

— Урча! — снова позвал он и огляделся по сторонам. От кустов к обмету тянулась темная, красная полоса. На этот раз она почему-то сразу бросилась ему в глаза, властно привлекая к себе его внимание. Он сделал несколько торопливых шагов ей навстречу и чуть не наступил на Урчу. Положив голову на лапы, она лежала посреди большого розового пятна. Брюхо у нее было разорвано, кишки вывалились наружу. Неподалеку в стороне, уткнув морду в снег, валялась мертвая рысь. Старик остолбенел. Так вот что за красные пятна видел он у костра! Он, обезумев, в азарте ловил запутавшегося в обмете соболя, а истекающая кровью Урча дралась с недобитой им рысью? Холодный пот у него на лбу сменился горячей испариной. Лицо и грудь залило жаром.

«Сам не добил тогда… — с досадой подумал он и опустился перед собакой на колени. — Батюшки, сделалось что?»

Он неожиданно потерял всякий интерес к охоте и к своей добыче и, чувствуя перед собакой свою вину, в растерянности не знал, что говорить и что делать.

«А все ведь из-за него», — подумал он о соболе. Он вспомнил, как, спотыкаясь, шел по следу через тайгу, почувствовал неутешимую горечь обиды и машинально разжал руки. Соболь комочком упал на снег.

— Урчушка, лада, бог с ними, со всеми… — всхлипнул он, гладя собаку дрожащей рукой. Скупые жгучие слезы выкатились у него из глаз и растеклись по морщинам усталого лица.

Не помня себя, словно в полусне, он вложил кишки в теплое собачье нутро. Потом зашил рану суровой ниткой и присыпал шов горячим пеплом. Затем так же механически, с отсутствующим взглядом, шевеля одними руками, он ободрал рысь, нарезал из нее мякоти и вместе со всеми своими пожитками уложил в мешок. Туда же посадил Урчу.

Ему нечего больше было делать в лесу. Но возвращаться домой тоже не хотелось. Опять вспомнил о старухе и снова заплакал.

«Нешто я не добыл? Я добыл, — словно оправдываясь, подумал он, — а соболишко попался весь драный… Кому же сдавать такого?»

На душе у него стало пусто, как в выгоревшем дупле. Посидев еще немного возле костра, он взвалил на плечи потяжелевшую ношу и встал на свой собственный след.

Над тайгой занималась заря. Надо было все начинать сначала.

Из-за стенки доносились веселые выкрики и громкие удары.

— А ну-ка, садись на двойку!

Бах! — следовал удар.

— Теперь вот так развернем!

Бах! — гремело с новой силой.

— Братцы, дуплюсь!

Бах! бах! бах!

От этих ударов на столе у Быкова тонко позвякивали расставленные для зарядки латунные гильзы, в углу прихожей встряхивал хвостом вислоухий крапчатый сеттер Нептун и вздрагивала, сидя в кресле с вязанием в руках, жена Быкова Пелагея.

— Господи! — шептала она. — Когда же наступит покой? У людей в воскресенье тишина, отдых, а у нас целый день, как в кузнице, только и слышно: бух! бух!

Быков, маленький, плотный, очень подвижный человек, виновато улыбнулся и обнадеживающе проговорил:

— Потерпи, Палашенька, еще немного. Скоро не только шуму какого, шороху не услышишь. Я против этого домино такое средство сообразил, что он и думать о нем забудет. Помяни мое слово.

Пелагея Ниловна набожно перекрестилась:

— Помоги, владычица!

Быков засыпал в патроны дробь, забил пыжи и, снарядив патронташ, с любовью осмотрел дело рук своих. Гильзы, радуя глаз, выглядывали из сотов ровными блестящими закраинами.

— Ну, кажется, все, — облегченно вздохнул Быков. — Давай, Палашенька, собирай на стол. Начинаю действовать. Ты нам на закуску вчерашних чирков принеси. Да не забудь, когда начнем расходиться, парочку жареных бекасов этому идолу в карман сунуть. Пусть дичь попробует дома! — и Быков кивнул на стенку, из-за которой доносился веселый шум играющих.

Пока Пелагея Ниловна накрывала на стол, расставляя на нем тарелки и графинчики, Быков сходил за гостем и скоро привел под руку высокого, тощего, чем-то очень напоминающего колодезный журавль, мужчину. Это был сосед Быковых — Журиков — завзятый любитель домино, человек компанейский и покладистый. Иван Семенович заботливо усадил гостя за стол, придвигая к нему большое блюдо с жареной дичью.

— Вот так-то, сосед, и поживаем, — сладко приговаривал он, разливая вино по рюмкам. — Работаем, можно сказать, рука об руку, а навещаем друг друга раз в год. Анекдот!

Журиков покорно кивнул головой:

— Времени нет, Иван Семенович. Текучка заедает. Живем скучно.

— Куда уж скучней! Да ты закусывай плотнее! Жареный чирок первейшее, братец, блюдо. Специально вчера настрелял для тебя. Делов, действительно, у каждого полный рот, свободного времени кот наплакал. А разве мы умеем это время проводить с пользой? Умеем?

Гость смущенно улыбнулся.

— Да как сказать: газетку почитаешь, разок-другой забьешь в домино и на бок!

— Вот-вот! В домино! — оживился Быков. — На заводе день-деньской дым нюхаешь и домой придешь — отдыха нет. Компания соберется. Загалдят! Накурят! В комнате хоть топор вешай.

— Что же поделать-то, Иван Семенович, — взмолился гость, — известно! Не в столицах живем. Глухомань кругом, лес. Единственное развлечение — с приятелями посидеть.

— А ты сиди, да с пользой! Здоровьишко береги! — наседал Быков. — Развлекайся и отдыхай. Я тебе вот что скажу: пойдем-ка со мной на охоту! По чистому воздуху погуляешь, надышишься! Красивостей насмотришься, подстрелишь какую-нибудь дичину. Идем?

Журиков от удивления широко раскрыл глаза. Было видно, что самому ему такая мысль едва ли пришла бы в голову.

— На охоту? — нерешительно переспросил он. — Да что ты, Иван Семенович! Бог с тобой! Отродясь я этим делом не занимался. Я и стрелять-то не умею…

— Научишься! Экий ты, право, чудак! Дело нехитрое: раз-другой промажешь. А потом пойдет! И всего! Да что тут толковать? Беру над тобою шефство! — решительно объявил вдруг Быков. — И не отказывайся. И не отговаривайся. Я для тебя и ружье приготовил! И патроны снарядил, и амуницию, какую надо, подобрал, — и Быков, не давая Журикову опомниться, снял со стены ружье. — Вот полюбуйся! Разок постреляешь — по гроб жизни благодарить будешь. Не ружье, а мечта! Получай!

Темно-синие стволы, поблескивая неярким матовым светом, описав в воздухе дугу, мягко легли Журикову в руки. Журиков растерянно заморгал и крепко обхватил ружье руками. Ладони ощутили приятный холод металла, в глазах проснулось живое любопытство. Он наклонился, внимательно разглядывая резные замки, до блеска отполированное ложе, насечку на прицельной планке с крохотной золотистой мушкой на конце, и невольно протянул:

— Интересная штука!

Быков, ожидая восторгов и похвал, скривил гримасу:

— Ну ты уж тоже скажешь! Какая же это штука! Это, брат, ружье самого высокого разбора! А ты «штука»! Прикинь-ка на руке, вес-то какой! Чувствуешь? Что твоя царь-пушка. А чеки? Ты чеки посмотри!

— Очень красивые, — послушно согласился Журиков, пристально разглядывая узор орехового приклада.

Быков охнул и чуть было не схватился за голову. «Каналья! Ну ничегошеньки не соображает! Куда смотришь?» — вертелось у него на языке, но он взял себя в руки и продолжал:

— А вот и патроны! И ягдташ! И сапоги! Ну так как, идем завтра?

Вопрос, поставленный с прямотой штыкового удара, обезоружил Журикова окончательно.

— Выходит, надо идти! — вздохнул он и осторожно вернул ружье в руки хозяина.

Быков торжествующе посмотрел на соседа.

— Молодец! Я так и знал, что ты не дашь отступного! Что ни говори, а в каждом из нас теплится эдакая охотничья искорка. До поры до времени ее и сам в себе не замечаешь! А как до серьезной проверки дело дойдет, она в два счета даст себя знать. Ну-ка! Давай еще по рюмочке за завтрашнюю удачу.

Они выпили и расстались, твердо условившись на том, что Быков еще до рассвета разбудит Журикова и вместе с ним отправится на озеро.

В успехе затеи Быков не сомневался. И теперь, проводив гостя, довольно потирая руки, приговаривал:

— Ну, погоди, анафема! Я из тебя охотника сделаю! Убей хоть кулика — потянет тебя в болото, как нечистого, и будешь торчать там дни и ночи. Не только про домино, и про дом свой забудешь. Помяни мое слово!

Он не уснул ни на минуту всю эту ночь, раздумывая над тем, как лучше провести охоту, и поутру чуть свет постучался к соседу. Журиков встал. Они собрались и вышли на улицу. Над поселком бродил туман. Земля дышала прохладой и сыростью. Узкая полоска зари лиловым подтеком расплылась по небу от края и до края. День обещал быть погожим. С недосыпа Журиков ежился, кутаясь в воротник плаща. Его познабливало. Быков держался непринужденно, чувствовалось, что для него ранний подъем и утренняя свежесть — дела привычные. К озеру шли лесом, сгибая кусты и стараясь не задевать за ветки деревьев, чтобы не попасть под град увесистых капель росы. Быков вполголоса объяснял правила охоты. Журиков молча зевал и кивал головой в знак согласия.

Еле заметной тропинкой пробрались в камыш и, прыгая с кочки на кочку, допрыгали до лодки. Быков уселся на корме. Журиков занял нос лодки. Ивану Семеновичу почему-то казалось, что Журиков непременно забоится плыть на вертлявой и маленькой плоскодонке, но Журиков, не выказывая ни малейших признаков беспокойства, глядел вокруг с безразличным и сонным видом.

Над озером сумерки казались еще гуще. Алое пятно зари с воды виднелось чуть заметным просветом. Лодка медленно продиралась сквозь камыши. Шурша лезла по зарослям проса, лизала днищем широкие листья лилий. В воздухе плыл утиный разговор. То томно, вполголоса, то громко, навскрик, словно в испуге, утки будили друг друга десятками далеких и близких голосов.

Ухнула выпь, точно бухнул кто-то по дну пустой бочки, резко вскрикнула цапля, улетая к месту охоты. Из осоки с шумом сорвался бекас и, невидимый для глаз, устремив косой полет в синюю пелену тумана, огласил воздух тревожным стоном: «Пришли! Пришли! Пришли!»

Иван Семенович с жадностью ловил каждый рождающийся над водой звук. Сердце его то и дело охватывала волна приятного волнения. Временами охотник побеждал в нем искусителя. В эти минуты, забывая о Журикове, он сам готов был начать охоту. Но всякий раз вовремя брал себя в руки. Они подплыли к шалашу. Быков высадил соседа и, разбросав вокруг него на воде десятка полтора чучел, чтобы не мешать ему, направил лодку в дальний конец озера.

Он сделал несколько сильных загребов и вдруг почувствовал, как все в нем вздрогнуло, сердце словно оборвалось и замерло. Слух и нервы в одно мгновенье напряглись до предела: над головой, справа, раздался знакомый свист крыльев.

Не помня себя, Иван Семенович схватил ружье. Широко раскрытые глаза впились в небо. «Где? Где?» — забилась мысль.

— А! Вон!

Перерезая румяную полосу рассвета, над плесом медленно летели два чирка. Иван Семенович вскинул ружье, прицелился и… вздохнул. Чирки летели прямо к шалашу. «Пусть он стреляет», — подумал Иван Семенович и, опустив ружье, проводил птицу долгим тоскующим взглядом.

Чирки, вытянув шеи, шли на снижение. Сделав над шалашом круг, они проворно нырнули вниз и подсели к чучелам.

Журиков почему-то не стрелял.

«Что он там, спит?» — чуть не вырвалось у Ивана Семеновича от злости. Но он и рта не раскрыл! Новый свист, и на этот раз уже целой стайки крякв, заставил его плотнее вдавиться в лодку.

Кряква вслед за чирками летела туда же, в направлении шалаша.

«Неужто опять пропустит?» — с тревогой подумал Иван Семенович и что было сил закричал:

— Стреляй, каналья! Утки летят!

Над шалашом показалась сухая фигура Журикова. На фоне неба было видно, как Журиков не торопясь поднял ружье и выстрелил по табунку сразу из обоих стволов. Две утки, перевернувшись, тяжело плюхнулись в воду.

Увидев такое, Иван Семенович от волнения чуть не вывалился из лодки. Даже ему самому не часто удавалось сделать столь удачный и красивый дуплет.

«Везет же дуракам! — с завистью подумал он. — Нескладный, нескладный, а изловчился. Теперь, наверно, от радости еле дышит!»

В этот момент он ощутил вдруг какую-то особую неприязнь к Журикову. А тот, ничего не подозревая, проворно продолжал опустошать патронташ, отвешивая заряды налево и направо.

Утиный лёт начался активно. Над водой со свистом пролетали стайки чирков. С тяжелым шумом проносились матерые. Кулики, снявшись с песчаной косы, протянули над плесом длинной вереницей.

Журиков чаще мазал. Но иногда, Ивану Семеновичу это отлично было видно, встреченные его выстрелами утки со свистом шлепались на плес залива.

— Стреляй, стреляй, знаю, чем это кончится! — успокаивая себя, заговорщически приговаривал Иван Семенович. — Теперь от охоты тебя и за уши не оттянешь. Забудешь и думать о своем домино!

Взошло солнце. Осветило землю и пригрело сверху нежарким ласковым осенним теплом. Туман пополз в низины. Лёт потихоньку стал ослабевать. А скоро и совсем прекратился. В прозрачной синеве утреннего воздуха наступили покой и тишина. Откуда-то послышалось мычанье коров. Свистнул мальчик-пастух и щелкнул кнутом. Иван Семенович причалил к камышу. Охота закончилась. Он понимал это. Но ему хотелось еще сильнее разжечь Журикова, и он решил: «Буду вытаптывать. Надо ему часика два еще пострелять»… Он поднял голенища сапог и решительно полез в заросли. В нос ему ударил знакомый запах болота. Вода замочила его до пояса. Он сделал несколько шагов, пробираясь через густую осоку, и неожиданно провалился в трясину. Хватаясь за камыши, Иван Семенович еле вылез на сухую кочку. От натуги заныло под ложечкой, застучало в висках.

— Тьфу, пропасть! — выругался он и подумал, тяжело переводя дух: — Надо, однако, поосторожнее. Эдак пузыри пустить можно!

Но делать было нечего, утка в траве сидела крепко, и, чтобы поднять ее на крыло, ему пришлось лезть в камыши снова.

Часам к двенадцати, облазив все болото, он убил чирка и крупного крякового селезня. Журиков, по его предположению, должен был к этому времени настрелять раза в три больше. Теперь он, правда, стрелял все реже и реже, но Ивана Семеновича это только радовало. «Патроны жалеет, — щуря глаза, с улыбкой думал он. — Захватил азарт, небось ждет, когда матерая повалит. А того не знает, пугало огородное, что теперь до сумерек всякой охоте шабаш! Ну жди, жди!»

Он залез на высокую кочку и пристально стал вглядываться в сторону шалаша. Журиков, во весь рост поднявшись над своим укрытием, махал кому-то носовым платком.

— Давай сюда!.. — долетел до Быкова его голос.

— Эге…го! — весело откликнулся Быков. — Ты чего?

— Давай сюда! — повторил Журиков.

— Боится, что утки утонут! Чудак рыбак! — усмехнулся Быков и не спеша стал пробираться к шалашу.

У шалаша, в небольшой, невесть откуда взявшейся лодчонке с шестом в руке сидел парнишка. Рядом с лодкой на островке разоружался Журиков. Увидев Быкова, он чуть не плача запричитал:

— Ну где же ты, Иван Семенович? Голубчик! Я обкричался весь. И стрелял раз десять. Зову-зову, а тебя ни слуху ни духу! Разве так можно?!

— Ничего не слыхал, — честно признался Быков. — А что случилось? Подранка, что ли, упустил?

— При чем тут подранок? — махнул рукой Журиков. — Мне лодка вот так, позарез нужна. Насилу мальца дозвался!

— Зачем же спешка такая? — не понял его Иван Семенович. — Уток собрать всегда успеем, им ничего не сделается…

Журиков аккуратненько приставил к шалашу ружье, повесил на сучок патронташ и виновато улыбнулся:

— Утки мне тоже не нужны. Их у меня все равно жарить некому. Тут, видишь, дело какое. Сейчас времени-то сколько? Час? А мы с приятелями уговаривались еще в двенадцать собраться, козла морского забить. Получается — я тут, а они там! Чепуха получается! Ты уж извини, Иван Семенович, но мне отсутствовать никак не годится. Вот твое ружьишко, вот патрончики! И давай, давай, поехали, — заторопил он мальчишку, хватаясь за шест. — Эх, черт, опоздал я с этой охотой! Вечером увидимся. Обязательно заходи! — крикнул он Быкову и помахал рукой.

Иван Семенович от неожиданности растерялся, хотел что-то сказать, но, посмотрев на тощую, сутулую спину Журикова, изогнувшуюся под тяжестью шеста, понял безнадежность любых слов.

— Душа твоя доминошная! С такой охоты сбежал! Сам-то ты козел настоящий, — только и проговорил он и полез в камыши подбирать убитых Журиковым уток.

Охота началась прямо за деревенскими огородами. Мелкий ивняк, осинник и молодые березы подступали непосредственно к плетням и, скатываясь по увалу вниз, где-то там вдали переходили в большой темный лес. С вечера погода обещала быть мягкой. Но за ночь землю выстудило, лужи затянуло ледком, кусты, валежник, траву, опавшие листья посеребрило инеем.

— Опоздали на денек, — сокрушенно сказал Баклашкин и ковырнул сапогом прихваченную морозцем кочку.

Герка с любопытством взглянул на него. Баклашкин был грузен, высок, медлителен и степенен. Говорил он немного и только по делу. Герка не понял, что огорчило его и куда или на что они опоздали. Но спросить об этом Баклашкина не успел. Потому что Баклашкин сам объяснил причину своего неудовольствия:

— Собачкам жестко будет: быстро ноги собьют. Придется по лесу крутиться.

С этими словами он снял с собак ошейники, и они, обе рыжие, вислоухие, по кличке Рыдай и Плакса, быстро скрылись в кустах.

— А где же еще охотиться? — не удержался на сей раз от вопроса Герка.

Баклашкин ответил не сразу. Зато Михаил незамедлительно смерил друга уничтожающим взглядом. Ему никак не хотелось показывать перед Баклашкиным свою неопытность, не хотелось признаваться в том, что оба они на заячьей охоте с собаками впервые. Но Баклашкин давно уже оценил охотничье умение своих квартирантов и потому ответил Герке спокойно и рассудительно:

— А еще можно в поле за русаками. Беляк-то, он килограмма два, больше не тянет. А русаки и по пяти, бывает, попадаются.

— Ясно, — сказал Герка и посмотрел на Михаила.

— Не задавай дурацких вопросов, — прошипел сквозь зубы Михаил и закурил. А Баклашкин так же спокойно продолжал:

— Собачки у меня паратые, резвые. Поднимут зверя, на хвост ему сядут. Так что при стрельбе повнимательней будьте.

— Это уж не беспокойтесь, — поспешил заверить его Михаил.

Но Баклашкин продолжал свое:

— На охоте всякое бывает!

В лесу стояла задумчивая тишина, свойственная природе только в пору самого позднего чернотропа. Деревья еще не уснули. Они были еще гибкими. Но их уже прихватило морозцем, припудрило инеем, и они, насторожившись, притихли. Смерзшаяся за ночь сплошным покровом листва с глухим шумом продавливалась под сапогами. Хрустел лед, и особенно на лужицах, где вода вымерзла совсем.

Компания миновала осиновые мелочи и очутилась на краю широкой, густо заросшей травой и кустами вырубки.

— Трудно будет поднять сегодня косого, — оглядев вырубку, заметил Баклашкин. — Заяц, почитай, весь уже белый. Лишнего шагу ступить боится. Пока сапогом не ткнешь — не встанет.

— Ну и бог с ним, пусть лежит! Мы и так побродим! — поспешил успокоить его Герка. Ему вдруг показалось, что Баклашкин еще чего доброго предложит повернуть домой. А Герке так не хотелось уходить из этого молчаливого, полусонного леса. Но Баклашкин и не думал никуда поворачивать.

— Зачем так? Не за таком приехали! — даже обиделся он. — Надо помогать собачкам. Вставайте цепью. И с голосом вперед.

С этими словами он набрал полную грудь воздуха, словно собирался нырять, озорно улыбнулся и вдруг закричал на весь лес громко и пронзительно:

— Ай-я-я-я-яй!

— Ай-яй!! — весело подхватил этот крик Герка.

— Ох-хо-хо! — на свой лад продолжил Михаил. Больше они ни о чем не разговаривали. Зато над кустами то и дело неслось:

— Ай-яй!

— О-хо!

— Ай-яй!

Вдруг Баклашкин поднял вверх голову и застыл с полуоткрытым ртом. Он к чему-то настороженно прислушивался. Михаил и Герка, заметив это, тоже замерли, как по команде.

— Чу? — хриплым от волнения шепотом спросил Баклашкин и указал рукой в сторону черного леса. — Гонят!

Михаил и Герка прислушались. Где-то в стороне, далеко-далеко слышался не то звон, не то повизгивание, не то подвывание. Неясный звук этот то нарастал, и тогда казалось, что он вроде бы начинает приближаться к вырубке. То пропадал совсем.

— Ей-ей гонят! — теперь уже не сомневаясь, сказал Баклашкин и махнул рукой в дальний конец вырубки. — Давайте туда!

Сказав это, он побежал навстречу неясным звукам. Михаил и Герка поспешили за ним. Баклашкин некоторое время бежал по прямой. Потом резко свернул в сторону и неожиданно затерялся в кустах. Друзья, оставшись одни, остановились.

— Что делать надо? — запыхавшись, спросил Герка.

Михаил толком не знал, что ему ответить. Но расписываться в своей беспомощности не привык и принял решение, сообразуясь с обстановкой.

— Будем ждать, — коротко ответил он. — Ты тут. Я сто метров левее.

Сказал и пропал, словно растаял.

«Хороши!» — подумал о своих напарниках Герка и решил передвинуться немного ближе к гону.

Впереди желтела трава и темнели маленькие, очень кудрявые елочки. Они росли так густо, что под ними ничего нельзя было разглядеть. Но Герке они понравились, и он забрался в самую их чащу. Раза два он останавливался, прислушивался и, убедившись, что гон сваливается правее, тоже принимал правее.

В конце концов он замер. Сердце колотилось тревожно и радостно. Герка верил в свою удачу. А гон все приближался. Теперь уже совершенно отчетливо слышался тонкий, заливистый голос Плаксы и низкий, трубный — Рыдая. Гон Герка слышал впервые. И сейчас пытался хорошенько разобраться в надрывных голосах собак. Было что-то чарующее и вместе с тем очень волнительное в их напористом, страстном лае. Впрочем, чем больше Герка слушал их голоса, тем больше понимал, что это вовсе не лай разливается сейчас над лесом. Ничего подобного и никогда ему раньше не приходилось слышать. В голосах собак слышалась сама страсть, исступленная, вырывавшаяся откуда-то из глубины нутра, сама страсть двух зверей, гнавшихся за третьим. И в то же время это была песня, ни с чем не сравнимая, ни на что не похожая песня. Она в мгновение преобразила сонный лес, взбудоражила его, наполнила жизнью. Слушая ее, нужно было лишь на минуту закрыть глаза, чтобы не видеть холодное, серое небо, безлистые, повисшие, как плети, ветки деревьев, и воображение без труда начинало улавливать в этой дикой песне и говор талой воды, и птичий перезвон, и буйный стон качающейся под ветром дубравы. А как она волновала, эта песня! Чем ближе слышались голоса собак, тем напряженней билось у Герки сердце. Его удары, четкие и частые, он отчетливо ощущал уже не только в груди, но и в висках, и в ладонях, цепко сжимавших ружье. Он уже принимал их на слух. Ему даже казалось, что его собственная кровь, еще минуту тому назад спокойно бежавшая по жилам, теперь обжигает все его тело. Но самым странным Герке представлялось даже не это. Он пытался подавить в себе этот огонь и не мог. Старался успокоиться и не умел. Наоборот. Чем отчетливее слышались голоса гончих, тем сильнее росло в нем ощущение приближения чего-то неожиданного. И хотя он отлично понимал, что ничего сверхъестественного не произойдет, да и не может произойти, потому что собаки выгонят на него из чащи всего-навсего лишь зайца, или в лучшем случае лису, или в конце концов лося, он все-таки ожидал чего-то совершенно необычного и уже никак не мог взять себя в руки и заставить хладнокровно выжидать добычу. Это волнение усиливалось еще больше оттого, что только теперь он понял, что выбрал для себя совершенно неудачное место. Заливистые, нарастающие с каждой секундой голоса собак были уже где-то вот-вот, а он по-прежнему ничего перед собой не видел, кроме голых, переплетенных, как сеть, кустов.

Бах! — рвануло вдруг впереди слева.

Герка вздрогнул, будто его стегнули плетью, и мгновенно повернулся в сторону выстрела.

«Неужто опередили?» — с отчаянием подумал он и судорожно глотнул воздух.

Бах! — прозвучало снова.

«Да что же там делается?!» — чуть не выкрикнул он и, не выдержав, сорвался с места.

Он прыгал через кусты. Ломился напролом через чащу, пока не очутился на краю длинного, словно ров, оврага. Дно оврага было залито водой и подернуто льдом. Герка попытался было сгоряча перескочить через овраг. Но лед оказался слишком тонок. Он продавился, едва Герка ступил на него сапогом. Герка отпрянул назад и остался на своем берегу. Он только привстал на цыпочки и вытянул шею. И вдруг!.. Герка не поверил своим глазам: между елками шмыгнуло что-то светлое. От неожиданности Герка окаменел. А светлое мелькнуло уже ближе. И в следующее мгновенье на самом краю оврага, прямо напротив себя, Герка отчетливо увидел большого, как ему показалось, просто огромного зайца.

Заяц выскочил из травы и, не останавливаясь, прыгнул через овраг. На какой-то момент он повис в воздухе. Но не долетел до противоположной стороны и, вытянув в разные стороны лапы, плашмя шлепнулся на лед. Лед был гладкий, как стекло. Заяц заскользил, завертелся, ударился о кочку, мгновенно оттолкнулся от нее и бросился наутек вдоль оврага.

Все это произошло так быстро, что Герка ничего даже не успел толком разобрать. Перед глазами его что-то мелькало, мелькало… Сам вихрь сидел в длинноухом, четвероногом зверьке.

Герка вскинул ружье к плечу, накрыл, как учил его Мишка, зайца стволами и нажал курок. Выстрела не последовало. Герка нажал второй курок. Ружье молчало. Будто это и вовсе была не двустволка, а одна из тех валежин, которых так много валялось вокруг под ногами. «Да ведь предохранитель же забыл перевести. Дубина!» — обожгла Герку догадка, и он мгновенно послал предохранитель вперед. После этого он снова попытался прицелиться, но белый ком уже скрылся в траве.

«Упустил! Разиня!!» — застонал Герка и невольно подумал, что длинноухий зверек не так уж беззащитен. Что его быстрота и увертливость вполне могут соперничать с хваткой и опытностью даже таких бывалых охотников, как Баклашкин, не говоря уже о Мишке.

Охота, как считал Герка, на этом закончилась. Но она так захватила Герку, что он захотел повторить ее хотя бы в воображении. Он снова вскинул ружье к плечу и прицелился в тот жухлый куст осоки, из которого минуту тому назад выскочил заяц.

«Вот теперь бы! Второй бы раз! Теперь бы не упустил!» — подумал Герка. И точно по заказу, из травы выскочил второй зверь. Только уже не светлый, а рыжий. Он так же стремительно подбежал к краю оврага и так же смело прыгнул вниз. Но Герка был весь наготове. Он ловко поймал зверя на мушку и нажал курок. И в то же мгновение ослепительная и жгучая, как молния, мысль пронзила его с головы до ног: «Да ведь это же собака Баклашкина!»

Герка вздрогнул. Ружье глухо ухнуло. Рыжий зверь тяжело плюхнулся на лед.

«Баклашкин же предупреждал! — с ужасом вспомнил Герка. — Какой кошмар!!»

Он с остервенением отшвырнул в сторону ружье и в два прыжка очутился на краю оврага. Рыжий зверь, ломая лед, бился в воде. Герка видел все это уже как в тумане. От предчувствия непоправимой беды Герку затрясло. Он спрыгнул на дно оврага и, кроша сапогами ледяную корку, бросился в воду. Бочажина оказалась глубокой. Герка спиной и животом почувствовал ее обжигающее прикосновение.

Собака билась совсем рядом, то появляясь на поверхности, то снова исчезая подо льдом. Герка грудью раздавил разделявшую их ледяную перемычку и схватил собаку за шиворот. В следующий момент он уже вытолкнул ее на сухое. И тут случилось самое непредвиденное. Обдав Герку липкой грязью, собака отряхнулась, громко чихнула и, как ни в чем не бывало, с визгом метнулась вслед за зайцем.

— Чтоб тебя разорвало! — протирая от грязи глаза, еще не веря в происшедшее чудо, прошептал Герка и подумал: «Значит, успел все же отвести заряд вверх!»

После этого, тяжело отдуваясь от волнения больше, чем от спешки, Герка повернул к берегу бочажины.

— Ты что, карасей там ловил? — раздался вдруг у него над головой знакомый голос.

Герка посмотрел вверх. На краю оврага стоял Михаил и с любопытством разглядывал, как он вылезал из воды.

— Какие тут к черту караси! — сконфуженно буркнул Герка.

— Вот и я думаю: спятил он или поскользнулся! — сказал Михаил и, свесившись вниз, протянул Герке руку.

Герка вылез из оврага. Вода бежала с него ручьями.

— А в кого ты, между прочим, стрелял? — спросил Михаил.

— В белку, — спокойно ответил Герка. — На елке сидела…

— Похоже, — согласился Михаил. — Шарахнул так, что только сучки полетели. Ну, что же, давай разводить костер. Надо сушиться, да пойдем поднимать следующего…

— Нет уж, дудки! — наотрез отказался Герка, мгновенно вспомнив все, только что пережитое. — С меня и этого довольно, — добавил он для убедительности и принялся, пританцовывая, стаскивать с ноги сапог. Горячка прошла. Его уже начинало познабливать.

За ночь погода резко переменилась. Небо заволокли низкие косматые тучи. Мороз обмяк, и снег из хрустящего сделался мягким и липким. Егерь Данила, чернявый, разбитной парень с карими цыганскими глазами, сваляв из снега небольшой ком, предостерегающе заметил:

— Кабы оттепель не началась. Ишь как мягчает…

— А что тогда? — поинтересовался кто-то из нас.

— Известно что, — усмехнулся Данила. — Гонять плохо будут.

— Слушай, — не выдержал я, — скажи по правде, бывает ли вообще когда-нибудь такая погода, чтобы ты был доволен? Как ни приеду, все неладно: то сухо, то сыро, то ветер, то мороз. Скажи лучше, что собаки твои чутье потеряли…

Данила засмеялся беззлобным раскатистым смехом:

— Вот отохотимся, вы уедете, и погода станет как надо. А насчет чутья — это как знать. Вы с Писклей ходили?

— Нет. Я же у тебя два года не был.

— Ну, тогда увидите. Репей, а не собака. По двое суток гоняет. Еще ни одного зайца не бросала. Я за нее двухгодовалую телку отдал, да деньгами, да так по мелочи всего.

— И давно она у тебя? — заинтересовался я.

— Другой год. Всем удалась. Голос только подводит: не лает, а будто ревет…

— А порода хорошая?

— Кто ее знает! Родословной нет. Зато уж работает…

Мы подошли к сараю. Данила на минуту скрылся за воротами и вскоре появился перед нами снова, но уже вместе с тонкомордой изящной сукой светло-рыжей масти. Сука была невелика, но статна, с умными карими глазами.

— Хороша! — в один голос оценила собаку вся наша компания.

А сын нашего товарища, доктора Бориса Ивановича, Юрка, посмотрел на собаку и сказал:

— Пап, давай и мы заведем такую.

— Ее еще прежде найти надо, — лукаво проговорил Данила. — Я-то свою, знаешь, сколько искал? Без мала всю жизнь. Зато и берегу пуще глаза.

— А щенка можно приобрести? — не отставал Юрка.

— От Пискли тоже мудрено, — ответил Данила. — За год вперед все щенки распроданы. Да и на очереди десяток человек… Так что, как говорится, есть спрос, да не в нем вопрос.

— В городе, сынок, гончую собаку держать нельзя. Чутье потеряет, да и вообще хлопот не оберешься… — объяснил Юрке отец.

Юрка понимающе кивнул головой:

— Жаль.

Данила взял собаку за поводок, и вся компания отправилась в лес. Охотиться решили в кустах, неподалеку от болота, и потихоньку двигаться к дому через делянки и старое косовище. За сараями Данила отошел в сторону и спустил собаку. Пискля ткнулась мордой в снег и полезла в кусты. Мы тем временем не торопясь подошли к опушке. Вдруг за спиной у нас раздался громкий крик Данилы:

— Вот-вот-вот-вот!

Последовала короткая пауза, и к голосу егеря прибавился голосящий лай собаки.

— Пап, что это? — спросил Юрка.

— Егерь нашел след, показал его собаке, и она погнала зайца, — объяснил Юрке отец.

— А нам что делать? — допытывался Юрка.

— Давайте на просеку! На просеку! — долетел до нас голос Данилы. — Все переходы там!

— Какие переходы? — не унимался Юрка.

— Места, по которым звери из одного места в другое идут, — снова объяснил Борис Иванович.

— А зачем они туда идут? — последовал новый вопрос.

— Отстань! — буркнул Борис Иванович и побежал к просеке.

Мы поспешили за ним и стали шагах в пятидесяти друг от друга. Юрка пристроился возле меня. Ему не терпелось увидеть зайца, и он то и дело выглядывал из-за куста. Голос собаки доносился очень отчетливо, хотя не так, как это бывает при морозе, когда каждый звук, раскатываясь по воздуху, способен звенеть, отдаваться эхом сразу в нескольких местах и лететь, лететь без конца за синюю черту горизонта.

— А где же заяц? — услышал я неожиданно за своей спиной голос Юрки.

— Поднялся с лежки и, запутывая следы, уходит от собаки, — объяснил я.

— Почему же мы тут стоим?

— А где, по-твоему, надо?

— Там, где собака, — совершенно точно определил Юрка.

— Там зайца давно уже нет.

— А где же он? — настойчиво выспрашивал Юрка.

— Где же он?.. — машинально вслед за Юркой произнес я.

И тут меня подбросило, словно на пружинах. Заяц пушистым белым комом, как пуля, промелькнул между кустами, перемахнул через просеку и был таков. Я вскинул ружье, но никого уже перед собой не увидел, кроме Юрки.

— Ложись! — не своим голосом крикнул я.

Юрка, как подкошенный, рухнул в снег. Я бросился вслед за беляком, но было уже поздно. Услышав наши голоса, заяц, точно настеганный, улепетывал во все лопатки. Момент был упущен такой, что у меня вся спина покрылась испариной.

— Ну что ты тут вертишься? — закричал я на Юрку. — И что это вообще за дурацкая манера разговаривать на охоте?

— Я же ничего не видел! — поднимаясь на ноги, залепетал Юрка. — Я вас спросил… А он пробежал!

— Чего тут спрашивать? — не унимался я. — На охоте слушать надо и смотреть, а не спрашивать! Прозевали косого!

— Вы смотрели, вы и прозевали. А при чем тут я? — оправдывался Юрка.

— А ты для чего сюда приехал? Ты почему не смотришь? И потом, как ты держишь ружье? — все больше распалялся я.

— Как и вы, за спиной! — бойко ответил Юрка, но тут же снял с плеча свою одностволку и направил ее вслед убежавшему зайцу.

Меня это рассмешило, и я перестал сердиться.

— Ладно, Юрка, — сказал я. — Будем считать, что эта длинноухая бестия сумела нас обмануть. Только давай больше не разговаривать.

— Давайте, — согласился Юрка. Но, очевидно, это было не так просто, и он снова раскрыл рот: — А что мы дальше будем делать? Вот же Пискля прибежала.

Пискля действительно выскочила на просеку и, бросив на нас быстрый, как мне показалось, полный презрения взгляд, побежала по следу дальше. Голос ее постепенно стал удаляться от нас.

— Мы опять будем ждать здесь? — продолжал расспрашивать Юрка.

— Можно, конечно, и здесь, — ответил я, — только здесь мы ничего не дождемся. Перехватят косого наши друзья. Где сейчас Пискля?

— Там, — указал Юрка в сторону гона.

— А заяц примерно на километр впереди. Вот там, — показал я. — Вся наша братия побежала ему наперерез. Но мне кажется, что они слишком взяли вправо.

И тут я решил немного схитрить. Уж очень невероятным казалось мне, чтобы Юрка мог бегать по лесу бесшумно. Какой толк было посылать его на лучшее место? Все равно он не сумел бы выйти на зверя, не спугнув его. Я прикинул направление и направил Юрку с таким расчетом, чтобы он не дал зайцу забежать влево.

— Вы думаете, что я его увижу? — словно разгадав мои мысли, спросил Юрка.

— Есть шанс, — уклонился я от прямого ответа. — По-моему, стоит испытать твое охотничье счастье.

— Тогда дайте мне еще один патрон, — попросил Юрка.

Я дал ему два, Юрка, проворно сунув их в карман, быстро побежал к кустам. И тут меня неожиданно охватило беспокойство. Парнишка только начинает охотиться с гончей. А что, если бухнет по собаке? Впопыхах и со старыми охотниками случается такой грех. Заволнуется, не разглядит, выстрелит на шорох, и поминай Писклю, как звали.

— Юрка! — громко остановил я его. — Будь осторожен! Собаку не застрели.

Юрка остановился и обиженно посмотрел на меня:

— Что я, сумасшедший?

— Ты слушай, что тебе говорят! Ишь тоже промысловик! — рассердился я. — Вот отберу сейчас патроны!

Юрка понимающе кивнул головой и скрылся в кустах. Больше я его не видел до самого конца охоты. Пискля, между тем, гнала все азартней, и я побежал вдоль просеки в надежде перехватить беляка в конце первого круга. Конечно, больше шансов было встретиться с ним на лежке, но там уже заняли свои позиции Борис Иванович и другие мои друзья, так что мне следовало надеяться только на свои ноги да на счастливый случай.

Просека заканчивалась открытой поляной, словно ручей, неожиданно разливающийся в широкую пойму. По краю поляны, густо заросшей молодым ельником, путь зверя был надежно скрыт от чужих глаз, и я без колебаний облюбовал для себя местечко среди заснеженных елок.

Пискля тем временем продолжала гнать по кругу. Но скоро свернула круто к центру. Вероятно, зайца отпугнули наши товарищи. Он шарахнулся в сторону и увлек за собой собаку. Я это и предвидел. Значит, Юрка был послан правильно. Мне оставалось теперь только ждать, кто из них первым заметит кого: заяц Юрку или Юрка зайца. В этот момент ко мне подошел Данила.

— Видел? — полушепотом спросил он.

Я кивнул головой и показал жестом приблизительный размер зайца.

— Чего же не стрелял?

— Юрка помешал, — признался я. — Вертится, как юла!

— А где он сейчас?

Я махнул рукой в центр круга. Данила сразу забеспокоился.

— Как же вы его одного послали? Еще собаку застрелит.

— Не застрелит, — постарался убедить я его. — Парнишка толковый. Не гляди, что озорной.

Данила не очень доверчиво посмотрел на меня.

— Лучше б все-таки так не делать, — буркнул он и отошел в сторону.

Я видел, как он стал под развесистой елью и что-то долго бормотал. Всегда приветливо улыбающееся его лицо стало озабоченным. Он насторожился и, подавшись вперед, внимательно прислушался к тому, как собака распутывала петли. Голос ее теперь то замирал, то раздавался с новой силой. Заяц должен был показаться вот-вот. Вдруг впереди раздался выстрел. Пискля злобно и вместе с тем как-то очень жалобно взвизгнула. Грохнул второй выстрел, собака взвизгнула еще раз, и все стихло.

Меня охватило предчувствие беды. И тут совершенно неожиданно уже в стороне послышался третий выстрел.

Не сговариваясь, мы с Данилой бросились к месту происшествия. Густой ельник мешал бежать. Ветки царапали лицо, снег валил с ног. Мы проскочили заросли и очутились на поляне. Сугроб на ней был взбит многочисленными следами. Повсюду виднелись капли крови.

— Так и есть, саданул! — застонал Данила. — Ведь говорил же!

Юрки на поляне не было. «Удрал, стервец! Натворил дел и удрал!» — подумал я и что было силы крикнул в чащу:

— Юрий!

— Иду! — раздался неподалеку его голос.

— Ты в кого стрелял?

— В лису! — бойко последовал ответ.

— Ну подожди, даст тебе отец «лису»! — не скрывая злости, пригрозил я. — Иди сейчас же сюда!

Данила разрядил ружье и несколько раз протрубил в ствол, как в рог. Монотонные звуки его призыва поплыли над лесом. Это был сигнал сбора.

— Как сердце чувствовало! — вздохнул он, чуть не плача.

Я не знал, что ему ответить, и на чем свет стал проклинать себя за то, что в пылу горячности оставил Юрку в лесу без присмотра.

Юрка показался из кустов довольный, почти сияющий. Данила, посмотрев на него исподлобья, сердито сплюнул. Мне хотелось хоть как-нибудь выразить ему свое сочувствие, и я, не придумав ничего лучше, набросился на Юрку:

— Я ж тебя предупреждал — надо смотреть! Ты что, не видел, в кого стрелял?

— В лису, — упрямо повторил Юрка.

— В какую лису? — не выдержав, закричал я.

— Говорят вам, что я гонялся за лисой, — в свою очередь рассердился Юрка, — и убил ее. Она вон там валяется, в кустах.

— Врешь ты! — не поверил я. — Где она валяется?

— Идемте, — коротко ответил Юрка и повернул на свой след.

Не говоря ни слова, я последовал за ним. В кустах ольшаника действительно лежал могучий лисовин необыкновенно огненной масти. Хвост его горел на снегу, как язык пламени. Голова неподвижно застыла на лапах.

От неожиданности я оторопел. Моя догадка о том, что Юрка принял Писклю за зверя, лопнула. Юрка, этот розовощекий сорванец, понял это и смотрел на меня победителем.

— Откуда же она взялась? Странно как-то все это, — смущенно проговорил я.

— Не знаю, — честно признался Юрка. — Я стоял и поджидал зайца, а выбежала вот она. Тогда я выстрелил. Потом еще два раза стрелял…

— Эй! — услыхал я голос Данилы. — Подожди парня ругать. Тут и правда следы лисы. Тоже, видно, к гонному зайцу подбиралась…

— Да, да! Он ее убил! — обрадованно подтвердил я.

— Идите сюда! — позвал Данила.

Я связал лисовина за лапы и повесил Юрке на плечо. Юрка согнулся под тяжестью зверя, но тотчас выкатил грудь вперед и попросил у меня еще два патрона.

— Зачем? — удивился я. — Охота кончилась.

— А может, еще кто-нибудь выскочит, — с надеждой проговорил он.

Когда мы вернулись на поляну, там уже собрались почти все наши товарищи.

— А теперь вы мне подарите щенка? — обращаясь к Даниле, неожиданно спросил Юрка.

— Любого, — усмехнулся Данила. — Как ощенится Пискля — дам телеграмму. Приезжай и выбирай любого.

Все наперебой стали поздравлять Юрку с добычей и так неожиданно свалившимся подарком. Юрка стоял красный от смущения и теребил лисий хвост.

Через несколько минут прибежала Пискля. Данила взглянул на часы и коротко сказал:

— День-то кончился. Домой пора.

Он взял Писклю на сворку, и вся компания двинулась в обратный путь. Чтобы легче было идти по снегу, все шли цепочкой, друг за другом, по-волчьи ступая след в след. Только Юрка шел стороной, заглядывая под каждый куст. Он твердо верил в свое охотничье счастье.

Октябрь в том году выдался холодный и ненастный. Над городом низко плыли косматые тучи. Не переставая лил дождь, а иногда, когда ветер начинал дуть с севера, вместе с дождем сыпал еще и снег, и тогда на улице становилось особенно уныло и тошно.

От этой слякоти нестерпимо хотелось удрать из города куда-нибудь подальше. Я стал подыскивать место поинтересней и неожиданно получил заманчивое предложение. Зашел ко мне мой приятель доктор Михаил Николаевич Кирсанов и пригласил:

— Давай махнем на охоту в дельту Волги! Там сейчас солнышко греет, перелет утиный в полную силу идет.

Я обрадовался.

— Давай! А управимся вдвоем? Экспедиция серьезная.

— Попутчики найдутся, — пообещал Кирсанов и в тот же вечер познакомил меня с охотниками Зимовьевым и Мещерским.

Зимовьев, помню, произвел на меня очень приятное впечатление. Был он полуседой, грузный, с круглым загорелым лицом, на котором зоркие, подвижные и хитроватые глаза очень удачно гармонировали с густым, словно у девицы, румянцем.

Мещерский при первом знакомстве понравился мне меньше и показался сухим и замкнутым. Однако при более близком знакомстве я увидел в нем заботливого и очень душевного человека.

Для полной характеристики нашей компании скажу пару слов о Кирсанове. Среди нас доктор выделялся могучим телосложением атлета, расторопностью, неунывающим озорным характером и незаурядными хозяйственными способностями окружного интенданта.

Мы тогда же при знакомстве составили план поездки и распределили между собой обязанности членов экспедиции.

На сборы мы выделили три дня, но еле уложились в пять. Пока вырезали, раскрашивали и сушили профили для гусиной охоты, пока снаряжали патроны, пока мастерили палатки, чинили надувные лодки и запасали харчи, время шло да шло. Уже неделя была на исходе, а неутомимый Кирсанов заваливал нас все новыми и новыми заданиями. Картошка, спиннинги, надувные матрацы, спальные мешки, термосы — чего только у нас не было! Но оказывалось, что для экспедиции этого еще мало, и мы неутомимо бегали по магазинам.

Наконец настал день отъезда. Собрались на Павелецком вокзале и начали грузиться. Проводник за голову схватился, когда увидел наш багаж. И было чему удивляться. Тюки, чемоданы, ружья и вещмешки лежали на перроне такой внушительной кучей, что даже видавшие виды носильщики не брались уместить все это в одном купе.

Однако скоро все это осталось позади. Кое-как втащили, втиснули и рассовали всю поклажу, усталые, уселись вокруг маленького столика и с третьим звонком поехали в просторы прикаспийских степей.

В Астрахань прибыли через два дня. Тут в порту нас поджидал катер и двое местных товарищей. С одним из них, мотористом, мы расстались, как только он доставил нас на рыбную базу. Но со вторым, Виктором Сергеевичем Борисовым, мы провели вместе целый месяц. Виктор Сергеевич был сразу же единогласно избран нашим руководителем. Он честно выполнял эти обязанности на протяжении всей охоты, очень умело ее организовывал, и, вообще, только благодаря его опыту мы спустя месяц, проведенный в плавнях, вернулись в Астрахань живыми и невредимыми. О его добрых деяниях и отеческой заботе будет сказано еще немало, а пока… пока мы плыли дальше вниз по Волге и были очень довольны тем, что так быстро приближаемся к местам, побывать в которых заветная мечта каждого охотника и рыболова.

Было пасмурно и сыро и еще очень душно.

Катерок, попыхивая сизым дымом, бодро скользил к морю. Мы сидели на палубе, подняв капюшоны, и с любопытством смотрели на глинистые берега, песчаные гривы и бесконечную бурую, выжженную солнцем степь. Кругом до самого горизонта ни одного деревца. Даже кустов не видно. Нет ни холмов, ни пригорков, сплошная равнина, такая плоская, словно ее выгладили утюгом. Навстречу нам с низовья плыли огромные баржи, тянулись буксирчики, летели чайки. На полпути от города до базы поднялся ветер.

Плыли весь день. В потемках причалили к пристани села Каралат. Отсюда путь наш поворачивал налево. Нам следовало пересечь главный фарватер и двигаться дальше по узким извилистым протокам. Протоков сотни. И все они похожи один на другой, точно струйки воды на стекле после дождя. Плыть по ним самостоятельно, без опытного лоцмана — нечего было и думать. Мы решили обратиться за помощью к местному охотнику. Сошли на пристань и пошли по селу. Все дома в Каралате построены на высоких сваях. На таких же сваях от дома к дому тянутся мостки, точно на ходулях стоят на задворках стога сена, сараи, житницы. Мы шли и слушали Виктора Сергеевича.

— В моряну и половодье вода здесь поднимается метра на три, — объяснил он. — А если ветер посильнее дунет, то и выше зальет.

— А что такое «моряна»? — спросил я.

Виктор Сергеевич улыбнулся:

— Подожди, узнаешь. В моряну отличнейшая охота начинается. Только с умом ее проводить надо. А то, чего доброго, сам на обед к ракам попадешь…

Мы отыскали дом охотника и постучались. Дверь открыла молодая женщина. На вопрос «дома ли хозяин», ответила «нет» и сама спросила:

— А он зачем вам?

Мы объяснили цель своего прихода. Женщина оживилась:

— Ну, тогда не велико горе, что вы его не застали. Проводить вас на базу и без него есть кому. Я вам дочку свою кликну, — проговорила она и пригласила: — Вы заходите пока в дом.

Мы зашли.

Хозяйка скрылась за перегородкой и скоро вывела к нам щупленькую беловолосую девочку лет десяти — двенадцати.

— Проводи, Галочка, дядей на рыбную базу, — ласково проговорила она.

Мы в изумлении переглянулись: плыть ночью по бесчисленным протокам с таким «лоцманом»?

— На веслах пойдем? — спросила девочка, протирая сонные глаза.

— На катере, — неопределенно ответил Зимовьев и вздохнул: — может, нам, братцы, тут заночевать?

Женщина посмотрела на нас и улыбнулась.

— Да вы не бойтесь. Поезжайте спокойно. У нас дети ко всему приученные. Мы им, как себе, доверяем. Они и в шторм через Волгу, если надо, ходят.

Девочка накинула на плечи ватную куртку и вышла в сени.

Мы все еще в нерешительности стояли на месте, когда за дверью послышался ее голос:

— Что же вы там, пойдете?

Кирсанов не выдержал первым. Глухо крякнув, он молча надел шапку и шагнул к двери. Мы поблагодарили хозяйку и поспешили за ним.

На катере Галя встала на самом носу палубы и громко скомандовала:

— Полный вперед!

Моторист послушно пустил машину. Катер пересек Волгу, вошел в проток, и мы сразу же очутились в царстве непроходимого камыша. Плыли как по просеке. Справа и слева сплошной стеной стоял четырехметровый камыш. Галя уверенно определяла повороты: «Право на борт! Лево на борт!» Катер послушно вертелся в петлях излучины, огибал какие-то острова и островки, но упрямо лез только вперед.

Мы спокойно дремали в каюте. Теперь уже нас ничего не пугало. Глаз у нашего «лоцмана» оказался зоркий. За четыре часа плаванья мы ни разу не сбились с курса. Уже перед рассветом я спросил у Гали:

— Как же ты дорогу находишь?

— По веточкам, — просто отвечала она, — у нас тут лозинки натыканы.

Я перегнулся за борт, долго таращил в темень предутренних сумерек глаза, но не увидел никаких лозинок. В ту ночь, мне кажется, не грех было не разглядеть и столетние дубы, не то что какие-то прутики, и как различала свои ориентиры Галя — для меня непонятно до сих пор.

К рыбной базе, огромной барже, на которую рыбаки сдавали свой улов, мы подошли уже днем. База стояла под тремя развесистыми ивами. Рядом с ней на острове высился камышовый навес, под ним лежали лодки, сети. У самой воды, словно поджидая нас, стояли рыбаки. Катер сбавил ход и потихоньку стал пришвартовываться к берегу. Мы вылезли на палубу полюбоваться окрестным пейзажем. Вдруг Кирсанов рванулся с места и в полном облачении прыгнул в воду.

— Миша?! — выкрикнул кто-то из нас.

Кирсанов по самые плечи запустил в воду руки, схватился за что-то тяжелое, нагнулся еще ниже, чуть не упал, зашатался и неожиданно вытащил на поверхность огромного, пуда на полтора осетра.

Мы обмерли.

Осетр мотнул хвостом и чуть не сбил доктора с ног. На помощь Кирсанову бросился Мещерский. Но, пораженный гомерическим хохотом рыбаков, остановился. Из пасти осетра тянулся толстый кукан[8]. Минуты две Кирсанов в недоумении смотрел то на рыбаков, то на кукан, то на нас, потом рассмеялся и опустил осетра обратно в воду.

— А я думал, его катером к острову прибило, — смущенно проговорил он и вылез на берег.

Рыбаки схватились за животы.

— Вот это охотник! — вырвалось у кого-то.

— Ну и прыгнул!

Под смех и шутки мы причалили к берегу. Рыбаки помогли нам выгрузить наше имущество и пригласили нас к костру. Познакомились, разговорились. Злополучного осетра сварили в общей ухе и, проводив катер в обратный рейс на Астрахань, всем миром стали решать, где будет лучше разбить охотничий лагерь.

Местом своей стоянки мы выбрали маленький островок, расположенный в сорока километрах от базы. Добраться до него нам помог рыбак Гаспар, мужчина лет пятидесяти пяти, худощавый и молчаливый. Он привез нас туда под парусами на своем легком куласе и принял самое деятельное участие в устройстве лагеря.

Островок наш безымянный, имел в длину не более двухсот шагов, в ширину шагов тридцать — сорок, а над водой он возвышался всего четверти на две. Наверное, в шторм и даже при большом ветре волны легко перекатывались через него. Справа и слева островок омывали протоки; к северу от него на десятки километров раскинулась дельта; с юга, насколько видел глаз, плескался сердитый Каспий. Островок густо зарос камышом, чеканом и ивовыми кустами. Среди сотен других таких же незатопленных кусочков земли он не выделялся ничем.

В северной его части мы расчистили небольшую площадку, установили на ней надувные лодки, над лодками натянули палатки, внутри лодок устроили места для ночлега и отдыха и, таким образом, обеспечили нашему лагерю относительную незатопляемость. Мысль о том, что кипучий Каспий в любую минуту может слизнуть нас в свои объятия, не оставляла нас на протяжении всего месяца. Мы постоянно помнили об этом и старались быть всегда наготове.

Длинен и труден путь от Москвы до нашего островка. Но был бы он труднее хоть вдвое, хоть втрое, его все равно и непременно стоило бы проделать ради того, что мы увидели в дельте.

Нас поразили просторы низовья Волги и то несметное множество дичи, которое обитает здесь. Нигде и никогда не видел я ничего подобного. Ни на севере, ни в Сибири, ни даже на озере Ханка в самый разгар знаменитых весенних перелетов не бывает, по-моему, такого количества гусей и уток, какое мы встретили здесь. Небо над дельтой буквально кишело пернатыми. Стая за стаей непрерывно тянулись над нами, пока мы добирались от базы до островка. И каких только пород уток не было тут: гоголи, краснобаши, шилохвостьи, чернеть, кряквы! Воздух свистел от утиных крыльев. Над водой летели чирки, вереницами проносились бакланы. Казарки стремительно пролетали большими и шумливыми стаями. Тянули гуменники, оглашая воздух разноголосицей переклички, а откуда-то сверху, из самой голубой выси лилось лебединое ячканье. В камышах, в протоках, на плесах разливов копошились и плавали сотни лысух. Жирные и неповоротливые, они почти не боялись нас и очень неохотно уступали дорогу нашим куласам. Я уж не говорю о чайках, куликах и прочей болотной мелочи. Ее в дельте набралось великое множество.

Большая часть всей дичи была пролетной. Но и местной, гнездившейся здесь, было столько, сколько иногда в хорошую погоду собирается над нашими болотами комаров и мошек. Утки то опускались, то взлетали над водой, и целый день велась нескончаемая птичья карусель. Ее хорошо было видно со всех сторон, чему, впрочем, немало способствовал пейзаж дельты — красивый, но несколько однообразный и потому даже утомительный. Чекан да вода, кое-где над островками низкорослые ивы, десяток тополей видны по горизонту, и небо, нескончаемое, бездонное, лиловое, прозрачное и холодное, как родниковая вода.

По мере сил мы старались удержать себя от соблазна и не начинать охоты до окончания устройства лагеря, но толком ничего из этого не вышло. Утки, словно нарочно, то и дело со свистом носились над островом, и мы не утерпели.

Первым пойти добыть что-нибудь на ужин вызвался Кирсанов. Не глядя на нас, он положил лопату, взял ружье, опоясался патронташем и скрылся в камышах. Больше в тот день мы его не видели. Мещерский, Зимовьев, я и дядя Витя, так между собой мы называли Виктора Сергеевича, продолжали трудиться. Но как только вдали загремели дуплеты кирсановского «зауэра», наша работа тоже приостановилась. Побросав топоры, мы быстро разбрелись по кустам. В лагере остались только дядя Витя и Гаспар.

Я перебрался на соседний островок и встал там под высоким кустом ивняка. На меня, помню, тотчас же налетела стайка белогрудых гоголей. Я вскинул ружье и выстрелил. Две птицы круто нырнули вниз. Свист крыльев, удар, знакомый всплеск воды. И вот она — первая добыча! Сердце в волнении заколотилось от удачи. Глаза неотрывно смотрят на убитых птиц, а руки сами уже перезаряжают ружье.

Над головой проносится новый табунок. Опять короткая вскидка. Воздух раскалывается от резкого грохота, и рядом в камыши тяжело падает селезень. Снова трепет охватывает душу и снова волненье приятной дрожью пробегает по телу. Великолепен охотничий азарт! В нем все: и быстрота, и ловкость, и радость меткого выстрела, и стремительный полет птиц! От прилива сил трудно устоять на месте. Хочется броситься к воде и скорее взять добычу в руки. Но с места сходить нельзя. Табунки уток проносятся над островком один за другим. Ниже, выше, но все летят и летят.

Сколько продолжалась эта охота: час, полтора? Не помню. Помню только, что патронташ мой опустел очень скоро. Я с досадой переворошил кучу стреляных гильз и осмотрел плес. На воде, в прибрежной траве и на лугу восемь[9] убитых птиц. Собрал их, связал птиц за шеи, взвалил на плечо и довольный, не чувствуя под собою ног, побежал к лагерю.

В лагере меня встретил Гаспар.

— Маладэц, — усмехнулся он, — отвел душу… ва!

Подошел дядя Витя, посмотрел на убитых уток и покачал головой.

— Куда же тебе столько? — недовольно спросил он.

Я растерялся.

— Как куда? Такой лёт был, не пропускать же их.

— Лёт тут всегда хороший, — перебил меня дядя Витя, — а вот бить всех подряд ни к чему. Мы не заготовители и торговать дичью тоже не собираемся.

Мне от этих слов сразу как-то не по себе стало.

— Зачем же тогда ехали сюда! — обиделся я. — Отмахали тысячи полторы верст, а приехали, и пострелять вволю нельзя.

— Пострелять можно, — подобрел дядя Витя, — только знать надо, по какой дичи. Бей бекасов, куликов. Их много не убьешь, а настреляешься вдоволь. Понятно?

В это время в лагерь вернулся Мещерский. На поясе у него висело не менее десятка отборных селезней.

Дядя Витя почесал затылок.

— Вот, вот. И те двое тоже принесут по столько, — проговорил он и вздохнул. — Этой дичью роту накормить можно. А нам разве съесть ее? Ну нет, отпускать вас одних, я вижу, нельзя. Да и потом, что это за удовольствие уток стрелять? В дельте есть кое-что поинтересней.

Мы молча выслушали выговор и точно провинившиеся школьники исподлобья оглядели дело рук своих. Уток и впрямь набралось многовато. И особенно после того, как под вечер на остров со своими трофеями явились Зимовьев и доктор. Но пропасть этой дичи мы, конечно, не дали. Большая часть ее была законсервирована, часть тут же пустили в котел, а часть, выпотрошив и подсолив, вывесили на вешала.

Однако алчность наша была осуждена справедливо. Мы поняли это и установили строгий лимит отстрела.

Ночью дядя Витя повел нас на места пролета гусей.

Небо вызвездило так, что казалось, будто вся дельта усыпана золотом. Мерцали тысячи светил, сверкало что-то в листве деревьев. Искрились волны, лениво перекатываясь друг за другом и чуть заметно колыхая в черноте своей голубоватые, червонные и красные огни небесной россыпи. В камышах глухо ухала выпь. Плескалась рыба. Кем-то вспугнутый, сердито вскрикивал кулик-перевозчик. Таинственностью веяло от тишины и мрака. И было жутко, не видя ничего под ногами, шагать по темному уснувшему морю. Казалось, вот-вот нырнешь в какую-нибудь яму. Но дно было ровное, как стол, и мы без всяких приключений уже более часа брели за дядей Витей на Гусиную косу.

Гусиной косой оказался большой, сплошь залитый водой илистый нанос. Хорошо, что дядя Витя заранее велел каждому из нас нарвать по большой охапке камыша и веток. А то хороши бы мы были: на косе не то что человеку — чирку спрятаться негде. Кругом ни камышинки, ни кустика. Над водой кое-где щетинкой торчит лишь осока, да и той мало.

Стали строить засидки. Вырыли на дне по яме, устроили над ними небольшие шалаши, расставили профили, и тотчас же со всех сторон послышался приглушенный шепот:

— Доктор! Дайте веточек!

— Зимовьев! У вас камыша не осталось?

— Виктор Сергеевич, а тут поблизости кустиков нет?

— Гуси тут поблизости, гуси! А кустиков нет, — полушутя, полусерьезно отвечал дядя Витя.

Пришлось подналечь на лопаты. Идеальным выходом из положения была бы охота из бочки, установленной и замаскированной на мелководье. Но бочек, к сожалению, мы с собой не захватили. В распоряжении нашей экспедиции имелось немало всяких нужных и ненужных приспособлений и для охоты, и для рыбной ловли, и для устройства жилья, а вот о бочках мы в свое время забыли. И напрасно.

Гусиный пролет начался задолго до рассвета. Кругом стояла томительная тишина. Казалось, весь мир спал крепким сном. И вдруг сразу раздались сотни пронзительных голосов. Гусиная перекличка, начавшаяся со стороны моря, перекинулась в плавни, и скоро над нами пролетела первая стая.

Мы с замиранием сердца слушали этот ночной концерт, но до рассвета, а следовательно и до стрельбы, было еще далеко. Неясной, мутной полоской высветилась заря. Подул ветер. Луна нырнула за черный небосклон, а гуси все летели, летели и летели. Сколько их пронеслось над нами за эти минуты: сотни? тысячи? Трудно сказать.

Восток заалел яснее. И как только в рассвете обозначились профили, справа от меня над морем раскатился тяжелый дуплет. Налетевшая на Мещерского стая круто взмыла вверх. Мещерский, перезарядив ружье, послал ей вдогонку второй дуплет, и вот удача! Два гуся, перевертываясь в воздухе, нырнули книзу.

Я засмотрелся на эту короткую сценку и чуть не прозевал табунок гуменников, налетевший на мои профили с моря. Птицы летели над самой водой, почти касаясь ее поверхности крыльями. В синеве рассвета их трудно было заметить. Но они сами выдали себя. У профилей, обнаружив обман, гуси сбились в кучу и подняли пронзительный крик. Я даже вздрогнул от неожиданности, когда услышал возле себя их сердитые и удивленные голоса. Секунда замешательства решила все дело. Я развернулся в своей неудобной и узкой засидке, упал на колено, зачерпнул полный сапог воды, но выстрел сделал. Отдача чуть не свалила меня с ног. Я ухватился за ветки, устоял и тут неожиданно получил такой удар в бок, от которого тотчас же плюхнулся в воду. Подбитый гусь, как снаряд, влетел в мою засидку, раскидал камыш и ветки и угодил мне в плечо.

Проклиная все на свете, весь мокрый, я поднялся на ноги, подобрал ружье и стал продувать стволы. Надо было приготовиться к встрече следующей стаи. Охота только начиналась.

Два дня шел дождь. Наш островок разбух как губка. По нему невозможно стало ходить: ноги засасывало точно в болоте. На третий день подул ветер, развеял тучи и нагнал с моря седого, волглого тумана. Камыш, кусты, вода — все утонуло в белой пелене.

Мы вылезли из палатки. Но об охоте нечего было и думать. В двух шагах ничего нельзя было разобрать. Пришлось еще день просидеть у костра. На следующее утро Зимовьев и Мещерский пошли на косу. Дядя Витя остался дежурить в лагере, а мы с Кирсановым отправились стрелять кашкалду. Другого выхода у нас не было. День выдался солнечный, жаркий. Море искрилось чуть видимой зыбью. Утиного лёта не было, а кашкалды сидело под боком видимо-невидимо. Дичь эта интересная. В море она не летит, табунится в тихих камышовых заводях. В стаи собирается штук по пятьсот. Нас такое положение устраивало вполне. Эти черные птицы, с белыми кожистыми залысинами на лбу, временами напоминают овец: такие же ленивые и малоподвижные на кормежке, они с таким же упрямым упорством всегда стремятся держаться только стаей. Разбить стаю можно лишь пополам, на две равные партии. Тогда на некоторое время птицы разлетятся в разные стороны. А вот разогнать стаю вовсе — нам не удавалось никогда. Меньшая часть, едва отлетев в сторону, сейчас же сворачивала со своего направления и напрямик, несмотря ни на какую опасность, летела к основной массе. Мы знали об этом стремлении птиц и при охоте на них всегда применяли один и тот же излюбленный прием. Завидев плавающую кашкалду, на двух-трех лодках мы отсекали от стаи небольшой табунок и, пока птица разлеталась, старались как можно быстрее разъехаться на лодках по всей заводи. Делать это приходилось очень быстро, так как отлетевший в сторону косяк, едва заметив отсутствие большинства, поворачивал в обратном направлении и напрямик, через лодки, спешил за ним вдогонку. Этим-то моментом и надо пользоваться. Два-три дуплета сделать можно, а больше уж некогда: птицы пролетят.

Вдвоем с доктором мы, конечно, таким методом охотиться не могли. Кашкалда облетала бы нас стороной, и нам волей-неволей пришлось изменить обычную тактику. Мы забрались по течению вверх и, забросав куласы для маскировки камышом и чеканом, пустили их вниз по реке, прямо на стаю. Волга, разливаясь сотнями протоков, течет медленно, плавно. Куласы чуть двигались. Светило солнце, и издали хорошо было видно, как кашкалда спокойно кормилась на мелях. Лодки птицы заметили, конечно, еще издали, но нас в них они не разглядели: мы лежали, заваленные зеленью, на самых днищах, и кашкалда спокойно подпустила нас довольно близко.

У меня перед лицом в рассохшемся борту крохотной точкой просвечивала дырка от гвоздя. Приложился к ней глазом — видно плохо. Пришлось слегка раскрутить дырку кончиком ножа. Сразу стало отчетливо видно все. До стаи оставалось метров сто. Проплыл еще немного — и вдруг замечаю: кашкалда прекратила кормежку и, вытянув шеи, подняла клювы вверх. Что за оказия? Неужели заметили? Сгоряча хотел вскинуть ружье к плечу, да вовремя удержался: уж очень странно вели себя птицы. Вместо того, чтобы, расплывшись от куласа в разные стороны, затаиться в камышах и, как это обычно бывает, пропустить мимо себя незнакомый предмет, кашкалда, словно нарочно, стала быстро собираться в тесную кучу впереди лодки, точно сама подставляясь под дуплет.

Течение тихонько продвинуло меня еще метров на пятнадцать. Кашкалда не разлетается. Смотрю в дырку: без малого уже вся стая в кучу сбилась крылом к крылу. И перед самой лодкой последние, заплывшие во время кормежки далеко в сторону птицы, с шумом торопятся прибиться туда же. А сами все вверх, прямо над собой смотрят. То поднимутся на воде, рты разинув и вытянув шеи, точно птенцы в гнезде, то опять, тесно прижавшись друг к другу, на воду опустятся. Я заинтересовался. Но неожиданно кулас мой развернуло бортом, и я потерял из виду птиц. Что было делать? Ждать, когда лодка снова повернется к ним носом, — долго. Да и повернется ли она вообще? Решил осторожненько нарушить маскировку. Раздвинул камыш над головой, выглянул через борт — и сразу все понял. Над стаей, едва не касаясь кашкалды крыльями, кружился болотный лунь. Он то взмывал почти вертикально вверх, то стремительно бросался вниз и, вытянув лапы, длинными, крючковатыми когтями старался ухватить какого-нибудь зазевавшегося кашкалдака. Но птицы зорко следили за ним, и каждый раз, как только хищник, растопырив когти, вытягивал их для захвата добычи, навстречу ему, словно по команде, поднимались сотни две острых разинутых клювов. Клюв у кашкалды крепкий, острый, и лунь шарахался в сторону. Но снова нападал с высоты на стаю и, встреченный кашкалдой, опять взмывал вверх. Так продолжалось несколько минут. В горячке боя ни та, ни другая сторона не обращала на меня ни малейшего внимания, хотя я уже совершенно открыто сидел в куласе и с любопытством смотрел на поединок хищника со стаей.

Мне стало вдруг жаль кашкалду. Я дал луню возможность снова взлететь и, когда он поднялся над стаей метра на два, выстрелил в него два раза. Ударом дроби тело его отбросило далеко в сторону. Но, прежде чем он упал в воду, стая с шумом и плеском метнулась кто куда. Перепуганные неожиданными выстрелами, птицы, мешая друг другу, быстро разлетались в разные стороны. Секунд через пять возле лодки никого уже не было. Только рябила солнечными бликами Волга да плавал пух, выбитый птицами друг у друга. За спиной у меня раздался выстрел и скорый всплеск воды. Я оглянулся. Кирсанов, подтянув сапоги, шагал по протоке за своим трофеем. Его кулас занесло течением в небольшую заводь, и он, не желая мешать мне, сидел там до тех пор, пока я не убил луня.

Я рассказал ему обо всем, что видел из лодки. Он выслушал рассказ и удивленно спросил меня:

— А ты разве не знал, как они от хищников отбиваются? Это, брат, народ дружный: один другого в обиду не дает. Я раз даже видел, как кашкалда таким образом подорлика отвадила. А тот как только уж не старался, чтобы вырвать хоть одного из них.

В скором времени после этого случая мне снова довелось наблюдать, как кашкалда отбивалась от наседавших на нее сразу двух ястребов. Но тогда ястребы победили. Несколько птиц, испугавшись хищников, изменили свою обычную тактику и, вместо того, чтобы скорее примкнуть к стае, поторопились укрыться в камышах. Ястребам же только этого и было надо. Нырнув с высоты вниз, они тотчас схватили по кашкалдаку и, зажав трепещущую добычу, улетели с ней на пустынный песчаный остров.

Дядя Витя заболел. Доктор Кирсанов внимательно осмотрел его горло и безапелляционно проговорил:

— Ангина. Лежать минимум два дня.

Виктор Сергеевич вздохнул.

— А как же вы без меня на косу пойдете?

— Найдем дорогу, — успокоил его Зимовьев.

— А назад?

— И назад придем, не заблудимся.

— Надо в море вех натыкать, — посоветовал Кирсанов, — в темноте легче будет протоку искать.

Зимовьев засмеялся.

— Ну что вы, доктор! К чему такая кустарщина? По компасу вернемся! Я, знаете, с этой штукой никогда не расстаюсь! Надежнейший помощник! — уверенно проговорил он и достал из кармана блестящую коробочку с визиром, похожим на прицел винтовки.

Мещерский тоже встал на сторону техники.

— Конечно, по компасу придем! — поддержал его Зимовьев. — Неужто с вехами возиться?!

Посрамленный Кирсанов почесал затылок.

— Ну что ж, по компасу, так по компасу, — нехотя согласился он.

Мы стали собираться на вечернюю зарю.

Солнце давно уже перевалило за полдень и сейчас висело над горизонтом тусклым и красным пятном, словно раскаленный пятак. Стоял полный штиль. Вода блестела как лед. Хотелось разбежаться и прокатиться по ее зеркальной, гладкой поверхности.

В синей дали моря неподвижно белели паруса рыбачьих баркасов. Мы пришли на косу, залезли в свои сидки и почти тотчас же начали стрельбу. Над косой не переставая попарно и небольшими табунками летали утки. Повыше кряковые, краснобаши, над самой водой с треском и свистом проносились чирки. Они налетали и справа и слева. Мы едва успевали поворачиваться, стреляли навскидку и часто мазали.

В азарте охоты не заметили, как наступили сумерки. Небо посинело, вспыхнули звезды, заря угасла, и сразу наступила ночь. Темны ночи на юге. Но над морем они кажутся особенно непроглядными и мглистыми. Небо черно, вода еще чернее, попробуй разгляди что-нибудь под ногами.

— Давай домой! — громко прокричал Мещерский.

Я перекинул через плечо убитых уток и побрел к нему навстречу.

Когда собрались все, Зимовьев достал «надежнейшего помощника» и стал определять направление. Стрелка компаса долго дрожала и вертелась, но наконец замерла. Зимовьев установил визир. Фосфорная мушка нацелилась в темноту.

— Все ясно! — пробасил Зимовьев. — Идти надо туда. — И он махнул рукой в сторону невидимого берега. Возражений не последовало. Подтянув повыше сапоги, мы тронулись в указанном направлении. Звезды колыхались на черных волнах от наших шагов. Со стороны камышей тянуло туманом. Мы шли до тех пор, пока не уткнулись в какой-то голый песчаный остров.

Таких островов возле нашей протоки не было.

— Ну что там компас показывает? — не удержался от вопроса Кирсанов.

Зимовьев взглянул на стрелку.

— Все точно! — ответил он.

— Ничего себе! — вырвалось у Кирсанова.

— А где наша протока?

— Где-нибудь тут, рядом.

Мы разбрелись вдоль острова.

— Эге-ге-ге! — полетело над морем.

— Ого-го-го! — неслось в ответ.

Перекличка была нелишней, потеряться в ночи — пара пустяков.

— До-о-ктор! Нашел протоку?

— Какая к черту протока! Тут ямы какие-то!

— Эге! Вот протока!

Мы поспешили на голос Мещерского. Узкая и заросшая камышом протока показалась нам именно той, которую мы искали. Поднялись по ней метров на сто. Вдруг я оступился и по пояс влетел в бочажину. Кирсанов подхватил меня под руку, вытащил в камыши и, присмотревшись к кустам, решительно проговорил:

— Не сюда забрели!

Подошел Зимовьев, повертел в руках компас и неохотно согласился:

— Кажется, действительно немного взяли вправо, надо назад.

Пошли назад. По пути обследовали каждый залив. Часа через полтора снова остановились на совет.

— Черт ее знает, где эта протока, — вздохнул Зимовьев, — может, нам, наоборот, влево идти следовало?

Кирсанов сложил руки рупором и что было сил закричал:

— Дя-дя Ви-тя! Ого-го-го!

Над водой покатилось раскатистое эхо. Кирсанов крикнул еще несколько раз, вскинул ружье и дал дуплет.

Минут через пять где-то далеко в стороне прозвучал ответный выстрел.

— Там! — обрадовались мы.

— Давай еще разок громыхнем, — предложил я.

Кирсанов снова выстрелил.

В темноте долго ничего не было слышно, потом ответили сразу из двух мест.

— Этого еще недоставало! — пробурчал Мещерский. — Кто там старается?

— Рыбаки, наверное…

— Что же делать будем?

— Пойдемте обратно, — посоветовал я.

Молча, один за другим, пошли к песчаному острову. Шли долго. Но когда заметили светловатое пятно песка, на душе немного стало легче. Да и как не обрадоваться? Хоть какой-нибудь ориентир отыскался в этой кромешной темноте. Хотелось вылезти на берег, развести костер, обогреться. Кирсанов посмотрел на часы.

— Четыре часа бродим, — ни к кому не обращаясь, проговорил он.

— Давайте дичь оставим здесь, — предложил Мещерский. — Утром приедем на лодке и заберем.

Ему никто не ответил. Но предложение было принято. Молча сложили гусей и уток на самом высоком месте и забросали их песком. Две утки Кирсанов, однако, прихватил с собой и подвесил их на пояс. После этого пошли вдоль правого берега. Остров был длинным и узким, как мол, и совершенно голым, словно куриное яйцо, на нем не росла даже трава.

Сразу же за островом начались камыши. Камыш — протока, камыш — протока, и так без конца.

Мы осматривали каждый проливчик, каждый рукав и залив. Поднимались по протокам вверх, кричали, стреляли. Но нам никто не отвечал. Между тем восток замерцал тусклым, белесым светом. Наступал рассвет.

На одном из островов Кирсанов нашел развесистый куст ракиты, выбрался из воды и сел под куст.

— Нечего зря воду мутить! — сердито сказал он. — Надо дождаться утра.

Зимовьев устало опустился на песок возле него. Я и Мещерский последовали его примеру.

На островке валялись сухие ветки и два сломанных весла. Развели костер. Пахнуло дымом. Стало светло и тепло. Настроение приподнялось.

У Кирсанова в рюкзаке очень кстати нашлись два бутерброда. Он разделил их на четыре части, но снова убрал обратно в рюкзак и заставил нас щипать уток. У него нашлась и соль и пара луковиц, но он не дал их нам даже понюхать, до того как утиные тушки не превратились в обжаренные куски мяса.

Трапеза наша была короткой. Побродив всю ночь в поисках лагеря, мы все здорово устали и теперь, после столь запоздалого ужина, нестерпимо захотели спать. Мы нарвали по большой охапке камыша, сложили в костер остатки хвороста и, прижимаясь друг к другу, улеглись возле огня. Перед утром неожиданно похолодало. Камыши припудрило инеем. У островков воду затянуло тоненькой пленкой льда. Взошло солнце. В глаза ударил яркий свет. Я проснулся и увидел Кирсанова. Он стоял возле куста, пристально вглядываясь куда-то вдаль. Я посмотрел туда же: у самого горизонта тоненькой седой струйкой вертикально вверх поднимался дым.

— Дядя Витя обозначился! — усмехнулся Кирсанов.

— Так далеко?! — не поверил я.

— А ты что думал, всю ночь ходили. Послал же черт этот компас на мою шею.

В лагерь мы вернулись часа через три. Виктор Сергеевич встретил нас на полдороге. Всю ночь он не спал. Голос у него был осипший, взгляд усталый, взволнованный.

— Где вас нелегкая носила? — сердито проговорил он, но, увидев наши понурые лица, тотчас же смягчился: — Ну, слава богу, что хоть все целы! Как же вы заблудились-то?

Кирсанов в ответ махнул рукой в сторону Зимовьева и Мещерского:

— Спрашивай у них.

Зимовьев пожал плечами и поморщился.

— Кто его знает, как это получилось. Вроде шли все время правильно, — недоуменно проговорил он и тут же решил: — Надо будет еще разок пройтись этим маршрутом.

— Непременно надо, — усмехнулся Кирсанов и в тот же день у выхода из нашей протоки, метров на триста в глубь моря, набил жердей.

На крайнюю, самую высокую из них, он повесил фонарь и заправил его керосином. С тех пор мы спокойно стали уходить из лагеря на все четыре стороны.

Сегодня к нам снова приехал Гаспар. Он привез нам в подарок двух сазанов и большущего черного, как обгорелое бревно, сома. Наши все ушли на косу. Я дежурю по лагерю. Ужин уже готов, теперь мне надо дождаться десяти часов, чтобы зажечь фонарь на крайней вехе. После неудачного возвращения по компасу Кирсанов вменил это в обязанность всем дежурным.

Время течет медленно, мы лежим с Гаспаром у костра и слушаем, что делается вокруг нас.

В камышах то тут, то там раздаются голоса ночных птиц, воет шакал. Я смотрю в ночное небо. Как бескрайни его просторы! Сколько в нем мерцающих огоньков! Гаспар посасывает трубочку и от нечего делать шевелит палкой горящие головешки в костре. Головешки от этого потрескивают и высыпают в темноту снопы золотистых, как звездочки, искр. Волна ласково плещется у берега.

Вдруг из тумана слышится долгий раскатистый звук, очень похожий на ржание молодого жеребенка. Я знаю, так кричит какая-то болотная птица, но все-таки спрашиваю:

— Кто это, Гаспар?

— Как кто? Каралат, — одобрительно кивает головой рыбак, — значит, живы они еще, хорошо.

— Какой Каралат, кто они? — не понимаю я.

— Неужели не знаешь?

— Честное слово, нет, расскажи.

Но рыбак начинает ворчать.

— Ой, длинная эта история, потом расскажу.

Голос его звучал тихо, плавно, с красивым акцентом. Я люблю слушать Гаспара и не отстаю.

— Гаспар, миленький, ну расскажи сейчас. Я чайку заварю, выпьем по кружечке…

Гаспар молчит, потом медленно начинает рассказывать:

— Жил когда-то в степи пастух. Звали его Хадыр. Был он беден, имел коня да юрту. Он жил на этом берегу, а на том — жила дочь богатого хана Зейнаб. Хадыр и Зейнаб любили друг друга. Но разве мог пастух жениться на дочери хана? Голову ему бы отрубили за это. Ва! Вот они и встречались потихоньку. Как стемнеет, Зейнаб выходила на берег и разжигала у воды маленький костер.

Хадыр садился на коня и плыл к ней. Хороший конь у него был. Цха! Каралат. Сильный, быстрый, как джейран.

Долго ли так дело шло, коротко ли, только узнал обо всем этом хан.

Рассердился. И велел построить на реке плот. Ночью, когда Зейнаб разожгла на берегу костер, ханские слуги схватили ее, а костер перенесли на плот и пустили плот по реке.

Плывет Хадыр на огонек. Спешит к берегу Каралат, а дна все нет и нет. Последние силы напрягает скакун, и вот уже близок огонь, но тут дунул ветер и погасил костер.

Пропали джигит и конь.

Люди долго искали их, но так и не нашли. В степи искали, перегородили реку сетями и караулили, не выплывут ли тела, да все без толку.

И решили тогда все: значит, не утонули они. К тому же скоро по ночам, особенно в тумане, стали слышаться над рекой такие крики, как ты сегодня слышал.

Прислушаешься к ним, будто конь ржет, люди по голосу узнали Каралата. А потом, говорят, однажды даже видели Хадыра и коня.

Они из воды вышли и понеслись. Скачут по берегу и все ищут чего-то, ищут, а если где костер увидят, то обязательно у огня промчатся.

Много лет с тех пор прошло, но люди о них помнят, не забыли их, потому что погибли они из-за любви.

У нас даже село такое есть Каралат. Были вы там. Помнишь? Это в честь коня прадеды наши его так назвали. Вот какая была история!

Гаспар умолк и закрыл глаза, словно задремал. А мне почему-то сразу грустно стало. К людям потянуло. Двадцать дней уже живем мы робинзонами. Надоела гусятина. Осточертела кашкалда. На всю жизнь, кажется, получил я отвращение к осетрине. И на охоту уже не тянет. У нас теперь каждый день споры: кому дежурным оставаться… Мне вчера чернотроп приснился. То ли дело у нас в лесах сейчас! Листья облетели, шуршат под ногами. В морозном воздухе гончие за версту слышны.

— Гаспар, — тормошу я рыбака, — почему так бывает? Сидишь вот иногда дома, делаешь что-нибудь, а в глазах сугробы искрятся, дымка морозная маревом дрожит, в ушах пересвист синиц отдается. Вспомню, как елки под снегом прячутся, в носу защекочет, словно морозного ветра хлебнул. И до того в лес захочется — хоть караул кричи! Брошу все. Лыжи на плечи — и за город. Придешь в лес, каждую березу погладить рад. А час побродишь, угоришь от мороза, и уже другие мысли в голову лезут. К теплу потянет, к свету. Почему так, Гаспар?

Гаспар вздыхает, раскуривает трубку и говорит:

— Душа у тебя беспокойная. Бродяга ты! И я тоже бродяга. Дома сижу — к воде тянет. В море приду — в деревню хочу. Не любим мы на одном месте сидеть. Волка ноги кормят.

— Вот и мне удрать отсюда захотелось, — честно признался я.

Гаспар качает головой.

— Не время сейчас уезжать. Скоро моряна[11] начнется! Птица, рыба кишмя кишеть будут. Думаешь, я сюда зря приехал?

— Моряна? — удивился я. — А ты откуда знаешь?

— В сельсовете говорили, — многозначительно поднял палец вверх Гаспар, встал и пошел за хворостом.

Я тоже встал. Пора было зажигать кирсановский «маяк».

Волга тихо несла свои воды в Каспий. Спокойные, тяжелые, словно масленые, катились волны одна за другой навстречу ночи. Не оставляя следа, они уходили все дальше и дальше вперед и где-то таяли там в темноте. Я вспомнил слова Гаспара и усмехнулся.

— Ну и что ж, что бродяга! Разве плохое это занятие: бродить по земле?!

В один из последних дней нашего пребывания на островке ветер неожиданно подул с юга, точнее, даже с юго-востока. Подул он ровно, без порывов, постепенно увеличивая свою силу. Небо до полудня оставалось чистым. Потом откуда-то из-за горизонта в направлении нашего острова поползли длинные перья облаков.

— Хорошится девка[12], косы расплетает, — прокомментировал Гаспар это интересное явление природы. — Если вечер зарумянится — значит, к рассвету плясать пойдет.

Моряна зарумянилась. В зарю небо горело жутковатым пунцово-оранжевым пламенем. Ветер подул еще сильнее. Спокойное до той поры море покрылось пенистыми завитками.

Ночью непогода разыгралась до небольшого шторма. Но ветер все продолжал усиливаться. И утром моряна действительно «расплясалась». Привычной спокойной дельты с ее обычными тихими камышовыми заводями, зеркальными заливами и сонными протоками нельзя было узнать. Вся она как-то раскосматилась, посерела, стала неприветливой и хмурой. Седые перистые облака сменились черными тучами. Волна поднялась до метра. Река на какое-то короткое время, казалось, остановила свое течение и вдруг повернула вспять. Вода начала затоплять острова. Вот тогда-то я и понял, почему так нетерпеливо ждали моряну рыбаки и охотники.

Тысячные стаи гусей и уток, спокойно отдыхавшие и кормившиеся на морских отмелях, поднялись в воздух. Ветер согнал птиц с облюбованных мест, и они закружились над дельтой.

Не находя укрытия, птицы нескончаемым роем носились над водой, не обращая на нас никакого внимания. Было очень интересно наблюдать за птицами.

Но если мы встретили моряну как наблюдатели, то Гаспар отнесся к ней совсем иначе. Вялый и медлительный в обычные дни, он вдруг словно проснулся. Его верткий кулас без устали носился среди волн из протоки в протоку.

Вместе с прибывающей водой в дельту из моря пошла рыба: лососи, осетры, сазаны. Гаспар едва успевал выбирать их из сетей. Мы, как могли, помогали ему. Но он и без нас отлично справлялся со своим делом.

К исходу третьего дня наш остров скрылся под водой.

Дядя Витя посоветовался с Гаспаром и решил: пора подобру-поздорову уносить ноги.

Зимовьев и Мещерский встретили это предложение в штыки. Кирсанову тоже не очень хотелось уезжать из дельты. Но дядя Витя был неумолим.

— Вы с ума сошли! — ругался он с ними. — Утонуть из-за каких-то уток?! Этого еще недоставало. Да вы знаете, что тут будет через день? Грузиться сейчас же! Немедленно! Гаспар, настраивай паруса.

Гаспар посмотрел на небо и согласно кивнул головой.

— Все правильно, — сказал он, — небо сухое. Дождя нет. Утром шторм будет. Ой-е-ей! Надо плыть.

И он стал грузить в кулас рыбу.

Спорщикам пришлось согласиться.

Готовиться к отъезду нам было незачем. Мы всегда были готовы к отплытию: стоило только отвязать лодки, сцепить их и поднять паруса. Мы так и сделали. Паруса были подняты, и наша флотилия, подгоняемая ветром, стала быстро удаляться от моря.

С небольшими происшествиями мы добрались до рыбной базы, пересели там на попутный катер и взяли курс на Астрахань.

Шторм свирепел не на шутку. В городском порту мы едва пристали к причалу. По реке разгуливали огромные волны, и нашему рулевому пришлось изрядно потрудиться, прежде чем он высадил нас на берег.

Так неожиданно и экстренно закончилась одна из самых интересных охотничьих экспедиций, в которой мне довелось побывать.

Впечатления от нее были настолько ярки и так сильны, что даже после возвращения в Москву мне еще долго по ночам снились безбрежные просторы могучего Каспия, густые камышовые заросли дельты и яркое астраханское солнце. Когда-нибудь я обязательно побываю в тех местах еще раз.

Шумел ледоход. Огромные синеватые льдины, с глухим треском стукаясь одна о другую, нескончаемым потоком плыли по мутной воде разлившейся реки. С высокого правого берега отчетливо был виден их путь. Лед шел сплошной массой, льдина за льдиной, словно плоты, не расплываясь и не выходя за пределы быстрины. Только под кручами, там, где воронками крутились водовороты, льдины перемешивались и, вырываясь из русла, устремлялись в широкую гладь разлива. Начинало темнеть. Воздух посвежел. С реки тянуло туманом. Двое мужчин — один невысокий, плотный, светловолосый, с открытым скуластым лицом, одетый в милицейскую форму с погонами лейтенанта, другой худощавый, сутулый, бородатый, с гербом лесничего на фуражке — стояли на берегу и курили.

— Ну вот и к нам на север пришла весна, — довольно сказал лейтенант. — А стало быть, и работы прибавляется. Завтра ехать надо.

— Не рановато, Иван Кузьмич? — затягиваясь дымом, спросил бородатый.

— Нисколько! — уверенно ответил лейтенант. — Сейчас для браконьерства самая подходящая пора. И рыбу на нересте брать легко, да и к зверю подобраться проще простого.

— Так-то оно так, — согласился лесничий, почесывая затылок. — Я говорю, рановато — не опасно ли? Река кипит. Льдины-то вон какие! Затянет катерок к водопаду, и пускай пузыри.

Лейтенант усмехнулся:

— А ты не думай об опасности. Слыхал пословицу: волков бояться — в лес не ходить. У нас вся служба — сплошные опасности, так что делать? — спросил он.

— Поедем, конечно, — согласился лесничий.

— А куда? — в свою очередь задал вопрос лейтенант. — Нужно такое место выбрать, чтобы наверняка воров встретить. Понимаешь?

— К заказнику поедем. Там «гости» будут, это факт, — уверенно ответил лесничий.

— И надо пораньше выехать, до тумана. Чтобы в тумане встать и слушать, что на реке делается, как в позапрошлом году делали, — напомнил лейтенант.

Лесничий понимающе кивнул головой.

Минуты две-три помолчали, прислушиваясь, как тяжело и гулко что-то сопело и чавкало на реке. Заходящее солнце лиловым лучом пробивалось сквозь облако и заливало лес золотом.

Лейтенант потер ладони.

— Эх, самому бы сейчас в лесу на тяге постоять! Или с подсадной уточкой зорьку посидеть! Туда бы, на затопленное болото за кордон, — мечтательно проговорил он. — Веришь, Степанов, как подумаю об этом, внутри словно забьется что-то. Ох, люблю лес! Можно сказать, только из-за него тут и прижился. Ты посмотри, ширь-то вокруг какая! Красотища-то! Не знаю, кому как, а мне охота и лес просто необходимы. Устанешь, как черт, а в лес придешь — какая благодать! Казалось бы, только и отдыхать по-настоящему, забыться от всего, силы восстановить, так нет! И тут отдых работой оборачивается. Сколько еще всяких хапуг болтается по лесам. Ни души у людей, ни совести… Все бьют! И зверя, и рыбу… Была бы только пожива.

— Какая уж там душа, — вздохнул лесничий, — бандиты бандитами. А зверю и без того сейчас трудно приходится. Воды-то сколько в этом году.

— Вода большая, — согласился лейтенант. — Вот и махнем на выручку. Зря, что ли, принят новый закон об охране природы? Ты только не забудь мотор на катере проверить, — по-приятельски пожимая руку Степанову, проговорил он.

Они разошлись.

Ночью река залила низину, соединилась со старицей и хлынула в лес. Кусты, валежник, пни — все скрылось под волнами. Деревья сразу стали несуразно короткими, будто их подрубили. Лес залило на несколько километров, и только густо поросшая сосной и ельником круча заказника осталась среди разлива сухим, незатопленным островом. На нем, спасаясь от сердитых волн, собрались зайцы, лисы, лоси. Тут были и кабаны, и косули, и барсуки, и даже бобры. Маленький островок кишел четвероногими.

Когда наступил рассвет и медленно, словно нехотя, расступилась мгла, вода вокруг острова поднялась еще выше и скоро в низину пошел лед.

Тогда из леса выплыла лодка и, прячась в сивых космах тумана, быстро направилась к острову. В лодке сидели двое: маленький юркий старичок Савелий Лямин, прозванный земляками за жадный и злой нрав Хорем, и рослый широкоплечий парень Егор. Лямин сидел на носу лодки. Зорко вглядываясь вперед, он время от времени отводил багром наплывавшие на лодку бревна. Его хрящеватый острый нос каждый раз при этом нервно вздрагивал, а в сероватых выцветших глазах появлялось сердитое выражение. Сгорбленный, с вытянутой шеей и скрюченными на древке багра пальцами рук, он был похож на большую хищную птицу, вот-вот готовую взлететь.

Греб Егор. Греб умело, по-рыбачьи, без всплесков ударяя веслами по воде. Лодка быстро двигалась по разливу, оставляя за кормой гладкий, словно накатанная дорога, след.

Неожиданно Лямин остановил Егора.

— На-ка, — протянул он ему длинную тряпку, — оберни уключины, а то скрипят больно здорово, за версту слышно. Да тише об лодку стучи! Осторожней надо. Вечером лесник с катером возился. Может, в лес собирается.

Егор проворно обмотал тряпкой весла и намочил уключины.

— А лоси-то есть на острове, дядя Савелий? — недоверчиво спросил он.

Лямин засмеялся.

— Дурашка, конечно! Как же им не быть! Они сейчас на этом мысочке со всего леса собранные сидят. Выбирай, как котят в лукошке, и бей.

Лосей на острове они действительно нашли скоро. Их было тут не меньше пятнадцати. Забившись в мелкий осинник, напуганные половодьем, животные с тревогой прислушивались к шуму ледохода. Вытаращив заблестевшие от жадности глазки, Лямин в бок толкнул Егора.

— Вишь, сколько их тут?! Вот бы парочку завалить! Ну, давай, заходи слева и гони, — зашипел он на ухо Егору.

— Пулей бы их, дядя Савелий, — засмотрелся на лосей Егор.

— В том-то и беда, что нельзя, услышат, — вздохнул Лямин. — Ну да ничего, мы их в воде возьмем, топором. Так даже вернее, — и, подтолкнув Егора, он хлопнул в ладони.

— Кыш, проклятые! Ишь встали!

Лоси всем стадом мгновенно сорвались с места. В суматохе большой старый бык и молодая корова, проскочив ельник, выбежали на берег. Корова зашла в воду, оглянулась и, услышав сзади себя крики, решительно направилась к противоположному берегу. Бык бросился следом за ней. Когда Егор и Лямин подбежали к воде, лоси спокойно уже плыли к лесу. Над волнами виднелись только их головы, да время от времени на поверхности появлялись мохнатые темные спины.

Вытирая рукавом вспотевшее лицо, Лямин хрипло пробурчал:

— Не уйдут, догоним враз. Обоих возьмем! Давай только к лодке живее.

Но догнать животных оказалось не так-то просто. Пока Егор возился с лодкой, пока выбирались из кустов, лоси успели отплыть далеко и были уже почти у середины залива. Здесь, у кромки льдов, бык свернул в сторону, а корова полезла на лед. Но сорвалась, ударилась о льдину и, оглушенная, скрылась под водой. Вынырнув, она еще решительнее полезла на лед. И опять сорвалась. И еще и еще раз она неуклюже падала в воду, пока не ослабла. Льдины тесным кольцом окружили ее со всех сторон.

Савелий наблюдал за лосихой, стоя с веревкой в руке на носу лодки. Лицо его от досады передергивалось сердитой гримасой, подбородок трясся мелкой дрожью.

— Утонет, — цедил он сквозь зубы, — пропадет подо льдом без толка. Греби шибче! — скомандовал он Егору.

Егор засопел и изо всех сил пустил лодку вперед. Он греб, не оборачиваясь, и не видел, как льдины все плотней и плотней смыкались вокруг обессилевшей лосихи и как она после каждой новой попытки выбраться на лед теперь все неуверенней и тяжелей держалась на поверхности.

Когда через несколько минут Егор снова оглянулся, животного среди льдин уже не было видно.

— Потонула? — не поверил Егор.

— Конечно. А ты что вскочил? И быка упустить хочешь? Господи! — застонал Лямин и сам потянулся к веслам.

Быка они догнали у глубокого бочага. В воде он был совершенно беспомощен и даже не пытался защищаться. В один момент Лямин накинул ему на шею веревку и, привязав конец ее к цепи, схватил топор. Егор зажмурился.

— Подгребай! — хрипло скомандовал Лямин. — Да не жмурься, не тебя бить буду!

Но Егор даже не пошевелился и словно окаменел, вцепившись руками в борта лодки.

— Паралик тебя что ли разбил?! — обозлился Лямин. И вдруг, поперхнувшись на полуслове, он сам, точно подрубленный, шлепнулся на скамейку. За бортом что-то плюхнуло, в наступившую тишину из тумана ворвался гулкий рокот работающего мотора.

— Милиция. Мать честная! — простонал Лямин. — Сюда прут! Слышь? — толкнул он в бок Егора.

— Слышу! — пролепетал Егор.

— Делать-то что? Накроют сейчас, — заметался Лямин.

— Делай, что хочешь, я ничего не знаю, — растерялся Егор.

— Дурак! — выругался Лямин. — Размазня! Руби веревку! А, черт! Топор в воду сорвался, — запричитал он…

Он дернул цепь, стараясь подтащить к себе узел, схватился за него и чуть не полетел за борт. Лось в испуге метнулся в сторону. Лодка качнулась, черпнула и, прежде чем Егор успел оглянуться, перевернулась.

От неожиданности Егор вскрикнул и чуть не захлебнулся, почувствовав, как ледяная вода, словно кипяток, обожгла все его тело. Метрах в двух от него барахтался Лямин, рядом с ним плавали весла, багор и лодка. Чуть в стороне с веревкой на шее виднелась темная голова лося.

Отчаянно колотя по воде руками и ногами, Егор подплыл к лодке, схватился за борт и, сам не помня себя от страха, что было сил закричал:

— Помогите!

Громкое эхо прокатилось над водой, отдаваясь в лесу.

— Помогите!!

— Ты что, спятил? Засудят! — зашипел старик, — замолчи!

— На помощь! — не обращая на него внимания, продолжал кричать Егор.

— Убью, иуда! — остервенело взвизгнул Лямин и, оттолкнувшись от борта, обеими руками схватил Егора за воротник тужурки.

Егор наотмашь ударил его в грудь.

— Помогите! — снова закричал он и, подхватив старика за шиворот, подтащил его к лодке.

Минуты две-три на реке все было тихо, только раскатисто неподалеку рычал мотор. Но вдруг в тумане раздался голос:

— Ого-го-го! Держись!

— Сюда! — обрадованно позвал Егор и снова поддержал старика. Лямин совсем окоченел. По-рыбьи глотая воздух, тряся головой и стуча зубами, он еле слышно стонал:

— Егорушка, кончаюсь. Ноги крючит, царица небесная…

— А еще драться лез, — буркнул Егор, — терпи, сейчас подберут.

— Это все лось проклятый! Из-за него все, — лепетал Лямин. — Эх, отвязать бы его…

Он снова потянулся к цепи, но Егор остановил его.

— Зря стараешься. Катер-то близко!

Проворный катерок с двумя красными полосами по бортам действительно летел к ним навстречу. Вздымая пенистый бурун, катер круто обогнул лодку с надветренной стороны и почти вплотную подплыл к ее борту. В катере стояли двое: в черной кожанке лейтенант Сазонов, рядом с ним лесничий Степанов.

Сазонов первым перегнулся за борт и, ухватив за руку Егора, вытащил его из воды. Степанов помог взобраться на корму Лямину. Вид у браконьеров был жалкий. Мокрые, трясущиеся, с посиневшими от холода лицами, не глядя на спасителей, они молча стояли у кормы, не зная, что сказать и что делать.

Молчание нарушил Сазонов.

— А третьего «утопающего» куда посадим? — спросил он.

Степанов метнул взгляд на Лямина.

— Этого Хоря назад надо сбросить, а сохатого на борт взять. Говорите, что зверю сделали? Ранили? — сердито спросил он.

— Ничего мы ему не делали, — скорчив гримасу, попытался улыбнуться Лямин, — целехонек он, как есть целехонек.

— А зачем к лодке его привязали? — спросил лейтенант.

— Это… — замялся Лямин, — хотели, товарищ Сазонов, посмотреть на него хорошенько. Уж очень зверь диковинный.

— Врешь, сатана! — взорвался Степанов. — Топором ты хотел его стукнуть. Убить хотел!

— Так?.. — посмотрев на Егора, спросил лейтенант.

— Так… — пробурчал Егор.

— Конечно, — подхватил лесничий, — бессовестные души! Иван Кузьмич, лося-то отвязывать надо. Неровен час захлебнется, — спохватился он вдруг.

— И то верно, — согласился Сазонов. — А как ты будешь его отвязывать? На катере боязно к нему подходить, искалечить можно.

— В воду придется лезть из-за этих чертей! — выругался Степанов, поглядывая на мокрые фигуры Егора и Лямина.

Он скинул тужурку, стянул сапоги и полез за борт. Но Егор опередил его.

— Дайте я сам, — неожиданно попросил он и, не дожидаясь ответа, спрыгнул в воду.

— Куда? Утонешь! — закричали на катере. Но Егор был уже около лодки.

Как кошка, подобрался он к цепи и ухватился за веревку. Вот узел, а вот и петля!

— Поглядывай! — окликнул его Сазонов, — Под ноги не попади, ударит, — предупредил он Егора, видя, как лось мотнул головой и прижал уши.

— В воде ничего не сделает, — неожиданно мягко проговорил Лямин.

Сазонов и Степанов переглянулись.

— Точно, точно, — подтвердил старик, — я ведь вот тоже на волю его отпустить хотел, не успел только, вы подъехали. Парень-то мой сболтнул маленько со страха. Вы его не слушайте, — залепетал он.

Скуластое лицо лейтенанта расплылось в широкой улыбке.

— Подумай, какой правдолюбец, — обращаясь к Степанову, проговорил он. — Может, и верно парень не прав. Ты что скажешь?

— Пусть он зубы не заговаривает. Не дурней его, — сердито ответил Степанов. — Пусть лучше скажет, куда второй лось девался?

— Какой второй? Бог с тобой, товарищ Степанов! Никакого второго лося я и в глаза не видал, — замотал головой Лямин. — Ты, может, скажешь, что их тут десять было?..

— А следы на острове? — оборвал его лесничий. — Забыл? Мы с Иваном Кузьмичом весь остров обшарили. Не юли, старая лиса. Где второй лось?

Лямин молчал.

— Говори! — наступал лесничий.

— Не видел я, — глухо ответил старик.

— А если я малого спрошу?.. — пригрозил лесничий.

Лямин заплакал и сел на корму. Егора тем временем вытащили из воды. Стуча зубами от холода, он прижался к углу кабины, то и дело дуя в кулаки посиневших и скрюченных рук. Сазонов снял с себя кожанку и протянул ему. Егор, виновато улыбаясь, стал переодеваться. Глядя на них, Степанов тоже протянул старику свою ватную куртку.

— За второго лося сполна ответите, по закону, — сердито проговорил он. — Убили вы его или он сам утоп, вам на это скидки не будет. Вы его в воду загнали…

Степанов взял на буксир перевернутую лодку и запустил мотор.

— Поедем к берегу! — скомандовал Сазонов. — Кажется, на реке больше нет никого.

Степанов, не ответив ни слова, развернул катер. За кормой закипела вода.

Когда добрались до середины реки, Егор неожиданно указал рукой на противоположный берег.

— Глядите! Глядите! — громко позвал он. Все обернулись. На песчаную косу лесистого берега из воды вышел лось. Даже на расстоянии он казался большим и могучим. Лось огляделся по сторонам, несколько раз мотнул головой и медленно пошел вдоль косы к кустам можжевельника.

— И другой также вышел. Вот те крест! — поклялся Лямин.

— А следы покажешь? — повернулся к нему Степанов.

— Следы, поди, уж смыло. Вода-то эвон как прибывает. Так и лезет, будто опара на дрожжах, — заерзал на скамейке Лямин, оглядываясь по сторонам.

— Ладно. Суд разберется, — остановил браконьера Сазонов и взглянул на лесничего: — А ты советовал отложить поездку на денек. Нет, брат. В нашей службе ничего откладывать нельзя. За всем глаз да глаз нужен.

Олененок родился ночью, когда в лесу было совсем темно и ни единый живой звук не нарушал всеобщей тишины и покоя. В небе блестели звезды, но свет их был так далек и так слаб, что почти совсем не освещал землю. Поджав тонкие, слабенькие ножки, олененок боком опустился на прелую прошлогоднюю листву. Мать-олениха осторожно нагнулась над ним и, нежно обнюхав, неторопливо принялась облизывать ему мордочку, спину и шею. Было холодно и сыро. Олененок дрожал. Ноздри его, улавливая непривычные лесные запахи, то и дело морщились и раздувались. Ничего не понимая, он напряженно таращил глаза, силясь сквозь темноту разглядеть очертания чуть видимых деревьев. Но тьма была непроницаема. И олененок быстро устал. Ему захотелось спать. Он свернулся калачиком и закрыл глаза. Скоро и мать улеглась возле него на землю. Чуть слышно похрапывая от удовольствия, она прижалась к нему своим большим и сильным телом, и олененку от этого сразу же стало тепло и приятно.

Так, согревая друг друга, они неподвижно лежали до тех пор, пока вверху не стало светлее и тонкие, усыпанные крохотными листочками ветви деревьев не закачались от ветра. Тогда олениха встала на ноги и осторожно ткнула мордой олененка. Он проснулся, широко раскрыл глаза — и первое в его маленькой жизни утро отразилось в них десятками радужных весенних красок. Деревья из черных все стали разноцветными: белыми, серыми, коричневыми и даже зелеными. Звезды вверху пропали. Но вместо них над головой разлилось теперь что-то голубое, синее и такое прозрачное, что, сколько в него ни смотри, конца-краю ему все равно не увидишь. Взошло солнце. Откуда-то из-за леса в чащу полились потоки теплых золотистых лучей. Они пробивались сквозь кустарник и деревья, и вся земля под ними покрылась нежными подвижными бликами. Воздух наполнился птичьими голосами. Зазвенели синицы, затрещали дрозды, зяблик просвистел свою короткую песенку, щелкнула дважды сорока. Олененок увидел свою мать. Она стояла возле куста и обгладывала с ветвей яркую шелковистую зелень. Маленькому олененку очень захотелось подойти к ней и прижаться к ее высоким ногам. Пошатываясь из стороны в сторону, он встал с листьев и, сделав несколько коротких шажков, ткнулся мордочкой ей под брюхо. Она слегка подтолкнула головой его в бок. Олененок забился под нее еще дальше и неожиданно напал губами на мягкий сосок ее небольшого упругого вымени.

Инстинкт подсказал ему, что надо делать, и олененок, причмокнув губами, втянул в себя первый глоток теплого материнского молока. Молоко было сладкое, вкусное, от него пахло свежестью. Олененок, захлебываясь и не отрываясь, сосал мать до тех пор, пока не почувствовал, что уставшие с непривычки ноги плохо держат его. Сосать хотелось еще, но сил не хватало, и он лег на траву. Так началась его жизнь.

Олененок быстро набирал силу. Скоро он окреп и уже подолгу мог ходить за своей матерью. Он научился различать, какие кусты и стебли можно есть, а какие нельзя, и узнал, что каждая трава имеет свой запах, а каждая ветка — свой вкус. Олениха каждый день уводила его в новые места, и олененок все время встречал в лесу что-нибудь незнакомое.

Однажды в густом молодом ельнике он наткнулся на большую замшелую глыбу. Глыба была не похожа на все, что он видел до этого, и заинтересовала его. Олененок быстро подбежал к ней и обнюхал ее. Она ничем не пахла. Тогда он встал на нее своими острыми копытцами и весело подпрыгнул. Но вдруг поскользнулся, сорвался и шлепнулся в лужу, полную холодной талой воды. До этого он много раз уже натыкался на воду и даже помнил, как она журчит по камням и оврагам, но он никогда еще не купался в ней и не знал, что замшелая глыба — это просто валун.

Другой раз на солнечной поляне среди старых, обросших молодыми побегами пней он увидел большую черную птицу с красивыми завитками на хвосте. Птица бегала по траве, громко чуфыкала и что-то бормотала. Красные брови при этом у нее делались еще ярче и краснее, грудь выпячивалась и надувалась, а белое подхвостье, освещенное солнцем, начинало ослепительно белеть. Это был тетерев.

Олененок смело подошел к птице, но она с шумом взлетела вверх и напугала его быстрым хлопаньем крыльев.

Наступило лето. Лес оделся густой, шелестящей под ветром зеленью. Высокие, пышные травы устлали землю пахучим ковром. Высохли лужи, ручьи вошли в берега и тонкими струйками зажурчали по дну размытых весною русел. В маленьких гнездах, что часто встречались олененку в кустах и на земле, вместо гладких крапчатых яичек появились крикливые птенцы. Распадок, в котором недавно еще желтая пыльца ореха прозрачным облачком висела по утрам над землей и в ней, как в пелене, темнели голые ветви кустов, покрылся молодой, нарядной порослью.

Этот распадок олененок знал уже очень хорошо и всегда безошибочно угадывал к нему путь. Мать-олениха чаще всего водила его сюда на кормежку и отдых. В этом распадке, длинном и узком, протянувшемся в глубь леса на несколько километров, в жизни олененка случилось большое и страшное событие: он впервые остался без матери.

Ясным, солнечным днем, когда пятнистые спины оленей почти сливались с рябою сеткой теней, олененок, насытившись мягкими, сочными побегами, лежал под кустом дикого винограда и дремал. Мать-олениха, стоя неподалеку, щипала траву. Вдруг в дальнем конце распадка послышался громкий лай и чей-то звонкий раскатистый голос:

— Эй, Митяй! Айда в орешник!

Олениха мгновенно прекратила щипать траву и, подняв голову, замерла в ожидании. Большие темные глаза ее застыли в тревожном выражении, уши чуть видимо шевелились. Лай приближался. Олениха прерывисто свистнула, сильным прыжком метнулась вдоль кустов и, прежде чем олененок успел вскочить на ноги, пропала в чаще. Олененок хотел было броситься следом за ней, но с другой стороны распадка раздался новый крик:

— Ау-у!

Олененок вздрогнул и насторожил уши. Мать, однако, не подавала сигнала, не звала его, и он не знал, что делать. Так, переступая на тонких ножках, он осторожно нюхал воздух и слушал лес. В нескольких шагах от него из кустов выскочил маленький зверь и, протяжно взвизгивая, быстро побежал по следу оленихи. У зверя был длинный хвост и большие уши. Олененок застыл на месте, прижавшись боком к гибкой лозе. Зверь пересек поляну и скрылся в зарослях. А олененок неслышно опустился на землю и затаился, словно окаменел. Он не поднялся даже тогда, когда справа и слева от него из-за кустов вышли два человека и один громко сказал другому:

— Ты что же не отзываешься?

Другой в ответ замахал руками и чуть слышно прошептал:

— Тихо ты! Слышь, Лютра кого-то гонит…

Олененок однажды уже видел людей. И сейчас смотрел на них почти без страха. Если бы не инстинкт, который подсказывал ему, что их все-таки надо опасаться, он из любопытства, наверно, даже подошел бы к ним. Но он помнил, что мать убежала, и лежал не шевелясь.

Человек поменьше повернулся на месте, осмотрелся по сторонам и тихо вскрикнул:

— Митяй! Смотри, олененок, — и указал рукой.

Митя с удивлением и любопытством глянул туда, куда указывал приятель, и тоже замер.

— Желтыш, — улыбнулся он, — настоящий желтыш. Это, наверно, от Зойки.

— Ну да! — заспорил маленький. — Зойка небось померла уж. Болела-то она, помнишь, как? Ее потому и из питомника выпустили. Думали, может, на воле ей лучше станет. А это чужой. Снимай ремень, сейчас поймаем.

Олененок не знал, о чем говорят люди, и изо всех сил старался не выдать себя ни единым, даже самым маленьким движением.

Он был уверен, что в таком положении люди его не увидят, и позволил им почти вплотную приблизиться к себе. Только тогда, когда ременный пояс крепкой петлей стянул ему шею, он вскочил на ноги и рванулся вслед за матерью. Но было уже поздно. Его обхватили поперек туловища, приподняли над землей, и один из людей, что был повыше, положил его к себе на плечи.

Олененок забился. Человек засмеялся и, крепче сжав олененку ноги, понес его по поляне. Они прошли распадок, перешли вброд речку, обогнули каменную сопку и подошли к высокому, сделанному из проволочной сетки забору. Олененок знал этот забор. Мать не раз подводила его сюда, но дальше они никогда не забегали. Люди долго несли олененка вдоль забора и наконец вышли на дорогу, которая привела их к воротам.

За сеткой росли точно такие же деревья, как и в распадке. У большого кедра люди присели отдохнуть и пустили олененка на траву. Он вскочил на ноги. Но его опять уложили. От кедра дальше его нес уже маленький человек. Но, очевидно, он скоро устал, потому что олененка поставили на ноги и, потянув за пояс, повели рядом.

На поляне возле озерка олененок неожиданно увидел целое стадо своих собратьев. Тут были большие, высокие, с тонкими, только еще отросшими рожками пантачи, маленькие желтыши и красивые стройные оленихи. Заметив людей, самый рослый олень тревожно фыркнул, свистнул и с быстротой ветра унесся в кусты. Стадо молниеносно последовало за ним. Но убежали олени недалеко. Проскочив метров двести, они забрались на голый каменистый утес у воды и застыли на нем, наблюдая сверху, как шли по дороге люди и вели на привязи олененка.

Желтышу показалось, что в одной проворной длинноногой оленихе он узнал мать. Но потом он увидел, что ошибся. Мать его бегала легко и красиво, а эта незнакомая олениха очень уж сильно выбрасывала вперед ноги, и от этого при каждом прыжке ее тело сильно встряхивалось.

Скоро они подошли к хворостяному плетню, за которым слышались громкие голоса и виден был дом с сараем. Тот человек, что вел Желтыша на ремне, отворил калитку и первым вошел в нее. Из дома навстречу им вышла пожилая, повязанная белым платком женщина. На плече она несла длинное изогнутое коромысло. Увидев олененка, женщина опустила с плеча коромысло и взмахнула руками.

— Батюшки светы! — громко-произнесла она. — Да где же это вы олененка-то взяли?

— В распадке, мама, — ответил тот, что шел сзади.

— А ланка где? Неужто пропала? — с тревогой спросила женщина.

Митяй пустил олененка в сад.

— Мы не знаем, — коротко ответил он. — Ее, наверно, Лютра угнала. А этот затаился, вот мы его и взяли.

— Будет вам врать, бесенята! — сердито сказала женщина. — Где это видано, чтоб теленок от ланки отстал! Вы небось собакой его травили. Ну погодите, Егор увидит, он вам уши нарвет!

Человек поменьше испугался.

— Митяй, — запросил он, — давай его в лес отпустим.

— Куда еще! — обозлилась женщина. — Его надо на старое место, в распадок отвести. — И, приложив руки ко рту, она громко крикнула: — Его-ор!

Стоя в самом дальнем углу садика, Желтыш с тревогой и любопытством наблюдал за людьми. Они не делали ему ничего плохого, но он не знал их и сторожился. Вот если бы мать-олениха была рядом, он бы знал, как надо вести себя. Он вытянул шею и тихо носом втянул ветерок: не пахнет ли матерью? Но ветер донес до него лишь сладкие запахи луга. Из сарая вышел еще один человек и подошел к женщине.

— Ты чего звала? — басом спросил он.

— Гляди, Егорушка, — заговорила женщина, — сорванцы-то эти олененка из лесу привели.

— Где? — оживился человек и, увидев Желтыша, быстро подошел к нему.

Олененок прижался к изгороди. Человек внимательно осмотрел его и весело засмеялся.

— А ведь это Зойкин олененок-то, мать! Смотри — белая залысина на лбу. Ай да Зойка, выжила, значит! Митька! — позвал он. — Где вы его нашли?.. Да не бойся, иди сюда!

Митька неторопливо подошел к Егору и сбивчиво рассказал, как в распадке, среди орешника, вдвоем с Петькой нашли они олененка и как Лютра кого-то погнала по следу.

— Мы не знали, что это Зойка, — оправдывался он, — мы думали, что Зойка пропала. Дед Трофим будто даже видел ее мертвую у завала.

— То не Зойка была, — примирительно ответил Егор. — То старая Ласточка. Она на круче ногу себе сломала. А твой Трофим толком не знает ничего и зря только сказки рассказывает… Вы помните, где его взяли?

— Помним, — обрадовался Митя. — В распадке, как только налево от сопки пойдешь. Там еще виноград вьется.

Егор ласково потрепал брата за вихры.

— Эх вы, следопыты!.. Ну ладно. Как Лютра вернется, скажите мне. Пойдем отведем теленка на место. Да заодно и для Зойки бобов насыплем. Помаленьку надо будет ее опять к питомнику приучать. А пока пойдемте отсюда.

Все трое вышли из сада и плотно закрыли за собой калитку. Желтыш остался один. В домике все время что-то шумело, стучало и сильно пугало его. Желтыш чутко ко всему прислушивался, поводил ушами и пристально осматривался по сторонам. Однако скоро понял, что шум этот для него неопасен, и, успокоившись, отошел от забора в кусты смородины.

В кустах было душно. Солнце щедро палило смородину золотыми лучами, и смородина благоухала под ними, испуская каждым листком пряный, сладковатый запах. Желтыш на минуту забыл, где он и что с ним, и как ни в чем не бывало обкусал верхушку у большого смородинного куста. В это время за углом сарая что-то хрустнуло и в сад вошел диковинного вида зверь. У зверя были толстые ноги, длинный пушистый хвост, которым он беспрестанно стегал себя по бокам, отгоняя слепней и мух, и косматая, вся в репьях грива. У калитки он остановился, мотнул головой и принялся щипать траву, ловко забирая ее большими мягкими губами. Таких зверей Желтыш не видел еще никогда в жизни. Он не был похож ни на мать, ни на тех красавцев, которые промчались сегодня мимо него целым стадом.

Олененок выбрался из смородины и с любопытством уставился на пришельца. Тот спокойно продолжал есть траву. Глядя на него, Желтышу тоже захотелось чего-нибудь пожевать. Неожиданно в широких дверях сарая появилась знакомая уже Желтышу женщина и громко позвала:

— Митя-ай! Стреножь коня!

Желтыш испугался ее крика и снова забился в кусты смородины. А к большому зверю неторопливо подошел Митяй и нехотя стал связывать ему ноги. Потом большого зверя выгнали на луг, он заржал и, пофыркивая, снова стал щипать траву. Солнце между тем перевалило уже за полдень и медленно стало клониться к деревьям. Желтыш вспомнил, что в это время он обычно сосал мать, и ему захотелось есть. Но матери не было, а ветки кустов ему уже надоели. Он снова потянул носом воздух и в тишине негромко позвал мать. «Е-ок!» — раздался его голос. Но никто на него не ответил. И вдруг опять сразу стало шумно. Хлопнула калитка, в сад вошли высокий Егор и Митяй. О чем-то оживленно разговаривая и размахивая руками, они приблизились к Желтышу, и Егор ловко накинул ему на шею мягкую ременную петлю. Потом они повели Желтыша из сада и скоро очутились у высокой проволочной сетки. Миновали каменную сопку. У речки Егор остановился, взял Желтыша на руки и перенес через проток на руках. Все, что встречалось за речкой дальше, Желтышу было уже знакомо и понятно. Он заметно заволновался и стал напряженно дергать ременный поводок. Тогда Егор, боясь, что олененок повредит себе шею или подвернет ногу, взял Желтыша на плечи и сам понес в распадок. Митяй шагал впереди и показывал дорогу. У орешника он остановился.

— Вот тут нашли, — сказал Митяй и показал рукой сначала на олененка, а потом на густой виноградный куст.

— Пускай здесь.

Егор осторожно поставил Желтыша на землю, снял с него поводок и отступил в сторону.

Олененок замер. Почувствовав свободу, он не сразу сообразил, что надо делать, растерялся. Митяй поднял с земли тонкую ореховую хворостинку и замахнулся. Но Егор схватил его за руку.

— Ты что? — спросил он. — Разве можно пугать? Сейчас напугаешь — он всю жизнь людей бояться будет. А нам его вместе с маткой еще в питомник заманивать надо.

Он осторожно толкнул Желтыша ладонью в бок:

— Ну!

Желтыш переступил с ноги на ногу, один миг еще подумал о чем-то и вдруг, с легкостью прыгнув в густые, тенистые заросли, как стрела понесся вперед. Ветер свистел у него в ушах, трава и сучки больно хлестали по ногам. А он все бежал, бежал и бежал. Только теперь свобода стала понятна ему по-настоящему.

Лес, родной лес дохнул на него густым смолистым запахом кедров. Мох приятно мялся под каждым ударом копытца. Знакомые птичьи голоса слышались со всех сторон. Желтыш бежал все дальше и дальше и остановился лишь у ручья. Здесь часто бывал он с матерью. Тут, в кустах, она не раз кормила его молоком. Желтыш, тяжело дыша, поднял голову вверх, вытянул шею и громко позвал. Тоненькое эхо задрожало в воздухе и затихло в чаще. Он позвал еще раз. Но в лесу по-прежнему было тихо.

Олененок побрел вдоль ручья.

Начало темнеть. Солнце село, и вверху, на сине-фиолетовом небе, зажглись звездочки. Умолкли птицы. Желтышу стало жутко и снова захотелось есть. Он перепрыгнул ручей и неожиданно в стороне услышал чьи-то быстрые шаги. Сердце у Желтыша забилось от страха. Готовый в любую секунду метнуться в кусты, он замер, но от волнения не сдержался, обернулся и… остался на месте. К нему легко и быстро бежала мать. Желтыш сразу же узнал ее и, подскочив на всех четырех ножках, бросился к ней навстречу.

Мать обнюхала Желтыша и проворно принялась лизать своим большим, шершавым языком. Ноздри ее широко раздувались, сердце тяжело стучало в боку. Пока она лизала Желтышу спину, он, вытянув мордочку, нырнул к ней под брюхо и ловко поймал губами теплый и мягкий сосок. Желтыш был очень голоден. Вымя у матери скоро опустело, а он все чмокал, фыркал и никак не мог от него оторваться. Мать не мешала ему. Она то чутко прислушивалась к тишине, то снова, наклоняясь над ним, вылизывала ему бока. Наконец Желтыш почувствовал, что устал, и захотел спать. Он подогнул ноги и лег на мягкий пушистый мох. Мать опустилась возле него. Желтышу хорошо было рядом с ней. Он уткнулся мордочкой к ней в ноги и закрыл глаза. Ему приснился лес, проволочный забор, два маленьких человека и один высокий, по имени Егор. Потом откуда-то из темноты вышел большой зверь с длинным хвостом и косматой гривой и громко заржал, как тогда на лугу. Желтыш испугался, вздрогнул и сам чуть слышно пискнул во сне, но, почувствовав возле себя мать, тотчас же успокоился.

Ему снился луг, густые заросли орешника и яркое солнце. А мать-олениха все лизала и лизала его пушистую желтую спинку.

— Напрасно ты, Иван, упрямишься. Без охоты в лесу не проживешь. С тоски одичать можно, — говорил, обращаясь к начальнику экспедиции, старший геолог Павлов. — И как это ты до сих пор без ружья обходишься?

— Да так уж. Не родился я охотником, — вяло улыбнулся Иван Семенович. — В Москве, сам знаешь, негде охотиться. А в экспедициях у меня работы полно.

— Но ведь свободные-то минуты бывают? — не сдавался Павлов.

— Разве тут минутами обернешься? — удивился Иван Семенович. — Иные охотники на неделю в лес уходят. Уж по крайней мере на день…

— Охота охоте рознь, — хитро улыбнулся Павлов. — Жаль, что мы с тобой редко видимся. Втянул бы я тебя в это дело по уши.

Иван Семенович и Павлов были старыми приятелями. Лет двадцать пять тому назад они вместе учились в институте, но потом пути их разошлись. Павлов, получив диплом, уехал на периферию. С тех пор он все время работал в отдаленных районах. На одном месте подолгу не засиживался — не позволял характер. Непоседливый, шумливый, энергичный, он вечно подыскивал для себя какие-нибудь новые дела. По сердцу ему была лишь та работа, на которой можно было развернуться, подналечь во всю силу, показать себя и увидеть других. На новую разведку Павлов готов был ехать в любое место, хоть за тридевять земель. Был он неприхотлив и грубоват. В жизни основным считал работу, а что касается отдыха и всего прочего, то, кроме охоты и рыбалки, он ни о чем больше не хотел и слышать.

Совсем по-иному сложилась жизнь у Ивана Семеновича. Окончив институт, он поступил в аспирантуру и вскоре успешно ее закончил. Наука потребовала от него много сил, и Иван Семенович с головой зарылся в книги.

Вместе в экспедицию они поехали впервые.

— Пойдем на тягу вальдшнепов стрелять? — продолжал Павлов. — Красивейшая охота. И времени займет часа два, не больше.

— Ну если так, пойдем, — согласился Иван Семенович. — Далеко ли идти-то? Может, на машине подскочим?

— Да рядом, за озеро. Там березняк молодой растет. И тяга по вечерам отменнейшая бывает, — поспешил заверить приятеля Павлов.

Иван Семенович взял ружье, и они отправились к озеру. Шли среди зарослей молодого леса. Был уже вечер. Солнце только что село. Внизу под деревьями, в кустах и оврагах тени сгустились до синевы. Но на верхушках высоких деревьев еще играли последние отблески зари.

— Ты, Иван, человек наблюдательный, ты лес полюбишь и всю природу поймешь и оценишь сильнее, когда охотником сделаешься, — говорил Павлов.

— Да я ее и так не мало ценю, — ответил Иван Семенович.

— Ну это совсем не то! — не согласился Павлов. — Ты сейчас в лесу как посторонний. Нет в тебе того чувства, что ты здесь хозяин над всеми, ты всех ловчее, всех находчивей… А это должно быть.

Иван Семенович в ответ добродушно улыбнулся.

— Этого действительно нет. И ничего в лесу я до сих пор необыкновенного не видел, это тоже правда. Стоят деревья как деревья, вот и все.

— Да ты посмотри, красота-то вокруг какая, — обиделся Павлов. — Ты приглядись, как березы в закате горят. Ты видел такие краски? И не поймешь сразу: то ли они золотые, то ли розовые и вроде еще с каким-то отливом.

— А я ведь все больше под корни им смотрю, — честно признался Иван Семенович, — мне бы поточнее разглядеть, что под корнями у них. Это мне ближе по сердцу.

— Одно другому мешать не должно, — решительно ответил Павлов. — Ты иди да поглядывай. Красота свое возьмет.

— Дай бог! — улыбнулся Иван Семенович. — Идти-то далеко?

— Нет, близко. Но надо поспешить, — ответил Павлов и зашагал быстрее.

Где-то вдали прогремел выстрел, и эхо гулко раскатилось над лесом. Павлов еще прибавил шагу. Они перебрались через ручей и старой, заваленной снегом лыжней вышли к широкой просеке.

— Ну вот мы и на месте, — с облегчением проговорил Алексей Андреевич и указал приятелю на развесистую елочку, — тут стоять будешь. Обзор хороший и маскировка надежная. Вальдшнепиную песню знаешь? Хр-хр! Стрелять будешь, не горячись, выцеливай лучше. Да ружье не забудь зарядить! А я пойду встану там, на второй просеке, — проговорил он и почти побежал к мелочам.

— Ты потом приходи сюда, я тебя ждать буду! — крикнул вслед ему Иван Семенович.

Оставшись один, он зарядил ружье, но не пошел к елке, а отыскав на краю просеки пень повыше, удобно уселся на нем. Теперь его уже никто не торопил, и он спокойно мог делать то, что ему хочется. Лес только еще просыпался после длительной зимней спячки, и это пробуждение наполняло его особой, ни с чем не сравнимой прелестью. Повсюду еще лежал ноздреватый, рыхлый, подернутый сверху блестящей коркой снег. Но на пригорках уже открылись проталины, и с них крохотными звездами глядели подснежники. Весна повсюду оживляла еще недавно скованный стужей лес. Журчали ручьи. Под снегом в оврагах, между корнями елей и сосен они бурлили, клокотали, звенели на разные лады по закраинам льда и, наполняя чащу веселым шумом, уносились куда-то дальше по своим невидимым руслам. Им вторили птицы. Их было немного, но нестройный хор голосов то и дело раздавался по обеим сторонам просеки. Иван Семенович слышал и еще какие-то неясные, почти таинственные звуки, но не мог понять, откуда они доносились. Был ли то шорох трущихся друг о друга ветвей, садился ли снег, подмытый водой? Шум этот, ровный, спокойный и неумолкаемый, воспринимался как дыхание самого леса.

Над просекой небо было уже фиолетово-синим, но дальше за лесом оно отсвечивало ярким золотым отливом. У горизонта золотой отлив розовел и постепенно переходил в кроваво-пунцовое зарево. Небесный пожар был так необъятен и величествен, что, глядя на него, Иван Семенович забыл и об охоте, и о своем шумливом приятеле, и обо всех своих делах и заботах.

Он неподвижно сидел на пне, устремив на закат задумчивый взгляд. Казалось, ничего не существовало сейчас для него в целом мире, кроме этого заката. Он любовался им, чувствуя, что в душу его вливается какой-то особенный, торжественный покой. Все существо его, казалось, слилось сейчас в единое целое с окружающим миром, и именно от этого передалась ему частичка того величественного покоя, каким все дышало вокруг.

Иван Семенович словно окаменел и продолжал неподвижно сидеть на пне до тех пор, пока не услышал над собой тихое, приглушенное хорканье. От неожиданности он вздрогнул и посмотрел вверх. Вдоль просеки, метрах в двадцати над землей, быстро взмахивая крыльями, летел вальдшнеп. Вычерчивая в воздухе ровный путь, птица с каждой секундой улетала от него все дальше и, прежде чем он успел хорошенько разглядеть ее, скрылась за верхушками деревьев.

Проводив ее взглядом, Иван Семенович подумал, что, верно, от этой встречи в нем и должна была родиться охотничья страсть. Но, к удивлению своему, он не ощутил почти никаких перемен в настроении. Добыча улетела. Первый выстрел, с таким нетерпением ожидаемый начинающими охотниками, не был сделан. А он не чувствовал ни досады, ни разочарования. Ни азарт, ни волнение не охватили его. Он даже не освободился от плена той неподвижности, которая так полно и властно сковала все его существо.

И только одна неожиданная догадка мелькнула при этом у него в голове. Ему показалось, что с появлением птицы весь видимый им пейзаж сразу как-то неузнаваемо изменился, словно наполнился новым содержанием. Вальдшнеп летел на фоне зари, и она от этого будто потеплела. Он летел дальше над лесом, и лес становился живее, ощутимее…

Это открытие так поразило Ивана Семеновича, что ему непременно захотелось увидеть птицу еще раз. Он встал с пня, вышел на середину просеки и с нетерпением стал ждать появления птицы. Ждать долго не пришлось. Очередной вальдшнеп скоро вылетел из-за развесистой ели и не торопясь поплыл над лесом. Теперь его полет был виден на фоне заката гораздо отчетливее, и Иван Семенович рассмотрел птицу очень хорошо. Вальдшнеп летел молча, то опускаясь книзу, то поднимаясь ввысь. Он словно купался в синеве сгустившихся сумерек, наслаждаясь покоем, теплом и огненным светом зари. И Иван Семенович опять, но теперь уже сразу, заметил, как от присутствия этого маленького пернатого существа оживился весь лес. Какое-то восторженное и волнующее чувство охватило Ивана Семеновича. Он приподнялся на цыпочки и, глядя вслед вальдшнепу, подумал: «И как же я раньше не замечал этого?»

Вальдшнеп между тем все так же спокойно и неторопливо плыл над лесом. И вдруг что-то грохнуло там впереди. Воздух наполнился гулом. Вальдшнеп перевернулся, словно налетел на невидимое препятствие, и камнем полетел вниз.

Иван Семенович в этот момент в своих мыслях был так далек от всякой охоты, что даже не сразу понял, отчего это случилось.

— Готов! Есть один на жарёху! — услышал он спокойный возглас Павлова.

— Убил?! — не поверил Иван Семенович и, словно ребенок, обрадовавшись тому, что птицу можно посмотреть, не выбирая дороги, через кусты побежал к Павлову.

Вальдшнепа они нашли в зарослях. Он лежал на снегу, раскинув крылья и вытянув клюв. Теперь он уже не казался таким красивым, каким был в полете. И все же Ивана Семеновича потянуло взять его в руки. От птицы веяло какой-то особенной, неземной свежестью, которую она захватила в своих крыльях из отблесков зари, у синих сумерек и той прозрачной чистоты, что, словно океан, раскинулась над просекой. Казалось, что она засветится, если приподнять ее над землей и подержать в воздухе.

Иван Семенович положил вальдшнепа на ладонь. Пальцы его почувствовали теплоту и мягкость еще недавно живущего существа. Он дунул ему на брюшко. Перышки встрепенулись, встали дыбом и снова улеглись.

— Удивительно! — невольно проговорил Иван Семенович.

Павлов вопросительно посмотрел на него.

— До чего же все это поразительно! Черт знает! Это какая-то сказка, мистика, человек перерождается рядом с этим, — продолжал Иван Семенович. — Я, пожилой интеллигент, бегаю, как мальчишка, за какой-то пичугой!

— А ты бы сам стрелял — бегать бы и не пришлось, — пошутил Павлов.

— Какое там! Я так залюбовался их полетами, что и забыл, зачем сюда пришел! Да и потом я, наверное, не смог бы. Такая красота! Жалко ведь, — искренне признался Иван Семенович.

— Ну это ты перехватил. — засмеялся Павлов, — разве можно так умиляться? Лес рубить жалко. Зверя стрелять жалко. Рыбу ловить тоже жалко. И цветы рвать жалко! А хлеб жевать не жалко?

— Ну что ты, Алексей! — обиделся Иван Семенович. — Я ведь не в этом смысле. Я хотел сказать, что жалко лишать лес такой красоты…

Павлов опустил вальдшнепа в ягдташ.

— Теперь и я вижу — не родился ты охотником! Нет у тебя искорки к этому делу. Ну да это уж кому как повезет, — примирительно проговорил он. — Пойдем домой! А я, по правде говоря, хотел еще тебя тут помурыжить. Думал, толк будет.

Он взял из рук Ивана Семеновича ружье, разрядил его, повесил на плечо и пошел вдоль просеки, разбрызгивая сапожищами талую воду.

На землю опустилась ночь.

Весна в том году под Волховом выдалась дружная. Холодные вьюги как-то неожиданно сменились теплыми ветрами, снег посинел, стал ноздреватым, и вдруг, пригретый ярким апрельским солнышком, он зазвенел десятками больших и малых ручейков. Дороги развезло, по ним стало трудно передвигаться. Разведывательная экспедиция вынуждена была приостановить всякую работу. Делать стало нечего, геологи занимались кто чем мог.

В один из таких дней к палатке начальника экспедиции Ивана Семеновича подкатила вся забрызганная грязью машина. Из машины вышел высокий худощавый шофер Виктор и проворным шагом направился прямо в палатку. В руках он нес большой, сшитый из зеленого брезента мешок, в котором, не переставая, что-то барахталось и шевелилось. Виктор вошел в палатку, остановился у кровати и, приподняв мешок, осторожно вытряхнул из него на одеяло двух маленьких пушистых медвежат. Смешно кувыркаясь через головы, звери, словно мячики, покатились по кровати. Но Виктор ловко подхватил их на руки и усадил возле подушки. Медвежата, трусливо прижимаясь друг к другу, сразу же притихли, и только черные и блестящие, точно мокрая смородина, глаза их с любопытством и страхом уставились на смуглое, скуластое лицо Виктора.

— Ну, чего испугались? — усмехнулся Виктор.

Звери попятились к подушке.

Виктор погладил медвежат и, ощупав пальцем холодные носы их, покачал головой.

— До чего же вы трусливы, однако, — вздохнул он.

В это время в палатку вошел начальник и, увидев Виктора, спросил:

— Ну как дела? Привез почту?

— Так точно, Иван Семенович! — по-военному ответил Виктор и, усмехнувшись, добавил: — И даже еще подарок в придачу привез.

— Какой подарок? — удивился начальник.

— А вот, — и Виктор, сделав шаг в сторону, указал рукой на кровать.

Иван Семенович подошел к кровати и широко раскрыл глаза:

— Медвежата!.. Да где же ты их взял?

— Вчера охотники в лесу, у озера, медведицу убили, — рассказал Виктор. — А у нее двое вот этих орлов было. Ну, ребята нам их и подбросили.

Иван Семенович сочувственно посмотрел на медвежат и проговорил:

— Сироты, значит. А что же мы с ними делать будем? — спросил он.

Виктор недоуменно пожал плечами.

— Ничего, пока маленькие — играть с ними будем, а вырастут — в лес отпустим, — просто ответил он.

— А кормить их чем? — забеспокоился Иван Семенович. — Им молоко нужно, а у нас его нет.

Виктор почесал затылок.

— Сгущенным для начала попробуем, — предложил он, — авось сгущенное молоко есть будут. Ведь им не так много и надо.

Иван Семенович с сомнением покачал головой и, ничего не сказав, взял на руки медвежонка.

Медвежонок испуганно сжался в комок и заурчал от страха. Но через минуту, почувствовав тепло широкой руки начальника, освоился и даже лизнул ее нежным и розовым, как лепесток мака, языком.

— Ишь ты, ласковый какой, — улыбнулся Иван Семенович и осторожно положил в рот ему свой мизинец. Медвежонок сейчас же обхватил палец лапами и, почавкивая от удовольствия, принялся сосать.

Иван Семенович и Виктор засмеялись.

— А ведь они действительно голодны, — не отрывая от медвежонка руки, озабоченно сказал Иван Семенович. — Их надо немедленно накормить. И раз уж ты их привез, ты ими, пожалуйста, и занимайся. Да, — вспомнил он вдруг, — а Каро их не разорвет?

Виктор, не ожидая такого вопроса, задумался.

— Не должен бы, — высказал он вслух свое предположение, — Каро — собака вроде умная.

— Умная-то умная, — согласился Иван Семенович, — да все-таки для начала надо будет посмотреть за ней… Каро! — громко позвал он и приподнял полог палатки.

В палатку быстро вбежала большая черная овчарка. Она привычно ткнулась мордой в руку Ивана Семеновича, но тотчас же остановилась и потянула носом воздух. Верхняя губа у нее подобралась, клыки ощерились, в палатке послышалось ее злобное рычанье.

Медвежонок на руках Ивана Семеновича сразу же перестал чмокать и проворно спрятал мордочку себе под лапы. Иван Семенович сердито посмотрел на Каро и тихо топнул ногой.

— Нельзя, Каро! — строго сказал он и закрыл медвежонка ладонью. — Не смей их обижать!

Но Каро зарычал еще сильнее. Шерсть на нем поднялась дыбом, лапы задрожали. Иван Семенович топнул ногой сильнее.

— Замолчи! — прикрикнул он.

Пес присел и заскулил. Он заглянул хозяину в глаза, выгнул спину и даже завилял хвостом. Но вдруг опять обозлился и громко залаял. Виктор схватил его за ошейник и, сильно встряхнув, утащил в угол.

— Привяжи его там, пусть посидит, — строго сказал Иван Семенович.

В эту минуту в палатку вошел старший геолог Павлов.

— Что за шум? — пробасил он, тяжело дыша и вытирая ноги. — Что случилось?

Иван Семенович приветливо махнул ему свободной рукой.

— Входи, входи, Алексей Андреевич. Посмотри, какой подарок нам прислали. Да ладно бы одного, а то сразу пару, — и он высоко поднял медвежонка.

— Это кто же расстарался? — прищурил глаза Павлов. — Охотники?

— Они самые, — подтвердил Иван Семенович. — А звери забавные. И с одним я, кажется, уже подружился. Славный мишук вырастет. Мы их потом в лес выпустим, пусть растут на свободе. Как ты думаешь? — спросил он.

Павлов потер ладони и расправил усы.

— Ну, в лес — это еще туда-сюда, там им место, а вот если для себя взял, то зря, — серьезно сказал он.

— Это почему же? — удивился Иван Семенович.

— С собакой они не поладят. Не примет их Каро.

— Ну что ты, Алексей Андреевич! — не согласился Иван Семенович. — Каро — умница, он у меня шесть лет живет, я его знаю. Он поймет что к чему. Конечно, сначала, может, и позлится, а потом привыкнет. Он, к тому же, пес очень игривый, с медвежатами ему даже веселей будет. Да вот сам увидишь: через месяц-два они какими еще друзьями станут!

Павлов упрямо покачал головой.

— И не говори лучше, — уверенно сказал он, — этому не бывать никогда. Медведь — зверь. А Каро зверю всегда врагом останется. Вражда эта у него в крови сидит и проявляется, так сказать, инстинктивно. Да потом должен я тебе доложить, что эти овчарки ужасно не любят, когда хозяин еще кого-нибудь помимо их ласкает. Ревность у них, что ли, есть? Одним словом, не переносят они этого. Я их знаю! Иван Семенович посмотрел на шофера.

— А ты, Виктор, как думаешь? — обратился он к нему.

— Я, — Виктор улыбнулся, — ни собак, ни медведей, тем более, в жизни своей не держал. Мне трудно судить, что будет, — откровенно признался он. — Но, если книжкам верить, должны ужиться. Я вроде где-то читал об этом…

— Что книжки! — перебил его Павлов. — Ты читал, да не понял. Вот если бы Каро щенком был, под стать этим молокососам, тогда дело другое, а так… — и он махнул рукой.

Иван Семенович спорить с ним больше не стал и, передав медвежонка на руки Виктору, вышел из палатки. Павлов последовал за ним.

Оставшись один, Виктор несколько минут неподвижно стоял, с любопытством наблюдая за тем, как устраивался у него на плече медвежонок. Звереныш деловито посапывал, кряхтел и то и дело обнюхивал крепко надушенные светлые волосы шофера. Холодный нос его при этом морщился, а сам он смешно чихал, содрогаясь всем своим маленьким телом.

Наконец он уселся и, довольно поурчав, с признательностью лизнул Виктора в щеку.

Виктор улыбнулся и посадил медвежонка на кровать.

— Придется теперь с вами возиться, — проворчал он, поглядывая на дверь палатки. — Ну что же, начнем с обеда.

Он взял со стола глубокое блюдце, налил в него из банки консервированного сгущенного молока, положил в него несколько кусочков сахару и поставил все это перед медвежатами. Но те только попятились от угощения в сторону.

— Не соображаете! — рассердился Виктор.

Он взял одного медвежонка за шею и ткнул носом в молоко. Зверь заурчал и полез за подушку, облизывая перепачканную мордочку. Тогда Виктор поддел молоко на палец и протянул его другому медвежонку. Тот сначала было отвернулся, но, попробовав сладкое, тягучее лакомство, сразу же притих и, быстро работая языком, слизал молоко. Виктор повторил свой прием несколько раз. Но медвежата сами есть так и не научились. Виктору пришлось, перемазав руки, целый час кормить их по очереди.

Наевшись, они сейчас же, как ни в чем не бывало, подняли на кровати веселую возню.

Виктор с удовольствием наблюдал за ними, но, вспомнив о Каро, встал с кровати и заглянул в угол.

Каро неподвижно стоял там, натянув поводок, и, не отрываясь, жадным и злым взглядом смотрел на медвежат. Мускулы его напряглись, чуть заметная дрожь пробегала по ногам и спине. Уши заострились еще больше, он весь, словно перед прыжком, подался вперед, и было видно, что только крепкий ременный поводок удерживает его на месте. Он чуть слышно скулил, но не лаял и не рвался, а весь собравшись, точно взведенная стальная пружина, в любой момент готов был броситься на зверей. Виктор никогда еще не видел Каро таким злым и возбужденным. Ему даже стало жалко пса. Он протянул к нему руку и погладил его по голове. Пес быстро заглянул ему в лицо, вильнул хвостом и подпрыгнул. Но потом опять замер в своей напряженной стойке. Виктор протянул ему кусок сахару, но Каро даже не взглянул на него.

«Значит, здорово разозлился», — с удивлением подумал Виктор, зная, как собака всегда любила сладкое.

В это время в палатку вернулись Иван Семенович и Павлов.

— Накормил «гостей»? — спросил Иван Семенович и, увидев Каро, остановился. — А он что, до сих пор все злится?

Виктор, словно оправдываясь, развел руками:

— Рычит, спасу нет. Даже есть ничего не желает, — ответил он.

Иван Семенович досадливо покачал головой и, нагнувшись, потрепал Каро за шею. В ответ пес жалобно заскулил и, лизнув хозяину руку, громко залаял.

— Успокойся, Каро, — ласково проговорил Иван Семенович, — ну что ты лаешь? Медведи тебе не сделают зла, ты не сердись.

Он хлопнул себя по груди, и собака, вытянувшись во весь рост, тотчас же положила передние лапы ему на плечи.

— Вот так, вот так, — ласково погладил ее по голове Иван Семенович, — успокойся.

Но Каро только скулил и скулил, будто жаловался на что-то. Павлов откашлялся в кулак.

— Зря мучаете собаку, — коротко сказал он, — все равно дружбы у них не будет.

Иван Семенович поставил Каро на землю:

— Ничего, помирятся!.. — твердо сказал он. — А где медвежата?

Он подошел к кровати. Медвежата, свернувшись клубочком, спокойно спали.

— Ну и звери, как дети! — улыбнулся Иван Семенович. — Наелись, наигрались — и спать. Пусть пока живут вместе. Привыкнут, — уверенно добавил он.

И медвежата остались. Поместили их на улице, но они часто бывали в палатке и очень скоро освоились в ней, как в родной берлоге. Они научились самостоятельно есть. Их скоро узнал и полюбил весь отряд. Медведи тоже, привыкнув к людям, никого не боялись и, познав лакомства, всех пришедших встречали протянутой лапой. Им давали сахар, печенье, конфеты. Угощали шоколадом, а иногда и вареньем.

Маленькие звери все с удовольствием принимали и охотно позволяли гладить себя и брать на руки. У них со всеми завязались самые чудесные отношения, и только один Каро по-прежнему ненавидел этих лесных питомцев. Но среди окружающих Каро людей, кроме Павлова, никто толком не понимал, что творилось с собакой, и все ошибочно считали, что Каро злится на медвежат лишь потому, что еще недостаточно привык к ним. Однако дни шли. А Каро все так же неистово лаял на зверей, свирепо рычал и скалил зубы. Наконец стало ясно, что оставлять его вместе с ними дальше уже нельзя. В какой-нибудь момент он мог сорваться с цепи, и тогда зверенышам пришлось бы плохо от его могучих клыков. Опасаясь за медвежат, Виктор убрал их с насиженного места и поместил в пещере, устроив им там жилище в ящике из-под мотора.

На улице с каждым днем становилось все теплее, и медвежата целыми днями играли на солнышке, лазили по деревьям, по машинам, или, затаившись среди старых пней, подкарауливали на тропе повара Егорова — доброго и толстого старика. У него-то всегда уж что-нибудь было припасено для них!

С Каро они встречались редко. И то лишь тогда, когда его выводили на прогулку. Но он успевал нагнать на них страху и за это короткое время.

Выйдя из палатки, Каро первым делом бежал к пещере. И, если заставал там медвежат, то сейчас же поднимал неистовый лай. Он прыгал на толстую деревянную решетку ящика, грыз ее зубами, старался выбросить ящик из пещеры и вдруг, остановившись, с недоумением и негодованием смотрел на людей, не понимая, почему они стоят и бездействуют, когда враги совсем рядом. Но люди не только сами не нападали на медвежат, но зачастую не позволяли этого делать и Каро. А Каро, как видно, это сильно обижало. Он выл, скулил, начинал метаться, бросался на землю и неожиданно утихал.

Так шло время. В середине лета часть экспедиции двинулась в новый район. Путь предстоял очень трудный, Иван Семенович оставил медвежат в лагере под присмотром сторожей.

Упорная работа продолжалась все лето. И только в начале осени геологи снова вернулись на свое место. В лагере их, как ни в чем не бывало, встретили любимцы медведи. За лето они очень сильно выросли и окрепли. Теперь их никто уж не брал на руки, они стали тяжелыми. Но, как и прежде, они охотно со всеми играли и чувствовали себя среди людей еще более непринужденно. Они научились еще быстрее лазить по деревьям, забавно кувыркались и пили сладкий чай из горлышка бутылки. Но самым любимым их занятием стала борьба. Бороться они могли без устали целыми днями. И часто, когда уже не находилось любителей среди окружающих возиться и играть с ними, они все еще настойчиво теребили каждого, кто попадался им на глаза, желая вовлечь его в свою игру. Геологи с удовольствием проводили с ними свой досуг. Кругом шумел лес, но медвежатам до него не было дела. За все время пребывания в лагере ни один из них ни разу даже не попытался бежать. Ивана Семеновича они забыли. И ему потребовалось скормить им немало сахару для того, чтобы наладить прежние приятельские отношения. Впрочем, скоро все установилось как и при первом знакомстве. Молодые медведи поняли, кто их хозяин, и стали безошибочно выделять Ивана Семеновича среди всех присутствующих.

Встретился с медведями и Каро. Пес тоже уезжал с экспедицией, и теперь все были уверены, что он забыл уже о медведях. Но ошиблись.

Едва Каро увидел зверей, он преобразился в мгновенье. Шерсть на спине у него встала дыбом, в глазах вспыхнул зеленоватый огонь, пасть оскалилась. Люди вокруг него проворно расступились. Каро замер и присел на задних лапах. Неизвестно, что сделал бы он в следующий момент, но Виктор, стоявший неподалеку, не растерялся и ловко схватил его за ошейник. Пес вздрогнул, будто его стегнули плетью, и поджал хвост. Медвежат быстро загнали в пещеру. Но Каро с этой минуты словно подменили. Он стал неузнаваем.

Напротив пещеры, в которой жили медведи, он облюбовал себе старый полусгнивший пень и лег у его корней, положив на лапы свою большую красивую морду. В таком положении он лежал часами, уставившись неподвижным взглядом в темное отверстие пещеры. Он перестал отзываться на кличку и оставался безучастным к ней даже тогда, когда его звали хорошо знакомые ему люди. Есть он стал мало и совсем перестал играть. Только завидев Ивана Семеновича, он немного оживлялся. Выражение глаз у него тогда сразу менялось. В них снова появлялось тепло. Он даже вскакивал на ноги и бежал навстречу хозяину. Но Иван Семенович был вечно занят. Вокруг него всегда суетилось много людей. Они что-то говорили ему, показывали, и он должен был их слушать. К тому же он все время куда-то ездил и приезжал на своем мотоцикле, весь забрызганный грязью, уже поздно ночью, а иногда и совсем на рассвете. Ему некогда было приласкать Каро. Виктор тоже все время куда-то уезжал. А если они иногда и гуляли возле палаток, то рядом с ними всегда ковыляли, перекатываясь, точно два шара, медведи. И Каро, завидев зверей, мрачнел еще больше. Он заметно похудел. Все видели это. Некоторые уверяли, что Каро, как это часто бывает в его породе, наверно, скоро будет чумиться. Но толком никто ничего не знал. Павлов уехал в город, а кроме него среди геологов не нашлось никого, кто хорошенько понимал бы собак.

Однажды Иван Семенович вместе с Виктором сами подошли к Каро. Иван Семенович похлопал себя по карману и ласково подозвал Каро к себе. Виляя хвостом, пес подполз к хозяину и лизнул ему руку. Но от руки Ивана Семеновича так пахло чужим, враждебным запахом зверя, что всякая радость в глазах собаки мигом пропала, и Каро снова опустился на землю. Иван Семенович сам нагнулся к нему.

— Смотри, Виктор, — сказал он, — Каро-то у нас совсем разболелся. Как бы с ним чего не случилось. В город его, что ли, отвезти?

Виктор послушно согласился:

— Давайте, Иван Семенович.

И они ушли.

Прошло еще немного времени. Начались осенние дожди. Полетел с веток желтый лист, завяла и поблекла трава. И тогда Каро исчез. И исчез бесследно. Никто не видел, когда и куда он ушел. Виктор искал его по всем дорогам, спрашивал у всех встречных, но все было напрасно. Никто и нигде не встречал большой черной овчарки. Наш лагерь еще долго стоял на этом месте, но Каро не пришел. Верно, он так и не смог вылечиться от своего недуга и околел где-нибудь в лесу.

Перед самой зимой из города вернулся Павлов. Увидев медведей, которые совсем уже выросли и теперь сидели на привязи, так как стали своим рыканьем пугать лошадей, он спросил Виктора:

— Ну а что Каро? Смирился?

Виктор рассказал ему всю историю с пропавшей собакой. Павлов сразу же стал серьезным и затеребил свои черные усы так, как это делал лишь в минуты сильной досады.

— Вот видишь, что получилось? — проворчал он. — Советовал я вам с собакой быть поосторожней. А вы — знай свое: «Стерпится, да сдружатся!..» Вот и сдружились!

Ему, очевидно, было искренне жаль собаку. Он насупился и долго молчал, но потом заговорил снова:

— Поверь мне, Каро из-за медведей сбесился. Я это наверняка знаю. У этих овчарок всегда так: они соперников не выносят. Это народ такой. А вы тоже хороши, — покачал он головой, — друга, можно сказать, настоящего друга променяли на забаву… Впрочем, что и говорить, не поняли вы Каро. А жаль!

Три дня стоял сухой безветренный мороз, крепко сковавший землю. Гладким, словно зеркало, льдом покрылось озеро. Почти совсем стала река, но ручей в лесу еще журчит, и от его проворной струи звенит тонкая пленка прибрежного льда. Опавшие листья, обильно политые октябрьскими дождями, смерзлись сплошным покрывалом. Но под ними, там, где они лежат особенно густо, земля не замерзла и влажна еще от испарений. В одном таком месте я уже видел следы кабанов и нарытые ими неглубокие ямы. Для них зима, вероятно, будет трудной. Если перед снегопадом мороз не отпустит и оттепель не смягчит землю, кабанам придется туго. Сочных и мягких корневищ ни по полям, ни в болоте им не достать — рылом мерзлый грунт не разроешь…

В лесу стоит особенная, словно выжидающая чего-то тишина. Окостенелые сучки, прозрачная кромка льда вымерзших до дна лужиц гулко лопаются под ногами. С высокой ели слышится тонкий посвист наших северных гостей, нарядных свиристелей. У этих птичек с хохолками на голове на концах маховых перьев крыла вырастают маленькие красные чешуйки. Свиристели никогда не сидят тихо, они всегда о чем-то «спорят». Да как узнаешь, о чем именно? Чтобы послушать их оживленный «разговор», я свернул с тропы в ложбину, пошел к ельнику и неожиданно поднял с быстрины ручья табунок кряковых уток. Ожиревшие за осень, они поднялись тяжело и медленно. Но все-таки успели улететь достаточно далеко, прежде чем я достал из-за спины ружье. Сколько раз обещал я себе носить ружье только в руках! Да нет, не получается. Залюбуешься чем-нибудь и забудешь, что ты на охоте, а ружье тогда уж само собой перекочевывает из рук за плечо.

Кряковые утки улетают от нас самыми последними, задерживаясь до настоящих морозов. По их позднему отлету можно судить о том, что покидают родные места они с неохотой.

Вероятно, первыми домашними утками, которых когда-то приручил человек, и были стаи вот таких слишком уж запоздалых с отлетом смельчаков. Остались они на зиму, а водоемы замерзли. Вот и пришлось им волей-неволей лететь поближе к человеческому жилью в надежде хоть там найти корм и тепло. А может быть, и не так дело было?

Времени еще только четыре часа, но тени от кустов и деревьев уже вытянулись несуразно длинными, темными полосами. Скоро и закат. Край неба над лесом, там, где должно сесть солнце, из синего стал розовым. Мороз все крепнет и крепнет.

На первом снегу всегда прочитаешь что-нибудь интересное. Я побрел вдоль опушки и неожиданно наткнулся на тонкую цепочку крестиков. Это был след какой-то пичуги. След тянулся из леса к болоту, теряясь метрах в ста от меня в белизне покрова. С правой стороны следа на снегу виднелись легонькие, едва заметные штрихи. Мне пришла в голову мысль, что, вероятно, у пичуги повреждено крыло и именно этим крылом она чертила рядом со следом. Длинные и короткие штришки сами собой превратились в моем воображении в трагическую повесть. Я знал, что конец у повести недалек, и, в стороне оставив опушку, свернул вдоль следов, оставленных пичугой.

Куда же она пошла по этой холодной, заснеженной земле?

Я достал из кармана компас и, отпустив стрелку, с нетерпением уставился на фосфорный конец. Стрелка замерла, показав направление на юг. Так вот куда отправилась пичуга: пешком по сугробам в дальние страны, к теплу и свету.

Пройдя с полверсты, я нашел скворца. Он был уже замерзшим и лежал на снегу, вытянув к солнцу шею. Левое крыло он поджал под себя. Правое зарылось в снег, поставив точку в снежной повести и в жизни птицы. Я взял скворца в руки. Правое крыло его действительно было перебито. Но ноги остались целыми, и пичуга двинулась в путь по тем местам, над которыми когда-то пролетала вместе со стаей. Мала пичуга, а вот не испугалась длинных километров и, если б не мороз, не лисы, не еноты, наверно бы, дошла. Пичуга очень хотела жить, и это в ней было самое главное.

Метель выла всю ночь. Темные, косматые тучи, низко повиснув над деревьями, не переставая, до самого рассвета сыпали снег. Земля побелела. Шелковистая зелень полей, пестрый ковер листопада, желтеющие гривы песка на косогорах, красновато-бурые кручи глинистых оврагов — все скрылось под холодным покровом снега. Белые, колючие кристаллики, подхваченные порывами сердитого вихря, нескончаемым роем носились в воздухе. Стукались с тонким, чуть слышным звоном о гладкие стволы осин, бились в шуршащую сухую кору елей, залетев под их развесистые лапы. Скрипел и ломался сухостой. На полянах и вдоль опушки вились снежные смерчи — кружились, крутились, будто в дружном хороводе ночи, тьмы и ветра. С ними вместе плясали осины и березы. Размахивая голыми ветвями, они раскачивались вершинами в такт ветру и кланялись земле при каждом сильном его порыве.

Мелодия метели проста и несложна. Ее знают все. Но слушать предпочитают не в лесном театре, а сидя у жарко натопленной печки, попивая чай и с опаской поглядывая на закрытую дверь: «Как бы за чем-нибудь на улицу идти не пришлось!»

Очутиться в такую погоду в лесу страшновато. Ветрено, зябко, тоскливо и боязно. Снежная пыль забивается и в нос, и в глаза, и под воротник. Но леденящего холода нет. У нас всегда уж так: трескучий мороз и снежная вьюга не уживаются друг с другом. Верно, тесно им. Вьюги — хозяйки ветров, а мороз любит затишье. Его попутчики — ясный закат, вызолоченная звездами ночь и покой. На небе ни тучки, месяц, охваченный двойным поясом лунной радуги, льет на землю холодный свет. А мороз знай свое: пудрит инеем коченеющий лес, вымораживает воду в озерках и канавах, и лопаются в тиши то тут, то там стволы деревьев. Гулко трескаются осины, звонче — березы, скрипят посеребренные ели. В морозном воздухе звук летит как на крыльях, легко и быстро, а в метели и выстрелы, и крики тонут, точно в море. Прорежется на мгновение окрик сквозь гул, как фальшивая нота через песню, и утонет бесследно, безотзвучно.

«Уу-у-у…» — воет метель. «Уу-у-у…» — подтянет ей из оврага голодный волк.

И шумят, шумят деревья сердито и озабоченно. Путник, застигнутый метелью в дороге, торопится скорее свернуть на огонек, конь еле бредет, с трудом протаскивая сани по переметенной дороге, машины сбавляют скорость, уткнувшись лучами фар, как в стену, в непроницаемую снежную пелену. Свистит метель.

Беляк отправился на жировку. Попрыгал, попрыгал и лег. Боязно. Кругом не видно ни зги. Встретишься еще нос к носу с лисой или волком. Нет, лучше уж переждать вьюгу. Под валежиной и теплей, и безопасней.

Русак залег в глубокой борозде, лежит — прислушивается. Свищет ветер над его головой, забивается под мех, холодит заячьи уши. Вдруг по снегу метнулся какой-то черный комок. Что это? Но раздумывать некогда. Русак пулей вылетел из борозды, нырнул в снежный вихрь и пропал в темноте. А через теплую лежку его, обсыпаясь на каждой кочке, перекатился, гонимый ветром, клок слежавшегося за осень сена. Знал бы косой, что это сухая трава! Разве побежал бы он с лежки? Да кто тут чего разберет в такой кромешной тьме!..

Лиса вышла на дорогу и направилась к деревне. Перебежала поле, спустилась к речке и… ткнулась мордой в свежий волчий след. Под обрывом след не заносило, и он пахнул на нее страшным запахом. Мышатница от неожиданности присела. Осмотрелась по сторонам. Потянула носом воздух, фыркнула и побежала прочь. С волками ей не по пути.

По-прежнему воет вьюга. Попрятались в гнезда синицы, рябчики забились в густой ельник, тетерева зарылись в пушистом снегу. А белка спит себе в теплом дупле. Метель ей не страшна: ни ветер, ни снег не залетают туда. Вот только бы куница не отыскала к ней лаз.

Под корнями сосны, в длинной, узкой норе, сладко посапывает нагулявший за осень жиру барсук. Он будет спать до самой весны и так и не увидит ни одной метели. Дремлет медведь в берлоге. Вот только пушистая рысь бродит по лесу, оставляя на снегу круглые, точно блюдца, следы. Этому ночному разбойнику метель по душе. Под шум леса можно неслышно подкрасться к зайцу, да и косулю задрать сейчас тоже самый подходящий момент. Бродит рысь, придирчиво обнюхивая каждую кочку, щурит круглые, янтарные, навьюженные ветром глаза. А наутро лес недосчитается одного из своих обитателей, случайно попавшегося на пути этой серой кошке с кисточками на ушах. Все будет сделано скоро и беспощадно, просто и обычно, как и каждую ночь. На сугробе, в кустах ольшаника вспыхнет короткая, кровавая схватка, кто-то погибнет, а насытившийся хищник пойдет на лежку. Метель запорошит остатки его трапезы, и никто ничего не узнает.

Стонет вьюга. Кружится ветер, наметая сугробы у пней и завалов. Падает снег. К рассвету в лесу без лыж не пройти.

День был серенький: ни студеный, ни теплый, ни ветреный, ни тихий. В поле дуло и подмораживало, а в лесу даже ветки не шевелились, и если бы хоть на минуту выглянуло солнце, на елках сразу бы расплавилась смола. Я надел лыжи и выехал со двора. За мной увязался мохнатый толстый щенок по кличке Топ. Отец у Топки фокстерьер, мать — лайка. Вот Топка и получился: ни дать ни взять плюшевый медведь, смышленый и забавный. В старых сказках добрые колдуньи давали путникам волшебный клубок. Катится такой клубок по земле и дорогу путнику указывает. Вот таким клубочком и покатился передо мной Топ. Только он не столько сам выбирает дорогу, сколько на меня смотрит. Видит, что я направо свернул, и сам направо заворачивает. Я налево — и он туда же. Прошли мы с ним через ельник и очутились на большой поляне. Вижу, через поляну заячий след тянется. Да не простой, а с замысловатыми вывертами. Метров десять нормальной стежки, а потом что-то вроде снежной ванны, в которой заяц барахтался. Не понял я, что тут косой вытворял. Ему по всем правилам полагалось эту поляну проскочить, а потом в лесу запутать свой след. Но он вел себя совершенно иначе. Стали мы с Топом разбираться. Осмотрели одну ванну, вторую, третью. Ничего не поняли. Купался заяц в снегу да и только. А зачем? Он ведь и так чистый! Пошли дальше. Опять те же самые «снежные ванны». Стал я их внимательней изучать. Разглядел по краям одной ванны следы маховых перьев чьего-то крыла, а потом и перо нашел, большое, серое с черной рябью, и пух легкий, мягкий, с таким же рисунком. Посмотрел я на Топа.

— Что, — спрашиваю, — понял?

Топ в ответ хвостом помахивает. Ничего, значит, не понял.

— А я, — говорю, — кой до чего додумался.

Прошли еще шагов сто. Наткнулись на капельку крови. Лежит она в снегу как замерзшая клюква, а рядом с ней еще несколько перьев. Потом капельки крови стали все чаще попадаться, и скоро целая цепочка их потянулась от заячьего следа в сторону. От этого места косой больше в снегу не купался и упрыгал в лес. Оставил я косого в покое, знал, что он после своих кувырканий близко не ляжет и, не торопясь, вдоль опушки отправился на розыски хозяина перьев. Топ по-прежнему клубком впереди катится. Пробрались мы сквозь осинник, ну и драчлив же он на морозе, так и норовит стегнуть тебя каждым сучком. Вдруг впереди что-то серое завозилось. Встрепенулось, шарахнулось в сторону, словно палые листья под ветром, и — кувырк в снег. Топ туда.

— Назад! Не сметь! — кричу я.

Куда там! Топ бросился на серый ком и тотчас с визгом отскочил в сторону. А над сугробом, бесшумно взмахнув крыльями, полетел большой филин. Я ожидал, что он поднимется на крыло, и, вскинув ружье, послал ему вдогонку заряд. Разбойник перевернулся в воздухе и упал в снег. Когда я взял его в руки, он был уже мертв. Я подивился его размерам. Раскинув крылья, хищник был длиннее стволов ружья. Но еще больше удивила меня увертливость и сметка зайца, сумевшего унести ноги от такой махины и не только остаться невредимым, но и победить своего врага в поединке. Что же произошло на поляне?

Косой отправился на жировку. Филин заметил его и ринулся в атаку. Да не тут-то было! Косой, как пуля, рванулся от него через поляну. Филин за ним. И только бы когти косому в спину всадить, а косой кувырк на спину. И давай лапами отбиваться. Филин вверх. А косой на ноги и снова тягу. Филин опять в атаку. Косой второй раз в снегу выкупался. И так до тех пор продолжалось, пока не распорол заяц своими острыми когтями крылатому разбойнику брюхо. После этой схватки филин в сторону отлетел, а косой удрал в лес. Вот вам и беззащитный заяц. Ну а то, что дальше было, вы уже знаете. Подобрал я филина, и отправились мы с Топкой домой.

На высоком, хорошо увьюженном сугробе я заметил следы чьих-то очень легких лап с крохотными коготками. Следы тянулись вокруг дуплистого пня, пропадали под снегом, снова появлялись на его обледенелых залысинах, опять прятались в норке. Я понял, что тут бегал горностай, маленький, снежно-белый зверек с ценной шкуркой и кровожадностью, которой мог бы позавидовать тигр. Раньше мне удавалось наблюдать горностая раза два. Помнится, ничего особенного в его поведении я тогда не заметил. Видел лишь, как он, задушив полевую мышь, тащил ее к себе в нору. Но, услышав по дороге писк другой мыши, сейчас же бросил первую и устремился в погоню за новой жертвой. «Вот жадина», — подумал я тогда, хотя мне вовсе было не жалко мышей.

След зверька пролегал по краю небольшой поляны в стороне от трех тетеревиных лунок. Признаться, сначала я не уловил между ними и следом никакой связи. Да и вообще уже хотел двигаться дальше — мало ли в лесу следов, не стоять же над каждым до заката. Только вдруг над поляной мелькнула тень и в снег бултыхнулся черный как уголь косач. Нырнул и пропал. А следом за ним еще два и тетерка. Вот как в лесу бывает. Весь день ходил, ничего не видел. А тут сами прилетели. Не ко мне, конечно, а ночевать здесь собрались. Но уж не упускать же такую добычу. Я дал им успокоиться, снял со спины ружье, стою, думаю, с какой стороны лучше к ним подойти, чтобы при взлете не подбить тетерку. Решил для начала отступить в глубь леса, сделать маленький обход, а потом гнать птиц прямо на солнце. Попав под яркий свет, косачи, как фазаны, взвиваются к небу. А мне только того и надо, чтобы они не сразу за деревьями скрылись.

Оглянулся я назад, чтобы ненароком при отступлении за какую-нибудь валежину не зацепиться и не наделать шуму, да так и застыл. Сидит на дуплистом пне, вокруг которого следы вились, призрачно-белый зверек вершков пяти в длину и смотрит на меня немигающими бусинками. Горностай! Посмотрел минуту, вытянулся, как змея, повернул головку к лункам и носиком пошевелил. Потом быстро сжался весь, как пружина, — и шмыг с пня на сугроб, только спина мелькнула. Снежной струйкой добежал до крайней лунки, что от старой тетеревиной ночевки осталась, и пропал под снегом.

Восхитился я бесстрашием зверька. Ведь видел он меня, а не испугался и охоты не бросил. И тут же подумал: «Неужели и впрямь он на тетерева бросится? Ведь птица и размерами, и весом куда как больше его!» И хотя от бывалых людей слышать приходилось, что такие случаи бывали, говоря по правде, не очень верилось этим рассказам. Уж ладно соболь, тот хоть покрупнее, а то горностай. Но пока я стоял да раздумывал, зверек делал свое дело. И скоро из-под снега с шумом вылетел косач — красная бровь. За ним второй. И тут я увидел такое, что чуть не рассмеялся.

Из лунки вместе с косачом вылетел горностай и, раза два перевернувшись в воздухе, шлепнулся на снег. Плохо, должно быть, вцепился в косачиную шею, коль так недалеко прокатил он его на себе верхом. Косач не успел еще и над лесом подняться, а он уже в новую лунку юркнул, только черный кончик хвоста мелькнул. Но там, очевидно, были уже настороже, потому что две оставшиеся птицы тотчас вылетели с большим шумом вслед за первыми, и зверю ничего не оставалось сделать, как, высунувшись из-под снега, проводить их глазами.

…Маленький след попался мне на опушке, а картину благодаря ему я увидел интересную, да и бывалым людям с тех пор стал охотнее верить.

Ночью хмурилось небо и кружился снег, а утром все неузнаваемо изменилось. Ветер утих, и воздух застыл неподвижно. Солнце взошло над лесом в девятом часу огромным красным шаром. Пронизав морозную дымку, оно поднялось в вышину и, поглотив синеву предутренних сумерек, прояснилось до яркой голубизны.

Вчера с вершины холма были видны заснеженное поле, полоска оврага и маленький перелесок. Где-то невдалеке за перелеском небо сливалось с землей, и дальше ничего уж нельзя было разобрать: затканный снегом воздух даже в полдень был непроницаем. А показалось солнце, и окрестности узнать нельзя. Окружающий мир словно раздвинулся. Открылись дали, выросли, точно из-под земли, рощицы берез, поросли осинника. В поле, залитом ярким светом, отчетливо обозначилась каждая травинка: и несжатые метелки желтеющего овса, и коричневые стебли конского щавеля. Кусты темно-красной вербы, тесно прижавшись друг к другу, то тут, то там заалели на снегу. Посеребренные утренним морозцем пучки зеленых иголок сосны заблестели своими острыми кончиками, отливая чуть видимой голубизной. Везде, куда ни глянь, воздух необычайно прозрачен и ясен. Он даже, кажется, немного светится, особенно над гребнями сугробов и занесенными снегом лапами елей. Деревья из грязно-серых стали разноцветными: верхушки у них зарумянились, толстые стволы запестрели под яркими бликами. Березы словно вымылись, припудренные инеем, стоят совсем белые. Тонкая, шелковистая кора молодой сосны золотится под солнцем, как янтарь. У елей червонным золотом горят гирлянды шишек. На шишках, как алмазы, там и тут блестят капельки смолы. Елки выглядят самыми нарядными: на них даже снег лежит как-то особенно, словно для украшения.

Но поле краше всего. Вглядитесь в бесконечные переливы его красок! На первый взгляд оно только белое. Но присмотритесь внимательнее — и по белому глаз непременно увидит, словно кисею, еще что-то голубое. То ли это небо отражается в снежной равнине, то ли тени сгустились тут? Но голубизна видна. В низинах и под кустами она даже сливается в заметную синеву.

А сколько сверкающих точек разбросано вокруг! Снежинки искрятся то ярко-зеленым, то нежно-розовым светом, видна в них и мягкая белизна перламутра, и крохотные, как булавочные головки, брызги красного цвета. Белые искорки, фиолетовые, и голубые блестки. Их много. Все поле усыпано ими. Вдали они почти сливаются с небом, и весь снег там кажется голубым.

В снежной русской зиме иногда бывает столько очарования, столько прекрасных, неповторимых моментов, что даже самый простой и обычный для нашей полосы пейзаж может вдруг показаться необычайным по богатству красок и выразительности. В такой картине все ласкает душу: и заснеженные долины, и темнеющая змейка дороги, протянувшаяся от деревни к деревне, и дремлющий лес, окутанный полупрозрачной дымкой мороза.

Часто приходит в голову мысль: зачем люди в поисках красивого едут куда-то за тридевять земель и ищут там его у берега моря или в высоких горах? Разве меньше прелести в долинах рек и в просторах полей? Нет, тут все есть! Приглядитесь только! И пышность, и простота, и глубокая задумчивость, и сдержанная суровость.

Куда хочешь поезжай, но нигде не найдешь такой гармонии величественности, проникновенного лиризма и скромности, какая встречается в нашей среднерусской природе. Не фантастичность форм, не вычурность красок привлекательны здесь, а доступная всем и каждому красота возделанной и давно уже обжитой человеком земли. Сейчас она скована морозом, спит, набирает сил. А придет март — растают голубые блестки и зазвенит долина холодной ручейной водой.

Оттепель наступила перед самым Новым годом. С утра безоблачное голубое небо заволоклось низкими грязно-серыми тучами, дунул теплом сыроватый западный ветер, и мороз сразу же обмяк.

В городе грязь, слякоть. Стены домов, выжав колючий холод, покрылись испариной и побелели. Воздух наполнился туманом, потерял прозрачность и легкость, и каменные громады от этого совсем посерели.

В деревне оттепель не такая сильная, но и там в избах оттаяли окна. Причудливый узор морозного кружева мутным потоком расплылся по стеклу. Снег чуть заметно осел, оттаяв крохотными лунками вокруг деревьев.

В лесу тишина, только синицы звенят, обрадовавшись теплу. Да и не одни они ликуют сейчас; вся природа, словно истомившись за долгую стужу, обвеянная теплом, с облегчением вздохнула, как во сне. Вздохнула, но не проснулась. Сон ее крепок, и ей еще долго спать, дожидаясь весны.

Зимняя оттепель скучна. Сердце не чувствует в ней радости. Душу не волнует трепетный прилив новых сил. Нет солнца, нет звонкой искристой капели, нет луж, полных отражения бездонной синевы.

Прошел день. За ним второй. Тучи опустились к самой земле. За ночь вдоль ската крыши наросла бахрома сосулек. Дым печей, с рассветом едва поднявшись вверх, тает в холодной туманной измороси, и не поймешь: то ли с туманом, то ли с капельками дождя опускается на землю.

К вечеру воздух немного прояснился, и неожиданно огромные махровые хлопья густо посыпались вниз. Все тотчас заволоклось непроницаемой пеленой. Черные коньки крыш, резные наличники окон, хворостяные плетни огородов — все скрылось под белым покровом. Змейка дороги, поля, лес, кусты красной вербы, рыжие осыпи оврага словно утонули в пучине снегопада.

Тонкие ветви осин стали вдруг очень похожими на кружева: каждый сучок оделся в пушистый наряд. Быстро стемнело. Желтый свет ламп, вырвавшись из темных окон, замерцал лишь в трех-четырех местах, а деревню уже и узнать нельзя. Словно сказочной стала она. Детвора катает комья снега, лепит баб. В тишине гулко раздаются веселые крики, смех. Дышится легко и свободно. Красив зимний вечер, когда в воздухе кружатся большие хлопья снега! Но лесу такой снегопад не на пользу. Снег липнет на каждый сучок, на каждый стебель, и ломаются ветви, не выдержав сырой и тяжелой ноши. Хорошо, если ночью поднимется ветер. Он раскачает деревья и сбросит на землю ненужный груз. А если ударит мороз? Все тогда смерзнется, и будет, согнувшись, стоять занесенный лес до самой весны.

Нет, не надо сейчас мороза.

Как только отзвенела весенняя капель и кое-где подсохли поляны и тропы, я взял корзинку и отправился в лес собирать перезимовавшую под снегом клюкву. За мной увязалась моя маленькая племянница Марина. Не хотел я ее брать: уж очень много у нее разговоров всяких бывает. Но она поймала меня за руку.

— Мне, — говорит, — бабушка вчера книжку про лес читала. Там написано: «Весной все оживает». А что оживает?

— Природа, — объясняю я.

— Какая природа?

— Деревья, цветы, жуки, бабочки. Все, что живет и растет в лесу и в полях, — все оживает.

— А можно посмотреть, что ожило?

— Можно-то можно, — отвечаю я. — Только времени на это надо много.

— Ничего, — не испугалась Марина, — мне спешить некуда.

— Ну, раз так, тогда пойдем, посмотрим, — вздохнул я. — Есть у меня один пень заветный. С него можно всю весну увидеть.

— Пойдем!

Мы перебрались с Мариной через ручей, обогнули поле и вошли в лес. Там раскинулась большая поляна, а за ней, возле болотца, на тонких стебельках растет сочная красная клюква. Лет пять назад на поляне бурей сломало тополь. Лесник спилил обломок и увез его на дрова. На поляне остался широкий кряжистый пень. Я этот пень уже давно облюбовал и всегда присаживаюсь на нем отдохнуть. Пришли мы к этому пню и сегодня.

Лес вокруг нас совсем еще голый. Но почки на деревьях уже развернулись, и из-под их побуревших и клейких чешуек выставились крохотные кончики листьев. От этого кажется, что деревья стоят среди прозрачного зеленого тумана.

— Ну, где весна? — нетерпеливо спрашивает Марина.

— А вон, смотри на деревья, — показываю я ей. — Видишь, на ветвях зеленые листья появляются? Это и есть весна. Деревья пробуждаются, начинается новый год.

Глаза у Марины широко открылись от удивления.

— Не выдумывай! Новый год начинается зимой, — говорит она и грозит мне пальцем. — Я уже не маленькая и знаю, когда бывает Новый год.

— То другой новый год, — объясняю я. — Тот Новый год люди нарочно выдумали, чтобы зимой не скучать. А у природы свой новый год. Он начинается весной, когда приходит тепло. Поняла?

Марина смотрит на меня серьезными глазами, но, очевидно, не верит.

— Я лучше об этом у бабушки спрошу, — заявляет она, — бабушка все знает по-настоящему. А листочки на деревьях я вижу. Как много их! И тут! И тут! Это весна?

— Да, — подтверждаю я.

— Раз! — соглашается Марина и загибает на руке один палец. — Еще где весна?

У тропы, что темной змейкой тянется из кустов через поляну, качаются метелки нежно-фиолетовых цветов.

— Беги-ка, посмотри на эти цветы, понюхай их хорошенько, — посылаю я Марину.

Марина бежит к тропе, тычется носом в соцветие и, несколько раз втянув в себя воздух, довольная, кричит:

— Пахнет вкусно! Как эти цветы называются?

— Волчье лыко.

— А почему волчье? — удивляется она. — Волк страшный, а цветы такие красивые…

— Говорят, с этих цветов волк весной себе на пояс лыко дерет, голодное брюхо подвязывает, — отвечаю я.

— А ты видел? — не верит Марина.

— Сам не видел, а люди так сказывали…

Но Марину это уже не интересует. Она нагнулась к земле, и над поляной звенит ее голос:

— Смотри! А это что за кружочки? Маленькие, желтенькие, словно копеечки!

Она что-то рвет, поднимается на ноги, и в руках ее, как золото, блестят под лучами солнца лепестки самого первого весеннего цветка — мать-и-мачехи.

— Это подснежник, — говорю я Марине. — Смотри, их тут сколько! Ведь все эти цветы можно назвать подснежниками. Они под снегом родились…

Марина с любопытством оглядывает поляну, а вокруг земля пестрит нарядным узором. На длинных безлистных стеблях, точно синие фонарики, повисли цветки перелесок. Качаются на тонких ножках, как снежинки, белые ветреницы. Желтый гусиный лук золотится розеточками среди длинных и гладких листьев своих. Краснеют угольками хохлатки, и жмется к земле белесый чистяк.

— Значит, когда распускаются цветы, это тоже весна? — делает вывод Марина и загибает на руке второй палец. — Два. Еще показывай.

— Теперь иди сюда, — зову я ее. — Весну можно не только видеть, но можно и слышать. Слышишь птичьи голоса?

— Слышу, грачи кричат.

— А еще что слышишь?

— Еще? В кустах кто-то свистит, тоненько-тоненько. Вот там, — показывает она в сторону, но почти тотчас же оборачивается и уже показывает назад: — И там! И там! Весь лес поет!

В кустах действительно звенят, щебечут, чирикают и свистят десятки голосов.

— Смотри, какой зеленый воробей прыгает, — показывает Марина под куст.

Я приглядываюсь. На земле, у гнезда, копошится маленькая птичка — пеночка. Солнце облило ее ярким лучом, и пеночка кажется совсем зеленой. Только перья возле клюва ее поблескивают серебряными ниточками.

— Это не воробей, а пеночка, — объясняю я.

Марина смеется:

— Выдумываешь. Пеночки только на молоке бывают.

На муравейниках, разбрасывая лапами серую оттаявшую хвою, бегают, выискивая муравьев, проворные вертишейки. Хвосты у вертишеек длинные, и на хвостах поперек три большие темные полосы. Вертишейки все в крапинках, бурых, серых, немножко рыжеватых, будто их красками кто обрызгал.

Из-за ручья доносится звон варакушки, а где-то за поляной смеются и мяукают сойки.

— Значит, когда птицы прилетают, это тоже весна? — спрашивает Марина и вдруг заморгала. — А какой палец загибать надо? Я забыла…

— Третий.

Марина загибает средний палец, и мы идем с ней поближе к болоту, туда, где больше ягод. Навстречу нам со всех сторон несется лягушиное кваканье. Лягушек много, но квакают они каждая на свой лад. Одна — басом. Другая — баритоном, а третья совсем звонко — дискантом.

Я лажу по кочкам, собираю ягоды, а Марина встает на валежину и с любопытством смотрит на воду.

По воде во все стороны бегают длинноногие серенькие жучки-водомерки. Брюшко у них покрыто бархатистым пушком, спинка блестящая, а впереди, как у тараканов, торчат усы. Водомерки прыгают через траву, лазят по прутьям, и все стараются вылезти на солнцепек, на самую середину лужи. Марина никак не может понять, почему они не тонут. Она с удивлением смотрит на них, смотрит на меня и наконец, решив, что это, очевидно, тоже проделки весны, загибает сразу оба свободных пальца. Теперь вся левая рука ее крепко сжата в маленький кулак.

Минуту-вторую она спокойно стоит возле лужи, потом поднимает длинный сук, замахивается и… трах! От лужи во все стороны летят брызги. Марину с головы до ног окатывает водой, а водомерки как ни в чем не бывало качаются на воде.

— Что же ты наделала? Ведь вымокла вся.

— Хотела, — говорит, — посмотреть, как эти таракашки прыгать будут.

— Пойдем-ка лучше отсюда, — говорю я ей и увожу от воды.

Корзина моя уже полна, нам можно возвращаться домой. Но уходить из леса не хочется. Еще бы, вокруг столько интересного! Я сел возле пня на кочку и стал перебирать ягоды. Марина то возится с палкой у муравейника, откапывая сонных муравьев, то с шапкой в руке гоняется за бабочками. Над поляной порхают желтые лимонницы, кружатся крапчатые крапивницы. Откуда-то вылетел красный мотылек и замерцал на ветру. Марина погналась за ним и запуталась в кустах. Мотылек улетел, зато Марина нашла два маленьких гриба и, довольная, бежит с ними ко мне.

— Ну, видела весну? — спрашиваю я Марину. — Показал тебе ее старый пень?

— Видела! — отвечает Марина. И от удовольствия у нее даже нос сморщился.

Она садится на пень, гладит его рукой и говорит:

— А я и не знала, что есть на свете такие хорошие пни, с которых всю весну видно!

Темной ночью, еще задолго до рассвета, старый Тихон вышел из своей лесной избушки, свистнул собаку и не торопясь заковылял по тропинке. Путь его лежал через падь и болото к большому, заросшему у берегов озеру. Озеро это было мелко.

Оно привлекало к себе на кормежку и отдых множество птиц. Гуси, утки целыми табунами жили тут среди прибрежных кустов и зарослей, боясь, однако, выплывать на середину озера, туда, где по-хозяйски расположилась большая семья лебедей.

К лебедям-то и направился Тихон.

Еще весной, охотясь на уток, он случайно выследил лебединую пару. И с тех пор часто, затаившись в кустах, наблюдал, как лебеди строили гнезда, видел потом, как отправлялись в первое свое плавание под присмотром старших маленькие серые лебеденыши.

Пушистыми живыми комочками суетились они вокруг своих родителей. Смешно барахтались в камышах, жалобно пищали, заблудившись в осоке, и, подражая большим, забавно взмахивали на солнце еще не оперившимися крылышками.

К концу лета, когда вода уже покрылась ряской, а узколистый ивняк на берегах порыжел от летнего зноя, маленькие лебедята подросли. Они оделись в крепкое перо, начали громко кричать, все чаще и чаще стали подниматься на крыло. Теперь они много летали, купаясь в багряных лучах нежаркого солнца.

Каждое утро вожак собирал лебедей, облетал вокруг озера и уводил стаю над тайгой далеко-далеко к синим горам, неровной цепочкой возвышавшимся на горизонте.

Но вот однажды, наблюдая в небе очередную тренировку птиц, Тихон заметил на озере одиноко плавающего лебедя. Лебедь не отрываясь смотрел на своих товарищей, парящих высоко над ним, но сам не поднимался. Это удивило охотника.

На другой день Тихон пришел к озеру пораньше, чтобы увидеть, как птицы будут взлетать в воздух. Он внимательно проследил за ними, но ничего не заметил. И лишь тогда, когда все они были уже высоко в небе, из камыша выплыл еще один лебедь. Тихон сразу же узнал его. Лебедь жалобным голосом прокричал что-то вслед своим улетающим товарищам и опять забился в камыши.

Не поднялся он со стаей и на следующий день. И еще, и еще раз остался один, а когда однажды сильный порыв ветра дунул ему под перо, Тихон заметил, как правое крыло птицы беспомощно метнулось по воде и неестественно повисло на боку.

Тихон сочувственно присвистнул.

— Эге, брат! Да у тебя крылышко не в порядке. Некстати это.

Старик любил лебедей. Он всегда от души восхищался разумными действиями этих птиц. И теперь ему было очень интересно узнать, что же станет с подранком.

Вот он и шагал по узкой тропинке, стараясь не наступать на ломкие ветви валежника.

Край неба на востоке между тем чуть-чуть забелел, но в лесу стало как будто еще темнее. Охотник ускорил шаг. За последние два дня ветер изменил направление, подул на юг, и погода заметно стала холоднее. А раз так, значит, не сегодня-завтра жди зимы. Тайга сурова, она шутить не любит. Забирает круто, только держись. Осень может смениться зимой в течение нескольких часов. И бывает так, что день начинается с холодного проливного дождя, к обеду ветер становится суровее и злее, а к вечеру полетит белыми хлопьями снег и, покружившись, уляжется по всей тайге белым, праздничным покрывалом. Плохо тогда придется всему живому, не подготовившемуся к этой встрече.

Но зверь и птица обычно заранее чувствуют этот момент, и всякий спешит вовремя убраться восвояси.

Тихон пришел к озеру, когда алая заря уже загоралась на небе.

Необычный громкий птичий шум и гомон подсказали ему, что птица спешно собиралась к отлету. А это значило, что холода должны были ударить вот-вот.

В воздух то и дело поднимались стаи уток.

Они с шумом отрывались от воды и улетали на юг — к солнцу и теплу.

Тихон пробрался в засидку и быстро оглядел озеро. Лебеди еще не улетели, но их поведение подсказывало ему, что они покинут его сегодня и, может быть, даже сейчас, утром.

Они уже готовились к отлету: оправляли перышки, пробовали на взмах крылья, чистили клювы. Их было много, и издали казалось, что на воде плавает большая снежная глыба.

Охотник тихо сидел в засидке.

Крики между тем усилились. И скоро охотник услыхал мощные удары крыльев по воде. Стая взвилась вверх. И только у камыша одиноко забился уже знакомый Тихону лебедь. Он бился долго, стараясь взлететь, но поврежденное крыло не повиновалось. Лебедь, казалось, понял это, неожиданно затих, весь распластавшись по воде, но вдруг снова поднял голову, вытянул шею и издал пронзительный крик, словно желая вернуть тех, кто уже высоко кружил над озером.

Стая в ответ разноголосо закричала. Неторопливо махая крыльями, птицы поднимались все выше и выше и скоро были уже чуть видны.

Тихон провожал их взглядом до самого горизонта. На душе у него стало тоскливо и одиноко. Судьба несчастного живого существа, оставленного на страшную, холодную и голодную смерть, взволновала его не на шутку. И хотя он отлично понимал, что улетевшие лебеди ничем не могли помочь своему товарищу, он все же сейчас сердился на них и, искоса поглядывая вслед улетающим птицам, думал о том, что одному, без близких и без товарищей, не сладко жить на свете. И где-то глубоко в душе у него зародилось сочувствие к осиротевшей птице и желание непременно помочь ей.

Вместе с Тихоном, так же пристально, следил за удаляющейся стаей одинокий лебедь.

Наверно, сердце его мучилось и трепетало, ибо он все трубил и трубил.

Долетел ли его голос до стаи — неизвестно. Услыхали ли его птицы, тоже неведомо, только стая скоро совсем скрылась из виду.

Постояв еще немного в засидке, Тихон вылез из кустов и подошел к воде. Лебедь сразу же заметил его. Он перестал трубить и, взмахнув крыльями, быстро поплыл.

Тихон помахал вслед ему рукавицами и усмехнулся:

— Ишь ты, серьезный какой. И знаться не хочет. Вот изловлю я тебя, — подумал вдруг вслух старик и погрозил птице пальцем.

Мысль о поимке лебедя пришлась ему по душе. «А что, коли и на самом деле попробовать живьем его взять? Поймать да полечить. А там, может быть, он и сгодится на что-нибудь», — рассуждал старик. Но скоро решил, что для этого хочешь не хочешь, а, пожалуй, придется дождаться зимы. Дождаться, когда замерзнет озеро, иначе подойти к лебедю нечего было и думать. Впрочем, морозы были уже не за горами, и Тихон об этом знал.

Вечером того же дня пошел дождь. Холодные капли его сердито забарабанили в окно избушки. Ветер гудел в трубе, свистел под крышей. Дождь начал утихать лишь к ночи, но среди мелких его капелек то тут, то там воровато замелькали белые снежинки. Стало еще холоднее, стекла в окнах запотели.

В полночь снежинки закружились роем, а утром завыл, заревел буран, застилая белой пеленой землю и небо.

Тихон то и дело подходил к окну, дул на замерзшее стекло, пальцем протирал в тонком ледке маленький глазок и смотрел на улицу. Мысли его уносились к озеру — туда, где вчера еще на подернутом крупной рябью зеркале воды плавал лебедь.

— Что-то теперь с ним?

К вечеру второго дня снежная буря утихла. Облака разошлись, небо просветлело.

Яркие, колючие звезды высыпали по всему небу. Сугробы неровными, причудливыми рядами пролегли меж деревьев. Зима прочно вступила в свои права и по-хозяйски улеглась на землю.

Рано утром Тихон достал лыжи, надел полушубок, валенки, вскинул на плечи ружье и пошел к озеру, напрямик прокладывая лыжню. Старик заметно волновался: неужели стряслась с птицей беда, мороз шутить не любит.

Озеро уже замерзло. Но возле ельника, над тем местом, где со дна били ключи, зияла черная полынья. Здесь вода не замерзала почти всю зиму и белый парок поднимался тоненькими струйками кверху даже в самые лютые морозы.

Тихон козырьком приложил руку к глазам и, щурясь от ослепительного блеска снега, заглянул под ельник. Там, в черной воде, как ни в чем не бывало, спокойно и важно плавал лебедь.

Тихон вернулся домой, подождал, когда лед окрепнет, взял большую плетеную корзину, в которой обычно носил сено, старую рыбацкую сеть и снова отправился к полынье. Лебедь встретил его неприветливо. Вытянул шею и зло зашипел.

— Ну, ничего, ничего, не серчай, — миролюбиво успокоил его Тихон, — мы твою персону не шибко побеспокоим, поймаем да в корзинку, только и делов. — И Тихон, раскинув сеть, потащил ее за край через полынью.

Птица яростно забилась под сетью. Голова ее проскочила в ячейку, крылья запутались в крепких нитках трехстенки. Тихон проворно потянул за веревки и, подпустив сеть под лебедя снизу, осторожненько вытащил его на снег. Но лебедь не сдавался и изо всех сил продолжал биться в сети. Тогда Тихон, не долго думая, накрыл его сверху полушубком и сунул в корзину. Там, на сене, лебедь сразу притих. И Тихон, собрав свои снасти, пошел домой.

Дома жена Тихона, сварливая и несговорчивая старуха Марья, увидев лебедя, подняла шум:

— Куда ты его в избу тащишь? Самим повернуться негде! Пусть в хлеву живет! — ругалась она. Но Тихон ей ничего на это не ответил и только махнул рукой: не твое, дескать, дело, помалкивай, сами знаем, что надо. Он надел на голову птице рукавицу, скрутил ей лапы и, хорошенько привязав к скамейке, принялся осматривать крыло. Место полома он нашел сразу. Рана уже рубцевалась, и перевязка была излишней. Для лечения нужны были только покой и время. Подивившись крепости птицы, он освободил лебедю лапы, снял с головы рукавицу и спустил его на пол. Почувствовав свободу, птица сейчас же забралась под стол и забилась там в угол, не переставая при этом шипеть.

Тихон поставил перед ней миску с водой, набросал в нее зерна, накрошил хлеба. Два дня лебедь не дотрагивался до еды. И все шипел и шипел, стоило только кому-нибудь заглянуть к нему в угол.

— Пропадет твой гусь, — брюзжала на Тихона старуха, — зажарь его лучше, пока не поздно.

Тихон тоже забеспокоился. Но на третий день хлеба в миске не оказалось. Пропало затем и зерно. Старик заулыбался.

— Ну, дело будет. Раз есть начал, значит, все пойдет как по маслу! — уверенно проговорил он и каждое утро стал выставлять перед птицей полную миску корма.

Недели через две после этого, лежа как-то на печке, Тихон наблюдал, как лебедь осторожно вылез из своего угла и, выйдя на середину комнаты, долго смотрел попеременно то одним, то другим глазом на огонек лампы. Потом, вдоволь, очевидно, насмотревшись, он подошел к столу и, вытянув длинную шею, поочередно начал заглядывать во все горшки и кастрюли. В одной кастрюле он нашел кашу и быстро принялся клевать ее, мелко разминая в клюве. Увидев такое, жена Тихона сердито крикнула: «Кыш, жулик», — и бросила в птицу тряпкой.

Неуклюже переваливаясь с боку на бок, лебедь побежал обратно в свое убежище. Но, просидев там около часа, вылез снова. И с этого дня уже смело начал разгуливать по всей избе.

Между тем слух о белоснежном красавце, поселившемся в доме Тихона, быстро облетел всю деревню. К Тихону посмотреть на диковинную птицу чуть ли не каждый день стали заходить односельчане. А однажды из соседнего колхоза учительница привела даже целый класс. Тихон всем с удовольствием показывал лебедя. Лебедь тоже спокойно позволял любоваться собой. Но гладить не давался никому. И стоило только неосторожному гостю протянуть к нему руку, он сейчас же вытягивал шею, шипел и, не стесняясь, больно клевал.

Так прошел месяц. Тихону из города прислали письмо.

И дальше шла длинная неразборчивая подпись.

Тихон прочитал письмо и рассказал о нем жене.

— Ну и продай, раз просят. Пусть делают, что хотят, а мы себе на эти деньги обновы к празднику купим, — обрадовалась она.

Тихон согласно кивнул головой.

— Так и сделаем. До весны продержим да в город махнем. А ты все брюзжала: зажарь да зажарь. Видишь, как дело-то обернулось, — с укоризной проговорил он.

Прошел еще месяц. Зима становилась все суровее. По ночам избушка потрескивала от мороза, и окна ее покрывались толстым слоем льда.

За это время лебедь совсем перестал бояться Тихона. Он смело ел из миски, когда Тихон держал ее в руках, и позволял старику гладить себя. А если случалось Тихону задерживаться день или два на охоте, то лебедь всегда встречал его приход радостным криком.

Привык и Тихон к своему питомцу. Он заботливо кормил его, каждый день менял у него подстилку из сена и все хотел научить птицу отзываться на кличку Белый. Но птица, хотя и стала со временем настораживаться и поднимать голову при этом слове, до конца все же так и не поняла, чего от нее хочет хозяин.

Лебедь, вообще, неплохо уживался со всеми обитателями избы. Он подружился с лохматой лайкой Пушком и никогда не ссорился с курами, которых Марья в самые лютые морозы запускала на ночь из хлева в избу. Не любил он саму Марью, всегда на нее шипел, а если представлялся случай, то и щипался. И еще был у него один недруг.

Однажды Тихон принес в дом котенка. Котенок был хорошенький, пушистый, он забавно играл на руках у старика. Увидев лебедя, котенок сначала испугался, но потом, осмелев, подскочил вдруг к нему сзади и уцепился лапой за перья хвоста. Белый, зорко наблюдавший за ним, мгновенно повернулся и с такой силой стукнул его клювом по голове, что котенок, жалобно запищав, опрометью бросился под печку и не вылезал оттуда целый день.

Видя все это, Тихон рассердился на птицу.

— Ты что же это взъерепенился так? — грозно крикнул он лебедю. — Ишь какая недотрога! И поиграть с ним нельзя! Кот ведь тоже существо умное, и тут к делу приставлен, мышей ловить, а ты его бьешь.

Белый внимательно посмотрел на старика, но от печки не отошел и зашипел еще злее. С котенком он так и не подружился.

Прошла зима. И вот как-то раз, ясным солнечным днем, Тихон впервые выпустил лебедя во двор. Лебедь призывно крикнул и с силой взмахнул крыльями. Он не взлетел, но встряхнулся, видно, с наслаждением, привстав на крепких ногах и вытянув, как при полете, шею. Как прекрасен был он в этот момент: большой, белоснежный, величественный. Старик залюбовался им.

Начались весенние оттепели. Все чаще небо становилось голубым, заблестело солнышко. С крыш и еловых лап упали первые капли. На дорогах появились лужицы талой воды.

Теперь Марья каждый день напоминала Тихону:

— Пора в город. Опоздаешь. Там подождут-подождут да купят такое-то добро у кого-нибудь другого, — ворчала она.

Тихон в ответ покорно кивал головой, приговаривая:

— Как утки прилетят, так и поеду. А пока еще холодно. Птица по дороге замерзнуть может.

Но Марья не унималась. Особенно заторопила она Тихона, когда из города пришло второе письмо.

Все тот же незнакомый сотрудник музея писал:

Прочитав письмо, Тихон ласково погладил лебедя по спине. Белый важно закачался, доверчиво посмотрев на хозяина черными как угольки глазами.

— В город надо ехать, — сказал ему Тихон и вздохнул, — житья старуха не дает. — И пошел к озеру посмотреть, не прилетели ли утки.

А в лесу вовсю уже хозяйничала весна.

Теплый ветер быстро сгонял снег, обнажая вокруг деревьев землю.

Тихон вышел к берегу озера, но уток пока что не было видно. Он решил подождать еще неделю, а когда потом через неделю отправился на берег снова, еще издали услышал гусиный гомон и шум поднимающихся в воздух утиных пар.

Старик пробрался через кусты к воде, взглянул на озеро — и не узнал его, так изменилось оно за это время.

Тепло лед съело почти совсем. Вода, спокойная и гладкая, блестела и искрилась на солнце, отражая, как в зеркале, голубое небо, белые кудрявые облака, спокойно плывущие в вышине, и голые ветки деревьев.

Дорога в город подсохла. Можно было отправляться в путь.

Домой Тихон вернулся в самом хорошем настроении. Весна, тепло, яркое, ласковое солнышко — все это немало веселило душу, ободряло, вливало новые силы.

— Собирай, Марья, в дорогу, — сказал он жене. — Председатель колхоза дал лошадь, и надо ехать. Если сегодня тронусь, суток через двое буду в городе. — Он подманил к себе лебедя и ласково проговорил: — Пришла пора расстаться нам с тобой. Все, зиме конец, и на дворе тепло уже, как летом. Поедем в город.

Лебедь вопросительно посмотрел на хозяина.

— В дорогу, да-да, — повторил Тихон. — Нечего тебе здесь в углу сидеть. Понимаешь?

Он подхватил птицу на руки, посадил ее в корзину и вынес на телегу. Потом полез на чердак, достал из укромного места припрятанные от старухи горностаевые шкурки и тронулся в путь.

За ним увязалась собака. Тихон сначала хотел было ее прогнать, но потом пожалел пса и даже сам позвал с собой.

Телега быстро катилась по мягкой, наезженной колее. Они миновали падь, перебрались через болото и выехали на берег. Почуяв свежий сырой воздух и близость воды, лебедь в корзине заволновался: забился, закричал.

Тихон вспомнил о письме из города и усмехнулся.

«Ничего я им не привезу, — весело подумал он. — Скажу, что «экземпляр» улетел. Улетел, да и все! Ловите, мол, сами. А нет, так покупайте у кого-нибудь другого. Не убивать же мне и впрямь Белого? А старуха, глупая, тоже поверила, будто я его и в самом деле на чучело продам. Обновку ей захотелось. Сдам вот горностаев и куплю, что надо. А Белый жить будет! Летать будет! Зря я что ли всю зиму за ним, как за дитем, ходил?»

Он остановил лошадь, снял с телеги корзину, отнес ее в кусты, открыл и отошел в сторону.

Увидев над собой небо, лебедь сейчас же высунулся наружу. Осмотрелся по сторонам и проворно выскочил на песок. Радостно крикнув несколько раз, он, переваливаясь из стороны в сторону, быстрым шагом побежал прямо к воде и, едва коснувшись ее грудью, взмахнул мощными крыльями. Шея у него вытянулась, сам он весь подался вперед и вдруг взлетел.

Собака с лаем бросилась за ним, но Белый был уже в воздухе. Плавно махая крыльями, он с каждой минутой все увереннее поднимался над лесом. Видя все это, Тихон помахал вслед ему шапкой. Лебедь в вышине сделал круг и, рассекая воздух, со свистом пронесся над озером. Громкое ячканье его донеслось до ушей охотника.

— Лети, милый! — крикнул Тихон ему на прощанье. — Лети выше! А худо будет — прилетай к нам обратно. Мы тебе всегда рады!

Тихон свистнул собаку и, когда она, виляя хвостом и скуля от радости, подбежала к нему, ласково погладил ее по голове.

— Ну что, Пушок? — спросил он. — Улетел гость-то наш? — и вздохнул. — Жаль, да что поделаешь. Птице, как и человеку, воля нужна, в неволе ей не житье, вот так-то! — заключил он и, подобрав пустую корзину, побрел к телеге.

Ветер, неожиданно изменив направление, подул с берега в океан. Колючая снежная пыль змеей поползла следом за ним между торосами. Ветер подхватил ее на свои широкие крылья и, завертев столбом, бросил навстречу быстро скользящим нартам. В нартах сидели два человека: большой и маленький, отец и сын. Отца звали по-чукотски — Эрмэчин, сына — по-русски, Пашка. Эрмэчину перевалило за пятьдесят. Он был охотником. Пашка прожил на свете в пять раз меньше отца. Он учился в школе и тоже был охотником. Это знали все. И мать, и учительница, и начальник зимовки Степанов, и врач Андрей Иванович, и радисты… Эрмэчин много раз ходил вместе с сыном в море. Пашка помогал ему управлять байдарой, первым замечал в разводьях осторожного зверя, свежевал нерпу, а однажды сам застрелил моржа. После этого случая отец и сын стали ездить на охоту, как равные. Сейчас Эрмэчин вез Пашку из школы на каникулы домой. Пашка хорошо учился всю зиму. Эрмэчин подарил ему за это новенькую берданку, а учительница — большую красивую книгу. На обложке ее были нарисованы зеленые пальмы, ярко-розовый попугай с изогнутым, словно моржовый клык, клювом и большой вислоухий слон. Ни того, ни другого, ни третьего Пашка не видел никогда в жизни.

— Кто это? — спросил он, ткнув пальцем в длинный нос диковинного зверя.

— Слон, — ответила учительница. — Он живет на теплом юге. Книга — лучший подарок. Читай ее внимательнее.

— Лучший подарок для охотника — это ружье, — усмехнулся Эрмэчин.

— Отец говорит правду, — согласился Пашка, — ружье — помощник охотника. Книга, однако, тоже хорошо.

Пашка еще раз взглянул на слона и спрятал подарок учительницы за пазуху, под теплую пушистую малицу. Потом отец и сын сели в нарты. Эрмэчин гикнул, собаки рванулись и понесли их по снежной целине. Пашка, прячась от холода за широкой спиной отца, то и дело ощупывал приклад берданки.

— Ружье не песец, само не убежит, — успокаивал он себя, но после каждого толчка нарт снова тянулся рукой к гладкому полированному прикладу. О книге он тоже не забывал. Она лежала у него под малицей и приятно грела грудь, словно крохотный кусочек того далекого, неведомого юга, который был нарисован на ее обложке. «Когда окончу школу, — думал Пашка, — сяду на пароход и уплыву туда, где живет этот слон. Говорят, там очень жарко. Ну что ж, я тоже узнаю, что это такое». Пашке очень хотелось поделиться этой мыслью с отцом, но у охотников не принято разговаривать без особой необходимости, и он молчал. «Расскажу все матери, — решил наконец он. — Она женщина. Она не осудит».

Когда ветер стал дуть им в лицо, Эрмэчин сел в нартах боком. Пашка сделал так же, как отец. Перед ними открылся океан и плавающие горы голубого льда. Океан был спокоен и ясен. Зимние штормы уже утихли, вода в разводьях посветлела, торосы загорелись фиолетовыми переливами. Зыбь лениво колыхала в заливе ледяную крошку.

У большого припоя, изрытого отдушинами, Пашка толкнул отца локтем.

— Надо ружье попробовать, — сказал он.

Эрмэчин остановил собак. Они тотчас улеглись на снег, упрятав носы в пушистый подшерсток брюха. Только вожак остался стоять с широко раздутыми ноздрями. Зимовье было уже на виду, и доносившийся оттуда стук движка будоражил собачий аппетит.

— Холодно, однако, — предупредил Эрмэчин, — совсем холодно.

Пашка молча кивнул в знак согласия.

— Тогда я пешком пойду, собак себе оставь, — довольный сыном, проговорил Эрмэчин.

Пашка снова молча кивнул головой и, как заправский каюр, гикнул на собак, едва Эрмэчин поднялся на ноги. Упряжка стремительно сорвалась с места. Пашка весил так мало, что собаки тащили нарты, почти не напрягаясь. Они бежали очень быстро, но Пашка все-таки стукнул их раза два увесистым хореем, чтобы чувствовали хозяина.

Обогнув высокий торос, нарты неожиданно остановились перед извилистой трещиной, протянувшейся вдоль основания припоя. Трещина была самая обычная, похожая на десятки других, то и дело встречавшихся на пути упряжки: такая же извилистая, зеленоватая, с такими же рваными, как и у всех трещин, зазубренными краями. Но собаки почему-то не захотели прыгать через нее и, насторожив уши, легли на лед, боязливо прижавшись друг другу. Пашке это не понравилось. Рассердившись, он ударил хореем вожака. Собака жалобно взвизгнула и попятилась назад. Тогда Пашка слез с нарт и посмотрел в ту сторону, куда ушел отец. Эрмэчин был уже далеко. Он, не оглядываясь, шел к зимовью широким, скользящим шагом, будто катился на лыжах. Пашка обрадовался тому, что отец не видел его позора, бросил хорей, снял с плеча берданку и шагнул к отдушинам. Там, прячась от ветра за ледяными, искрящимися торосами, обычно грелись на солнышке черноглазые белки и ленивые нерпы. Пашка не раз подходил к ним на верный выстрел и теперь крался, зорко вглядываясь между торосами. Снег вокруг него на равнинах был синим, на вершинах сугробов — розоватым, края отдушин казались зелеными, а океан в полыньях и размоинах — блестящим и черным. К этим краскам Пашка привык уже давно и знал, что все они живут только тогда, когда светит солнце. Но, стоит ему лишь на минуту спрятаться за тучи, вокруг все сразу потускнеет, станет серым и только вода останется по-прежнему блестящей и густой.

Пашка сделал уже несколько кругов, осмотрел десяток больших и маленьких отдушин, но не заметил ни одной лежки. Тюленей на припое не было. Тогда он вскарабкался на большую ледяную глыбу и почти тотчас же в стороне увидел собачью голову крупной нерпы, вылезавшей из воды на лед. Пашка дал нерпе уползти подальше от края отдушины, поднял к плечу берданку и нажал курок. Сухой треск выстрела разорвал морозный воздух. Отдача легонько толкнула Пашку в плечо. Лед под ногами у него дрогнул, но он, не обратив на это никакого внимания, проворно скатился с глыбы вниз и побежал к отдушине. Нерпа, тяжело переваливаясь на ластах, неуклюже уползала к воде. Пашка с короткой остановки выстрелил в зверя еще раз. Нерпа ткнулась носом в снег и застыла. Пашка почувствовал, как в груди у него все затрепетало от радости. Он высоко поднял над головой отцовский подарок и очень пожалел о том, что в этот момент рядом с ним нет Эрмэчина. Уж кто-кто, а он-то по-настоящему сумел бы оценить такую удачу.

Пашка невольно посмотрел отцу вслед и вдруг заметил, что припой, на котором он охотился, медленно уносит в океан. Узкая трещина, преградившая путь упряжке, расползлась в широкий пролив. Расстояние между припоем и берегом увеличивалось с каждой минутой. Пашка растерянно заморгал и уронил в снег берданку.

— Отец! — что было сил крикнул он, опомнившись, но услыхал в ответ только жалобные голоса собак. Задрав кверху морды, они облаивали Пашку, словно прощаясь с ним. Забыв о нерпе, и о берданке, и вообще обо всем на свете, Пашка бросился к краю припоя. Зловещим холодом дохнуло на него из черной пучины.

— Мама! — крикнул Пашка еще раз и прислушался.

Ледяная пустыня была безмолвна. Пашке стало очень жарко, потом очень холодно, потом он вообще перестал ощущать что-либо.

— Ма! — снова позвал он и, уже сам не веря в то, что его могут услышать, запнулся на полуслове.

Он плыл один в огромном, пустом океане. И, хотя до берега было совсем недалеко, всего каких-нибудь пятьдесят метров, ему уже не от кого было ждать помощи.

Он забегал по краю припоя, окликнул собак, этих единственных живых существ, которые, сидя на берегу, следили за ним, и, не зная, что делать дальше, упал на лед. Вода и трещина пропали из виду, но берег сразу отодвинулся куда-то далеко в сторону. Тогда он вскочил на ноги и начал быстро раздеваться. Рукавицы, малица, улы полетели на лед в одну минуту. За ними последовали рубашка и штаны. Мороз лизнул Пашку в шею, обжег спину и грудь. Но все это было ничто по сравнению с тем, что он ощутил, когда стал ногами на лед. Словно десятки крохотных игл вонзились ему под кожу, едва он сделал первый шаг. Пашка сжался в комок и прыгнул в воду. Теперь он уже не испытывал страха. Он не думал об опасности, и страх прошел сам собой. Вся его воля, все силы были подчинены сейчас одному стремлению: переплыть трещину и вылезти на берег. Его собственная жизнь была у него в руках, и он боролся за нее, маленький человек с мужественным сердцем настоящего охотника.

Вода оказалась не такой жгучей, как ветер, но очень густой и тяжелой. Пашка еле двигался. Руки и ноги повиновались ему с трудом, а вскоре, когда он перестал их чувствовать, ему стало казаться, что его вместе с льдиной ветер относит в океан и он плывет не вперед, а назад. Ему захотелось оглянуться посмотреть, где припой. Он изловчился и мельком взглянул на эту оторванную от берега льдину, чуть не ставшую для него могилой. Припой был уже далеко. Но Пашка все-таки успел разглядеть на нем свою одежду. Тогда он поплыл быстрее.

Как он очутился на берегу, Пашка уже не помнил. Он хватался за что-то руками, но не чувствовал, за что. Упирался во что-то ногами, но тоже не чувствовал, во что. Были ли это острые камни или гладкий лед, он не ощущал ничего. И только случайно оглянувшись, заметил на снегу розовые от крови следы собственных ног. Мокрая кожа мгновенно примерзала ко льду и оставалась на ней причудливыми лоскутками.

Собаки испугались голого человека, вылезшего из воды, и рванулись с места, не дожидаясь команды. Пашка едва успел ухватиться за нарты. Несколько метров они тащили его, волоча по снегу, но потом ему кое-как удалось забраться и лечь на нарты животом. К его счастью, верх нарты был покрыт тюленьей шкурой, краями которой закрывали ноги при длительной езде. Пашка завернулся в нее весь. Холода он уже не чувствовал давно, но под шкурой легче дышалось и на нартах держаться в таком положении тоже было гораздо удобней. Собак он не подгонял, у него не хватало для этого сил. Но они и сами бежали очень быстро.

Пашка вначале попытался было разобраться, в каком направлении его везут, но вскоре потерял к этому всякий интерес. Ему стало тепло и потянуло в сон. Он закрыл глаза и сразу почувствовал себя не на нартах, а на байдаре. Байдара плыла по волнам, и его приятно качало. Перед глазами мерцали оранжевые сполохи, за кормой байдары весело плескалась волна. И сполохи, и байдара, и волны — все было теплое. Потом откуда-то прямо из-под воды вынырнула большая зеленая пальма, на ней сидел ярко-розовый попугай и смотрел на Пашку. От попугая и пальмы тоже веяло теплом. Пашка сразу же узнал длинноносую птицу, улыбнулся и погрозил ей пальцем. «А где же слон? — вспомнил он. — У него такие мягкие и теплые уши. Вот бы показать его матери. Она бы обрадовалась», — снова подумал он. Слон, покачивая головой, вышел из-за пальмы. Пашка потянулся к нему, но вдруг раздался шум и блеснул яркий солнечный свет. Байдара, сполохи, попугай, зеленая пальма и слон сразу исчезли. Пашка увидел крыльцо зимовки и свалился в снег. Собаки залаяли, дверь зимовки открылась, на порог вышла Пашкина мать, что-то закричала и бросилась к Пашке. Пашка сразу успокоился, сказал: «Мама», — и закрыл глаза. Больше он ничего не видел и не слышал. А на крыльцо зимовки следом за матерью выбежали Эрмэчин, начальник Степанов, врач Андрей Иванович и радисты. Они подхватили Пашку на руки, занесли его в дом и положили на стол. Андрей Иванович достал самую большую бутылку спирта, намочил спиртом шерстяную перчатку и стал быстро-быстро растирать Пашку этой перчаткой с головы до ног. Ему стали помогать все.

— Отойдет? — спросил кто-то из радистов, с тревогой глядя на Пашку.

— Конечно! — уверенно ответил Андрей Иванович. — Живехонек будет. Сейчас очнется.

— Ну и сорванец! — не выдержав, ухмыльнулся Степанов. — В сосульку превратился, а домой добрался.

Скупой на похвалу, полярник слишком ясно представил себе все, что случилось во время охоты, чтобы удержаться от ласкового слова.

Скоро у Пашки заломило руки, и он действительно пришел в себя. Боль разлилась по всему его телу. Пашка увидел склоненные над ним улыбающиеся лица и застонал.

— Ничего, ничего, крепись, — подбадривал его Андрей Иванович, — это тепло по тебе пошло. Ну и молодчага ты оказался!

Боль в теле становилась все нестерпимей. Особенно сильно ныли ноги. Чтобы не чувствовать их, Пашка прикусил себе губу, но по сравнению с тем, как ломило ноги, это новое, самим им придуманное мучение показалось ему чем-то вроде легкого щипка.

Перед глазами его снова поплыли разноцветные сполохи. Он все вдруг вспомнил и в первый раз за все это время по-настоящему испугался того, что пережил. От страха ему стало трудно дышать. Он чуть не задохнулся, широко раскрыл рот и хотел заплакать. Люди, окружавшие его, рассмеялись.

— Вот так выдумал! — добродушно улыбаясь, проговорил Степанов.

— Ну что это ты? — удивился Андрей Иванович. — Такой храбрый охотник, и на тебе — слезы! Все уже прошло. О чем тут плакать?

Пашке стало стыдно. Он всхлипнул и, давясь от обиды, проговорил:

— Да книжку жалко.

— Какую книжку? — не понял Степанов.

— Учитель ему подарила. Красивая книга был, — объяснил Эрмэчин.

— Птица на ней сидела. И слон… — добавил Пашка.

— Слон? — переспросил Степанов.

— Да, слон, — подтвердил Пашка, — большой, синий.

— Ну, синий! Это ты, брат, того… синих слонов не бывает, — усмехнулся Степанов.

— Нет, бывает. Синий! — заупрямился Пашка.

— Синий слон? — вмешался в их разговор Андрей Иванович. — Да у тебя, никак, жар начинается?

Он положил свою большую руку Пашке на лоб и покачал головой:

— Ну да, так и есть. Давай-ка под одеяло.

Пашку уложили в кровать, накрыли одеялом, напоили чаем с малиной, дали лекарство и оставили вдвоем с матерью. Мать села возле него и начала рассказывать ему сказку. Пашка крепко сжал в кулаке материну кофту, отвернулся к стене и… тихо заплакал от страха, который еще не совсем прошел, от боли и радости, что все так хорошо кончилось.

Большие круглые слезы выкатились у него из глаз и медленно растеклись по щеке. Плакать, конечно, было стыдно. Но ведь, кроме матери, этого никто не видел. А мать? Мать — женщина. Она не осудит, она все поймет и пожалеет.

Егерь Матвей снял шапку и, бросив в нее стопку картонных пыжей, предложил:

— Тяните.

Каждый из нас по очереди достал из теплой овчинной ушанки по одному пыжу и прочитал номер. Мне достался двенадцатый.

— На краю стоять будешь, — пояснил Матвей и, надев шапку, добавил: — Весь зверь на тебя пойдет. Рот не разевай. Особливо «профессора» карауль. До того вредный зверь, спасу нет! Осенью нашего деревенского пастуха чуть до смерти не зашиб.

Я обещал смотреть в оба, хотя и не очень верил в счастливую силу своего номера.

Матвей, осторожно ступая по скрипучему, до глубины промерзшему снегу, расставил нас вдоль просеки. Мой номер был последним на опушке. Я прижался спиной к высокой, развесистой сосне и, оглядев равнинную синеву заснеженного поля, стал пристально вглядываться в разросшийся передо мной боярышник. Я старался отыскать в сплетении стеблей такие просветы, через которые можно было бы смотреть в глубину леса.

Матвей ушел к загонщикам. В моем распоряжении оставалось минут сорок. Мороз жег щеки. Колючий воздух царапал нос и давил надбровья. Однако дышалось легко, и, если бы не ослепительное солнце, лучи которого беспощадно слепили глаза, я, кажется, был бы готов стоять здесь до полного оцепенения. Тот, кто часто бывал на облавных охотах, знает, сколько томительной прелести таят в себе минуты ожидания первого «Ай-яй!» — которое, как выстрел, разрежет тишину и превратит тебя из очарованного созерцателя в сплошной комок нервов, в котором весь ты лишь глаз да ухо, да неподвижно застывшие, прилипшие к раскаленным от стужи стволам коченеющие руки. Но это было впереди. А сейчас, пока Матвей размашисто вышагивал по просеке, у меня еще было время хорошенько разглядеть и послушать все, что творилось в этот трескучий полдень вокруг.

По подсчетам егерей, на участке леса впереди нас должны были быть три лося. Но отстрелять нам разрешалось только одного. Поэтому я снова и снова всматривался в мохнатые лапы елей и голые окостеневшие сучья осинника, надеясь отыскать более удобные лазейки для своего глаза. Увидеть зверя на подходе — значит наполовину обеспечить себе успех охоты. А мне хотелось помериться силами с «профессором», старым быком, не раз счастливо уходившим из оклада.

Лес передо мной стоял нахохлившийся, залитый желтым, светом, посеребренный морозом, воедино сковавшим и деревья, и воздух, и белый бурун облаков, ребристой грядой застывших вдоль горизонта. Чуть правее от места, на котором я стоял, в просеку, словно ручей в протоку, вливалась узенькая тропа. Я знал, что с этой тропы стрелять было бы удобно, но боялся сделать лишнее движение: если уж я отчетливо слышал пересвист клестов, облепивших макушку ели далеко в стороне от моей сосны, то каким же пронзительным и громким должен был показаться обитателям леса скрип снега под моими валенками! Ведь все, кто летали, прыгали и бегали по этому лесу, гораздо острее воспринимали звуки, родившиеся в нем. Поэтому я не двигался, а только поглядывал вправо да влево, повыше да пониже, оставаясь неподвижно стоять так, будто тоже вмерз в воздух вместе со всеми этими осинами, елками и соснами, что окружали меня с трех сторон.

Сколько прошло времени в таком ожидании, я не знаю. Но я уже успел приглядеться к лесу и полю и даже попробовал представить себе, как буду действовать, если зверь выйдет не на соседа, а именно на меня. Впрочем, эта игра воображения занимала меня очень недолго. Я решил, что дразнить судьбу нет никакого смысла, что гораздо уместнее думать как раз об обратном, что я не только останусь без выстрела, но и вообще никого не увижу, так как зверь осторожен и ему нет никакой надобности выходить в поле на глаза всей деревне. Зависть — штука плохая, а особенно на охоте, поэтому я старался не думать об остальных стрелках. Я долго любовался россыпью голубых и розовых огней, щедро разбросанных по сугробам, пока не остановил свой взгляд на метелке конского щавеля, на которой, как розы, пунцовели два снегиря. Птицы деловито обклевывали метелку, осыпая на снег семена растения. Вдруг далеко впереди, куда одному ему известными путями пошел Матвей, раздался отчетливый протяжный крик: «Ай-яй!» Казалось, воздух закачался. Крик поплыл, полетел. К одному голосу прибавились другие, такие же звонкие, пронзительные, раскатистые, и весь лес загудел. Слетели, испугавшись, снегири, оставили свои шишки клесты и, шумной стайкой сорвавшись с ели, пролетели над просекой прочь из оклада. Я видел все это только мельком. И сейчас же для меня перестали существовать и деревья, и птицы, и колючий, уже порядком намучивший меня мороз. Я превратился в слух и затаил дыхание.

— Ай-я-я-я-яй! Гоп-гоп! Дай-дай-дай-дай! — неслось по лесу с безудержной удалью.

— Пошел! Пошел! — вырвалось из хаоса этих криков предупреждение Матвея.

— Держи! — раздалось из глубины оклада.

Затаив дыхание, весь охваченный порывом особого, ни с чем не сравнимого напряжения, известного только тем, кто знает, что такое удачный выстрел, я замер с полуоткрытым ртом в ожидании. Знал, что зверь стронут. Что он, прислушиваясь к каждому легчайшему шороху, не идет, а крадется сейчас по снегу, готовый в любую секунду рвануться прочь и уйти от малейшей, едва замеченной опасности. Знал я и то, что если Матвей не ошибся и в окладе вместе с другими лосями действительно обложен старый, стреляный бык, с девятью отростками на рогах, то и он тоже чутко слушает сейчас лес, страшась не столько разноголосой переклички егерей, сколько той подозрительной и коварной тишины, на которую, как ветер волны, гонят его их голоса. Воображение подсказывало мне, что он заходит сейчас то вправо, то влево, останавливается, топчется, поворачивает назад, снова идет вперед и никак не может решить, куда же рвануться окончательно. Этот вопрос больше всего мучил теперь и меня. Куда все-таки побежит сохатый? Под чей выстрел подставит он свою грудь, обманувшись предательским безмолвием чащи? Сердце у меня напряженно колотилось, на лбу от волнения выступила испарина.

И надо же так случиться, чтобы в момент такого томительного ожидания, когда, казалось, между деревьями вот-вот замелькают стройные ноги животных, ко мне, как ватный ком, выкатился здоровенный белячина и, стригнув раз-другой ушами, уселся напротив как ни в чем не бывало. Но не до него мне сейчас было. Я даже не мог хорошенько его разглядеть и насторожился еще сильнее. Предчувствие подсказывало, что раз косой выбрал это направление, значит, не так уж плохо стою я под своей сосной и может статься, что следом за беляком на опушку выйдет зверь покрупнее.

Голоса между тем приблизились настолько, что я без труда смог определить, как шли загонщики. Те, что двигались на меня справа, вырвались вперед. Середина и левый край явно отставали. Волей-неволей последние номера стрелков очутились в наиболее выгодном положении. Возбуждение росло. Беляк упрыгал прочь. Я пристальнее вгляделся в просветы чащи… и совершенно неожиданно для себя увидел лосей в поле. Их было два. Высокая, с горбиной на холке корова и налитой, лоснящийся на солнце бычок-трехлеток. Они шли строго вдоль опушки. Корова шла впереди, осторожно переступая и озираясь по сторонам. Бычок — метрах в трех от нее. Сердце у меня забилось так, что я отчетливо чувствовал каждый его удар: и в ушах, и в груди, и в ладонях, и в пальцах рук, которые из окоченевших сразу теперь стали горячими и гибкими. Первое, что пришло мне в голову, — немедленно спрятаться за сосну. Я стоял совершенно незащищенный, весь на виду у лосей. Они не могли меня не видеть. Но я не двинулся с места и не пошевелился, даже не повел бровью, а как стоял, широко расставив ноги и крепко сжимая обеими руками штуцер, так и окаменел. Видеть-то меня звери, конечно, видели, да за кого принимали? Они шли строго в направлении моей сосны, никуда не сворачивая. Время от времени корова замедляла шаг, но приближающиеся голоса егерей снова толкали ее вперед. Голоса были страшнее неизвестности, и бычок раза два опережал мать, забегая вперед, но всякий раз, потеряв ее из виду, поворачивал назад и послушно пристраивался за ней.

Когда они приблизились ко мне метров на сорок, я понял, что охота удалась. Одна секунда требовалась для того, чтобы вскинуть штуцер к плечу и выстрелить. Даже если бы звери заметили это коротенькое движение, они все равно никуда не успели бы уйти. Но в этот момент во мне проснулось любопытство: когда же лоси в конце концов заметят грозящую им опасность? Неужели они даже вблизи не могут отличить живое существо, если оно совершенно неподвижно, от самого обычного пня? Или все, что они встречают и видят, воспринимается ими не иначе, как деревья, кусты, камни… Пень! Мне стало весело. Ну что же? Подходите ближе. Ткнитесь мордами. Познакомимся. Но где же «профессор»? Неужели ушел обратно на загонщиков? Корова и бычок почти поравнялись со мной.

И тут я увидел его, осторожного и легкого, с широкой шеей и бородой, блестящими на солнце лопатками и стройными белыми ногами. Это был великолепный зверь. Такой красивый и могучий, что я сразу забыл обо всех своих тревогах. Лось появился на опушке так же неожиданно, как и его сородичи. Он шел по их следам. Но как же не похож он был на тех, кто, рискуя собственной жизнью, торил для него дорогу! Лось не шел, а плыл над сине-розовым снежным раздольем. Ни один мускул не вздрагивал на его литом теле, покрытом темно-бурой, с рыжеватым подкрасом, шерстью. Его несло над полем, как большую смоленую лодку, а белый бурун снега, взбитый его сильными ногами, только сильнее увеличивал это сходство. Все мысли и чувства, наполнявшие меня до этой поры, сами собой отодвинулись на задний план. Забылись и корова, и бычок, и белоснежный заяц. Все это рассеялось, как дым, уступив место горячему желанию непременно добыть этого зверя, выиграв у него поединок в выдержке и сноровке. Почувствует он во мне врага или также опрометчиво пройдет мимо вслед за своей подругой? А у меня хватит ли терпения стоять в такой позе дальше? Ноги давно уже окоченели. Спина озябла так, что казалось, на ней выступил иней. А надо было ждать еще. Ну что же, я приготовился.

Лось часто останавливался, поводил ушами, тянул в широко раздутые ноздри колючий воздух и опять плыл вперед по проложенному следу. Чувствовалось, что он привык хозяйничать в этом участке леса. И даже теперь, изгоняемый отсюда людьми, он шел, не теряя своего достоинства, высоко подняв голову на крутой мускулистой шее. Но вот опять остановка.

«Ну иди же! Иди!» — молил я.

Как назло, загонщики словно сквозь землю провалились. Те, что шли справа и в центре, сбились в кучу. А где же мои левофланговые? Хоть бы легонько подтолкнули!

«Ну иди! Хватит царствовать! Уступи место молодым, тому бычку, что счастливо обошел свою смерть. Пусть на будущий год он станет хозяином стада! Ну еще пять шагов. Только пять! Выйди из-за куста!»

Лось обогнул боярышник и снова остановился. Солнце играло у него на рогах. Сглаженные кончики всех девяти отростков светились нежным перламутровым блеском, так что издали было похоже, будто эти костяные доспехи венчают его голову, как корона. И я вдруг понял, что передо мной стоит лесной царь, старый, умудренный жизнью, познавший радость побед над соперниками. Жалко мне было его? Нет. Жалость приходит позже, когда все волнения позади, зверь лежит на снегу и поэзию охоты сменяет проза жизни.

Я полюбовался быком еще секунду и поднял штуцер…

Во время охоты у себя на родине в лесах Кировской области мне посчастливилось узнать любопытный способ добычи тетеревов. Эффективность этого способа оказалась настолько неожиданной, что мне непременно захотелось рассказать о ней любителям охоты на боровую дичь.

Дело, в общем, обстояло так. Просидев как-то ясным морозным утром в шалаше под чучелами от темна до полудня, я не убил ни одного черныша. И вот ведь обида: чем выше поднималось солнце, тем больше тетеревиных стай вылетало из леса и садилось неподалеку от меня на придорожные березы. Стаи были большие и маленькие: по тридцать и по семь штук. Вылетали они спокойно, особняком рассаживались по деревьям, но чучела мои по-прежнему оставались в одиночестве. Ни одна птица не подсела к ним на мой выстрел.

Охота заканчивалась. Надо было уходить в деревню. Мне давно уж хотелось вылезти из тесного шалаша и хорошенько размяться, пробежавшись по дороге. Но я все-таки не встал и дождался, когда последние птицы, обсыпав крыльями иней, снялись с березы и улетели в лес. Тогда и я, перекинув через плечо пустой ягдташ, отправился восвояси.

В деревне, в избе, где я остановился, на столе, попыхивая паром, кипел самовар, и старший в семье, дед Ефим, пил чай. Завидев меня, он поставил блюдце на стол и, вытерев рукавом красное, вспотевшее от чая лицо, подбил усы до желтизны прокуренными пальцами.

— Что долго так? Неужто мешок набил? — спросил он хитровато, прищурив васильковые глаза.

Я снял из-за спины ягдташ и бросил его на лавку.

— Да нет, Ефим Степанович, какой уж там мешок…

— Вот те на! Али вылет плохой был? — притворно всплеснул руками старик и, расковыряв ногтем лед на замерзшем окне, приложился к нему глазом. — Погода-то, вроде, ничего…

— Ничего, — согласился я, — и вылет был подходящий.

— Не подсаживались, поди? — посочувствовал дед и улыбнулся.

— Плохо подсаживались, — не выдержал я.

— То-то, голубь, — бесшумно рассмеялся старик, — говорил я тебе: не торопись в лес, не будет толку. Дичь-то, ее ведь с наметкой брать надо. А ты на авось отправился. Вот погоди, придет Серега, я ему велю тебе охоту по-нашенскому направить.

Сергей, младший сын Ефима Степановича, работал в колхозе учетчиком, но весь свой досуг отдавал охоте. Охоту он любил и знал в ней толк. Мы уговорились с ним отправиться за тетеревами еще вчера, но в самый последний момент в колхозе нашлась для него какая-то неотложная работа, и он пойти не смог. Дед Ефим мне тогда посоветовал одному в лес не ходить, но, натолкнувшись на мое непременное желание провести утро в шалаше, махнул рукой, проворчав скороговоркой:

— Ну, поди, поди! Померзни…

Предсказания его оправдались полностью. Мне теперь ничего не оставалось делать, кроме как пить горячий чай да слушать рассказы старика о «сурьезной» птице тетереве, которую, «чтобы добыть, надо секрет знать».

Любитель всяких охотничьих хитростей, я попросил деда раскрыть мне этот секрет, но он в ответ только быстро заморгал глазами и, громко обсасывая кусочек сахару, заерзал на месте.

Секрета, одним словом, я не узнал и, напившись чаю, залез на печь, где тотчас же уснул на теплом и мягком овчинном полушубке.

Пока я спал, домой приходил Сергей. За обедом они о чем-то договорились с отцом. О чем именно — я не знал, но к вечеру Сергей привел домой на веревке свору собак. Тут были две гончие, три дворовых сторожевых пса и даже одна лайка. Я, увидев такую подборку, немало удивился и спросил его, зачем нужны в таком количестве и особенно в таком составе собаки при охоте на тетеревов.

Сергей хитро ухмыльнулся.

— Узнаешь. Еще и своих пару гончих возьмем. Пригодятся. Собирайся-ка в лес.

Между тем солнце совсем уже низко повисло над краем неба, и зимний коротенький день готов был угаснуть вот-вот. Куда было идти, на ночь глядя? А Сергей не шутил. Он действительно взял на смычок еще пару своих гончаков. В лес мы отправились с сумерками. Снегу было еще немного, и, напрямик перейдя поле, мы скоро вышли к замерзшему болоту.

— Начнем, пожалуй, с ягодников, — предложил Сергей, — бери-ка смычок да иди правее. Найдешь свежий след — пускай собак. Заяц-то встал уже с лежки.

Это было сказано совершенно серьезно, но мне почему-то показалось, что он шутит, и я спросил:

— Кто же в потемках зайцев гоняет? В потемках разве убьешь косого?

Сергей сдвинул треух на затылок и засмеялся:

— А нам и не надо его убивать. Нам лишь бы собаки лаяли хорошенько, в этом, брат, все дело. Тебе, нешто, батька не сказывал, как у нас тетерь бьют? Ох, и любит похитрить старый! Нам ведь зайцы-то ни к чему сейчас. Нам тетеревиные стаи разогнать надо. Ты шуми, знай, побольше, понял?

Он спустил своих собак по первому же, показавшемуся свежим следу и, сложив ладони у рта, громко закричал на весь лес:

— Тут зайчик, тут!

Черноухая сука в паре с молодым кобелем сразу же подала голос и, повизгивая, начала гон.

— А ты чего стоишь? — повернулся он ко мне. — Иди, ищи другой след.

Я отошел от него шагов на двести и в низких кустах ивняка поставил своих гончих на заячью тропу. Собаки сразу же с голосом пошли по тропе. Скоро к ним присоединилась дворняжка, за ней другая, лес наполнился лаем.

— Дуй навстречу собакам, — окликнул меня Сергей, — да смотри, чтобы они в потемках домой не удрали.

Я свернул с тропы в низину и на опушке выгнал из-под снега тетерева. Он с шумом взмыл вверх и скрылся в темнеющем небе. За ним, сердито прококав, из-под снега вылетела тетерка, но, не увидев в сумерках косача и сделав над опушкой широкий круг, улетела в другом направлении.

В том месте я больше не поднял ни одного тетерева, но у стогов сена в болоте мне попалась целая стая, на этот раз довольно большая. Штук пятнадцать косачей врассыпную разлетелись кто куда при моем приближении. Они поднимались над деревьями и в темноте, теряя друг друга, летели дальше каждый по своему пути. Это я сразу заметил и понял охотничью хитрость своих земляков.

Потом по дороге Сергей рассказал мне, что он тоже распугал две стаи.

Часа через два, с трудом собрав собак, мы вернулись в деревню. Было уже совершенно темно, и, если бы не светила луна, нам, наверно, пришлось бы искать дорогу.

— Четыре стаи только мы с тобой подняли, — подсчитывал Сергей, — а сколько собаки разогнали? Э! После этакой свары ни одна синица на месте не усидела. Да что толковать, завтра сам увидишь, что получится.

На следующее утро я проснулся в шестом часу и, не увидев за окном лунного света, выскочил на крыльцо. За ночь мороз немного отпустил, подсыпало снежку. В воздухе и теперь еще кружились снежинки. Меня это обеспокоило. Я разбудил Сергея, рассказал ему о смене погоды и спросил, что он думает делать. Но он уверенно ответил, что дело наше наполовину уже сделано, и начал собираться. В лес мы вышли еще затемно и к шалашам пришли, когда ветви деревьев только чуть-чуть стали видны на фоне светлеющего неба. Подняли на шестах по паре чучел, натаскали в шалаш побольше сена и сели.

Сумрачный рассвет всегда длинный. Ждешь-ждешь, пока наступит день, даже надоест.

Вдруг в воздухе что-то просвистело, и над самым шалашом с березы посыпался снег.

Поднял я голову, гляжу — вверху раскачивается, распустив завитушки хвоста, черный косач.

В один миг всю дремоту как рукой сняло. Сердце забилось, и даже дыхание замерло. Выстрелил. Косач упал. Сизый дымок сгоревшего пороха еще тянулся из ствола, а на соседнюю березу подсела сразу пара тетеревов. Опять выстрел, и опять тяжело валится на землю краснобровый петух.

Как рассвело и побелел снег от дневного света, я не заметил. Да и не мудрено. Все внимание мое было приковано к сильным, большим птицам, которые то поодиночке, то парами непрерывно подсаживались на березы к моим чучелам. Охота оказалась на славу, и не случайно.

Разогнали мы вчера птиц по всему лесу, разлетелись они с перепугу кто куда, а утром сегодня, чуть рассвело, снова в стаи собираться стали. Такая уж птица тетерев — коллектив любит.

Вот и весь секрет деда Ефима.

Глухарка.

Молодой медведь.

Сплетенный из бересты короб.

Длинный кнут.

Плоскодонная лодка.

Снасть для ловли рыбы.

Шел по деревьям.

Веревка, на которую рыбаки сажают выловленную рыбу.

В те годы еще не были введены нормы отстрела.

Кашкалда — лысуха.

Ветер с моря.

Местные жители о моряне часто говорят как о женщине (прим. автора).