Порой случается так, что некоторые христиане теряют своих христианских детей и враги евреев обвиняют их в том, что они тайно уносят и убивают этих христианских детей и приносят в жертву сердце и кровь сказанных детей. Случается и так, что родители этих детей или других христиан, врагов этих евреев, тайно прячут сказанных детей, дабы иметь возможность вредить этим евреям и дабы иметь возможность вымогать у них деньги, избавляя их от затруднений.

Эти христиане с необычайной лживостью утверждают, что евреи тайно, украдкой, уносили этих детей и убивали их и что евреи приносят в жертву сердце и кровь этих детей, ибо закон их точно и определенно запрещает евреям совершать жертвоприношения, поедать [плоть] или пить кровь или поедать мясо животных, обладающих когтями. Это не раз доказывали в нашем суде евреи, обращенные в христианскую веру; и все же многие евреи из-за этого были схвачены и беззаконно удерживались. Посему мы постановляем, что христианам в таких случаях нет нужды следовать за теми, кто умышляет против евреев, и приказываем, чтобы схваченные под столь нелепым предлогом евреи были отпущены на свободу и более не задерживались под столь позорным предлогом, если только – во что мы не верим – они не будут пойманы за совершением преступления. Мы постановляем, что христиане не должны затевать против них ничего нового и что они должны оставаться в том же состоянии и положении, в каком были при наших предшественниках, от древности до сего дня. [Marcus 1999: 171]

В донесении луцкого епископа… мы прочли следующее:

Из предисловия к донесению можно заключить, что предрассудки, по поводу и против которых я высказывался в первой части (включая Размышления о донесениях в целом), существуют в уме монсеньера луцкого епископа и что вышеупомянутое донесение покоится на тех же принципах, на которых были сфабрикованы обвинения против евреев Германии, Франции, Венеции, Падуи, Вероны, Витербо и Анконы. Посему, если Верховные Понтифики Григорий IX и Иннокентий IV сочли эти обвинения безосновательными (как мною ясно показано) и если евреи были признаны невиновными другими итальянскими судами, я не вижу, как их могут считать виновными в этих преступлениях в одной лишь Польше и как, с 1400 года до сего времени (иными словами, около четырех столетий), они продолжали совершать их, несмотря на подобный ущерб для себя и своей собственности.

Представляется также, что монсеньер луцкий епископ обнаружил слишком большую склонность верить в то, что не может быть правдой, ибо, как уже замечено, евреи пришли в Польшу лишь после 1500 года; и, не будучи там в 1400 году, они не могли совершить там предполагаемых преступлений. Невозможно поверить и в то, что, едва оказавшись в Польше, не как завоеватели, но почти как невольники, они с самого же начала осмелились вызвать к себе большую ненависть, чем ранее в Испании. Там, если бы они совершили такие преступления, то были бы убиты, а не изгнаны, так же как все мавры были перебиты по приказу Фердинанда, ибо их признали виновными в преступлениях, отчасти действительных, а отчасти вымышленных. В то же время евреи, не принявшие нашу Святую Веру, были всего лишь изгнаны сказанным Фердинандом. И если в Испании, где они обитали так долго и были настолько богаты, евреев никогда не обвиняли в этом преступлении, можно ли поверить в то, что, оказавшись в Польше, они сразу же открыли эру детоубийства и человекоубийства?

Я был бы рад, если бы монсеньер луцкий епископ вышел из заблуждения, внимательно изучив цитированную мной декреталию Иннокентия IV, которая есть у Барония, продолжившего дело Райнальда. Там он увидел бы те же обвинения против евреев, что выдвигает он, полностью отвергнутые высокочтимым Верховным Понтификом.

Исполнилось сто лет с тех пор, как евреи в Польше впервые были обвинены в этом преступлении. И однако же, они не пожелали обратиться ни к кому за защитой, и для того, чтобы это прозвучало еще весомее, их невиновность провозглашали преподобные ораторы с кафедр. Вот авторитетные свидетельства в пользу этого утверждения. Преподобный отец Джованни Баттиста де Марини, будучи разжалоблен польскими евреями, угнетенными его обвинениями, 9 февраля 1664 года написал весьма спешное письмо отцу Адаму Ходорускому <Антонию Ходоровскому>, провинциалу Польши. В том письме он велел членам своего ордена в том королевстве проповедовать с кафедры и убеждать народ отказаться от порочного представления о евреях, считающихся совершителями преступлений, с которыми мы столкнулись:

Флоренция, 10 ноября 1881 года.

Рим (Нам пишут). Еврей Витале подтверждает рассказ еврея Израэля о кровавом пасхальном обряде. Он рассказал о кровавых пасхальных обрядах, справлявшихся им и его дядей Соломоном в Монце и Милане. Он описал ужасную мученическую кончину блаженного маленького Симончино и поведал о своих целях и побуждениях. <…>

18 апреля, спрошенный о том, зачем ему понадобилась кровь вышесказанного ребенка, он ответил, что кровь ему понадобилась для добавления в опресноки, которые едят на Пасху. Мы не можем не отметить, что Витале, как и Израэль, будучи спрошенным о причине убийства, не сказал, что он намеревался оскорбить христианскую Пасху; ибо его намерение заключалось лишь в праздновании их собственной [Пасхи]. Все еще более проясняется из дальнейшего, а именно, когда его спросили, зачем он исколол ребенка, изуродовав тем самым его плоть, – такие расспросы были вполне естественными, ибо требовалось знать, имелись ли у него и другие причины, – и почему в их обычай входит употребление крови христианских детей, он ответил, что уже говорил об этом и сказал тогда: «Насколько я знаю, причина одна: нам, евреям, нужна кровь христиан, чтобы должным образом отпраздновать нашу Пасху». А чтобы стало еще понятнее, он вскоре добавил: «Евреям каждый год нужна кровь христианских мальчиков, для добавления в опресноки», повторив то, что уже заявлял, совершенно не упомянув о том, что причиной стало намерение оскорбить Христа и христиан. И эта вторая причина, несомненно, является частью нечестивого раввинского обряда. Но это второстепенная причина, а главная – неуклонное выполнение обязательного обряда празднования Пасхи. <…>

Витале жил со своим дядей почти три года. Все это время, на каждую Пасху, он ел опресноки с кровью, как сказано выше, по велению дяди. <…>

Витале три года провел в Монце со своим дядей Соломоном, и в каждый из этих трех лет, на Пасху, они с дядей ели опресноки, приготовленные на крови жителей Монцы. Отсюда мы можем понять, как важны и насколько заслуживают уважения многие местные обычаи в отношении этих еврейских убийц, особенно восходящие к Средним векам. <…>

Спрошенный о том, почему они нанесли раны ребенку таким способом и искололи его таким способом, он ответил, что они нанесли ему раны, дабы собрать кровь, а затем искололи его и вытянули ему руки в память об Иисусе. Насколько знает Витале, из его ответа ясно, что первым намерением, стоявшим за убийством… была… возможность… воскресить воспоминания о Страстях in memoriam Iesu[46].

На вопрос о том, воскрешалась ли память об Иисусе с добрыми или дурными целями, он ответил, что они хотели показать свое презрение к Иисусу, Богу христиан, и сказал, что они каждый год воспроизводили Его Страсти.

На вопрос о том, каким образом воскрешалась эта память, он ответил, что евреи воскрешали эту память ежегодно, добавляя кровь одного из христианских мальчиков в свои опресноки. <…>

Он ответил, что они делали это именно так, приправляя свои лепешки христианской кровью. И все же они были виновны в презрении к памяти Иисуса и Его Страстям, хотя прямо и не думали об этом. Цель же состояла в умерщвлении христианских детей и собирании их крови, чтобы замешивать на ней опресноки, пекущиеся по случаю их Пасхи.

(http://www.todayscatholicworld.com/nov07tcw.htm[47].)

И все же обвинение отвечало их [имеются в виду российские власти] политическим целям – его выдвинули в страхе перед надвигающейся революцией. Шанс представился сам собой после обнаружения в Киеве тела христианского мальчика, которого убили и бросили в пещеру.

Хотя полицейское расследование привело к хорошо известной шайке преступников, власти закрыли на это глаза, стали покрывать действительных виновников, обвинили в преступлении и предали суду ни в чем не повинного еврея, сознательно решив дискредитировать евреев и иудаизм с целью очернить либералов и увековечить существование продажного правительства при самодержавном царе. <…>

Обвинительный вердикт, сбор улик, получение заключений от экспертов, выбор присяжных, назначение судьи и прокурора, само ведение процесса – все это было спланировано и осуществлено с поразительным цинизмом и неискренностью, которые смело можно назвать чудовищными. Те, кто представлял в этом деле правительство, использовали все виды уверток и мошенничества, чтобы скрыть правду и нагромоздить ложь, приписав жестокое убийство ни в чем не повинному, не сделавшему никому вреда еврейскому рабочему. Заговор был, можно сказать, дьявольским. Правительственные чиновники, снизу доверху, участвовали в этом заговоре, и сам царь был осведомлен о происходящем. <…>

Неминуемой принадлежностью последовательной политической реакции Новейшего времени всегда становится национальный шовинизм… не переставая, однако, быть тем, чем он в существе своем является: реакционным национализмом, противопоставляющим свою национальность другим национальностям в целях их подавления и угнетения… Чем последовательнее, глубже и импульсивнее реакция вообще, тем менее сдержанной и более бурной становится и национальная нетерпимость.

В политическом режиме царской монархии национальная нетерпимость, доведенная до самых крайних пределов, была совершенно официальной принадлежностью правительственной политики. Угнетенными в той или иной степени были все национальные меньшинства: поляки так же, как и финляндцы, евреи так же, как и армяне. Но особенным преследованиям и особенному угнетению подвергались евреи. Антисемитизм по преимуществу служил той формой, в которой наиболее остро выражается национальная нетерпимость реакционных правительств и партий… [Тагер 1934: 11‒12, 295‒296; Tager 1935: xv, xix]

В деле Бейлиса поражает и пугает то, что оно было инспирировано российским правительством. Конечно, то была Россия, страна абсолютизма и реакции; но все же эта Россия находилась уже в двадцатом веке, пусть и не целиком. Она имела послов и консулов во всех цивилизованных странах, состояла в союзах и торговых соглашениях. Как нам казалось, она должна была проявить немного «уважительного отношения к мнению человечества»[48]. Официальный российский антисемитизм выглядел достаточно уродливо; к тому же случались погромы, ответственность за которые правительство не признавало, хоть это и выглядело неубедительно. Но это! Поддержка высокими инстанциями жупела, кровавого суеверия, которое российским представителям пришлось бы защищать в западных судах! Что это означало? <…>

…Дело Бейлиса было состряпано российскими властями специально для того, чтобы восстановить простой народ против евреев. <…>

Мы могли лишь заключить, что оно пытается объединить два вида антисемитизма: современный, светский, и средневековый, демонологический, чтобы привлечь на свою сторону и «искушенных» горожан, и суеверных крестьян.

Однако дело Дрейфуса и дело Бейлиса имели одну и ту же основную цель: остановить и заставить отступить силы прогресса. Время показало, что каждое дело было лишь эпизодом или оружием в более широкой исторической схватке… В России дело Бейлиса организовали те, кто надеялся с его помощью укрепить самодержавие и уничтожить дух либерализма, возрождавшийся после поражения революции 1905 года. [Samuel 1966: 4–7]

Никто не оспаривает того, что официальные круги во многих случаях поощряли националистические и антисемитские выходки или снисходительно относились к ним. Однако весной 1911 года правительство было не в таком отчаянном положении, чтобы сфабриковать подобное дело в интересах высшей политики и сделать его важной частью своей стратегии защиты от революции. Решение назначить дело о ритуальном убийстве к разбирательству в открытом суде, несомненно, было принято на высшем уровне власти. Тем не менее само дело возникло не там, а в Киеве, по инициативе членов местной правой организации. <…> В марте и апреле 1911 года, когда впервые прозвучали обвинения в обрядовом убийстве, и в июле того же года, когда был арестован Бейлис, революционная волна еще не грозила захлестнуть старый режим. <…>

Настаивать на том, что министры юстиции, иностранных и внутренних дел, а также сам император знали, что Андрея убил не Бейлис, не способствует решению проблемы, а лишь усугубляет ее. По крайней мере, в случае Николая II есть все свидетельства того, что император, известный своим упорным нежеланием поддаваться давлению и признавать объективную реальность, когда речь шла о политике, верил в совершение ритуального убийства и был убежден в порочности евреев. Узнав о приговоре, царь сказал одному из своих приближенных: «Очевидно, что произошло ритуальное убийство, но я счастлив, что Бейлис оправдан, потому что он невиновен». <…>

Человек, всерьез воспринимавший миф о всемирном еврейском заговоре, требовавший от полиции расследовать связи между еврейским масонством и революционерами, отказывавшийся осуждать погромы и выражать сочувствие их жертвам, – такой человек не мог поддаться какому-либо влиянию, давлению или доводам, чтобы санкционировать процесс о ритуальном убийстве в расчете на политические выгоды. Ему это было не нужно.

Щегловитов был более сложной натурой, и будет неверно считать, что он действовал из простого карьеризма. Могло сыграть свою роль желание угодить царю, но оно не было определяющим, так как Николай II держался пассивно, проявляя ограниченный интерес к делу: последний выражался лишь в реакции на то, что, по мнению министра, монарху следовало или было бы интересно знать. В течение года дело Бейлиса ничем не напоминало дело Дрейфуса – такого, в котором престиж властей был бы поставлен на карту, и нет оснований полагать, будто Николай II по своей воле оказывал давление на прокуратуру. Инициатива принадлежала Щегловитову. Верил ли он в реальность обрядовых убийств, практикуемых евреями? Желал ли он, чтобы эта реальность была продемонстрирована всему миру в суде, даже зная, что в данном конкретном случае никакого ритуального убийства не было? Такое возможно, но имеющиеся свидетельства позволяют говорить только о возможности, не более того. <…>

Щегловитов почти наверняка знал, что ритуальных убийств не существует, но неизменно поддерживал процесс против Бейлиса и тех, кто стоял за ним. Это было для него делом принципа или, скорее, поисками принципа, общего убеждения, которое сплотило бы слепых приверженцев монархии, обескураженных положением дел. В отличие от либералов и социалистов, они питали мало надежд на будущее, не имея всестороннего видения мира и истории, внушавшего уверенность в успехе их дела. Без монарха, который воплощал бы принцип самодержавия, излучая мощь и заразительное убеждение, они располагали лишь антисемитизмом и представлением о всемирном зле, носителем которого являются евреи, для осмысления мира, ускользавшего из-под их контроля и выходившего за пределы их интеллектуальных способностей. Зримое доказательство ритуального убийства подтвердило бы их взгляд на развитие событий, сделало бы его реальностью. <…>

Конечно, такая интерпретация является лишь гипотезой, особенно из-за того, что бессознательные побуждения играли в этом деле более важную роль, чем обычно; но именно поэтому чисто рациональные объяснения, похоже, не имеют смысла. <…> Однако в материалах процесса содержится достаточно данных в пользу того, чтобы связать дело (и юдофобию, отражением которой оно стало) одновременно с «идеологией», то есть потребностью в целостном взгляде на политические и социальные силы, действующие в мире, так и с сиюминутными потребностями практической политики. <…>

Не было никакого обширного замысла и даже тактического плана. Был эксперимент, проведенный группкой неуспешных политиков и искренних маньяков, с целью понять, как далеко они могут зайти, навязывая государству свой цинизм и свое безумие. Результаты далеко превзошли ожидания: им удалось найти услужливых союзников в двух могущественных министрах, заручиться поддержкой императора и молчаливым одобрением остальных членов правительства. [Rogger 1966: 616, 622, 624–626, 629][49]

Руки у покойного заложены под спину и связаны шпагатом в 2 млм толщиной следующим образом: шпагат обмотан вокруг правого лучезапястного сочленения два раза и связан в узел, затем им была притянута левая рука в том же сочленении крестообразным оборотом и затем обе руки стянуты двумя оборотами и завязаны узлом на левой руке… Телосложения и питания слабого. Трупное окоченение исчезло, трупных пятен почти нет, волосы на голове русые… веки глаз покрыты засохшей глиной… уши и нос целы, наружные слуховые проходы, ноздри и губы покрыты засохшей глиной…

Повреждения. После того как волосы на голове были острижены у самой кожи, на мягких покровах головы, по очистке их от приставших глины и кровавых сгустков, на средине темени обнаружено 4 ранения кожи щелевидной формы, длиной от 7 до 3-х млм; такого же характера щелевидное отверстие длиной 4 млм имеется на коже левого виска, весь правый висок покрыт точечными уколами, каковых имеется 14, уколы эти по наружному краю расположены в одиночку, а по внутреннему они расположены правильными рядами, причем один ряд состоит из трех уколов с правильными в 1/2 стм промежутками. На правой стороне шеи по сторонам кивательной мышцы имеется 4 щелевидных ранения, длиной около 1/2 стм каждое; такое же ранение имеется под левой стороной нижней челюсти; два таких же ранения имеются в области кадыка и два укола на левой щеке. На левой стороне груди между сосков и подреберьем имеется 7 уколов… 8 уколов имеется на середине мечевидного отростка. На правом боку по подмышечной линии имеется 5 уколов… На правой стороне спины по лопаточной линии между подреберьем и тазом имеется 4 укола…

Грудная полость. На поверхности реберной плевы левой стороны грудной клетки соответственно вышеописанным ранениям на коже имеется 6 отверстий… На передней части околосердечной сумки имеется 4 точечных ранения… На поверхности сердца вокруг верхушки расположено 4 ранения, из которых два ранения свободно соединяются зондом, пятое ранение расположено посредине левого желудочка, а шестое на средине правого желудочка. [Бехтерев 1913: 14‒16]

Православные христиане! Жиды замучили мальчика Андрея Ющинского.

Жиды ежегодно перед своей пасхой замучивают несколько десятков христианских мальчиков, чтобы их кровь лить в мацу.

Делают жиды это в память страданий Спасителя, которого жиды замучили, распявши на кресте.

Судебные доктора нашли, что А. Ющинского перед страданиями связали, раздели и голого кололи, причем кололи в главные жилы, чтобы побольше добыть крови. Жиды сделали 50 уколов Ющинскому.

Русские люди! Если вам дороги ваши дети, бейте жидов! Бейте до тех пор, пока хоть один жид будет в России. Пожалейте ваших детей. Отомстите за несчастных страдальцев. Пора, пора!

(Еврейские известия. 1911. № 6 (80). 31 мая.)

Почему же, когда совершаются загадочные убийства детей, из которых вытачивается вся кровь, при посредстве десятков надрезов, иудеи не занимаются разгадкой, а только вопят в один голос – ложь, извет, возбуждение одной части населения против другой… Почему иудеи не доискиваются – кому нужна кровь ваших младенцев?

Подобные рассказы служат лишь явным подтверждением, как много слуг у иудеев. Самые очевидные злодеяния русские же люди пытаются прикрыть! И смеют нас упрекать в суеверии только потому, что громадная часть общества, из страха быть причисленной к темным массам, спешит заявить, что не верит в ритуальные убийства.

Тут вовсе нечему верить или не верить. Тут нужно только знать факты и быть сведущим в истории.

(Земщина. 1911. № 624. 23 апреля.)

Нет никакого сомнения, что мы имеем здесь дело с ритуальными убийствами, совершенными жидами. По существующим у иудеев законам, убийство должно совершиться непременно перед праздниками их пасхи с целью добыть кровь, необходимую для различных религиозных целей. Убиваемый… должен быть непременно христианином не старше 13 лет. В убийстве, совершаемом по особому обряду, участвуют пять лиц. Жертва подвергается жестоким мучениям, для чего ей наносят уколы в разн[ые] части тела, поэтому-то все жертвы ритуальных убийств всегда были исколоты. Раньше жиды распинали свою жертву, но впоследствии это было признано не обязательным и только в воспоминание практиковавшегося ранее распятия в осужденного на смерть во время мучений вбивают в разные части тела гвозди.

Кровь выпускается непременно во время мучений и непременно при жизни жертвы. Во время истязаний и вытачивания крови истязуемый должен быть голым и находиться в стоячем положении… Руки жертвы крепко связаны, а рот закрывается, дабы истязуемый не кричал. Когда вытачивание крови закончено, то жертва окончательно закалывается ударами ножа в сердце. <…>

Мы должны звонить во все колокола, бить в набат и кричать на всех перекрестках, что звери в образе жидов-людоедов не могут быть терпимы в русском государстве и что правительство обязано раз навсегда положить предел их беспримерному изуверству, дабы за это не взялся повсеместно православный русский народ.

(Двуглавый орел. 1911. № 17. 24 апреля.)

Вот уже более недели почти вся столичная и провинциальная печать горячо обсуждает происшедшее у нас в Киеве убийство ученика Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского, обвиняя в этом еврейскую секту – хасидов. Проникшая в изобилии к нам означенная печать вызвала среди киевлян понятное волнение, тем более что наша местная печать почти совершенно замалчивает этот случай, выжидая окончания по этому делу следствия, которое может обнаружить настоящих убийц. Так поступили бы и мы, если бы факт замалчивания не понимался многими киевлянами превратно и не истолковывался как стремление нашей местной администрации «замазать» этот случай. Такое превратное толкование, поддерживаемое, к сожалению, людьми образованными, людьми, имеющими влияние на простой народ, вызывает среди последнего еще большее волнение. Говорят – не верьте полиции, не верьте судебной власти, ибо все они подкуплены жидами, а потому не слушайте и не подчиняйтесь им. Приглашение к неповиновению власти есть тот же призыв к бунту против правительства, того правительства, которому Государь Император поручил наблюдать внутри нашего отечества за порядком и которому мы, монархисты, как верные слуги царя, должны не только повиноваться, но и всячески его поддерживать. Припомним, какие правители были при Иисусе Христе? Злой Пилат, лукавый Ирод и настоящий безбожник, звавшийся первосвященником, Каиафа. И что же? Спаситель наш и его апостолы не шли против них с бунтом и возмущением и не учили тому других; напротив, они подчинялись их распоряжениям и принимали от них суд. Кому, как не нам, православным христианам, брать пример с Господа нашего Иисуса Христа. Побольше, господа, веры в представителей царской власти, в их беспристрастие, в их искреннее желание служить царю и отечеству только верой и правдой. Этим, и только этим, вы поможете найти настоящих убийц… Андрюши Ющинского. Излишняя горячность всегда и во всем только портила дело, а потому как можно с большим спокойствием ожидайте окончания следствия этого возмутительнейшего убийства.

(Двуглавый орел. 1911. № 17. 24 апреля.)

…Несмотря на то, что выпускание евреями крови из христианских детей, по побуждениям религиозного фанатизма, установлено с несомненностью, правительство упорно не желает принять мер для обнаружения той иудейской секты (или сект), которая держится таких злодейских, изуверных обрядов.

Каждый раз, когда обнаруживается убийство или покушение на него – как следствие такого обряда, – правительство замыкает свое расследование только рамками данного конкретного убийства, закрывая глаза на то преступное сообщество, религиозное учение коего подвигнуло его сочленов на преступление. <…>

…Вместо того, чтобы выяснить вопрос об изуверской иудейской секте, членами которой совершено убийство, расследование теряет время на заподазривание матери Ющинского: не она ли замучила сына. <…>

А потому мы… предъявляем министрам внутренних дел и юстиции следующий запрос:

1) Известно ли им, что в России существует преступная секта иудеев, употребляющая для некоторых религиозных обрядов своих христианскую кровь, членами каковой секты замучен в марте 1911 в гор<оде> Киеве мальчик Ющинский, как сообщили газеты?

2) Если известно, то какие меры принимаются для полного прекращения существования этой секты и деятельности ее сочленов, а также для обнаружения тех из них, кои участвовали в истязании и убийстве малолетнего Ющинского?

(Новое время. 1911. № 12617. 29 апреля.)

П у р и ш к е в и ч. Мы надеемся, что представитель правительства сказал здесь не пустые слова и что будут приняты все меры для выяснения характера убийства, по-видимому, имеющего под собой ритуальную почву…Вы знаете, что со времени учреждения первой монархической партии ни одного погрома не было. Мы боремся не кулаком, а культурными мерами воздействия. Если убийство мальчика Ющинского будет затемнено, если истина не будет выяснена, тогда вы пеняйте сами на себя. Я это говорю с полным знанием души народной… ибо я сам принадлежу к народной среде. Если среди евреев нет секты, которая проповедует ритуальные убийства, то самим евреям важно, чтобы истина восторжествовала. В кулуарах представитель еврейского народа, деп<утат> Нисселович[50]говорил, что, может быть, среди евреев и существуют изуверы…

Н и с с е л о в и ч (с места). Неправда!

П у р и ш к е в и ч. Но если такие изуверы существуют, почему сами евреи не борются с ними?.. Наличность ритуальных убийств подтверждается такими документами, которые не могут быть оспариваемы. В 1710 году крещеный еврейский раввин Серафимович в Львове торжественно открыл еврейские тайны детоубийства и сознался, что сам производил такие же убийства несколько раз. Он указал, что каждый еврей и еврейка, достигшие 13 лет, вносят по два злотых ежегодно для приобретения жертвы. Деньги эти доверяются еврею, известному своей скромностью и твердостью. Агент поселяется в каком-нибудь городе и ловит христианское дитя. Евреи сажают его в светлый погреб, кормят разными лакомствами: миндалем, изюмом, поят молоком и обращаются ласково, не показывая вида, что ожидает жертву. Когда наступает роковой день, в погреб входит раввин с избранными благочестивыми евреями, хасидами. Он ласкает дитя и вдруг поражает его мизинец ножом в золотой оправе, специально сохраняемым для этого обряда. Евреи полагают, что если так начать жертвенную операцию, то кровь дитяти не испортится. Потом привязывают, а иногда пригвождают младенца ко кресту, и раввин ударяет его ножом в правый бок, подставляя таз для истечения крови. При этом раввин произносит слова: «Как мы замучили христианского Бога, так мы должны мучить и христианское дитя».

Ку з не ц ов[51](с места). Сказка сумасшедшего.

П у р и ш к е в и ч. После этого младенца кладут в бочку с наколотыми гвоздями и катают бочку с таким расчетом, чтобы гвозди не касались ни сердца, ни головы. Затем ребенка вынимают из бочки и убивают. Труп младенца бросают в навоз, в воду или сжигают, но не хоронят. Талмуд запрещает хоронить издохших, а всякий христианин считается издохшим, а не умершим. Вот рассказ, переданный раввином Серафимовичем. В настоящее время, может быть, обходятся без гвоздей и без бочек, но факт остается фактом. (Шум налево.) Вы должны опровергать наши указания не криками, а документами.

(Новое время. 1911. № 12618. 30 апреля.)

Как известно, вопрос о ритуальных убийствах, т. е. об убийствах по религиозному изуверству, очень старый и весьма спорный. В этих убийствах римляне обвиняли христиан первых веков, а затем в средние века возникли такие обвинения против евреев и вызвали ряд процессов, повторяющихся до нашего времени в различных странах и в том числе в России. Хотя не только средневековые, но и суды более поздних эпох вынесли несколько обвинительных приговоров, но все эти процессы были столь темны, что они не доказали существования особой изуверской секты, творящей ритуальные убийства, и вопрос остается крайне спорным. Когда самое предположение о возможности ритуального убийства не доказано, когда оно остается в области легенд и гаданий, то недопустимо называть ритуальным убийством всякое загадочное преступление, о котором можно лишь сказать, что мы о нем ничего не знаем. Почти каждое темное преступление может вызвать десятки гаданий, десятки предположительных объяснений, но все они не имеют ни малейшей цены, так как построены или на фантазии, или на лишенных основы умозаключениях.

Мы признаем злословием и клеветою упреки, брошенные с трибуны Думы авторам запроса, будто они внесли этот запрос ради возбуждения христианского населения к погромам. Признавая гипотезу о ритуальных убийствах не доказанной, мы понимаем, однако, что есть немало людей, которые совершенно искренно верят в существование какой-то ужасной секты, творящей ужасные преступления, и совершенно искренно волнуются. Но члены Госуд<арственной> Думы занимают ответственное положение, которое обязывает их не доверять темным слухам, гаданиям, непроверенным толкам и пересудам.

(Киевлянин. 1911. № 119. 1 мая.)

С в и д. Во время обыска я находился в комнате, где находился мальчик Чеберяковой. Пристав был в большой комнате, а Красовский, с ним Выгранов и Полищук делали обыск в сарае, я в это время завел разговор с Женей Чеберяк и спросил его относительно убийства мальчика Ющинского. Он что-то хотел мне сказать, но вдруг запнулся и сказал, что не помнит. Я сидел по одну сторону двери, а он по другую. Чеберяк сама была в соседней комнате за той стенкой, где я сидел и наблюдал за нашим разговором. Когда я Женю спросил, кто убил Ющинского, я заметил, что у него получилась судорога в лице. Я как-то инстинктивно вместе с ним посмотрел в соседнюю комнату, и когда нагнулся из-за стула, то увидел, что за стенкой стояла Чеберяк и рукой, и всем телом делала угрожающие жесты. Вместе с Женей я поймал этот жест. Этот жест на меня так сильно подействовал, что я стал волноваться и бросил обыск, вышел и заявил об этом приставу плоского[52]участка Барбееву, высказав свое предположение, что кто бы в убийстве ни участвовал, но Чеберякова безусловно участвовала, иначе как бы она могла сделать такой угрожающий жест, если бы не была замешана. [Oтчет 2: 41]

Ш м а к о в. Бывали ли моменты, когда он приходил в сознание и что Вера Чеберяк говорила?

С в и д. «Скажи мне, кто действительный убийца».

Ш м а к о в. Говорила ли: «Скажи мне, дорогой сынок, чтобы меня не трогали?»

С в и д. Она говорила: «Скажи, чтобы от меня отстали, кто убил».

Ш м а к о в. А что он отвечал?

С в и д. Он ничего не отвечал.

Ш м а к о в. Не говорил ли он: «Оставь, мама, мне тяжело это вспоминать».

С в и д. Возможно, что и говорил, я не помню сейчас. <…>

Гр у з…Когда мальчик приходил в сознание, что ему говорила мать, когда вы расспрашивали мальчика по делу?

С в и д. Мать ему мешала говорить.

Гр у з. Не давала говорить?

С в и д. Да.

Гр у з. Чем же вы объясняли то обстоятельство, что мать мешает ему отвечать на вопросы, которые задаются?

С в и д. Что ему было тяжело говорить и мать не хотела, чтобы утруждали его.

Гр у з. А не было ли так, что она мальчику говорила: «Скажи, дитятко, что твоя мама тут не при чем?», и заставляла сына сказать вам, представителю сыска, что она тут не при чем?

С в и д. Говорила. <…>

Гр у з. А когда вас допрашивали, не по этому делу, а по делу о смерти детей, вам не приходилось говорить, что мальчик говорил: «Дай мне покой, мама?»

С в и д. Не помню. [Oтчет 1: 283–285]

К р а с о в с к и й. Все данные, все признаки, вся обстановка находки трупа навели меня на мысль, что это преступление совершено членами какой-нибудь преступной организации, просто воровской банды. <…>

…Мне очень часто приходилось встречаться здесь с Розмитальским, Голубевым и другими лицами. Bсе они крайне интересовались этим делом. В то время уже циркулировали слухи, что убийство совершено евреями с ритуальной целью. Вот эти лица, члены монархической организации, были очень заинтересованы. Когда я приступил к розыскам, они очень часто спрашивали меня о том, какого я мнения об этом деле. Вместе с тем в печати поднялся очень большой шум, особенно по поводу малейшего шага, который не удовлетворял эти монархические организации. <…>

…Я неоднократно докладывал г. прокурору, что необходимо принять меры, так как не только это мешало правильному ходу работы, но и отражалось на впечатлении тех лиц, которых приходилось опрашивать. [Oтчет 1: 538, 541]

П р е д с. Расскажите, свидетельница, что знаете по этому делу?

С в и д. Я по делу Бейлиса ничего не знаю.

П р е д с. Об убийстве Ющинского что знаете?

С в и д. Я знаю, что я слышала, – это факт. Слышала шум подозрительный, возню, детские шаги, там было что-то особенное. Но убивала ли она Ющинского или кого другого – это я сказать не могу. Но было то, что я слышала, – это факт. Об этом я могу рассказать подробно.

П р е д с. Расскажите подробней.

С в и д. Это было так: в начале марта 1911 г., когда мой супруг уехал на долгое время из дому, я услыхала в квартире Чеберяковой детские шаги…

П р е д с. Где вы их услыхали?

С в и д. Из одной комнаты шаги перешли в другую комнату. Из маленького коридорчика шли в большую комнату детские шаги. Потом слышала – дверь хлопнула и детские шаги с криком и плачем направились к противоположной двери в маленькую угольную комнату. Из противоположного угла шли взрослые шаги людей к тому месту, откуда детские шаги с криком и плачем убежали. Я – туда в комнату. Слышу звук, затем, как бы ожидание, шепот, потом какой-то подавленный детский звук. Здесь я оторвалась, пошла в лавку, купила, что нужно, опять спешу обратно. Слышу шаги, но особенно ясно слышно шаги взрослого, но уже детские шаги не так слышны. Как бы танцующая пара, как будто бы делают «па», то в одну сторону, то в другую. Потом слышу еще шаги – но больше ничего не слышала, слышала еще только шепот. Потом мне показалось, что это не дети Чеберяк. Женя ходил в ботфортах и ступал, как взрослый. <…> Я не отдала себе тогда отчета, почему я сразу подумала, что это не дитя Чеберяк, а чужой. Когда я пришла в лавку, то одна женщина мне сказала, что она встретила детей Чеберяк. Вот все, что я знаю. <…>

П р о к. Вы сказали, что были слышны детские шаги, вы решили, что это не Женины, так как Женя ходил в ботфортах, как взрослый человек, вы отчетливо слышали шаги?

С в и д. Слышала отчетливо.

П р о к. И вы могли различать шаги, как ходит Женя, как ходит Валя и как ходит Люда?

С в и д. Я могла различить, кто ходит в ботфортах и кто в башмаках.

П р о к. Затем вы отчетливо различали голоса, у кого тоньше, у кого гуще?

С в и д. Да, могла различить.

П р о к. Следовательно, вы могли различить из вашей комнаты, когда там говорит Чеберякова или ее дети?

С в и д. Да, если скажут «мм» – я слышу, если Чеберяк скажет «мм» – я тоже слышу. (Смех в публике.)

П р е д с. Прошу не смеяться.

З а м ы с л. В котором часу это было?

С в и д. Точно не могу сказать. До раннего обеда было еще далеко – приблизительно между 10‒11 ч.

З а м ы с л. Расскажите нам подробнее, что было дальше. Были шаги с криком и писком? Мне хотелось бы знать подробнее.

С в и д. Я не могу подробнее описать, потому что у меня такое занятие, что я постоянно захожу в лавку, ухожу, потом опять иду в комнату. Слышала, что была возня, несли что-то. Я ушла в лавку, затем опять пришла в комнату. Слышу, что несут какую-то неудобную ношу. Слышу писк, взвизгивание Чеберяковой. Затем идут шаги в другую комнату, как будто бы уцепились за что-то. Как будто бы несли что-то и положили на пол. Если положить на пол твердое, то будет слышно. Будто бы несли что-то на расстоянии. Я сейчас же поняла, что это и несли то, что кричало. <…>

Гр у з. Когда вы ему [мужу] еще раз говорили об этом, не сказал ли он вам, чтобы вы пошли к начальству, что нельзя скрывать таких вещей?

С в и д. Он мне сказал, что долг всякого честного человека – это рассказать, хотя за это и можно пострадать.

Гр у з. А он настаивал, чтобы вы пошли к начальству и рассказали?

С в и д. Да, обязательно. <…>

З а р у д н. Вы сказали, что муж ваш повлиял на вас, чтобы вы рассказали начальству, что это долг всякого честного человека, хотя за это пришлось бы и пострадать. Что вы понимали под этим словом? Как можно было пострадать за то, что вы расскажете правду?

С в и д. Чеберячка мне грозила глаза выжечь, потому что я имела неосторожность спросить у нее после того, как слышала шум: «Что случилось?» [Oтчет 2: 27–28]

П р е д с. Расскажите нам, что вы там видели, как ночевать приходили, что нащупала ваша нога? Все расскажите.

С в и д. Она пришла ко мне и попросила к себе ночевать.

П р е д с. Когда это было?

С в и д. Эго было 13 марта вечером. Кажется 13-го.

П р е д с. А вы точно не можете вспомнить, 13-го или 14-го, нам это очень важно?

С в и д. 13-го я не ночевала. Я пришла с Черняковой[53].

П р е д с. Куда?

С в и д. К Чеберяк. Сначала она пришла ко мне и просила пойти к ней ночевать. Это 13-го было. Мы пошли, но потом испугались, на нас нашел страх, мы ушли, не ночевали. Чеберяк затворила дверь, оставила горящую лампу дома, и мы все трое ушли. Чернякова пошла к себе домой, а я с Чеберячкой к себе. Потом на следующий день она опять просила, чтобы я пошла к ней ночевать. Я согласилась и пошла, у нее и спала в маленькой комнате. <…>

П р е д с. Вы раздевшись спали?

С в и д. Я спала в ботинках, не помню, одетой или нет. Мне ботинки жали, я проснулась и сняла их. Когда я спала, мне представилось, что кто-то стоит. Я проснулась. Чеберяк мне говорит: чего ты проснулась, спи. Я говорю ей: мне представилось, что кто-то стоит. А она опять говорит: спи. Не знаю, кто стоял, но возле гардеробного шкафа было что-то, я не знаю что, но когда толкнула ногой, то мне показалось, что что-то стоит. Чеберяк опять мне говорит: не обращай внимания, спи. Я уснула. Она меня утром разбудила, сказав: иди чай пить, скоро придет муж со службы. Я встала, мы пили чай, напилась чаю. <…>

П р о к. У нее одна кровать?

С в и д. Да, одна.

П р о к. Так что вы легли вместе?

С в и д. Да.

П р о к. Вы лежите на постели и ногой, с которой сняли ботинок, вы попадаете на что-то плотное, так? На что вы попадаете?

С в и д. Не могу объяснить, не могу описать этого ощущения.

П р о к. Ощущение было чего-то страшного, ужасного?

С в и д. Да, да.

П р о к. Что же вы почувствовали: руку, ногу, человеческое тело? В чем же ужас заключался? Что ж тут ужасного, если вы дотронулись до твердого предмета? Вы, может быть, слышали о том, что убийство было?

С в и д. Нет, я об этом не слышала.

П р о к. Что же ощущение у вас было такое, что вы ногой попадаете на труп? Что же, это и вселило в вас такой панический страх?

С в и д. Я испугалась и проснулась. [Oтчет 1: 607–609]

…Относительно указаний на принадлежность убийц к той или другой профессии и народности профессор Сикорский, исходя из соображений исторического и антропологического характера, считает убийство Ющинского, по его основным и последовательным признакам – медленному обескровлению, мучительству и затем умерщвлению жертвы, – типичным в ряду подобных убийств, время от времени повторяющихся как в России, так и в других государствах. Психологической основой типа такого рода убийств является, по мнению профессора Сикорского, «расовое мщение и вендетта сынов Иакова» к субъектам другой расы, причем типическое сходство в проявлении этого мщения во всех странах объясняется тем, что «народность, поставляющая это злодеяние, будучи вкраплена среди других народностей, вносит в них с собою и черты своей расовой психологии». Преступления, подобные убийству Ющинского, говорит далее профессор Сикорский, не могут быть полностью объяснены только расовой мстительностью. С этой точки зрения представляется понятным причинение мучений и лишение жизни, но факт избрания жертвой детей и вообще субъектов юных, а также обескровление убиваемых, по мнению профессора Сикорского, вытекают из других оснований, которые, быть может, имеют для убийц значение религиозного акта. [Oтчет 1: 31]

8 дек. 1911

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ

Господину Прокурору Киевского Окружного Суда.

Арона Тевелева Бейлиса, жительствующего на Никольской

Слободке, по Троицкой улице, в доме № 406.

Прошение

Уже пятый месяц сидит в тюрьме брат мой, Мендель Бейлис. Отрезанный от всего мира, от родных и близких, он не знает по своей малограмотности и простоте о всех тех правах, которые законами предоставлены лицам, находящимся под следствием. Возможно, что он не отдает себе даже точного отчета в том, в чем он обвиняется.

Свидания с братом ни мне, ни кому-либо другому из родных или близких брата не разрешаются. Движимый естественным желанием сообщить моему несчастному брату о том, что он имеет право подачи жалоб на действия г-на следователя, а также может просить о вызове свидетелей и экспертов в опровержение обвинения, я изложил в моих двух к нему письмах, адресованных в киевскую тюрьму, все то, что по совету сведущих людей надлежит ему сделать. В письме от 11-го ноября я советовал брату обратиться в Окружной суд с жалобой на г-на следователя относительно привлечения его к следствию и содержания под стражей и с просьбой о прекращении дела ввиду его невиновности.

В письме от 17-го ноября я сообщил брату форму прошения о допросе в качестве сведущего лица петербургского профессора востоковедения Коковцева по вопросу о так называемых ритуальных убийствах. Я предложил также брату в том же прошении ходатайствовать о том, чтобы г-н следователь запросил заключения Медицинского совета в Петербурге, как высшего в стране медицинского учреждения, о характере ран, обнаруженных на трупе Андрея Ющинского.

Насколько мне известно, до сего дня от брата в Окружной суд никакой жалобы, ни прошения, не поступало. От брата я также не получил пока никакого ответа на мои письма.

Остается предположить одно из двух: или мой брат не уяснил себе того, о чем я ему писал, или же, что всего вероятнее, мои письма где-то задержались и не дошли по назначению…

Ввиду изложенного почтительнейше прошу Ваше Превосходительство, во имя закона и сожаления к моему беспомощному брату, принять зависящие меры к выяснению того, дошли ли мои письма к брату по назначению. Вместе с тем ходатайствую о разрешении мне свидания с братом в присутствии должностных лиц, каковое явится гарантией того, что беседа моя с братом ограничится сообщением ему дозволенных законом способов защиты против возведенного на него обвинения. Арон Бейлис.

(ДАКО. Ф. 183. Оп. 5. Д. 4. Л. 121‒121 об. Коллекция микрофильмов «Материалы по делу Бейлиса», © East View Information Services.)

В январе 1912 года меня вызвали в окружной суд, чтобы вручить обвинительный вердикт. Радости моей не было пределов. Что бы ни случилось, я был рад знать, где я нахожусь, знать наверняка, что мне предъявлено обвинение.

Меня препроводили в окружной суд. Я был одет в русский красно-коричневый овчинный тулуп, на ногах были башмаки без подметок. В суде я встретил жену и брата, с которыми давно не виделся. Однако поговорить нам не удалось. Утром, перед тем, как отправиться в суд, я получил письмо от жены и брата: как они писали, в суде я должен был объявить, что выбираю своими адвокатами Грузенберга, Григоровича-Барского и Марголина.

Мне вручили вердикт. Поняв, что в нем говорится, я был ошеломлен. Меня не обвиняли прямо в «ритуальном убийстве». Тем не менее, я обвинялся в том, что убил Ющинского, в одиночку или в сговоре с другими. Обвинение выдвигалось по статье об умышленном убийстве, смерть жертвы наступила вследствие причиненных телесных повреждений, или жертву перед убийством подвергли жестоким пыткам. В случае вынесения обвинительного приговора статья предусматривала каторжные работы на время от 15 до 20 лет.

Разумеется, если бы убийство расследовалось как обычное преступление, вердикт был бы чем-то вроде ложного обвинения, поклепа на отдельно взятого человека. Но так как расследование и дело в целом были начаты с намерением устроить процесс о «ритуальном» убийстве, дело превратилось в ложное обвинение всего еврейского народа. Я был поражен тем, как вел себя Фененко. Он сказал мне, что не обвиняет меня, и все же составил обвинительный вердикт. Как мне сообщили позже, Фененко сперва собирался отменить его, потому что против меня не было улик. Так говорил он сам, но прокурор Киевского окружного суда, вместе с известным Замысловским и целой шайкой черносотенцев, принудили Фененко вынести обвинительное заключение. Следует помнить, что Фененко не собирался даже арестовывать меня. Все это сделал прокурор Чаплинский. Однако «верховная власть» далеко не была удовлетворена вердиктом, который покоился на шатком основании…

Меня, убитого горем, препроводили обратно в темную и грязную камеру. Примерно в это время я почувствовал, что у меня распухли ступни: оказалось, они покрыты язвами. Хождение по снегу и льду в башмаках без подметок доставляло мне глубокие страдания. Боль стала почти невыносимой. Кожа горела, на ней выступала кровь. Но мои страдания не возбуждали сочувствия в тех, кто окружал меня.

Однажды утром я попросил, чтобы мне вызвали врача. Я испытывал ужасные мучения. Чиновники проявили сострадание ко мне и прислали фельдшера. Посмотрев на язвы, фельдшер сказал, что меня нужно везти в больницу. Потом вошел охранник и крикнул: «Давай, пошли». Но я не мог двигаться; ноги так распухли, что я не мог стоять. Глухой ко всем доводам, он кричал: «Шевелись!»

Один из заключенных, которые были в передней, принес какие-то тряпки и обернул ими мои колени. Так, ползя на коленях по снегу и льду, я дотащился до больницы. В больнице я встретил другого фельдшера, жившего… неподалеку от нашего завода. Узнав меня, он побледнел и задрожал от жалости и изумления. Он тут же велел раздеть меня и погрузить в ванну с теплой водой. Затем мне дали чистое белье и положили в теплую, чистую постель. Это произвело настолько благотворное действие, что я спал тридцать шесть часов без перерыва…

После того, как я хорошо отдохнул, мне сделали операцию. Моего друга фельдшера не было – операцию производил врач. Когда он принялся вскрывать язвы, я стал корчиться и кричать от боли. Засмеявшись, доктор сказал: «Вот, Бейлис, теперь ты на собственном опыте знаешь, что такое быть порезанным. Можешь теперь представить, что чувствовал Андрюша, когда ты колол его и выкачивал из него кровь для ваших обрядов». Легко себе представить, как развеселила меня шутка врача. Он неторопливо разрезал меня, пришлось закусывать губы, чтобы не кричать…

Приближался к концу первый год моего заточения. Камера была неблагоустроенной – цементные стены зимой всегда покрывала корка льда. В теплые дни лед таял, и стены сочились влагой. Отопление было недостаточным. Вода, капавшая с потолка, мешала мне спать. Я был в обычной тюремной одежде: рубашка из мешковины и длинный изодранный балахон. Одну и ту же одежду приходилось носить по два-три месяца. Тюрьма изобиловала вшами. От брюшного тифа ежедневно умирали шесть-семь человек. И неудивительно, если принять во внимание невероятную грязь, отвратительную пищу, неотапливаемые камеры (в морозные дни моя рука нередко примерзала к ледяной корке на стене). Все это создавало отличную питательную среду для разнообразных эпидемий. [Beilis 1926: 62–64, 79]

Донесение начальника киевского губернского жандармского управления полковника Шределя на имя вице-директора департамента полиции Харламова от 14 февраля 1912 года № 215

Лично. Совершенно секретно. В собственные руки.

Ваше превосходительство, милостивый государь Николай Петрович.

Донесение начальника киевского губернского жандармского управления полк<овника> Шределя на имя вице-директора департамента полиции Харламова от 14 марта 1912 года № 374

Личное. Совершенно секретно.

Ваше превосходительство, милостивый государь Николай Петрович.

Говоря словами самого Сикорского, его экспертиза «представляется мне не случайным или простым» заблуждением, «но сложным квалифицированным (зло)деянием, которое тщательно обдумано и планомерно исполнено». <…>

Проф<ессор> Блойлер… заключает свою критику словами: «Ритуальные убийства, приписываемые евреям, никогда не бывают там, где христиане не верят в их возможность… здесь происходит то же самое, что бывает с привидениями: они ведь тоже являются только там, где в них верят». <…>

[Мнение профессора Цимке: ] «Сикорский… выходит, несомненно, далеко за пределы, поставленные объективной экспертизе, причем руководится построениями не имеющей границ фантазии, а не критически взвешивающего разума». <…>

Проф<ессор> Мейер заключает свою экспертизу словами: «То, что написал Сикорский, может служить, пожалуй, как остов интересного криминального романа, но никакого значения и ценности не имеет…Человек, много работавший в области религиозных бредовых состояний и приобретший тем известность в широких кругах, сам ослеплен подобными же суевериями». <…>

Последнее мнение… принадлежит двум венским профессорам. «…Это вообще не психиатрическая экспертиза и поэтому психиатрической критике не подлежит. Теперь, по ознакомлении с нею, мы должны сказать, что нам вообще представляется невероятным, чтобы автором этой экспертизы был психиатр».

(Русские ведомости. 1913. № 226. 2 октября.)

Германское воззвание. 12 марта 1911 года в Киеве был убит мальчик по имени Андрей Ющинский. Несмотря на все усилия, убедительных доказательств, указывающих на того, кто совершил преступление, пока не обнаружено. При этом подвергся аресту еврей, которому предъявили обвинения, и в настоящее время против него ведется расследование.

Мы не можем судить о том, является ли этот еврей убийцей. Было бы неправильно предвосхищать судебное решение по делу, которое все еще рассматривается, тем более что процесс идет в другой стране. Но одно из обстоятельств в этом деле заставляет нас, в согласии со своей совестью, занять определенную позицию.

Агитаторы, распаляющие толпу, с готовностью ухватились за преступление и открыто утверждают, что мальчик Ющинский погиб от рук евреев, желавших собрать его кровь и использовать ее в ритуальных целях, якобы в соответствии с предписаниями иудейской религии. Этот бесстыдный вымысел, распространенный в народе, вел к ужасным последствиям, от средневековья до наших дней. Он подвигал невежественные массы на бесчинства и кровопролития, и обманутая толпа пятнала себя кровью своих ни в чем не повинных еврейских собратьев. В оправдание этого безумного верования никогда не приводилось даже слабого подобия доказательства. Крупнейшие христианские специалисты по еврейской литературе неопровержимо доказали, что евреи никогда не убивали своих собратьев из религиозных побуждений.

Мы полагаем, что каждый, кому дорог нравственный прогресс человечества, обязан возвысить свой голос против этих прискорбных нелепостей. Мы присоединяемся тем самым к протесту виднейших русских ученых, писателей и деятелей искусства, считая, что такой протест не знает границ и должен найти отклик в сердце всего цивилизованного мира. [Kieff Accusation 1913: 12–16]

К русскому обществу

Во имя справедливости, во имя разума и человеколюбия, мы подымаем голос против новой вспышки фанатизма и темной неправды.

Исстари идет вековечная борьба человечности, зовущей к свободе, равноправию и братству людей, с проповедью рабства, вражды и разделения. И в наше время, – как это бывало всегда, – те самые люди, которые стоят за бесправие собственного народа, всего настойчивее будят в нем дух вероисповедной вражды и племенной ненависти.

Не уважая ни народного мнения, ни народных прав, готовые подавить их самыми суровыми мерами, – они льстят народным предрассудкам, раздувают суеверие и упорно зовут к насилиям над иноплеменными соотечественниками.

По поводу еще не расследованного убийства в Киеве мальчика Ющинского в народ опять кинута лживая сказка об употреблении евреями христианской крови. Это – давно известный прием старого изуверства. (В первые века после Рождества Христова языческие жрецы обвиняли христиан в том, будто они причащаются кровью и телом нарочно убиваемого языческого младенца. Так объясняли они таинство евхаристии.) Вот когда родилась эта темная и злая легенда. Первая кровь, которая пролилась из-за нее, по пристрастным приговорам римских судей и под ударами темной языческой толпы, – была кровь христиан.

И первые же опровергали ее отцы и учителя христианской церкви. «Стыдитесь, – писал св. мученик Иустин в обращении своем к римскому сенату. – Стыдитесь приписывать такие преступления людям, которые к ним не причастны. Перестаньте! Образумьтесь!» <…>

Теперь лживость молвы, обвинявшей первых христиан, ясна, как день. Но изобретенная ненавистью, подхваченная темным невежеством, нелепая выдумка не умерла. Она стала орудием вражды и раздора даже в среде самих христиан. Доходило до того, что в некоторых местах католическое большинство кидало такое же обвинение в лютеран, большинство лютеран клеймило им католиков.

Но всего более страдало от этой выдумки еврейское племя, рассеянное среди других народов. Вызванные ею погромы проложили кровавый след в темной истории средних веков. Во все времена случались порой убийства, перед целями которых власти останавливались в недоумении. В местах с еврейским населением все такие преступления тотчас же объяснялись обрядовым употреблением крови. Пробуждалось темное суеверие, влияло на показания свидетелей, лишало судей спокойствия и беспристрастия, вызывало судебные ошибки и погромы…

Часто истина все-таки раскрывалась, хотя и слишком поздно. Тогда наиболее разумных и справедливых людей охватывали негодование и стыд. Многие папы, духовные и светские правители, клеймили злое суеверие и раз навсегда запрещали властям придавать расследованию убийств вероисповедное значение.

У нас такой указ был издан 6-го марта 1817 г. императором Александром I и подтвержден 18-го января 1835 г. в царствование императора Николая I. В 1870 г. греческий патриарх Григорий тоже осудил легенду об употреблении евреями христианской крови, назвав ее «внушающим отвращение предрассудком не твердых в вере людей».

Но указы тлеют в архивах, а суеверия живучи. И вот, снова, даже с трибуны Государственной Думы, распускают старую ложь, угрожающую насилием и погромами.

В этой лжи звучит та самая злоба, которая некогда кидала темную языческую толпу на первых последователей христианского учения. Еще недавно в Китае та же сказка об употреблении детской крови, пущенная китайскими жрецами против миссионеров, стоила жизни сотням местных христиан и европейцев. Всегда за нею следовали темные и преступные страсти, всегда она стремилась ослепить и затуманить толпу и извратить правосудие…

И всегда с нею боролось чувство любви и правды. Не к одному римскому сенату были обращены слова христианского писателя, мученика Иустина, который в свое время боролся с тем же суеверием:

«Стыдитесь, стыдитесь приписывать такое преступление людям, которые к тому непричастны. Перестаньте, образумьтесь!»

Мы присоединяем свои голоса к голосу христианского писателя, звучащему из глубины веков призывом к любви и разуму.

Бойтесь сеющих ложь. Не верьте мрачной неправде, которая много раз уже обагрялась кровью, убивала одних, других покрывала грехом и позором!.. [Короленко 1912]

Письмо прокурора киевской судебной палаты Чаплинского вице-директору II департамента министерства юстиции Лядову от 28 мая 1912 года.

ФОРМУЛИРОВКА ОБВИНЕНИЯ

Российская Социал-Демократическая

Рабочая Партия! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Секретно

Милостивый Государь Граф Сергей Сергеевич.[54]

Вечная сказка – это клевета на евреев. Гнусная клевета, известная под именем ритуальных убийств. Клевета, которая ценна только в устах тех, для кого важнее всего сеять тьму и невежество. Газеты принесли нам новый факт, подтверждающий старую истину о клевете на евреев.

На днях гор<од> Орел был взволнован известием, будто убит евреями сын сиделицы казенной винной лавки – мальчик 12 лет, Анатолий Ростовцев. После долгих розысков мальчика нашли и выяснилось, что вся история сочинена. У мальчика было разорвано пальто, но и то оказалось разорвано его одноклассниками.

Правда всплыла наверх. Ложь была обнажена.

Но пока еврейское население гор<ода> Орла пережило очень тяжелый момент. <…> И должно быть счастливо, что правда так скоро выяснилась. <…>

Гарантированы ли мы, что завтра такая же гнусная клевета не вспыхнет в другом месте?

Нет, не гарантированы.

До тех пор, пока у нас будет тьма и невежество, – мы не гарантированы.

И вечная сказка пока… остается вечной сказкой.

Глупой, вредной сказкой.

(Народная копейка. 1913. № 124. 17 октября.)

Жидовство прекрасно знает, что эта победа повлечет за собою огромные, неисчислимые по убыткам, потери для мирового кагала и в России, и за границей, а потому было бы очень странно, если бы кагал не использовал всех способов и возможностей сорвать эту победу. Мы уже отмечали и разъясняли ряд таких попыток в Киеве, окончившихся неудачею, благодаря выдержке и самообладанию многотерпеливого русского народа…

Осложнения, или попросту, погром – как мы уже много раз предупреждали наших читателей и единомышленников, представляет собой величайшее зло для России и русского народа, и мы, стоя твердо на строжайшей почве закона и порядка, осуществляя слова обожаемого Самодержца – всемерно предостерегаем русских людей от самомалейшего проявления незакономерности. <…>

Долг всякого честного союзника, патриота, верноподданного русского человека – примкнуть к этому великому делу, твердо памятуя, что всякое незакономерное выступление против жидов в связи с делом Ющинского будет подрывом русского дела, русской патриотической политики в России – предательством родины, требующей в эту серьезнейшую, историческую минуту от населения спокойствия, выдержки и самообладания.

(Русское знамя. 1913. № 239. 24 октября.)

Господину прокурору Киевского окружного суда

Записка № 96

Разговоры с людьми, видевшими труп Ющинского, сведения из печати, а затем фотографии покойного навели меня на мысль, что Ющинский умер совсем не мучительно и существующее о сем мнение не только ошибочно, но явилось еще и причиной того, что следственная власть принуждена была рыться в куче фактов по большинству в делах почти не имеющих значения, тратить энергию на выявление связи и причинности фактов и чисто технической работой отгородить от себя суть дела.

Смерть Ющинского не была мучительна, <…> кровь из тела не выступалась, а высасывалась специальным инструментом или инструментами, уверенным <sic> в изложенном является от следующего: 1) На теле Ющинского прижизненных знаков насилия не оказалось; 2) На теле, голове и ранах свернувшейся крови не оказалось, и 3) Фуражка Ющинского была исколота чем-то похожим на шило, с очевидной целью дать ложный след, <…> врачи, производившие вскрытие, удивлялись искусству нанесения уколов; есть раны на артериях; и ни одна из артерий не пробита, т. к. кровоизлияний в мускульную ткань не найдено.

Рис. 20. Расположение ран на теле Андрея. Коллекция микрофильмов «Материалы по делу Бейлиса», © East View Information Services

Смертельным ударом в сердце закончилась операция <…>. Тело было брошено на что-нибудь мягкое, т. к. ссадин и ушибленных мест не оказалось на теле, следовательно, Ющинский убит в помещении, в котором для его смерти были сделаны приготовления. Лоскут вышитой тряпки, найденный в кармане Ющинского, положен туда с той же целью, с которой была и скомкана (?) шапка, т. е. навести кого следует на ложный след.

Для обескровления тела нанесено было 47 ран, поэтому утвердилось мнение, что раны – следы истязаний. Из раненой артерии ключом брызжет кровь, это известно так же что раны в артерии не болят, пока из них бьет кровь. Ясно, что убийцы или убийца Ющинского, нанося ему раны, имели в виду совсем не мучительность.

Над выяснением этого наиболее темного места в данном факте я потерял полтора месяца времени, и результатом нудной, кропотливой работы, которая мною сделана только на основании фотографии и списка всяких ран с указаниями мест, куда они нанесены, и потому в ней возможны и ошибки, для проверки коих при сем прилагаю мой рисунок на теле Ющинского, – явилось следующее:

На правом виске Первой вышины Большой Медведицы (колесница Давида или семь быков Небесного пастбища, таковы древние названия всего созвездия). Одиннадцать ран по правым: виску, главу <глазу?>, щеке и шее, два высоко и один выше слева – верно изобразили «Дракона»; четыре укола по правым: виску, щеке и шее – «Овна» (знак Марта месяца). Один укол на левом виске и четыре на голове – «Волопаса», одна рана в шею справа и четыре по позвоночнику («Северный Близнец»); 5 ран на правом боку «Тельца» (знак Апреля месяца); семь ран в области сердца и одна ниже пупка – «Орион» и две раны под коленками – «Малого Пса». Во всех этих созвездиях 47 звезд. В общем, по сему выводу у меня явилась твердая в его правильности уверенность, но мне хотелось тщательной проверки, и когда ко мне обратился агент сыскного отделения Полищук, прося сделать ему для представления полковнику Иванову сводку фактов, собранным им, Полищуком, по делу Ющинского, я просьбу согласился выполнить при условии, что он достанет мне копии протокола судебно-медицинского исследования трупа Ющинского.

Рис. 21. Раны расположены в форме созвездий. Коллекция микрофильмов «Материалы по делу Бейлиса», © East View Information Services

Среди фактов, о которых докладывал Полищук жандармскому полковнику, оказалось одно подтверждающее и мои выводы обстоятельство, а именно: покойный Ющинский накануне своей смерти с чисто детской страстностью носился с мыслью повидать своего отца.

Не верил он, что отец его убит на войне, и утверждал, что он скоро свидится с ним. Уверенность в этом, а не желание достать пороху погнала мальчика и в день его пропажи на Лукьяновку. У Бейлиса жил некто Бунимов[55], человек неопределенных занятий, сын ученого резника (?), он служил на войне вместе с отцом Ющинского, так он уверил мальчика и уверял его, что отец жив и он, Бунимов, поможет ему повидаться с отцом. Ввиду этого я, будучи уверенным, что дело и без меня встанет на верный путь, решил подождать с заявлением о изложенном, дабы напрасно не раздражать самолюбие усердно трудящихся по этому делу профессионалистов и тем не осложнять и без того сложное дело.

Оказалось, полковник Иванов на факты, доложенные Полищуком, обратил внимание лишь отчасти, а Бунимова даже нашел некстати приплетенным. Затем, Полищук от работы отстранен, и розыски стал вести надзиратель Кириченко (?), совершенно удаляясь от пути, что я узнал из достоверного источника.

Ввиду сего я почел безнравственным молчать о том, что я знаю и что думаю по делу Ющинского, и решил заявить Вашему Высокопревосходительству о изложенном на благоусмотрение.

(Подпись)

25 февраля 1912 года

(ДАКО. Ф. 183. Оп. 5. Д. 4. Л. 178‒181. Коллекция микрофильмов «Материалы по делу Бейлиса», © East View Information Services.)

Милостивый Государь Господин Прокурор!

С большой скорбью убеждаемся, что дело Ющинского останется без виноватых и несчастный мальчик не будет отомщен. Мне кажется, что в таких случаях, когда попадаются люди, подобные Бейлису и Чеберячке, от которых правды мудрено добиться, должна быть применена наука – Гипноз. Неужели было бы противозаконным, если бы какой нибудь доктор или профессор сидел бы в публике и внушал этой знаменитой паре Чеберяковой и Бейлису, чтобы они говорили только одну правду. Конечно, об этом не нужно было бы никому говорить, так как жиды могли бы выдумать, что подсудимому было внушено говорить неправду. Если Бейлис невиновен, то, значит, его счастье – его оправдают, но если он виновен и будет оправдан, Боже, какая же это страшная обида, что он будет на свободе.

А Чеберякова… опять будет продолжать свои художества и тоже будет свободна. Ужасно обидно! Господи! Пошли вам успеха наказать негодяев.

Екатерина Иванова.

Простите, что пишу.

(ДАКО. Ф. 864. Оп. 10. Д. 33. Л. 1–1 об. Коллекция микрофильмов «Материалы по делу Бейлиса», © East View Information Services.)

Заинтересовавшись делом об убийстве Ющинского, мы узнали, способом спиритизма, подробности, отвечающие на наши вопросы, в подлинности написанные ниже.

Суд над царем

П р о к. Потом, когда был найден труп Андрюши, вы ходили к пещере его смотреть?

С в и д. Некогда было.

П р о к. А ведь туда все ходили.

С в и д. Народу много было, потом труп забрали.

П р о к. Вы знали, что нашли труп Андрюши, и вы не полюбопытствовали узнать, действительно ли это Андрюша?

С в и д. Нет.

П р о к. Когда был найден труп Андрюши, то вы говорили какому-нибудь сыщику или кому-нибудь?

С в и д. Никак нет.

П р о к. Не говорили ли вы кому-нибудь из сыщиков… что видели в субботу 12 марта Андрюшу?

С в и д. Точно так, сыщику говорил, как раз Красовскому.

П р о к. Вскоре после, как Андрюша был найден, вы говорили об этом, или первый раз вы говорили об этом в мае или июне месяце?

С в и д. <Молчит>.

П р о к. Вы не помните?

С в и д. Не помню. <…>

П р о к. Вы Женю видели после, когда был найден труп?

С в и д. Видел.

П р о к. Вы его вероятно спросили, куда делся Андрюша?

С в и д. Дня через 3‒4 после.

П р о к. Он рассказывал что-нибудь, как они с Андрюшей гуляли?

С в и д. Он сказал, что гуляли в саду усадьбы Зайцева.

П р о к. Что же он говорил?

С в и д. Нас, говорит, прогнали оттуда.

П р о к. Кто прогнал?

С в и д. Неизвестный человек.

П р о к. Описывал он вам наружность неизвестного? Не говорил ли, что он с бородой?

С в и д. Никак нет. Просто говорил, что прогнал неизвестный человек.

П р о к. Не показывали ли вы судебному следователю о том, что вы раньше не говорили потому, что вас могут подколоть?

С в и д. <Молчит>.

П р о к. Вы боялись?

С в и д. Конечно, мне могли дать кулаком. <…>

Ш м а к о в. Он [Женя] не говорил, что это был Бейлис?

С в и д. Не говорил.

Ш м а к о в. Не говорил ли он, что с черной бородой проживал тогда только один человек, Мендель? Показывали вы это?

С в и д. Показывал.

Ш м а к о в. Вас спрашивал судебный следователь о человеке с черной бородой. Если Женя о таком человеке вам не говорил, ни с того ни с сего вас не стали бы расспрашивать, значит, был повод. Так вот, не было ли повода к тому, что вы сами показали судебному следователю со слов Жени Чеберяк, что их спугнул тогда человек с черной бородой. Не помните ли вы?

С в и д. Не могу сказать.

Ш м а к о в. Вы отрицаете?

С в и д. Не могу отрицать. Может быть, и говорил. Сыщики покою не давали, каждый день повестки получал.

Ш м а к о в. Вы намекнули, что вас побили? Кто вас побил? За что вас побили?

С в и д. Не знаю, «заразой» называли.

Ш м а к о в. А что это значит?

С в и д. <Молчит>.

Ш м а к о в. Не обвиняли ли вас в том, что вы рассказываете много, чтобы вы помалкивали?

С в и д. <Молчит>.

Ш м а к о в. За что вас побили?

С в и д. Что я говорил насчет того.

Ш м а к о в. Насчет чего, насчет Бейлиса?

С в и д. Не могу знать.

Ш м а к о в. Вы говорите, что вас били, вам объясняли, за что?

С в и д. Мне не объясняли, только хорошо под бок дали.

Ш м а к о в. Вы говорите, что восемь человек вас ударило?

С в и д. Да, и сейчас же побежали.

Ш м а к о в. Так вы, значит, не знаете, кто вас бил?

С в и д. Не знаю, один высокий, черный.

Ш м а к о в. Почему вы боитесь показывать, если не знаете, за что вас били? Какое это отношение имеет к Бейлису?

С в и д. Они говорили, что «зараза»…

Ш м а к о в. Почему вы заключили, что вас били по поводу дела Бейлиса? Ведь вы присягали, вы должны говорить правду. Почему вас «заразой» называли?

С в и д. Да, присягал. Вдарили раза два, а больше не знаю.

Ш м а к о в. А вы не говорили своей жене по поводу того времени, когда Женя и Андрюша катались на мяле?

С в и д. <Молчит>.

Ш м а к о в. Не говорили ли вы ей о Бейлисе?

С в и д. <Молчит>. <…>

К а р а б ч. Вы там, в этой местности, первый сказали, что вот 12 марта вы видели покойного Ющинского с Женей Чеберяком? Затем вы сказали, что вас люди стали стращать, ударил кто-то вас. Эти люди были евреи или русские?

С в и д. Русские.

К а р а б ч. Не из компании ли Чеберяковой?

С в и д. Может быть, и из Чеберяковой, я не знаю.

К а р а б ч. Во всяком случае, не евреи?

С в и д. Никак нет. [Oтчет 1: 173–175]

П р о к. Вы встретили какую-то старуху под названием Волкивна?

С в и д. Я зажигала фонари, а она идет…она идет и говорит мне, я не могу припомнить, что она говорила.

П р о к. Что же вы не можете припомнить разговоров?

С в и д. Она пьяна была, но она мне рассказала, а я спешила скорее зажечь фонари, потому что опоздала.

П р о к. Вы рассказывали об этом кому-нибудь или вас Полищук расспрашивал?

С в и д. Полищук.

П р о к. А когда он вас спрашивал, он вас поил чем-нибудь?

С в и д. Водкой. <…>

П р о к. Когда Волкивна вам рассказала, что видела, как Бейлис тащил Андрюшу, – где она видела это?

С в и д. Я не припомню хорошо, она мне рассказала.

П р о к. Где, в каком месте она видела, что Бейлис тащил Андрюшу?

С в и д. Да.

П р о к. Или вы не помните?

С в и д. <Молчит>.

П р о к. Скажите, а ваш муж вам ничего не рассказывал?

С в и д. Ничего.

П р о к. Позвольте, он вам не рассказывал о том, что он видел Андрюшу в субботу, в последний раз с Женей? Он не говорил вам об этом?

С в и д. Не говорил.

П р о к. Но теперь, по крайней мере, говорил?

С в и д. Ничего не говорил. <…>

П р о к. Вы вообще побаивались рассказывать, что видели в субботу Андрюшу с Женей?

С в и д. Да, да, видела.

П р о к. Всем это говорили?

С в и д. Я никому больше не говорила.

П р о к. А в первый раз вы кому сказали, что видели Андрюшу с Женей в субботу?

С в и д. Я никому больше не говорила.

П р о к. Откуда же следователь узнал?

С в и д. Я сказала Выгранову, а он сказал следователю.

П р о к. А Выгранов как от вас узнал?

С в и д. Потому что они приходили, поили, а мы ничего не знали. Они все поили нас.

П р о к. А раньше Выгранова вы никому не рассказывали?

С в и д. Нет.

П р о к. Но вы все-таки подтверждаете, ведь вы принимали присягу, мне не нужно вам об этом припоминать, вы подтверждаете, что все это видели?

С в и д. Видела. <…>

Ш м а к о в. Вы видели этих мальчиков, Андрюшу и Женю, когда шли туда?

С в и д. Видела.

Ш м а к о в. А когда назад шли, не видели?

С в и д. Когда назад шла – не видела.

Ш м а к о в. Вы показывали у следователя, что когда вы шли назад, то тоже видели. <…> Вы говорите, что Волкивна вам сказала, что встретила человека, который нес Андрюшу. Как она его описала, не говорила ли, что это человек с черной бородой?

С в и д. Да, с черной бородой.

Ш м а к о в. Не говорила ли она, что это Мендель Бейлис, приказчик с зайцевского завода?

С в и д. <Молчит>.

Ш м а к о в. Не говорила ли она, что он взял Андрюшу на древо… и куда понес?

С в и д. Нет. <…>

Гр у з. Вы раньше говорили следователю, что тот, который волок мальчика, был Мендель. Это неправда? Вам Волкивна этого не говорила?

С в и д. Да, не говорила.

К а р а б. Полищук говорит, что вы и ваш муж видели, как Мендель Бейлис с сыном тащил мальчика к печке. Это Полищук говорил?

С в и д. Да, говорил.

К а р а б. А вы ему этого не рассказывали?

С в и д. Нет.

З а р у д н. Вы были так заинтересованы убийством Ющинского, что когда встретились, то первое слово было об этом деле. И вот, когда вам Волкивна рассказывала, что сама видела, как покойного Ющинского тащили, вы не поинтересовались, почему она никому не заявила о таком важном обстоятельстве? Спрашивали ее об этом?

С в и д. Нет.

З а р у д н. А сами почему не пожелали сообщить, пока сыщики к вам сами не пришли?

С в и д. <Молчит>.

П р е д с. Почему вы сами не сообщили об этом? А рассказали только тогда, когда вас спросила полиция? Почему вы сразу не заявили?

С в и д. Я говорила.

П р е д с. Потом говорили, а не в тот день?

С в и д. В тот же день всем говорила, разным людям говорила. <…>

П р о к. Вы сначала показывали, что будто Волкивна сама видела, как Бейлис тащил Андрюшу, а во второй раз вы показываете, что она сама не видела, а только знает. Когда вы в первый раз показывали, будто она сама видела, вы с сыщиками уже беседовали?

С в и д. Да.

П р о к. Они вас поили, обещали какое-нибудь вознаграждение, или ничего не было?

С в и д. Конечно, они обещали.

П р о к. А во второй раз, когда вы изменили показания, вы беседовали с сыщиками, говорили, что будто Волкивна знает?

С в и д. Нет.

П р о к. Как же, следователь вас вызвал сам?

С в и д. Нет. Они приходили.

П р о к. Что же, сыщики обещали какое-нибудь вознаграждение?

С в и д. Конечно, говорили, что нам будет вознаграждение. <…>

П р е д с. (к свидетельнице). Вы говорите, что сыщики перед тем, как вы первый раз пошли к следователю, уговаривали вас показывать правду и обещали что-нибудь?

С в и д. Да, говорили.

П р е д с. Говорили, что именно нужно показывать, или они говорили – показывайте то, что знаете?

С в и д. Да, они говорили, показывайте, что знаете.

П р е д с. Учили они, что показывать?

С в и д. Учили.

П р е д с. Когда вы во второй раз пошли к следователю, сыщики опять с вами говорили?

С в и д. Говорили.

П р е д с. Что они говорили?

С в и д. Что видела, то и говорить.

П р е д с. А говорили, что нужно показывать на Менделя?

С в и д. Говорили, все говорили.

П р е д с. Что говорили?

С в и д. Что это Мендель сделал. <…>

П р е д с. Свидетельница, выясните мне следующее: сыщики вас подучивали говорить то, чего вы не говорили, или вы рассказывали сыщикам, что Волкивна вам говорила, что она видела Менделя, как он тащил мальчика к печке? Когда вы сообщили сыщикам это, они сказали: пойдите и расскажите обо всем следователю, или вы сыщикам ничего не говорили, а сами сыщики сказали – покажите на Менделя, хотя Волкивна вам и ничего не говорила?

С в и д. Да, да, говорили.

П р е д с. Вы нам и объясните, рассказывали вы сыщикам о Менделе или не рассказывали?

С в и д. Нет, не рассказывала.

П р е д с. Что же сыщики вам сказали?

С в и д. Вот это сказали.

П р е д с. А вы что рассказали сыщикам?

С в и д. Я ничего не говорила. <…>

П р о к. А сами вы, свидетельница, не боялись, что вы что-то показываете на человека, уличаете его со слов другого человека, со слов Волкивны. Ведь вы показывали на Бейлиса! Вы понимаете, какой ответственности вы подвергаетесь за это?

С в и д. Я ничего не говорила про Менделя.

П р о к. Значит, вы говорили неправду, когда вы говорили про это?

С в и д. Нет, я не говорила про это!

П р о к. Значит, вы сочинили со слов сыщиков на Бейлиса и не боялись ответственности?

С в и д. Что же я буду показывать на человека? [Oтчет 1: 190–191, 193–196]

П р е д с. Помните, что нужно говорить правду, вы присягу принимали. Расскажите, что вы знаете по этому делу?

С в и д. <Молчит>.

П р о к. (к свидетельнице). На вас ссылается Ульяна Шаховская. Вы знаете Ульяну?

С в и д. Знаю.

П р о к. Говорили вы когда-нибудь с Ульяной?

С в и д. Говорила, как встречалась, разговаривала. <…>

П р о к. Вы помните то время, когда убили мальчика Андрюшу, когда нашли его труп?

С в и д. Чула, но не знаю, кто его убил. <…>

П р о к. Так что вы просто говорили о чем-то с Ульяной. Вы были выпивши?

С в и д. <Молчит>.

П р о к. Вы пьете?

С в и д. Немного выпиваю.

П р о к. Когда с Ульяной говорили, выпивши были? Может быть, зря болтали?

С в и д. Да, может быть.

П р о к. О чем вы с ней беседовали, просто калякали?

С в и д. Так, стали говорить… <…>

П р о к. Вас сыщики допрашивали?

С в и д. Да, спрашивали, что я говорила Ульяне. Я сказала, что ничего не говорила, ничего не знаю.

П р о к. И что же, Ульяна сама все выдумала?

С в и д. Да, сама выдумала.

П р о к. А вы ничего не выдумываете?

С в и д. Нет.

П р о к. А вы любите поболтать, когда выпьете?

С в и д. Нет, не люблю.

П р о к. Вы любите говорить или больше любите молчать?

С в и д. Молчать люблю больше. [Отчет 1: 222]

Ш м а к о в. Я хочу поставить такой вопрос свидетельнице. Говорили ли вы о том, что Волкивна вам рассказала о мужчине с черной бородой в присутствии мальчика Николая Калюжного?

С в и д. Да.

Ш м а к о в. Следователю вы говорили это? Что же, сыщик вас научил показывать, или сами показывали?

С в и д. Сама.

Ш м а к о в. Вы следователю сказали, что Волкивна рассказывала то-то и то-то и рассказывала в присутствии мальчика Николая Калюжного. Я спрашиваю вас, сыщики ли вас научили на Николая Калюжного сослаться?

С в и д. Да, сыщики научили.

Ш м а к о в. А Николая Калюжного они тоже учили?

С в и д. Да. [Oтчет 1: 96, 222]

С в и д. Он [Плис[58]] мне сказал, что он обо мне очень много хорошего слышал. Я ему сказал, что у меня к нему есть серьезное дело…

…Он спросил у меня, на какую сумму, я назвал 40 000 рублей. Тогда он спросил, будет ли это дело «на сухую», или «на мокрую», что значит на воровском жаргоне без убийства или с убийством. Я ему сказал, что, может быть, нужно будет убить человек десять, и что для этого нужны люди, у которых не дрогнула бы рука. <…> Тут он сказал, с сожалением: «Вот жаль, что нет Борьки и Латышева». На мой вопрос, кто такой Борька, Плис ответил: «Рудзинский». На мой вопрос, где они, Плис ответил, что они уже осуждены на каторгу[59].

…Он заявил… что будто бы «байстрюк», так называл Плис Андрея Ющинского, был убит у нее в квартире. Я тогда ему сказал, что, вероятно, кто-нибудь их «подсевает», т. е. выдает. На это Плис мне ответил, что есть две сестры, фамилий которых он не знает, которые будто бы на допросе показывали, что они были у Верки и видели, как Латышенок, Борька Рудзинский и он, Плис, перебегали из одной комнаты в другую, причем Латышенок накрыл что-то в углу пальто. На вопрос сестер этих, обращенный к Верке, последняя им, будто, ответила, что покрытое в углу есть «барахло», т. е. краденое, принесенное хлопцами. Я тогда же высказал Плису мысль, что на этих сестер можно подействовать угрозами, и он мне сказал, что Верка ходила к ним по этому поводу и предупреждала их не рассказывать, угрожая в противном случае доказать, что одна из сестер закопала своего ребенка в арестантских огородах. <…>

Я сказал Плису, что Махалин – мой товарищ, которому он может верить, как и мне. Затем я спросил у Плиса, разрешает ли он мне рассказать все Махалину. Плис ответил утвердительно. Тогда я, обращаясь к Махалину и указывая на Плиса, сказал приблизительно так: «Вот настоящий убийца Ющинского, и вместе с ним участвовала Вера Чеберяк, Рудзинский и Латышев». Затем, обращаясь к Плису, я спросил у него: «Так ли это было», на что он ответил: «Да, это наше дело». [Oтчет 2: 4‒6]

С в и д. На следующий день пришел к нам Красовский и Выгранов и говорят: надо мальчику показать пещеру. Я спросила Женю: припомни, за Андрюшей кто-нибудь гонялся? Он подумал и вспомнил. Да, говорит, был такой случай. Я говорю: расскажи.

Он говорит: это было утром, мама пошла на базар, папа был на службе, мы остались одни, Андрюша пришел утром и взял меня гулять. Он сказал: Женя, идем со мною на Загоровщину – там они собирали цветки. Женя собрался и пошел, пошли еще две девочки Наконечных, и еще девочки, все они пошли на мяло. Женя рассказывал, что когда они пришли на мяло и сели, он с одной стороны, а Андрюша с другой, девочки сели сюда (свидетельница показывает), были здесь два мальчика Бейлиса, и еще какие-то двое, они стали гоняться друг за другом, мальчики стали бросаться камнями. <…> Бейлис схватил Женю за руку, а Андрюшу за другую. Женя был худой и ловкий, он выскользнул, вскрикнул и моментально убежал, а Андрюша не успел. <…> Что было потом с Андрюшей, не помню. <…>

П р е д с. Это вот вам все Женя рассказывал?

С в и д. Да, и мне, и мужу.

П р е д с. А вас не спрашивали, почему вы об этом случае вскоре не сказали?

С в и д. Потому что было неоднократно, что за ними часто гонялись, но не было такого случая, чтобы тащили. Когда Женю начали спрашивать, он вспомнил этот случай. <…>

П р о к. Не было ли так: дети рассказывали, но вы говорили: «Вы лучше молчите, не болтайте»?

С в и д. Нет, этого не было. <…>

П р о к. Ведь Андрюша найден убитым в марте, а Женя рассказывал вам в июне?

С в и д. Да.

П р о к. Значит, до ареста?

С в и д. Да, до ареста.

П р о к. Ведь вам Женя рассказывал почти о последних минутах Андрюши. Почему вы все-таки не нашли нужным пойти и, чтобы себя выгородить, заявить, что вы узнали такой рассказ?

С в и д. Мне Женя перед арестом еще не говорил, а когда освободили, тогда Женя сообщил.

П р о к. Когда первый раз вас арестовали?

С в и д. В июле месяце.

П р о к. После этого Женя рассказывал?

С в и д. После того, как первый раз освободили.

П р о к. Вы хорошо помните? <…>

П р о к. Вы утверждаете, что дети вам ничего не говорили до момента ареста?

С в и д. Нет, после ареста сообщили. <…>

К а р а б ч. Свидетельница многое запамятовала, и встречается несколько противоречий. Поэтому я просил бы первое показание целиком огласить. <…>

П р е д с. Свидетельница, пойдите сюда. Ваше показание, данное вами раньше, мы прочитаем, и вы скажете, чем объясняется некоторая разница в вашем показании. Свидетельница была допрошена 24 июня 1911 г., и, между прочим, показала так: «Когда был найден труп Ющинского, Женя в тот день мне сказал: „Вот видишь, мама, я говорил тебе, что Федор мне говорил о том, что жиды зарезали Андрюшу“. Женю, помню, я тогда расспрашивала о том, когда в последний раз был у него Андрюша Ющинский, на что Женя мне отвечал, что Андрюша Ющинский был у него в последний раз недели за три до обнаружения трупа. <…>

Встретил он его на улице часа в три дня. Андрюша звал Женю гулять. Но Женя не пошел. Вот все, что мне рассказывал Женя».

П р е д с. Вот видите, вы так показывали 24 июня 1911 года. Почему вы так показывали? Вы говорили, что Женя встретил его на улице, что это было часа в 3 дня?

Ч е б е р. Так мне Женя говорил.

П р е д с. Затем свидетельница была допрошена 22 апреля 1911 года, и, между прочим, показала: «Когда Андрюша переселился на Слободку, с тех пор я его больше не видела, и если он переселился в мае прошлого года, то, значит, я его не видела около года. Но мой сын Женя мне говорил, что к нему недели за 4, а может быть, и меньше, до того дня, в который был найден Андрюша убитым, Андрюша приходил к нему и вызывал его на улицу, и предложил ему идти гулять на дачу, именно ту, где он был впоследствии убитым. Дома меня тогда не было, Женя боялся оставить квартиру отпертой и с Андрюшей на дачу не пошел. <…> По словам Жени, было тогда приблизительно часа два дня.

О том, что заходил к нему Андрюша, Женя мне тогда ничего не сказал, а рассказал мне об этом после того, когда был найден труп Андрюши. Я помню, спрашивала сына Женю, приходил ли еще когда-нибудь Андрюша гулять на Лукьяновку, и Женя мне сказал, что вскоре после переезда родных Андрюши на Слободку Андрюша несколько раз приходил гулять на Лукьяновку, и гулял, по словам моего сына, с ним, но это было осенью в прошлом году».

Гр у з. Это вы были допрошены в первый раз, и вы так показали, как вам передал Женя: «Когда Андрюша переселился на Слободку, с тех пор я его больше не видела».

П р е д с. Это первое показание вы дали. Вы нам разъясните, почему вы такое показание дали. Вы это говорили как бы со слов Жени. А другое, в апреле, вы дали показание несколько разное.

Ч е б е р. Потому что мне так говорил Женя.

П р е д с. Вы скажите лучше правду. Может быть, как-нибудь иначе?

Ч е б е р. Нет, мне так Женя говорил. [Oтчет 1: 304–305, 308–309, 315–316]

С в и д. Я был дома. Вдруг сын Женя появился на пороге, весь бледный. Я спрашиваю, что это такое. Он говорит, что мы все были на мяле и жид Мендель с двумя другими погнались за нами и схватили Женю и Андрюшу Ющинского. Мой сын вырвался и убежал домой. Что было с Андрюшей Ющинским, я не знаю.

П р е д с. Это вам рассказал ваш сын? Когда он с вами разговаривал?

С в и д. В тот же день. На мяле были все мои дети и две девочки были, и самая меньшая, так как она была очень малая, то есть меньше сил имела, то она отстала по дороге и видела, как Мендель потащил Андрюшу по направлению к печи.

П р е д с. Кто это видел?

С в и д. Это видела меньшая дочь и сын.

П р е д с. И сын об этом сказал?

С в и д. Да. <…>

П р е д с. Вот он прибежал и вам сказал, что был такой случай, что они катались на мяле и Бейлис схватил Андрюшу?

С в и д. С двумя еще жидами, которые, как по его рассказам я сужу, были раввины, или законоучители, цадики[61]. Он рассказал, что они были не такие, каких он видел на улице, а новые лица.

П р е д с. Не говорил ли он, что мальчик Бейлиса был там?

С в и д. Бейлиса семья тоже была.

П р е д с. Скажите, вы на это обратили внимание или не обратили?

С в и д. Я на это обратил внимание, потому что это бывало раньше, что хватали христианских детей.

П р е д с. Вы обратили внимание тотчас, как Женя заявил, или тогда, когда обнаружили?

С в и д. Я его предупреждал, чтобы он не заходил на завод Зайцева, я приказывал ему. <…>

П р е д с. Почему, когда обнаружился труп, вы не заявили властям о том, что Женя вам рассказывал?

С в и д. Тогда еще труп не был объявлен.

П р е д с. Но потом труп объявился. Отчего тогда сейчас же не заявили властям?

С в и д. Некоторое время сам не знал об этом. <…> Говорил Красовскому, Мищуку, потом другие заходили, спрашивали мнение, я высказывал свое мнение. <…>

Гр у з. 12 числа вы не припомните, в какие часы было ваше дежурство по службе?

С в и д. Этого не помню.

Гр у з. Не помните, может быть, знаете, что начальник ваш сообщал следователю точно по дням часы вашего дежурства. Вам следователь не предъявлял это сообщение начальника?

С в и д. Нет.

Гр у з. Может быть, вы вспомните, не было ли так, что 12-го вы были на службе от 9 ч. утра до 3 ч. дня?

С в и д. Не помню.

Гр у з. Не помните. Тогда скажите, сколько минут ходьбы от вашей квартиры до места службы?

С в и д. Минут 25. <…>

Гр у з. Позвольте повторить мой вопрос. Я говорю: вы показывали следователю 20 декабря 1911 г. До этого дня вашу жену беспрерывно беспокоят сыщики, 6 раз вызывает следователь по важнейшим делам. Сказали вы ей: «Да расскажи ты начальству, что вот как было – схватили два еврея, поволокли и пропал мальчик». Сказали вы или нет в течение 11 месяцев?

С в и д. <Молчит>.

П р е д с. Отчего вы не говорили?

С в и д. Потому не говорил, что она сама это знает.

Гр у з. Ну как же, схватили еврей и два раввина, и погиб христианский мальчик. Как же вы не рассказали про такое изуверство евреев?

С в и д. Не обратил внимания. <…>

Гр у з. Вы вчера сказали, что вам Женя покойный говорил, что когда они катались на мяле, то на них бросился Мендель Бейлис и два раввина, и поволокли Андрюшу. Тут же ни слова, ни об одном, ни о другом раввине; во-вторых, о том, что вообще кто-то волок Андрюшу, не говорили, а только сказали, что Мендель Бейлис погнался, а дети Бейлиса смеялись, а куда ушел Андрюша, не знаете. Чем вы объясните, что следователю вы объяснили так?

С в и д. Следователю я показал то, что он и Андрюша Ющинский катались, но мой Женя заявил, что он вырвался, а Андрюшу потащили эти евреи по направлению к печке.

Гр у з. Суд огласил ваше показание. Вчера вы говорили, что Андрюшу евреи забрали, а первоначально не говорили ни слова, и наоборот, говорили: а куда Андрюша побежал – не знаю.

С в и д. Я теперь припомнил.

Гр у з. Когда вы говорили следователю, Женя уже скончался? Он ведь 8-го августа скончался?

С в и д. Да.

Гр у з. А вы говорили следователю в декабре. <…> 20-го декабря вы дали то показание, которое здесь оглашено, где ни одного слова нет о раввинах, а Женя, вы показали, скончался 8-го августа. Значит, после его смерти вы показали через несколько месяцев. Откуда вы могли получить новые сведения, когда Женя уже скончался? Вы ведь на Женю ссылались.

С в и д. <Молчит>. <…>

П р е д с. Вас допрашивали 20 декабря, вы слышали, что вы о раввинах ничего не говорили, теперь вы нам говорите, что вам Женя передавал, что его и Андрюшу схватил за руку Бейлис, что там еще два еврея-раввина были… Вот суду интересно и защите интересно выяснить, почему у вас в показаниях такое противоречие? Почему вы теперь показываете то, чего вы не показывали на предварительном следствии 20 декабря? [Oтчет 1: 318, 320, 328–329]

С в и д…Является ко мне Бразуль-Брушковский и говорит мне: Вера Владимировна, вы должны нам помочь, вы незаконно были арестованы, ваши дети были отравлены, и вы, как мать, должны жестоко отомстить за своих детей. Я говорю: чем же я могу вам помочь? А он отвечает: только захотите, а если не поможете, ваш муж службу потеряет и вам будет плохо. <…> Через несколько времени он говорит мне: я вас повезу к одному знакомому, влиятельному господину, который откроет вам все дело, узнает, почему ваши дети отравлены и почему вы были арестованы. Он пришел 6-го декабря к нам и предложил мне ехать с ним. <…> Я говорю: куда? Он говорит: в Харьков. Я согласилась, и привез он меня в Харьков, остановились мы в богатых номерах, не помню, сколько платили… Приехали туда, он говорит: он вас будет спрашивать… Бразуль говорит, что это член Государственной думы из С.-Петербурга. Он сказал, расскажите, как это было, как арестовали вас. Я стала рассказывать: в таком-то месяце, в таком году. Он говорит: это все известно, то, что вы рассказываете, а что дальше было, как Женя умер? Я говорю так и так, потом о Бейлисе. О Бейлисе не рассказывайте, об этом перестаньте рассказывать, вы говорите то, что я вам говорю, преступные люди могли убить, а не то что там Бейлис какой-то. <…> Я говорю, что вы от меня хотите? Мы вам сделаем то, что вы пожелаете, только возьмите, говорит, дело на себя.

П р е д с. То есть какое дело?

С в и д. Возьмите на себя дело. Я не понимаю, как на себя взять? Убийство, говорит. Как, я говорю, убийство взять на себя, когда я не могла этого сделать?! Он говорит: это не ваше дело, возьмите. Как я могу взять, как может женщина убить? Ну, остальное доделаем мы, мы сами сделаем, только вы согласитесь. <…> Вы только подпишите лист бумаги, потом получите документ, мы дадим такой, что поедете за границу, где днем с огнем не найдут. Говорю: странно, почему я? Он сказал: вы более подходящая, это Андрюша дружил с вашим Женей, так что нет более подходящего кому навязать, как вы. <…> Я говорю: я возьму на себя, что же потом дальше? Он говорит, если вас арестуют, самые лучшие защитники вас защитят, и вам ничего не будет. <…> Тогда два еще господина вошли… Один говорит: мы дадим вам 40 тысяч и дадим документы. Вы уезжайте за границу и будьте спокойны. Если потом захотите взять на себя, то будет поздно, а теперь самое подходящее, горячее время, помогите нам. <…> Я говорю: я подумаю, поговорю с мужем. Мы – Бразуль, Выгранов и я – ушли. [Oтчет 1: 306–307]

М а р г о л и н. Помню, однажды, в ноябре, Бразуль в редакции предложил мне повидаться с Чеберяковой. Относительно Чеберяковой уже тогда упорно говорили, что эта женщина все знает, ее считали по делу важной свидетельницей… В конце ноября [Бразуль-Брушковский] наблюдал, что Чеберякова жалуется на следователя… следователь, раньше относившийся к ней приветливо и очень спокойно, почему-то стал глядеть на нее «зверем»…Он [Бразуль-Брушковский] стал настаивать на том, чтобы я выслушал Чеберяк, как человек, который вел уголовные дела, который сумеет помочь ему ориентироваться в этом деле. <…> Бразуль, между прочим, сообщил мне, что Чеберяк непременно хочет раскрыть убийство… Тут же он прибавил, что для того, чтобы эти данные Чеберяковой были полнее, она хотела бы повидаться, как она говорила, с «блатными» в Харькове. <…> Я тогда сказал Бразулю, что я на днях собираюсь в Харьков, и что если он будет в то же время в Харькове с Чеберяк, то там я, пожалуй, ее приму у себя в номере и могу остаться неизвестным ей даже в отношении моего местожительства. <…> Помню, как сегодня, что уехал я из Киева 6-го декабря вечером, приехал в Харьков утром…Приблизительно вечером, часа я не помню, меня пригласили к телефону. Оказалось, что Бразуль в Харькове… Он мне заявил, что он придет ко мне с Чеберяк, но будет еще одно, третье, лицо. Я должен сказать, что он мне Выгранова не назвал, а сказать только, что этот человек все знает и что его присутствия стесняться нечего. <…> И вот ко мне в гостиницу пришли втроем Чеберяк, Бразуль и Выгранов. <…> Она [Чеберяк] начала с того, что она приехала в Харьков исключительно с одной целью: она хочет отомстить Мифле, который отравил ее детей, который ее недавно жестоко избил и который является злом всей ее жизни. Вслед за этим последовал рассказ о том, что убийство было совершено в какой-то пещере, недалеко от той пещеры, где был найден труп, и что в убийстве участвовали Приходько[62]и Нежинский[63], Мифле и Назаренко…По поводу мотивов убийства она утверждала, что покойный мальчик Ющинский знал о целом ряде воровских проделок в своей семье. И вот, мать и отчим, затем и Мифле видели в нем опасного свидетеля… его надо было удалить, что и было проделано…В конце этой беседы, кажется, Бразуль сказал [Вере Чеберяк]: вы здесь еще кого-то хотите повидать, может быть, тогда ваши сведения будут полнее. На это я ответил приглашением зайти ко мне на следующий день.

И вот, на другое утро меня посетили опять Бразуль, Выгранов и Чеберякова, в том же номере гостиницы. На сей раз беседа была очень краткая, ибо мне очень скоро стало ясно, что Чеберяк повторяется: она говорила все то, что говорила накануне. Я дал понять Бразулю, что дальнейшие свидания излишни, беседа оборвалась, они меня оставили. <…> Таким образом, в моем распоряжении к этому времени были следующие факты: Чеберякова с самого начала оговаривала родственников, сначала мать, затем отчима, дядю, наконец, Мифле. С момента, когда был арестован Бейлис, Чеберякова успокоилась и совершенно затихла. И опять меняется ее поведение со второй половины ноября, с того момента, когда, по рассказу Бразуля, она узнала, что следователь допрашивал Малицкую. Очевидно, этот рассказ, что следователь стал смотреть зверем, появился после показания Малицкой. Тогда вся эта поездка в Харьков, все ее поведение, все ее рассказы, ее оговоры других лиц… привели меня к… убеждению… что Чеберяк не свидетельница, а лицо, прикосновенное к убийству в той или иной форме. <…>

П р е д с. А скажите, когда вы говорили с Чеберяковой, не предлагали вы ей взять это преступление лично на себя за 40 000 руб.?

С в и д. Я думаю, что это мог бы сделать только умалишенный.

Ш м а к о в. Я спрашиваю, да или нет?

С в и д. Я этим самым и ответил, что нет. Ведь меня пока освидетельствованию о состоянии моих умственных способностей не подвергали.

Ш м а к о в. А 40 000 руб. вы ей не предлагали?

С в и д. Я уже докладывал суду, что о деньгах вообще не было речи. [Oтчет 1: 521–523, 528–529]

С в и д. Я считал это удаление со службы для себя незаслуженным, тем более что я имел служебные заслуги…

П р е д с. Так что вы полагали, что вас уволили незаслуженно?

С в и д. Да, незаслуженно. Когда я явился в Киев, я считал, что пострадал именно за дело Ющинского, и задался целью реабилитироваться и это дело довести до конца. <…> Тогда уже Чеберякову я не упускал из виду…Было установлено, что Женя Чеберяк, Андрюша Ющинский и какой-то третий мальчик отправились играть на Загоровщину, так называлось то место, где находится пещера. И здесь они, Женя Чеберяк и Андрюша, достали себе прутики, причем у Андрюши оказался более удачный прут, более длинный, более гибкий, а у Жени Чеберяк прут был гораздо хуже его. И вот Женя начал требовать, чтобы Андрюша отдал ему этот прутик. Андрюша не соглашался. Тогда у них произошла ссора из-за этого, Женя заявил Андрюше: «Если ты не отдашь мне прутик, так я твоей тетке расскажу, что ты в класс не пошел, а пришел сюда и гуляешь». А Андрюша ответил: «А если ты расскажешь, то я напишу в сыскное отделение бумагу, что у твоей мамы скрываются постоянно воры и приносят туда краденые вещи». После этого они расстались, и Женя пошел сейчас же и доложил об этом матери. <…>

Я хотел узнать, какие лица посещали ее. Для того, чтобы выяснить детально это обстоятельство, мне нужно было войти с этими лицами в сношение, близко познакомиться с теми, кто осведомлен об условиях быта Чеберяковой. С такими лицами мне представился случай познакомиться в лице сестер Дьяконовых. Дьяконовы постоянно посещали Чеберякову, и вся эта воровская шайка перебывала у Чеберяковой в присутствии Дьяконовых. Дьяконовы были приняты Чеберяковой и считались ее добрыми знакомыми. <…>

14-го числа Чеберякова опять явилась к Дьяконовым…Они отправились спать и улеглись в одной кровати, на кровати мужа Чеберяковой. Дьяконова говорит, что она совсем не раздевалась, а только сняла ботинки и в верхнем платье легла спать. Она очень долго не спала. Когда она входила в комнату, то увидела, что в углу стоит какой-то тюк. Она обратила на него внимание и спросила Чеберяк, что это такое. Она говорит, это краденые вещи, одежда. Потом, когда Дьяконова легла и протянула ноги сквозь решетку кровати, то она прикоснулась к этому тюку и говорит, что почувствовала, что это что-то плотное, никак не одежда. Это было 14-го числа вечером…

В первых числах августа 1911 года заболели дети Чеберяк. Чеберяк в это время была под стражей, и болезнь ее детей совпала как раз с таким положением дела…Муж Чеберяк сказал, что они могли наесться зеленых груш, вследствие чего и произошло желудочное заболевание. Потом обнаружено было, что у Жени распухла нога…Я неоднократно советовал отвезти детей в больницу. <…> На [рентгеновском] снимке ясно было видно, что в пятке находится половина иглы. <…> 5-го числа я получил предписание от прокурора суда освободить Чеберяк и Приходько… Чеберяк в тот же день отправилась в больницу и несмотря на то, что мальчик в это время находился в весьма тяжелом состоянии, были уже приступы агонии, и невзирая на то, что в больнице ей советовали не брать мальчика, она его взяла на извозчика и повезла домой. Через два дня Женя умер. Такой оборот дела казался мне очень подозрительным, поэтому я приказал Выгранову и Полищуку, чтобы они неотлучно находились в квартире Чеберяк. Я имел в виду, что Женя в болезненном припадке может что-нибудь сказать. Но положение его было настолько тяжелым, что он редко приходил в сознание. В то же время, когда он приходил в сознание, Чеберяк обращалась к нему и говорила: скажи, Женечка, что мама твоя ни при чем. На это Женя не в состоянии был отвечать, или говорил только: оставь меня, мама. В агонии же он кричал: Андрюша, не кричи, не кричи… Когда же Женя начинал так говорить, Чеберяк наклонялась к нему и своими поцелуями зажимала ему рот. При таком положении Женя умер. В тяжелом состоянии оказалась другая девочка Чеберяк, Валя[64]. <…> Оказалось, что когда Валя была больна, Вера Чеберяк нисколько не относилась внимательно к ее болезни, не входила в ее положение и забывала о ее существовании…Лекарств не давала, бутылок не прикладывала. Напротив, бывали такие моменты, когда муж ее на службе, Люда в другой комнате, а Валя больная лежит в следующей. Положение ее было очень тяжелое, и, невзирая на это, Чеберяк запирала на замок комнату и уходила на весь день к своей сотруднице, приятельнице во всех делах, Адель Равич. <…>

П р о к. В какую же связь ставили вы вот это дело о Чеберяковой с убийством Ющинского? Вы, значит, полагали, что может быть при ее содействии совершено убийство, чтобы вызвать погром?

С в и д. Да, при ее участии совершено это убийство…

П р о к. Чтобы вызвать погром?

С в и д. Цель-то, собственно, одна: избавиться от опасного свидетеля, который был в шайке, был своим человеком, знал многое, не только теперь, но многое, что происходило и раньше. Попутно здесь же велись разговоры о том, что убийство совершено евреями. Слухи эти исходили также от Чеберяковой, и в этом я видел маневр для того, чтобы направить следственную власть и полицейский розыск на ложную дорогу.

П р о к. Итак, значит, были две цели: 1) чтобы избавиться от мальчика, который знал, что делается в шайке, и затем, 2) вызвать еврейский погром? <…>

С в и д. Да. [Oтчет 1: 547–553, 564]

К а р а б ч. В вашей экспертизе вы указываете на источники, из которых вы делаете те или другие выводы. Вы, кажется, упоминаете о трактате «Хулин»[65]. Есть такой?

П р а н. Не помню.

К а р а б ч. Как же, не помните собственной экспертизы?

П р а н. Я не могу припомнить, когда читал что-нибудь.

К а р а б ч. Но трактат «Хулин» знаете? Как перевести это название, о чем идет здесь речь?

П р а н. <Молчит>.

К а р а б ч. Не можете сказать?

П р а н. <Молчит>.

К а р а б ч. Дальше есть о «Махширим»[66]. Что это значит?

П р а н. Это жидкость. Вы мне экзамен делаете?

К а р а б ч. Нет, чтобы мне самому выяснить, потому что у вас приведены еврейские названия.

Ш м а к о в. Защитник экзаменует. Это недопустимо.

П р е д с. Защитник интересуется переводом этих слов и имеет право спрашивать об этом у эксперта.

Ш м а к о в. Едва ли правильно задавать подобные вопросы. Он не может помнить. Это экзамен.

П р е д с. Эксперт сведущее лицо, и об экзамене ему не может быть и речи.

Ш м а к о в. Не может же он помнить каждый трактат.

К а р а б ч. Вам, г. Шмаков, неугодно, чтобы я задавал вопросы эксперту Пранайтису, я могу этого не делать.

З а р у д н. А я считаю себя вправе спрашивать у эксперта перевод, на который он ссылается, и думаю, что имею право знать, что означает название того трактата, на который эксперт в своей экспертизе ссылается. Вы, между прочим, ссылаетесь на трактат «Иевотойт»[67]?

П р а н. Я не буду отвечать.

П р е д с. Если эксперт не желает отвечать, то нельзя его спрашивать.

З а р у д н. Слушаю-с. <…> А трактат «Шаалот Утешубот»[68]?

П р а н. <Молчит>.

З а р у д н. Я прошу занести в протокол, что на вопрос, что обозначают названия, на которые эксперт ссылался, он ответил, что он не знает.

П р е д с. Он заявил, что он не желает отвечать.

З а р у д н. Нет, он ответил, что не знает. А если он знает, то пускай переведет.

П р е д с. Это не обязательно для него.

З а р у д н. Я спрашивал его с вашего разрешения и прошу занести в протокол, что никакого экзамена я ему не делал, а задал вопрос и получил ответ, что он не знает. А относительно следующих названий – «Иевомойт»[69], «Кесерес Гагойле», «Шалот Утенубот»[70]– я прошу занести в протокол, что он отказался перевести.

Ш м а к о в. (К Зарудному.) Вы читать даже не умеете.

З а р у д н. Потому я и спрашиваю эксперта, что по-еврейски читать не умею. [Oтчет 2: 434–435]

С и к о р. Еврейство принадлежит к той нации, которая имеет способность к осведомительному и сыскному ремеслу. <…> Можно с уверенностью сказать, что эти убийства [христианских детей] не прекратятся, пока не прекратится противосудебная агитация со стороны расы, расы, которая питает в своей среде изуверов, и в то же самое время со своей стороны не может принять меры к освобождению нас от них. Это все замалчивается, утаивается, скрывается… думают, ребенок заблудился. Но бывает так, что ребенок исчез, а затем его находят мертвым, исколотым и обескровленным. Сейчас же начинается особого рода агитация. Направляется подозрение то против родных, то против единоверцев его, то против единоплеменников, против христиан вообще… В этом, в этой агитации принимают участие как евреи данной страны, так и евреи иностранные…

К а р а б ч. Я покорнейше прошу занести в протокол, что мы протестуем против всего этого.

Гр и г. – Ба р. Мы все протестуем! <…>

П р е д с. (обращаясь к Сикорскому). Я прошу вас касаться главным образом вопроса с психиатрическо-психологической стороны… Затем, эти сведения известны вам, как ученому, или это ваш личный взгляд?

С в и д. Это все основано на достоверных сведениях…Большое несчастье евреев в том, что в агитации принимают участие евреи-богачи, банкиры, чтобы скрыть совершенные преступления. Эти капиталы швыряются на то, чтобы преследовать уличителей. Тем, кто хочет бороться с этим злом, приходится встречаться с громадными денежными силами. <…> Талмудизм, еврейский капитализм, еврейская пресса – все вооружается, соединяется для борьбы с уличителями. [Oтчет 2: 255–256]

З а м. Возвращаюсь к чеберяковской версии, чтобы с нею окончательно покончить. Фактический материал совершенно опровергнут, от него ничего не осталось. <…> Восемь свидетелей было вызвано для того, чтобы ее удостоверить… Но ведь ясно же, что это полнейший вымысел, который расползается по всем швам. Кроме того, эта версия невозможна еще и по следующим логическим соображениям. Во-первых, такое убийство было бы совершенно безмотивно. Нет повода, нет смысла в нем. Для того, чтобы придать ему смысл, понадобилось прибегнуть к такой клевете, что Андрюша хотел обокрасть Софийский собор, что он часто ночевал у Чеберяк, что он был посвящен во все воровские дела. <…> Если даже считать, что воры его убили из мести за то, что он их выдал, то как это может быть? <…> Ведь Андрюша почти никогда не бывал у Чеберяк. Он переехал на Слободку за год до смерти, и хотя и ходил на Лукьяновку, то крайне редко. Что он мог видеть? Что он мог знать? За что было его убить? <…>

Далее, невероятно, чтобы это убийство было совершено Сингаевским и Рудзинским еще и потому… что 12-го марта действительно они совершили кражу и после этого сейчас же уехали в Москву, где их задержали кутящими. <…> Так вот я и спрашиваю, как же они… оставили Чеберяк с трупом, когда вся шайка разгромлена, все сидят, кто-нибудь может выдать, можно ждать обыска у Чеберяк, а они оставляют труп у Чеберяк и едут в Москву. <…> Вы помните, мы видели, что квартира Чеберяк была во втором этаже, внизу винная лавка… окна выходят на усадьбу, в которой постоянно народ… Мыслимо ли при таких условиях там убивать? Это совершенная бессмыслица. <…>

Мальчик перед убийством стоит между квартирой Чеберяковой и заводом…Или тут, или там, больше ничего не остается, где же его могли еще зарезать?…Следы живого Ющинского приводят нас вплотную к заводу…..Не вправе ли я вам сказать с полным убеждением, основанным не на фантазии, а на добросовестно точном и строгом разборе фактического материала, что убийство было на заводе?…Значит, мы установили твердо, что мальчик перед убийством был у входа на завод, в той части завода, где всем распоряжается, где фактическим хозяином является Мендель Бейлис. Дальше, уже спорно, что же, он пошел на завод или не пошел? Какие данные мы имеем к тому, что он пошел на завод? Показания Шаховского, ему Женя рассказывал, что пошел кататься на мяло, там и спугнул кто-то, не то мужчина с черной бородой, не то Бейлис, но на мяло пошли. Почему Шаховскому не верить? <…> Итак, прямое свидетельское показание, что он пошел на завод, и это вполне правдоподобно, ничего не опровергнуто…У убийц был, несомненно, заранее разработанный план, и по этому плану они действовали, а приход детей на мяло – это явление случайное, дети могли пойти на мяло, могли не пойти на мяло, как исход задуманного очень тонко предприятия ставить в зависимость от случайного явления? Но эта невозможность только кажущаяся. <…>

Пойдем дальше, перейдем к шейным ранам. Шейные раны – это именно те раны, из которых была выпущена кровь. <…> Крови придается у евреев огромное значение. Душа тела в крови. А откуда выходит душа? Оттуда, откуда выходит кровь. Значит, по верованию евреев, из шеи. Режут скот, перерезая шею. Это именно то место, из которого евреи выпускают кровь. Вот и тут нанесены шейные раны, из которых вытекла вся кровь. <…>

Начнем с императора Александра I. В 1817 г. он действительно издал высочайшее повеление о том, чтобы евреев не преследовали за ритуальные убийства без всяких доказательств, чтобы не преследовали только по одному предубеждению, а преследовали наравне с прочими, по доказательствам, по уликам. Однако из этого Высочайшего повеления никоим образом нельзя выводить заключения, что император Александр I отрицает ритуальные убийства. Он только сказал то, что мы все теперь говорим, что без улик, по одному предубеждению, конечно, евреев преследовать нельзя. <…>

Вот почему я с полным убеждением говорю: да, изуверные убийства существуют, и настоящее убийство изуверное, оно совершено на заводе Зайцева и совершено, несомненно, при участии Бейлиса. <…>

Господа присяжные заседатели, я выступаю здесь в качестве поверенного Александры Ющинской[71]. <…> Дайте же этот ответ, его ждет от вас не только Александра Ющинская, его ждет вся Россия. [Oтчет 3: 71–72, 74, 78–79, 86, 90–91]

П р о к. Достаточно вспомнить о знаменитом процессе Дрейфуса, достаточно вспомнить, как поднялся, как волновался из-за одного человека весь мир, из-за человека, обвинявшегося в государственной измене только потому, что он был еврей. И теперь только потому, что еврей обвиняется в таком кровавом преступлении, в таком изуверском преступлении, мир должен волноваться. Я не отрицаю, что может быть еврейству очень неприятно, очень тяжело, что один из их соплеменников сидит на скамье подсудимых, я не отрицаю, что может быть ему тяжело. <…>

Уже с того самого момента, когда возникло дело, когда только что был найден труп, исколотый труп Андрюши Ющинского, уже с того момента началась агитация. Уже со стороны евреев – не Бейлиса, конечно, потому что он человек неимущий, – а со стороны евреев принимались все меры к тому, чтобы запутать, затемнить это дело. <…>

Но что же, в конце концов, сделали они? Запутывали его всячески, предлагали те и другие версии, возбуждали обвинение сначала против родственников, потом против воров, снова против родственников и снова против воров. <…> И все-таки они привели нас неизбежно к этой усадьбе зайцевского завода, где это преступление и было совершено.

И мне, как обвинителю, придется не только доказывать виновность подсудимого Бейлиса. Труд мой гораздо значительней. Мне придется доказывать, что те лица, которые… были, в сущности, подозреваемы и обвиняемы, их в газетах даже беззастенчиво называли убийцами – мне нужно снять с них сначала это обвинение в убийстве. И после того, как я сниму это обвинение в убийстве… мне остается приступить к моему обвинению. <…>

Исследование этого дела было поручено начальнику сыскной полиции, ныне лишенному всех особых прав, Мищуку. <…> Г. Мищук – идеолог, он, по-видимому, юдофил, он не верит, чтобы в XX веке, в этом просвещенном веке, когда существуют аэропланы, трамваи и проч., чтобы в этом веке существовало ритуальное убийство. <…>

Но с того момента, когда привлечен был Бейлис, заволновались еврейские круги. Они никак не ожидали, чтобы правительство, или вернее следственная власть и прокуратура осмелятся привлечь евреев. Я настаиваю на этом, что они этого не ожидали. Вы спросите меня, почему я подчеркиваю это, почему я настаиваю. Да потому, что как ни трудно положение евреев, я… скажу открыто, пусть за это меня будут судить – конечно, не суд, а общество, перед которым я стою, – что я лично чувствую себя под властью евреев, под властью еврейской мысли, под властью еврейской прессы.

Ведь русская пресса – только кажущаяся русская, в действительности же почти все органы печати в руках евреев. Я ничего не хочу говорить против еврейства, но когда читаешь еврейские газеты, еврейские мысли, еврейскую защиту, то действительно, выступать против евреев – значит вызывать упрек, что вы или черносотенец, или мракобес, или реакционер, что не верите в прогресс и т. д. Евреи до такой степени уверены, что захватили в свои руки главный рычаг общественности – прессу, что думают, что никто уже не посмеет возбудить против них такое обвинение не только в России, но даже и в других странах. И до некоторой степени они правы, в их руках, главным образом, капитал, и хотя юридически они бесправны, но фактически они владеют нашим миром, и в этом отношении пророчество Библии почти на наших глазах сбывается: тяжело их положение, но в то же время мы чувствуем себя под их игом. <…>

Из целого ряда других процессов видно, что кровь собиралась для каббалистических целей, что евреи употребляли кровь и что она была выпущена путем целого ряда уколов. Я этих процессов не привожу, но о них давал заключение патер Пранайтис, и он свои исследования проверил на основании научных источников. <…>

Гг. присяжные заседатели, теперь, перед осуждением Бейлиса, вы все-таки не должны изглаживать из своих мыслей образ убитого и умерщвленного Ющинского. Пусть Бейлис будет невинен для всех евреев, для всего мира, пусть это уже теперь священное лицо, но имя Бейлиса для русского человека, конечно… никогда не будет священным… И, гг. присяжные заседатели, если мы вспомним об образе этого замученного человека и если мы посмотрим на этого фанатика, который совершил это злодеяние своими руками… мы должны произнести над ним приговор, которого он заслуживает, мы не побоимся произнести этот приговор… и ваш приговор… многие из честномыслящих людей выслушают с чувством спокойного удовлетворения. Я бы не стоял на этой кафедре, если бы не был глубоко уверен в виновности его и его соучастников… а вам я могу пожелать только одного – чтобы в вашем суде помог вам Бог. [Oтчет 3: 4–5, 8, 17–18, 55, 57–58]

Гр у з. Никто… ни одного слова укоризны или жалобы не сказал против Бейлиса, и все же Бейлис сидит перед вами на скамье подсудимых, и все же Бейлис 21/2 года сидит в тюрьме, измученный, надорванный, разбитый, и здесь требуется его осуждение во имя критики Библии, во имя критики «Зогара»[72], каких-то мертвенных книг, которых 9/10 евреев не видали и о которых не слыхали, во имя этого, во имя доказательств, собранных от пьяных баб, от Волкивны, которую надо было разыскивать по разным притонам, чтобы привести в суд, от Волкивны, которую должен был разыскивать следователь. Бог знает, от кого вы слыхали это, прошел весь воровской мир, и там старались найти улики против Бейлиса. Господа, я уверен, что только через несколько месяцев… вы скажете: неужели все, что мы слышали от Волкивны, от Шаховского, который 17 раз менял свои показания у следователя и столько же раз менял показания здесь, перед вами, в этой зале, а его слушали, и неужели на основании этих показаний, часто бессмысленных, совершенно необоснованных, ни с чем не связанных, сбивчивых, рассеянных, шла речь о том, чтобы человека послать в каторжные работы? <…>

Я спрашиваю, за что же это, в чем человек провинился?

…Вы слышали, что говорил прокурор и гражданские истцы, они говорили, что так как там при больнице имеется молельня, то не нужна ли кровь человеческая для того, чтобы на ней построить эту молельню[73], ведь это так, об этом говорил прокурор, это записано, об этом мы все слыхали. И тогда я обращаюсь к г. прокурору и говорю: если вы считаете, что молельня должна строиться на христианской крови, если вы считаете, что для молельни принесли в жертву и замучили несчастного мальчика, что же вы молчите, отчего не действуете так, как требует убеждение? Тогда ищите того, кто строил молельню, для кого была эта молельня. Вы видели этого человека, он стоял перед вами. Это – Зайцев, сын старого Зайцева, миллионера, он строил ее, и, если обвинитель считал, что молельня строится на человеческой христианской крови, то, я спрашиваю вас, почему же он не сидит здесь, строитель этой молельни, почему не сидят те, которые пожертвовали деньги на нее? <…>

Да, я скажу: если вы этому верили, вы должны были их взять…Но вы этого не сделали, конечно, потому, что вы сами отлично знаете, что это неверно, что этому нет никаких доказательств…

…Если бы исполнялся какой-нибудь ритуал, какая-нибудь обрядовая сторона религии, то неужели взяли бы грязную наволочку со следами мужского семени и с этой грязью устраивали бы религиозный ритуал? <…>

…Еврейская религия – это старая наковальня, о которую избивались всякие молоты, тяжелые молоты врагов, но она вышла чистой, честной, стойкой из этих испытаний…

Страшна ваша гибель, но еще страшнее самая возможность появления таких обвинений здесь – под сенью разума, совести и закона. [Oтчет 3: 157–158, 181, 189, 193]

11 ноября. Двусмысленный вердикт: киевский процесс о «ритуальном убийстве» вчера завершился вынесением вердикта, в котором Бейлис оправдывается по обвинению в убийстве мальчика Ющинского, но при этом заявляется, что убийство было совершено на кирпичном складе или заводе, принадлежащем известному еврейскому семейству Зайцевых.

Удовлетворительный в том смысле, что он освобождает Бейлиса от чудовищного обвинения, выдвинутого против него на основании крайне шатких доказательств, вердикт следует рассматривать как плод в высшей степени сознательного расчета с целью продолжить волнения, которыми сопровождался процесс. Следует отдать должное русскому суду: вопросы, сформулированные председательствующим судьей, фактически предопределяли приговор. Он снимает тяжесть обвинения с несчастного Бейлиса, пребывающего в заключении со времени своего ареста в августе 1911 года, что бросает подозрения на всю еврейскую общину. <…>

До получения дополнительных сведений о заключительном заседании нежелательно, а по правде говоря, и невозможно высказывать суждения относительного этого новейшего возрождения старого антиеврейского мифа; однако мы отмечаем с особым удовлетворением, что профессор Фрэзер, известный автор «Золотой ветви» и главный британский специалист по сравнительной мифологии, решительно отверг измышления русской газеты «Двуглавый орел», основой для которых послужил искаженный фрагмент его труда. В нашем вчерашнем выпуске мы воспроизвели подлинный текст этого отрывка, полностью опровергающий выводы, сделанные из него «Двуглавым орлом», а также, по всей видимости, другими русскими газетами, превосходящими его по своему влиянию и репутации.

Кассировать приговор суда мы не намерены, по той причине, что приговор нас удовлетворяет. Нам необходимо было установить, что убийство носило ритуальный характер, и мы этого достигли. Присяжные признали, что преступление совершено на заводе Зайцева, что убийство сопровождалось нанесением ран ритуального свойства, что убийство совершено с целью получения крови, которой убийцами и получено 5 стаканов, и хотя в вопросах, предложенных заседателям, не было сказано, что это убийство – «ритуальное», то это видно из порядка постановки или редакции вопроса.

Если бы присяжные ответили на первый вопрос и сказали, что тезисы его не доказаны, то мы были бы неудовлетворены и кассировали бы приговор, даже и в том случае, если бы был признан только второй вопрос, т. е. была бы признана виновность Бейлиса в простом убийстве.

(Вечерняя газета. 1913. № 162. 29 октября.)

Из исторического очерка ритуальных убийств и из вердикта присяжных в Киеве по делу об убийстве Ющинского истина открылась, ибо «нет ничего тайного, что не стало бы явным». Открывшаяся истина принесла с собою некоторые ценные выводы, которые имеют тем более значения, что добыты великим трудом, долгим временем и победою над вековой техникой утаивания и скрывания, которые успели подняться на высоту унаследованной инстинктивной традиции. Тайное еще раз стало явным, как Божий день, хотя и не сразу, ибо знает Бог правду, да не скоро сказывает. Теперь эта правда сказана, пройдя в первый раз через горнило присяжной совести русского народа.

Выяснилось, что в действительности существует не кровавый навет на евреев, но кровавый пережиток у евреев. Последнее с ясностью и очевидностью в недавнее время снова подтверждено английским историком Frazer’ом, а свежий факт убийства Ющинского, совершенный во всем объеме расовой и этнической обстановки, показал, что ритуальный пережиток убийства чужих детей («иноплеменных») до того глубоко вкоренен в недрах расы, что не встречает ни противодействия, ни протеста, но с единодушным упорством замалчивается и отрицается, таясь в памяти расы, как живучее проклятие, как ядовитая язва, наводящая ужас на все человечество и отравляющая национальную душу еврейской расы. Таящееся и тайное зло по временам становится явным – как в мучительстве Ющинского.

Подобно грозному року раздались слова великого французского еврея Исаака Кремье, звучащие сомнением в отношении способности евреев освободиться собственными силами от застарелого порока людоедства. Столь же безотрадно и безнадежно звучит и его тревожный клич, призывающий все человечество к содействию в борьбе с ритуальным злом. Это зло разъедает душу еврейского народа, гордого верой в себя, а не в человечество. Но узкая вера в себя, соединенная с крайней самопереоценкой, не спасла и не могла спасти евреев от этнических ошибок, потому что спасающая сила содержится только в общечеловеческом, а не в расовом. Оттого сомнения и тревоги проницательного Исаака Кремье, высказанные семьдесят лет назад, очевидно, не напрасны. Жестокое убийство Ющинского проявилось так же, как 2000 лет назад, во времена Аппиона и Диона Кассия, и в той же типической форме, какая закреплена за ритуальными злодеяниями их непрерывной традицией в течение тысячелетий. [Сикорский 1913: 23‒24]

Свершилось. Суд оправдал Бейлиса. Но суд обвинил все жидовство в употреблении христианской крови. Жиды ликуют и тычут в глаза русским людям оправдание Бейлиса. Жиды замалчивают то обстоятельство, что ведь убийство Андрюши – ритуальное, совершенное с целью источения христианской крови. Не знаю, что бы предпочли бы жиды: оправдание Бейлиса или наложение на себя вечного обвинения в убийстве неповинных христианских младенцев.

Ликуйте, истязатели христианских детей, но знайте, что теперь на суде с исчерпывающей ясностью доказана ваша преступность.

(Двуглавый орел. 1913. № 44. 30 октября.)

Околоточным надзирателем был известный черносотенец и антисемит, который не мог выносить даже вида еврея… Только я вошел в околоток, как надзиратель вышел ко мне с распростертыми объятиями.

– Очень рад видеть вас. – Он сердечно пожал мне руку. – Хочу попросить вас об одолжении, Бейлис, и надеюсь, вы мне не откажете.

– Что я могу для вас сделать?

– Моя дочь хочет увидеться с вами и поздравить вас с освобождением. Вы доставите ей такое удовольствие? Она учится в гимназии и ужасно волновалась, пока шел ваш процесс. Когда она читала газеты и видела, что дела у вас идут плохо, то рыдала, как ребенок. Из-за вас она забросила учебу, бродила по дому и стонала: «Господи, как этот несчастный, должно быть, страдает». Позвольте же ей теперь прийти и поздравить вас.

Пока он говорил, полицейские смотрели на своего начальника так, словно тот сошел с ума. Они не привыкли видеть, как их грубый начальник упрашивает еврея об одолжении: обычно все было наоборот. А надзиратель, по всей видимости, считал, что для его дочери будет честью поговорить со мной.

Конечно, я с радостью дал свое согласие, сказав, что и мне будет приятно познакомиться с его дочерью… Пока мы ждали ее, он старался развлекать меня. «Хотите выпить чего-нибудь: чаю, пива?» <…> Принесли чай, и полицейский, поставив передо мной чашку, отдал мне честь по-военному.

Через несколько минут вошла дочь надзирателя вместе с подругой. Обе сильно конфузились и не знали, с чего начать.

– Ну же, – подбодрил ее капитан. – Не смущайся. Поздоровайся со своим другом Бейлисом.

Наконец, девочка справилась с замешательством и очень робко спросила:

– Вы господин Бейлис? Простите меня за такую дерзость. Это моя подруга, мы обе все время молились за вас и плакали, нам так хотелось, чтобы вас освободили. <…> Мы так измучились из-за вас. Не спали ночи напролет и все время говорили о ваших страданиях. Конечно, все это пустяки по сравнению с тем, что пережили вы. Но теперь справедливость и истина взяли верх. Желаю вам мира и счастья в кругу семьи. <…>

Я думал, что после тюрьмы вернусь к прежней спокойной жизни в своем доме. Но вышло по-другому. Мой дом ежедневно осаждали люди, желавшие поприветствовать меня и выразить радость по случаю моего освобождения. Приходили не только поодиночке, но и толпой в пятьдесят-шестьдесят человек. Извозчики на вокзале, завидев группу евреев, тут же спрашивали: «Вы к Бейлису?» – и везли их прямо ко мне.

Перед моим домом все время стояли десятки автомобилей. Уходит одна компания, и сразу является другая. Мне приносили цветы, шоколад; каждый хотел принести мне что-нибудь. Дом превратился в цветущий сад и кондитерскую одновременно.

Все это доставляло мне величайшее моральное удовлетворение. Видно было, что в мире приняли близко к сердцу мои бедствия, и теперь люди приходили, чтобы выразить радость по случаю моего освобождения. Конечно, я был очень благодарен им, но надо признать, что постоянные рукопожатия не понравились моим рукам, которые со временем распухли…

Ежедневно ко мне являлось не менее семи-восьми тысяч посетителей. Сразу после процесса я получил одиннадцать тысяч писем на всех европейских языках, со всего света, и семь тысяч телеграмм – некоторые были весьма длинными. Коллекцию дополняли двадцать тысяч визитных карточек. <…>

В это время пошли слухи, будто я получаю деньги из множества источников. На самом же деле мне переводили несколько раз по несколько рублей – почему, я не знаю. Но газеты выставили все так, будто я стал миллионером. В итоге меня засыпали сотнями писем с просьбами о денежной помощи. Талмуд-торы, раввины, больницы, благотворительные учреждения, бесчисленные комитеты – все обращались за деньгами! Студенты просили денег на обучение. Один еврей выдавал замуж дочь и просил приданого. <…> И это были просьбы не о жалких суммах в несколько сот рублей, а о больших деньгах. Каждый хотел не меньше нескольких тысяч. На деле же я сам нуждался в помощи. От моих сбережений не осталось ни гроша, и я не знал, что мне готовит ближайшее будущее. Вместе с многочисленными участливыми письмами поступали и послания от черносотенцев, угрожавшие мне смертью. Итак, я не был полностью уверен даже в своей безопасности. [Beilis 1926: 199–200, 204, 208–209]

Угрозы в мой адрес со стороны черносотенцев все множились. Каждый день приносил новую порцию зловещих известий. К тому же киевский губернатор настаивал на моем отъезде из города, так как не мог отвечать за мою безопасность. Я оказался в затруднительном положении. Если я не смогу остаться в Киеве и занять прежнее место, то лишусь всех источников дохода и буду неспособен содержать семью. Начались трудности с деньгами. Вместо возвращения к спокойной жизни, как я ожидал, я начал думать о том, чтобы переехать и начать жизнь заново. <…>

Комитет желал знать, какое занятие я выберу. «Мы предоставим вам все средства, чтобы начать какое угодно дело. Не считайте это подарком. Это наш долг».

Я никак не мог остановиться на чем-нибудь, ведь следовало принять окончательное, определенное решение. Пришлось сказать: «Господа, сейчас я не могу остановиться ни на чем. Думаю, будет лучше, если вы дадите мне собраться с мыслями. Я был бы не против приобрести небольшой дом, приносящий доход, которого хватит для скромного существования, с участком земли, где я смогу работать. Мне нравится крестьянствовать, и я всегда хотел жить на земле. <…>

План был таким: сперва я отправлюсь в Триест и отдохну там с месяц, затем поплыву в Палестину. Я начал готовиться к отъезду со Святой Руси. Должен признать, это было нелегко. Да, в России было много черносотенцев, жаждущих еврейской крови, но в то же время столько чудесных русских. Сколько русских узников, считавшихся людьми дурного нрава, плакали вместе со мной в тюрьме, сколько русских детей не спали ночами и молили Бога о моем избавлении! И русская интеллигенция – сколько участия ко мне выказала она, сколько сил потратила на меня, и как велика была радость этих людей, когда эти усилия привели к моему освобождению!

Это впечатление сложилось не только от встреч с тысячами христиан, приходивших ко мне, чтобы поприветствовать меня и разделить мою радость, но и от многочисленных писем, которые я получал, а также от косвенных свидетельств. Помимо теплых чувств ко всем ним, было непросто покинуть землю, где я родился, вырос, страдал и был счастлив.

Мой отъезд решили держать в тайне. Никто не должен был знать, даже мои родные. Мы приняли разнообразные меры предосторожности, так как моей жизни грозила опасность. <…>

Я уехал в декабре 1913 года, и хотя мы считали, что тайна сохранена, события показали, что это не так. Через несколько дней после выдачи мне паспорта в газетах появились крупные заголовки, извещавшие, что я еду за границу. Нам не очень-то хотелось, чтобы антисемиты узнали о моем предполагаемом отъезде. Но поскольку день и час отправления оставались неизвестны, я был в безопасности. [Beilis 1926: 210, 214–215]