Одним из самых малоизученных эпизодов биографии императора Николая II и истории Первой мировой войны является принятие царём верховного главнокомандования в сентябре 1915 года. Большая часть историков и исследователей царствования Николая II объясняли этот поступок императора в лучшем случае свойствами его благородной натуры, а в худшем — влиянием императрицы и Распутина. В любом случае, почти все сходились на том, что этот шаг был роковым и привел к окончательной потере царём контроля над политической ситуацией в стране. Подобный вывод основывался на большом количестве воспоминаний участников тех событий, военных, государственных и общественных деятелей[5].

Между тем объективное исследование обстоятельств принятия Николаем II верховного главнокомандования приводит нас к выводу, что император руководствовался в своем решении совершенно иными причинами, что решение он принял сам, под влиянием происходивших опасных событий на фронте и в тылу. Выясняется также, что критика царя, изложенная в мемуарной литературе, в основном исходила от людей пристрастных или несведущих, а потому не могущих быть объективными. Сама их критика большей частью основывалась на дезинформации и ложных слухах.

Выясняется также, что большинство людей, причастных к событиям лета-осени 1915 года, оказались впоследствии причастными к событиям февраля-марта 1917 года.

Исходя из вышесказанного, нам представляется безусловно необходимым начать наше повествование именно с тех причин, по которым император Николай II принял верховное главнокомандование.

Говоря об этом, следует выделить две главные причины: 1) военную причину, вызванную событиями на фронте, и 2) военно-политическую, вызванную ситуацией в Ставке, правительстве и Государственной Думе летом-осенью 1915 года.

К началу 1915 года германское верховное командование пришло к осознанию того, что его первоначальные планы на быстрое завершение войны провалились. Ни на Западе, ни на Востоке германцам не удалось одержать полной победы и вывести хотя бы одного противника из войны. В декабре 1914 года в Берлин пришла информация, что Италия и Румыния ведут тайные переговоры с Антантой о вступлении в войну против стран Серединного Союза. Время работало против Германии и её союзников. Исходя из этого, Генштаб Германии принял решение нанести сокрушительный удар на Восточном фронте и вывести из войны Россию. Это же понимали и австро-венгры, потерпевшие тяжёлое поражение от русской армии в Галицийской битве 1914 года. Австрийский фельдмаршал Конрад писал немецкому генералу Фалькенгайну 27 декабря 1914 года: «Полный успех на восточном театре является решающим фактором для всей ситуации — это чрезвычайно экстренное обстоятельство. Быстрое решение и быстрое исполнение этого решения абсолютно необходимы для предотвращения выступления против нас нейтралов»[6].

Относительно спокойная обстановка на Западе позволяла кайзеру перебросить на Восток новые силы и приступить к подготовке новой глобальной операции на этом фронте.

Общий план Вильгельма II и его верховного командования сводился к тому, чтобы в 1915 году одним мощным ударом вывести Россию из войны, принудить её к сепаратному миру или к капитуляции, но в любом случае уничтожить её войска. Разработкой плана руководил такой выдающийся германский военный стратег, как генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург.

Пока Гинденбург готовил свой план, русское командование планировало второе вторжение в Восточную Пруссию. Начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Ю. Н. Данилов оценивал положение как «весьма прочное». Русское командование задумало на весну 1915 года сразу два наступления: в Восточной Пруссии и через Карпаты в Венгерскую долину.

Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич согласился с планом генерала Данилова, и приготовления по нему начались. Между тем положение с вооружением и с продовольствием в русской армии было не из лучших. Особенно опасным было положение с боеприпасами, которых катастрофически не хватало. Если норма на одно артиллерийское орудие составляла 1000 снарядов в день, то на январь 1915 года это количество снизилось до 200 выстрелов. Главной причиной этого было отсутствие артиллерийских парков и недостаточная производительность русских военных заводов по производству снарядов. К тому же русское Военное ведомство совершенно не было готово к такому размаху войны и не сумело обеспечить фронту бесперебойную доставку снарядов в нужном количестве. Кроме нехватки снарядов, ощущалась нехватка и винтовок, хотя гораздо в меньшей степени. Взятые в большом количестве трофейные австрийские винтовки не подходили по своему калибру под русские патроны, и их приходилось сжигать.

Боевые действия в Восточной Пруссии зимой 1915 года не принесли ощутимого успеха ни одной из сторон. Зато начавшееся зимой-весной 1915 года русское наступление на Юго-Западном фронте увенчалось крупной победой: была захвачена австрийская крепость Перемышль, взят Львов, а в апреле русские войска перешли Карпаты и вышли в Венгерскую долину. Отсюда начиналась прямая дорога на столицу Австро-Венгерской империи — Вену.

Над Австро-Венгрией в очередной раз нависла угроза поражения. Её потери были огромны — 400 000 человек убитыми и ранеными, 348 000 пленными.

Однако и силы русских были на исходе. Они также понесли тяжёлые потери — 200 000 человек убитыми и ранеными. Кроме того, в ходе карпатских боёв русская артиллерия растратила практически весь свой запас снарядов. Принимая эти обстоятельства во внимание, Ставка 28 марта отдала директиву 3-й и 8-й армиям прекратить наступление и укрепиться на западе Карпат.

В этот момент Гинденбург нанёс свой ошеломляющий удар. Немцы тщательно и умело подготовились к предстоящему наступлению. Подготовка к операции шла в глубокой тайне. Мероприятия по маскировке сосредоточения войск были продуманы до мелочей. Против России были сконцентрированы мощные силы германской армии. Если в 1914 году против Франции было направлено 79 % германских сил, а против России только 21 %, то к лету 1915 года на Западном фронте осталось всего 60 % германских армий, а на Восточном — 40 %[7].

Это соотношение могло бы быть еще хуже для России, так как Гинденбург предлагал перебросить на Восточный фронт до 60 % германских армий, но Вильгельм посчитал, что при снарядном кризисе, охватившем русскую армию, и таком значительном перевесе германской артиллерии, выделенных сил будет достаточно, чтобы сокрушить русских.

Главнокомандующий 3-й армией генерал Р. Д. Радко-Дмитриев, на войска которого был направлен главный удар германцев, докладывал в Ставку, что немцы сосредотачивают против него огромные силы. Радко-Дмитриев предлагал немедленно отвести войска, чтобы их сохранить. Но Ставка запретила генералу совершать отход. Великий князь еще жил недавними успехами своих войск, и сама мысль об отступлении казалась ему невозможной. Военный историк А. А. Керс-новский так оценивал эту позицию Николая Николаевича: «Ставка предпочитала скорее истребить все свои армии, чем уступить одну гуцульскую деревушку»[8].

28 марта английская разведка через военного министра лорда Китченера предупредила русское командование о готовящемся прорыве фронта. Однако и это предупреждение осталось без внимания.

19 апреля на русские войска в Карпатах обрушился ураганный огонь германских орудий. Всего за время четырехчасовой артподготовки немцы выпустили 700 тысяч снарядов. Это была самая большая концентрация артиллерии за всю Первую мировую войну. Началось самое крупное в ходе мировой войны наступление немцев.

Русская артиллерия молчала. Накануне немецкими диверсантами был взорван в Петрограде завод по изготовлению трубок для снарядов. Снарядов у малочисленных русских пушек практически не было. Под ураганным огнем противника русские несли страшные потери: численность дивизий сокращалась с 16 тысяч до 500 человек в день!

Германский артиллерийский кулак смял русскую оборону в районе Горлицы, и XI-я германская армия генерала А. фон Макензен устремилась вперед по Галицийской равнине. Находившийся тогда в войсках генерал А. И. Деникин вспоминал потом: «Весну 1915 года я запомню на всю жизнь. Тяжелая артиллерия немцев уничтожала целые линии русских окопов вместе с их защитниками. Мы не отвечали, так как нам нечем было отвечать. Наши полки, совершенно истощенные, отбивали штыками одну атаку за другой. Кровь текла непрерывно, ряды становились все реже и реже»[9].

Кроме прорыва на центральном направлении, немцы вели наступление в Карпатах и в Восточной Пруссии. Над русскими вооруженными силами нависла угроза общего окружения. Но даже в те дни Ставка продолжала неадекватно реагировать на происходящее.

Великий князь Николай Николаевич запретил отступать и связал руки способным армейским генералам. Эта тактика приводила к тому, что армейский командир, будучи прикрепленным к какой-нибудь географической точке, с обязательным «ни шагу назад!», оставался один на один с превосходящим противником.

Когда Николаю Николаевичу все же стало ясно, что сопротивляться при пятикратном перевесе противника, с молчащей артиллерией, не имея ни одной укрепленной позиции в тылу, просто безумие, и Радко-Дмитриев 30-го апреля получил разрешение отвести свои войска, положение было уже катастрофическим на всех направлениях. Николай Николаевич снял генерала Радко-Дмитриева с должности главнокомандующего 3-й армией, а генерала Драгомирова — с должности начальника штаба Юго-Западного фронта. Наказаниям подвергались именно те генералы, которые пытались противостоять губительным планам Главковерха.

Еще 14-го мая русские оставили Львов, а 22-го мая — Перемышль.

Между тем, по верному замечанию генерала Головина, «выход был только один: отвод всех армий вглубь страны, чтобы спасти их от окончательного разгрома и для того чтобы было с кем после восстановления снабжения продолжить войну. Но русская Ставка очень долго не могла на это решиться».

Великому князю казалось, что отступление вызовет недовольство в армии и обществе, плохо скажется на его собственной репутации, а потому он продолжал губительное упорство, обрекая армию на неоправданные потери.

Николаю Николаевичу было всегда свойственно бояться ответственности. Желая хоть как-то оправдать свое неудачное ведение войны и отвести огонь критики от себя, Николай Николаевич принялся активно муссировать слухи об «измене». Так родилось дело об «измене» жандармского полковника С. Н. Мясоедова.

В декабре 1914 года в Главное управление Генерального штаба явился некий подпоручик Колоковский и сообщил, что он отпущен немцами из плена для связи с их старым агентом Мясоедовым. Мясоедов был арестован, судим военно-полевым судом и приговорен к повешению. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов не утвердил приговор, так как считал вину Мясоедова не доказанной, но тут вмешался великий князь и самолично утвердил приговор: 19-го марта 1915 года Мясоедов был повешен. С. П. Мельгунов верно писал: «Можно считать неоспоримо доказанной не только невиновность самого Мясоедова, но и то, что он пал жертвой искупления вины других. На нем в значительной мере отыгрывались, и прежде всего отыгрывалась Ставка»[10].

Невиновность Мясоедова впоследствии подтвердилась допросом уже советской контрразведкой германского разведчика времен Первой и Второй мировых войн В. Николаи, который показал: «Я не верю утверждениям, что было доказано сотрудничество в России полковника Мясоедова с германской разведкой. В Германии об этом ничего неизвестно. Его имя я знаю только как одного из успешнейших помощников русской разведки против германской разведки во время нахождения до войны в приграничном местечке Вирбаллен»[11].

Вслед за Мясоедовым Ставка активно поддерживала думскую кампанию по обвинению в шпионаже военного министра генерала В. А. Сухомлинова. Обвиняя этих лиц в измене, великий князь тем самым как бы указывал обществу и армии «истинных» виновников того, что русские войска проигрывают войну.

В начале августа немцы начали штурм русского укрепленного района — Ковно. Бои носили упорный характер. В разгар боев комендант ковенской крепости генерал-от-кавалерии В. Н. Григорьев самочинно отправился за «подкреплениями», бросив на произвол судьбы своих солдат. Григорьева судили и приговорили к 15 годам крепости.

К середине августа все Царство Польское было отдано противнику, а с падением Брест-Литовска началась сдача Литвы. 4 пали Ковель и Владимир-Волынский, 8 — Гродно. Вся линия Неман — Буг развалилась. Русской Ставкой овладела паника.

В этот момент стратегия великого князя «Ни шагу назад!» была заменена на стратегию бездумного отступления, якобы по примеру 1812 года. При этом русское командование совершенно упускало из виду, что на дворе был XX век, а не эпоха наполеоновских войн. То, что было оправдано век назад, полностью устарело. Примечательно, что когда немецкому генералу Гофману, одному из сотрудников Гинденбурга, указали на опасность тотального русского отступления и об участи Наполеона, последний воскликнул: «Если бы Наполеон имел железные дороги, телефон, автомобильные конвои, телеграф и аэропланы, то он бы до сих пор был бы в Москве»[12].

То, что понимал Гофман, не понимала русская Ставка Николая Николаевича. Хаотичное и массовое отступление сопровождалось массовым изгнанием населения с насиженных мест. При отходе сжигались дома, пастбища, засеянные пшеницей поля. Все этой действовало крайне угнетающе как на войска, так и на угоняемое в тыл население. «Зрелище от пожаров было грандиозное и незабываемое, — вспоминал участник боёв барон С. А. Торнау. — Огнем беспощадно уничтожались целые цветущие районы. Население выгонялось с насиженных мест и должно было бежать вглубь России, погибая по дороге от голода и эпидемий. Самая жестокая и бессмысленная страница войны — началась»[13].

Толпы беженцев, испытывая лишения и страдания, начинали ненавидеть власть, прибывая на места временного проживания, где они ничем не были обеспечены и, в свою очередь, вызывали ненависть местного населения, и эта ненависть перекидывалась опять-таки на существующий строй.

Довершением этого паникерского стратегического и политического бесплодия стали решения Главнокомандующего и начальника штаба Янушкевича о массовом выселении евреев и немецких колонистов из прифронтовых территорий. Эти действия были вызваны действительными отдельными фактами пособничества германским войскам как со стороны немецких колонистов, так и со стороны еврейского населения. Доказательством этому служат признания бывшего руководителя кайзеровской разведки и одного из руководителей разведки нацистской Германии Вальтера Николаи, сделанные им на Лубянке во время допроса его советской контрразведкой в 1945 году. Николаи показал: «Еврейское население, проживающее на границе, в России действительно использовалось нашей разведкой для агентурной работы в пользу Германии»[14].

Но, во-первых, это были, по признанию самого Николаи, низшие слои еврейского населения, они не могли нанести большого вреда русским войскам, а во-вторых, среди солдат русской армии были и евреи, и немцы, и литовцы, и поляки — многие из которых воевали геройски.

Русский офицер Георгий Гоштовт писал: «В 4-м взводе служат три немца, два поляка, один литовец и один еврей — все в мирное время бывшие примерными солдатами, теперь же на войне оказавшиеся, кроме того, и честными, и храбрыми. Я вспоминаю о некотором беспокойстве, о том, как они себя будут вести на войне. Я полагаю, что основания быть уверенными в солдатах, т. н. инородцах, следующее: объединяющая служба, прежде всего Императору, форма и традиция, совершенно захватывающая солдата, то важное, что на войне нет места племенной нетерпимости; о ней просто не знают — существует лишь «хороший солдат» и «плохой солдат»[15].

В августе 1915 года великий князь Николай Николаевич довел до сведения командования и начальников гарнизонов следующее предписание: «В целях обеспечения войск от вредных действий еврейского населения, Главнокомандующий приказал при занятии населенных пунктов брать от еврейского населения заложников, предупреждая жителей, что не только в период занятия нами данного населенного пункта, но и после очищения его заложники будут казнены, что в случае надобности и приводить в исполнение»[16].

Массовое выселение, бездумное и хаотичное, несло только вред армии и государству, причем этот вред был гораздо более тяжек, чем вред от шпионажа. Прибывающие в места проживания евреи были предоставлены самим себе, пользовались свободой передвижения. Озлобленные и обворованные, они пылали лютой ненавистью к императорскому строю и вскоре стали прекрасным материалом в руках своих агрессивных сородичей из революционного лагеря. Таким образом, русская Ставка своими руками создала в глубине России пятую вражескую колонну.

Между тем Ставка более не контролировала ситуацию. Удара по одной дивизии было достаточно, чтобы заставить отступать целую армию. Летняя кампания имела для России катастрофические последствия. Как писал историк Керсновский: «В кампанию 1915 года были уничтожены кадры регулярной русской армии. Отныне армия превратилась в ополчение. Потери этой злополучной кампании можно было пополнить, но их нельзя было заменить».

Генерал Головин в своих научных военных изысканиях дал точные сведения о том, что произошло с русской армией летом 1915 года под руководством верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Ставка, пишет Головин, «слишком поздно решилась на отвод наших армий вглубь страны. Это запоздание стоило много лишних жертв. В этом легко убедиться, если вспомнить цифры потерь Русской армии за этот период. В летнюю кампанию 1915 года Русская армия теряет убитыми и ранеными 1 410 000 человек, т. е. в среднем 235 000 в месяц. Это рекордная цифра для всей войны. Средняя величина потерь в месяц для всей армии равняется 140 000. Пленными в ту же кампанию Русская армия теряет 976 000 человек, то есть по 160 000 человек в среднем в месяц. Если же взять только май, июнь, июль и август, то для каждого из этих четырёх месяцев потеря пленными в среднем возрастает до 200 000. Среднее же таковое число в месяц для всей войны исчисляется в 62 000 человек»[17].

Британский военный агент в Петрограде подполковник А. Нокс доносил в Лондон: «Силы русской армии велики только на бумаге. К несчастью действительная сила составляет лишь одну треть штатной. […] Шестьсот пятьдесят тысяч ружей — вот всё, что имеет сейчас Россия для защиты своей границы от Ревеля до Черновиц, протяжением в 1000 миль. Весь вопрос в недостатке ружей»[18].

Катастрофа приближалась неумолимо. В этот момент во главе армии встал император Николай II.

Поражения на фронтах и отступление армии вызывали у Николая II чувства невыносимой горечи. Его горячо любимая армия отступала под ударами германцев, и этому отступлению не было видно конца. Посещая постоянно действующую армию, начиная с 1914 года, Государь проникся чувством собственной ответственности за положение дел на фронте. Его армия, оставленная всеми, брошенная союзниками на произвол судьбы, истекала кровью, и долг императора был быть с нею. Такова была позиция царя.

Николай II понимал, что великий князь не справляется с возложенной на него задачей. Надо сказать, что это было очевидно не только императору. Это понимали многие военные, это понимали и многие члены правительства, и даже оппозиционеры. Так, председатель Государственной Думы М. В. Родзянко был вынужден признать: «Вера в в. к. Николая Николаевича стала колебаться. Нераспорядительность командного соcmaвa, отсутствие плана, отступление, граничащее с бегством, — всё доказывало бездарность начальника штаба при Верховном — генерала Янушкевича»[19].

Другой думский оппозиционер октябрист Н. В. Савич был более категоричен: «Будущее казалось безнадежным, тем более, что под влиянием постоянных поражений у распорядителей судьбами армии должна была выработаться битая психология морально сломленных, духовно побежденных людей. Перемены в высшем командовании становились желательными, необходимыми, если мы вообще хотели продолжать войну»[20].

Сам Николай Николаевич был настолько потерян и деморализован, что просил царя сместить его с высокого поста.

«Бедный Н., — писал Николай II императрице Александре Фёдоровне в письме от 11 мая 1915 года, — плакал в моём кабинете и даже спросил, не хочу ли я его заменить более способным человеком. Я нисколько не был возбуждён, я чувствовал, что он говорит именно то, что думает. Он всё принимался меня благодарить за то, что моё присутствие успокаивало его лично»[21].

«Летом 1915 года, — вспоминает А. А. Вырубова, — Государь становился всё более и более недоволен действиями на фронте великого князя Николая Николаевича. Государь жаловался, что русскую армию гонят вперёд, не закрепляя позиций и не имея достаточно боевых патронов. […] Я помню вечер, когда императрица и я сидели на балконе в Царском Селе. Пришёл Государь с известием о падении Варшавы; на нём, как говорится, лица не было. Он почти потерял своё всегдашнее самообладание. — «Так не может продолжаться, — воскликнул он, ударив кулаком по столу, — я не могу сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромят мою армию; я вижу ошибки — и должен молчать. […] После падения Варшавы Государь решил бесповоротно, без всякого давления со стороны Распутина или Государыни, стать самому во главе армии; это было единственно его личным, непоколебимым желанием и убеждением, что только при этом условии враг будет побеждён»[22].

Нависшая военная катастрофа и неспособность Ставки под руководством великого князя Николая Николаевича её предотвратить стали главной причиной того, что император Николай II принял решение самому встать во главе вооружённых сил империи.

В принятии этого решения сказались также и личные качества императора, о которых хорошо пишет дворцовый комендант генерал В. Н. Воейков: «Самыми главными чертами Государя были его благородство и самоотверженность. Ими объясняется решение Царя принять на себя верховное командование армией, дух которой был поколеблен неудачами и которую он хотел воодушевить своим присутствием, думая, что в такие трудные для Родины дни он должен взять ответственность и пожертвовать собой»[23].

Но кроме военной составляющей, была ещё одна, не менее важная причина, побудившая царя отстранить великого князя. Этой причиной была поступавшая Николаю II информация о политической активности Николая Николаевича и его контактах с оппозиционными правительству силами.

Анна Вырубова писала: «Государь рассказывал, что великий князь Николай Николаевич постоянно, без ведома Государя, вызывал министров в Ставку, давая те или иные приказания, что создавало двоевластие в России»[24].

Э. Н. Гиацинтов писал о великом князе Николае Николаевиче: «Он не очень почтительно относился к Государю и хотел играть роль и как будто даже претендовал на то, что он может заменить Государя и быть Николаем III»[25].

Адмирал А. Д. Бубнов, которого никак не заподозришь в нелояльности к Николаю Николаевичу, писал: «Когда стало очевидным, что верховное управление страной не способно справиться со своей задачей и его деятельность может привести к поражению, великий князь — во имя спасения родины — отказался от чрезмерной осторожности и начал выступать с решительными требованиями различных мероприятий, но вскоре за этим был смещен»[26].

Великий князь Андрей Владимирович писал в своем дневнике: «Можно пока лишь строить догадки о том, что Ники стали известны какие-то сведения относительно Н. Н.»[27].

Наконец, сам Государь, перед отстранением великого князя сказал, похлопывая рукой по папке с какими-то бумагами: «Здесь накопилось достаточно документов против великого князя Николая Николаевича. Пора покончить с этим вопросом»[28].

В. Н. Воейков: «Вмешательство Ставки в дела гражданские в ущерб делам военным стало все возрастать. Корень этого зла лежал в том обстоятельстве, что, когда писалось положение о Верховном главнокомандующем на случай войны на нашем Западном фронте, предполагалось, что во главе армии будет стоять лично сам Государь. При назначении Верховным Главнокомандующим великого князя Николая Николаевича вопрос этот был упущен из вида, чем и воспользовался генерал Янушкевич, чтобы от имени великого князя вмешиваться в вопросы внутреннего управления. Это породило ненормальные отношения между Ставкой и верховным правлением государства; некоторые из министров, желая застраховать свое положение, ездили на поклон в Барановичи, где получали предписания, часто противоречащие Высочайшим указаниям. Немалую роль играли в Ставке и журналисты, за ласковый прием платившие распространением путем прессы популярности великого князя, искусно поддерживаемой либеральными кругами, у которых он стал сильно заискивать после пережитых им в 1905 году волнений»[29].

Тот же Воейков приводит слова прославленного полководца М. Д. Скобелева про великого князя Николая Николаевича-младшего, сказанные в 1877 году: «Если он долго проживет, для всех станет очевидным его стремление сесть на русский престол. Это будет самый опасный человек для царствующего императора»[30].

О тесных связях великого князя и думской оппозиции свидетельствует даже генерал Ю. Н. Данилов, сторонник великого князя и союзник оппозиционного «Прогрессивного блока». Данилов сыграет впоследствии немалую роль в событиях февраля 1917 года. А в 1915 году он поддерживал тесные связи с Гучковым и его сторонниками в правительстве, Кривошеиным и Сазоновым. С этими же министрами поддерживал тесную связь и Николай Николаевич.

«В период войны, — пишет Данилов, — войдя в более близкое соприкосновение с действительностью и испытывая всё возраставшую тревогу за самую возможность при создавшихся условиях довести войну до благополучного конца, великий князь Николай Николаевич имел основания ещё более утвердиться в мысли о необходимости принятия мер к возбуждению во всём русском народе необходимого «пафоса» путём закрепления за ним дарованных ему политических прав и сближения власти с общественными силами… Желая сделать попытку спасения положения, великий князь открыто высказался в пользу течения, уже давно возникшего в пределах Совета Министров и находившего необходимым коренным образом изменить взятую политику путём привлечения к власти общественных сил и духовного сближения с народом. Движение это, как известно, возглавлялось Главноуправляющим Земледелием А. В. Кривошеиным и поддерживалось Министром Иностранных дел С. Д. Сазоновым»[31].

В свою очередь Сазонов был явным фаворитом западных союзников, прежде всего англичан. Между тем союзники играли важную роль в Ставке великого князя. До конца 1915 года они имели большое влияние на русское верховное командование. Главнокомандующий русской армии великий князь Николай Николаевич находился под сильнейшим влиянием союзного командования. «Верховный Главнокомандующий, — писал позже генерал Н. Н. Головин, — со свойственным ему рыцарством решает стратегические задачи не с узкой национальной точки зрения, а с широкой союзнической. Но эта жертвенность обходится России очень дорого. Русская армия теряет ежегодно свыше 1 000 000 человек, и что делает эти потери особо чувствительными — это то, что они выпадают на кадровый состав армии»[32].

Как писал полковник Генерального штаба П. Н. Богданович: «В лице великого князя Николая Николаевича главнокомандующий союзными армиями заслонил собою русского главнокомандующего»[33].

В своих воспоминаниях Гиацинтов, бывший во время Мировой войны офицером русской армии, писал: «Главнокомандующим был великий князь Николай Николаевич, который, как я считаю, был более французом, чем русским, — потому что он мог пожертвовать русскими войсками совершенно свободно только с той целью, чтобы помочь французам и англичанам»[34].

Свое влияние на русское командование союзники оказывали через своих военных представителей при русской Ставке.

Анализ имеющейся информации позволяет сделать вывод, что летом 1915 года между великим князем Николаем Николаевичем, частью думской оппозиции, ее сторонниками в Совете Министров и представителями союзных правящих кругов возникла согласованность действий. Эта деятельность была направлена против императора Николая II.

«Решение Николая II, — писал Г. М. Катков, — взять на себя Верховное Главнокомандование было, по-видимому, его последней попыткой сохранить монархию и положительным актом предотвратить надвигающийся шторм. Решительный шаг Государя подавал какую-то надежду на восстановление традиционной связи между монархией и армией. Николай II справедливо считал, что, занимая пост Верховного Главнокомандующего, он сможет возродить, усилить личную преданность ему генералитета, офицерства и простых солдат»[35].

Отстранение великого князя от должности Верховного Главнокомандующего и удаление его из Ставки были осуществлены царём в условиях строжайшей секретности. Николай II до самого последнего времени не сообщал великому князю о том, что принятие им, то есть царём, верховного командования, автоматически означает фактическое удаление великого князя из действующей армии. Этот факт также говорит о том, что Государь не был уверен в том, какие ответные шаги предпримет великий князь.

Об этом также свидетельствует черновик письма, которое Государь написал великому князю, но так никогда не отправил. Приводим его целиком: «Великому Князю Николаю Николаевичу. Теперь, что прошёл год войны и что неприятель занимает большое пространство нашей земли, я пришёл к решению принять на себя верховное командование армиями. Сознаю вполне ответственность и исключительную трудность предстоящей задачи. Полагаюсь во всём на помощь и милость Божию, а также на героическое упорство наших войск. Претерпевший до конца спасется! Начальником моего штаба я избрал генерала Алексеева. Тебя назначаю наместником на Кавказе и главнокомандующим Кавказской армией ввиду недомогания графа Воронцова. Георгию теперь во время войны там не место. Уверен, что ты примешь это важное назначение, как видимое свидетельство того, что мои чувства к тебе ни малейшим образом не изменились и что ты пользуешься полным моим доверием. Если ты считаешь нужным отдохнуть, можешь воспользоваться непродолжительным отпуском — на Кавказе, например в Боржоме. Передай генералу Янушкевичу и генералу Данилову мою благодарность за их службу и за посильные их труды. Надеюсь дать им другие назначения. Прошу тебя поставить обо всем в известность генерала Алексеева, с тем чтобы он наметил выбор нового генерал-квартирмейстера, главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта и других. Зная, насколько ты ценишь князя Орлова, отдаю его в твое распоряжение и думаю, что он будет тебе полезным помощником по гражданской части. Все намеченные перемены произойдут по моему приезду в Ставку около 14 августа. Одновременная извещаю графа Воронцова»[36].

Этот черновик письма интересен, помимо прочего, тем, что на нём нет даты. Но в письме Николай II указывает, что собирается приехать в Ставку 14-го августа. Однако, как мы знаем, император прибыл в Ставку только 23-го августа. Совещание правительства, на котором Государь заявил о своем решении снять Николая Николаевича, состоялось 21-го августа, и только тогда великий князь узнал о своей грядущей отставке. Такими образом, Государь принял решение отстранить великого князя в начале августа, причём принял это решение не внезапно под влиянием царицы, как считали многие, а заранее, спокойно и продуманно. Черновик письма написан приблизительно в первых числах августа. Откуда это известно? Из письма графа Воронцова-Дашкова. Дело в том, что, решив снять великого князя, император написал ему письмо, но не отправил его, в то время как письмо графу Воронцову-Дашкову с известием о своем решении — отправил. Таким образом, Николай II не извещает о грядущей отставке главнокомандующего, но извещает наместника на Кавказе, которого должен будет сменить великий князь. Почему? Ответ напрашивается сам собой. Император доверял графу Воронцову-Дашкову, считая его порядочным и преданным человеком, а великому князю он, к тому времени, уже не доверял. Николай II посылает графу шифрованную телеграмму и письмо, где извещает о своем решении. Вот текст сопроводительной телеграммы: «Генерал-адъютанту графу Воронцову-Дашкову. Шифром[37]. Посылаю Вам Дмитрия Шереметьева с письмом. Считаю нужным предупредить Вас, что я решил взять руководство действиями наших армий на себя. Поэтому великий князь Николай Николаевич будет освобождён от командования армиями и назначен на Ваше место. Уверен, что вы поймете серьезность причин, которые заставляют меня прибегнуть к столь важной перемене. НИКОЛАЙ»[38].

Граф Воронцов ответил немедленно. Вот текст письма:

«Ваше Величество! Полученная мною 10-го телеграмма Вашего Величества вызвала во мне следующие размышления, которые я с разрешенной мне Вами откровенностью позволяю себе высказать. Ваше Величество желает стать во главе армии. Для дальнейших событий по управлению обширным Российским государством необходимо, чтобы армия под Вашим начальством была бы победоносной. Неуспех отразился бы пагубно на дальнейшем царствовании Вашем. Я лично убеждён в окончательном успехе, но не уверен в скором повороте событий. Много напортили существующие командования и скорого исправления ошибок трудно ожидать. Необходимо избрание Вами достойного Начальника Штаба на смену настоящему. Голоса с Западного фронта, доходящие до Кавказа, называют генерала Алексеева. Голос Армии вероятно не ошибается. Назначение великого князя Николая Николаевича наместником Вашим на Кавказ я считаю весьма желательным. Великому князю легче управлять Кавказом, чем простому смертному, таковы уж свойства Востока, Я уверен, что великий князь скоро полюбит Кавказ и его жителей, и жители его полюбят за его доброту и отзывчивость. Но пожелает ли он занять это место? Разжалование его из попов в дьяконы сильно затрагивает его самолюбие и не может не быть для него крайне тяжёлым»[39].

Таким образом, из письма видно, что решение снять великого князя было принято императором в самом начале августа, так как Воронцов-Дашков указывает дату получения царской телеграммы: 10-го августа. Из письма также видно, что Николай II не назвал в письме Воронцову-Дашкову имени начальника штаба (генерала Алексеева), хотя, как видно из черновика письма, это решение было им уже принято. Вероятно, царь хотел услышать мнение опытного и верного сановника, которого считал «близким и доверенным лицом, служащим Престолу и Отечеству с неукоснительной честностью»[40].

Мнение Воронцова-Дашкова насчёт назначения генерала Алексеева полностью совпало с мнением Николая II. Письмо интересно еще и тем, что Воронцов-Дашков приветствует решение царя отправить Николая Николаевича на Кавказ, но не по причине деловых качеств великого князя, а из-за политической целесообразности: «Великому князю легче управлять Кавказом, чем простому смертному, таковы уж свойства Востока». Следующая далее фраза поражает своей необычностью: «Пожелает ли он занять это место? Разжалование из попов в дьяконы сильно затрагивает его самолюбие». То есть пожелает ли великий князь выполнить приказ Государя Императора, пожелает ли он исполнить свой прямой долг? Что стоит за этой фразой? Только ли личное мнение графа о великом князе как о самолюбивом и вздорном человеке? Но если это так, зачем об этом писать царю? Какое это имеет значение: захочет или не захочет тщеславный великий князь выполнить царский приказ? Не предупреждает ли осторожный и умный Воронцов-Дашков императора Николая II о возможных шагах великого князя против Высочайшего решения? Это всего лишь предположение, но в контексте описываемой нами интриги, в условиях постоянных контактов Николая Николаевича с думскими заговорщиками, в условиях демарша министров в пользу великого князя, это предположение кажется все более вероятным. 16 августа Государь извещает о своем решении Воейкова, но не великого князя. «16-го августа, — пишет Воейков, — спустя неделю после говения Государя и Императрицы, Его Величество, при выходе из Федоровского собора, обратился ко мне с предложением сейчас зайти к нему. Когда я приехал в Александровский дворец следом за Государем, он сказал мне, что хочет со мною поговорить, причем предложил сопровождать его во время прогулки по Баболовскому парку. Прогулка эта продолжалась более часа. Государь объявил мне о своем решении вступить в командование войсками, а великого князя назначить своим наместником на Кавказ, на пост, в то время занимавшийся графом И. И. Воронцовым-Дашковым».

Воейков стал доказывать Николаю II всю опасность предпринимаемого им шага, но «Его Величество, тем не менее, упорно настаивал на своей мысли, говоря, что решение он уже принял в самом начале войны (как говорил мне раньше), теперь же считает нежелательным откладывать свое вступление в командование, с одной стороны, из-за неудачных действий и распоряжений великого князя на фронте, а с другой — из-за участившихся случаев его вмешательства в дела внутреннего управления»[41].

Еще более откровенно Николай II объяснил свой поступок матери — вдовствующей императрице Марии Федоровне. Великий князь Андрей Владимирович пишет в своем дневнике: «Когда Ники был незадолго перед отъездом у нее, она долго его молила подумать хорошенько и не вести Россию на гибель. На это он ей ответил, что все его обманывают и что ему нужно спасти Россию — это его долг призвания»[42].

19 августа Николай II извещает великого князя, но лишь о грядущей смене штаба (но не о смещении его самого’), и тот издаёт по этому поводу следующий приказ:

«Высочайшими указами Правительствующему Сенату 18 сего августа назначены: начальник моего штаба генерал от инфантерии Янушкевич — начальником по военной части Наместника Его Императорского Величества, а главнокомандующий Западного фронта, генерал от инфантерии Алексеев — начальником моего штаба. Объявляя о таковой Высочайшей Воле, повелеваю генералу от инфантерии Янушкевичу сдать занимаемую должность, а генералу от инфантерии Алексееву занять и вступить в таковую. Генерал-адъютант Николай»[43].

Генерал А. А. Поливанов: «Назначения эти, объявленные для всеобщего сведения в газетах, были встречены в Государственной думе и в обществе с чувством глубокого удовлетворения. Говорили, что наконец-то энергичный великий князь, главнокомандующий, будет иметь около себя умудренного большим военным опытом советника в лице генерала Алексеева, и что возложением на победоносного полководца генерала Рузского защиты Северного фронта можно считать столицу и военную базу Петрограда вне опасности. Никто еще в публике не подозревал, какой конец последует через несколько дней за этой серией полезных перемен»[44].

То есть ещё 18-го августа решение царя встать во главе армии держалось в тайне.

Только 20-го августа Николай II приказал генералу Поливанову ехать в Ставку и отвезти свое личное послание великому князю. 21 августа генерал Поливанов прибыл в Могилёв, куда из Барановичей была перенесена Ставка верховного командования, и объявил Николаю Николаевичу о грядущем смещении. «Я почувствовал, — вспоминает Поливанов, — свою задачу облегченной, когда, после моих слов о том, что в виду трудного положения наших армий, Государь не считает себя вправе оставаться вдали от нее и решил принять верховное главнокомандование, Николай Николаевич широким жестом перекрестился»[45].

Генерал Данилов пишет далее, что «Государь очень благодарил военного министра за хорошо исполненное «трудное», как он выразился, поручение. Пожалуй, покажется странным, в чем именно заключалась его трудность? Но Двор жил не реальной жизнью, а в мире «воображений!»[46]. Приведенные выше обстоятельства красноречиво опровергают последние слова Данилова. Дело было не «воображениях» Двора, а в вполне явной опасности неподчинения великого князя царскому приказу и объединению его с думскими оппозиционерами в их давлении на правительство.

Преодолев невиданное сопротивление кабинета министров и думской оппозиции, 23 августа Николай II принял на себя верховное командование. Накануне, 22 августа 1915 года, уже фактически в качестве Верховного Главнокомандующего, он провёл заседание в Зимнем дворце по снабжению армии боевыми припасами и снаряжением. В тот же день Император выехал в Ставку. В свой дневник Государь занёс в тот день: «В 10 час. простился с дорогой Аликс и детьми и отправился в путь. Господь да благословит поездку мою и решение моё!»[47].

23-го 1915 года царский поезд остановился в одной версте от города Могилёва, которому и суждено было стать местом новой Ставки — Ставки Верховного Главнокомандующего императора Николая II.

Возле Могилёва состоялась встреча с великим князем Николаем Николаевичем, которому император объявил о своём решении. О том, что царю это было сделать нелегко, свидетельствует его дневник: «В 3.30 прибыл в свою Ставку в одной версте от Могилёва. Николаша ждал меня. Поговорив с ним, принял ген. Алексеева и первый его доклад. Всё обошлось хорошо!»[48].

Это внутренние состояние императора еще раз доказывает, что Николай II до конца не был вполне уверен в лояльности высшего военного руководства и лично великого князя. Здесь же приведём только говорящие о многом слова генерала А. И. Спиридовича: «После отъезда Великого Князя стало как-то легче. Как будто разрядилась гроза. Кто знал истинный смысл свершившегося, крестились. Был предупреждён государственный переворот, предотвращена государственная катастрофа»[49].

В своём письме императрице Александре Фёдоровне Николай II пишет о расставании с великим князем: «И. вошёл с доброй бодрой улыбкой и просто спросил, когда я прикажу ему уехать. Я таким же манером ответил, что он может остаться на 2 дня; потом мы поговорили о вопросах, касающихся военных операций, о некоторых генералах и пр., и это было всё.

В следующие дни за завтраком и за обедом он был очень словоохотлив и в хорошем расположении духа, в каком мы редко его видели в течение многих месяцев»[50].

Однако покорность и добродушие великого князя были только видимыми. С. П. Мельгунов пишет: «Принятие на себя звания верховного главнокомандующего царем явилось большим ударом для великого князя»[51].

Лемке писал, что великий князь предполагал, «что вступление государя в должность верховного главнокомандующего будет только внешнее и до известной доли фикцией, что вызывалось, как ему говорили, соображениями чисто политического характера и желанием стать ближе к армии в момент наивысших её неудач. Он полагал, что останется при царе фактическим главнокомандующим»[52].

То, что полная смена старой Ставки с великим князем во главе была неожиданной, хорошо видно из писем негласного доверенного лица министра иностранных дел С. Д. Сазонова при Ставке, директора дипломатической канцелярии при штабе главнокомандующего князя Н. А. Кудашева. Кудашев регулярно направлял Сазонову письма с отчетами, что происходит в Ставке. 23 августа 1915 года он пишет Сазонову: «Глубокоуважаемый Сергей Дмитриевич! Вчера, 23.08. в 10-ю годовщину подписания Портсмутского мира, совершилось другое очень важное для России событие: отрешение от командования великого князя. До приезда Государя мы все надеялись, что вопрос этот будет перерешен в смысле оставления великого князя во главе армии, что могло бы быть очень легко оформлено, так как по закону, в случае принятия Государем верховного командования, великий князь ipso facto сделался бы начальником штаба Его Величества. К сожалению, по-видимому, этого не желали, и великий князь едет на Кавказ»[53].

О том же свидетельствует генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский: «Поздоровавшись со мной, Янушкевич объявил мне, что великий князь больше не верховный главнокомандующий, а он не начальник Штаба, что верховное командование принимает на себя Государь. Я был крайне поражен; если я был отчасти подготовлен к готовящейся смене Янушкевича, то мне и в голову не приходила возможность смены Верховного»[54].

Священник Шавельский приводит следующие слова великого князя Николая Николаевича, сказанные генералу Алексееву в его присутствии: «Яхочу ввести вас в курс происходящего. Ты, Михаил Васильевич, должен знать это, как начальник Штаба; от о. Григория у меня нет секретов. Решение Государя стать во главе действующей армии для меня не ново. Ещё задолго до этой войны, в мирное время, Он несколько раз высказывал, что его желание, в случае Великой войны, стать во главе своих войск. Его увлекла военная слава. Императрица, очень честолюбивая и ревнивая к славе своего мужа, всячески поддерживала и укрепляла его в этом намерении. Когда началась война, Он назначил меня Верховным. Как вы знаете оба, я пальцем не двинул для своей популярности, она росла помимо моей воли и желания, росла и в войсках, и в народе. Это беспокоило, волновало и злило императрицу, которая всё больше опасалась, что моя слава, если можно так назвать народную любовь ко мне, затмит славу её мужа. […] Конечно, к должности, которую Он принимает на себя, Он совершенно не подготовлен. Теперь я хочу предупредить вас, чтобы вы, со своей стороны, не смели предпринимать никаких шагов в мою пользу… Иное дело, если Государь Сам начнёт речь, тогда ты, Михаил Васильевич, скажи то, что подсказывает тебе, твоя совесть. Так же и вы, о. Григорий»[55].

В этих словах слышится не только обида на царя и царицу Приписав им свойства собственной натуры (честолюбие, стремление к военной славе и т. д.), Николай Николаевич пытался снять с себя ответственность. Одновременно бывший Главковерх еще и проверял генерала Алексеева, как тот отреагирует на его намёк о сопротивлении царю. Но в том-то и дело, что для высших военных чинов уход великого князя Николая Николаевича был весьма желателен. Он и его штаб во главе с Янушкевичем всем надоели, всех издёргали и завели армию в непролазную топь поражений.

Любопытно, что и в должности Наместника на Кавказе великий князь Николай Николаевич проявил те же качества, что и в должности Верховного. Генерал А. И. Спиридович писал о его участии в подготовке решающей победы русской армии на Кавказе. «После узнали, что вся операция и штурм Эрзерума были выполнены Юденичем вопреки решению и желанию Великого Князя и его начальника штаба Палицына. Последний приезжал к Юденичу и уговаривал отказаться от операции, но успеха не имел. В конце концов, Великий Князь согласился на операцию только после личного настойчивого доклада Юденича по телефону и под условием, что генерал Юденич возьмет на себя всю ответственность за последствия, которые произойдут в случае неудачи. Юденич отвечал твердо, что он берет на себя всю ответственность. Тут сказалось все. И военный талант и решимость Юденича, с одной стороны, и гражданская трусость Великого Князя при бесталанности его ближайших военных советников, с другой стороны»[56].

Это хорошо видно из подавляющего числа высказываний военных той поры, именно той поры, так как впоследствии, под влиянием политической конъюнктуры, многие из них стали повторять вымыслы о своей скорби, вызванной отстранением великого князя. Тогда же вокруг Николая Николаевича стал создаваться ореол опального вождя. Между тем, конечно, ни о какой опале великого князя после его отставки речи не шло. После вступления Государя в должность Верховного Главнокомандующего был издан «Список Высочайших Особ, находящихся на Императорской Ставке». Эти лица пропускались в Ставку через все посты без всякой задержки. Имя великого князя Николая Николаевича в этом списке стоит на первом месте[57].

Таким образом, став во главе Вооружённых Сил, император Николай II выполнил важнейшую задачу: он стабилизировал ситуацию в верховном командовании, сосредоточив его в одних руках. Теперь оставалось выполнить вторую, не менее важную: стабилизировать фронт.

Как известно, начавшаяся в августе 1914 года Первая мировая война была с энтузиазмом встречена всеми слоями русского общества, в том числе и либеральной оппозицией. Но энтузиазм либералов был вызван отнюдь не желанием победы русского царя. Либеральная оппозиция была уверена, что война в союзе с «прогрессивными Францией и Англией» неминуемо приведет ее к власти. «Война, которую мы ведем бок о бок с англичанами и французами, — заявил один из лидеров кадетской партии Ф. И. Родичев, — приведет нас к победному торжеству свободы как во внешней, так и во внутренней политике»[58].

Ему вторил лидер кадетов П. Н. Милюков: «Мысль о том, что настоящая война есть освободительная и что борьба за победу есть в то же самое время борьба за лучшее будущее России, сделалась аксиомой для всех прогрессивных общественных мнений»[59].

Тем не менее, всеобщий патриотический энтузиазм и сплочение вокруг царя вынуждали оппозицию временно приостановить свою деятельность. Как писал тот же Милюков в начале войны, все политические амбиции «должны были стушеваться перед общим проявлением чувства здорового патриотизма при вторжении врага в пределы России»[60].

Военные неудачи 1915 года побудили думскую оппозицию вновь возобновить давление на правительство с целью добиться от него больших уступок. Главной уступкой либералы считали дарование «ответственного министерства», то есть правительства, ответственного не перед царём, а перед Думой. Сторонники либеральных реформ вошли бы тогда в новое правительство и возглавили руководство страной. Думские оппозиционеры объединились в «Прогрессивный блок» во главе с А. И. Гучковым. Николай II справедливо счёл этот блок враждебным, стремящимся к власти, и отказался вступать с ним в какие-либо контакты.

Летом 1915 года «Прогрессивный блок» установил контакты с великим князем Николаем Николаевичем, а также с начальником его штаба генералом Даниловым и с некоторыми командующими фронтами и армиями. Великий князь должен был обеспечить лояльность со стороны военной верхушки к действиям «Прогрессивного блока».

«Прогрессивный блок» имел также союзников в лице некоторых царских министров, в частности министра иностранных дел С. Д. Сазонова.

Именно на этом фоне произошла отставка великого князя с должности Верховного главнокомандующего и вступление Государя в эту должность. Этот шаг императора вызвал бурю протеста у некоторых министров. Этот инцидент вошел в историю под названием «министерская забастовка». Главными застрельщиками забастовки были министр иностранных дел Сазонов, военный министр Поливанов и министр земледелия Кривошеин. Все трое убеждали Совет и его председателя графа И. Л. Горемыкина, что отстранение великого князя будет иметь самые катастрофические последствия для России и что нужно, во что бы то ни стало, отговорить от этого Государя. Однако у Горемыкина были все основания сомневаться в искренности этих утверждений.

Действительно, ещё совсем недавно, на заседаниях правительства, эти же самые министры говорили совсем другое. Так, министр иностранных дел Сазонов утверждал, что в Ставке «просто безумные люди распоряжаются», военный министр Поливанов считал, что «логика и веление государственных интересов не в фаворе у Ставки», а министр земледелия Кривошеин заверял, что «если Верховным будет сам Император, тогда никаких недоразумений не возникало бы, и все вопросы разрешались бы просто — вся исполнительная власть была бы в одних руках»[61]. Позже Кривошеин высказался ещё более определённо: «Ставка ведёт Россию в бездну, к катастрофе, к революции».

Мнение министров изменилось сразу же после того, как 6-го августа 1915 года Поливанов огласил перед Советом волю Государя принять верховное главнокомандование. Кстати, этим Поливанов нарушил повеление Николая II, который сообщил ему о своем решении под секретом, запретив придавать его огласке. Поливанов не только нарушил волю монарха, но и предварил свое сообщение следующими словами: «Как ни ужасно то, что происходит на фронте, есть ещё одно гораздо более страшное событие, которое угрожает России». «Это сообщение военного министра, — писал помощник управляющего делами Совета министров А. Н. Яхонтов, — вызвало в Совете сильнейшее волнение. Все заговорили сразу, и поднялся такой перекрестный разговор, что невозможно было уловить отдельные выступления. Видно было, до какой степени большинство потрясено услышанной новостью, которая явилась последним оглушительным ударом среди переживаемых военных несчастий и внутренних осложнений»[62].

События обострились ещё больше 20-го августа после заседания Совета министров в Царском Селе, на котором присутствовал Император Николай II. Анна Вырубова так вспоминала об этом: «Ясно помню вечер, когда был созван Совет Министров в Царском Селе. Я обедала у Их Величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом Государь волновался, говоря, что какие бы доводы ему ни представляли, он останется непреклонным. Уходя, он сказал нам: «Ну, молитесь за меня!» […] Время шло, императрица волновалась за Государя, и когда пробило 11 часов, а он всё не возвращался, она, накинув шаль, позвала детей и меня на балкон, идущий вокруг дворца. Через кружевные шторы, в ярко освещённой комнате угловой гостиной, были видны фигуры заседающих; один из министров, стоя, говорил. Уже подали чай, когда вошёл Государь, весёлый, кинулся в своё кресло и, протянув нам руки, сказал: «Я был непреклонен, посмотрите, как я вспотел. […] Выслушав все длинные, скучные речи министров, я сказал приблизительно так: Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в Ставку через два дня! Некоторые министры выглядели, как в воду опущенные!»[63]

В государственно-административной машине Российской империи любое решение Императора означало немедленное прекращение любых споров и обсуждений. Всё было предельно ясно: Император Всероссийский, Верховный Главнокомандующий прямо, без всяких оговорок объявил министрам свою непреклонную волю. Прямая обязанность членов правительства была немедленно принять эту волю к сведению.

Но на самом деле всё вышло по-другому. Не успел Николай II уехать в Ставку, как на заседании Совета министров стали делаться всё более радикальные предложения.

Морской министр адмирал И. К. Григорович заявил, что раз уговоры на царя «не подействовали», надо обратиться к нему с письменным докладом, в котором излагалось бы мнение Совета министров. Министр иностранных дел Сазонов в самых решительных выражениях одобрил это предложение Григоровича. Горемыкин заявил: «Значит, признаётся необходимым поставить Царю ультиматум — отставка Совета министров и новое правительство». Слова Горемыкина вскрыли истинный смысл слов Сазонова, и вызвали у министра иностранных дел приступ гнева: «Его Императорскому Величеству мы не ставим и не собирались ставить ультиматума, — почти крикнул он. — Мы не крамольники, а такие же верноподданные своего Царя, как и Ваше Высокопревосходительство. У нас не бывает ультиматумов, у нас есть только верноподданнические чувства». А далее пошло разъяснение «верноподданнических чувств». В устах царских министров разъяснение это выглядело по меньшей мере странным.

Министр внутренних дел князь Н. Б. Щербатов: «Мы все непригодны для управления Россией при слагающейся обстановке… И я, и многие сочлены по Совету министров определённо сознают, что невозможно работать, когда течения свыше заведомо противоречат требованиям времени».

Государственный контролёр П. А. Харитонов: «Если воля Царя не вредна России, ей надо подчиниться, если же вредна — уйти. Мы служим не только Царю, но и России».

В ответ на слова Щербатова о невозможности отпускать императора в заведомую опасность, военный министр Поливанов заявил, что этого позволить нельзя, «хотя бы пришлось применить силу»[64].

Обер-прокурор Святейшего Синода А. Д. Самарин: «Трудно при современных настроениях доказать совпадение воли России и Царя. Видно как раз обратное»[65].

Всё напоминало настоящий мятеж министров против императора. В ответ на эти речи Горемыкин спокойно разъяснял, что «для него Царь и Россия — неразделимые понятия, что в его понимании существа русской монархии воля Царя должна исполняться, как заветы Евангелия, что он, пока жив, будет бороться за неприкосновенность царской власти».

Совещание 21 августа закончилось крайне нервно. Яхонтов писал: «Кризис вскрылся, нервность страшная. Много приходилось мне видеть Совет министров в неофициальной обстановке, но ничего подобного никогда в заседаниях не происходило»[66].

Почему поведение и оценки министров так резко поменялись при известии о решении императора, в чём причина этого категорического неприятия царского решения? Почему министры, вопреки логике и их собственному мнению, с такой настойчивостью боролись с решением царя?

Эмигрантский исследователь Г. М. Катков затрудняется ответить на вопрос о причинах министерского демарша. Он пишет: «Трудно понять, что было подлинной причиной этой чрезвычайно эмоциональной — теперь можно бы даже сказать иррациональной — реакции на решение, которое, в конце концов, было достаточно мотивированно и вполне соответствовало статусу монарха. Кроме того, ведь и сам Совет в течение нескольких недель добивался перемен в Верховном Главнокомандовании. С Государем во главе армии координация действий Ставки и гражданского управления, по всей вероятности, улучшилась бы»[67].

Один из главных участников событий, министр иностранных дел Сазонов в своих воспоминаниях не высказал ничего принципиально нового, помимо того, что он говорил на заседаниях Совета министров: «Когда очередь дошла до меня, я высказал мысль, что функции Верховного Вождя всех вооруженных сил Империи гораздо шире, чем обязанности главнокомандующего, так как они охватывают не только фронт, но и глубокий тыл армии, куда глаз главнокомандующего не в силах проникнуть. […] Я прибавил, что совмещение этих двух функций в одном лице рисковало развить значение одной из них в ущерб другой. […] Я полагал при этом, что Верховный Вождь военных сил Империи должен был, по означенным соображениям, пребывать в центре государственного управления, не покидая его в такую ответственную минуту»[68].

Таким образом, ни Катков, ни ряд других исследователей, ни сами участники этих событий (Сазонов, Кривошеин) не дают убедительных объяснений поведению министров.

Между тем, истинная причина министерского демарша заключалась в первую очередь не в том, что император Николай II принял решение возглавить армию. Во всяком случае, те люди в правительстве, которые были инициаторами этого шага, а это в первую очередь Сазонов, Поливанов и Кривошеин, руководствовались иными мотивами, сумев навязать свою волю кабинету.

Понимание причин «министерской забастовки» следует искать опять-таки в тайных связях вышеназванных министров с лидерами «Прогрессивного блока» и их устремлениями к формированию «ответственного министерства», или, как до поры именовали его оппозиционеры, «правительства общественного доверия».

18-го августа 1915 года в газете «Утро России», издаваемой близким к блоку П. П. Рябушинским, появился список лиц, которых блок хотел бы видеть в составе «Ответственного министерства». Кроме известных имён — Милюков, Гучков, Коновалов, — в этом списке числились две фамилии министров императорского правительства: военного министра Поливанова и министра земледелия Кривошеина. Чем же заслужили эти два министра царского правительства такую признательность либеральных оппозиционеров? Думается, что ключевой фигурой здесь был военный министр Поливанов. Поливанов ещё до войны был тесно связан с самым революционно настроенным членом блока Гучковым, о котором Хвостов говорил, что тот «способен, когда представится возможность, взять командование батальоном и маршировать в Царское Село».

«Несомненно, — пишет Катков, — контакты Поливанова и Гучкова имели место. Они были тесно связаны политически, как выяснилось непосредственно после Февральской революции»[69].

Министр земледелия А. Н. Наумов: «У генерала Поливанова установилась тесная дружба с Александром Ивановичем Гучковым, состоявшим продолжительное время главным руководителем думских работ по рассмотрению военных вопросов. Дружба эта привела к двум результатам: с одной стороны, она отняла от генерала Поливанова симпатии Государя, лично не расположенного к Гучкову, с другой, впоследствии вовлекла Алексея Андреевича в совместную революционную работу с Гучковым […] У него (у Поливанова — П. М.) нередко происходили трения с высшими сферами, которые завершились в 1916 году его отставкой. После этого Поливанов был настроен чрезвычайно оппозиционно к личности Государя, что, надо думать, и натолкнуло его на ещё большую близость с Гучковым»[70].

Яхонтов писал, что «за Поливановым всегда чувствовалась тень Гучкова», более того, военный министр один раз даже пригласил Гучкова на заседание Совета. «Не понимаю, чего добивается Поливанов, — записывает Яхонтов. — Он всех науськивает и против великого князя, и против принятия командования Государем, и против Ивана Логгиновича, Уж не своего ли друга любезного г. Гучкова он ладит в спасители отечества»[71].

Ещё до официального оформления «Прогрессивного блока», в ходе дебатов на Советах старейшин Государственной Думы, кадет Милюков и прогрессист Ефремов высказались за скорейшее создание Кабинета общественного доверия. Во главе этого кабинета предлагалась кандидатура А. В. Кривошеина, а министром иностранных дел — Сазонова[72].

Кривошеин был в тесных контактах с Поливановым. На заседании 20 августа Кривошеин заявил в присутствии Государя и министров, что в военное время во главе правительства должен стоять военный министр, прямо намекая на Поливанова. «Сомнительно, — пишет Катков, — чтобы Кривошеин, выдвигавший Поливанова на пост премьер-министра, был вполне искренен. Он знал, что Поливанов не пользуется доверием Государя из-за личных связей с Гучковым. Весьма возможно, что, дебатируя кандидатуру Поливанова, Кривошеин заботился о своей собственной кандидатуре»[73].

С. Д. Сазонов, обладая, как и Кривошеин, определённой информацией от Поливанова, также «заботился о собственной кандидатуре». Сам Сазонов, в своих воспоминаниях, отрицал свои притязания на пост главы правительства: «Наше собрание не осталось в тайне, и на другой день газеты «Речь» и «Колокол», совершенно различных направлений, поместили статьи, упоминавшие о ходивших в городе слухах о трех кандидатурах на пост Председателя Совета министров: Кривошеина, Поливанова и меня. Не знаю, подвергались ли обсуждению первые две кандидатуры. Что касается меня, то о ней никто не говорил и возможность ее мне никогда не приходила в голову»[74].

Но вся логика событий и целый ряд свидетельств даже союзников и почитателей Сазонова свидетельствуют о том, что министр иностранных дел лукавит. Сам Сазонов не отрицает своих действий в пользу общественного правительства, что, в сущности, являлось первой целью «Прогрессивного блока»: «В секретных заседаниях Совета, — пишет он, — мы — и я, может быть, чаще и откровеннее других моих товарищей, за исключением обер-прокурора Св. Синода А. Д. Самарина, горячего патриота и убежденного монархиста — возвращались к вопросу о передаче власти «правительству общественного доверия», давая понять Горемыкину, что в таком правительстве ему не могло быть места»[75].

Итак, Сазонов, что бы он позже ни писал, в те дни был на стороне «Прогрессивного блока», он даже пользуется его терминологией («правительство общественного доверия»). Сам тон Сазонова похож на тон человека, захватывающего власть, а не на министра Его Величества. «Горемыкину в правительстве не место». А кому тогда место? Сазонов не говорит, и может создаться впечатление, что Сазонов просто собирается отстранить Горемыкина как человека, не справляющегося, по его мнению, со своими обязанностями. Однако это не так. Сазонов пишет про Горемыкина: «Глубокий эгоист, но по природе умный, он давно уже понимал, что он являлся, в наших глазах, главной помехой для вступления правительства на новый путь, которого требовали интересы России и настоятельность которого предстала с особенной силой перед всеми в момент мирового кризиса 1914 года»[76].

Иными словами, Горемыкин являлся препятствием для осуществления планов министерской оппозиции по фактическому изменению государственного строя России. Отсюда Горемыкин и «эгоист», и «главная помеха». Но кто же придет на смену Горемыкину? Сазонов этого имени не называет. Но нелепо же думать, что министры-оппозиционеры ведут борьбу за правительство без его главы и без министров! Безусловно, эти кандидатуры были, и, скорее всего, Сазонов занимал среди них не последнее место. Причем, безусловно, эти кандидатуры совпадали, в целом, с «теневым кабинетом» «Прогрессивного блока», если не были им же и составлены. Этим объясняется та настойчивая борьба Сазонова, какую он вел с Горемыкиным именно за сотрудничество с «Прогрессивным блоком».

На заседании 26-го августа Сазонов в полемике с главой правительства открыто поддерживал «Прогрессивный блок».

Сазонов: «Люди, болеющие душой за родину, ищут сплочения наиболее деятельных нереволюционных сил страны, а их объявляют незаконным сборищем и игнорируют. Это опасная политика и огромная политическая ошибка. Правительство не может висеть в безвоздушном пространстве и опираться на одну только полицию. Я буду повторять это без конца».

Горемыкин: «Блок создан для захвата власти. Он всё равно развалится, и все его участники между собой переругаются».

Сазонов: «А я нахожу, что нужно во имя общегосударственных интересов этот блок, по существу умеренный, поддержать. Если он развалится, то получится гораздо более левый. Что тогда будет? Кому это выгодно? Во всяком случае, не России».

Горемыкин: «Я считаю самый блок, как организацию между двумя палатами, неприемлемым. Его плохо скрытая цель — ограничение царской власти. Против этого я буду бороться до последних сил»[77].

Как мы видели из предыдущих строк, так называемый «Прогрессивный блок» действительно стремился к ограничению власти императора. Мог ли этого не знать Сазонов? Не мог. Он мог не знать о тонкостях, но то, что блок стремится к полноте власти, министр иностранных дел не знать не мог, ибо был тесно связан с блоком через Поливанова, лично встречался с представителями блока, а самое главное был в доверительных отношениях с дипломатами Антанты, прежде всего с английскими, которые, как мы убедимся, находились в тесных контактах с лидерами блока.

В доказательство подобных утверждений приведем записи дневника великого князя Андрея Владимировича. Великий князь пишет, что незадолго до того, как Николай II объявил свое решение принять командование, он и великий князь Борис Владимирович встречались с Сазоновым, который с тревогой говорил о положении дел на фронте и о полной дезорганизации командования. «К счастью, — приводит дальше великий князь слова Сазонова, — всему этому скоро будет положен конец. Государь сам вступит в командование армией. Государь уже давно этого хотел, но долго колебался и, наконец, решился». Сазонов высказал при этом некоторое опасение, что всякая неудача падет на Государя и даст повод его критиковать. Ввиду этого ему хотелось знать мнение Бориса, какое впечатление это произведет на войска. Борис высказался весьма категорично, что это произведет такой огромный эффект на армию, подымет ее нравственный элемент и будет встречено с большим энтузиазмом. При этом он добавил, что уход Н. Н. произойдет совершенно незамеченным. […] Я тоже присоединился к мнению Бориса, что впечатление на армию будет огромное, и это имеет, кроме того, еще и другое преимущество, что армия почувствует ближе своего Государя, что при некотором шатании умов будет иметь свои плоды. И Сазонов должен был согласиться, что существовавшее двоевластие в России — вещь не только не желательная, но прямо вредная. Продолжаться такое положение не может, и положить конец этому может только принятие Государем лично командования»[78].

Этот отрывок красноречиво свидетельствует, что вся патетика Сазонова на заседании Совета министров, все его крики о «смертельной опасности» решения Государя — не более чем политический демарш, не имеющий ничего общего с истинными убеждениями Сазонова. Кроме того, не исключено, что, встретившись с великими князьями, министр иностранных дел пытался проверить их лояльность по отношению к царю и верность великому князю. Убедившись в том, что «Владимировичи», старшая ветка династии после потомства Александра III, категорически высказывается в пользу решения императора, Сазонов был вынужден ретироваться и признать спасительными действия Николая II.

Кривошеин и Поливанов, со своей стороны, не могли не знать, что «прогрессисты» в случае отказа императора пойти на их требования, готовы прибегнуть к более решительным действиям, поставив Монарху ультиматум. Для этого им необходимо было сохранять влияние в армии, что было гораздо легче сделать, когда во главе Ставки стояли великий князь Николай Николаевич и генерал Янушкевич, с которыми у блока уже был налажен прочный контакт.

Таким образом, главная причина того, почему министры так воспротивились решению царя, заключалась в том, что в правительстве появились люди, которые считали возможным идти на соглашение с «Прогрессивным блоком» и видели себя среди будущего «ответственного» правительства.

Министры решили вести самостоятельную политическую игру совместно с «Прогрессивным блоком». Это находило понимание и поддержку со стороны великого князя Николая Николаевича и генералов Данилова и Янушкевича. Произошла смычка между «прогрессистской» оппозицией, ведущими министрами правительства и верхушкой Ставки. Эта смычка была направлена против императора Николая II, и он эту смычку разорвал единственным простым решением. «Решение Государя, — считает Катков, — обмануло надежды блока на реформу правительства и разочаровало министров, надеявшихся установить с блоком рабочее соглашение»[79].

Однако думается, что Г. М. Катков в данном случае смягчает оценки. Не «надежды блока на реформу» были обмануты царём, а сорвана первая фаза государственного переворота, намеченного на 1915 год.

Современник тех событий писал: «Великий князь Николай Николаевич являлся стержнем, вокруг которого плелась вся интрига против личности русского Монарха. Сделавши эту предпосылку, станет совсем понятно, почему так цинично взбунтовались министры, когда узнали о желании Государя сослать вел. князя на Кавказ, и конечно наивные доводы ген. Данилова о том, что эти министры боялись неопытности Царя в роли Главнокомандующего, не заслуживают внимания. Эти министры, по всей вероятности, боялись не за армию и Россию, а за провал заговора, в котором, как выяснилось впоследствии, они играли видную роль»[80].

Великий князь Андрей Владимирович записал в своём дневнике: «Кривошеин орудует всем и собирает такой кабинет министров, однотипных и одинаково мыслящих, который был бы послушным орудием у него в руках. Направление, взятое им, определяется народом как желание умалить власть Государя. Об этом очень открыто говорят почти все»[81].

Вот почему министры решились на свой отчаянный шаг. Решено было бороться всеми имеющимися средствами, чтобы заставить царя изменить своё решение. Как это было уже в случае с Сухомлиновым, Мясоедовым, Распутиным, Вырубовой, как это будет потом с Протопоповым и Штюрмером, в августе 1915 года давление на царя шло через огульную критику Председателя Совета министров графа И. Л. Горемыкина, который твёрдо воспротивился «министерской забастовке».

После первого столкновения с Горемыкиным, 27-го августа, произошла тайная встреча членов кабинета с представителями блока. На этой встрече обе стороны пришли к общему выводу, что при нынешнем главе кабинета никаких конституционных перемен произойти не может, а значит, Горемыкин должен уйти. Это стало стратегическим манёвром министерской оппозиции и полностью соответствовало целям «Прогрессивного блока».

Уже 28-го августа, на следующий день после встречи с представителями блока, министры переходят в агрессивное наступление. Главным вопросом обсуждения становится вопрос о перерыве сессии Государственной Думы. В принципе, и Горемыкин, и члены правительства были за перерыв. Но Горемыкин хотел это сделать твёрдо и резко, объявив главной причиной этого перерыва действия «Прогрессивного блока». Министры выступали за мирный перерыв, согласованный с Председателем Государственной Думы М. В. Родзянко, который накануне устраивал самые настоящие драматические сцены, несколько раз выбегая из Мариинского дворца с криками «В России нет больше правительства». При этом министры постоянно проводили мысль, что этот перерыв обязательно должен сопровождаться изменениями в составе правительства, угодными Думе. Кривошеин прямо говорил на заседании:

«Что мы ни говори, что мы ни обещай, как ни заигрывай с Прогрессивным блоком и общественностью — нам все равно не поверят. Ведь требования Государственной Думы и всей страны сводятся к вопросу не программы, а людей, которым вверяется власть. Поэтому, мне думается, что центр наших суждений должен бы заключаться не в искании того или другого дня роспуска Государственной Думы, а в постановке принципиального вопроса об отношении Его Императорского Величества к правительству настоящего состава и к требованиям страны об исполнительной власти, облечённой общественным доверием. Пускай Монарх сам решит, как ему угодно направить дальнейшую внутреннюю политику, по пути ли игнорирования таких пожеланий или же по пути примирения, избрав во втором случае пользующееся общественными симпатиями лицо и возложив на него образование правительства»[82].

Сазонов пугал Горемыкина сценами ужаса на петроградских улицах, массовыми выступлениями рабочих в случае, если Дума будет распущена. «Улицы будут залиты кровью, — кричал он, — и Россия будет ввергнута в пропасть. Разве это нужно! Это ужасно! Во всяком случае, я открыто заявляю, что я совершенно не отвечаю за ваши действия и за роспуск Думы при создавшихся обстоятельствах!»[83].

На что Горемыкин спокойно ответил: «Дума будет распущена в назначенный срок, и никакой крови не будет».

Сазонов, уходя, крикнул: «Я не хочу с этим безумцем (с Горемыкиным) прощаться и подавать ему руку. Он сумасшедший, этот старик». Поливанов, по словам Яхонтова, держал себя по отношению к Горемыкину «совершенно неприлично».

Императрица Александра Фёдоровна писала Николаю II 6 сентября 1915 года: «Сазонов больше всех кричит, волнует всех (даже если его совсем не касается), не ходит на заседание Совета Министров — это ведь неслыханная вещь! Я это называю забастовкой министров»[84].

Результатом этого совещания стало знаменитое письмо министров царю. Письмо это было подписано восемью министрами: Харитоновым, Барком, Кривошеиным, Сазоновым, Щербатовым, Самариным, Игнатьевым и Шаховским. Общий смысл письма сводился всё к тому же: повторялась просьба к царю не возглавлять армию. Но заканчивалось оно следующими словами: «Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и родине».

Письмо министров «совпало» с письмом царю председателя Государственной Думы М. В. Родзянко, в котором тот призывал: «Государь! Вы являетесь символом и знаменем, вокруг которого объединяется народ России. Это знамя не может и не должно быть помято грозой и бурей налетевших невзгод…. Государь! Вы не имеете права перед страной допускать малейшую возможность, чтобы на это священное знамя легла какая либо тень»[85].

В условиях самодержавной России это было неслыханным демаршем, граничившим со своего рода формой мятежа. Именно так его расценил и царь. 15-го сентября по его приказу министры выехали к нему в Ставку. Там их ждал весьма холодный приём. Министров не только никто не встретил на перроне вокзала, не только не подали экипажей, а завтракать им пришлось в буфете вокзала, но и не позвали к Высочайшему обеду. Наконец, министров вызвали к Государю.

Со слов Поливанова, император глухим голосом заявил министрам: «22-го мы расстались в Зимнем Дворце. Накануне вечером я совершенно точно выразил мою волю об отъезде для принятия верховного командования и после этого получил письмо, подписанное многими из вас, с просьбою о том, чтобы я не ехал. Высказываю неодобрение за письмо, удивившее и огорчившее меня. Не сбылось мнение, в нем выраженное, вся истинная Россия со мною, а что говорят в Петрограде и в Москве, мне все равно…

Я имею полное доверие к председателю Совета министров и надеюсь, что он долго останется председателем и что все будут следовать его руководству…

Проведя здесь три недели, я отдохнул головой, душа успокоилась, мысли очистились. В столицах — чад…

Все усилия правительства и всей страны должны быть сосредоточены на мысли о войне. Мы должны отдать все силы и разум войне. Мы должны всех подчинить, принудить к работе по снабжению армии и к достижению спокойствия в тылу. Надо добиться того настроения, которое было в первые десять месяцев войны»[86].

«Все мы получили нахлобучку от Государя Императора за августовское письмо и за поведение во время августовского кризиса», — сказал после встречи с царём И. Л. Горемыкин[87].

Далее начались те же бесконечные споры между министрами и Горемыкиным, но уже в присутствии императора. В конце разговора Николай II, «помолчав немного, тем же глухим и недовольным голосом сказал: «Я вас выслушал и, когда приеду в Царское Село, то там, — делая жест рукой, как бы (разрубая что-то) — решу»[88].

26-го сентября Император Николай II прибыл в Царское Село, и сразу же были отправлены в отставку Самарин и Кривошеин. Затем, в течение декабря 1915 года и по июль 1916 года, было отправлено в отставку и всё правительство. Последними, как ни странно, были уволены самые главные заговорщики среди министров: Поливанов (март 1916) и Сазонов (июль 1916). Это объясняется тем, что Поливанов должен был закончить возглавляемую им работу по организации военного снабжения, а Сазонова всецело поддерживали союзники, чьи интересы тот хорошо умел отстаивать.

Отставка Сазонова произошла в условиях полной секретности. Вот, что пишет об её причинах генерал А. И. Спиридович: «Сазонов слишком усердно принял сторону общественности и Прогрессивного блока. Его истерическое, неприличное поведение в июле и августе 1915 года не было забыто. Таких вещей Государь не забывал. Государь лучше, чем кто-либо, знал и понимал все достоинства и промахи Сазонова. Последней каплей, переполнившей чашу долготерпения Государя, был вопрос о даровании Польше конституции.

Сазонов, заигрывавший с поляками, представил Государю 16 июня проект этой конституции. Государь повелел обсудить вопрос в Совете министров. Последний нашел дарование конституции полякам теперь несвоевременным. Этот факт и решил окончательно удаление Сазонова»[89].

Примечательно, что вопрос о конституции Польши и даже даровании ей автономии в принципе был Государем решён положительно. Николай II считал, однако, что этот вопрос неуместен в условиях лета 1916 года, когда Польша находилась под германской оккупацией. Этого же мнения придерживался и глава правительства Б. В. Штюрмер[90].

Что касается Поливанова, то Николаю II было хорошо известно его сотрудничество с «Прогрессивным блоком». Незадолго до его отставки Государь выразил при всех ему свою немилость. Об этом вспоминал генерал-лейтенант П. К Кондзеровский, который подчеркивал, что Николай II был со всеми окружающими его людьми искренне доброжелателен. «Такое отношение Его Величества было обычным со всеми: доброта, ласка, внимание — это было в его манере, было врожденное.

Один только раз мне лично пришлось наблюдать иное отношение Государя Императора к одному человеку, а именно к бывшему тогда Военным Министром генералу Поливанову, незадолго до его увольнения от должности. Это было в Ставке же. Военный министр приехал с докладом к Его Величеству. Я и Ронжин были приглашены к обеду; Поливанов тоже. За обедом он сидел на левой стороне стола, а я был почти напротив него.

Ни одного раза ни Государь, ни Императрица не обратили на Поливанова ни малейшего внимания. Все это произвело на меня вполне определенное впечатление: генералу Поливанову была ясно выражена немилость Их Величеств. И действительно, вскоре после этого он был заменен на посту Военного Министра генералом Шуваевым»[91].

Однако думается, что Николай II не доверял Поливанову не только из-за его близости к Гучкову. Военный министр пытался всячески дискредитировать царя, даже порою ценой понижения обороноспособности русской армии. В связи с этим весьма интересна ситуация вокруг изобретателя А. А. Братолюбова. 19 декабря по юлианскому календарю 1915 года брат царя великий князь Михаил Александрович написал письмо Николаю II, в котором сообщал: «Дорогой Ники. После разговора с тобой в Царском о деле Братолюбова я разрешил последнему приступить к работам и сообщать мне секретно об их ходе.

Вчера я получил записку, в которой описано сделанное Братолюбовым за первую неделю работ; в этой же записке он испрашивает 2 500 000 американских долларов на расходы по производству (записку прилагаю).

Получение указанной суммы может быть представлено или одному Братолюбову, или вместе с ним его сотруднику академику Берггольц, которого ты знаешь.

Посылаю письмо с лейтенантом Жираром, который знаком с Братолюбовым и в курсе его дела (с ним собирается ехать сам Братолюбов)»[92].

Описываемое в письме находит следующее объяснение в записках Поливанова: «2 января (1916 года — П. М.) началось для меня участие в длительном и докучливом эпизоде, возможном только в нашей стране — стране «неограниченных возможностей». В этот день я получил от великого князя Михаила Александровича, прибывшего временно от своей «дикой дивизии» в Гатчину, собственноручное письмо: «Многоуважаемый Алексей Андреевич, прошу Вас срочно принять предъявителя сего А. А. Братолюбова по вопросу Вам известному, по которому я имею указания от Его Величества. Уважающий Вас Михаил».

Первые сведения о Братолюбове я получил в сентябре 1915 г., когда в Особом совещании по обороне кто-то из членов Гос. Думы сообщил, что ему привелось видеть в именье недалеко от Петрограда, у химика Братолюбова, опыты с применением для военных целей горючих газов и что эти опыты изобретатель намеревался демонстрировать в Ставке. Затем по одному из докладов Главного военно-технического управления, касавшихся бронированных автомобилей, я узнал, что еще до вступления моего в управление министерством заказ на подобные автомобили был дан предпринимателю Братолюбову, который, поставив несколько экземпляров, признанных неудовлетворительными, после этого прекратил поставку.

В последнее время до меня доходили сведения, что некий Братолюбов, появившись в Петрограде, предъявляет различным учреждениям военного ведомства Высочайшие повеления об исполнении его требований и обращался в Главное артиллерийское управление с требованием, ссылаясь на данное ему Высочайшее о том повеление, о заказе ему для армии на огромную сумму горючей жидкости.

Письмо великого князя Михаила Александровича показало мне, что я буду иметь дело с каким-то «предприятием», проведенным в Ставке начальником «дикой дивизии» помимо начальника штаба верховного главнокомандующего и, может быть, и без его ведома, ибо в противном случае я имел бы от него, так заботливо относящегося к изготовлению разных средств борьбы, какое-нибудь извещение и о необходимости заготовить средства, предлагаемые Братолюбовым.

В назначенный ему день и час — 4 января в 11 ч. утра — А. А. Братолюбов прибыл ко мне в сопровождении лейтенанта флота Жирар-де-Сукантона, которого он мне назвал ординарцем великого князя, имеющим поручение доложить ему о результатах предстоящего разговора. На мой первый вопрос, какую он имеет техническую подготовку, Братолюбов ответил, что он не «ученый», но техническое дело понимает и, если бы не препятствия ему со стороны «ученых», то армия наша теперь была бы уже снабжена бронированными автомобилями. В настоящее же время он имеет Высочайшие повеления, данные ему в Ставке, произвести целый ряд секретных оборонительных средств для армии — таких, каких у неприятеля нет, но волнуется обо всем этом говорить, опасаясь недоверия к нему, и, тем более, что при разговоре будут свидетели (кроме вполне знакомого с его делами лейтенанта Жирар-де-Сукантона в кабинете присутствовал еще только мой помощник ген. Лукомский, которому по его обязанностям предстояло принять [на себя] в той или иной форме дальнейшее распутывание денежной стороны заказа).

На мой затем вопрос, чего он от меня, собственно, желает, Братолюбов ответил, что ему необходимы прежде всего денежные средства, в тех размерах и на те надобности, которые указаны в Высочайших повелениях, передаваемых великим князем Михаилом Александровичем, и при этом вручил мне фотографический снимок с рукописи, оказавшейся рескриптом великого князя на мое имя. На этом снимке я прочитал приблизительно следующее: великий князь передает мне Высочайшее повеление заказать А. А. Братолюбову столько-то пудов изобретенной им горючей жидкости на сумму, если не ошибаюсь, семь миллионов рублей, которую уплатить ему в долларах, а если этой суммы окажется мало, то доплатить остальное — по указанию лейтенанта Жирар-де-Сукантона. Когда я пожелал видеть этот рескрипт в подлиннике, то Братолюбов достал из портфеля и показал мне лист простой полубелой бумаги, на котором я прочитал тот же неряшливо написанный текст за подписью «Михаил» и за скрепой «Ординарец Е. И. В. лейт. Жирар-де-Сукантон», причем почерк скрепы был похож на почерк текста. […]

По мере постановки мною вопросов о военной пригодности его изобретений ответы Братолюбова делались все более и более уклончивыми и нервными, со ссылками на то, что Его Величеству об его изобретениях все известно. Тогда я объявил ему, что отпуск денежных средств на военные надобности производится Военным министерством в порядке, указанном в законе, и что предъявленные им рескрипты великого князя такому порядку не удовлетворяют, а потому я предлагаю ему обратиться с письменным заявлением к военному министру, где изложить смету его ближайших расходов, которая будет рассмотрена, и деньги затем будут даны, но только на изготовление таких предметов, боевая годность коих будет признана специалистами»[93].

Таким образом, из воспоминаний Поливанова следует, что к нему явился какой-то проходимец, который, опираясь на поддержку великого князя Михаила Александровича и Государя, хочет, под видом каких-то «изобретений», присвоить себе большую сумму денег. По Поливанову получается, что недалекие великий князь и царь доверяют какому-то авантюристу и транжирят русские финансы.

На самом деле Братолюбов совсем не был авантюристом. Александр Александрович Братолюбов был довольно известный конструктор и изобретатель. В своей книге «Заветные мысли. Народонаселение» Д. И. Менделеев выразил ему благодарность за помощь при написании книги.

В мастерской Братолюбова в Петрограде на Кронверкском проспекте, 37, производилось оборудование автомобилей для Военного ведомства[94]. Одновременно мастерской Братолюбова был разработан плавающий самолёт «Ласточка», получивший название «Лодка Братолюбова». Самолёт этот не был пущен в серию, так как к тому времени было уже достаточно летающих лодок, лучшей из которых была «Лодка Григоровича».

Братолюбов работал также и над бронированием автомобилей, но его броня была признана недостаточной лёгкой.

Но самым интересным в деятельности Братолюбова были его опыты с зажигательными смесями. В дневнике императора Николая II от 5-го ноября 1915 года имеется следующая запись: «В 3 часа между военной жел. дор. платформой и водокачкой изобретатель Братолюбов показывал интересные опыты с его воспламеняющимися жидкостями. От смешения их происходит моментальное воспламенение, причем никакими средствами потушить огонь нельзя»[95].

Более пространные воспоминания об этих испытаниях мы находим у генерала А. Г. Шкуро. Шкуро пишет, что он был вызван в Могилёв в Ставку, где «присутствовал при опытах со вновь изобретенной зажигательной жидкостью, которой наполнялись снаряды и пули. При ударе пуля разрывалась, и возникал пожар, не поддававшийся никакому тушению. На одном из опытов присутствовали Государь, Наследник Цесаревич, Великие Князья, генерал Алексеев, генерал Багаевский и др. Был дождливый день; изобретатель, господин Братолюбов, демонстрировал свое изобретение. Были приготовлены для опытов кирпичная стенка и деревянный дом. Государь лично выстрелил из винтовки в стенку, которая загорелась; дом также вспыхнул, как свеча. Мне было предложено применить и это изобретение во время партизанских набегов, но я так и не получил никогда этих зажигательных пуль. Говорили, что Братолюбов похитил чужое изобретение, возникли недоразумения, и дело затянулось»[96].

Таким образом, можно сделать вывод, что изобретения Братолюбова в области зажигательных смесей были в высшей степени серьёзными и реальными. Речь шла, по-видимому, о веществе, родственном напалму. Более того, о них знал не только Государь, но и генерал Алексеев (вспомним утверждения Поливанова, что Алексеев был не в курсе изобретений Братолюбова), который присутствовал на испытаниях. Не мог о них не знать и военный министр Поливанов. Поэтому всё, что пишет Поливанов о Братолюбове, является ложью. Но в чём же заключался смысл этой лжи? Не в том ли, что именно Поливановым не был дан ход изобретению Братолюбова? И не Поливанов ли сделал всё, чтобы дело о внедрении смеси «затянулось»?

Что это дело обстояло именно так, видно из воспоминаний М. Лемке: «Военный министр прислал телеграмму нач. штаба, указывая, что дело с Братолюбовым надо считать оконченным ввиду полученных сведений «об этом господине», а его непомерные требования сооружения четырех домов для рабочих — «не подлежащими вниманию»[97].

Кстати, об опытах Братолюбова неверно излагал не только Поливанов, но и капитан 1-го ранга А. Д. Бубнов. В своих мемуарах он писал: «Это было поздней осенью 1916 года[98] — Государь пригласил всех нас, бывших у него на завтраке, поехать с ним испытывать новое изобретение, состоявшее в том, что политая жидкостью, составлявшею секрет изобретателя, любая поверхность воспламенялась в любую погоду от попадания в нее ружейной пули. Мы поехали в автомобилях за город на поле, где были сооружены различные предметы, покрытые этой жидкостью. Государь лично взял поданную ему винтовку и начал стрелять в эти предметы. Дул холодный ветер, шел дождь, смешанный со снегом, и на поле была большая грязь, так что Государь скоро промок. Мы все жались под защитой наших автомобилей, а Государь все стрелял и стрелял, пока не убедился в неприменимости для военных целей это изобретения»[99].

Не трудно сравнить эти строки Бубнова с дневником Государя и воспоминаниями Шкуро, чтобы понять всю степень лжи капитана 1-го ранга. В связи с этим любопытно, что Бубнов был близок к министру иностранных дел Сазонову и министру Поливанову.

Дело с изобретением Братолюбова любопытно ещё и тем, что против него резко выступил другой представитель антицарской фронды председатель Государственной Думы М. В. Родзянко. В своих воспоминаниях он не жалеет красок, чтобы опорочить и личность самого изобретателя, и его изобретение. «Приблизительно в декабре того же (1915-го — П. М.) года всплыла история с Братолюбовым. Этот Братолюбов явился к великому князю Михаилу Александровичу и объявил ему, что он изобрёл особые аппараты для выбрасывания горючей жидкости на большие расстояния. Для осуществления изобретения ему нужны были станки, которые якобы следовало выписать из Америки. На этот предмет изобретатель просил не более, как одиннадцать миллионов долларов, что составляло тогда около тридцати миллионов рублей. Заручившись протекцией супруги великого князя госпожи Брасовой, Братолюбов сумел повлиять на Михаила Александровича, тот поехал к Государю, а Государь подписал рескрипт на имя великого князя, разрешая этим рескриптом Братолюбову брать из Государственного банка деньги по мере надобности.

По желанию великого князя была устроена проба этих аппаратов. Результаты получились самые отрицательные: горючая жидкость на большие расстояния не выбрасывалась, но зато получили смертельные ожоги пять человек солдат, приставленные к аппарату. Помощник военного министра Лукомский доложил об этой истории Поливанову. Поливанов поскакал к великому князю и объяснил ему, что все ассигновки на военные заказы должны проходить через Особое Совещание и военного министра. Великий князь признал свою ошибку, искрение извинялся и тотчас поехал к Государю, после чего были приняты меры, чтобы Братолюбову не выдавались деньги. Впоследствии выяснилось, что за спиной Братолюбова стояла целая шайка аферистов, стремившихся поживиться на государственный счёт»[100].

Как мы могли убедиться из дневника Государя, из воспоминаний адмирала Бубнова и из независимого источника — воспоминаний генерала Шкуро, никаких «аппаратов» для метания смеси на испытаниях не было, а были снаряды и пули, которые наполнялись зажигательной смесью. Причём большая часть свидетелей уверяет о высокой эффективности этого вида зажигательных снарядов. Ни о каких пострадавших при испытаниях солдатах речи также ни в одних воспоминаниях не шло.

Таким образом, Родзянко лжет. Но в своих воспоминаниях он снова указывает на генерала Поливанова как главного виновника того, что новое изобретение не поступило в войска.

До императора доходило всё больше сведений о двурушничестве Поливанова. Генерал В. А. Сухомлинов в своём дневнике писал: «А. И. Гучков и А. А. Поливанов работают дружно, признавая существующий строй и порядок не соответствующим требованиям времени. Если вовремя это не прекратить — быть большой беде»[101].

Поливанов пытался, и ему это в известной степени удалось, расставить на разные высокие военные должности верных ему людей. В частности, 17-го октября 1915 года он предложил назначить начальником инженерных снабжений армий Северного фронта генерал-майора В. Л. Коллонтай. Генерал Коллонтай был первым мужем А. М. Домонтович, которая взяла его фамилию и под ней вошла в историю как «первая советская женщина-посол». Домонтович-Коллонтай была близка к большевикам, но и не только к ним. Русская контрразведка справедливо считала её причастной к германскому шпионажу. По-видимому, на генерала тоже имелась компрометирующая информация, так как император Николай II, прочитав предложение Поливанова назначить его на вышеуказанную должность, положил резолюцию: «Ввиду имеющихся у меня дурных сведений о нём на назначение это не согласен» [102].

Отправляя Поливанова в отставку, Николай II указал, что недоволен его связями с Гучковым и возглавляемыми им военно-промышленными комитетами. «Деятельность последних, — писал император, — не внушает мне доверия, а руководство Ваше этой деятельностью в моих глазах недостаточно властно»[103].

В самом начале министерского демарша, 19 августа 1915 года, император Николай II снял со всех должностей генерал-майора В. Ф. Джунковского, товарища министра внутренних дел и командира корпуса жандармов. Роль этого человека в оказании вольной или невольной помощи революции поистине огромна. Возглавив в 1913 году Отдельный корпус жандармов и контроль над Охранными отделениями, Джунковский нанёс всей системе государственной безопасности Российской империи тяжкий урон. Именно Джунковский упразднил многие охранные отделения, запретил институт секретных сотрудников в учебных заведениях, в армии и на флоте, уволил большое количество жандармских офицеров. По приказу Джунковского было снято негласное наблюдение за Гучковым, которое ранее велось постоянно. Именно Джунковский выдал Родзянко имя главного секретного сотрудника в Государственной Думе большевика Р. В. Малиновского.

Исследователь по истории русской жандармерии Б. Л. Колоколов пишет: «Джунковский фактически вывел из-под контроля органов империи учащуюся молодежь и рядовой состав армии, почти полностью состоявший из крестьян и рабочих, тем самым предоставив революционерам всех мастей — в особенности социал-демократам и эсерам — прекрасную возможность для практически безнаказанной революционной агитации в их среде. Вследствие этого в течение последующих четырех лет произошло то, что неминуемо и должно было произойти: революционная агитация и пропаганда разложили царскую армию, превратив ее из оплота самодержавия в генератор антимонархической революции, вылившейся в военный мятеж запасных полков Петроградского гарнизона в феврале 1917 года»[104].

Отставка Джунковского не была простым оставлением службы. Это была царская опала. В своём письме к императору Николаю II Джунковский писал: «Ваше Императорское Величество! С сердечной болью прочёл я вчера предъявленный мне Управлением Министерства внутренних дел суровый приговор Вашего Величества. Тяжело, конечно, самый факт отчисления от ответственных должностей в такое серьёзное время, переживаемое Россией, но ещё тягостней полная неизвестность своей вины, невозможность ничего сказать в своё оправдание, невозможность узнать, какой проступок с моей стороны нарушил внезапно то доверие, которым я всю свою долголетнюю службу пользовался со стороны Вашего Величества, которым я так гордился, которое так облегчало тяжёлые минуты, которые мне приходилось переживать по роду своей службы»[105].

В чём же была причина опальной отставки Джунковского? Сам Джунковский, а вслед за ним и легковерные историки, объясняют причину этой отставки попыткой Джунковского в августе 1915 года открыть царю «правду» на «похождения» Распутина в ресторане «Яр».

Однако начальник Московского охранного отделения полковник А. П. Мартынов писал в своих воспоминаниях: «В 1915 году Джунковский «поскользнулся» на одной «апельсинной корке», ловко прикрыв ее для публики своим «антираспутинством», и отправился на фронт, получив бригаду»[106].

Что же это была за «апельсиновая корка», на которой так неудачно «поскользнулся» генерал Джунковский? Генерал А. И. Спиридович объясняет дело так: «Мне же лично кажется, что истинная причина увольнения генерала кроется еще и в другом. От генерала Джунковского Государь никогда не слышал доклада, предостережения о том, что готовится заговор. Не считал ли Государь это молчание странным, если не подозрительным со стороны того, кто по должности должен был бы первым знать о том и доложить Его Величеству?»[107]

Отставка Джунковского произошла на пике попытки «Прогрессивного блока» и Ставки великого князя предпринять мощный натиск на Государя с целью введения ответственного министерства. Как стало известно Николаю II, Джунковский знал о существовании заговора, но умолчал об этом в своём докладе Царю. Известно также, что Джунковский находился в переписке с Гучковым. От Гучкова генерал получил тогда письмо, в котором тот, выражая свое сочувствие, прозрачно намекнул, что когда придет момент, новая Россия не забудет заслуг генерала[108].

Таким образом, правительство, на которое делала ставку кадетско-октябристская оппозиция в своих стремлениях ограничить царскую власть, прекратило существование. Вслед за оппозиционными министрами свой пост главы правительства потерял и лояльный царю И. Л. Горемыкин. Он был отправлен в отставку в январе 1916 года и заменён Б. В. Штюрмером. Новый кабинет министров был встречен общественностью ещё более враждебно, чем кабинет Горемыкина.

Сомнения, страхи и пророчества катастрофы, которыми члены правительства и думской оппозиции встретили известие о принятии Государем верховного главнокомандования, оказались несостоятельными. Наоборот, именно после того, как Николай II встал во главе армии, ход войны принял для России положительный оборот.

Великий князь Кирилл Владимирович в своих воспоминаниях писал: «Государь возложил на себя обязанности Верховного Главнокомандующего наших армий. Сосредоточение командования в руках одного человека значительно повлияло на наши военные успехи. Прекратилась бесконечная постыдная сдача одной укрепленной позиции за другой. Принятие Государем верховного главнокомандования приветствовалось солдатами — на фронте возродилась надежда»[109].

Первыми шагами Императора Николая II на посту Верховного главнокомандующего была смена руководства Ставки. Великий князь Николай Николаевич был отправлен Наместником на Кавказ. Устранялся весь прежний высший командный состав, менялась структура Ставки. Непопулярный генерал Янушкевич был отправлен в отставку с должности начальника штаба. На его место был назначен генерал М. В. Алексеев, бывший до этого командующим войсками Северо-Западного фронта.

Произошли изменения и в управлении фронтами. Широкая площадь Северо-Западного фронта заставила разделить его на два самостоятельных фронта: Северный, которым командовал генерал Н. В. Рузский, а затем генерал А. Н. Куропаткин, и Западный, которым командовал генерал А. Е. Эверт.

Ставкой Императора Николая II стал город Могилев, так как прежняя Ставка в Барановичах оказалась под угрозой занятия противником. С переездом Ставки в Могилёв город был превращён в укреплённый лагерь. Императорскую Ставку обороняли отдельный авиационный отряд, отдельная артиллерийская батарея, батарея воздушной артиллерийской обороны и другие конные и пешие отдельные воинские подразделения.

Великий князь Андрей Владимирович, чьи воспоминания мы уже приводили, писал: «Как неузнаваем штаб теперь. Прежде была нервность, известный страх. Теперь все успокоились. И ежели была бы паника, то Государь одним свои присутствием вносит такое спокойствие, столько уверенности, что паники быть уже не может. Он со всеми говорит, всех обласкает; для каждого у него есть доброе слово. Подбодрились все и уверовали в конечный успех больше прежнего»[110].

Новый начальник штаба генерал Алексеев также писал о благотворном влиянии Императора: «С Государем спокойнее. Его Величество даёт указания, столь соответствующие боевым стратегическим задачам, что разрабатываешь эти директивы с полным убеждением в их целесообразности. Он прекрасно знает фронт и обладает редкой памятью. С ним мы спелись. А когда уезжает Царь, не с кем и посоветоваться»[111].

Генерал барон П. Н. Врангель оставил такие воспоминания о своих встречах с царём: «Мне много раз доводилось близко видеть Государя и говорить с ним. На всех видевших его вблизи Государь производил впечатление чрезвычайной простоты и неизменного доброжелательства. Это впечатление явилось следствием отличительных черт характера Государя — прекрасного воспитания и чрезвычайного умения владеть собой. Ум Государя был быстрый, Он схватывал мысль собеседника с полуслова, а память его была совершенно исключительная. Он не только отлично запоминал события, но и карту; как-то, говоря о Карпатских боях, где я участвовал со своим полком, Государь вспомнил совершенно точно, в каких пунктах находилась моя дивизия в тот или иной день. При этом бои эти происходили за месяца полтора до разговора моего с Государем, и участок, занятый дивизией на общем фронте армии, имел совершенно второстепенное значение»[112].

Первыми шагами Николая II стали решительные меры по восстановлению упавшей до критической черты дисциплины в русской армии.

5-го сентября 1915 года генерал Алексеев довёл до сведения всех командующих фронтами: «Государь Император повелел мне сообщить вам, что до Его Величества доходят многочисленные жалобы от разных слоёв населения театра войны на чинимые войсками и особенно отдельными воинскими чинами обиды и угнетения населению: не редки грабежи, особенно часты поджоги, совершенно не вызванные требованием военной обстановки. Его Величество повелевает не останавливаться ни перед какими мерами для водворения строгой дисциплины в войсках и перед суровыми наказаниями в отношении отлучившихся от своих частей чинов и в отношении грабителей, мародёров и поджигателей»[113].

Не менее решительно Николай II приказал прекратить ложные сведения о потерях и успехах противника, чем грешили донесения многих генералов, опасавшихся «строгого» великого князя Николая Николаевича. От имени Императора генерал Алексеев разослал всем командующим следующую телеграмму: «Государь Император повелел поставить в известность всех начальников, что Он желает в их донесениях читать только истинную правду без умолчания о неудачах, потерях в людях и материальной части, без преувеличения некоторых фактов особенно относительно силы неприятеля»[114].

Одновременно с этим Николай II проявил упорство и настойчивость в организации усилий по улучшению снабжения армии оружием и боеприпасами, а также уделял большое внимание перевооружению русской армии.

Большое значение приобрели посещения Николаем II воинских частей на передовой.

М. Лемке писал: «Всем нравятся здесь частые поездки Царя к войскам; Николай Николаевич ездил только в штабы фронтов, а войска почти не видел»[115].

Генерал А. И. Спиридович вспоминал: «29 января Государь прибыл на Северный фронт. […] Утром в тот день императорский поезд остановился на ст. Вышки в 28 верстах от крепости Двинск. На платформе встретил почетный караул от Кабардинского Его Величества полка. […] Поехали к войскам. Ясное, морозное утро. Государь тихо объезжал войска, отдельно говорил с частями, благодарил солдат и офицеров. Затем обратился с общей ко всем речью. — «Я счастлив, что мог прибыть сюда и увидеть хотя бы представителей вашей доблестной, пятой армии…» Звонко звучали слова Государя. — «Горжусь, что нахожусь во главе одной из наших армий, которую составляете вы, молодцы…» Речь Государя была особенно задушевна. Не менее задушевное неслось и «Ура» в ответ Государю. А когда оно стихло, подавшийся вперед на стременах генерал, Гурко, в лихо заломленной папахе, как-то особенно вдохновенно отчетливо произнес:

— Во свидетельство нашей готовности отдать все силы за Царя и Родину и во славу Государя Императора Самодержца Православной Руси наше русское громовое «Ура»!

И из тысячи уст вырвалось действительно громовое «Ура!».

Этот смотр в 15 верстах от неприятеля, охраняемый целой эскадрой аэропланов, произвел тогда особенное впечатление. Это посещение фронта имело самое благотворное влияние. Почти целый месяц после него военная цензура фронта устанавливала ряд восторженных писем солдат на родину о приезде Государя, о его беседе, о том, какой Он. Письма отражали тот высокий моральный подъем, который принес приезд Государя. Только после революции некоторые генералы как-то странно забыли о благотворном влиянии, которое оказывали на войска те смотры Государя»[116].

Чёткое и конкретное руководство войсками со стороны Николая II, его решительные указания привели к слаженной деятельности Ставки и сыграли важнейшую роль в успешном окончании Вильно-Молодеченской операции. Оценивая роль Императора в командовании войсками на примере успешной Вильно-Молодеченской операции, генерал Спиридович писал: «Военный историк расскажет когда-нибудь беспристрастно, как многое в этой операции, казавшееся почти невозможным, выполнялось блестяще только благодаря магическим словам: «По повелению Государя Императора», «Государь Император указал», «Государь Император приказал», что то и дело значились тогда в телеграммах генерала Алексеева разным начальникам, Беспристрастный военный историк должен будет указать на то, сколь большую роль играл в успехе той операции лично Государь Император, помогая генералу Алексееву своим спокойствием, а когда нужно было, твёрдым и властным словом. Ещё недавно столь растерянный (в роли Главкома С.-Западным фронтом), генерал Алексеев как бы переродился, нашёл себя, овладел умом и талантом. Таково было влияние на него спокойного и вдумчивого Государя. Генерал Алексеев, знавший, какую роль сыграл в те дни Император Николай II, просил Его Величество возложить на себя за Вильно-Молодеченскую операцию орден Св. Георгия 4-й степени. Государь горячо поблагодарил Алексеева, но отказал ему в просьбе. Это мало кто знает, но это исторический факт»[117].

Виленское сражение завершило кампанию 1915 года. Истощённые противники перешли к окопной войне. Несмотря на нанесённый сокрушительный удар, германскому командованию не удалось вывести Россию из войны. Завязнув в русских просторах и бездорожье, немцы истощили свои силы и остановились. То же самое произошло и на Юго-Западном фронте, где в результате успешных действий генерала Ельши-на под Клевнью и генерала Деникина под Чарторыйском противник был разбит и отброшен на всех направлениях. Гигантский фронт застыл на всем протяжении.

В начале 1916 года русские войска достигли крупных успехов на Кавказском фронте. В январе-феврале 1916 года русская армия штурмом овладела турецкой крепостью Эрзерум. Потери турок составили: 60 000 убитыми и ранеными, 13 000 пленными, 9 знамён, 323 орудия, большие склады оружия и боеприпасов, артиллерийские парки[118].

Взятие Эрзерума настолько деморализовало турецкую армию, что больше никаких крупных наступлений против русских она предпринять не смогла. Русские, тем временем, овладели городами Трапезундом и Эринджаном.

К моменту начала весенне-летней кампании 1916 года русская военная промышленность совершила большой скачок. Черчилль так оценивал этот скачок: «Мало эпизодов Великой войны более поразительных, нежели воскрешение, перевооружение и возобновленное гигантское усилие России в 1916 году. К лету 1916 года Россия, которая 18 месяцев перед тем была почти безоружной, которая в течении 1915 года пережила непрерывный ряд страшных поражений, действительно сумела, собственными усилиями и путем использования средств союзников, выставить в поле — организовать, вооружить, снабдить — 60 армейских корпусов, вместо 35, с которыми она начала войну»[119].

Действительно, рост военного вооружения России был ошеломляющим: было построено 37 новых заводов, производство винтовок возросло в 3 раза, орудий в 8 раз, количество боеприпасов в 5 раз. Численность армии была увеличена на 1,4 млн человек[120]. Особенно много внимания уделялось ликвидации «снарядного голода». При Главном артиллерийском управлении была создана специально организация уполномоченного ГАУ генерал-майора С. Н. Банькова. На заводах этой организации началось массовое производство гранат и запальных снарядов. В 1916 году частные и казенные заводы России изготовили 30 974 678 снарядов (для сравнения в 1915 году эта цифра составляла 9 567 888 снарядов). Кроме снарядов, на заводах было налажено изготовление бомб и мин. В 1915–1917 годах было изготовлено 7 953 078 бомб и 1 568 489 мин[121]. Правительство широко поддерживало инициативы промышленников по выпуску снарядов. Заказы поддерживались, выдавались щедрые авансы. Если промышленник заявлял, что выполнение заказа требует нового оборудования, он получал аванс в размере 2/3 заказа, а за выполнение заказа при старом оборудовании брал 30 %. Такие крупные заводы, как Путиловский, Балтийский и другие, получали авансы без всяких условий и гарантий. Прибыли военных промышленников были очень большими. Так, например, прибыль «Треугольника» составляла в 1914 году 13,3 %, а в 1916 году 29,7 %. Производились заказы вооружения и за границей[122].

В 1915–1916 годах фирме «Векерс» русским правительством было заказано 2 млн снарядов, канадскому обществу вагонных и линейных заводов в Монреале — 3 млн снарядов. К 1 января 1916 года в русской армии было 5300 автомобилей разного назначения, 1700 мотоциклов, 8800 самокатов, 900 прожекторных станций. Плохо дело обстояло с касками, потребность в них была удовлетворена на 10–15 %[123].

Сложности были с транспортом. В результате летней кампании большие территории с железными дорогами оказались в руках противника. Численность же наших войск постоянно возрастала, достигнув к концу 1916 года 7 млн человек. Из-за острой нехватки железных дорог войска приходилось перебрасывать пешим путем. Железные дороги испытывали крайнюю перегруженность, что привело к сильному расстройству железнодорожного транспорта. В связи с этим русское правительство приступило к строительству новых железнодорожных путей. Всего за 1916 год было построено железнодорожных путей 2252, и 608 находилось в строительстве.

В марте 1916 года русские предприняли наступление в районе озера Нарочь. Наступлению предшествовала довольно сильная артподготовка. Главный удар, осуществленный на Западном фронте 2-й армией генерала от инфантерии А. Ф. Рагоза, потерпел неудачу: ценой больших потерь русским удалось продвинуться вглубь неприятельской территории всего на несколько километров.

Между тем, группа генерала П. С. Балуева достигла больших успехов. Части 5-го корпуса выбили немцев из занимаемых позиций, захватили 1300 пленных, значительное количество пулеметов, минометов и другого военного имущества. Таким образом, первая линия обороны немцев была взята. 7-я и 10-я пехотные дивизии принялись за штурм второй линии, но, не имея резервов, которые отстали и не успели своевременно подойти, чтобы поддержать наступление, 5-й корпус был вынужден остановиться. Немцы предприняли отчаянные попытки выбить русских из занимаемых позиций, но все их атаки были отбиты. В это время испортились погодные условия, началась оттепель, дороги стали непроходимыми. Из-за наступивших плохих погодных условий генерал Балуев прекратил наступление.

Группа генерала Л. О. Сирелиуса, выполняя поставленную ей задачу удерживать противника, активного участия в боевых действиях не принимала, мощным артиллерийским огнём создавая у немцев иллюзию скорого наступления.

17-го марта боевые действия под Нарочью закончились. Директивой Верховного Главнокомандующего были даны следующие указания: «Начатая атака неприятельских позиций в районе 1-й и 2-й армий до настоящего времени не привела к решительным результатам, между тем, наступившая теплая погода и обильные осадки, выпавшие за последние дни, сильно заболотили значительную часть района расположения войск и до крайности затруднили дальнейшее развитие операции в общем объеме.

Во исполнение повеления Государя Императора приказываю: 1-й и 2-й армиям прекратить наступление, прочно утвердиться в занимаемом положении, сохранять видимую готовность к продолжению боя, держать противника под угрозой атаки»[124].

В ходе операции русские войска захватили 1200 пленных солдат и офицеров противника, полтора десятка пулеметов, несколько сот винтовок, несколько тысяч винтовочных патронов. Кроме того, у врага было отбито 10 кв. км территории. Потери русских войск составили 78 445 человек убитыми и ранеными. Немецкие потери около 40 000 человек.

Несмотря на то, что наступление под Нарочью не принесло крупного успеха, сам факт его проведения русской армией, которую после поражений 1915 года считали уничтоженной, стал для противника неприятным сюрпризом.

1-го апреля 1916 года в Могилёве под председательством императора Николая II состоялось военное совещание, утвердившее план нового крупного наступления русской армии. Во время обсуждения этого плана генерал Алексеев изложил свое виденье предстоящей операции. Начальник штаба полагал, что главный удар должны будут нанести войска Северного и Западного фронтов, а войска Юго-Западного в наступлении участвовать не должны. В ответ командующие Северного и Западного фронтов высказали сомнение в успехе наступления своих войск. Командующий войсками Юго-Западного фронта генерал А. А. Брусилов, напротив, заявил, что его фронт наступать может, и настаивал, чтобы именно его войскам дали возможность осуществить главный удар.

Император Николай II утвердил как общий план Алексеева, так и частный план Брусилова, соединив их в едином стратегическом замысле по разгрому противника. Результатом совещания была царская директива, доведенная до командования Алексеевым: «Государь Император, утвердив 11-го апреля журнал совещания, состоявшегося 1 апреля подлинным председательством Его Величества, повелел: 1) Общая цель предстоящих действий наших армий — переход в наступление и атака германо-австрийских войск. 2) Главный удар будут наносить армии Западного фронта. Армии Северного и Юго-Западного оказывают содействие, нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью»[125].

Мнение Императора Николая II как Верховного Главнокомандующего было решающим. Генерал Н. И. Иванов, категорически не согласный с планом Брусилова, пошёл к Царю с просьбой отменить план наступления. Деникин вспоминал: «Генерал Иванов после окончания совета пошёл к Государю и со слезами на глазах умолял его не допустить Брусилова, так как войска переутомлены и все кончится катастрофой. Царь отказался менять планы».

Подготовка к предстоящей операции была проведена русским командованием с особой тщательностью и в строжайшей тайне. Готовя прорыв фронта противника, генерал Брусилов требовал массового привлечения авиации. Русские лётчики сумели сфотографировать все вражеские позиции, что позволило затем артиллерии в течение нескольких часов подавить огневые точки австрийцев и немцев. Широко готовилось и применение бомбардировочной авиации. Бомбардировщики «Илья Муромец» объединялись в специальные звенья из 2–4 машин для поражения особо важных целей и шли в полет только в сопровождении истребителей. Истребители были теперь снабжены встроенным бортовым оружием[126].

В тылу Брусилов проводил тренировки по взятию вражеских окопов. Он понял всю несуразность лобовых неподготовленных атак, стоивших русским войскам большой крови.

На рассвете 22-го мая 1916 года мощная канонада возвестила о начале русского наступления на Юго-Западном фронте, вошедшего в историю как «Брусиловский прорыв». Вслед за блестящей артподготовкой, первыми в прорыв пошли армии генералов Лечицкого и Сахарова, 23 мая их поддержала армия Каледина. Начавшееся наступление было полной неожиданностью для противника.

Оборона противника была мощной: он трудился над ней в течение 9 месяцев. Она состояла из двух-трех позиций, удалённых одна от другой на 3–5 км. Позиции были сильно укреплены колючей проволокой, бетонированными бойницами, стальными щитами. Все окопы были обильно снабжены пулеметами, траншейными пушками, бомбометами, минометами и ручными бомбами.

На ковельском и владимир-волынском направлениях противник потерпел сокрушительное поражение и отступал по всему фронту. Вражеская оборона была прорвана и на луцком направлении. 25 мая части генерала Деникина ворвались в Луцк. Противник потерял 82 000 человек убитыми, 45 000 пленными, 66 орудий, 71 миномет, 150 пулеметов. Наши потери составили около 34 000 человек убитыми и ранеными[127].

Австро-венгерские армии эрцгерцога Карла и генерала Пфланцера были полностью уничтожены. Русские овладели Буковиной, частью Южной Галиции, достигли горных хребтов Карпат. Это был ошеломляющий успех. К 1 июня по всему фронту шли упорные бои. На помощь австрийцам поспешили немцы, но и они не смогли остановить русского наступления.

4-го июля русские войска форсировали Прут, а 5-го вышли к Черновицам. «Это был один из самых наисильнейших кризисов на Восточном фронте», — признавал впоследствии немецкий генерал Людендорф. Гинденбург и Конрад срочно направили немецкого генерала Линзенгена на помощь австрийцам. Он должен был нанести контрудар во фланг Юго-Западного фронта совместно с австрийским эрцгерцогом Карлом. Однако, несмотря на бешеную контратаку, противник был отброшен и разбит.

Ошеломляющий успех наступления был неожиданностью и для самого Брусилова, и у него не было достаточно сил, чтобы его развить. К тому же, в ходе наступления в очередной раз проявилась главная отрицательная черта генерала Брусилова — чрезмерное честолюбие и неразборчивость в средствах. Отталкивающим свойством Брусилова было также его равнодушное отношение к чужим жизням, готовность жертвовать ими во имя собственных интересов.

Не имея достаточных резервов, увлекшись успехом, Брусилов поставил своей задачей непременное взятие Ковеля. Между тем противник разгадал его стратегический замысел и перебросил туда большое количество войск. Три русские армии безуспешно штурмовали Ковель, неся большие потери.

Попытки овладеть Ковелем продолжались Брусиловым до ноября месяца, но ничего, кроме еще больших потерь, они не принесли. Ставка указывала Брусилову на необходимость смены направления удара с Ковельского в Лесистые Карпаты, но Брусилов, «не считаясь ни с потерями, ни со складывающейся обстановкой, всякий раз принимал решение наступать на Ковель»[128].

Наконец, Николай II лично вмешался ход битвы и приказал прекратить ненужное кровопролитие.

Николай II писал об этом Императрице в письме от 21 сентября 1916 года: «Я велел Алексееву приказать Брусилову остановить наши безнадежные атаки, чтоб потом снять гвардию и часть других войск с передовых позиций, дать им время отдохнуть и получить пополнения. Нам надо наступать около Галича и южнее у Дорна Ватры, чтоб помочь румынам и перейти Карпаты до начала зимы»[129].

27-го сентября Ставка приказала прекратить наступление, которое стало самым крупным наступлением Первой мировой войны. Тактические результаты его были огромны: противник потерял свыше 1,5 млн человек убитыми и раненными, 272 000 пленными, 312 артиллерийских орудий, 1795 пулеметов, 448 минометов, от противника была очищена территория в 2000 кв. км[130]. Таких результатов не достигала ни одна наступательная операция союзников за весь ход войны.

Несмотря на большие потери, русская армия продемонстрировала не только свою способность к наступлению, но и мощь русской военной промышленности. «Снарядный голод» был преодолен, артиллерийская подготовка была на высоком уровне.

Неудачи 1916 года тяжело сказывались на экономике Германии и Австро-Венгрии. В Германии неуклонно снижалось производство вооружения, армия была истощена. Население, в силу больших неурожаев, голодало. Моральный дух в войсках неуклонно снижался. Германская армия, германский народ ценой невероятного перенапряжения сил на фронте и в тылу продолжали упорно сражаться и повышать производительность труда, но это стоило им тысячей жизней от ран и истощения. Сам кайзер постоянно работал, руководя огромными фронтами. Перспектива была мрачной: кроме несломленных врагов, наращивавших с каждым днем свой потенциал, на горизонте маячила тень вступления в войну США, с их огромным потенциалом.

Германское военное руководство понимало, что во избежание катастрофы необходима передышка или выход одного из противников из войны. Подходящий момент для этого, по их мнению, наступил после разгрома германскими войсками Румынии и смерти австрийского императора Франца-Иосифа в ноябре 1916 года. Вступивший на престол Австро-Венгрии новый император Карл I начал искать пути мирного выхода из европейской бойни. Такие же поиски активизировала и Германия. Наиболее подходящей стороной для таких переговоров немцы считали Россию. Не только потому, что это был наиболее сильный противник, обладавший неисчислимыми человеческими ресурсами, но и потому, что Россия сама находилась в тяжелом положении и в ней с каждым днем увеличивалась опасность социального взрыва. Летом 1916 года немцы через датского государственного советника Андерсена обратились к русскому царю с предложением о мире. Это была уже не первая их попытка договориться с Россией. Германия предлагала России выйти из войны и даже объединится с нею в борьбе против бывших союзников. При этом, правда, германские предложения носили высокомерный и унизительный для России характер. Ей предлагали отказаться от большей части Польши и Прибалтийских провинций.

Император Николай II отверг все эти предложения, заявив, что предметом обсуждения может быть только общий мир[131]. Уже намного позже фон Людендорф, оправдывая позорную политику Германии в оказании помощи русским революционерам, в разговоре с князем Жеваховым говорил: «Германия желала мира, только мира, того мира, который Россия не хотела давать, считая себя связанной обязательствами с союзниками… А этот мир был нужен нам до зарезу… Германия была на грани катастрофы и не могла продолжать войну. Мы три раза обращались к вашему Царю с мирными предложениями, мы соглашались на самые тяжелые условия, ибо осознавали, что речь уже шла не о выгодах или победах, а о жизни и смерти германской нации, но ваш Царь и слышать не хотел о мире… Тогда мы очутились в положении, когда нельзя было ни рассуждать, ни разбираться в средствах»[132].

Однако эти заявления не выдерживают никакой критики. Во-первых, ни о каких «тяжелых условиях» в немецких предложениях речи не шло. Надо хорошо знать характер Вильгельма II, его гордыню и ненасытную алчность германской буржуазии, чтобы поверить в то, что они были готовы отказаться от богатой добычи, для обладания которой было затрачено столько усилий и принесено столько жертв. Действительно, прижатая к стене Германия предлагала России в обмен на заключение с ней сепаратного мира и объединения против Антанты обладание Константинополем и проливами. Но к тому времени это обладание было уже гарантировано России союзниками, и менять союзнические гарантии, подтвержденные обязательствами и договорами, на расплывчатые германские обещания не имело никакого смысла. Во-вторых, Германия никогда «не разбиралась в средствах». Ее предложения России могли быть, и, кстати, скорее всего были, хорошо спланированной провокацией, призванной расколоть Антанту и вывести из участия одного из главных противников.

Таким образом, сепаратный мир с Германией, за который так ратовали некоторые российские круги и отказ от которого до сих пор ставят в вину Николаю II, ничего не давал России, кроме позора и лишений. Все принесенные жертвы оказались бы напрасными, а вся пропагандистская антигерманская риторика военных лет скомпрометированной. Подобный поворот мог бы вызвать такие потрясения, что в России могла бы вспыхнуть настоящая революция и гражданская война, и виновником этих бедствий был бы император. Поэтому утверждения, что сепаратный мир мог бы спасти Россию от революции, также является весьма сомнительными. Не говоря уже о том, что всякое двурушничество было противно натуре Николая II.

В декабре 1916 года немцы вновь через шведского посла предложили России мир. В ответ на это министр иностранных дел России Н. Н. Покровский, выступая в Государственной Думе, сделал от имени Императора и правительства следующее заявление: «Слова о мире, раздавшиеся из того лагеря, на котором лежит вся тяжесть ответственности за зажженный им небывалый в летописях истории мировой пожар, при всей необычности, не были для союзников неожиданными. Ныне, изверившись пробить брешь в нашем союзе, Германия выступает с официальным предложением мира… Все уже принесенные неисчислимые жертвы были бы уничтожены преждевременным заключением мира с врагом, силы которого подорваны, но не обезврежены, и который ищет передышки под обманным лозунгом прочного мира. Русское правительство с негодованием отвергает мысль о самой возможности ныне прервать борьбу и тем дать Германии возможность воспользоваться последним случаем подчинить Европу своей гегемонии. Все мы одинаково проникнуты жизненною для нас необходимостью довести войну до победного конца. Ине дадим остановить нас на этом пути никаким уловкам наших врагов»[133].

Проделанная за 1916 год работа по возрождению русской армии поражает своей грандиозностью. Положение армии и состояние оборонной промышленности к 1917 году несравненно улучшилось.

Став волею судьбы союзниками России в противостоянии германской гегемойии, правящие круги Франции и Англии рассматривали Россию не как равноправного союзника, но как средство, с помощью которого они собирались сокрушить могучего противника и перекроить мир в свою пользу. Любые трудности и неудачи России рассматривались западными демократиями лишь с точки зрения своих эгоистических интересов и как лишний повод для умаления ее значения и как средство ее ослабления. С самого начала войны правительственные круги союзных держав воспринимали Россию как «паровой каток», который задавит Германию. При этом союзники не собирались считаться с русскими потерями.

«По культурному развитию, — писал посол Франции Морис Палеолог, — французы и русские стоят не на одном уровне. Россия — одна из самых отсталых стран на свете. Сравните с этой невежественной бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные; это сливки человечества… С этой точки зрения наши потери будут чувствительнее русских потерь»[149].

Это пренебрежительное отношение к русскому человеку распространялось на Западе и на всю Россию в целом. Там её воспринимали в основном как огромный источник людских и сырьевых ресурсов.

До конца 1915 года союзники имели большое влияние на русское верховное командование. По просьбе Франции главнокомандующий великий князь Николай Николаевич дважды менял направление главного удара с австрийского на германский фронт, что значительно облегчало положение французов, но лишало Россию возможности завершить разгром Австро-Венгрии и выйти на Балканы.

Свое влияние на русское командование союзники оказывали через своих военных представителей при русской Ставке, а политическое давление осуществлялось через посольства в Петрограде.

Отстранение великого князя от верховного командования, отставка министра иностранных дел С. Д. Сазонова, назначение главой правительства Б. В. Штюрмера — всё это вызвало крайнее беспокойство на Западе. Насколько западные союзники, прежде всего англичане, ценили Сазонова, видно из письма английского посла сэра Джорджа Бьюкенена. Это письмо Бьюкенен написал Николаю II ещё накануне отставки министра иностранных дел. Сам факт такого письма являлся вмешательством во внутренние дела России и посягательством на самодержавные права русского Императора. Такое письмо грозило самыми серьёзными осложнениями русско-английских отношений. Тем не менее, невзирая на это, Бьюкенен решился на такой грубый шаг. Вот текст письма английского посла Императору Николаю II: «Английское посольство, Петроград, июль 6/191916. Секретно. Ваше Величество всегда мне разрешали говорить откровенно обо всех делах, которые могут, в прямом смысле или косвенном, влиять на успешный конечный исход в этой войне и на заключение мира, который будет гарантией от ее возобновления в последующие годы. Вот я и осмеливаюсь почтительно это сделать. Я действую полностью по своей личной инициативе и со всей личной ответственностью, и я должен просить прощения у Вашего Величества за этот шаг, который, я знаю, не соответствует дипломатическому этикету. Упорные, настойчивые слухи, доходящие до меня, свидетельствуют о намерении Вашего Величества освободить от своих обязанностей министра иностранных дел господина Сазонова. Так как я не осмеливаюсь просить аудиенции, я решаюсь обратиться к Вашему Величеству с личной просьбой и прошу взвесить те важные последствия ухода господина Сазонова, которые могут повлиять на такой важный вопрос, как продвижение к победе в войне. С господином Сазоновым мы работали вместе в течение шести лет в тесном контакте, и я всегда рассчитывал на его поддержку превратить военный союз между нашими странами в этой войне в постоянный. Я не могу скрыть от Вашего Величества те чувства, которые я ощутил при известии об его отставке. Я, конечно, могу вполне ошибаться, и может быть господин Сазонов, которого я давно не видел, собирается уйти в отставку из-за своего здоровья. Тогда я буду весьма сожалеть об этом. Я еще раз прошу Ваше Величество извинить меня за это личное послание. Бьюкенен»[150].

В поддержку Сазонова активно выступал и посол Франции Морис Палеолог. Такая горячая забота о министре Сазонове со стороны западных союзников ещё больше насторожила Царя. Встав во главе армии, он предпринял ряд шагов, ограничивший вмешательство союзного командования в жизнь русской Ставки. Вместо военных представителей союзников, которые присутствовали при Ставке Николая Николаевича, царь согласился, чтобы союзные командования имели при его Ставке свои военные миссии. Адмирал Бубнов писал: «После того как Государь Император принял от великого князя Николая Николаевича верховное командование, бывшие при великом князе единоличные представители английских и французских вооруженных сил преобразованы в военные миссии, в составе нескольких чинов»[151].

Сразу же выяснилось, что миссии эти впредь будут играть чисто декоративную функцию. Их представителей перестали допускать к стратегическому планированию операций и делиться с ними военными секретами. Кроме того, царь пресёк любые попытки представителей западных миссий влиять на русское верховное командование.

6 января 1916 года французский посол в Петрограде М. Палеолог с тревогой пишет министру иностранных дел А. Бриану о деятельности главы французской военной миссии генерала маркиза де Ла Гиша: «Мне кажется, что Глава нашей военной миссии не может исполнять свои прямые обязанности. Фактически его деятельность сводится к почётной миссии при Императоре»[152].

В письме от 11 января 1916 года уже Ла Гиш спешит сообщить Палеологу из русской Ставки: «Господин Посол! Мне нет необходимости рассказывать Вам о той нервозной обстановке, в которой мы здесь живём. […] Мы не можем ни на что реагировать, так как у нас до сих пор не было ни одного контакта с Генеральным Штабом»[153].

Генерал А. И. Спиридович свидетельствовал: «В Ставке на Государя очень давили представители иностранных держав. Давили, старались влиять, но и только. Никто так твердо и самостоятельно не вел русскую национальную линию с иностранцами, как Император Николай Второй. Слабость в этом отношении Сазонова, его угодничество перед союзниками были одной из причин его увольнения. Этой излишней угодливостью страдала Ставка Вел. Кн. Николая Николаевича»[154].

Николай II чётко и недвусмысленно дал понять, что Россия будет проводить независимую от западных союзников политику и что эта политика будет направлена прежде всего на удовлетворение исторических интересов России, которая несла самые тяжёлые потери в Мировой войне. Хотя, конечно, речи не шло об игнорировании интересов союзников, от которых Россия, в силу ряда причин, испытывала определённую экономическую зависимость. Кроме того, император Николай II считал для России жизненно необходимым выиграть войну, а участие в этой войне Англии и Франции значительно приближало эту победу.

В середине 1916 года, после победоносного «Брусиловского прорыва», союзникам стало ясно, что русская армия не только не погибла, но, наоборот, стала более сильной. Также им стало ясно, что русская промышленность самостоятельно справляется и со «снарядным голодом», и с производством вооружений.

Между тем, решающие победы на Восточном фронте были для правящих кругов Франции и Англии нежелательны. В книге французского исследователя Сержа Ютена рассказывается о секретной встрече союзников в 1915 году, на которую «Россия не была приглашена. Там обсуждалось будущее, связанное с концом войны, победой Франции и переустройством мира: были подняты вопросы об Эльзасе и Лотарингии, Истрии, Триесте, Восточной Адриатике, Шлезвиг-Гольштейне, Польше, Армении и колониальных землях Германии. Совершенно ясно, что никакой роли в переустройстве мира союзники при этом России не предназначали»[155].

Любопытно, что сам Ютен, масон и специалист по оккультным орденам, занимался исследованием участия тайных обществ в политических событиях, в том числе и XX века. Тем ценнее его мнение о том, что тайные общества, которые он называет общим словом «иллюминаты», приняли активное участие в гибели царской России.

Ослабевшая, но сопротивляющаяся Россия была более выгодна союзникам, чем Россия сильная и сокрушающая. Только этим можно объяснить то обстоятельство, что западные промышленники постоянно срывали русские военные заказы. Так, в конце 1915 года русское военное ведомство решило построить пять автомобильных заводов с программой в 7,5 тысяч машин в год. Но все эти заводы не были пущены в ход и даже не были достроены, так как предназначенное для них иностранное оборудование не было прислано союзниками[156].

Генерал-майор М. А. Свечин писал: «На нашу просьбу к французам о заказе снарядов со своих заводов — мы получили отказ. У них не оказалось той жертвенности, которую проявили мы в начале войны не готовыми наступать для помощи союзнику. Лишь в 1916 году французское правительство дало нам разрешение покупать небольшой процент продукции завода в Крезо. Дирекция завода не постеснялась брать с нас непомерно высокие цены»[157].

Но главную роль в срыве русских военных заказов играли некоторые финансовые и промышленные круги США. Весной 1915 года, когда стало ясно, что война будет долгой и затяжной, во всех европейских армиях, кроме германской, разразился «снарядный голод». Англичане и французы стали закупать снаряды в Америке. Чтобы закупать это оружие, им требовались кредиты. Один из ведущих американских финансистов и старый ненавистник России Яков Шифф согласился предоставить эти кредиты, только взяв с правительств Англии и Франции письменное заверение в том, что ни одна копейка с этих кредитов не попадёт к русским. Такую же политику вёл в Федеральной резервной системе США другой финансист Пол Варбург.

Осенью 1914 года русское правительство обратилось за военными кредитами к банкирскому дому Морганов. Банк Моргана обещал, что употребит все усилия для расширения русского кредита в Америке. В январе 1915 года русский посол в Вашингтоне Б. А. Бахметьев с удовлетворением доносил в министерство иностранных дел, что Д. Морган согласен произвести учет русских векселей на сумму 25 миллионов долларов в счет оплаты за вывозимые из США товары. Вскоре, однако, выяснилось, что Морган потребовал присылки партии золота. Правительство России, в лице министра финансов П. Л. Барка, признало такую сделку «мерой нецелесообразной»[158].

В результате долгих переговоров Барку удалось достичь соглашения с британцами о кредитах. Но англичане выдвинули неприемлемые для России условия, вслед за Морганом потребовав доставки золота. Вот, что докладывал об этом императору Николаю II глава правительства Б. В. Штюрмер 30 июня/13 июля 1916 года: «В соединённом заседании Совета Министров и Комитета финансов, 27 июня 1916 года, министр финансов сообщил о результатах своих переговоров с великобританским и французским правительствами относительно заключения нового финансового договора. По удостоверению тайного советника Барка, достижение соответствующего соглашения с Францией не представило никаких затруднений, и со стороны французского правительства не встретилось возражений против продления договора.

С несравненно большими трудностями пришлось встретиться при переговорах с великобританским правительством. Так, прежде всего, это последнее решительно отказалось связать себя соглашением на сколько-нибудь продолжительный период времени и лишь путём упорных настояний удалось первоначально намеченный английским финансовым ведомством срок договора с 1 января 1917 года отдалить до 1-го апреля наступающего года и таким образом достигнуть финансового соглашения на полугодовалый срок. В течение этих шести месяцев великобританское правительство обязуется отпускать нам по 25 млн фунтов стерлингов ежемесячно, всего, следовательно, 150 млн фунтов, предоставляя некоторые существенные для нас, по сравнению с условиями предшествующего договора, преимущества и, между прочим, передаёт нам известное количество тяжёлой артиллерии с материальной частью.

Наряду с этим, однако, английское правительство настоятельно требует отпуска нами, хотя и на ссудных основаниях, золота в размере 40 млн фунтов стерлингов. Это условие министров финансов склонен считать чрезмерно для нас отягчительным и угрожающим устойчивости нашего денежного обращения. […] Поэтому тайный советник Барк выразил согласие на отпуск всего лишь 20 млн фунтов, притом при наступлении безусловной в них для английского казначейства потребности»[159].

Запомним дату 1-го апреля, до которой англичанами был продлён финансовый договор с Россией. Мы ещё вернемся к ней. Здесь же отметим, что тогдашний английский министр финансов Ллойд-Джордж хотел обеспечить кредит русским золотом, которое требовалось доставить в Англию. Таким образом, Россия должна была покупать вооружение за своё собственное золото (по заниженному курсу), а с неё еще собирались снимать проценты! Кстати, подобная ситуация повторится почти один к одному во время Второй мировой войны с американскими поставками по так называемому «ленд-лизу».

Весной 1915 года, то есть накануне германского наступления, русское военное ведомство разместило заказ на 5 млн снарядов в английской компании «Армстронг и Виккерс» и на оборудование для изготовления снарядов. Эти заказы должны были обеспечить русскую армию снарядами в летнюю кампанию 1915 года. Первые снаряды должны были поступить в Россию уже в марте 1915 года, но на самом деле они не поступили в Россию ни весной, ни летом, ни осенью 1915 года! Английское правительство распорядилось отдать эти снаряды английской армии. Небезынтересен тот факт, что один из владельцев фирмы Виккерс был партнером того же Якова Шиффа в никелевых рудниках.

В книге американского исследователя Бруса Брауна говорится: «В своих военных мемуарах бывший английский премьер-министр Ллойд-Джордж приводит отчёт британского офицера, сделанный в 1915году. Этот отчёт говорит, что фирма «Виккерс» не поставила обещанное вооружение русской армии, что и является конкретной причиной гибели 3 миллионов 800 тысяч русских солдат из всего 6 миллионов погибших русских. Оружейная фирма «Виккерс» находилась под руководством Эрнста Касселя, близкого друга Якова Шиффа и близкого друга сэра Базиля Захарова, который видимо за эти заслуги и получил звание сэра в Англии»[160].

Военный министр Великобритании лорд Китченер порекомендовал русским передать заказ другой фирме. Заказ передали, но результат был тот же. В ноябре 1915 года генерал В. А. Сапожников, посланный проверить, что творится с заказом, доложил, что фирма не в состоянии выполнить ничего[161].

По сути, эта история с русским заказом являлась прямой диверсией против боеспособности русской императорской армии.

Оправдывая срывы и опоздания военных поставок, представители союзников ссылались на серьезные недостатки в работе русских портов и железных дорог, а также на несвоевременную оплату поставок. На самом деле англичане пользовались любой объективной задержкой денег для срыва поставок. Так, на заседании правительства выяснялась причина непоставок в Россию металлов из Англии. «Выяснение причин недостатка белого и красного металлов. Доставка из Англии не более 30 % заказанных металлов. Причина — недоставление золотой валюты. Вопрос генералу Фролову, присутствовавшему на соединенном заседании Комитета финансов и Совета Министров, на котором выяснилось о направлении в Англию 400 млн фунтов стерлингов, сообщил ли он своему представителю в Лондоне генералу Гермониусу о том, что таким образом замедление доставки заказа устранено»[162]?

Генерал Фролов подтвердил, что сообщение об оплате было отправлено председателю русского правительственного комитета в Лондоне генерал-лейтенанту Э. К. Гермониусу заблаговременно.

Другим оправданием союзников срыва поставок была низкая пропускная способность русских железных дорог и несоответствие оборудования морских портов требованиям военного времени. С циничной откровенностью Ллойд-Джордж писал годы спустя: «Если бы мы отправили в Россию половину тех снарядов, которые затем были попусту затрачены в этих плохо задуманных боях, и 1/5 пушек, выпустивших эти снаряды, то не только удалось бы предотвратить русское поражение, но немцы испытали бы отпор… Вместо этого мы предоставили Россию ее судьбе…»[163].

Не выполняла свои обязательства перед Россией и союзная Франция. Так, Россия разместила во Франции заказ на 50 самолетов. Несмотря на неоднократные настойчивые требования русских военных представителей, они не доставлялись в Россию. В октябре 1916 года военный министр генерал Д. С. Шуваев предписал военному агенту в Париже графу А. А. Игнатьеву экстренно организовать доставку самолетов, поскольку неполучение их до закрытия навигаций, по словам министра, «поставит наши войска в критическое положение»[164].

Французское правительство не нашло парохода для перевозки самолетов. Англичане также отказали в предоставлении транспорта и даже приняли, ввиду опасности со стороны германских субмарин, специальное решение «не выпускать больше судов на Архангельск».

После неудач русской армии летом 1915 года тон западных союзников в отношении России стал вызывающим. В марте 1916 года Морис Палеолог не без злорадства писал: «Если Россия не выдержит роли союзника до конца, она тогда лишит себя возможности участвовать в плодах нашей победы, тогда она разделит судьбу Центральных держав».

Французский посол явно забыл, как в 1914 году он умолял императора Николая II спасти Францию от разгрома и начать Восточно-Прусскую операцию. Не приходило в голову послу и то обстоятельство, что без России Франция вряд ли одолеет Германию.

В самый тяжёлый для России момент, когда русская армия, обливаясь кровью, отступала перед превосходящим неприятелем, французы вели тайные переговоры с польскими сепаратистами о возможном отделении Польши от России.

В том же 1916 году Англия потребовала отдать ей весь русский торговый флот, находящийся в свободных морях, в виде компенсации даже не за поставки, а за прикрытие перевозок британскими крейсерами. Когда Россия отказалась от этого предложения, англичане стали сокращать поставки России.

Во время конференции в Шантильи союзники стали вырабатывать «экономическую программу для России», мало интересуясь, что об этом думает сама Россия. По сути, шли споры о послевоенном разделе русского рынка. Британия, как «главный кредитор», претендовала на львиную долю. Франция навязывала льготные таможенные тарифы для своих товаров.

Но Россию рано списали со счётов. Победоносная весенняя кампания 1916 года: наступление русской армии в Галиции, сокрушительный разгром турок на Кавказе, невиданный скачок русской промышленности стали для Запада неприятным сюрпризом. Русские успехи проходили на фоне неудач союзников: попытка союзного десанта в Дарданеллах захлебнулась в крови, под Верденом и на Сомме шла чудовищная мясорубка с неясным исходом, вступившая в войну на стороне Антанты Италия потерпела поражение от австрийцев, английский экспедиционный корпус был истреблён в Ираке.

На этом фоне в 1915–1916 годах союзникам пришлось пойти навстречу России по очень болезненному для них вопросу: признанию за Россией в послевоенном мире контроля над Черноморскими проливами, вхождения в состав Российской империи Константинополя, части средиземноморского побережья и согласиться с усилением господства России на Святой Земле. Николай II рассматривал эти завоевания как важнейшие для России и как ключ к общей победе.

Уже в Высочайшем манифесте по случаю нападения Турции на Россию 2 ноября 1914 года говорилось: «Вместе со всем Народом Русским Мы непреклонно верим, что нынешнее безрассудное вмешательство Турции в военные действия только ускорит роковой для неё ход событий и откроет для России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Чёрного моря»[165].

4/17 марта 1915 года император Николай II в беседе с французским послом Морисом Палеологом в категоричной форме заявил, что нужно самым радикальным образом решить проблему проливов и Константинополя. «Его Величество, — докладывал Палеолог, — добавил, что город Константинополь и средиземноморская Фракия должны быть включены в Российскую Империю»[166].

В тот же день послам России в Лондоне и Париже была направлена следующая телеграмма министра иностранных дел России Сазонова: «Ход последних событий привел Его Величество Императора Николая II к убеждению, что вопрос о Константинополе и проливах должен быть окончательно разрешен в смысле вековых стремлений России. Всякое его разрешение, которое не включало бы в состав Русской империи города Константинополя, западного берега Босфора, Мраморного моря и Дарданелл, а равно и Южной Фракии по черту Энос — Мидия, было бы неудовлетворительно»[167].

6/18 марта текст этой телеграммы был доведён до сведений министров иностранных дел Франции и Англии послом в Париже А. П. Извольским и послом в Лондоне — А. К. Бенкендорфом[168].

14/27 марта английский посол в Петрограде Джордж Бьюкенен вручил Сазонову меморандум, составленный им на основании инструкций из Лондона. В меморандуме подтверждалось согласие английского правительства на присоединение к России проливов, Константинополя и указанных территорий при условии, что война будет доведена до победного конца и что Великобритания и Франция осуществят свои пожелания за счет Оттоманской империи и «некоторых областей, лежащих вне её»[169].

Весной 1916 года председатель Совета министров Б. В. Штюрмер составил отчёт о своей встрече с императором Николаем II. Штюрмер писал: «Мне казалось возможным ныне же объявить России и Европе о состоявшемся договоре с нашими союзниками, Францией и Англией, об уступке России Константинополя, проливов и береговых полос. Впечатление, которое произведёт в России осуществление исторических заветов, будет огромное. Известие это может быть изложено в виде правительственного сообщения. Его Величество осведомился относительно способов возможного выполнения оглашения уступки нам Константинополя и проливов. Я имел случай обменяться мнением с послами великобританским и французским, которые не встречают к сему препятствий»[170].

Таким образом, вопрос о проливах и Константинополе был решён для России положительно.

Между тем, согласие о передаче России этих территорий далось союзникам очень нелегко. По-существу, речь шла о том, что они добровольно передавали русскому царю контроль над важнейшими геополитическими зонами мирового значения.

К 1917 году Россия намного меньше зависела от западных союзников, чем в 1914 году. Полным ходом шло освоение азиатского рынка, активно развивалась торговля с такими странами, как Япония, Китай, Маньчжурия.

Из Японии в Россию шли поставки металлов, медикаментов, оружия, амуниции, кожевенных изделий. Кожевенная промышленность Японии целиком работала на Россию[171].

Для того чтобы понять все значение военных поставок из Японии, обратимся к секретному докладу великого князя Георгия Михайловича, который тот подготовил императору Николаю II 16 февраля 1916 года после своего возвращения из Японии, куда великий князь ездил по заданию царя. Георгий Михайлович сообщал: «Что нами заказано: 1) заказано 84 миллиона ружейных патронов в период с окт. 1915 по декабрь 1916; 2) ведутся переговоры о заказе 600 000 винтовок; 3) заказано 1200 000 3-х дюймовых шрапнелей; 4) заказано 63 060 пудов бездымного пороха; […] 6) заказано 150 000 винтовок; 7) в последнее время испрашивалась уступка нам пушек японской горной артиллерии в количестве 100–200 орудии с полной амуницией, запасными частями и обеспеченными выстрелами от 1000 до 5000 на орудие, 8) уступка нам винтовок теперь же возможно в большом количестве, обязательно с патронами не менее 700 штук на винтовку»[172].

Резко возрос импорт продуктов питания, сырья для пищевой и военной индустрии из Китая. Так, например, транзитные перевозки мясных продуктов из Китая в Сибирь и центральные районы России в период мировой войны выросли почти в 13 раз. Ввоз монгольского рогатого скота увеличился с 66 тысяч голов в довоенные годы до более чем 175 тысяч в 1916 году, одновременно закупалось не менее 100 тысяч овец. Ввозилось в еще большем, чем прежде, количестве также зерно в Сибирь и на Дальний Восток. В годы войны сильно возрос спрос на соевые бобы и соепродукты (масло, жмыхи) из Маньчжурии[173].

Если в 1913 году доля России в экспорте Японии составляла 1,5 процента, то в 1916 году — 13,4 процента. Для Китая соответственно — 11,1 и 12,8; в товарообороте Ирана она поднялась в 1914–1916 годах с 59,6 до 63,6 %. Заметно увеличился удельный вес России в вывозе из Афганистана, в том числе за счёт товаров индийского производства[174].

Эти меры были направлены на ослабление зависимости России от западных поставок.

Если сравнить поставки из Японии с западными поставками, то мы увидим, насколько первые были значительнее вторых. В 1916 году русское правительство рассчитывало получить от союзников 2700 орудий разных калибров с боевым комплектом снарядов; 1 миллион винтовок и 3 миллиарда патронов к ним; 21 300 пулеметов с патронами и др. Все это должен был получить контр-адмирал А. И. Русин, специально командированный в Англию и Францию. Однако фактически Россия получила меньше половины требуемого вооружения[175].

15 декабря 1915 года русское правительство потребовало от французского резкого увеличения поставок винтовок в русскую армию, в частности для Русского экспедиционного корпуса, направляемого во Францию. Французы поначалу считали, что всё вооружение корпуса должны взять на себя русские. Под давлением русского командования министр колоний Г. Думерг повысил количество винтовок для русского корпуса с 120 000 до 180 000. Однако большая часть этих винтовок была устаревших моделей 1874 года[176].

То же самое касается и поставок из США. Так, в частности, было заказано в США 3,8 миллионов винтовок, отправлено же в Россию и поступило в действующую армию всего 300 тысяч. Из 108-дюймовых гаубиц в армию поступило по неполным сведениям только восемь.

Сорвалась и попытка западных правительств, прежде всего английского, взять под контроль русские финансы. Россия упорно отказывалась поставлять Англии золото в качестве гарантий по кредитам. Странная позиция министра финансов П. Л. Барка, фактически подыгрывавшего англичанам, а также отсутствие надлежащего контроля над финансовыми потоками, заставило императорское правительство искать оптимальную форму такого контроля. В своём письме Николаю II от 21-го января 1916 года, И. Л. Горемыкин, накануне отправленный царём в отставку, писал: «Ваше Императорское Величество! Исполняя полученное мной приказание, приемлю долгом довести до сведения Вашего Величества, что должность председателя финансового комитета было бы всего лучше соединить с должностью Председателя Совета министров, так как финансовая политика не может быть в разногласии с общей политикой правительства»[177].

Приемник И. Л. Горемыкина Б. В. Штюрмер по приказу императора взял вопрос о финансах под свой жесткий контроль. Думается, что это стало одной из главных причин, по которой Штюрмер был подвергнут яростной атаке со стороны руководства военно-промышленных комитетов.

К концу 1916 года общая военная обстановка складывалась в пользу Антанты. Главную роль в этом союзе играла Россия. Она оттягивала на себя бóльшую часть германских и австрийских дивизий. На Западе поняли: Россия способна самостоятельно выиграть войну, а её экономика гораздо сильнее, чем об этом было принято считать. Тон союзников в отношении России сразу изменился. Посыпались предложения о кредитах, французы свернули все секретные переговоры с польскими сепаратистами.

Но одновременно в определённых правящих кругах Запада стала расти самая серьёзная озабоченность в связи с той ролью, какой Россия должна была играть в послевоенном устройстве мира.

В этих кругах отчётливо понимали, что после грядущей победы, а всем было ясно, что она не за горами, императорская Россия будет играть ведущую роль. В самом деле, кто мог быть соперником России после окончания мировой войны? После разгрома Германии ни одно государство мира не смогло бы сравниться с Россией по могуществу, населению и по территории. Западные правящие круги понимали — главной сверхдержавой грядущего мироустройства будет царская Россия.

Наконец, был ещё один аспект, который не мог не вызывать у союзников сильного раздражения. В разговоре с английским послом Бьюкененом Николай II чётко дал понять, что Россия не собирается одна без союзников предпринимать вторжение вглубь Германии. Бьюкенен вспоминал об этом разговоре с царём: «Когда я спросил, не обдумывал ли он вопроса о выпрямлении русских границ за счет Германии, его величество ответил, что он боится, что ему пришлось бы удовлетвориться и нынешними границами, как они ни плохи. Германцы должны быть изгнаны из Польши, но русское наступление внутрь Германии стоило бы слишком тяжелых жертв. Его целью всегда было создание объединенной Польши под протекторатом России, как буферного государства между Германией и Россией; но он не питает в настоящее время никакой надежды на включение Познани в Польшу»[178].

А это означало, что планы Англии добиться общей победы руками ослабленной и зависимой России провалились. Именно успехи России на фронте и в промышленности вызвали новую волну тревоги в правящих кругах Запада. Они полагали, что если Россия победит, она будет диктовать свои условия и уже никто не сможет ей в этом помешать. Значит, нужно было сделать так, чтобы Россия эту войну не выиграла, или, вернее, выиграла бы, но так, чтобы все плоды её победы достались бы не ей самой, а западным демократиям. Главным гарантом независимой политики России был император Николай II. Пока царь был на престоле — Россия была неподконтрольна для западных правительств. Значит — царя нужно было любой ценой свергнуть с престола.

Говоря об участии Запада в свержении монархии в России, неправильно представлять его как результат деятельности национальных правительств Англии, Франции и США. Хотя представители этих правительств и приняли живейшее участие в организации государственного переворота, они представляли в первую очередь не интересы своих стран, а интересы межнациональных финансовых групп и тайных сообществ.

Прежде чем говорить об участии западных политиков и финансистов в февральском государственном перевороте в России, поговорим о событиях, происшедших в Англии летом 1916 года. 5-го июня 1916 года из Англии в Архангельск вышел английский крейсер «Хэмпшир». На его борту находился военный министр Великобритании фельдмаршал граф Гораций Герберт Китченер. Английский министр был приглашен в Россию лично императором Николаем II. Официально целью поездки Китченера были переговоры с русским императором по вопросам снабжения русской армии. На самом деле цели миссии были куда шире. Китченер должен был обсудить реальную финансовую и военную помощь России, а также совместные действия против подрывных действий Германии внутри России. Еще одной задачей Китченера было расследовать преступную деятельность фирмы «Виккерс» по срыву поставок России снарядов. Брус Браун пишет: «Для того, чтобы расследовать на месте, что происходит с вооружением русской армии, а также поставку брака, из Англии в Россию на крейсере «Хэмпшир» отплыл член Палаты Лордов лорд Китченер. Однако его корабль затонул при странных обстоятельствах»[203].

На борту «Хэмпшира» Китченер вез с собой первый взнос будущего кредита — 10 миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках, упакованных в металлические ящики[204].

То есть Китченер стремился покончить с той политикой по сути саботажа и вредительства, которую проводили по отношению к России некоторые силы в английских правящих кругах. Поэтому нельзя не согласиться с немецким генералом Э. Людендорфом, который писал о Китченере: «Его загадочная смерть была вызвана не германской миной или торпедой, но той силой, которая не позволит России воспрянуть с помощью лорда Китченера, потому что взрыв всей России уже был запланирован»[205].

Американский исследователь Рид Дуглас утверждает, что Китченер был «единственным, кто мог в этот момент поддержать Россию. С его смертью исчезло главное препятствие, сдерживавшее революцию в России»[206].

Время и цель поездки Китченера держались в строжайшей тайне. Неподалеку от Оркнейских островов (Шотландия) английский крейсер подорвался на немецкой мине и затонул, Китченер и все пассажиры погибли. Из 600 моряков спаслось только 12. Историки до сих пор гадают, что стало причиной гибели английского фельдмаршала: нелепая случайность или чья-то злая воля. Для нашего повествования это имеет второстепенное значение. Гораздо важнее выяснить, кем был лорд Китченер и что последовало за его смертью.

Генерал Спиридович писал, какое впечатление произвела гибель Китченера на Николая II и императрицу Александру Федоровну. «Радостное настроение, — писал он, — было омрачено несколько известием о гибели ехавшего в Россию английского главнокомандующего Китченера. 25 мая была получена телеграмма, что крейсер, на котором ехал Китченер, погиб. Государь не скрывал своего огорчения в разговорах после завтрака и обеда. Царица прислала телеграмму, в которой говорила: «Как ужасна гибель Китченера». А в письме Государю Царица писала: «Какой ужас с Китченером. Сущий кошмар, и какая это утрата для англичан»[207].

Сразу после гибели Китченера, великий князь Михаил Михайлович, находившийся тогда в Лондоне, писал Николаю II: «Смерть и гибель бедного Китченера была большая, неожиданная драма, всех страшно поразившая. Для меня лично это весьма чувствительная потеря, я его душевно любил, был его большим поклонником и глубоко его уважал и ценил. Я его часто видел, и он ко мне всегда очень сердечно относился. Последний раз я его видел за 3 дня до его смерти. Он меня продержал около часа и, главное, говорил про свою поездку в Россию, спрашивая разные советы… Он Россию очень любил… Он был нашим лучшим и вернейшим другом»[208].

Великий князь преувеличивал: Китченер был в первую очередь недругом России, а патриотом Великобритании. Как известно, у Англии нет врагов и друзей, у неё есть вечные интересы. Лорд Китченер был убеждён, что эти интересы требуют того, чтобы Россия успешно продолжала вести войну. Победа союзной России над Германией была в интересах Великобритании — вот каковой была установка Китченера. Как пишет К. Абрахам: «Конечным мотивом Китченера во всех ситуациях был один мотив: выиграть войну»[209].

Именно английский патриотизм заставлял лорда желать победы России в Мировой войне. Однако Китченер с беспокойством наблюдал, как в английской политике все больше набирают влияние силы, которые преследуют цели, далёкие от национальных интересов Великобритании. Китченер видел, что на английскую политику все больше влияют заграничные силы, а конкретно мощная финансово-политическая группировка Соединенных Штатов Америки.

Центр этой группировки находился в Нью-Йорке на Бродвее-120, в 35-этажном небоскрёбе, поэтому мы будем называть её Бродвейской группой. Кстати, в строительстве этого небоскрёба принимал участие Вильям Шахт, отец будущего главного финансиста Адольфа Гитлера — Ялмара Горация Шахта[210]. На 35-м этаже располагался Клуб банкиров, где собирались Морган, Шифф, Барух, Лоёб и другие «киты» финансового мира Америки. В том же здании находились кабинеты и директоров Федеральной резервной системы США, руководителем которой был банкир Варбург, родственник Якова Шиффа[211]. Кроме того, в небоскрёбе находился офис компании «Америкен Интернешнл Корпорейшен». Главным акционером этой компании был банк того же Шиффа «Кун и Лоёб». По адресу Бродвей-120 располагался офис Джона Мак-Грегора Гранта, который представлял в США петроградского банкира Д. Г. Рубинштейна. Военной разведкой США Грант был внесён в список подозрительных лиц. Грант в свою очередь был тесно связан с банком «Гран траст» банкира Джона Пирпонта Моргана-младшего. Шифф, Грант, Морган — эти имена неразрывно связаны с февральским государственным переворотом, главными финансистами которого они были.

Китченер весьма опасался Моргана и его влияния на английскую политику. Граф А. А. Игнатьев, который во время войны был русским военным агентом в Париже, вспоминал, что его вызвал к себе в Лондон Китченер.

«Китченер, — пишет Игнатьев, — стоял посреди кабинета. Он вплотную подошел ко мне и, глядя в упор, негромко, с большим внутренним волнением спросил:

— Подтвердите, полковник, что вы не сторонник соглашения с Морганом! […]

— Но, позвольте узнать, почему вас так может интересовать этот вопрос?

Без того красное, обветренное лицо генерала стало пунцовым. Он нервно взял меня за пуговицу кителя и процедил сквозь зубы:

— Хотя бы потому, что этого как раз желает Ллойд Джордж»[212].

Китченер не случайно упомянул имя Ллойд-Джорджа. Лорд знал о тесных связях последнего с Морганом и Шиффом, а также о возможных связях с Морганом самого Игнатьева. Ллойд-Джордж прилагал немало усилий, чтобы скомпрометировать Китченера и добиться его отставки.

После гибели Китченера именно Ллойд-Джордж занял пост военного министра, а в декабре того же 1916 года — пост премьер-министра Великобритании. Именно после гибели Китченера большое влияние в английской политике получает лорд Альфред Мильнер, который в конце 1916 года становится членом военного кабинета и фактическим военным министром, хотя официально этот пост Мильнер занял только в 1918 году. В это же время начинается самая активная деятельность посла Великобритании в Петрограде сэра Джорджа Бьюкенена.

Итак, Ллойд-Джордж, Мильнер, Бьюкенен. Нам эти люди известны в первую очередь тем, что они активно поддерживали заговор против Николая II в феврале 1917 года. Но было ещё одно обстоятельство, которое их объединяло. Все они, и Ллойд-Джордж, и Мильнер, и Бьюкенен, были членами тайного общества, известного как «Круглый стол». Это общество стало одной из самых влиятельных сил в формировании и осуществлении британской имперской и внешней политики начала XX века[213].

«Круглый стол» был создан в 1891 г. в Лондоне. Первым администратором «Круглого стола» был Сесил Родес. Своим богатством Родес был обязан клану Ротшильдов. Именно Ротшильд-банк предоставил Родесу деньги для открытия своего дела по добыванию алмазов в Южной Африке[214]. Затем Родес основал «Британскую Южно-Африканскую компанию», которая стала развивать горнодобывающую промышленность, строить железные дороги и города. Вскоре Родес стал фактическим повелителем целой страны, которая даже стала называться в честь Родеса — Родезией (сегодня Замбия и Зимбабве). После своего возвращения Родес вместе с Леопольдом Ротшильдом основывают общество «Круглого стола». Среди членов-основателей — лорд Р. Эшер, лорд А. Мильнер, лорд А. Бальфур и сэр Дж. Бьюкенен[215], все — видные государственные деятели Англии. Основной задачей группы было распространение британского господства на весь мир («объединение всего мира под господством Англии»), а также введение английского языка в качестве всемирного. «Я — британский националист» — утверждал лорд Мильнер[216]. Но на самом деле Англия рассматривалась «Круглым столом» только как плацдарм для осуществления главной цели общества — создания единого мирового правительства.

В 1904 году, после смерти Родеса, во главе «Круглого стола» встал Альфред Мильнер. Он учредил стипендию Родеса, которая давала возможность избранным студентам со всех континентов учиться в Оксфордском университете. Каждому из этих студентов внушали мечту основателя — единое мировое правительство.

Структура «Круглого стола» во многом напоминала структуру ордена иезуитов, баварских иллюминатов и последующую структуру нацистского ордена СС. В начале XX века Мильнер становится председателем двух «дочерних» организаций «Круглого стола» — «Комитета 300» и «Королевского института международных дел».

Мильнер значительно расширил международные связи «Круглого стола». Наибольшее влияние идеи общества получили в США, где посвящённый Мильнером в члены общества «Круглого стола» американский историк Джордж Луи Бэр в 1912 году создал одноименную организацию в Нью-Йорке[217].

В США «человеком» Мильнера и «Круглого стола» становится Э.-М. Хаус, более известный в истории как «полковник Хаус». В Америке Хаус представлял интересы банкиров Я. Шиффа, П. Варбурга, Д. Моргана и других[218]. Между этой банкирской группой и «Круглым столом» устанавливается тесная связь, которая осуществлялась через Хауса. Можно с уверенностью утверждать, что к началу Первой мировой войны, клуб банкиров на Бродвее и «Круглый стол» преследовали одну и ту же цель: полный контроль над мировыми политикой, экономикой и ресурсами.

Вполне возможно, что связи «Круглого стола» с США имели и более глубокие корни. Любопытно, что отец Дж. Бьюкейена, тоже дипломат сэр Эндрю Бьюкенен, был атташе Великобритании в Соединенных Штатах. Кстати, затем сэр Эндрю был и послом в Санкт-Петербурге. Так что связь и с США, и с Россией у семейства Бьюкенен была давно. Сам Бьюкенен в 1879, по пути в Токио, куда он был назначен посланником, провёл два месяца в США. За два месяца Бьюкенен посетил многие районы Америки. Среди его контактов была и встреча с руководством мормонов и их «президентом» Тейлором[219].

Еще одним завсегдатаем клуба банкиров был Сидней Рейли, резидент английского разведчика Вильяма Вайсмана. На самом деле и Рейли, и Вайсман работали не на Англию, а на все тех же банкиров с Бродвея и руководителей «Круглого стола». Сидней Рейли, настоящее имя и фамилия Соломон Розен-блюм (по другой версии Зигмунд Георгиевич Розенблюм), уроженец Одессы, неоднократно арестовывался Охранным отделением за участие в незаконных сходках и собраниях. Затем он бежал в Бразилию, где завербовался в Британскую разведку[220].

Вайсман вышел на полковника Хауса именно через Рейли. Вайсман стал передавать информацию, полученную от Хауса, своим непосредственным начальникам в Лондон, минуя английского посла.

С «Круглым столом» был самым тесным образом связан и Ллойд-Джордж. Впоследствии, во время Версальской конференции, все ближайшие советники Ллойд Джорджа были членами «Круглого стола».

«Круглый стол» имел своих союзников и в масонской ложе «Великий Восток Франции», и среди сионистов, и в правящих кругах США, Англии и Германии. Но при этом он не был частью сионистов, масонов или национальных правительств. Эти структуры были нужны тайным английским и американским обществам исключительно для получения контроля и влияния над той или иной страной, обществом или правительством. Так, известно, что Яков Шифф был противником сионизма, но, когда в 1918 году Артур Бальфур выпустил декларацию от имени британского правительства, в которой поддерживал идею создания еврейского государства в Палестине, Шифф тоже поддержал её.

Следует отметить, что и банкирская группа с Бродвея, и лорды «Круглого стола» были тесно связаны с Германией. Так, лорд Мильнер родился и провёл свою молодость в Гессен-Дармштадте, его мать была немка; Яков Шифф происходил из богатой раввинской семьи Гессена, родился и вырос во Франкфурте-на-Майне; Пол и Фриц Варбурги родились в Гамбурге в семье немецкого банкира и долго жили в Германии, где влиятельным банкиром оставался их брат — Макс Варбург.

Сэр Бьюкенен много лет провел в Германии, в том числе и в Гессен-Дармштадте, в качестве сотрудника посольства.

Интересно также и то обстоятельство, что одним из самых крупных и солидных банковских домов во Франкфурте-на-Майне конца XIX века был дом банкиров Бетманов. Бетманы и Ротшильды, хотя и были конкурентами, находились в добрых отношениях друг с другом и имели большое влияние не только во Франкфурте, но и в Дармштадте[221]. Выходец из рода Бетманов станет при Вильгельме II рейхсканцлером Германии, одним из главных поджигателей Первой мировой войны и яростным врагом России. Он войдет в историю как Теобальд фон Бетман-Гольвег[222].

Начиная с 1914 года, немцы субсидировали русскую революцию через международный банк Варбургов в Гамбурге. Этот банк обеспечивал деньгами революционеров в России через свои представительства в Швеции[223]. На эти же деньги германские агенты организовывали забастовки и беспорядки в России в 1915 и 1916 годах.

Эта тесная связь представителей тайных обществ Англии и США с финансовыми структурами Германии заставляет усомниться в том, что Шифф, Варбурги и «Круглый стол» были полностью на стороне Англии и США. Когда интересы Англии и США как государств расходились с интересами их тайных организаций, банкиры и лорды без сомнений руководствовались последними.

С. П. Мельгунов пишет в своём труде: «Николай IIуказывал в телеграмме английскому королю на возможное влияние (английских — П. М.) банков, находившихся в немецких руках»[224].

Доказательством последнему утверждению служит, например, деятельность в России знаменитой американской корпорации швейных машинок «Зингер». Основанная в конце XIX века американским евреем, кстати, тоже выходцем из Германии, изобретателем и предпринимателем Исааком Меритом Зингером, эта корпорация была известна в первую очередь своими швейными и пишущими машинками. В начале XX века «Зингер» успешно завоёвывала русский рынок. В центре Санкт-Петербурга на Невском проспекте до сих пор возвышается великолепное здание её представительства.

Однако, как выясняется, фирма «Зингер» занималась не только продажей своих изделий. С начала Первой мировой войны корпорация была причастна к шпионажу в пользу Германии. Хотя, как известно, США не только не находились в союзе с Германией, но и всячески декларировали свои симпатии к Антанте. 5-го ноября 1914 года в секретном циркуляре Департамента полиции сообщалось: «По полученным в Департаменте полиции сведениям, главная контора фабрики «Зингер» поручила своим агентам по продаже швейных машин собрать негласным путём в обслуживаемых ими районах сведения о количестве и названиях селений, с указанием в таковых численности усадьб и жителей, а также достопримечательности местности.

Принимая во внимание, что вышеуказанные обстоятельства являются одним из способов служения целям военного шпионажа, Департамент полиции об изложенном считает необходимым известить»[225].

Между тем, в Польше жандармы перехватили еще одно письмо служащим фирмы «Зингер» от некоего американца Джона Говарда из Бремена. Он предлагал подыскивать ему «лиц из военной среды, которые бы за соответствующее денежное вознаграждение доставляли все последние сведения о новых распоряжениях, происшествиях, переменах и пр. в войсках»[226].

Однако неправильно было бы также думать, что между «Круглым столом» и Бродвеем не было разногласий в вопросах организации государственного переворота в России. Они были, но касались не стратегической цели, свержения Николая II и упразднения самодержавной власти, а путей её осуществления. Английский и американский планы переворота в России имели существенные отличия, которые нашли своё отражение в событиях февраля-марта 1917 года.

Во второй половине 1916 году в Англии происходит тихий государственный переворот. Все главные посты в государстве занимают представители «Круглого стола»: Ллойд-Джордж — премьер-министр, лорд А. Мильнер — военный министр, лорд А.-Дж. Бальфур — министр иностранных дел.

Именно с этого момента начинается непосредственная подготовка к революции в России.

Из главных причин, побудивших тайное американо-английское сообщество начать в 1916 году подготовку революции в России усиленными темпами, следует выделить следующие:

1) неотвратимость победы императорской России в Мировой войне и вытекающая отсюда невозможность построения нового мирового порядка,

2) неспособность помешать России завладеть черноморскими проливами, Константинополем и Святой Землей,

3) независимость Николая II во внутренней и внешней политике,

4) стремление трансатлантического капитала подчинить себе русский рынок и сырьевые ресурсы,

5) отсутствие рычагов воздействия на царскую Россию после войны,

6) религиозно-мистическая и геополитическая доктрина сообщества, предусматривающая обязательное уничтожение православной самодержавной русской государственности.

Важнейшей причиной ускорения верхушкой англо-американского сообщества подготовки государственного переворота в России стали взятые правительством Англии и Франции обязательства перед императорским правительством о территориальных приобретениях. Почему было так важно не допустить Россию в Босфор и Дарданеллы, не дать ей овладеть Константинополем и Палестиной?

Конечно, из-за геополитического положения этого региона. Ещё Наполеон говорил: «Кто владеет Палестиной, тот владеет миром». О значении Константинополя и проливов, владение которыми позволяло России контролировать военные и торговые пути в Средиземное море и открывало ей дорогу в Азию, в Индию и Африку, говорить не приходится.

Господство России в проливах означало бы к тому же быстрое окончание войны в пользу Антанты. Это, к слову сказать, понимали как немцы, так и союзники. Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц писал: «Если Дарданеллы падут, то война для нас проиграна…»[227].

Французский капитан 1-го ранга Клод Фарер писал то же самое: «Если бы проливы были бы открыты, Гинденбург был бы побежден в Польше и пал бы немецкий фронт во Франции… сообщение между Средиземным и Черным морями было бы восстановлено. Русская армия была бы обильно снабжена военным снаряжением, а наша армия была бы подкреплена русскими полками. Турция была бы принуждена капитулировать, и война была бы закончена»[228].

Но такое завершение войны не устраивало Ллойд-Джорджа и Якова Шиффа. Война должна была закончиться именно по их сценарию, и в этом сценарии для России не было места.

Но было еще одно обстоятельство, которое заставляло как английских, так и американских заговорщиков делать всё от них зависящее, чтобы не пустить Россию в Турцию и на Ближний Восток. Причина эта заключалась в том, что господство России в этом регионе означало бы крах сионистской идеи построения еврейского государства в Палестине.

Надо отметить, что ни Шифф, ни Мильнер с Ллойд-Джорджем не были сторонниками сионизма. Но сионисты являлись их важными союзниками в планах нового передела мира. Один из лидеров сионистского движения Хаим Вейцман ещё в начале Мировой войны встречался с лордом Бальфуром и Ллойд-Джорджем[229].

В начале XX века сионизм начинает тесно смыкаться с революционным подпольем в России. В секретном циркуляре Департамента полиции от 16 мая 1912 года говорилось: «Уже со времени IV сионистского конгресса 1900 года идеи чистого сионизма, выработанные Базельской программой, стали отходить в массах еврейства на задний план, выдвигая вперёд программу насущной работы на местах и ставя на первое место социалистические принципы. Сионисты от чисто идейного учения постепенно стали переходить к тактике вмешательства в культурную, экономическую и политическую жизнь России. Эта эволюция сионизма привела последний в сторону противоправительственного направления»[230].

Сионисты прекрасно понимали, что если Святая Земля и Иерусалим будут находиться под контролем или во владении русского православного царя, то ни о каком еврейском государстве речи быть не может. Характерно, что Охранное отделение сообщало ещё в 1914 году: «Среди евреев идёт возбуждение по поводу русско-турецкой войны. Боятся, что русские, победив Турцию, могут лишить евреев сионистских плодов их долголетних усилий в Палестине»[231].

Тот страх, какой сионисты испытывали от возможности перехода Палестины под русское влияние, виден из их действий сразу же после февраля 1917 года. Французский историк Тьерри Нолин пишет: «Как только произошла февральская революция, в Россию приехал Иосиф Трумпельдор[232]. Он бросился к Керенскому с просьбой помочь евреям в Палестине. В июле 1917 года в Петрограде открылся Сионистский съезд, на котором Трумпельдорф встретился с П. Рутенбергом. «Наших братьев бьют, — заявил он Рутенбергу, — мы должны им помочь. Мы не можем позволить, чтобы еврейская кровь безнаказанно орошала землю Палестины». Происходит невероятное: Керенский, у которого были большие проблемы, очень серьёзно отнёсся к словам Трумпельдора. Керенский назначил его комиссаром по еврейским делам Военного министерства. Трумпельдор должен был создать еврейскую армию в 120 тысяч человек, которая должна была освободить Палестину, пройдя через территорию Армении»[233].

Если учесть, что в то же самое время Керенский разрешил призывать в армию русских подданных, проживающих на территории Англии, а среди них было много евреев, то не трудно догадаться, что сионисты и их английские покровители спешили, как можно быстрее, причем русскими руками, окончательно закрепить свои права на Палестину.

В марте 1915 года англичане и французы попытались осуществить Дарданелльскую десантную операцию. Сегодня можно не сомневаться, что главной целью англо-французского командования в операции было не допустить Россию к господству в этой части земного шара, хотя официально, уже задним числом, союзники объясняли её необходимость «установлением прочной связи с Россией»[234]. Но на самом деле, захватив Константинополь, союзники стали бы хозяевами положения и могли оспаривать русские притязания.

18-го марта 1915 года союзники начали Дарданелльскую операцию, которая закончилась полным их поражением. Потери союзных войск составили 20 000 человек.

Поняв, что военным путём взять под контроль проливы и Константинополь им не удастся, тайное сообщество приступило к написанию полномасштабного сценария государственного переворота в Петрограде.

Какова же была идеологическая доктрина тайного сообщества, представленного группой американских бродвейских банкиров и английскими лордами «Круглого стола»?

Россия вызывала как у «Круглого стола», так и у американских банкиров с бродвейского небоскрёба непримиримую ненависть. Это утверждение не является метафорой. Будучи холодными и расчётливыми людьми, руководители тайных обществ понимали, что императорская Россия является главным препятствием на их пути. Победа России в войне означала бы не только крах идеи мирового правительства, но и крах всего планируемого ими послевоенного мира. Общую обеспокоенность Запада высказал в письме президенту В. Вильсону его советник М. Хаус: «Если победят союзники, то это будет означать господство России на европейском континенте»[235].

Причём получалось, что тайные общества, поддерживая Антанту, способствуют победе России. Кроме того, после принятия императором Николаем II верховного командования и резкого усиления государственного контроля над оборонной промышленностью, стало ясно, что русская императорская власть не допустит частный капитал к сырьевым ресурсам страны даже в условиях войны, и тем более после победы.

Для врагов России это было совершенно неприемлемо. Россию нужно было непременно уничтожить. Это был холодный расчёт опытных шахматных игроков. Такой же расчёт был у этих игроков и в отношении Германии, которая должна была тоже быть уничтожена как великое государство. Однако что касается Германии, то у Шиффа и Мильнера не было особых чувств, даже скорее наоборот, личные воспоминания придавали в их отношениях к рейху определенную сентиментальность. К холодному же расчёту в отношении к России примешивалось чувство непримиримой ненависти.

Эта ненависть владела Шиффом всегда. В 1910 году посол России в САСШ (Северо-Американских Соединенных Штатах) барон Р. Р. Розен писал министру иностранных дел А. П. Извольскому: «На первый план выступает личность г-на Якова Шиффа, фанатического ненавистника России. […] Господин Шифф […] проникнут чувствами фанатической, незнающей никаких пределов ненависти к России, нанести удары которой всякими доступными ему средствами он считает своей священной обязанностью. В этих видах он не только финансировал японскую войну, но и участвовал в финансировании русской революции, причём, несмотря на его несомненный ум, он серьёзно убеждён в том, что русская государственность находится на краю гибели и ждёт только последнего удара, чтобы развалиться»[236].

Некоторые исследователи склонны объяснять эту ненависть еврейством Якова Шиффа. На наш взгляд, такой подход крайне упрощён и не объясняет природу этой ненависти. Известно, что другие американские банкиры, например евреи О.-С. Страус или Исаак Селигман, разумеется, не испытывавшие никакой любви к императорской России, вели, тем не менее, себя гораздо более осторожно. Вообще же отношение американских банкиров, да и вообще американского еврейства в целом, к русским евреям, за интересы которых они якобы боролись, было далеко не братским.

Барон Розен писал Извольскому 3/16 марта 1910 года: «Было бы ошибочным приписывать заботы американского еврейства об улучшении участи евреев в России только естественной симпатии к соплеменникам. Тут значительную роль играют соображения совершенно эгоистического характера»[237].

Всячески провоцируя по политическим мотивам еврейскую эмиграцию из России, американские евреи встречали своих русских соплеменников, мягко говоря, не дружественно. Это хорошо проявилось на знаменитом еврейском писателе С. Н. Рабиновиче, известном как Шолом-Алейхем, который, эмигрировав из России в США, так и не был признан американо-еврейским обществом «за своего». Американское еврейство хорошо встречало из России в основном еврейских революционеров, от которых отвернулась бóльшая часть российского иудейского раввината, но которых можно было с успехом использовать для противоправительственной деятельности в самой России.

Простой же еврейский народ в России, с его местечковой культурой, трудолюбием и заботами, вызывал у американского еврейского сообщества презрение и неприязнь. Более того, так как русским евреям, как и любому народу, была враждебна революция, грозящая социальными и бытовыми лишениями, то международные олигархи были заинтересованы в их исчезновении, либо путём выдавливания из России, либо тайной поддержкой, а то и организацией, антиеврейских настроений. Примечательно, что во время встречи Вейцмана с Бальфуром последний был удивлён убеждённостью Вейцмана в победе сионистских идей. Когда Бальфур сказал Вейцману, что раньше он никогда не слышал от евреев ничего подобного, Вейцман сказал лорду: «Мистер Бальфур, вы встречаетесь не с теми евреями»[238].

Вот судьба «не тех евреев», то есть тех, кто не был согласен становиться пушечным мясом для идей мирового господства американских банкиров, или идей сионизма, а таких евреев и в Англии, и в России было немало, совершенно не волновала ни Шиффа, ни Вейцмана.

Таким образом, ненависть американских банкиров, членов тайного сообщества, нельзя объяснить их еврейским происхождением.

К тому же ненависть к России испытывали и Мильнер, и Ллойд-Джордж, которые не были евреями. Конечно, эта ненависть не могла у них выражаться так открыто, как это мог позволить себе делать Шифф, в отличие от которого Ллойд-Джордж и Мильнер были официальными лицами. Эта ненависть пряталась у них за высокопарными фразами о «русских храбрых союзниках», о «героях русских солдатах» и так далее. Однако истинное отношение к России было выражено Ллойд-Джорджем сразу же после свержения царя: «Одна из главных целей Англии в этой войне достигнута!»

Ненависть, которую испытывали названные силы в Англии и в США к России, была иррациональна.

«Причиной ненависти масонства к России, — писал в своём отчёте заведующий заграничной агентурой Департамента полиции (Парижское бюро) Л. А. Ратаев, — является то, что её считают самым надёжным оплотом христианства. Ведь, рассматривая деятельность масонов, никогда не надо упускать из виду, что прежде всего это не просто безбожники, это — сектанты»[239].

К концу XIX века в США складывается мощная сила, представляющая собой соединение иллюминатской философии, иудейского мессианства, американского протестантизма. Эту силу можно назвать орденом иллюминатов, можно, как называют её сегодня, «неоконсерваторами», кратко «неоконами» — название всё равно не будет отражать её сути. Главное, что эта сила в XX веке стала реальной и могущественной.

Действия этой силы не ограничивались только США, ее могущественные сторонники были и в Англии, и в Германии, и во Франции. Эта единая организация имела огромные финансовые и политические возможности, так как среди ее сторонников были ведущие финансисты мира, ведущие политики и высокопоставленные сотрудники спецслужб.

Какую же цель преследовала эта сила? Мы уже говорили: создание нового мирового порядка, или, говоря сегодняшним языком, «организованного хаоса», когда человечество полностью теряет духовные и нравственные ориентиры, попадает в полную экономическую и финансовую зависимость от организаторов этого хаоса. Но новый мировой порядок не может быть единственной целью. Это, скорее, не цель, а средство. Также не могут быть целью деньги и власть, так как и они являются средствами.

Главная цель этой силы, безусловно, духовная, идеологическая. В основе этой идеологии лежит антихристианская, антицерковная и антинациональная составляющая.

В 1905 году Л. А. Ратаев подчёркивал: масонские круги Франции считают, что «на долю Франции выпала высокая задача повсюду организовывать демократию и тем постоянно подготавливать достижение масонского идеала — Всемирной Республики»[240].

Об этом же пишет современный российский исследователь доцент Т. В. Грачёва: «Цель создания глобального государства — это цель духовного и религиозного характера. Для того чтобы её достичь, нужно до основания уничтожить священную государственность, даже идею о ней, даже память о ней, полностью скомпрометировать её историю»[241].

Адепты этой идеологии понимали, что без уничтожения царской России победа не может быть одержана.

Главным гарантом победы России был император Николай II, не очень обольщавшийся об истинных намерениях своих союзников. Еще в 1914 году, на призывы Англии и Франции воевать до «последней капли крови», Государь заметил в близком кругу: «Они не кончают своей угрозы: прибавили бы — до последней капли русской крови. Они, по-видимому, так понимают эту войну»[242].

В конце 1916 года тайное американо-английское сообщество приняло окончательное решение о начале стремительного форсирования подготовки государственного переворота в России. Целью этого переворота было свержение Николая II и полное уничтожение монархии в России.

15 февраля 1916 года агент Охранного отделения в Нью-Йорке сообщал: «14 февраля 1916 г. в восточной части Нью-Йорка состоялось тайное собрание из 62 делегатов. Пятьдесят из них «ветераны» революции 1905 года… Целью собрания было: обсуждение способа осуществления большой революции в России. По мнению большинства делегатов условия для реализации революции были благоприятными, кроме финансовых. Собрание тут же было осведомлено, что вопрос финансирования уже решен, в связи с чем имя Якова Шиффа неоднократно упоминалось»[243].

Исследователь Т. В. Грачёва утверждает, что «в архивах Государственного департамента США (1910–1929, № 861.4016/325) хранится следующее сообщение, подготовленное американскими разведывательными службами: «В феврале 1916 года впервые стало известно, что в России разжигается революция. Было выявлено, что упомянутые ниже лица вовлечены в это разрушительное предприятие: это директора «Куб, Лёйб энд Компани» Якоб Шифф, Отто Канн, Мортимер Шифф, Джером Ханауэр, Феликс Варбург и его брат Пол»[244].

Примечательно, что глава французской военной миссии при царской Ставке генерал Морис Жанен 7 апреля 1917 года записал в свой дневник: Февральская революция «руководилась англичанами и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом»[245].

Однако не только английские лорды и американские банкиры приняли участие в подготовке свержения монархии в России. Активную помощь оказал им посол Франции в Петрограде Жорж Морис Палеолог. Палеолог до сих пор считается во Франции «специалистом» по царской России. Поводом для этого стали многочисленные и весьма сомнительные с точки зрения исторической правды книги Палеолога по русской истории. В. А. Сухомлинов в своих воспоминаниях прямо обвинял французского посла во лжи: «Что касается французского посла, то в Петербурге Палеолог не был достойным представителем своей страны, ибо предпочитал серьезному делу пустую болтовню и сплетни. […] В своих воспоминаниях о пребывании у нас Палеолог рассказывает разные небылицы. Кто хотя мало-мальски имеет понятие о характере, манере говорить Императора Николая II, тот не поверит ни одному слову Палеолога. Сочинять так храбро можно только на покойника, но не надо забывать, что могут быть еще живые свидетели, которые за умершего заступятся и поклепы обнаружат. Сфабрикованы у Палеолога его политические фантазии, под видом дружеской беседы с французским послом Государя, якобы «питавшего большие личные симпатии» к нему. Таких выражений, как «мой народ не понял» и «мой генеральный штаб хотел», не свойственны были образу речи Государя. Об «устьях Вислы» г. Палеолог сообщил мне новость, на которую я ему могу сказать, что это чистейшая выдумка, ибо Император Николай ему этого говорить не мог, раз подобный вопрос «в моем генеральном штабе» не возбуждался. Приписка к этой фантазии: «я выясню еще», сорвалась с пера Палеолога, когда он почувствовал сам, что зарапортовался, заведя Государя в чужой огород, так как это вопросы МИД, а не военного.

По неискусной подделке этой ясно, что Палеолог совсем не знает Николая 11 и вкладывает в его уста всякий тенденциозный вздор столичных политиков. Это не материал для серьезного исторического исследования, а лишь записки для легкого чтения, причём наивным и легковерным людям они могут понравиться, особенно на красивом, благозвучном французском языке»[246].

Нет нужды сомневаться в справедливости мнения генерала Сухомлинова. Для него, человека, в течение долгих лет почти каждый день видевшего царя и разговаривавшего с ним, прекрасно знавшего простую и ясную речь Николая II, было смешно читать высокопарные сочинения Палеолога, которые тот выдавал за слова императора. Но, при этом, десятки серьёзных авторов цитируют эти сочинения как неоспоримую истину.

Не меньшей ложью являются утверждения, что французский посол принадлежал к древнему императорскому византийскому роду Палеологов. Историк Михай Струдза в своём исследовании пишет о происхождении фамилии Жоржа Мориса: «В начале XVII-го века немецкий ученый Мартен Крюзиус встречал неких Палеологов в греческом районе Стамбула Фанаре. Настоящей фамилией этих Палеологов была — Джулиано по прозвищу — Муслим. Объединенные в несколько больших семейств эти фанарские Палеологи и их потомки поселились в Валахии. Некоторые из них стали румынскими боярами. В основном это были дети от внебрачных связей. Для того чтобы предать своим родам значимость и скрыть своё внебрачное происхождение, они присвоили себе знаменитую императорскую фамилию, а в конце XIX-го века румынские Палеологи напечатали в Константинополе генеалогическое дерево, которое приписывало им византийское происхождение, о котором нигде ранее не упоминалось. Этот любопытный документ хранится в Академии Наук в Афинах. Последний представитель этого рода, на котором он и заканчивается, не кто иной, как Морис Палеолог, французский посол. Этот дипломат поместил в Большую Энциклопедию XIXвека посвящённую самому себе статью, в которой представил себя как потомка византийского рода»[247].

Отец Мориса Александру Палеолог родился в 1824 году в Бухаресте. В 1847 году старший Палеолог был вынужден бежать во Францию, так как участвовал в заговоре против правящего господаря Валахии князя Георгиу Бебеску Во Франции Александру женился на уроженке Брюсселя Фредерике де Риддер. 13 января 1859 года у супругов родился сын Морис. Во время учёбы в лицее Людовика Великого Палеолог познакомился с Раймондом Пуанкаре, будущим президентом республики. В 1880 году началась дипломатическая карьера Мориса Палеолога. Он был секретарём французского посольства в Танжере, в Пекине и Риме. В 1907 был назначен уполномоченным послом в столицу Болгарии — Софию. В Софии Палеолог познакомился с английским посланником сэром Дж. Бьюкененом. Примечательно, что отец Бьюкенена, уже упомянутый нами сэр Эндрю Бьюкенен, в 1825–1830 гг. был сначала атташе, а затем и послом Англии в Константинополе, в то время когда там проживал отец будущего французского посла.

Палеолог пользовался большим расположением в русском обществе и в придворных кругах. Бьюкенен при всем своём уме никогда не имел в России того расположения, какое имел Палеолог. Генерал Спиридович верно подмечал, что «прошедший хорошую школу, Морис Палеолог (его настоящая фамилия совершенно другая) быстро разобрался в русском обществе, в партиях, завел, где надо было, агентуру, т. е. информаторов, отлично использовал некоторых дам русского высшего общества как осведомительниц и в результате ловко выбрал правильную линию поведения. И его любили»[248].

Пользуясь этой любовью, Палеолог осторожно, но упорно приобретал связи в высших сферах русского общества. Эти связи весьма пригодились заговорщикам в феврале 1917 года.

Кроме того, Палеолог поддерживал тайные сношения с польскими сепаратистами. 4 марта 1916 года он отправляет совершенно секретную записку министру иностранных дел А. Брияну, которая поражает своим цинизмом. По существу за спиной русского союзника обсуждаются планы расчленения его территорий. «Нужно признать, — пишет Палеолог, — что польский вопрос является одним из самых сложных, что сами поляки воодушевлены принципами своего национального возрождения. С точки зрения генеральной политики (единственной точки зрения, которая нас интересует), вот как я вижу эту проблему: 1. Император Николай враждебен либеральным устремлениям. Польша при нём останется под скипетром Романовых. 2. Превалирующее русское общественное мнение, в частности Думы, насильственно-враждебно возрождению Польши. Эта враждебность Думы представляет собой обстоятельство, делающее невозможным легальные попытки добиться провозглашения автономии. Я не представляю себе, чтобы вопрос мог решиться другим способом, как государственным переворотом по воле Государя. 3. Франция не может быть безразлична к чаяниям поляков. Она должна по своей традиции им помочь обрести Родину. 4. В настоящее время, пока идёт война, эта помощь не может быть провозглашена в иных формах, кроме крайне секретных. Что касается меня, то я поддерживаю тесные связи с представителями польской аристократии, которые бежали в Петроград. Я всегда приглашаю их, когда за моим столом я принимаю кого-нибудь из представителей правящей династии или высших сановников империи. Это единственное, что я могу им предоставить в настоящее время. 5. Но, когда придёт день мира, когда Россия будет готова реализовать свои грандиозные планы, которые обещает эта война, Франция должна протянуть руку помощи Польше»[249].

В январе 1917 года Палеолог в письме к министру иностранных дел Брияну указывает на свои постоянные встречи с польскими сепаратистами. Он указывает на необходимость объединения усилия всех союзных государств для достижения польской независимости. «Территориальное восстановление польского государства, — пишет он, — может быть реализовано только нашими общими усилиями»[250].

Первым этапом подготовки революции стала тайная организация травли английским и французским посольствами председателя Совета министров Б. В. Штюрмера. Причина этой травли заключалась в том, что Николай II наделил Штюрмера большими полномочиями. Штюрмер не только возглавлял правительство, но фактически лично курировал иностранные, финансовые и внутренние дела, чего раньше в Совете министров не наблюдалось. 3-го марта Штюрмер стал совмещать должность главы правительства с должностью министра внутренних дел, а 7-го июля Штюрмер оставил должность министра внутренних дел и получил должность министра иностранных дел, по-прежнему оставаясь председателем Совета министров. Назначение Штюрмера министром иностранных дел вместо Сазонова означало, что отныне Государь всецело берёт контроль за международной политикой на себя. Это очень встревожило союзников. По существу с их стороны новому главе правительства был устроен бойкот.

Дж. Бьюкенен и М. Палеолог старались избегать встреч со Штюрмером. В одном из донесений в Лондон 18 августа 1916 года английский посол писал: «Я никогда не могу надеяться на установление отношений доверия с человеком, на слово которого отнюдь нельзя положиться и единственной целью которого является преследование своих честолюбивых планов»[251].

Стали распространяться клеветнические слухи о том, что Штюрмер сторонник сепаратного мира с Германией и обслуживает её интересы. Товарищ министра внутренних дел генерал-лейтенант П. Г. Курлов писал: «Положение Б. В. Штюрмера оказалось трагическим благодаря клевете, которая была против него направлена с первых же дней. Его немецкая фамилия, во время войны с Германией, дала возможность избрать его мишенью яростных нападений, за которыми скрывались посягательства на авторитет царствующей династии. В думских речах он выставлялся как видный член германофильской партии, будто бы возглавляемой Императрицей, и как сторонник сепаратного мира с Германией»[252].

В Лондоне российский посол граф А. К. Бенкендорф вдруг потерял доверие, ему отказали в доступе к закрытым материалам английского МИД. На вопрос посла о причине такой перемены ему разъяснили: «Знаете, мы неуверены теперь, что самые большие секреты не проникнут к нашим врагам. Напротив, мы имеем признаки, что каким-то способом эти секреты становятся известными неприятелю со времени назначения Штюрмера».

Травля Штюрмера осуществлялась главным образом руками думской оппозиции, но руководство шло из английского посольства.

Условно план западных организаторов революции в России можно разделить на финансовую и организационную составляющую. Первая, безусловно, в основном лежала на бродвейском сообществе, вторая — на английском «Круглом столе». Бродвейские банкиры имели большие связи в революционной среде, в части финансового сообщества России, среди некоторых депутатов Государственной Думы. Но они не имели серьёзного влияния в высших сферах русской политической и военной элиты. Шифф не имел авторитета, например, у генералов Ставки или думцев. Мильнер и Бьюкенен, наоборот, этот авторитет имели, но не имели такого количества денег, какие имел Шифф и его компаньоны по Бродвею.

Поэтому английские лорды получили большие финансовые вливания от трансатлантических корпораций.

Генерал-лейтенант А. А. Гулевич писал в своей книге, что лорд Мильнер получил более 21 миллиона рублей из США для финансирования русской революции[253].

Эта сумма примерно совпадает с той цифрой, которую Шифф, по словам его внука, затратил на русскую революцию. Чолли Никербоскер писал в Нью-йоркском «Американском журнале» от 3-го февраля 1949 года: «…внук Якова Шиффа, видный член нью-йоркского высшего общества, признал, что только его дед, Яков Шифф», вложил 20 миллионов долларов в русскую революцию[254].

Шифф не в первый раз финансировал врагов России. Во время русско-японской войны, в 1904–1905 годах, он уже перечислил японцам 200 миллионов долларов для организации смуты в Российской империи. За заслуги перед Японией Шифф был награждён микадо орденом Священного сокровища[255].

Деньги Шиффа на русскую революцию шли, в частности, через германские банки, владельцами которых были его родственники, в частности банк Ротшильда. Эти деньги впоследствии назывались «германскими деньгами». Милюков открыто говорил: «Ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли роль в Февральской революции»[256].

О том, что американские и германские деньги, выделяемые на революцию в России, были одного происхождения, говорит записка первого секретаря русского посольства в Вашингтоне графа И. Г. Лорис-Меликова от 17/30 марта 1916 года: «Никакая иностранная нация не имеет в Америке столько банков, сколько Германия. Чтобы перечислить только крупнейшие из них, достаточно упомянуть о фирмах: «Кун, Лейб и К°», «Ляденбург, Тальман и К°», «Селигман и Г» и прочие. Эти банки всецело немецкие по происхождению, и если в настоящее время они и считаются американскими, то не подлежит сомнению, что интересами своими они все еще тесно связаны с Германией. Они имеют огромное положение и силу в Нью-Йорке. Во главе одного из них «Кун, Лёйб и К?» стоит отъявленный враг России немецкий еврей Яков Шифф»[257].

В марте 1916 года послом США в России был назначен банкир и хлеботорговец Дэвид Фрэнсис, человек весьма близкий к Якову Шиффу. Фрэнсис, наряду с Бьюкененом и Палеологом, сыграл заметную роль по организации и осуществлению заговора против русского императора. С Одной стороны, новый посол стремился усилить зависимость России от Америки. С другой стороны, будучи хлеботорговцем, он был заинтересован в устранении России как конкурента с мирового рынка зерна. Революция в России, которая могла бы подорвать ее сельское хозяйство, скорее всего, входила в планы Фрэнсиса, а потому он внимательно следил за деятельностью российских революционеров.

К концу 1916 года Бьюкенен был хорошо осведомлён о двух планах русских заговорщиков по свержению императора Николая II с престола. Сведения об этих планах английский посол передавал премьер-министру Ллойд-Джорджу в Лондон[258].

О заговоре против царя Бьюкенен знал непосредственно от самих заговорщиков. Товарищ министра внутренних дел генерал П. Г. Курлов в своих мемуарах писал, «что розыскные органы ежедневно отмечали сношения лидера кадетской партии Милюкова с английским посольством»[259]. Примечательно, что этот текст у Курлова имеет следующее примечание: «К счастью, документы, относящиеся до этого вопроса, сохранены моими подчиненными от революционеров, и я надеюсь, что буду иметь возможность опубликовать их при втором издании этой книги». Насколько известно, эти документы никогда не были опубликованы Курловым. Он умер в том же 1923 году, когда увидели свет его мемуары.

Интересно, что Милюков сохранил с Бьюкененом и Палеологом самые тесные связи и после Февральской революции. «Часть дня уходила на ежедневные беседы с послами. У меня собирались Бьюкенен, Палеолог и Карлотти»[260].

По некоторым сведениям, Бьюкенен имел встречи и с фрондирующими великими князьями.

А. А. Вырубова пишет: «Государь заявил мне, что он знает из верного источника, что английский посол сэр Бьюкенен принимает деятельное участие в интригах против Их Величеств и что у него в посольстве чуть ли не заседания с великими князьями по этому поводу»[261].

По словам самого Бьюкенена, ситуация обострилась настолько, что за столом у английского посла аристократы обсуждали вопрос, будет ли убита императорская чета в ходе грядущих потрясений[262].

Та же Вырубова писала в своих воспоминаниях, что в августе 1916 года «из Крыма приехал Гахам караимский. Он представлялся Государыне. […] Гахам первый умолял обратить внимание на деятельность сэра Бьюкенена и на заговор, который готовился в стенах посольства с ведома и согласия сэра Бьюкенена. Гахам раньше служил по Министерству иностранных дел в Персии и был знаком с политикой англичан»[263].

В ночь с 16-го на 17-е декабря 1916 года английские спецслужбы принимают непосредственное участие в убийстве Г. Е. Распутина. Это убийство стало важным этапом на пути к государственному перевороту.

Генерал Спиридович вспоминал, что во время Высочайшего приема по случаю Нового 1917 года, «принимая поздравления дипломатов, Государь очень милостиво разговаривал с французским послом Палеологом, но, подойдя к английскому послу Бьюкенену, сказал ему, видимо, что-то очень неприятное. Близстоящие заметили, что Бьюкенен был весьма смущен и даже сильно покраснел. На обратном пути в Петроград Бьюкенен пригласил к себе в купе Мориса Палеолога и, будучи крайне расстроенным, рассказал ему, что произошло во время приема. Государь заметил ему, что он, посол английского короля, не оправдал ожиданий Его Величества, что в прошлый раз на аудиенции Государь упрекал его в том, что он посещает врагов монархии. Теперь Государь исправляет свою неточность: Бьюкенен не посещает их, а сам принимает их у себя в посольстве. Бьюкенен был и сконфужен, и обескуражен. Было ясно, что Его Величеству стала известна закулисная игра Бьюкенена и его связи с лидерами оппозиции»[264].

По всей видимости, англичане рассматривали два варианта переворота: двухступенчатый и прямой. Первый предусматривал заставить императора Николая II согласиться с созданием «Ответственного министерства», которое бы сплошь состояло из проанглийски настроенной думской оппозиции. Одновременно царь должен был согласиться на полный контроль своей политики со стороны союзников.

В случае если бы Николай II ответил отказом на требования союзников, в действие должен был вступить второй вариант переворота, то есть прямое свержение царя с престола.

В январе 1917 года в Петрограде должна была состояться союзническая конференция. Официально её целью была координация действий союзных держав против Германии и её союзников. Но на самом деле конференция должна была стать координацией действий между представителями союзных держав и русскими заговорщиками.

Премьер-министр Великобритании Д. Ллойд-Джордж не скрывал своих надежд от этой конференции, которая «может привести к какому-нибудь соглашению, которое поможет выслать Николая и его жену из России и возложить управление страной на регента»[265].

В результате царю были предъявлены следующие требования:

1. Введение в Штаб Верховного главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса.

2. Обновление командного состава армии в согласовании с державами Антанты.

3. Введение «Ответственного министерства».

На эти требования император ответил отказом по пунктам.

По пункту 1: «Излишне введение союзных представительств, ибо Своих представителей в союзные армии с правом решающего голоса вводить не предполагаю».

По пункту 2: «Тоже излишне. Мои армии сражаются с большим успехом, чем армии Моих союзников».

По пункту 3: «Акт внутреннего управления подлежит усмотрению Монарха и не требует указаний союзников»[266].

В том же духе был выдержан ответ Государя и Бьюкенену, который во время аудиенции позволил себе обсуждать дела внутреннего устройства Российской империи. Причем Бьюкенен недвусмысленно дал понять, что если император не пойдет на английские требования, его ждет революция и даже возможно гибель. Бьюкенен сказал, что «За неделю до убийства Распутина я слышал о предстоящем покушении на его жизнь. Я счёл эти слухи пустой сплетней, но, тем не менее, они оказались верными. Поэтому я и сейчас не могу оставаться глухим к доходящим до меня слухам об убийствах, замышляемых, как говорят, некоторыми экзальтированными личностями. А раз такие убийства начнутся, то нельзя сказать, где они кончатся»[267].

Отрицательный ответ Николая II на фактический ультиматум союзников привел к тому, что в правящих кругах Антанты было решено оставить путь дипломатического давления и перейти к открытой поддержке заговора против царя.

19 января 1917 года в Петрограде собралась конференция союзников. Державы были представлены на самом высоком уровне. Представляя по её результатам доклад императору Николаю II, министр иностранных дел России Н. Н. Покровский сообщал: «С Высочайшего Вашего Императорского Величества соизволения в январе месяце текущего года созвана была в Петрограде, для установления политических и военных мероприятий, связанных с продолжением войны, Конференция союзных держав, при участии представителей России, Франции, Великобритании и Италии. В состав Конференции в качестве представителей союзных правительств вошли: от Франции — министр колоний Думерг, французский посол в Петрограде г. Палеолог и генерал Кастелъно; от Англии — член кабинета министров и военного Совета виконт Мильнер, великобританский посол сэр Дж. Бьюкенен»[268].

Главным действующим лицом западных союзников на конференции был, конечно, лорд Мильнер. «С конца 1916 г., за исключением Ллойд Джорджа, Мильнер был самой значительной фигурой в правительстве», — пишет в своей книге английский историк В. Гальперин[269].

10 декабря 1916 г. Ллойд Джордж назначил Мильнера главой объединенной делегации союзников для переговоров с Россией. Уже после февральского мятежа ирландский представитель палаты общин прямо указывал на Мильнера, как на организатора русской революции: «Наши лидеры поздравляют кого? Преуспевших мятежников! Они послали лорда Мильнера в Петроград, чтобы подготовить революцию, которая уничтожила самодержавие в стране-союзнице»[270].

5 февраля лорд Мильнер, среди прочих делегатов конференции, был принят императором Николаем II. Во время этого приёма была предпринята попытка со стороны Мильнера оказать прямое давление на царя. При этом лордом Мильнером была представлена Николаю II записка, в которой он предлагал назначить на высшие посты в государственных органах власти России определенных людей из оппозиции, «не считаясь с официальными традициями»[271].

Мильнер дал понять, что в противном случае у царского правительства могут возникнуть серьезные затруднения, в том числе с поставками военных материалов из Англии. Будучи в курсе этих событий, английская газета «Манчестер Гардиан» от 16 марта 1917 г. привела содержание бесед Мильнера с Николаем II, утверждая, что лордом было высказано настоятельное пожелание, чтобы было назначено новое правительство, в котором премьером и одновременно министром иностранных дел стал бы С. Д. Сазонов[272].

Жесткий ультимативный характер требований Мильнера подчёркнут А. Бальфуром в беседе с военным обозревателем газеты «Таймс» полковником С. Репингтоном: «Монархам редко делаются более серьезные предупреждения, чем те, которые Мильнер сделал царю»[273].

Во время своего визита Мильнер встретился с председателем Военно-промышленного комитета Думы А. И. Гучковым, князем Г. Е. Львовым, председателем Государственной Думы М. В. Родзянко, генералом А. А. Поливановым, бывшим министром иностранных дел С. Д. Сазоновым, лидером кадетов П. Н. Милюковым.

Тогда же в Петроград прибыл из Москвы британский генеральный консул и по совместительству секретный агент британской разведки Роберт Гамильтон Брюс Локкарт. В течение второй половины 1916 года по заданию Бьюкенена Локкарт встречался с председателем Всероссийского земского союза князем Г. Е. Львовым, будущим главой Временного правительства. Вместе со Львовым на встречи с Локкартом приходили московский городской голова М. В. Челноков, лидер московских кадетов член «Прогрессивного блока» Думы В. А. Маклаков, родной брат А. И. Гучкова Николай Иванович Гучков[274].

Следует сказать, что Локкарт был человеком Мильнера, работавшим в тесном контакте с Сиднеем Рейли. По утверждению Э. Саттона «Локкарт был выбран для своей миссии Мильнером и Ллойд Джорджем»[275].

Кроме того, Локкарт был дружен с оккультистом сатанинского уклона А. Кроули. Брюс Локкарт и сам очень интересовался оккультизмом и был членом «Совета 300-х», «дочерней» организации «Круглого стола». С Кроули Локкарта в Москве познакомил греческий то ли еврей, то ли армянин Михаил Ли-киардопулос, более известный под прозвищем Лики, который был секретарём московского Художественного театра. Локкарт впоследствии использовал Лики в качестве главы отдела британской пропаганды в Москве[276]. Интерес английской разведки к Художественному театру может показаться странным, если не знать, что скрывалось за его кулисами. Не надо забывать, что с Художественным театром был тесно связан писатель Максим Горький и его любовница М. Ф. Андреева, бывшая ведущая актриса театра. Андреева, тайный член РСДРП, одновременно ещё с 1905 года поддерживала тесные контакты с так называемым «старообрядческим капиталом». Если учесть, что главные заговорщики и руководители «Прогрессивного блока» (братья Гучковы, Рябушинский, Коновалов) были представителями этого капитала, то интерес англичан к Художественному театру становится вполне понятен. С 1915 года Андреева жила в Москве, которая становится одним из главных центров подготовки революции. Кроме того, другая ведущая актриса театра В. Ф. Комиссаржевская поддерживала дружественные отношения с А. И. Гучковым. Именно Комиссаржевская была посредницей между Гучковым и М. И. Зилотти в их бурно развивающемся романе. М. И. Зилотти приходилась свояченицей брату Гучкова К. И. Гучкова[277].

Через неделю Мильнер сам приехал в Москву и лично встретился с Челноковым и другими сторонниками «Прогрессивного блока». Эта встреча прошла под предлогом награждения Челнокова орденом Подвязки[278].

Во время встречи Мильнера и Локкарта с одной стороны и Львова и Челнокова с другой последние передали Мильнеру меморандум, в котором говорилось, что если со стороны императора Николая II не будет в ближайшее время оказано никаких уступок, революция неминуема. По утверждению Львова, она произойдёт в течение трёх недель[279].

Между тем, в самой Англии полным ходом шла подготовка общественного мнения к предстоящему крушению России. Русский дипломат Ю. Я. Соловьёв, находившийся в конце 1916 года в Лондоне, вспоминал: «Во всех больших лондонских кинематографах в это время показывались военно-патриотические фильмы. После них на экране появлялись портреты глав союзных государств. Это сопровождалось исполнением национальных гимнов. Портрета Николая II при этом не было, и русский флаг среди союзных флагов, украшавших сцену, в большинстве случаев отсутствовал»[280].

Напомним, это было в конце 1916 года. Английское участие в подготовке переворота шло полным ходом.

Кроме встреч с представителями думской оппозиции, англичане провели в Москве ряд важных переговоров с московскими финансовыми воротилами. Предмет переговоров был все тот же: грядущий переворот.

В последующем Мильнер, Бьюкенен, Локкарт тщательно скрывали и опровергали свою связь и помощь заговору против царя. Но многочисленные факты неопровержимо доказывают обратное.

Сотрудничество англичан с оппозицией не прошло незамеченным для императора Николая II.

Февральские события в полной мере выявили роль западных сил в её организации и осуществлении. Любопытные подробности своего ареста и главных действующих лиц переворота оставил в своих воспоминаниях Петроградский градоначальник генерал А. П. Балк: «У Зимнего Дворца навстречу нам шли два английских офицера. Одного я знал хорошо в лицо, фамилию забыл, но фигуру его, необычно длинную и поджарую, знал каждый, кто бывал в «Астории». Так вот этот офицер своеобразно приветствовал нас. Он остановился, повернулся к нам лицом, засунул руки в карманы и, пригибаясь назад во все свое длинное туловище, разразился громким хохотом, а потом что-то кричал и указывал на нас пальцем»[281].

А. Корнеев сообщает следующие весьма интересные сведения; «Во время февральских волнений в войсках многочисленные английские агенты в столице России не только вели антиправительственную агитацию, но и предпринимали активные попытки подкупать даже солдат, чтобы те выходили из казарм и не подчинялись своим офицерам. За это предлагали по 25 рублей. Такие данные подтверждены сведениями французской военной миссии в России, опубликованными в Париже в 1927 году. (Тогда 15 рублей стоил костюм)»[282].

В дни февральского переворота в Ревеле базировалась британская военная флотилия под командованием командора Фрэнсиса Кроми. Официальным мотивом пребывания ее здесь были совместные действия с флотом России против Германии. Любопытна личность самого капитана Кроми. Он был активным сотрудником британской разведки, находился в непосредственной связи с Брюсом Локкартом и Сиднеем Рейли. В августе 1918 года ВЧК пыталась его арестовать, как подозреваемого в покушении на жизнь Ленина. Во время попытки ареста Кроми оказал вооружённое сопротивление и был убит[283].

Находясь в России зимой 1916 — зимой-весной 1917 года, Ф. Кроми постоянно письменно сообщал о событиях в России. Адресатами его были: глава британской военно-разведывательной миссии в России Самуэль Хор, контр-адмирал Ричард Филлимор, британский военно-морской представитель при императорской Ставке в России. Интересно, что Ф. Кроми прибыл в Петроград именно 27 февраля, в день наиболее значимых начальных событий государственного переворота в России.

Официальной причиной был двухнедельный отпуск в столице России, где тогда происходили крупные уличные беспорядки. Конечно, отпуск в такое время был лишь прикрытием его секретной деятельности. Ясно, что британская флотилия могла быть использована в случае необходимости для помощи прозападному Временному комитету Госдумы, узурпировавшему власть в России и образованному как раз в день прибытия в Петроград Ф. Кроми. (Кроме того, уже сам факт пребывания британской военной флотилии недалеко от столицы России, особенно после яркой демонстрации членами британской делегации поддержки оппозиции, играл немалую роль в такой ситуации.)

После признания Англией Временного комитета Госдумы в качестве законного Правительства России, узнав о подходящих к столице войсках генерала Иванова, посланных царем, о чем Ф. Кроми поведал посол Англии в России Бьюкенен, командор срочно возвращается в Ревель 1 марта, пробыв в столице лишь два дня. Очевидно, что в такой ситуации он готовился при необходимости прийти на помощь Временному правительству[284].

Таким образом, можно констатировать, что ведущая организаторская роль в деле свержения императора Николая II с престола принадлежала силе извне. Следует признать, что за этой силой стояли не национальные интересы того или иного государства, а интересы тайного международного сообщества. Главной целью этого сообщества было уничтожение любой ценой самодержавной России. Об этом откровенно писал британский историк-коммунист Эрик Джон Хобсбаум: «Если и существовало государство, в котором революция считалась не только желательной, но и неизбежной, так это империя царей»[285].

Одним из главных доказательств решающей роли в свержении и аресте императора Николая II западными союзниками служит признание генерала Мориса Жанена, возглавлявшего в 1916–1917 годах французскую военную миссию при русской императорской Ставке. Признание это было сделано Жаненом в 1920 году, в телеграмме французскому верховному комиссару Сибири Роже Могра по поводу обстоятельств гибели адмирала А. В. Колчака. Объясняя Могра, почему он, Жанен, фактически способствовал выдаче «верховного правителя» большевистскому «временному иркутскому правительству», обрекая адмирала на неминуемую гибель, Жанен пишет: «Адмирал был передан комиссарам временного правительства. так же как это было сделано с царем, которого французский посол мне персонально запретил защищать», (выделено нами — П. М.)[286].

То есть Жанен недвусмысленно дает понять, что в марте 1917 года именно французская сторона сыграла решающую роль в выдаче императора Николая II Временному правительству.

О том, что французские правящие круги немедленно отстранились от судьбы свергнутого императора, видно и из бумаг самого французского посла той поры М. Палеолога. В его бумагах мы находим следующее сообщение в Париж: «Секретно. 21 марта 1917 года. Руководители военных миссий при русской ставке заявили о готовности сопровождать Императора в Царское Село, желая оказать ему тем самым услугу и защиту. Я приказал генералу Жанену не покидать Могилева»[287].

Что же касается правящих кругов Соединенных Штатов, то мы видим не просто отстраненность от судьбы свергнутого императора, но, наоборот, крайне враждебное отношение, как лично к нему, так и ко всем представителям Дома Романовых. 19 марта 1917 года, то есть в то время, когда Палеолог запрещал своим подчиненным всякую поддержку свергнутому Государю, посол США в России Фрэнсис отправил государственному секретарю своей страны следующую телеграмму:

«Государственному секретарю (телеграмма) Петроград, 19 марта 1917 года, 8 часов вечера (получена в 6 часов вечера).

Порядок сохраняется по-прежнему. Приняты все меры, чтобы не допустить никаких претензий на трон, как со стороны великого князя Михаила, представляющего прямое наследование после отречения царя и царевича, так и сделать тщетной всякую попытку сохранить имперскую преемственность вплоть до «people act»[288].

Это последнее выражение «people act» означает не что иное, как физическое устранение любого потенциального претендента на русский трон, если тот выразит готовность его занять.

Таким образом, мы видим, что действия Англии, Франции и Соединенных Штатов Америки в отношении царской семьи носили слаженный характер и отличались сознательной враждебностью.

Однако, признавая важную роль внешних сил в свержении монархии в России, было бы неправильно считать эту роль главной и решающей. Следует признать, что эти внешние силы не смогли бы добиться поставленных ими целей, если бы они не имели внутри России мощной поддержки в лице влиятельных общественных, думских, политических, промышленных и военных деятелей.

Наиболее известным и ярким участником заговора против императора Николая II является, безусловно, председатель Центрального военно-промышленного комитета и член Государственного совета Александр Иванович Гучков. Пожалуй, нет ни одного сколь-нибудь значимого предприятия, направленного на умаление престижа Государя, на его дискредитацию или на ослабление его власти, за которыми не стоял бы Гучков. Причины, по которым Гучков находился в непримиримой вражде к Николаю II, были не только политического, но и личного характера. По имеющимся сведениям, царь сначала скорее положительно относился к Гучкову, ценя его ум и способности. Однако затем Гучков позволил себе предать огласке подробности одного своего частного разговора с Николаем II. Как вспоминал один из ближайших соратников Гучкова по Государственной Думе Н. В. Савич, «Гучков рассказал о своей беседе с царём многим лицам, членам фракции при президиуме Государственной Думы. Точно не помню кто, но кто-то разболтал всё, что слышал от Гучкова. Всё это дошло до сведения печати, на другой же день было подробно напечатано в газете, причём с такими подробностями, что было ясно, откуда могли быть получены эти сведения. Хуже всего было то, что преданы гласности были не только факты, о которых шла речь, но и некоторые мнения, высказанные Государем. […] Факт оглашения в печати его интимной беседы Государь воспринял как оскорбление, как предательство. Он круто и резко изменил своё отношение к Гучкову, стал относиться явно враждебно»[289].

Дорога Гучкову в правительство была закрыта.

Человек крайне честолюбивый и себялюбивый, Гучков затаил обиду на царя, постепенно переросшую во вражду. Тот же Савич так оценивал характер «нашего лидера»: «При большом уме, талантливости, ярко выраженных способностях парламентского борца Гучков был очень самолюбив, даже тщеславен, при том он отличался упрямым характером, не терпящим противодействия его планам. В последнем случае он реагировал резко и решительно, становился сразу в позу врага»[290].

Но, конечно, было бы неправильно считать, что эта вражда личного порядка была определяющей в деятельности Гучкова. Определяющим было его стремление к власти, стремление играть самостоятельную и исключительную роль в политике. Кроме того, следует учесть, что Гучков изначально был противником существующего строя. О Гучкове часто любят говорить, что он был монархистом. Сам Гучков тоже неоднократно заявлял об этом. Монархист, свергающий своего монарха, вещь, конечно, необычная. Но еще более странным выглядит монархист, совершающий государственный переворот в разгар тяжелейшей войны, монархист, сотрудничающий со злейшими врагами монархии, монархист, выдающий иностранным державам сведения, составляющие государственную тайну, монархист, распространяющий самую отвратительную клевету на царскую чету. Конечно, никаким монархистом, в подлинном смысле этого слова, Гучков не был. Но не был он и либералом, хотя таковым его считали до революции и таковым почему-то многие его считают до сих пор. Не был он и масоном, в классическом понимании этого слова, хотя опять-таки многие исследователи считают его масонство неоспоримым. Кем же он был, Александр Иванович Гучков?

Вражда Гучкова к самодержавию будет не понятна, если не учесть его происхождения, его окружения и его мировоззрения. Гучков принадлежал к купеческой старообрядческой семье, а затем был неразрывно связан с так называемым старообрядческим капиталом, сыгравшим заметную роль в революции. Говоря, что Гучков принадлежал к старообрядцам, мы опять-таки понимаем, как и в случае с его монархизмом, либерализмом и масонством, что это не более чем условное определение. К старообрядческой церкви, то есть к православию старого обряда, Гучков и другие представители «старообрядческого» капитала имели самое опосредованное отношение. Но при этом огромное влияние на них оказали так называемые старообрядческие идеи и положения. Неважно, насколько Гучков и его сподвижники из среды купечества придерживались «старообрядческой идеологии», важно, что её догматы сформировали в них отношение и к Православной церкви, и православной монархии. «Не подлежит сомнению, — пишет потомок Гучкова и хулитель русской монархии А. И. Гучков-Френкин, — что связь Гучковых, Рябушинских и многих других купеческих семей со старообрядчеством сыграла огромную роль в том, что почти все они оказались в либеральном лагере и считали своим долгом участие в борьбе за гражданские свободы. У них были расхождения в тактике и методах этой борьбы, и конечные цели они представляли себе по-разному. Но старообрядческие гены способствовали их воспитанию именно в этом духе»[291].

Исходя из этого, надо сказать два слова об этой «старообрядческой идеологии».

Начнём с того, что до 1905 года такого понятия, как старообрядческая церковь, в России не существовало. Старообрядцы считались раскольнической сектой и преследовались. В 1800 году указом императора Павла I была создана так называемая Единоверческая церковь, которая, признавая юрисдикцию Русской Православной Церкви, придерживалась дореформенных (старообрядческих) обрядов. Часть старообрядцев перешли в Единоверческую церковь, но значительная их часть по-прежнему пребывала в расколе.

Старообрядцы-раскольники также не были едины. Они разделялись на тех, кто признавал духовенство, и тех, кто духовенство не признавал (так называемые «беспоповцы»). Если о первых можно говорить как о церковной организации, признающей таинства и иерархию, то последние представляли собой различные варианты раскольнических сект. Часто эти секты полностью отпадали от христианства и приобретали изуверский характер. В этих сектах не принималось всё «мирское»: браки, законы, служба в армии, паспорта, деньги, любая власть. Замкнутый образ жизни, ограниченный контакт с «миром», учение о воцарении Антихриста с самого начала играли значительную роль в беспоповских толках. Красной нитью у беспоповцев проходила мысль, что «нет ныне в мире ни православного священства, ни таинства, ни благодати, нет средств ко спасению, ибо антихрист истребил все таинства»[292].

К началу XX века раскольничье старообрядчество представляло собой организованную и влиятельную силу. Эту силу придавало ему купечество, ведущие представители которого были старообрядцами. Опять-таки это очень условное определение, зачастую отражающее не религиозный их характер, а скорее происхождение и идеологию. Так, например, среди Вичугских купцов-фабрикантов, откуда был выходцем промышленник А. И. Коновалов, существовали секты бегунов-странников и секты Спасова согласия.

Эти секты не имели ничего общего с православием, к которому относят себя церковные староверы.

Крайне опасной псевдостарообрядческой сектой была секта «Новый Израиль», главой которой был Василий Семёнов Лубков. Сделавшись лжехристом, Лубков объявил себя «вождем новоизраильского народа», «царем XXI века», «сыном светлого эфира», которому «вручены премудрость и власть по всей земле». На 1912 год секта «Новый Израиль» насчитывала 3012 человек.

Опасность «лубковцев» заключалась в том, что эта секта приобретала большое влияние на Дону, в среде донского казачества. Это сыграло роковую роль в дни февральских событий 1917 года. Большевик В. Д. Бонч-Бруевич, тесно связанный с русскими сектантами и активно сотрудничавший с ними в борьбе с русской монархией, писал: «25 февраля 1917 года ко мне явилась группа кубанских казаков, служивших в то время в Петрограде и стоявших со своим полком где-то за Невской заставой, пришедших на мою квартиру в полном вооружении, только без карабинов. Это были представители секты «Новый Израиль». Расспросив меня относительно моего мнения о событиях в Петрограде, заявили мне, что они клянутся употребить все усилия в своих сотнях, как лично, так и через своих товарищей, чтобы ни в коем случае в рабочих не стрелять и при первой возможности перейти на их сторону. Так как из них я знал только одного, а пришло их одиннадцать человек, и так как они поняли, что я им не очень-то доверяю, то они в знак доказательства своей принадлежности к секте новоизраильтян вдруг встали и все отдали мне земной поклон по особому израильскому сектантскому способу — поклон рыбкой, — которым, по преданию, кланялись друг другу первые христиане, в знак покаяния и всепрощения. Я, конечно, знал эти «тайны» хорошо исследованной мной секты.

— Истинно говорю тебе, — сказали они, целуя меня, это требовалось по обычаю: после поклона совершалось «целование любви», — как другу нашего вождя Василия Семеновича (Лубкова), и скажи об этом всем своим товарищам — стрелять не будем, а перейдем на сторону народа»[293].

Интересно, что Бонч-Бруевич и Гучков весьма плодотворно сотрудничали и обменивались информацией. Гучков, говоря о Распутине, сам признавался в этом[294]. Более того, по сведениям Г. М. Каткова, именно Бонч-Бруевич познакомил Гучкова с Распутиным[295]. Кстати, Бонч-Бруевич был связан не только с лубковцами и Гучковым, но и с толстовцами, и с духоборами. Он проходил по оперативным материалам Главного жандармского управления и Охранного отделения. «Названный Бонч-Бруевич, — говорилось в этих материалах, — с 1896 по 1905 год проживал за границей, причём имел тесные сношения с тамошними социал-демократами, принимал непосредственное участие в различных революционных изданиях и, между прочим, занимался пропагандой лжеучения графа Льва Толстого. В 1899 году Бонч-Бруевич сопровождал из Константинополя в Канаду русских духоборов»[296].

Любопытно, что в подробных справках на Бонч-Бруевича ни словом не говорится, что его родной брат генерал-лейтенант М. Д. Бонч-Бруевич занимался вопросами контрразведки на Западном и Северо-Западном фронтах!

Гучковы относились к старообрядческой Преображенской общине Федосеевского согласия. Дед А. И. Гучкова Е. Ф. Гучков выкупал крестьян из крепостной зависимости при условии перехода их в Федосеевское согласие[297].

Что представляла собой секта федосеевцев? Федосеевская секта была организована новгородским беспоповцем Феодосием Васильевым в 90-х годах XVII века. В секте в духе агрессивной беспоповщины проповедовался строгий аскетизм, непримиримое отношение к государственной власти и иным вероисповеданиям. В православные храмы сектанты не ходили, а устраивали моленья в домах-молельнях. Такие дома-молельни были у фабриканта федосеевца Ефима Фёдоровича Гучкова, у него их насчитывалось 32. В старообрядческих сектах открыто и широкомасштабно использовали «религиозную организацию в целях набора наиболее дешёвой и наиболее тесно привязанной к фабрике рабочей силы»[298].

Своим состоянием Гучковы были обязаны в первую очередь федосеевской секте. Именно от купцов-попечителей Преображенского кладбища, бывшего фактически центром старообрядчества-беспоповства, Фёдор Алексеевич Гучков, прадед А. И. Гучкова, получил на хранение сундук с 12 млн руб. Деньги эти стекались на кладбище как вклады, пожертвования и приношения, передавались в распоряжение наставников и попечителей старообрядческой общины и пускались ими в торговый оборот. Но в 1840 г. над Преображенской общиной нависла угроза ее закрытия правительством, и тогда Ф. А. Гучков получил свои 12 миллионов, составившие основу благополучия его потомков[299].

Являясь фактически главой московских федосеевцев, Фёдор Гучков в конце царствования императора Николая I был арестован и сослан в Петрозаводск, где и скончался в 1856 году. Что, впрочем, не повлияло на благополучие рода Гучковых. Сын Ф. Гучкова, талантливый и трудолюбивый предприниматель Е. Ф. Гучков, успешно развил дело отца, и вскоре фирма «Гучков и сыновья» становится одной из ведущих фирм Москвы. Понимая, что явная принадлежность к федосеевскому старообрядчеству будет мешать его бизнесу, и под угрозой ареста, Ефим Гучков официально перешёл в Единоверческую церковь, но на самом деле продолжал оставаться членом общины.

К старообрядческим сектам принадлежали также и Рябу-шинские. Основатель династии Рябушинских, Михаил Яковлевич, в 1820 г. вступил в старообрядческую поповскую секту на Рогожском кладбище. Сблизился с купцами-старообрядцами, найдя таким образом доступ к дешевым, а может быть, и бесплатным кредитам. Рябушинский-старший оставил своим наследникам в 1858 г. 2 млн руб. Сын его Павел Михайлович также был удачлив в делах, оставался приверженцем секты и не перешел в единоверие[300].

Как мы уже писали, ещё один видный участник Февральского переворота А. И. Коновалов также происходил из старообрядческой сектантской семьи. Предки Коновалова принадлежали к беспоповской секте Спасова согласия. Спасово согласие, так же как и другие беспоповские секты, отличалась особой ненавистью к царю и к Церкви.

Главным объединяющим положением всех старообрядческих беспоповских сект, и это надо подчеркнуть, была непримиримая ненависть к царствующему Дому Романовых. Не к монархии вообще, а именно к Романовым, уничтожение которых виделось сектантам как месть за якобы грехи царя Алексея Михайловича.

Русский царь в глазах раскольников был антихристом. Служить «антихристу» означало для них страшный грех. Поэтому раскольники были готовы служить любым врагам русского царя. Вот типичное воззвание одного из раскольников, солдата-дезертира из 22-го пехотного запасного полка Осипа Платоновича Смирнова, с которым он обратился к своим «братьям-старообрядцам» в январе 1917 года: «Мы старообрядцы признаём царство антихристово в лице нашего русского царя. На сем основании мы, истинные христиане-старообрядцы, не должны признавать власти антихристовой нашего российского императора, которого священное писание признаёт антихристом???? ни молением за него, ни исполнением повинности военной службы.

Предание свидетельствует, что сия война есть последняя перед кончиною мира, погибнет царство антихристово, и у нас в России больше царя не будет. Этот последний царь Никола, и нам христианам не следует проливать напрасно крови, пусть нечестивые еретики сражаются и проливают кровь, а мы старообрядцы должны скрываться, просить у Бога помощи и ждать конца мира»[301].

Старообрядческое купечество располагало огромными финансовыми средствами. Старообрядческие купцы, открывая сначала свои коммерческие предприятия, а затем и банки, создавали целые старообрядческие сообщества, принимая на работу служащих исключительно старообрядцев. После Высочайшего Указа «Об укреплении начал веротерпимости» 17-го апреля 1905 года старообрядчество выходит из подполья.

Обладая большими деньгами, большим влиянием и большими возможностями, представители старообрядческого капитала начали играть заметную роль в общественной, а затем и политической жизни страны. Морозовы, Рябушинские, Гучковы, Третьяковы, Второвы, Мамонтовы, Солдатенковы, Коноваловы становятся известны всей стране как финансисты, меценаты, промышленники, общественные деятели. Как пишет доктор исторический наук Ф. Селезнёв: «Капиталисты-старообрядцы были одной из наиболее организованных и экономически сильных частей делового сообщества царской России. Проявляли они и заметную политическую активность»[302].

Эта политическая активность заключалась в поддержке ими в 1905–1907 годах революционных группировок, а затем лидеров думской оппозиции. 6—10 августа 1905 г. в Нижнем Новгороде состоялось «частное собрание старообрядцев», которое определило: «Существующий строй не обеспечивает права старообрядцев; Самодержавие не соответствует интересам народа; Народное представительство необходимо; Народное представительство должно быть не совещательным, а законодательным. Выборы должны быть всеобщими, прямыми, равными, тайными, с участием женщин»[303].

После поражения революции 1905 года и утверждения думской монархии старообрядческий капитал начинает активно участвовать в политической жизни страны. В 1914–1917 годах его представители занимали важное положение в обществе, в Государственной Думе и в Государственном Совете. Вот имена и должности некоторых из этих представителей:

Александр Иванович Гучков — член Государственного Совета, председатель Центрального военно-промышленного комитета, член Особого совещания по обороне государства, лидер партии «Союз 17 октября».

Николай Иванович Гучков — брат А. И. Гучкова, в 1905–1912 годах московский городской голова, с 1912 по 1917 — гласный городской Думы и активный деятель думских комитетов, организатор московского Красного Креста.

Михаил Васильевич Челноков — владелец четырёх кирпичных заводов под Москвой. С сентября 1914 — главноуполномоченный Всероссийского союза городов, в ноябре 1914 — марте 1917 московский городской голова.

Александр Иванович Коновалов — крупный промышленник, член IV Государственной Думы, с сентября 1915 — товарищ председателя Центрального военно-промышленного комитета, был одним из организаторов думского «Прогрессивного блока».

Павел Павлович Рябушинский — совладелец банкирского дома «Братья Рябушинские» и председатель совета организованного на его основе Московского банка, председатель Московского биржевого комитета, член Совета съездов представителей промышленности и торговли, член Государственного Совета. Издавал газету «Утро России», главный рупор «Прогрессивного блока».

Сергей Николаевич Третьяков — председатель Всероссийского общества льнопромышленников, старшина Московского биржевого комитета, учредитель и член совета Московского банка, глава совета директоров Русского акционерного льнопромышленного общества, член редакционного газеты «Утро России», член Центрального комитета (ЦК) партии прогрессистов. С 1915 года товарищ председателя Московского военно-промышленного комитета Рябушинского.

Сергей Алексеевич Смирнов — совладелец и директор правления Товарищества Ликинской мануфактуры, член советов Московского торгового и Московского банков, активный деятель партии прогрессистов, примыкал к её левому флангу, являлся членом редакционного комитета газеты «Утро России». Член центрального комитета Всероссийского союза городов. С 1915 — заместитель председателя Московского военно-промышленного комитета Рябушинского.

Как мы видим, все ведущие лидеры старообрядческого капитала сыграли руководящую роль в деле свержения императора Николая II. Таким образом, мы можем говорить, что Гучков принадлежал не к либералам, монархистам или масонам, а к «старообрядческой» оппозиции. Ещё раз подчеркнем, что это определение не отражает принадлежность этих людей к православным христианам, придерживающимся древнего обряда. Речь идёт о принадлежности к различным сектантским сообществам, называвшим себя старообрядцами или происходившим от них. По существу, это были протестантские секты, вышедшие из среды православия, подобно тому, как протестантские секты Запада вышли из среды католичества. Поэтому, конечно, правильнее было бы называть эту оппозицию «протестантской». Но в связи с тем, что термин «протестантизм» в русском восприятии неразрывно связан с западной историей, мы сохраним определение этой части оппозиции как «старообрядческой».

Естественно было бы полагать, что протестанты Запада и протестанты Востока должны были поддерживать друг с другом определённые связи. Причём можно точно говорить о поддержке сект не только со стороны американских, но и германских братьев. Последние, несомненно, были связаны с германской военной разведкой. Впрочем, как видно из донесений Охранного отделения, порой трудно было понять, на кого ориентируется та или иная сектантская организация. Уверенным можно быть в одном: она работала против России. Это хорошо видно из деятельности российских баптистов времён Первой мировой войны. Следует сказать, что баптизм в России опять-таки был родом в основном из раскольничьих групп Малороссии, но также и из других старообрядческих сект. Так, например, лидер российского баптистского движения И. С. Проханов происходил из семьи молокан.

Во время Мировой войны баптисты тесно сотрудничали с малороссийскими сепаратистами и приняли активное участие в подрыве императорского строя, получая довольно сильную подпитку из-за границы. Вот что сообщалось об этом в секретных материалах Охранного отделения от 5/18 января 1917 года: «По поступившим в Министерство внутренних дел сведениям в Канаде среди местных баптистов усиленно ведётся антирусская пропаганда, направленная на усиление ненависти у русских баптистов к России и к русскому Правительству, Являясь как бы рассадниками германизма, немецкие проповедники-баптисты, поставившие главнейшей задачей своею посеять ненависть к России, представляют собой скорее германских правительственных агентов, нежели евангельских проповедников. Находясь в дружественных отношениях с так называемыми мазепанцами, баптисты-проповедники указывают в своих проповедях, что настоящая война является результатом промысла Божьего, предопределившего России потерпеть наказание от Германии.

Главным пропагандистом среди проживающих в Канаде русских, галичан и буковинцев является принявший английское подданство и прописавшийся в Торонто (Канада) бывший житель Одессы некий Иван Алексеев Колесников, 62 лет, около 25 лет тому назад эмигрировавший из России в Болгарию, где прожил несколько лет и, наконец, в Торонто, в коем он находится и в настоящее время, заведуя содержащимся на средства английских и немецких баптистов «Русско-Украинским убежищем»[304].

Примечательно, что русская баптистская организация, носившая ярко выраженную антицарскую направленность, финансировалась как английскими, так и немецкими баптистами. При этом следует учесть, что баптистские организации всегда были на содержании у спецслужб.

В связи с этим представляет несомненный интерес то, что уже в 1911 году американский Конгресс организовал визит в США делегации российских баптистов во главе с их лидером В. Г. Павловым на проходивший там Всемирный собор баптистов. Приём им был оказан на самом высоком уровне, включая президента Тафта[305].

Из США баптисты отправились в Канаду по приглашению того самого Колесникова, о котором сообщалось в материалах Охранного отделения.

Во время Мировой войны секта баптистов активно сотрудничала с германскими спецслужбами и революционным подпольем по распространению противоправительственной и ан-тицерковной литературы, вела подрывную деятельность среди военнослужащих императорской армии. Так, в одном из донесений жандармского управления Севастополя от марта месяца 1915 года сообщалось: «В г. Севастополе существует несколько сектантских общин, как-то: адвентисты, евангелические христиане и баптисты. На устраиваемых сектантами собраниях, при наличии «испытанных братьев», сектанты осуждают Правительство, духовенство и войну считают «братоубийственной». 28 февраля сего года у сектантов были произведены обыски, коими обнаружены тенденциозная литература, в большинстве берлинского издания и немецких авторов»[306].

Баптисты имели тесные связи с кадетами. Тот же Павлов писал в своём дневнике 10 февраля 1906 года: «Был на собрании конституционно-демократической партии. Записался членом и участвовал в выборах бюро. Вместе со мной было несколько братьев»[307].

Виднейший деятель баптистской церкви И. С. Проханов был в тесных отношениях с лидером кадетов профессором П. Н. Милюковым[308]. Проханов познакомился с Милюковым в Чикаго в 1906 году, и познакомил их не кто иной, как американский миллионер Чарльз Крейн, которого и Милюков, и Проханов называют «добрым другом». Милюков и Проханов поняли друг друга с полуслова. «Я вспоминаю, — писал Проханов, — что Милюков сказал: «Россия нуждается в доброй революции». Я не стал противоречить этому заявлению, но сказал: «Россия нуждается в доброй реформации»[309].

Итак, революция и реформация, то есть уничтожение самодержавного строя и Русской Православной Церкви — вот, что объединяло баптистов и кадетов. Это же вполне отвечало интересам и «старообрядческой» оппозиции.

Эта «старообрядческая» оппозиция сочетала в себе большие политические и финансовые возможности, обладала широкими и влиятельными зарубежными связями, в том числе с тайными обществами и масонскими ложами. Если для интересов старообрядческой оппозиции требовалась помощь и поддержка последних, то представители этой оппозиции могли становиться членами вышеназванных обществ и лож. Но это вовсе не означало, что старообрядческая оппозиция всерьёз придерживалась масонских клятв и присяги. Невозможно представить себе такого авторитарного человека, как Гучков, впитавшего в себя дух старообрядческого сектантства, с его тоталитарной фанатичностью, и вдруг всерьёз уверовавшего в постулаты французского масонства «свободы, равенства и братства».

«Старообрядческая» оппозиция имела союзников и среди революционеров. С ней поддерживали связь самые тёмные силы революционного подполья. Одним из представителей таких сил был Я. М. Свердлов, который в 1905 году во время организации боевых отрядов на Урале сошёлся с дочерью богатого купца-старообрядца Тимофея Новгородцева — Клавдией Тимофеевной Новгородцевой. Через Новгородцеву Свердлов вошел в круг уральских раскольников. Екатеринбург был негласной столицей старообрядческого сектантства, так как эти места издавна были местом ссылки раскольников.

Но столицей «старообрядческой» политической оппозиции была Москва. В начале XX века выходцы из раскольничьих скитов владели в первопрестольной уже не отдельными предприятиями, а целым рядом отраслей. Из 25 купеческих родов Москвы почти половина были раскольническими. При имущественном цензе в избирательном праве России они имели возможность захватить все выборные должности[310].

Москва становится местом постоянных совещаний «старообрядческой» оппозиции с иными оппозиционными и революционными силами. «В десятилетие, предшествовавшее революции, — пишет Г. М. Катков, — Москва стала центром деятельности конституционных демократов — кадетов. Собрания, встречи и совещания проводились в домах у аристократов (таких, как Пётр и Павел Долгоруковы) и у промышленных тузов купеческого сословия (например, у Рябушинского и Коновалова), предпочитавших Москву Петербургу, С помощью профессоров Московского университета составлялись программы российских либеральных партий и разрабатывалась политическая тактика. Лидеры общественных организаций нашли в Москве особо благоприятную почву для сопротивления бюрократическому контролю и для вызова петроградским властям»[311].

Начало активной деятельности Гучкова, направленной на умаление власти императора Николая II, датируется летом 1915 года. Главной задачей этой деятельности было заставить императора согласиться на так называемое «ответственное министерство», во главе которого и в состав которого вошли бы сторонники Гучкова. По замыслу оппозиции «ответственное министерство» не должно было подчиняться императору, а только главе кабинета и Думе. По существу, речь шла о маленьком государственном перевороте. Оппозиция это прекрасно понимала, поэтому планы создания «ответственного министерства» держались в тайне.

Ситуация лета 1915 года весьма благоприятствовала этим планам. Отступление, паника, всеобщее недовольство командованием и недоверие к правительству оправдывало в глазах общества приход к власти «честных и порядочных народных избранников». Наличие сторонников «Ответственного министерства» в императорском правительстве, в Ставке великого князя Николая Николаевича и даже среди некоторых руководителей Охранного отделения делало насильственное введение «Ответственного министерства» возможным. Принятие императором Николаем II верховного главнокомандования сорвало все планы Гучкова.

«Решение Николая II, — писал историк Г. М. Катков, — взять на себя Верховное Главнокомандование было, по-видимому, его последней попыткой сохранить монархию и положительным актом предотвратить надвигающийся шторм»[312].

После того как Николай II сменил весь состав руководства Ставкой, удалил из состава правительства сторонников Гучкова, назначил главой правительства правого монархиста Б. В. Штюрмера и ситуация на фронте стала меняться к лучшему, Гучкову стало понятно, что его шансы прийти к власти путём давления на царя стали стремительно падать. Для Гучкова становилось очевидным, что единственной возможностью для него остаётся захват власти и свержение императора Николая II. Весь 1916 год Гучков посвятил тому, чтобы это совершить.

Для этого им были использованы две легальные организации: военно-промышленные комитеты и «Прогрессивный блок».

Военно-промышленные комитеты были созданы в августе 1915 года, то есть как раз в разгар борьбы Гучкова за введение «Ответственного министерства», причём, созданы они были по инициативе Гучкова. Официально задачей военно-промышленных комитетов было объединение промышленников, снабжавших армию боеприпасами и военным снаряжением, мобилизация промышленности на военные нужды. То есть эта организация была общественной. Однако, как всегда, Гучков и его сторонники решили под прикрытием военно-промышленных комитетов проводить свою политическую деятельность.

Генерал Глобачёв прямо указывал, что истинное предназначение военно-промышленных комитетов было исключительно политическим. «Настоящие, скрытые цели этой организации, — писал он, — далеко не были так благородны и патриотичны. Комитет, созданный по мысли Гучкова и его товарища Коновалова […] являлся, так сказать, той легальной возможностью, где можно было совершенно забронированно вести разрушительную работу для расшатывания государственных устоев, создать до известной степени один из революционных центров и обрабатывать через своих агентов общество и армию в нужном политическом направлении»[313].

Военно-промышленные комитеты было решено создавать по всей России. Председателем Центрального комитета был избран Гучков, его первым заместителем (товарищем) — Коновалов, вторым — Терещенко. Московский ВПК возглавил Ря-бушинский. Таким образом, руководство в центральном аппарате ВПК принадлежало «старообрядческой» оппозиции, которая не замедлила уже на первом заседании съезда выступить с политическими требованиями, а именно с предложением назначить на должность главы правительства лицо, «пользующееся общественным доверием».

22 августа 1915 года, накануне своего отъезда в Ставку, император Николай II создал при правительстве Особое совещание по обороне, совещание по обороне, которое было призвано осуществлять контроль предприятий, изготовлявших предметы боевого снабжения, а также распределяло крупные военные заказы между русскими и иностранными заводами и занималось вопросами снабжения армии. Оно возглавлялось военным министром. В состав совещания входили представители различных ведомств. Гучков вошёл и в Особое совещание, где возглавил Комиссию по пересмотру норм санитарного и медицинского снабжения армии.

Перед отъездом в Ставку Николай II в Белом зале Зимнего дворца, обращаясь к представителям особых совещаний, сказал:

«Дело, которое поручено особому совещанию по обороне государства, — самое главное и самое теперь важное. Это — усиленное снабжение армии боевыми припасами, которое только и ждут Наши доблестные войска, чтобы остановить иноплеменное нашествие и вернуть успех Нашему оружию. […]

С полным доверием предоставив вам исключительно широкие полномочия, Я все время буду с глубоким вниманием следить за вашей работою и в необходимых случаях Сам приму Личное в ней участие. Великое дело перед нами. Сосредоточим на нем одном одушевленные усилия всей страны. Оставим на время заботы о всём прочем, хотя бы и важном, государственном, но не насущном для настоящей минуты. Ничто не должно отвлекать мысли, волю и силы от единой теперь цели — прогнать врага из наших пределов. Для этой цели мы должны, прежде всего, обеспечить действующей армии и собираемым новым войскам полноту боевого снаряжения. Эта задача отныне вверена вам, господа. И Я знаю, что вы вложите в ее исполнение все свои силы, всю любовь к родине. С Богом, за дело»[314].

Однако не все участники Особого совещания были согласны с Государем в том, что главное было «прогнать врага из наших пределов». Для некоторых, в том числе и для Гучкова, гораздо важнее было то, что царь предоставлял им «исключительно широкие полномочия». И эти полномочия Гучков направил на свержение царя.

Гучков, войдя одновременно и в руководство военно-промышленного комитета, и в Особое совещание, получил реальные рычаги взаимодействия и с военной верхушкой, и, как бы сейчас сказали, с регионами, так как к началу 1916 по России было создано 220 местных ВПК, объединённых в 33 областных. Кроме того, в военно-промышленные комитеты вошли такие представители «общественности», как меньшевик-оборонец К. А. Гвоздев, председатель Рабочей группы, через которого был прямой выход на меньшевистскую думскую фракцию в лице Н. С. Чхеидзе и на «трудовика» А. Ф. Керенского, являвшихся членами высшего совета масонского «Великого Востока народов России». Гучков широко использовал эти связи для подготовки государственного переворота.

Таким образом, главной силой, на которую собирался опереться Гучков и его сторонники по «старообрядческой оппозиции», был Центральный военно-промышленный комитет.

Между тем, главным действующим центром антицарского заговора считается, и не без оснований, «Прогрессивный блок» думской оппозиции. «Прогрессивный блок» был создан 9 августа 1915 года. Ведущими лидерами блока были кадет П. Н. Милюков и прогрессист А. И. Коновалов. Позже к ним примкнули националисты В. В. Шульгин, В. А. Бобринский, В. Я. Демченко. Гучков и «старообрядцы» (Коновалов, Рябу-шинский), как известно, вошли в ряды и этого объединения. Но среди членов «Прогрессивного блока», как и среди членов Центрального военно-промышленного комитета, были люди не их круга, которые воспринимались ими как попутчики, вынужденные союзники на пути к организации государственного переворота. К таким людям, прежде всего, относился кадет Павел Николаевич Милюков. С лёгкой руки советской историографии Гучков и Милюков воспринимаются нами как нераздельное целое, как некий тандем, наподобие «Маркс-Ленин». На самом деле отношения между Гучковым и Милюковым были далеко не дружескими. В 1908 году Гучков даже вызвал Милюкова на дуэль за то, что тот обвинил Гучкова во лжи. «Гучков был лидером большинства, — вспоминал Милюков, — меня называли лидером оппозиции; отказ был бы политическим актом. Я принял вызов»[315]. Лишь длительные переговоры секундантов привели обе стороны к отказу от дуэли.

Гучков был октябристом, сторонником жесткой и авторитарной власти, Милюков, напротив, был кадетом и либералом. Они расходились по очень многим вопросам: например, автономия Польши, против которой категорически выступал Гучков и которую не менее категорично защищал Милюков[316].

Гучков обладал, конечно, гораздо бóльшим опытом работы с правительством, да и в личном плане был, несомненно, более одарённым человеком, чем Милюков. Гучков пользовался большим авторитетом у промышленных, военных и околовоенных кругов. Но в либеральных кругах первенство принадлежало, безусловно, Милюкову. Символом «русской свободы» на Западе считали Милюкова, что особенно проявилось во время визита русской парламентской делегации за границу в апреле — июне 1916 года. Эта поездка была осуществлена по инициативе английской стороны, которая придавала визиту думцев подчеркнуто важный характер.

Оба, и Гучков, и Милюков, были людьми, не стеснявшимися в средствах, не останавливавшимися перед преступными действиями, если этого, по их мнению, требовала обстановка. Но, пожалуй, Милюков в этом плане превосходил самого Гучкова. Милюковские воспоминания, написанные им в эмиграции, пестрят таким количеством издевательских оценок оппонентов, многие из которых к тому времени были давно замучены большевиками, что они затмевают воспоминания Гучкова.

Наконец, у Милюкова было еще одно весьма сильное преимущество. Он был связан с американским банкирским сообществом. В своих воспоминаниях Милюков открыто называет одного из тех, с кем он поддерживал в США тесную связь. Имя этого человека Чарльз Крейн, тот самый, что был «добрым другом» русского баптиста Проханова. Именно по приглашению Крейна Милюков неоднократно посещал в 1903–1906 годах Америку. В разгар революционной смуты в России Милюкову в США был устроен торжественный приём. Вот, что пишет о своей поездке в Штаты сам Милюков: «Она превратилась в некое триумфальное шествие, заготовленное для меня, конечно, при ближайшем содействии моего друга, Чарльза Крейна. Это был, так сказать, зенит моей популярности в Америке»[317].

Когда Милюков писал эти строки, он, конечно, не знал, что через 100 лет о Крейне станут известны такие подробности, о которых Милюков предпочёл бы никогда не упоминать. Между тем, эти подробности дают понять, с какими американскими силами сотрудничал Милюков и кто из них оказывал ему содействие в России. Скажем два слова о Крейне.

Чарльз Ричард Крейн — советник президента Соединенных Штатов Америки, потомственный промышленник, дипломат и меценат, владелец компаний «Вестингхаус», «Метрополитен» и «Виккерс», той самой «Виккерс», которая в 1915 году успешно срывала поставки в Россию столь нужных ей артиллерийских снарядов. Чарльз Крейн являлся ближайшим деловым партнером Якова Шиффа, как минимум, с начала 1900-х годов. «Кун, Лёйб & С°», управляемая Шиффом, тесно сотрудничала с «Вестингхаус & С°», управляемой Крейном. Их партнерство осуществлялось также в структурах Федеральной резервной системы и «Нейшнл Сити-банк», через который будут впоследствии переводиться деньги на революцию в России. Деятельность данного банка активизировалась в России как раз накануне Февральской революции, заблаговременно создавая легальный источник финансирования для своих агентов влияния. Отделение американского «Нейшнл Сити-банка» было впервые открыто в Петрограде 2/15-го января 1917 года при поддержке министра финансов П. Л. Барка, тайно работавшего на революцию. Первым клиентом стал заговорщик М. И. Терещенко, получивший кредит в 100 тыс. долларов. Кредит этот был в истории банковского дела уникальным — без предварительных переговоров, без указания цели займа, обеспечения, условий погашения[318].

В 1913 году Чарльз Крейн рассматривался президентом США как самая вероятная кандидатура на должность американского посла в Петербурге[319].

Именно Крейн будет тем человеком, который весной 1917 года снабдит деньгами и американским паспортом находившегося в США Льва Троцкого и поможет ему и его группе выехать в Россию для продолжения революции. Именно Крейн будет одним из главных деловых партнёров большевистского режима, вместе с которым в 20-х годах он будет участвовать в грабеже России.

Чем же занимался Милюков в Америке вместе со своим другом Крейном? Он предсказывал революцию в России. «Предсказание осуществилось, — самодовольно писал позже вышвырнутый этой самой революцией заграницу Милюков, — революция произошла, и ее ближайшие цели вызвали огромное сочувствие во всем цивилизованном мире — и в Америке в особенности»[320].

К 1916 году связи Милюкова с американскими финансовым олигархами никуда не пропали, к ним прибавились связи с английскими представителями «Круглого стола». Генерал Спиридович сообщал, что им получены оперативные данные о том, что «во время посещения некоторых стран кое-кто из депутатов получил руководящие указания от масонского центра с обещанием моральной поддержки в борьбе с правительством». Это, по мнению Спиридовича, и определило начало активной борьбы с ним левой оппозиции в конце 1916 года[321].

Имеются веские основания полагать, что напрямую с «Круглым столом» был связан и Гучков. Участник заговора подполковник А. И. Верховский свидетельствовал, что Гучков, рассказывая о своих планах переворота, вспоминал: «На 1 марта был назначен внутренний дворцовый переворот. Группа твёрдых людей должна была собраться в Питере и на перегоне между Царским Селом и столицей проникнуть в царский поезд, арестовать царя и выслать его немедленно за границу. Согласие некоторых иностранных правительств было получено»[322].

Из последующих событий вокруг арестованной царской семьи нетрудно догадаться, что таким «иностранным правительством» было английское.

Кроме того, А. И. Гучков был членом так называемого Русско-Английского общества, фактически филиала английских спецслужб. 5 мая 1917 года, уже после Февральской революции, Гучков был приглашен на его заседание, на котором обсуждалась политика Временного правительства. При этом текст приглашения гласил: «И.о. председателя Русско-Английского общества М. И. Ростовцев имеет честь уведомить вас, милостивый государь, что в понедельник 8-го сего мая в 5 час. вечера в Европейской гостинице (фойе 4-й этаж) состоится соединенное заседание членов Комитета Русско-Английского общества и Англо-Русского бюро для совместного обсуждения вопроса о пропаганде на фронте и среди рабочих»[323].

После большевистского переворота все руководство общества оказалось за границей. В 1919 году в Англии, по инициативе кадетов М. И. Ростовцева, П. Н. Милюкова и А. В. Тырковой, было создано общество под названием Комитета освобождения России. Целью этой организации было информирование общественности Англии об истинном положении дел в России. Председателем Комитета стал профессор М. И. Ростовцев, бывший глава Русско-Английского общества. Членами Комитета были: Г. В. Вильямс, Д. Д. Гарднер, Н. X. Денисов, П. Н. Милюков. Деятельность Комитета поддерживали англичане Дж. Бьюкенен, Б. Пэре, P.-В. Ситон-Уотсон — все связанные с секретными английскими службами и организациями. О Бьюкенене мы уже достаточно говорили.

Что же касается историка Бернарда Пэрса, то он в 1909 году был одним из главных организаторов визита русской думской делегации в составе Гучкова, Милюкова, Челнокова в Англию. В 1914 — Пэре становится осведомителем английского правительства в России под видом военного журналиста. Пэре был очень дружен с Гучковым ещё с начала XX века, именно Пэрсу Гучков диктовал свои воспоминания[324].

Другой историк Роберт-Вильям Ситон-Уотсон во время Первой мировой войны работал в Бюро разведки британского правительства, где он был ответственен за британскую пропаганду.

Думается, что эти факты не требуют комментариев.

Кроме того, существенную финансовую поддержку кадетской партии оказывало банкирское семейство Каменка, тесное связанное как с А. И. Гучковым, так и с английскими промышленными кругами. Борис Абрамович Каменка состоял председателем Азовско-Донского банка, членом Русско-Английской торговой палаты, а заодно и членом страхового общества «Россия», главой наблюдательного совета которого являлся А. И. Гучков[325].

В 1911 году близкий родственник Б. А. Каменки А. И. Каменка выделил 3000 рублей в распоряжение конституционно-демократической партии на её предвыборную кампанию в IV-ю Государственную Думу[326].

Итак, Гучков и Милюков были нужны друг другу, нужны для захвата власти в стране. Для этого они были готовы соединить свои силы в «Прогрессивном блоке». Но одновременно каждый стремился использовать другого в своих личных целях с тем, чтобы затем отстранить от захваченной власти. Генерал Глобачёв 26 января 1917 года докладывал о соперничестве этих двух группировок: «Внимательное ознакомление с работой наиболее активных оппозиционных деятелей самым точным и определённым образом указывает на наличность в данный момент двух исключительно серьёзных и широко развивших свою деятельность общественных групп, в одинаковой степени забывших свои прежние исторические выкрики «о благе страны» и с исключительной беззастенчивостью стремящихся ныне к созданию лишь личного благополучия, хотя бы и на костях усердно опекаемой ими родины. Первую из этих групп составляют руководящие «дельцы» парламентского прогрессивного блока, […] руководимого тесно сплотившейся группой Родзянко, Милюкова. Означенная группа окончательно изверилась в возможности принудить представителей Правительства уйти со своих постов добровольно и передать всю полноту власти думскому большинству, долженствующему насадить в России начала «истинного парламентаризма по западноевропейскому образцу». […]

Во главе второй группы общественных деятелей, действующих пока в достаточной мере законспирированно и стремящихся, во что бы то ни стало, выхватить «будущую добычу из рук» представителей думской — стоят не менее жаждущие власти А. И. Гучков, князь Львов, С. И. Третьяков-Коновалов и некоторые другие»[327].

Вынужденные пойти на временный союз, группа Гучкова и либералы вошли в «Прогрессивный блок» и в составленный ими список планируемого «Ответственного министерства», который, к слову сказать, во многом предварил состав будущего первого Временного правительства.

Потерпев летом 1915 поражение от царя, «Прогрессивный блок» не оставил борьбы. Наоборот, эта борьба в течение 1916 года приобретала всё более активный характер, достигнув своего апогея к концу года. Причин для эскалации этого противостояния с императорским правительством было несколько. Главными из них были оттеснение от власти сторонников блока в правительстве, усилившийся контроль со стороны нового главы правительства Штюрмера за его деятельностью в области иностранных и финансовых дел, усилившийся контроль правительства за деятельностью военно-промышленных комитетов и, главное, наметившийся летом 1916 года перелом на театре военных действий в пользу России.

По поводу последнего Милюков в конце 1917 года, уже после февральских событий, писал искренне (что случалось с ним крайне редко) монархисту И. В. Ревенко: «Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войною для производства переворота было принято нами вскоре после начала этой войны. Заметьте также, что ждать больше мы не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования. Вы понимаете теперь, почему я в последнюю минуту колебался дать согласие на производство переворота, понимаете также, каково должно быть в настоящее время мое внутреннее состояние. История проклянет вождей наших, так называемых пролетариев, но проклянет и нас, вызвавших бурю»[328].

Эти строки Милюкова подтверждаются мнением генерала Глобачёва: «Всё было приготовлено к переходу в общее наступление весной 1917 года. Центральные державы должны были быть разгромлены в этом году. Таким образом, для революционного переворота в России имелся 1 месяц, то есть до 1 апреля. Дальнейшее промедление срывало революцию, ибо начались бы военные успехи, а вместе с ними ускользнула бы благоприятная почва»[329].

Интересна дата, когда должна была произойти революция: 1 апреля 1917 года. Как мы помним, именно до этой даты английское правительство согласилось продлить финансовый договор с Россией. Случайно ли это совпадение?

Главным стремлением «Прогрессивного блока» по-прежнему оставалось создание «Ответственного министерства», которое искусно камуфлировалось под призыв к императору назначить кабинет «общественного доверия». Под обществом «Прогрессивный блок», несомненно, понимал себя. На словах министерство «общественного доверия» должно было быть созвано по воле царя и ему подчиняться. Но, конечно, мало кто верил, что Гучков и Милюков, войдя в такое правительство, будут верноподданно исполнять державную волю Государя. Меньше всего в это верили сами члены оппозиции. Весной 1916 года Милюков заявил: «Как первый шаг, мы по тактическим соображениям ныне выдвигаем формулу — министерство, ответственное перед народом. Пусть мы только получим такое министерство, и оно силою вещей скоро превратится в ответственное министерство. Вы только громче требуйте ответственного министерства, а мы уж позаботимся, какое в него вложить содержание»[330].

В конце 1915 — начале 1916 года «Прогрессивный блок» и Гучков начинают активную деятельность по дискредитации правительства и лично Государя. Главными мишенями становятся Б. В. Штюрмер, Г Е. Распутин и косвенно императрица Александра Федоровна. Как пишет Г. М. Катков: «Излюбленным методом Гучкова в распускании слухов и вовлечении влиятельных лиц в его замыслы было распространение напечатанного на машинке или мимеографированного материала, воспроизводящего частную переписку. Ещё в 1912 году в правительственных кругах считали, что именно он пустил в ход мимеографированные копии писем, написанных несколько лет тому назад царицей и её детьми Распутину; это был сильный, можно сказать, вероломный, удар по престижу монархии.

В сентябре 1915 года Гучков воспользовался тем же самым приёмом, взявшись распространять от имени общественных организаций нецензурованные думские речи»[331].

Следует отметить, что те самые «письма» царицы Распутину, которые Г М. Катков называет «мимеографированными копиями», на самом деле были фальшивками, сфабрикованными расстригой Сергеем Михайловичем Труфановым (бывшим иеромонахом Илиодором). Гучков находился в тайном контакте с этим человеком и не брезговал пользоваться его услугами.

Одновременно шло собирание сил, для обеспечения будущего переворота. 2/15 марта 1916 года министр внутренних дел А. Н. Хвостов докладывал Б. В. Штюрмеру: «По поступающим в Министерство Внутренних Дел сведениям, при «прогрессивном блоке» в Государственной Думе негласно учреждено особое бюро для постоянных и систематических сношений со всеми общественными и муниципальными организациями России, обслуживающими нужды действующей армии и тыла; благодаря этому «прогрессивный блок», в случае каких-либо осложнений с Правительством, надеется получить возможность провести при поддержке Государственной Думы давление на Правительственную власть со стороны означенных организации»[332].

Летом 1916 года Б. В. Штюрмер представил императору Николаю II письменный доклад, в котором очень точно определил цели «Прогрессивного блока». Штюрмер пишет: «Задача так называемого «прогрессивного блока», опирающегося на большинство Думы, сводится к проведению теперь же, в летнюю сессию, главных законопроектов об отмене всех правовых ограничений для крестьян, проекта земской реформы, проекта нового закона об обществах и союзах. Каждый из означенных законопроектов интересует так называемый «прогрессивный блок» не столько по существу, сколько с точки зрения возможности внушать с думской кафедры обществу, что Государственная Дума исполнена лучших намерений, но что она не в состоянии ничего практически осуществить, ибо Правительство, опасаясь всяческих преобразований, ведёт постоянную и упорную борьбу с прогрессивными течениями общественной мысли.

В действительности же, каждый из этих проектов построен на началах, столь несоображённых ни с историей, ни с практикой, ни с духом русского законодательства, что если бы каким-либо образом проекты эти получили бы силу закона, страна оказалась бы в положении совершенно безвыходном»[333].

Император Николай II понимал всю опасность «Прогрессивного блока» и деятельности думской оппозиции. В июле 1916 года царь требует ускорить роспуск Думы на каникулы. На упомянутом выше докладе Штюрмера Николай II наложил следующую резолюцию: «Роспуск законодательных учреждений может состояться 20–22 июля, но не позднее»[334].

Мотивы, по которым царь требовал ускорить перерыв в работе Государственной Думы, вполне понятны, если учесть постоянно поступающую к нему информацию о действиях «прогрессивного» её большинства. «Работать с сим Советом Министров, — писал Николаю II Штюрмер, — Дума по-прежнему отказывается и настаивает на составлении Кабинета из лиц, облечённых её доверием и перед нею ответственных. Убеждённость в том, что такое желание её будет исполнено, настолько укрепилась в сознании большинства Думы, что обычная система её борьбы с Правительством совершенно изменилась. В прежние времена правительственные мероприятия подвергались критике по мере обсуждения смет отдельных ведомств, в настоящую сессию Дума, не приступая к отдельным сметам и не обсуждая внесения законопроектов, прямо обратилась к штурму власти.

В основе плана действий руководителей Государственной Думы лежит соображение о том, что если бы настоящее Правительство не было заменено Кабинетом общественного доверия, то занятия Думы должны были бы прерваться, и тогда бы представилась бы возможность вызвать беспорядки среди рабочего населения, учащейся молодёжи и даже в войсках»[335].

Пока Дума бездействовала в перерывах между сессиями, правительство попыталось провести ряд действий, направленных на ослабление позиций Гучкова в военно-промышленных комитетах. Дело в том, что Гучков видел в этих комитетах в первую очередь политический механизм захвата власти, а не общественную организацию, призванную помогать армии. Военно-промышленные комитеты стали центрами антиправительственной агитации и собраний. Штюрмер докладывал Николаю II о мерах, предпринятых правительством для нормализации деятельности ВПК. «Правительством, — докладывал Штюрмер, — был принят ряд мер, направленных к ограничению деятельности учреждений, созданных Особыми совещаниями по обороне государства, по, продовольствию, снабжению топливом и перевозками, во всех тех случаях, когда деятельность этих учреждений выходила за рамки закона и учреждения эти являлись ареной для политической агитации. […] В дальнейшем положен предел политической агитации Военно-промышленных комитетов, ограничены случаи созвания всякого рода съездов и приняты другие меры предупредительного характера»[336].

Когда Гучков понял, что правительство будет пресекать любые его попытки использовать ВПК в открытой агитации, он перешёл к другой тактике, развязав, через те же ВПК, целую кампанию по обвинению правительства в неспособности снабдить армию снарядами и продовольствием. Гучков действовал крайне изощрённо: он понял, что обвинение правительства в измене гораздо эффективнее обвинения в недостатке либерализма и свобод.

18 августа 1916 года Гучков написал якобы «секретное» письмо начальнику штаба Верховного главнокомандующего генерал-адъютанту М. В. Алексееву, сделав при этом так, чтобы оно немедленно было предано огласке и чтобы с ним было бы ознакомлено наибольшее число заинтересованных людей. В своих беседах с Н. А. Базили Гучков так рассказывал об этом: «Московский городской голова Челноков был в Петербурге, и я ему показал копию этого письма. Он просил меня на один день, кому-то хотел показать, и это было непростительно с его стороны, потому что я знаю, как письма эти опасны для самого дела, которому служишь. Это письмо было Челноковым или теми, кому он передал его, размножено и получило широкое распространение в военных кругах. Этот документ получил распространение на фронте, в то время как я имел в виду только Алексеева. Это было использовано как агитационное средство против строя: армия свой долг выполняет, а вот что делается в тылу!»[337]

Заметим, что этот рассказ Гучкова произошёл уже в эмиграции, когда весь ужас революции был очевиден, а её «герои» достаточно скомпрометированы. Поэтому Гучков пытался представить дело так, будто бы Челноков сам по своей инициативе показал письмо другим людям. Это была ложь. Гучков не был наивным человеком и прекрасно понимал, кому он передаёт письмо такой важности и что с этим письмом может произойти. К тому же Челноков был соратником Гучкова по оппозиции, а потому мало вероятно, чтобы он стал действовать вопреки воле своего соратника. Но в этом эмигрантском признании Гучкова для нас важно то, что Гучков сам характеризует свое письмо как «агитационное средство против строя».

В своём письме Алексееву Гучков сообщал: «Недели две тому назад генерал Маниковский, которому было поручено Особым совещанием усилить всеми средствами изготовление тяжёлых снарядов, выработал совместно с заводчиками целую шкалу премий за усиленный выпуск снарядов, каковое производство по своей трудности отталкивает многих. Эта шкала при особом циркуляре была разослана по всем заводам, а 13-го августа пришло от г. Штюрмера письмо, предлагающее отменить премиальную систему. Самый текст этого письма я прилагаю Вам в копии. Опять-таки стороной узнали мы об этой мере. Сегодня М. В. Родзянко внёс об этом запрос в Особом совещании. Генерал Маниковский подтвердил, заявив, что он в отчаянии, что рушится всё, что налажено, что вряд ли ему удастся при новых условиях добиться увеличения выпуска тяжёлых снарядов.

Разумеется, Особое совещание единогласно признало, что распоряжение г. Штюрмера вредно, опасно, незаконно, что оно должно быть немедленно отменено, для чего надлежит обратиться к военному министру, к Штюрмеру, к Государю. […] Вот Вам голые факты, глубокоуважаемый Михаил Васильевич. Согласитесь, что если бы кому-либо был дан приказ из Берлина — уменьшить выпуск винтовок, пулемётов, тяжёлых снарядов, то он не мог бы поступить иначе, как это сделали князь Шаховской, Штюрмер и Шуваев»[338].

Понятно, что в первую очередь это письмо было предназначено не /Алексееву. Письмо было рассчитано на то, что /Алексеев и Маниковский распространят среди генералитета и офицерства следующую информацию: умные генералы делают всё, чтобы наладить производство снарядов, правительство делает всё, чтобы им в этом помешать, а защитниками интересов армии и Родины являются два человека — Гучков и Родзянко. Эта цель Гучкову полностью удалась: общество, ознакомившись с главными положениями письма в устном или письменном пересказе, стало повторять на все лады версию Гучкова. При этом оно не задумывалось, что все те «голые факты», о которых сообщал Гучков, на самом деле являлись ложью.

Эта ложь была убедительно раскрыта в докладах Б. В. Штюрмера императору. В одном из них Штюрмер объясняет причину появления письма Гучкова: «Усилия руководителей противоправительственного движения в стране — сломить проводимую Правительством систему — не увенчались успехом. Тогда начался другого рода поход на Правительство, путём инсинуаций о том, что оно парализует деятельность военных властей в деле борьбы с внешним врагом. Клевета эта нашла выражение в письмах Гучкова на имя начальника штаба Верховного Главнокомандующего. В них заявлялось о том, что Совет Министров сознательно нарушает мероприятия, направленные к обеспечению задач обороны государства. Письма эти получили особое распространение, в виду того, что они были обращены к начальнику штаба Верховного Главнокомандующего и заключающаяся в них клевета военным ведомством не опровергалась»[339].

В другом докладе глава правительства более подробно остановился на существе вопроса о премиях: «По вопросу о премировании заводов, работающих на оборону, за увеличение их производительности, Особое совещание признало эти премирования нецелесообразными, ввиду чего мною предложено было военному министру предложение об этом оставить без движения. Решение Особого совещания было основано на данных, предоставленных министром торговли и промышленности, который свидетельствовал, что премировка назначается не по сравнению с тем, что заводы должны были поставить, а по сравнению с тем, что они фактически поставили. Премировка справедлива, если завод, взявшийся поставить в июне месяце 1000 снарядов и исправно их изготовивший, в июле месяце выработает не только прежнюю 1000, но 1200 снарядов. Лишние 200 снарядов подлежат премировке. Если же завод, взявшийся в июне поставлять 1000 снарядов, изготовил всего 200, то есть не исполнил контракта, а в июле выработал 210 снарядов, то эти последние не подлежат премировке. Совещание согласилось с этим и признало дело премирования неправильно поставленным»[340].

В ответ на доклад Штюрмера Николай II поделился со своим министром об опасениях генерала Алексеева и военного министра генерала Д. С. Шуваева того, что запрещение премирования отразится на производстве Тульских заводов. На это Штюрмер доложил, что запрет премирования не касался Тульского завода, а лишь мелких заводов, которые допускали злоупотребление в этой области, безмерно обременяя казну[341].

Таким образом, ложь Гучкова была очевидной и преследовала одну цель: компрометацию правительства. Но вполне возможно, в этой лжи скрывались и другие, так сказать, личные интересы Гучкова. Дело в том, что деятельность в военно-промышленных комитетах приносила ему немалый доход. Вот что писал по этому поводу Штюрмер: «Минувшим летом Правительством был установлен контроль над расходованием отпускаемых Земским и Городским союзам казённых сумм, а в сентябре месяце опубликованы данные о том, что деятельность этих союзов поддерживается исключительно на казённые средства (свыше 553 000 000 рублей казённых субсидий и только 4 362 000 рублей местных средств). Этим объявлением был снят ореол с деятелей Земских и Городских союзов»[342].

Напомним, что Земский и Городской союзы, объединённые с 1915 года в единую организацию Земгор, являлись, наряду с ВПК, главной опорой «Прогрессивного блока» и возглавлялись соратниками Гучкова по блоку князем Г. Е. Львовым и М. В. Челноковым. Не вызывает сомнений, что те мелкие заводы, за премии которым так ратовал Гучков, рекомендовались к премированию им самим, а также представителями Земгора. Скорее всего, не бескорыстно, а, как бы мы сейчас сказали, за щедрые «откаты» с этих премий.

То, что подрывная деятельность военно-промышленных комитетов сочеталась с личным обогащением, видно из донесений Охранного отделения. 25 августа 1916 года в секретном донесении на имя директора Департамента полиции сообщалось: «В январе сего года председатель «Союза русского Народа» доктор Дубровин передал в Департамент полиции поступившее из Саратова письмо, в котором, между прочим, сообщалось о том, что саратовский полицмейстер находится в хороших отношениях с местным крупным мукомолом и спекулянтом Шмидтом, благодаря чему последний избран председателем продовольственной городской комиссии. 16-го января 1916 года за № 40169 начальник Саратовского губернского жандармского управления донёс, что, согласно поступившим сведениям, Фёдору Шмидту, старшему из братьев мукомольного Товарищества «Братьев Шмидт» приписывается вина за повышение цен на муку. Из представленного г. Министру внутренних дел доклада от 24 января сего года тайного советника П. М. Кошкина и действительного статского советника А. А. Волкова, назначенных в качестве представителей министерства внутренних дел в комиссию, командированную в Саратов, […] усматривается, что названные представители пришли к заключению, что работа мельниц за последнее время действительно сократилась по вине Товарищества.

Из этого же доклада видно, что главным деятелем в Товариществе является Фёдор, Фридрих, Шмидт. Он доминирует над прочими членами Товарищества. Фридрих Шмидт состоит председателем Областного Военно-Промышленного комитета»[343].

Такие случаи были не единичны. Так, член Государственной Думы и «Прогрессивного блока» кадет А. И. Шингарев через своих доверенных лиц контролировал общество оптовых закупок, которое получило из общественных средств товаров свыше чем на 100 тысяч рублей и ссуду в 50 тысяч. При этом общество продавало продукты выше установленных цен. Товары закупались у спекулянтов[344]. Комментируя эти действия Шингарёва, О. А. Платонов пишет: «Шингарев и компания пробивали для этого общества выделение 1750 тысяч рублей якобы как кредит по снабжению населения продуктами первой необходимости, а на самом деле для спекуляций. Большой скандал вызвала сдача 50 потребительских лавок на 6лет некоему Лесману, которому была обещана внеочередная доставка грузов, льготы по перевозке в городе, 11 процентов прибыли на капитал»[345].

Естественно, что действия правительства по борьбе с подобными противоправными действиями и ограничение влияния военно-промышленных комитетов, главных центров «Прогрессивного блока», не могли не тревожить его руководителей.

Гучков был также встревожен и тем, что цель — создание «Ответственного министерства» или, для начала, назначение ответственного главы правительства — становилась всё более и более призрачной. То была чёткая позиция Николая II, твёрдо заявившего, что до окончания войны никаких реформ в государственном управлении не предвидится, и ничто не могло заставить царя и правительство пойти на уступки в этом вопросе. Оппозиции становилось понятно, что если она протянет до весны, то предстоящее наступление и последующий перелом в войне сделает её мечты о власти и вовсе несбыточными.

Всё это вместе взятое привело Гучкова и «старообрядцев» к окончательной мысли о радикальном дворцовом перевороте. В конце сентября — начале октября 1916 года состоялось несколько встреч заговорщиков, на которых стали разрабатываться детали будущего переворота. Гучков рассказывал, что первоначально заговорщиков было трое: он сам, член масонского верховного совета «Великого Востока народов России» кадет Н. В. Некрасов и промышленник М. И. Терещенко[346].

Встречи проходили на квартире у руководителя Земско-городского комитета по обеспечению армии, члена Центрального военно-промышленного комитета, кадета М. М. Фёдорова, который якобы ничего не знал об обсуждаемом заговоре.

На самом деле, конечно, это были встречи Гучкова с представителями разных направлений оппозиции, с которыми он обсуждал этапы переворота, а также, скорее всего, делёж будущей власти. Переворот был поддержан ведущими лидерами русской крупной буржуазии или, как мы бы сейчас сказали, промышленного олигархата.

Любопытно, что, по словам Гучкова, вскоре к ним примкнул князь Д. Л. Вяземский. Князь Вяземский был начальником 17-го передового отряда Красного Креста и лицом, приближённым к великому князю Николаю Николаевичу. По словам Гучкова, именно на Вяземского должна была быть возложена задача по привлечению войск к осуществлению переворота. Примечательно, что князь Вяземский был застрелен неизвестными 2-го марта 1917 года на улицах Петрограда, в разгар осуществления переворота, когда он находился рядом с Гучковым.

Вот что рассказывал о заговоре Гучков: «Из беседы с Некрасовым выяснилось, что и он пришел к той же точке зрения о полной невозможности нормальными путями добиться коренной перемены правительственного курса, о неизбежности насильственного переворота, [явился] страх, что выполнение этой задачи возьмут на себя слепые стихийные силы улицы, рабочие, солдаты, тыл, и отсюда определенное сознание, что эту задачу должны принять на себя спокойные государственные элементы. Мысль о терроре по отношению к носителю верховной власти даже не обсуждалась — настолько она считалась неприменимой в данном случае. Так как в дальнейшем предполагалось возведение на престол сына Государя — Наследника, с братом государя в качестве регента на время малолетства, то представлялось недопустимым заставить сына и брата присягнуть через лужу крови. Отсюда и родился замысел о дворцовом перевороте, в результате которого Государь был бы вынужден подписать отречение с передачей престола законному наследнику. В этих пределах план очень быстро сложился. […] Наша тройка приступила к детальной разработке этого плана. Представлялись три конкретных возможности. Первая — захват Государя в Царском Селе или Петергофе. Этот план вызывал значительные затруднения. Если даже иметь на своей стороне какие-нибудь воинские части, расположенные в резиденции Государя, то было несомненно, что им будет оказано вооруженное сопротивление, во всяком случае, предстояло кровопролитие, которого хотелось избежать. Другая возможность была произвести эту операцию в Ставке, но это требовало если не прямого участия, то, во всяком случае, некоторого попустительства со стороны высших чинов командования. Не хотелось вводить этих лиц в состав заговора по многим причинам. Не только потому, что мы не были совсем уверены, найдем ли там сотрудников, но мы не хотели, чтобы эти лица, которые после переворота будут возглавлять русскую армию, чтобы они участвовали в самом перевороте. Требовалось, чтобы лояльные элементы им подчинились… В этой комбинации — в Ставке — мы встречали те же сомнения. Части могли быть на стороне [правительства]. Значит, опять гражданская война в пределах фронта. Если б цареубийство… но мы были против этого. Третья возможность — и на ней мы остановились — это захват царского поезда во время проезда из Петербурга в Ставку и обратно. Были изучены маршруты, выяснено, какие воинские части расположены вблизи этих путей, и остановились на некоторых железнодорожных участках по соседству с расположением соответствующих гвардейских кавалерийских частей в Новгородской губ. так называемых Аракчеевских казармах. Вот эта последняя комбинация нам представлялась технически более простой. Надо было найти единомышленников среди офицерского состава этих полков. Имелось в виду совсем не трогать солдат, а сосредоточиться только на том, чтобы получить единомышленников в самом офицерском составе. Мы крепко верили, что гвардейские офицеры, усвоившие отрицательное, критическое отношение к правительственной политике, к правительственной власти гораздо более болезненное и острое, чем в каких-нибудь армейских частях, мы думали, что среди них мы в состоянии будем найти единомышленников»[347].

Итак, из «сухого остатка» воспоминаний Гучкова очевидно следующее: царский поезд должен быть задержан по возвращении Государя из Ставки в Петроград при помощи гвардейских офицеров.

Но что должно было произойти дальше? Согласно тому же Гучкову, это была «хирургическая операция в смысле революционного акта воздействия на Государя, в смысле отречения. Сам план рисовался таким образом. Значит, захват этой воинской частью фронтового поезда; затем, мы крепко верили, что нам удастся вынудить у Государя отречение с назначением Наследника в качестве преемника. Должны были быть заготовлены соответствующие манифесты, предполагалось все это выполнить в ночное время, наиболее удобное, и предполагалось, что утром вся Россия и армия узнают о двух актах, исходящих от самой верховной власти, — отречении и назначении Наследника»[348].

«Из показаний А. И. Гучкова ЧСК, — писал С. П. Мельгунов, — стало известно о заговоре, который перед революцией организовал Гучков. По его словам план был таков: захватить по дороге между Ставкой и Царским Селом Императорский поезд, вынудить отречение, затем, одновременно, при посредстве воинских частей, на которые в Петрограде можно было бы рассчитывать, арестовать существующее правительство и затем уже объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят правительство»[349].

«В результате ряда организованных единым масонским центром совещаний оппозиционных деятелей, — пишет доктор исторических наук В. С. Брачев, — был разработан общий план захвата царского поезда во время одной из поездок Николая Пиз Петербурга (так в тексте — П. М.) в Ставку или обратно. Арестовав Царя, предполагалось тут же принудить его к отречению от престола в пользу Царевича Алексея при регентстве Михаила Александровича и введению в стране конституционного строя»[350].

Таким образом, замысел заговора Гучкова представлял собой быстрый дворцовый переворот, закамуфлированный под легитимную передачу власти от Николая II к цесаревичу Алексею при регентстве великого князя Михаила Александровича, который, в свою очередь, полностью бы зависел от регентского совета, в котором главную роль должен был играть Гучков.

Но почему Гучков был так уверен, что им удастся вырвать у Николая II отречение?

Здесь примечательно то, что Гучков несколько раз употребляет слово «цареубийство», всякий раз, правда, подчёркивая, что на это заговорщики никогда бы не пошли. Тем не менее, Гучков ясно даёт понять, что именно убийство было бы оптимальным вариантом. «Если б цареубийство…» — мечтательно произносит он. Закономерно встаёт вопрос: если убийство императора было оптимальным решением вопроса, то почему Гучков не мог пойти на него?

Милюков в своих воспоминаниях прямо указывал на то, что Гучков не исключал убийства императора Николая II. «А. И. Гучков, — писал он, — не исключал и самых крайних форм устранения царя, если бы переворот совершился в форме, напоминавшей ему XVIII столетие русской истории, — в форме убийства. Но если бы переворот совершился в форме, которую он лично предпочитал — в форме военного пронунциаменто, то он желал бы удаления царя в форме наиболее «мягкой» — отречения от престола»[351].

Милюков также указывал, «что судьба императора и императрицы остается при этом нерешенной — вплоть до вмешательства «лейб-гвардейцев», как это было в XVIII в.»[352].

В другом месте Милюков говорил «о принудительном отречении царя и даже более сильных мерах»[353].

Не нужно пояснять читателю, что такое «вмешательство лейб-гвардейцев по примеру XVIII-ro века». Убийства императоров Петра III и Павла I являются лучшими примерами подобного «вмешательства».

Мельгунов в своих исторических исследованиях указывал на план цареубийства по примеру 1801 года: «Речь шла о заговоре в стиле дворцового переворота XVIII столетия, при которых не исключалась возможность и цареубийства»[354].

Профессор Ю. В. Ломоносов, бывший во время войны высоким железнодорожным чиновником и по совместительству активным агентом революции, писал в своих воспоминаниях: «Удивительно то, что, насколько я слышал, это недовольство было направлено почти исключительно против царя и особенно царицы. В штабах и в Ставке царицу ругали нещадно, поговаривали не только о её заточении, но даже о низложении Николая. Говорили об этом даже за генеральскими столами. Но всегда, при всех разговорах этого рода, наиболее вероятным исходом казалась революция чисто дворцовая, вроде убийства Павла»[355].

Воспоминания Милюкова полностью опровергают слова Гучкова о том, что переворот готовился только его, Гучкова, «тройкой». Милюков прямо говорит, что руководство «Прогрессивного блока» изначально было посвящено в замысел заговора.

«Блок исходил из предположения, — вспоминал Милюков, — что при перевороте так или иначе Николай II будет устранен с престола. Блок соглашался на передачу власти монарха к законному наследнику Алексею и на регентство до его совершеннолетия — великому князю Михаилу Александровичу. Мягкий характер великого князя и малолетство наследника казались лучшей гарантией перехода к конституционному строю. […] Не помню, к сожалению, в какой именно день мы были через М. М. Федорова приглашены принять участие в совещании, устроенном в помещении Военно-промышленного комитета. Помню только, что мы пришли туда уже с готовым решением, и, после обмена мнений, наше предложение было принято. Гучков присутствовал при обсуждении, но таинственно молчал, и это молчание принималось за доказательство его участия в предстоявшем перевороте. Мы ушли, во всяком случае, без полной уверенности, что переворот состоится, но с твердым решением, в случае если он состоится, взять на себя устройство перехода власти к Наследнику и к регенту»[356].

Понятно, что в регентский совет при малолетнем государе должны были войти Гучков, Милюков, представители «старообрядческой оппозиции», российского промышленного олигархата и «Прогрессивного блока». Сам Гучков отрицал наличие у себя амбиций регента и существование списка кандидатов в регентский совет. Дескать, думали только о России, а не о власти. «Лица (в регентский совет — П. М.) не намечались. Претензий на захват власти не было. Просто крепко верили, что новая власть, в основе которой лежал бы некоторый революционный акт, при образовании правительства была бы вынуждена считаться с иными элементами, чем старая власть. Поэтому у нас не было ни списка министерства, ни лиц совсем не намечалось, по крайней мере, у меня не было»[357].

То была, безусловно, ложь. Если задолго до переворота существовали списки так называемого «Ответственного министерства», то, тем более, должен был существовать и список регентского совета. Именно там, в регентском совете и должна была быть сосредоточена главная власть заговорщиков.

Слова Гучкова о том, что он и его соратники по заговору отказались от организаций массовых беспорядков и использования их для начала переворота — очередная ложь. На самом деле и Гучков, и Милюков не только не отказались от организации рабочих выступлений, но, наоборот, возлагали на них большие надежды. Однако сам Гучков не был в состоянии вывести рабочих на улицы. Кто-то должен был ему в этом содействовать. И это содействие мы находим в лице так называемой Рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета.

«Создание рабочих групп военно-промышленных комитетов, — пишет Г. М. Катков, — было задумано и проведено в жизнь в 1915–1916 годах Гучковым и Коноваловым в Петрограде и Москве, а в Киеве — М. И. Терещенко. Текстильный магнат А. И. Коновалов ещё до начала войны связался через большевика И. И, Скворцова-Степанова с революционными кругами и пытался организовать «информационный комитет» всех партий и оппозиционных групп»[358].

Рабочие группы состояли почти полностью из меньшевиков-мартовцев. Как мы уже говорили, меньшевики, как и всё социал-демократическое движение, переживали в конце 1916 года далеко не лучшие дни. Между тем, социал-демократы имели немалое влияние на рабочих крупных петроградских заводов. В тот момент, когда руководство большинства социал-демократических партий и группировок не верило в реальность государственного переворота и отказывалось выводить людей на улицы, Рабочая группа с радостью ухватилась за предложенный ей Гучковым тактический союз. Начальник Петроградского охранного отделения генерал К. И. Глобачёв в своём секретном докладе директору Департамента полиции сообщал: «Не встретив должного сочувствия в подпольных социалистических кругах, мысль [обустройстве демонстративного шествия] с увлечением была подхвачена представителями рабочей группы «Центрального военно-промышленного комитета» и уже через последних сделалась достоянием рабочих и иных кругов столичного населения.

Сохранив свою революционную физиономию, но в то же самое время ясно отколовшись от руководящих кругов социалистического старого «Интернационала», рабочая группа ЦВПК через названный комитет вошла в тесное соприкосновение с оппозиционной общественностью»[359].

Однако между Гучковым и Милюковым имелись свои разногласия по поводу значимости рабочих выступлений. Милюков и его сторонники в «Прогрессивном блоке» делали на них главную ставку, полагая, что именно эти выступления, которые должны были стать ответом на предполагаемый роспуск царём Государственной Думы, приведут к крушению «старой власти». Согласно их планам, в Петрограде в 1917 году должно было произойти нечто подобное тому, что произошло в Париже в 1789. То есть нужно было взятие своей русской Бастилии с тем, чтобы установить в России конституционную монархию и оказаться у власти.

Гучков, наоборот, полагал, что рабочие выступления должны стать отвлекающим манёвром для тихого государственного переворота. Кроме того, Гучков справедливо полагал, что если переворот будет произведён под эгидой защиты Государственной Думы, то и у власти окажутся в первую очередь представители думской оппозиции, а Гучков, как мы помним, не был депутатом Думы. Гучков стремился к бесшумному и молниеносному государственному перевороту с тем, чтобы на следующее утро страна узнала бы имя нового царя, регента и главы регентского совета, то есть его, Гучкова, имя.

Генерал Спиридович писал: «Создав широкое рабочее движение около Гос. Думы, Гучков надеялся более легко осуществить и самый персональный дворцовый переворот, осуществление чего являлось его особо конспиративной работой, бывшей географически вне поля зрения Петроградского Охранного Отделения»[360].

Как сообщал генерал Глобачёв, группа Гучкова «считает мечты о захвате власти при содействии демонстративно выступивших масс населения неосуществимыми и все свои надежды и упования основывает на исключительной уверенности в неизбежности «в самом ближайшем будущем» дворцового переворота, поддержанного всего-навсего лишь одной-двумя сочувствующими этому перевороту воинскими частями. Дворцовый переворот […] должен передать всю полноту власти именно этой группе»[361].

Несмотря на имеющиеся разногласия, Гучков и Милюков «самым усердным образом шли навстречу» друг другу[362].

Связи Гучкова с Рабочей группой были весьма тесными. Генерал Спиридович писал: «Рабочая Группа состояла из десяти представителей от рабочих Центрального Военно-Промышленного Комитета, в котором председательствовал Коновалов и шесть представителей Областного Петроградского комитета, у коих председательствовал Гучков.

Сконструировавшись окончательно в конце предыдущего года, группа стремилась сделаться руководящим органом всего рабочего класса. Она выработала ряд резолюций с революционными требованиями и огласила их (безнаказанно) 3 декабря 1915 года на собрании Цент. Военно-Пром. Комитета. Тогда же она приняла ряд мер для организации подобных групп по всей России. Гучков и Коновалов содействовали работам Рабочей Группы. Первый поддерживал ее требования перед правительством, а второй помог образованию самостоятельной Рабочей группы при Московском Военно-Промышленном Комитете»[363].

Гучков и оппозиция всячески заигрывали с революционными организациями, поощряя и потворствуя их деятельности среди рабочих.

Генерал Спиридович писал: «Представители буржуазии помогали организации рабочих революционных кадров. Так в их присутствии оглашались резолюции о необходимости «мира без аннексий и контрибуций», в то самое время, когда те же господа Гучковы, Коноваловы, Некрасовы нападали на правительство за то, что оно, как клеветали на него, хочет заключить сепаратный мир. Такова была двойственная, лицемерная тактика Гучкова, Коновалова и Ко., мечтавших не о победе над немцами, а о победе над самодержавием. Капитал стремился к власти»[364].

В помещении военно-промышленных комитетов устраивались нелегальные рабочие собрания. Так, 20 октября/2 ноября 1916 года в предписании на имя Гучкова от Охранного отделения Москвы говорилось: «15-го сего сентября, вечером, в помещении продовольственного отдела Московского областного Военно-промышленного комитета, полицией было обнаружено собрание рабочих в числе 37 человек, проходившее без надлежащего на то разрешения. По существу означенное собрание является незаконным, так как участники такового не имеют и не могут иметь никакого отношения к Военно-Промышленному комитету»[365].

Начиная с осени 1916 года, Гучковым и другими участниками заговора была развёрнута активная пропагандистская кампания по подготовке общества к предстоящим событиям. Главным рупором заговорщиков в Думе стал её председатель камергер Михаил Васильевич Родзянко. Его роль была точно определена Н. А. Маклаковым. В письме к императору Николаю II он писал ещё 27 апреля 1915 года: «Родзянко, Ваше Величество, только исполнитель, напыщенный и неумный, а за ним стоят его руководители, гг. Гучковы, кн. Львовы и другие, систематически идущие к своей цели. В чём она? Затемнить свет Вашей славы, Ваше Величество, и ослабить силу значения святой, истинной и всегда спасательной на Руси идеи Самодержавия»[366].

Осенью 1916 года заговорщики нагнетают обстановку, изображая дело таким образом, словно Россия стоит перед военным поражением из-за деятельности правительства. Причём в своих речах оппозиционеры уже напрямую обвиняют власть в измене.

1 ноября 1916 года после перерыва собралась Государственная Дума. Выступая на её заседании, Милюков фактически обвинил императрицу Александру Фёдоровну и председателя правительства Б. В. Штюрмера в измене.

Выход из создавшегося положения Гучков, Милюков и их сторонники, уже не очень скрывая, связывают с насильственным переворотом. Требования об «ответственном министре» («Ответственном министерстве») сменяются призывами к «активным действиям». Ещё в конце октябре 1916 года Штюр-мер докладывал царю, что на съезде председателей губернских управ и представителей городских союзов, состоявшегося в Москве, главным требованием было «призвать к власти лицо, облечённое доверием народа, и добиться создания ответственного министерства»[367].

Но уже 7 января 1917 года Охранное отделение сообщает руководству Департамента полиции следующее: «30 декабря минувшего года в Москве состоялось заседание центрального комитета партии 17-го октября под председательством А. И. Гучкова. В заседании приняло участие всего 15 человек и в их числе известные октябристы Н. И. Гучков, К. Бахрушин, Н. В. Щёков, М. К. Любавский и другие. […]

При оценке создавшегося политического положения Гучков высказался в самом мрачном духе, почти в смысле полной безнадёжности найти какой-либо выход при нарастании разобщённости общественных сил и партий. Но при всём своём пессимизме Гучков намекнул в докладе на возможность неожиданного выхода из тупика в ближайшие дни, вне воздействия и усилий общественности, причём также дал понять, что в случае такого выхода, по его мнению, возьмут верх прогрессивные начала общественности. В этих соображениях А. И. Гучков рекомендовал своей партии всячески поддерживать Прогрессивный блок»[368].

В конце 1916 года известный масон князь А. В. Оболенский спросил Гучкова, насколько справедливы слухи о предстоящем перевороте. «Гучков, — пишет далее Оболенский, — вдруг начал меня посвящать во все детали заговора и называть главных его участников… Я понял, что попал в самое гнездо заговора. Председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев были во главе его. Принимали участие в нем и другие лица, как генерал Рузский, и даже знал о нем А. А. Столыпин (брат Петра Аркадьевича). Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания проходили у него»[369].

С конца октября и до начала ноября 1916 года в донесениях наружного наблюдения за «Санитарным», под таким псевдонимом проходил Гучков в справках филёров, появляются сообщения о сильной активизации деятельности объекта наблюдения. «Гучков Александр Иванович, — говорится в сообщении филёров, — 14-го минувшего октября, вместе с членом Государственной Думы Павлом Николаевичем Крупенским и потомственным почётным сотрудником газеты «Новое Время» Алексеем Ивановичем Ксюриным, на моторе из Петрограда выбыли в Ригу.

В Риге посетили губернатора и Начальника гарнизона генерала Радко-Дмитриева. На обратном пути заезжали в город Венден, где посетили командующего 13-й армией. […]

30 октября Гучков посетил графа Коковцова и князя Туманова.

Из расспросов шофёра, с которым ездит Гучков, видно, что он бывает на разных заводах, во многих банках и в страховом обществе «Россия». Товарищ его Коновалов на одном с ним моторе не ездит, а имеет собственный мотор, который при поездках берёт с собой. Коновалов с 24-го минувшего октября находится в Москве. Приезд его в Петроград ожидается 2-го сего ноября»[370].

Любопытно, что в своих поездках Гучков часто пользовался автомобилем («мотором») № 561, принадлежавшим князю Владимиру Николаевичу Орлову[371]. Князь В. Н. Орлов входил в ближайшее окружение императора Николая II, но поддерживал самые тесные отношения с Гучковым и «Прогрессивным блоком» и входил в близкий круг великого князя Николая Николаевича. Летом 1915 года Орлов был замешан в попытке государственного переворота и вместе с великим князем отправлен служить на Кавказ. Однако связь с Гучковым и Коноваловым продолжал поддерживать.

Вся совокупность данных позволяет сделать вывод, что заговорщики планировали переворот на конец ноября 1916 года. Зловеще звучат строки воспоминаний Милюкова о визите Николая II в Государственную Думу в конце 1916 года: «Отойдя несколько шагов от нашей группы, Николай вдруг остановился, обернулся, и я почувствовал на себе его пристальный взгляд. Несколько мгновений я его выдерживал, потом неожиданно для себя… улыбнулся и опустил глаза. Помню, в эту минуту я почувствовал к нему жалость, как к обреченному. Всё произошло так быстро, что никто этого эпизода не заметил. Царь обернулся и вышел»[372].

24 января Рабочая группа распространила среди рабочих прокламацию, в которой говорилось: «Рабочему классу и демократии нельзя больше ждать. Каждый пропущенный день опасен. Решительное устранение самодержавного режима и полная демократизация страны являются теперь задачей, требующей неотложного разрешения, вопросом существования рабочего класса и демократии… К моменту открытия Думы мы должны быть готовы на общее организованное выступление. Пусть весь рабочий Петроград к открытию Думы, завод за заводом, район за районом, дружно двинется к Таврическому дворцу, чтобы там заявить основные требования рабочего класса и демократии»[373].

Сообщения Петроградского охранного отделения о деятельности Рабочей группы становятся всё тревожнее. В двадцатых числах января оно сообщает, что Рабочая группа усиленно готовит массовые выступления рабочих. «Город разбит на районы, — говорилось в докладных записках директору Департамента полиции, — руководство которыми в смысле устройства митингов и т. д. поручены отдельным членам коллегии. Так, Выборгский район поручен членам группы Гвоздёву, Брейдо, Абросимову. Василеостровский район — Емельянову, Невская застава — Вайнеру. Петроградская сторона — Шамарину»[374].

27 января Петроградское охранное отделение нанесло по замыслам заговорщиков ощутимый удар, арестовав всё руководство Рабочей группы: К. А. Гвоздёва, И. И. Емельянова, Г. X. Брейдо, Е. А. Гудкова, В. М. Абросимова и других[375]. Все арестованные были заключены в тюрьму «Кресты».

Аресты были произведены с санкции министра внутренних дел А. Д. Протопопова, который, согласно воспоминаниям генералов Глобачёва и Спиридовича, пошёл на этот арест под сильным давлением Охранного отделения. При этом Протопопов категорически отказался арестовывать самого Гучкова, якобы из-за страха перед общественным мнением. Как мы увидим, это утверждение является весьма сильным упрощением действительности.

Поясняя причины ареста Рабочей группы, власти заявляли: «Ввиду того, что деятельность названной рабочей группы достигла пределов явной угрозы для государственного порядка, Правительство должно было принять законные меры к пресечению весьма опасного, особенно в военное время, проявления действий рабочей группы, выступившей под предлогом участия в учреждении содействий обороне страны на путь организации революционного движения в Империи»[376].

«Арест рабочей группы, — писал генерал Глобачёв, — произвёл ошеломляющее действие на ЦВПК, и в особенности на Гучкова, у которого, как говорится, была выдернута скамейка из-под ног; связующее звено удалено, и сразу обрывалась связь центра с рабочими кругами. Этого Гучков перенести не мог; всегда в высшей степени острожный в своих замыслах, он в эту минуту потерял самообладание и, наряду с принятыми им мерами ходатайства об освобождении арестованных перед Главнокомандующим Петроградского военного округа, рискнул на открытый призыв петроградских рабочих к протесту против якобы незаконного ареста народных избранников. По заводам и фабрикам рассылались об этом циркуляры ЦВПКза подписью его председателя А. И. Гучкова»[377].

Не менее остро реагировал на арест рабочей группы и другой руководитель ЦВПК — Коновалов. «Как раз в тот момент, — восклицал он на заседании Государственной Думы, — когда группа готовилась стать оплотом против опасных течений в рабочей массе, правительство разрушает эту ячейку… Удар по рабочей группе — это… удар по всей русской общественности»[378].

Спиридович уверяет, что Гучков настолько потерял голову, узнав об аресте Рабочей группы, что решился на немедленный дворцовый переворот. «В эти дни, — писал он, — Гучков сделал первую попытку осуществить свой фантастический младотурецкий план — захватить Государя Императора, вынудить его отречение в пользу Цесаревича, причем при сопротивлении Гучков был готов прибегнуть и к цареубийству.

Гучков полагал, что кто устроит этот переворот, тот и будет господином положения в решении, кому быть регентом при молодом царе. План приурочивался к Царскому Селу или Петрограду, но он не удался»[379].

Сообщая об этом плане, Спиридович называет участников: кроме Гучкова, в плане участвовали Некрасов, князь Вяземский, Терещенко и генерал-майор Крымов.

От Государя должны были потребовать отречения, а в случае отказа — убить его. По мнению Спиридовича, план провалился, потому что «Гучков не нашел среди офицеров людей, соглашавшихся идти на цареубийство. Не нашел Гучков тогда и вообще сочувствия среди общественников насильственному перевороту. На предложения некоторым принять участие в таком заговоре получались отказы. В числе отказавшихся был и член Государственной Думы Шульгин».

Это утверждение Спиридовича весьма сомнительно. Сведений об попытке Гучкова нет в донесениях Охранного отделения. Да и времени на скоропалительный переворот у Гучкова, скорее всего, не было. Но Спиридович прав в одном: 27-го января 1917 года был нанесён тяжёлый удар по заговору Гучкова и «Прогрессивного блока». В результате начавшиеся 22-го февраля выступления рабочих в Петрограде были не в поддержку Государственной Думы, как того планировали заговорщики, а с требованиями «хлеба!»[380] Становилось ясным, что в этих условиях дворцовый переворот Гучкова становился сложно выполним.

Таким образом, арест Рабочей группы спутал игру Гучкова, сделав его первоначальный сценарий дворцового переворота невыполнимым.

Но, скорее всего, на самом деле, Рабочая группа и почти открытые заявления о готовящемся заговоре были со стороны Гучкова не чем иным, как отвлекающим манёвром, призванным скрыть подготовку настоящего переворота. Причём этот манёвр мог быть предназначен как для дезориентации правительства, так и для обмана своих подельников по «Прогрессивному блоку», с которыми Гучков не хотел делиться властью.

Арестовав Рабочую группу, Охранное отделение считало, что нанесло по заговорщикам тяжёлый удар, фактически обезоружив Гучкова. Исходя из этой информации, министр Протопопов справедливо полагал, что арест Гучкова, которого требовало Охранное отделение, не нужен и только будет способствовать его популярности.

Кроме того, в МВД исходили из оперативной информации, которая утверждала, что любое массовое выступление должно быть связано с роспуском Государственной Думы. 16-го февраля 1917 года, то есть сразу же после разгона февральской демонстрации в Петрограде, генерал для поручений министра внутренних дел сообщал Протопопову из Москвы: «Считаю долгом доложить Вашему Высокопревосходительству, что, судя по настроению московских общественных и революционных кругов, следует ожидать возникновения серьёзных демонстративных выступлений не в настоящее время, а только в случае роспуска Государственной Думы»[381].

Кадетское руководство «Прогрессивного блока» также решило, что правительство одержало верх и что переворот отодвигается на неопределённое время.

Но чего не предполагали ни Протопопов, ни руководство Охранного отделения, ни руководство «Прогрессивного блока», так это то, что Гучков имел в запасе ещё один сценарий переворота. По этому сценарию вывести рабочих на улицы должна была не Рабочая группа, а иная сила.

Участие генералов и старших офицеров Ставки верховного главнокомандования, а также командующих фронтами и их штабных работников в государственном перевороте 1917 года представляет собой одну из главных причин успеха заговорщиков. Этот успех определялся в первую очередь той ролью, которая играла Ставка верховного главнокомандования в жизни России. Советский историк А. Я. Аврех, давая определение роли Ставки, писал: «Значение ставки определялось уже самими масштабами войны, поставившей под ружьё миллионы людей и потребовавшей крайнего напряжения всех материальных и духовных сил страны. […] Ставка была фактически вторым правительством не только на театре военных действий, но и в столице»[444].

Нет сомнений, что если бы генералы Ставки остались хотя бы нейтральными в противостоянии царя и его противников, то исход событий в феврале 1917 года мог бы быть иным. На деле же мы видим не только сочувствие к заговорщикам со стороны представителей верховного командования, но и самое активное им содействие.

Однако существует целый ряд исследователей, которые, вопреки имеющимся неопровержимым фактам, продолжают считать недоказанным факт измены отдельных генералов императору Николаю II, а некоторые из этих исследователей вообще отрицают сам факт этой измены. Главная причина этого странного упорства заключается в сложившейся в последнее время у части нашего исторического сообщества ложной апологетики так называемого белого движения. Не секрет, что большинство генералов Ставки, оказавших неоценимую услугу Февральской революции, впоследствии стали командующими белыми армиями. В силу этого некоторые исследователи никак не могут расстаться с героизированным образом этих генералов, отожествляя их непримиримость к большевизму времён Гражданской войны с якобы присущим им монархизмом.

Другие же исследователи, нехотя признавая участие высшего военного комсостава императорской армии, или части его, в заговоре против царя и верховного главнокомандующего, объясняют это участие конкретной политической ситуацией зимы-весны 1917, в которой генералы были якобы обмануты заговорщиками. Если исходить из этой логики, то сотрудничество генералов Ставки и заговорщиков началось только в условиях февральского политического кризиса. Подобного мнения придерживался, например, эмигрантский историк Февральской революции покойный Г. М. Катков.

Между тем совокупность источников позволяет нам сделать определённый вывод, что тесное сотрудничество части высшего военного руководства Российской империи и оппозиционных императору Николаю II общественных и политических сил началось гораздо раньше февраля 1917 года. Конечно, надо сразу оговориться, что речь идёт только о небольшой части высшего генералитета и офицерства. Большинство русских генералов и офицеров до конца оставались верными присяге и долгу. Но среди тех, кто предал царя в феврале 1917 года, оказались военные, занимавшие ключевые должности верховного командования. Это предопределило успех переворота.

Как верно писал И. Л. Солоневич: «В этом предательстве первая скрипка, конечно, принадлежит военным. Этой измене и этому предательству нет никакого оправдания. И даже нет никаких смягчающих вину обстоятельств: предательство в самом обнажённом его виде»[445].

Переход генералов Ставки на сторону заговора стал результатом этого сотрудничества. К моменту февральского переворота многие из генералов и старших офицеров верховного командования установили тесные отношения с верхушкой заговора и прежде всего с А. И. Гучковым.

А. И. Гучков понял всю необходимость установления контроля над армейской верхушкой задолго до 1917 года. Будучи человеком лично смелым, добровольно принявшим участие в двух войнах (англо-бурской и русско-японской), Гучков не понаслышке знал, что может совершить даже небольшое военное соединение, спаянное железной дисциплиной.

С. Ю. Витте утверждал, что во время своего пребывания во Франции он встречался с «живущими там русскими». Во время одной из таких встреч «один из них мне говорил, будто бы еще недавно ему Гучков говорил: в 1905 году революция не удалась потому, что войско было за Государя… теперь нужно избежать ошибки, сделанной вожаками революции 1905 года; в случае наступления новой революции необходимо, чтобы войско было на нашей стороне, потому я исключительно занимаюсь военными вопросами и военными делами, желая, чтобы в случае нужды войско поддерживало более нас, нежели царствующий дом»[446].

Надо сказать, что Гучков весьма преуспел в этом «военном деле». Являясь в 1907–1910 гг. председателем думской комиссии по государственной обороне, Гучков смог войти в тесный контакт со многими генералами и офицерами, некоторые из которых занимали высокие должности в военном руководстве. В конце 1916 года Охранное отделение составило приблизительный список военных, с которыми Гучков поддерживал не только, или не столько, деловые, но и политические контакты. Среди них были три бывших военных министра генерал-от-инфантерии А. Ф. Редигер, генерал-адъютант А. Н. Куропаткин и генерал-от-инфантерии А. А. Поливанов, бывший морской министр вице-адмирал С. А. Воеводский, главнокомандующий войсками Северного фронта генерал-адъютант Н. В. Рузский, генерал-лейтенант пограничной стражи Е. И. Мартынов[447].

Кроме того, в записке Охранного отделения сообщалось, что 28 ноября 1909 года Ф. И. Гучков сообщил своему брату А. И. Гучкову «о желательности оказать поддержку заведующему разведывательной частью Главного Штаба полковнику Самойло»[448].

Генерального штаба полковник А. А. Самойло впоследствии будет горячо приветствовать Февральскую революцию, в октябре 1917 года перейдёт на сторону большевиков и станет одним из «красных» генералов.

Особо доверительные отношения были у Гучкова с полковником Генерального штаба С. И. Зиллоти[449], родным братом любовницы Гучкова М. И. Зиллоти, о которой мы уже писали. С. И. Зилотти «много помогал А. И. Гучкову в организации работы III Государственной Думы»[450].

Чтобы понять всю степень влияния его на высшие военные сферы, достаточно ознакомиться с секретными сообщениями Петербургского (Петроградского) охранного отделения накануне войны. По его сообщениям Гучков «устроил в квартире некоего генерала на Сергиевской улице так называемый «гучковский главный штаб». В собраниях этого «штаба» принимали участие чины Генерального и Главного штабов, офицеры разного рода оружия, военные писатели и члены Комиссии по государственной обороне с Гучковым во главе. На означенных частных собраниях нередко оглашались и совершенно секретные сведения.

Секретарю комиссии по государственной обороне капитану Михайлову Гучков приказал относить в вышеупомянутую квартиру на Сергиевской улице по одному экземпляру каждого представления Военного и Морского министерств. Когда же капитан Михайлов отказался выполнять это распоряжение, то Гучков отдал приказание, чтобы вышеупомянутые представления доставлялись на его, Гучкова, квартиру в 5 экземплярах, что и выполнялось экспедицией Государственной Думы, сдававшей эти секретные документы под роспись в разносной книге»[451].

В своих воспоминаниях бывший военный министр генерал-от-инфантерии А. Ф. Редигер не скрывал, что Гучков получал по его приказу секретные сведения государственной важности: «Я дал общее указание по всем частям Министерства: членам Государственного Совета и Думы давать все несекретные сведения, о которых они будут просить. […] Если нужны были секретные сведения, то они давались Гучкову или двум-трём делегатам комиссии, которые затем удостоверяли перед комиссией, что полученные ими объяснения их вполне убедили»[452].

В 1910 г. по подозрению в шпионаже в пользу Австро-Венгрии и Германии был арестован отставной корнет 8-го Драгунского Смоленского полка барон Э. П. Унгерн фон Штернберг. В результате обыска, проведенного на его квартире, были изъяты финансовые документы и «Секретный доклад Комиссии по обороне о величине новобранцев в призыв 1910 г.». Эти документы полностью изобличали задержанного в разведывательной деятельности. В ходе предварительного следствия было установлено, что Унгерн состоял в связи с послом Германии Ф. фон Пурталесом и другими немецкими дипломатами[453].

По сообщениям Охранного отделения секретный документ Унгерну передал «некий член Государственной Думы». «Гучков, опасаясь разоблачений капитана Михайлова, — говорится в сообщении Охранного отделения, — вынудил последнего покинуть службу в канцелярии и в Государственной Думе»[454].

Интересно, что Государь прямо говорил, что «в оглашении перед Западом слабых сторон нашей армии виноват Гучков»[455].

Кстати, эпизод с Унгерном был не единственным шпионским скандалом вокруг имени Гучкова. В начале Первой мировой войны в поле зрения контрразведки попало страховое общество «Россия», которое подозревалось в шпионаже в пользу Германии. Председателем общества был А. И. Гучков. В отношении него даже было начато предварительное расследование, которое, однако, было замято[456].

Накануне войны «положение Гучкова в военных сферах упрочилось настолько, что перед ним были раскрыты все военные тайны до мобилизационных планов включительно. Гучков явно стремился к тому, чтобы сосредоточить в своих руках все нити управления вооружёнными силами страны»[457].

Генерал А. И. Деникин свидетельствовал: «Связь Думы с офицерством существовала давно. Работа комиссии государственной обороны в период воссоздания флота и реорганизации армии после японской войны протекала при деятельном негласном участии офицерской молодежи. А. И. Гучков образовал кружок, в состав которого вошли Савич, Крупенский, граф Бобринский и представители офицерства, во главе с генералом Гурко. По-видимому, к кружку примыкал и генерал Поливанов, сыгравший впоследствии такую крупную роль в развале армии»[458].

Охранное отделение не сомневалось в причинах, по которым Гучков так стремился войти в доверительные отношения с генералитетом и офицерством. «Посетив Португалию и Турцию, — говорилось в секретном сообщении, — после прошедших там государственных переворотов, Гучков решил последовать примеру «младотурок», которые, по словам Гучкова, являются теми же октябристами»[459].

Влияние Гучкова на некоторых представителей военной верхушки было настолько сильным, что Гучков пытался сменять военных министров. Так, по сообщениям Охранного отделения, им «были предприняты шаги, чтобы вместо генерала Сухомлинова на пост военного министра был назначен генерал Поливанов»[460].

«К А. И. Гучкову, — сообщалось далее в секретном донесении, — стали уже являться, как к какому-то начальнику частей»[461].

В условиях 1916 — начала 1917 года, когда Гучков готовил свой заговор, самым важным для него стало установить контакт с руководством Ставки и фронтами. «Незадолго до Февральской революции. — писал Н. В. Некрасов в своих показаниях НКВД СССР, — начались и росли связи с военными кругами. Была нащупана группа оппозиционных царскому правительству генералов и офицеров, сплотившихся вокруг А. И. Гучкова (Крымов, Маниковский и ряд других), и с нею завязалась организационная связь»[462].

Но связь была установлена не только с вышеназванными генералами. Самое главное, что Гучков вошел в тесный контакт с начальником штаба Ставки генерал-адъютантом М. В. Алексеевым, членами Ставки и многими командующими фронтами.

Гучков был знаком с генералом Алексеевым ещё до начала Первой мировой войны. В ноябре 1911 года депутат Государственной Думы А. И. Савенко посоветовал Гучкову обратить внимание на генералов Алексеева и Иванова, которых он характеризовал, как «даровитых и блестящих генералов»[463].

Тесные контакты были у Гучкова и с главнокомандующим войсками Северного фронта генерал-адъютантом Н. В. Рузским. Последний считал своим долгом советоваться с Гучковым даже по вопросам исключительно военным. Так, в октябре 1915 года Рузский написал Гучкову письмо следующего содержания: «Глубокоуважаемый Александр Иванович! Видел поручика Пунина. Произвёл на меня прекрасное впечатление. Вполне сочувствую его проекту. С ним утром говорил. Завтра же [неразб.] В необходимости [неразб.] для начала осуществления оного. Большое спасибо за пожелания. Искренне Вам преданный Н. Рузский»[464].

Поясним читателю, о чём идёт речь. Упоминаемый в письме георгиевский кавалер поручик Л. Н. Пунин в сентябре 1915 приступил к формированию Отряда особой важности, который был официально сформирован приказом императора Николая II 7-го декабря 1915. Отряд состоял на 70 % из Георгиевских кавалеров. В декабре 1915 поручик Пунин официально получил разрешение именоваться атаманом. Отряд особой важности был сформирован при главнокомандующем Северным фронтом генерале Н. В. Рузском и был единственным партизанским формированием, действовавшим на территории Рижского плацдарма. Отряд атамана Пунина участвовал в Митавской, Рижской, Двинской и других операциях, получал позитивные отзывы от верховного командования.

1-го сентября 1916 г. атаман Пунин был смертельно ранен в бою с германцами у мызы Антицием и скончался в тот же день.

Теперь спросим себя: какое отношение к этому делу мог иметь А. И. Гучков? Почему Рузский считает своим долгом сообщать о встрече с Пуниным Гучкову? Ведь вопрос о формировании Отряда особой важности относился к исключительно военным и никоим образом не касался компетенции Гучкова. Можно себе представить, что ещё мог обсуждать Рузский с Гучковым, если они обменивались даже незначительной с точки зрения политики информацией.

Особые отношения объединяли Гучкова с генералом В. И. Ромейко-Гурко. Когда-то в далёких 1899–1900 годах они вместе воевали задело буров против англичан в Южной Африке. Гучков, будучи председателем Комиссии по обороне Государственной Думы, предложил генералу Гурко собрать группу офицеров Российской императорской армии для обсуждения вопросов военной реформы. Осторожный Гурко согласился на это предложение, предварительно заручившись согласием тогдашнего военного министра генерала А. Ф. Редигера.

Довольно тесные контакты Гучков поддерживал и с капитаном 1 — го ранга А. В. Колчаком. С Колчаком Гучков был знаком ещё со времён III Думы, когда Колчак был членом группы морских офицеров, разрабатывавших программу развития русского ВМФ.

По имеющимся сведениям, именно Гучков сделал всё возможное, чтобы в 1916 году Колчак получил звание вице-адмирала и был назначен командующим Черноморским флотом. Доктор В. И. Старцев писал, что «командующие флотами […] Непенин и Колчак были назначены на свои должности благодаря ряду интриг, причем исходной точкой послужила их репутация — либералов и оппозиционеров»[465].

Генерал А. И. Верховский, будущий военный министр Временного правительства, писал в своих воспоминаниях, что «Колчак еще со времени японской войны был в постоянном столкновении с царским правительством и, наоборот, в тесном общении с представителями буржуазии в Государственной думе»[466].

Тот же Верховский утверждал, что «думские люди сумели добиться назначения Колчака»[467].

Хорошие отношения были у Гучкова с главнокомандующим войсками Юго-Западного фронта генерал-адъютантом А. А. Брусиловым. С Брусиловым Гучкова связывали хорошие отношения с родным братом генерала контр-адмиралом Л. А. Брусиловым — начальником Генерального Военно-морского штаба. Адмирал Л. А. Брусилов относился весьма критически к императору Николаю II и открыто высказывался за смену государственной системы. Кстати, именно адмирал Брусилов познакомил Гучкова с Колчаком.

С Л. А. Брусиловым и Колчаком был тесно связан будущий участник февральского заговора, сподвижник Гучкова, член Государственной Думы Н. В. Савич.

Кроме Колчака и Брусилова, Гучков поддерживал тесные отношения с начальником 25-го армейского корпуса Особой армии генерал-лейтенантом Л. Г. Корниловым. Постоянные контакты Корнилова привели к тому, что его имя попало в тучковский список «сторонников Думы»[468].

Корнилов после Русско-японской войны служил в войсках пограничной стражи Заамурского округа. Непосредственным начальником Корнилова был генерал Е. И. Мартынов, доверенная связь Гучкова. Генерал Мартынов по наущению Гучкова написал открытое письмо на имя председателя Совета министров графа В. Н. Коковцова, в котором разгласил секретные сведения. Преданный военному суду, Мартынов, и снова благодаря связям Гучкова, был оправдан и после этого приобрёл большой авторитет в глазах думской оппозиции. В 1913 году Мартынов становится военным корреспондентом главного рупора «старообрядческой» оппозиции газеты «Утро России».

Во время Первой мировой войны Мартынов при странных обстоятельствах попадает в плен к австрийцам, где содержится вместе с взятым в плен, как и он, командиром 48-й дивизии генералом Л. Г. Корниловым. Обстоятельства, при которых Корнилов попал в плен, также туманны, как и плен Мартынова. Известно, что командир корпуса генерал-лейтенант А. А. Цуриков считал Корнилова ответственным за гибель 48-й дивизии и требовал суда над ним, однако командующий Юго-Западным фронтом генерал Н. И. Иванов заявил, что действия Корнилова были геройскими. Корнилов был награждён орденом Святого Георгия 4-й ст. В думских кругах начинается активная кампания по созданию ему популярности. Эта кампания особенно усилилась после того, как Корнилов, в конце концов, после третьей попытки, бежал из австрийского плена.

Любопытно, что и Корнилов, и Мартынов станут горячими сторонниками Февральского переворота, а последний даже вступит добровольно в РККА. (Правда, его служба большевикам закончилась печально: в 1937 году он был расстрелян на Бутовском полигоне.)

Таким образом, мы видим, что к 1917 году Гучков обладал большими и серьёзными связями с представителями как верховного командования, так и дивизионными и армейскими начальниками. Как мы увидим далее, эти связи сыграли одну из решающих ролей в успехе февральского заговора. Но что связывало всех этих генералов с Гучковым? Существовала ли какая-нибудь объединяющая их сила, или же эти связи строились исключительно на личных отношениях? Объективный анализ приводит к выводу, что такая организующая сила была.

Существование «военной ложи» «Великого Востока народов России» сегодня подвергается отрицанию некоторыми исследователями. Главными аргументами в этом отрицании является отсутствие списков и устава этой ложи. Такая аргументация, по меньшей мере, наивна и сводит масонские организации начала XX века к уровню первичной организации КПСС конца того же века, где обязательно должен был быть секретарь парторганизации, члены и взносы. Как мы видели, ВВНР был начисто лишён привычной масонской атрибутики. Никаких фартуков, запонов, завязанных глаз и так далее. Все эти игрушки были оставлены для других лож, в которые собирались великосветские бездельники, тоскующие по «романтике» тайных обществ, клятв и заговоров.

ВВНР, как мы уже говорили, являлся скорее не масонской, а политической надпартийной структурой, которая под маской масонства объединяла различные силы как внутри страны, так и за её пределами для свержения существующего самодержавного строя. Как пишет исследователь масонства А. И. Серков: «Анализ мемуарных свидетельств показывает, что Великий Восток народов России не создавался как надпартийная политическая организация, но, постепенно удаляясь от чисто масонских задач, приобрел характер политического объединения к 1915–1916 гг. Подобной эволюции способствовали изменения в масонском уставе. Система степеней масонства была практически отменена. В Великом Востоке народов России остались лишь две ступени — ученика и мастера. Перевод из учеников в мастера обычно производился через год. Кандидат на мастерскую степень должен был, до своего утверждения новом масонском качестве, выступить с речью. Звание мастера давало право приема других вложу. Таким образом, система нравственного совершенствования, духовного развития, принятая в классическом масонстве, была практически уничтожена. При этом были отменены «все фартуки, вся амуниция», значительно упрощен ритуал»[469].

Оставим на совести автора рассуждения о «системе нравственного совершенствования и духовного развития» классического масонства. Для нас важно другое, а именно, что ВВНР был политической организацией, окрашенной в масонские тона. Поэтому создание при этом «Великом Востоке» различных групп (лож) и других объединений по «интересам» вовсе не требовало ведения в этих собраниях списков, написания уставов и так далее. Член ВВНР Н. С. Чхеидзе свидетельствовал: «Ни в ложе, ни в Верховном Совете никаких протоколов заседаний не велось — основным правилом в ложе было вообще не оставлять никаких письменных документов об организации; поэтому и те анкетные листы, о которых я упомянул выше, уничтожались немедленно по оглашении в ложе. Единственный документ, который существовал в писаном виде — это устав организации, его давали прочесть каждому принятому члену и хранили в строгой тайне»[470].

По свидетельству Л. А. Ратаева, масонская «атака на армию ведётся уже давно: ещё до Японской войны»[471].

Причём эта атака носила весьма изысканный и тонкий характер. Для вступающих в «военную ложу» офицеров и генералов это вступление могло вовсе не казаться вступлением в масоны, а просто интимным собранием близких по духу передовых людей, многие из которых были весьма уважаемы в обществе и богаты. Представители русского военного корпуса, которые привыкли, что «прогрессивное» общество смотрело на армию как сборище солдафонов и реакционеров, были приятно поражены, что на собраниях ложи к их мнению прислушивались с уважением, им говорились комплименты, на них возлагались надежды.

Постепенно умелая и льстивая обработка попавших на масонский крючок военных делала своё дело, и те начинали забывать, что они верноподданные царя. Постепенно значение принесённой ими царю присяги, в которой говорилось «клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу Самодержцу Всероссийскому, верно и нелицемерно служить и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови…», стиралось, а ей на смену приходили иные клятвы, соглашения и договоры, оправдываемые политической целесообразностью.

Военный, попадая под влияние масонской организации, переставал считать основными приказы верховной власти. Для него главной властью становилась власть ложи. Историк С. П. Мельгунов писал: «Через масонов шла организация общественного мнения и создавалась некоторая политическая солидарность. Очевидец рассказывал мне, например, о приёме в масонский клан командира Финляндского полка Теплова. Одним из «братьев» ему был задан вопрос о царе. Теплое ответил: «Убью, если велено будет»[472].

О существовании «военной ложи» имеется множество свидетельств, как мемуарного, так и исторического плана.

Генерал А. И. Деникин писал в своих воспоминаниях: «По инициативе А. И, Гучкова и генерала Василия Гурко образовался военный кружок из ряда лиц, занимавших ответственные должности по военному ведомству, который вошел в контакт с умеренными представителями Комиссии Государственной Думы по Государственной обороне. Многие участники кружка, как ген. Гурко, полковники Лукомский, Данилов, Рузский и другие, играли впоследствии большую роль в I Мировой войне. Все эти лица не имели никаких политических целей, хотя за ними и утвердилась шутливая кличка «младотурок»…»[473].

В последних строчках Деникин лукавит. Ничего «шутливого» в прозвище «младотурок» не было. Да и не прозвище это было, а констатация факта. Ведь все вышеназванные имена генералов — это фамилии участников Февральского переворота.

А вот, что рассказывал о «военной ложе» член ВВНР А. Я. Гальперин: «Военная группа была создана тоже около зимы 1913—14 гг. Организатором ее был Мстиславский; в неё входили Свечин, позднее генерал, какой-то генерал и кто-то из офицеров академии. Деятельности большой она не проявляла, собиралась, если не ошибаюсь, всего 2–3 раза, а после начала войны и вообще прекратила свое существование. Вообще все разговоры о необходимости проникновения в армию, которые у нас велись очень часто и охотно, так и остались разговорами и осуществления не получили.

О собраниях с генералом Рузским, про которое Вы мне передаете со слов Горького, мне ничего не известно, но организатор этих собраний, приведший на одно из них Горького, двоюродный брат генерала Рузского, профессор, кажется, политехнического института, Рузский Дмитрий Павлович, состоял в нашей организации и в годы войны играл в ней видную роль: он был венераблем, членом местного петербургского Совета, и секретарем его.

Собрания, которые он устраивал, формально не могли быть масонскими, — если б он организовал особую ложу, то мне это в должности секретаря Верховного Совета неизбежно должно было бы быть известно. […] Все это относится уже к 1916—17 гг., когда организационно неоформленные связи с военными начали завязываться очень многими видными деятелями нашей организации»[474].

Н. Н. Берберова: «Мы знаем теперь, что генералы Алексеев, Рузский, Крымов, Теплое и, может быть, другие были с помощью Гучкова посвящены в масоны. Они немедленно включились в его ^азаговорщицкие планы». Все эти люди, как это ни странно, возлагали большие надежды на регентство (при малолетнем Царевиче Алексее) великого князя Михаила Александровича, брата Царя»[475].

Военный историк А. А. Керсновский: «Ещё задолго до войны члену Думы Гучкову удалось создать военно-политический центр — так называемую «Военную ложу», — проводивший идеи всероссийской оппозиции в среде молодых карьеристов Главного управления Генерального штаба. Происшедшая в 1908 году в Турции революция младотурок навела Гучкова на мысль произвести подобного рода переворот и в России. Для ознакомления с техникой переворота Гучков ездил тогда же в Константинополь. По возвращении его в Россию и родилась «Военная ложа», организованная по образцу масонских лож. Не будучи масонской по существу, «Военная ложа» была связана тем не менее — через того же Гучкова — с думской ложей определенно масонского повиновения. Соучредителями Гучкова по «Военной ложе» были генералы Поливанов, Лукомский, Гурко. Тесная дружба между Василием Иосифовичем Гурко и Гучковым началась со времени Трансваальской войны, на которой оба они участвовали на стороне буров» [476].

Исследователь русского масонства доктор В. И. Старцев: «Примерно в это время (зима 1913–1914 гг.) было положено начало и Военной ложе Великого Востока народов России. Организатором ее стал полковник Генерального штаба эсер С. Д. Мстиславский (Масловский). Кроме него сюда входили генерал А. А. Свечин, А. А. Орлов-Давыдов, полковник В. В. Теплое и ряд неизвестных нам офицеров»[477].

Исследователь русского масонства В. С. Брачев: «К «неизвестным» офицерам В. И. Старцев относит, очевидно, таких известных генералов, как В. И. Гурко, П. А. Половцева, М. В. Алексеева, Н. В. Рузского и полковника А. М. Крымова, привлеченных в 1916 году масонами к подготовке дворцового переворота. В Военную ложу входил, судя по всему, на правах одного из ее организаторов и А. И. Гучков. Бесспорных доказательств о их принадлежности к масонству у нас нет. Что же касается косвенных, то их более чем достаточно»[478].

Исследователь русского масонства О. Ф. Соловьёв: «Есть упоминания о создании в Петрограде Военной ложи с участием А. И. Гучкова, В. И. Гурко, А. А. Половцева и еще человек десяти 476 высокопоставленных военных чинов»[479].

Таким образом, мы видим, что «военная ложа» существовала. Однако объяснялось ли участие генералитета в февральском заговоре членством в «военной ложе», или на это имелись другие немасонские причины? Вопрос этот в достаточной мере риторичен и по большому счёту не имеет принципиального значения. Однако можно предположить, что вступление генералов в «военную ложу» и их участие в заговоре объясняется одной общей причиной: непомерным честолюбием и стремлением играть руководящую роль в политике. Не надо забывать, что почти все руководящие военные кадры последних лет Российской империи были с точки зрения традиционного русского командования — выскочками. Ни Алексеев, ни Рузский, ни Колчак, ни Корнилов, ни Иванов, ни Деникин — не были представителями ни знати, ни родовитого дворянства, а некоторые из них были дворянами только во втором поколении. Так, генерал Алексеев был сыном выслужившегося до майора солдата сверхсрочной службы, генерал Корнилов — сыном казачьего хорунжия и крещённой казашки, генерал Деникин — сыном крепостного крестьянина, генерал Иванов — сыном солдата сверхсрочной службы.

Обязанные своей карьерой исключительно царской власти, вознесённые на свои высокие посты императором Николаем II, который доверил им ведение судьбоносной войны, вышеназванные генералы не только не испытывали благодарности к Государю, но и постоянно интриговали против него, обижались на недостаточное, как им казалось, проявление к ним милости.

Цель, которую преследовали русские генералы, пойдя на соучастие в свержении своего Государя, главным образом заключалась в удовлетворении честолюбивых замыслов, на чем ловко играли организаторы заговора. Все разговоры о том, что генералы думали «о благе России», «были обмануты» заговорщиками не выдерживают критики. Верность царю означала для Алексеева, Брусилова, Рузского, Колчака, Корнилова возможность войти в поверженный Берлин в свите генерал-адъютантов истинного Победителя — императора Николая II. Для Кутузова или Барклая-де-Толли это была бы высшая награда и высшая слава для их потомков. Но для Алексеева, Брусилова, Колчака, Корнилова — этого было недостаточно. Они сами хотели быть победителями. Они сами хотели участвовать в переделе Европы, а потом и в управлении Россией. И это им обещали думские организаторы переворота.

Русский эмигрантский историк И. П. Якобий писал: «Ни группа Коновалова, ни Родзянко, ни даже социалисты не строили никаких иллюзий о возможности государственного переворота без согласия и эффективной помощи генералов. Было очевидно, что царь был неуязвим посреди своей армии, в том случае, если высшее командование оставалось бы ему верным. Только внезапная измена военных вождей могла поставить армию перед свершившимся фактом: отречения или даже смерти Государя»[480].

Каким же образом заговорщики пытались использовать генералов в своих планах? Об этом есть множество свидетельств из самых разных источников. Почти все они выделяют следующих главных пособников заговора из числа военных: начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал-адъютанта Михаила Васильевича Алексеева, фактически исполнявшего обязанности заместителя начальника штаба генерала-от-кавалерии Василия Иосифовича Ромейко-Гурко, главнокомандующего войсками Северного фронта генерал-адъютанта Николая Владимировича Рузского, главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта генерал-адъютанта Алексея Алексеевича Брусилова, командующего Уссурийской конной дивизии генерал-лейтенанта Александра Михайловича Крымова.

Но, безусловно, этот список далеко не полный. Он не включает в себя сотрудников Алексеева по штабу, а также лиц второго и третьего звена, сыгравших исключительно важную роль в осуществлении переворота. Также необходимо учитывать тех военных, кто находился в Петрограде, занимаясь контролем за оборонной промышленностью.

Поражает та детальная осведомленность о заговоре, которую проявляли генералы среднего уровня. Так, командующий 8-м корпусом А. И. Деникин писал в своих мемуарах: «В состав образовавшихся кружков входили некоторые члены правых и либеральных кругов Государственной Думы, прогрессивного блока, члены Императорской фамилии и офицерство. Активным действиям должно было предшествовать последнее обращение к государю одного из великих князей… В случае неуспеха, в первой половине марта предполагалось вооруженной силой остановить Императорский поезд во время следования его из Ставки в Петроград. Далее должно было последовать предложение государю отречься от престола, а в случае несогласия физическое его устранение. Наследником предполагался законный правопреемник Алексей и регентом Михаил Александрович»[481]. Обратим внимание, с какой поразительной осведомленностью Деникин описывает готовящийся государственный переворот и с какой легкостью говорит об убийстве императора Николая II!

Интересно, что после Февральского переворота Деникин совершил головокружительный скачок в военной карьере: с должности командира 8-го корпуса он становится начальником штаба Верховного главнокомандующего, а затем командующим Западным фронтом. Примечательно, что на должность начальника штаба Деникин был назначен по личному приказу Гучкова. Причём этот приказ Гучков отдал Алексееву, который был против назначения Деникина, в ультимативной форме[482]. Странная забота главного врага Государя о малоизвестном командире 8-го корпуса!

Генерал Ю. Н. Данилов тоже писал о заговоре со знанием посвященного человека: «Возможен был двоякий переворот: путь дворцовый и революционный. Первый выход казался менее болезненным и менее кровавым. К этому же, по мнению некоторых лиц, сочувствовавших дворцовому перевороту, обеспечивалась возможность сохранения монархического принципа»[483].

Заметим, что планы генералов в основном совпадали с планом переворота Гучкова.

Однако, несомненно, что эти планы генералитета не могли бы иметь место, если бы не позиция их непосредственного начальника генерал-адъютанта Алексеева.

Участие в заговоре генерала Алексеева, второго человека в русской армии после императора Николая II, безусловно, является ключевым. Несмотря на то, что это участие сегодня полностью доказано, до сих пор находятся люди, пытающиеся его оспорить. Причём эти попытки можно было по-человечески понять, когда они исходили от дочери генерала покойной В. М. Алексеевой-Борель. Наверное, всегда тяжёло признаться самому себе, что близкий тебе человек, тем более отец, совершил тяжкое преступление, тем более такое преступление, которое способствовало гибели великой державы и обошлось в миллионы человеческих жизней. Но когда эти же попытки отрицать предательство Алексеева исходят из уст некоторых исследователей и представителей патриотической общественности, подобная позиция не может не вызывать недоумения. Подобного же недоумения не может не вызывать то упорство, с каким вышеназванные люди пытаются оправдать именно Алексеева, соглашаясь при этом с фактами измены Рузского, Брусилова и так далее. «Причины этого чувства, — пишет О. Р. Айрапетов, — просты. Фигура основателя Добровольческой армии и белого движения Юга России, генерала М. В. Алексеева была столь важна для эмиграции, что обвинение генерала в участии в антимонархическом заговоре граничило с дискредитацией идеи «белого дела»[484].

Между тем, роль генерала Алексеева в успехе заговора представляется нам гораздо более важной, чем роль других генералов, включая Рузского. Вообще личность Алексеева представляет собой определённую загадку. Никто как он не был так обласкан царём, никому как ему царь так не доверял и ни к кому как ему он не относился с таким уважением. Достаточно сказать, что, произведя Алексеева в свои генерал-адъютанты, Государь лично принёс погоны со своим вензелем Алексееву в кабинет. Несмотря на это, Алексеев не просто отплатил царю чёрной неблагодарностью, но сделал это с таким изощрённым цинизмом, примеров которому, пожалуй, трудно найти. Двурушничество Алексеева поражает: выражая со слезами на глазах верноподданнические чувства императору Николаю II, генерал одновремен- но в шифрованной записке давал оскорбительные оценки Государю. О. Р. Айрапетов в своей книге приводит эти заметки Алексеева, которые были обнаружены им в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. О. Р. Айрапетов пишет, что Алексеев называет Николая II «N». Далее идёт текст самой заметки Алексеева: «N человек пассивных качеств и лишенный энергии. Ему недостаёт смелости и доверия, чтобы искать достойного человека. Приходится постоянно опасаться, чтобы влияние над ним не захватил кто-либо назойливый и развязный. Слишком доверяет чужим побуждениям, он не доверяет достаточно своему уму и сердцу. Притворство и неискренность. Что положило начало этому? Неискренность — развивалась всё больше, пока не сделалась господствующей чертой характера. Ему не хватает силы ума, чтобы настойчиво искать правду, твёрдости, чтобы осуществить свои решения» и так далее в том же духе[485].

И тут же во всеуслышание: «С Государем спокойнее. Его Величество даёт указания, столь соответствующие боевым стратегическим задачам, что разрабатываешь с полным убеждением в их целесообразности. Он прекрасно знает фронт и обладает редкой памятью. С ним мы спелись. А когда уезжает царь, не с кем и посоветоваться».

В чём причина этого двурушничества, этого цинизма Алексеева? Зачем он, царский генерал-адъютант, променял доверие и милость императора на сомнительные посулы Гучкова и его присных? Зачем вместо славы верноподданного он выбрал позор предателя? Повторимся: это вопросы риторические и собственно к делу не относящееся. Пусть ими занимаются биографы генерала Алексеева. Для нас важно понять ту роль, какую играл Алексеев в планах переворота.

Как мы уже говорили, генерал Алексеев был знаком с Гучковым задолго до войны, и именно Гучков ввёл Алексеева в «военную ложу».

С. П. Белецкий на допросе следственной комиссии Временного правительства говорил, что «Штюрмер и Протопопов боялись влияний Алексеева, а через Алексеева А. И. Гучкова, с которым он был в хороших отношениях»[486].

Но о начале их непосредственного сотрудничества в разработке планов переворота можно говорить только с конца 1915 — начала 1916 года. Как писал Г. М. Катков: «Гучков и его заместитель Коновалов обрабатывали Алексеева в Ставке, а Терещенко, глава киевского военно-промышленного комитета, прилагал все усилия к тому, чтобы повлиять в том же духе на Брусилова, главнокомандующего Юго-Западным фронтом»?[487]

Министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской писал: «Постоянные личные и письменные сношения с Родзянко, Гучковым, Поливановым и другими общественными деятелями скоро натолкнули Алексеева на политическую деятельность, Он увлёкся войной внутренней, между тем, как он был призван Монархом исключительно для войны внешней»[488].

Член ВВНР А. Я. Гальперин свидетельствовал: «Последние перед революцией месяцы в Верховном Совете было очень много разговоров о всякого рода военных и дворцовых заговорах. Помню, разные члены Верховного Совета, главным образом Некрасов, делали целый ряд сообщений — о переговорах Г, Е, Львова с генералом Алексеевым в ставке относительно ареста царя»[489].

С. П. Мельгунов писал: «В конце 1915 года между новыми «союзниками» (Алексеевым и Львовым — П. М.) была установлена договоренность уже о действиях, А. Ф. Керенский, который впоследствии о намечавшихся планах мог знать непосредственно от Львова, во французском издании своих воспоминаний говорит, что план заключался в аресте Царицы, ссылке ее в Крым и в принуждении Царя пойти на некоторые реформы, то есть, очевидно, согласиться на министерство «доверия» во главе со Львовым.

В ноябре один из доверенных Львова, по поручению последнего, посетил Алексеева. Произошла такая приблизительная сцена. Во время приема Алексеев молча подошел к стенному календарю и стал отрывать листок за листком до 30 ноября. Потом сказал: передайте князю Львову, что все, о чем он просил, будет выполнено. Вероятно, на 30 ноября и назначалось условленное выступление»[490].

Обратим внимание на осведомлённость Керенского в том, что касается планов Львова и Алексеева. Не забудем, что в 1916 году Керенский и Львов были тесными союзниками в деле подготовки переворота. Однако вполне возможно, что Керенский знал об этих планах из другого источника, а именно военного цензора Ставки штабс-капитана М. К. Лемке.

По сведениям русского контрразведчика генерала Н. С. Ба-тюшина бывший эсер, историк, журналист и масон Лемке попал в Ставку «благодаря своему очень давнему знакомству, еще с 1891 года, с генерал-квартирмейстером при Верховном главнокомандующем генералом Пустовойтенко в доме его жены. Это обстоятельство создает непонятную между ними откровенность, доходящую даже до того, что он ставит Михаила Лемке в известность о веденной за ним «жандармской слежке»[491].

По ряду свидетельств генерал М. С. Пустовойтенко был одним из участников военного заговора. Тот же Лемке пишет в своей книге, что 9 ноября 1915 года «Пустовойтенко сказал мне: «Я уверен, что, в конце концов, Алексеев будет просто диктатором». Не думаю, что это было обронено так себе. Очевидно что-то зреет… Да, около Алексеева есть несколько человек, которые исполняют каждое его приказание, включительно до ареста в Могилевском дворце… По некоторым обмолвкам Пустовойтенко, мне начинает казаться, что между Гучковым, Коноваловым, Крымовым и Алексеевым зреет какая-то конспирация, какой-то заговор, которому не чужд и Михаил Саввич Пустовойтенко»[492].

Как признает сам Лемке, он для чего-то делал копии со всех секретных документов, к которым имел доступ, и отправлял в Петроград, где «хранил их в надежном месте». С какой целью он это делал, Лемке не говорит. При этом не понятно, по какой причине, Алексеев очень ценил Лемке и постоянно в нем нуждался. Более того, во время визитов Николая II в штаб Лемке находился за ширмой и слышал всё, о чём говорил царь своему начальнику штаба.

Ф. Винберг писал: «Лемке пробыл в Ставке 8^]/₂ месяцев, с 25-го сентября 1915 г. по 2-е июля 1916 г. Из различных источников в штаб стали доходить сведения о том, что такое представлял собой Лемке. Начальника штаба стали уговаривать с ним расстаться; но он упорствовал. Наконец, генерал Воейков и другие внушительно объяснили генерал-адъютанту, что в штабе Государя Императора нельзя терпеть эсера. […] Скрепя сердце, пришлось Алексееву расстаться со своей «правой рукой»[493].

Начальник контрразведки Северного фронта генерал-майор Н. С. Батюшин писал в своих воспоминаниях, что дело было не в эсеровском прошлом Лемке, а в том, что его подозревали в шпионской деятельности. Несмотря на то, что контрразведка сообщила руководству Ставки об этих подозрениях, Алексеев и Пустовойтенко упорно не соглашались расставаться с Лемке. «Лишь вмешательство Дворцового коменданта, — пишет Батюшин, — генерала Воейкова в целях охраны Государя Императора заставило Ставку после долгих препирательств с «жандармами» уступить и откомандировать Лемке в Главное управление Генерального штаба»[494].

Однако, скорее всего, Лемке копировал секретные документы не для немцев, а для тайных подельников Алексеева по заговору.

15 июня 1916 года Алексеев подает Николаю II секретную докладную записку с предложением ввести в стране военную диктатуру. Каково же было удивление Алексеева, когда 24-го июня 1916 года Родзянко во время своего визита в Ставку показал ему копию этой записки и спросил: «Верна ли она?» Алексеев «признался, что он, действительно, подал Государю такую записку, но настойчиво добивался, кто передал секретную бумагу? И говорил, что не может он воевать с успехом, когда в управлении нет ни согласованности, ни системы и когда действия на фронте парализуются неурядицей тыла»[495]. Возникает вопрос: причём здесь «неурядицы тыла», когда ближайший помощник Алексеева Лемке копировал секретные документы и отправлял их в Петроград?

Кстати, эта идея начальника штаба о введении военной диктатуры в тылу (слова Пустовойтенко о грядущей «диктатуре Алексеева»), которая так импонирует почитателям генерала, видится как возможный этап переворота. Став «диктатором», Алексеев гораздо бы облегчил заговорщикам осуществление их планов.

Кроме Лемке, у Алексеева было ещё одно доверенное лицо из эсеровской среды. Это — Сергей Дмитриевич Масловский, известный под псевдонимом Мстиславский. Масловский был видным деятелем «Великого Востока народов России». Именно он составил и написал его устав[496]. Масловский был одним из организаторов так называемой «военной ложи»[497]. Будучи полковником Генерального штаба, в 1915 году Масловский предлагал своим «братьям» убить царя. Осуществить это убийство, по словам Масловского, было не так трудно, так как «имеется возможность найти нужных людей среди молодого офицерства»[498].

Масловский был частым гостем религиозно-философских собраний у Мережковских, имел тесные контакты с февральскими заговорщиками и сыграл заметную роль в февральских событиях 1917 года[499], когда он возглавил Военную комиссию Исполнительного комитета Совета. Масловский хорошо знал Керенского и активно сотрудничал с ним в ходе переворота в Петрограде[500].

Наконец, в штабе у Алексеева с 21-го сентября 1916 служил наиболее доверенный Керенскому человек — его зять подполковник В. Л. Барановский — штаб-офицер для делопроизводства и поручений управления генерал-квартирмейстера Верховного главнокомандующего. После февральских событий Барановский сделал стремительную карьеру, получил звание генерал-майора уже в августе 1917 года и став в ноябре того же года генерал-квартирмейстером Северного фронта. После большевистского переворота, отсидев два месяца в Петропавловской крепости, Барановский перешёл служить в Красную армию. Впрочем, закончил они свои дни печально в Сиблаге в 1931 году, по обвинению в контрреволюционной деятельности.

Поэтому вполне возможно предположить, что Алексеев ориентировался не только на Гучкова, но и на Керенского. Это предположение находит подтверждение и в событиях февраля-марта 1917 года.

В январе 1916 года по приглашению Алексеева Ставку посетили князь Г. Е. Львов и московский городской голова М. В. Челноков. Поводом для встречи было обсуждение вопроса продовольственного снабжения армии. При этом Львов вагона не покидал, а к нему ходил Алексеев, который имел с ним «с глазу на глаз беседу в течение около часа»[501].

Контакты Алексеева и Львова продолжались весь 1916 год. По данным С. П. Мельгунова, в ноябре к генералу Алексееву приезжал от князя Львова посланник и Алексеев ему сказал: «Передайте князю Львову, что всё, о чем он просил, будет выполнено»[502].

Эмиссар «Круглого стола» Брюс Локкарт в своём донесении английскому начальству от 21 декабря 1916 г. передаёт слова Львова: «Прошлым вечером я обедал вдвоем с начальником штаба. Он мне сказал: «Император не изменится. Нам надо менять императора»[503].

14 февраля 1916 года Гучков пишет письмо Алексееву, в котором просит принять его помощника А. И. Коновалова, для того чтобы «сделать доклад обо всех сторонах деятельности Центрального военно-промышленного комитета и получить важные для комитета ваши указания».

Последняя фраза от такого известного лица, как Гучков, об «указаниях» не могла не польстить Алексееву. Тогда же начинается переписка сначала между Алексеевым и Родзянко, в котором Алексеев жалуется, что в армии все плохо, а затем между Алексеевым и Гучковым. Императрица Александра Феодоровна узнала об этой переписке и написала царю в Ставку 18 сентября 1916 года: «Теперь идет переписка между Алексеевым и этим негодяем Гучковым, и он пичкает его всякими гнусностями, предупреди его, тот такой умный негодяй»[504].

Для Государя это было неожиданностью. Он пишет в ответном письме: «Откуда ты знаешь, что Гучков переписывается с Алексеевым? Я никогда раньше не слыхал об этом»[505]. Николай II вызвал к себе Алексеева и спросил его: переписывается ли он с Гучковым? Алексеев ответил отрицательно.

Но Гучков сам предал огласке свое письмо Алексееву. «Очевидно, Гучков решил пустить в ход письмо от 15 августа, не спрашивая согласия Алексеева, чтобы заставить его действовать. Это, несомненно, поставило Алексеева в невыносимое, с моральной точки зрения, положение, и его замешательство должно было ужаснуть Государя. Вполне возможно, что ухудшение здоровья Алексеева и его отъезд в Крым в ноябре 1916 года объяснялись, во всяком случае отчасти, моральным перенапряжением, испытанным в результате этого инцидента. Должно быть, те же причины определили его поведение в момент отречения 1-го и 2-го марта 1917 года», — пишет Г. М. Катков[506].

Возможно, Алексеев страшился создавшегося положения и, по свойству своей натуры, колебался и даже пытался отказаться от своего участия в заговоре. Его отъезд в Крым похож на бегство. А. Я. Гальперин писал, что накануне отъезда Алексеева «князь Львов вёл переговоры с Алексеевым осенью 1916 г. У Алексеева был план ареста царицы в ставке и заточения. План был совершенно не продуман; что делать в случае сопротивления царя, никто не знал. Он не был осуществлен, т. к. Алексеев захворал и принужден был уехать в Крым»[507].

Перед отъездом Алексеев передал исполнение своих обязанностей генералу В. И. Гурко. Во время передачи дел два генерала вели долгий разговор друг с другом. «О чём они говорили с глазу на глаз, — писал адмирал Бубнов, — при передаче должности, останется навсегда тайной, которую они оба унесли в могилу. Но факт тот, что с назначением Гурко появились неизвестно откуда взявшиеся слухи, что он, если ему не удастся повлиять на Государя, примет против него какие-то решительные меры»[508].

Как мы помним, генерал Ромейко-Гурко был дружен с Гучковым ещё с англо-бурской войны, а затем они вместе создавали «военную ложу». Немудрено, что после того как Алексеев уехал в Крым, а его место занял генерал Гурко, «закулисные сношения с Гучковым продолжились. Охранка, наблюдавшая, кто посещает Гучкова, доносила, что у него был генерал Гурко»[509].

Однако уже с 16 января 1917 года Гурко находился в Петрограде, где участвовал в работе Междусоюзной конференции. Это было время постоянных контактов Гурко с лордом Мильнером и послом Бьюкененом.

Связи Гучкова и Алексеева не прекращаются и в Крыму. А. И. Деникин пишет: «В Севастополь к больному Алексееву приехали представители некоторых думских и общественных кругов. Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот. Как отнесется к этому страна, они знают. Но какое впечатление произведет переворот на фронте, они учесть не могут. Просили совета. Алексеев в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны, на смертельную угрозу фронту, который по его пессимистическому выражению «и так не слишком прочно держится», и просил во имя сохранения армии не делать этого шага. Представители уехали, обещав принять меры к предотвращению готовившегося государственного переворота. Не знаю, какие данные имел Михаил Васильевич, но он уверял впоследствии, что те же представители вслед за ним посетили Брусилова и Рузского и, получив от них ответ противоположного свойства, изменили свое первоначальное решение»[510].

Эти воспоминания Деникина вызывают большие сомнения. Во-первых, если Алексеев так категорически отказался вести любые разговоры о государственном перевороте, если он был, по мнению того же Деникина, «мудрый и честный патриот», то почему он немедленно не сообщил Николаю II о грозящей опасности? Это ему велел его долг военнослужащего и верноподданного. Во-вторых, вызывает большое сомнение самостоятельность принимаемых решений Рузским и Брусиловым о поддержке заговорщиков. Ведь Алексеев пользовался у них большим авторитетом. Согласиться на такой рискованный шаг, как участие в перевороте, направленном против царя, без согласия Алексеева, хотя бы пусть и молчаливого, означало бы поставить себя в крайне щекотливое положение.

Здесь хочется привести слова генерала Н. И. Иванова об Алексееве: «Алексеев — человек с малой волей, и величайшее его преступление перед Россией — его участие в совершенном перевороте. Откажись Алексеев осуществлять планы Государственной Думы, Родзянко, Гучкова и других, я глубоко убежден, что побороть революцию было бы можно, тем более, что войска на фронте стояли спокойно и никаких брожений не было. Да и главнокомандующие не могли бы и не решились бы согласиться с Думой без Алексеева»[511].

Итак, из приведённых выше высказываний следует, что Алексеев был замешан в заговоре, но в чём конкретно состояла его роль, остаётся непонятным. Какие-то разговоры, незаконченные планы, обещания, сомнения. Вот и генерал А. А. Брусилов пытается нас уверить в своих воспоминаниях, что заговор против царя существовал, но в чём он заключался, непонятно. «Доходили до меня сведения, что задумывается дворцовой переворот, что предполагают провозгласить Наследника Алексея Николаевича императором, при регентстве великого князя Михаила Александровича, а по другой версии — Николая Николаевича, но всё это были тёмные слухи, не имевшие ничего достоверного. Я не верил этим слухам потому, что главная роль была предназначена Алексееву, который якобы согласился арестовать Николая II и Александру Федоровну; зная свойства характера Алексеева, я был убеждён, что он этого не выполнит»[512].

Ясность приходит лишь на заключительном этапе февральской драмы, одним из главных действующих лиц которой стал Алексеев. Хватило у «безвольного» Алексеева характера и довести заговор до конца, и арестовать в Ставке своего Государя.

Помимо Алексеева ведущую роль в военном заговоре играл и главнокомандующий войсками Северного фронта генерал-адъютант Н. В. Рузский. Как мы уже писали, генерал Рузский, так же как и генерал Алексеев, был давно и тесно связан с Гучковым и руководством ВВНР. Двоюродный брат Рузского профессор Санкт-Петербургского политехнического института Д. П. Рузский был секретарем городского петербургского совета «Великого Востока народов России»[513].

По имеющимся сведениям, Рузский находился в непосредственном контакте с представителями «Круглого стола». О. А. Платонов пишет, что «по данным масонских источников, у английского посла Бьюкенена в январе 1917 года было совещание, на котором присутствовал генерал Рузский. На нем обсуждался план дворцового переворота, и даже был назначен день — 22 февраля 1917 года»[514].

Генерал Рузский находился в тесной связке с командующим Уссурийской дивизией генералом А. М. Крымовым.

Уже после Февральской революции социал-демократ, масон, редактор «Приказа № 1» Н. Д. Соколов встречался с генералом Крымовым, и «Крымов рассказал кое-что о военных заговорах, что 9 февраля 1917 г. в Петербурге в кабинете Родзянко было совещание лидеров Государственной думы с генералами — был Рузский, Крымов. Решено, что откладывать дальше нельзя, что в апреле, когда Николай будет ехать из ставки, его в районе армии Рузской задержат и заставят отречься. Крымову отводилась какая-то большая роль»[515].

М. В. Родзянко в своей книге «Крушение империи» об участии Рузского не упоминает, а говорит только о Крымове, которого называет доверенным лицом Алексеева. Также Родзянко уверяет, что встреча имела место не в феврале, а в январе 1917 года. Родзянко пишет, что главной целью этой встречи была просьба Крымова «дать ему возможность неофициальным путем осветить членам Думы катастрофическое положение армии и ее настроения»[516].

Однако разговор, который повёл Крымов, сводился не к этому. «С волнением слушали доклад боевого генерала. Грустной и жуткой была его исповедь. Крымов говорил, что пока не прояснится и не очистится политический горизонт, пока правительство не примет курса, пока не будет другого правительства, которому бы там, в армии, поверили, — не может быть надежд на победу. Войне определенно мешают в тылу, и временные успехи сводятся к нулю. Закончил Крымов приблизительно такими словами:

— Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте. Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы вас поддержим. Очевидно, иных средств нет. Все было испробовано как вами, так и многими другими, но вредное влияние жены сильнее честных слов, сказанных Царю. Времени терять нельзя. Крымов замолк, и несколько минут все сидели смущенные и удрученные. Первым прервал молчание Шингарев:

— Генерал прав — переворот необходим… Но кто на него решится?

Шидловский с озлоблением сказал:

— Щадить и жалеть его нечего, когда он губит Россию.

Многие из членов Думы соглашались с Шингаревым и Шидловским: поднялись шумные споры. Тут же были приведены слова Брусилова: «Если придется выбирать между Царем и Россией — я пойду за Россией». Самым неумолимым и резким был Терещенко, глубоко меня взволновавший. Я его оборвал и сказал:

— Вы не учитываете, что будет после отречения Царя… Я никогда не пойду на переворот. Я присягал… Если армия сможет добиться отречения — пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждением, но не насилием»[517].

Если отбросить всю демагогию Родзянко, то причина встречи с Крымовым заключалась в том, что верхушка армии подталкивала Родзянко и остальных на осуществление государственного переворота. При этом они заверяли их в своей поддержке. По поводу генерала Крымова интересные сведения приводит Мельгунов: «Милюков, — пишет он, — в своих воспоминаниях писал: «Из сообщения М. И. Терещенко после самоубийства генерала Крымова стало известно, что этот «сподвижник Корнилова» был самоотверженным патриотом, который в 1917 году обсуждал в тесном кружке подробности предстоящего переворота. В феврале уже намечалось его осуществление»[518].

Сам Терещенко так говорит о роли генерала Крымова: «Я не могу не вспомнить последних месяцев перед революцией, когда генерал Крымов оказался тем единственным генералом, который из великой любви к родине не побоялся вступить в ряды той небольшой группы лиц, которая решилась сделать государственный переворот. Генерал Крымов неоднократно приезжал в Петербург и пытался убедить сомневающихся, что медлить больше нельзя. Он и его друзья сознавали, что если не взять на себя руководство дворцовым переворотом, его сделают народные массы, и прекрасно понимали, какими последствиями и какой гибельной анархией это может грозить. Наконец, мудрые слова искушенных политиков перестали нас убеждать, и тем условным языком, которым мы между собой сносились, генерал Крымов в первых числах марта был вызван в Петроград из Румынии, но оказалось уже поздно»[519].

Генерал Деникин тоже подтверждает роль генерала Крымова как активного организатора заговора. Он называет Крымова «одним из инициаторов предполагавшегося дворцового переворота»[520] и пишет, что «Крымов был вызван своими единомышленниками с фронта в Петроград к 1-му марта, но петроградское восстание изменило ход событий»[521].

Согласно исследователю О. А. Платонову, Крымов «предлагал осуществить убийство Царя на военном смотру в марте 1917 года. Генералу Крымову, пользовавшемуся репутацией решительного человека, отводилась большая роль и еще в одном варианте заговора»[522].

Участие Крымова представляется интересным ещё и по следующим соображениям. Как известно, дивизия Крымова в 1916 году была переброшена на Румынский фронт. На том же фронте командовал 8-м корпусом генерал Деникин. В непосредственной близости находился Черноморский флот, которым с лета того же 1916 года командовал вице-адмирал Колчак. Все вышеназванные военачальники были осведомлены о планах заговора очень подробно.

Имеются сведения и о вовлечённости в планы заговорщиков командования Балтийского флота. Капитан 1-го ранга И. И. Ренгартен писал в своём дневнике, что его разговор с командующим флотом вице-адмиралом А. И. Непениным «невольно наводил на мысль о довольно определённых сношениях между А. Гучковым, генералом Алексеевым, Непениным и другими об организации переворота «путём устранения»[523].

Не менее интересной представляется роль в заговоре против императора начальника гарнизона Пскова генерала М. Д. Бонч-Бруевича. Сам генерал в своих воспоминаниях свою осведомленность о заговоре не отрицал, хотя от прямого участия открещивался: «Легковерные люди, — писал он про себя и своих соратников, чьих имен не называет, — мы полагали, что достаточно заменить последнего Царя кем-либо из его многочисленных родственников, хотя бы тем же великим князем Михаилом Александровичем, командовавшим с началом войны Кавказской туземной дивизией, и династия обретет былую силу. Мысль о том, что, пожертвовав Царем, можно спасти династию, вызвала к жизни немало заговорщических кружков и групп, помышлявших о дворцовом перевороте. По многим намекам и высказываниям я мог догадаться, что к заговору против последнего Царя, или, по крайней мере, к людям сочувствующим заговору принадлежат даже такие видные генералы, как Алексеев, Брусилов и Рузский. В связи с этими заговорами называли и генерала Крымова, командовавшего конным корпусом. Поговаривали, что к заговорщикам примыкают члены Государственной Думы. О заговоре, наконец, были осведомлены Палеолог и Джордж Бьюкенен»[524].

Бонч-Бруевич был весьма близок к антицарским силам. Один из видных руководителей русской контрразведки, он приходился родным братом видному большевику В. Д. Бонч-Бруевичу, с которым, как он сам писал, был всегда близок. Через своего брата генерал Бонч-Бруевич имел неплохие контакты с большевистским руководством. Причем трудно сказать, кто играл в этих контактах б?льшую роль: генерал или его брат большевик. Сам генерал Бонч-Бруевич писал: «Яне был от них (т. е. от большевиков — П. М.) так далек, как это могло казаться. Мой младший брат, Владимир Дмитриевич, примкнул к Ленину и ушел в революционное большевистское подполье еще в конце прошлого века. С братом, несмотря на разницу в мировоззрении и политических убеждениях, мы всегда дружили, и конечно, он много сделал, чтобы направить меня на новый и трудный путь»[525].

Генерал Бонч-Бруевич мог вполне опираться на помощь своего брата Владимира, который во время февральских событий был в Петрограде.

В истории февральских событий практически не изучена роль генерала А. А. Маниковского. Между тем, он сыграл немалую роль в осуществлении переворота. Генерал Маниковский был начальником Главного артиллерийского управления. По сведениям Н. Н. Берберовой он состоял вместе с Алексеевым, Рузским и Поливановым в масонской «военной ложе». В. В. Шульгин писал о нем: «Генерал Алексей Алексеевич Маниковский был талантливый человек. Что он делал со своим «Главным артиллерийским управлением», я хорошенько не знаю, но в его руках казенные заводы, да и частные (например, мы отобрали у владельцев огромный Путиловский завод и отдали его в лен Маниковскому), делают чудеса. У него запорожская голова, соединение смелости и хитрости»[526].

Запомним этот важный факт: ведущие заводы Петрограда находились в руках генерала Маниковского. Ему был передан в подчинение самый крупный и самый, кстати, революционный завод столицы. В. В. Кожинов в своем интересном исследовании пишет: «’’Хлебный бунт» в Петрограде, к которому вскоре присоединились солдаты «запасных полков», находившихся в столице, был специально организован и использован главарями переворота. Не менее важно и другое. На фронте постоянно испытывали нехватку снарядов. Однако к 1917 году на складах находилось 30 миллионов (!) снарядов, примерно столько же, сколько было всего истрачено за 1914–1916 годы (между прочим, без этого запаса артиллерия в гражданскую войну 1918–1920 годов — когда заводы почти не работали — вынуждена была бы бездействовать). Если учесть, что начальник Главного артиллерийского управления в 1915 — феврале 1917 гг. А. А. Маниковский был масоном и близким сподвижником Керенского, ситуация становится ясной»[527].

Генерал Маниковский в глазах заговорщиков из «Прогрессивного блока» был призван играть крупную роль. Милюков писал, что были предложения «объявить Думу Учредительным собранием и передать власть диктатору (генералу Маниковскому)»[528].

Генерал Маниковский был в хороших отношениях с руководителями военно-промышленных комитетов. Владел Маниковский и ситуацией на заводах, в рабочих коллективах.

Названные выше имена генералов не исчерпывают число старших военных императорской армии, которые составляли важный элемент грядущего государственного переворота. Заговорщики, готовя переворот, рассчитывали и опирались на очень внушительную военную силу, которая включала в себя как представителей генералитета, высшего офицерства, так и подчинённых им чиновников, работавших на оборонную промышленность.

Ставка на великого князя Николая Николаевича продолжала делаться заговорщиками и после его отстранения от должности. В народе и среди солдат постоянно распространялся слух о «незаслуженно обиженном великом князе», который один болеет за судьбы России. Сам Николай Николаевич, который не забыл царю отстранение от командования, не только не противодействовал этим слухам, но, наоборот, всячески им содействовал. Все чаще от него слышали скрытые угрозы царствующей чете. Причем главной мишенью великий князь, следуя методам думской оппозиции, выбирал императрицу: «Ведь странно, что все, даже социалисты, его (т. е. Государя — П. М.) лично любят. Они мне сами говорили, что у него чудное сердце, прекрасная душа, он умный, симпатичный, но! Ее терпеть больше не могут. Она его погубит однозначно. Боюсь, чтоб с ней плохо не обошлись»[529].

Нападки на императрицу преследовали совершенно конкретную цель: не затрагивая напрямую царского имени, очернять его путем клеветы на людей, близких или преданных Николаю II.

Эта клевета подхватывалась не только левыми и либеральными депутатами из Государственной Думы, но и генерал-адъютантами и даже великими князьями, в том числе и великим князем Николаем Николаевичем. Все с восторгом повторяли «героический» ответ Николая Николаевича Распутину, просившему разрешения приехать в Ставку: «Приезжай — повешу», но никому в голову не приходила мысль, а была ли такая просьба со стороны Распутина, и отвечал ли в действительности на неё великий князь? Но русскому обществу это было не интересно: оно хотело верить в эти легенды, как хотел в них верить великий князь Николай Николаевич, как хотел в них верить генерал Алексеев, генерал Рузский и другие. Спиридович приводит слова одного предводителя дворянства, камергера и монархиста: «Идём к развязке, все порицают Государя. Люди, носящие придворные мундиры, призывают к революции. Правительства нет. Голицын — красивая руина. Протопопов — паяц. Императрицу ненавидят, как сторонницу Германии. Я лично знаю, что это вздор, неправда, клевета, я-то этому не верю, а все верят! Чем проще член Думы по своему социальному положению, тем больше в это верит… Все, раз навсегда, решили и поверили, что Она «немка» и стоит за Германию. Кто пустил эту клевету, не знаю. Но ей верят. С Царицы антипатия переносится на Государя. Его перестали любить. Его уже НЕ ЛЮБЯТ. Не любят, наконец, за то, что благоволит к Протопопову: ведь трудно же понять, как Он — Государь, умный человек, проправивший Россией двадцать лет, не понимает этого пустозвона… И все хотят его ухода… хотят перемены… А то, что Государь хороший, верующий, религиозный человек, дивный отец и примерный семьянин — это никого не интересует. Все хотят другого монарха… И если что случится, вы увидите, что Государя никто не поддержит, за Него никто не вступится»[530].

После взятия русскими войсками турецкой крепости Эрзерум в феврале 1916 года произошел один инцидент, который генерал А. А. Носков был склонен считать случайностью, но который в свете всего происшедшего вряд ли представляется таковым. Генерал Носков пишет, что его удивил холодный тон телеграммы Николая II, посланной им великому князю в ответ на его телеграмму, где он сообщал о взятии турецкой крепости: «Холодный тон царского ответа удивил всех. Вместо горячего и родственного адреса — официальные слова «Ваше Высочество!», вместо выражения радости — несколько слов благодарности. Лишь несколько человек знали причину этого. Вот она: редактор телеграммы великого князя, скорее всего сам телеграфист, забыл сопроводить подпись великого князя надписью «генерал-адъютант», и получилось, что подпись была просто «НИКОЛАЙ». В таком виде она появилась в газетах. Только Царь имел право на такую подпись. На следующий день утром генерал Воейков сказал мне, войдя в мой кабинет:

— Какую оплошность вы допустили вчера!

И так как я не понял, добавил:

— Ну, вы вчера дали в газеты телеграмму великого князя с подписью «НИКОЛАЙ»! Государь крайне этим недоволен»[531].

Был ли случай с телеграммой действительной оплошностью редактора, или это был злой умысел, но он очень хорошо ложился в общую канву возвеличивания великого князя Николая Николаевича в ущерб имени Николая II. И как мы увидим ниже, имел свое продолжение в январе-феврале 1917 года.

9 декабря 1916 г., после закрытия полицией V съезда представителей городов, на квартире у князя Г. Е. Львова состоялось секретное совещание. Присутствовали: Н. М. Кишкин, М. М. Федоров, А. И. Хатисов и другие. Львов предложил собравшимся следующий план действий: Николая II заменить великим князем Николаем Николаевичем, который сразу же объявит о введении в стране «Ответственного министерства»[532].

«9-го декабря, — пишет Мельгунов, — Львов развил перед собранием план дворцового переворота с целью свержения Николая II и замены неспособного монарха великим князем Николаем Николаевичем. «Воцарение» Николая Николаевича должно было сопровождаться образованием ответственного министерства»[533].

Мельгунов, с которым Хатисов лично беседовал уже в эмиграции, поинтересовался, как реально предполагалось произвести переворот. На это Хатисов ответил: «Николай Николаевич должен был утвердиться на Кавказе и объявить себя правителем и царём»[534].

Князь Львов послал своего представителя А. И. Хатисова в Тифлис к великому князю с предложением занять российский престол[535]. Послушаем, в чём конкретно состояло это предложение: «Хатисов доложил, что императрицу Александру Фёдоровну решено или заключить в монастырь, или выслать за границу. Предполагалось, что Государь даст отречение за себя и за сына (выделено нами — П. М.)»[536].

Обратим внимание на последнюю фразу, мы ещё вернёмся к ней во второй части нашего повествования.

На кого же собирались опереться заговорщики при осуществлении своих планов? «По словам Хатисова, — пишет Мельгунов, — Львов говорил, что у него есть заявление генерала Маниковского, что армия поддержит переворот. Совершить переворот должны были гвардейские части, руководимые великими князьями»[537].

Позднее, уже после событий февраля 1917 года и всего произошедшего, Данилов писал так же, как Деникин про Алексеева, что великий князь с «возмущением отверг это предложение».

Однако генерал Спиридович, основываясь наличной беседе с Хатисовым, рассказывал о совсем другой реакции Николая Николаевича: «Великий князь выслушал доклад и предложение спокойно. Он не выразил ни удивления, ни протеста против намерения низвержения царствующего императора. Великий князь считал, что престиж Государя весьма подорван, но сомневался в том, примет ли сочувственно мужик низвержение царствующего императора, поймет ли мужик смену царя»[538].

Но сам же Данилов при этом сообщал, что «великий князь, получив сведения о начавшемся в Петербурге революционном движении и образовании временного правительства, поручил Хати-сову оповестить Тифлисский гарнизон о своем сочувствии народному движению, о чем лично объявил на приеме у себя и лидерам революционных партий, которые, в свою очередь, заверили его о своем к нему доверии».

Великий князь Николай Николаевич был одним из генерал-адъютантов, при том наиболее честолюбивым. Его самолюбию льстила мысль стать «вождем всей земли русской». В то же время, он не был уверен в успехе предприятия. Эти колебания нашли отражение во встречах великого князя с Хатисовым. «В Тифлисе, — пишет Мельгунов, — во время новогоднего приема, Хатисов изложил великому князю «проект Львова». Предложение не вызвало протеста со стороны Николая Николаевича. Николай Николаевич сделал лишь два возражения: ему представлялось «неясным, не будет ли народ оскорблен в своих монархических чувствах насильственным свержением монарха с престола; затем он хотел бы более определенно уяснить себе вопрос о том, как в случае низвержения Николая II отнеслась бы к этому событию армия». Николай Николаевич просил «два дня на размышление». Хатисов указывал, что немаловажное значение имел одновременный приезд в Тифлис (30 декабря) инкогнито великого князя Николая Михайловича со специальной целью посвятить Николая Николаевича в те суждения, по поводу которых перед тем имели между собой 16 великих князей по поводу критического положения и роли Императора. Через два дня Хатисов встретился с Николаем Николаевичем и узнал от него, что великий князь решил уклониться от участия в заговоре, мотивируя свой отказ мнением генерала Янушкевича, что армия настроена монархически и не пойдет против Царя. Передавая всю эту эпопею, надо подчеркнуть, что, по словам Хатисова, до сведения Николая Николаевича в эмиграции было доведено, что предполагается опубликовать рассказ Хатисова. Великий князь не протестовал. В последующей личной беседе с ним в Шуаньи Хатисов услышал подтверждение правильности рассказанного и сочувственное отношение к тому доверию, которое великий князь в свое время оказал левым общественным деятелям. Николай Николаевич готов был признать теперь, что его отказ был ошибочен»[539].

Мотивировка отказа великого князя от участия в заговоре представляется сомнительной. Неужели генерал Янушкевич знал о настроениях армии больше, чем великий князь, бывший верховный главнокомандующий? Неужели без Янушкевича он не знал, что армия «настроена монархически»? Разве для этого ему нужно было брать два дня на размышления? А сам Хатисов, который знал, что Львовым получен мандат от армейской верхушки на переворот, неужели он не мог довести это до сведения великого князя? Возможно, ответом на эти вопросы служит приезд великого князя Николая Михайловича в Тифлис и встреча его с Николаем Николаевичем. О том, что он туда приезжал и имел беседы с великим князем Николаем Николаевичем, пишет не только Мельгунов со слов Хатисова. Об этом же, правда, почему-то не называя Николая Михайловича по имени, пишет и генерал Данилов: «Приблизительно в это же время, — пишет он, — в Тифлис совершенно инкогнито прибыло одно высокопоставленное лицо, высланное из Петербурга, которое видимо, ознакомило Великого Князя Николая Николаевича с суждениями, имевшими место в среде царской фамилии по поводу той рискованной политики, которая велась царствующим Императором и которая грозила гибелью России»[540].

Ясно, что речь идет о великом князе Николае Михайловиче, высланном царём из столицы за резкие высказывания в адрес императрицы. Сама личность великого князя Николая Михайловича, яркого историка, оригинала, блестящего офицера, неустанного критика всего и вся, атеиста, масона и сторонника реформ, придает его тифлисским встречам с великим князем Николаем Николаевичем особую остроту. Тем более, что оба великих князя терпеть не могли друг друга. Генерал Данилов в панегирике своему бывшему начальнику старается, как может, очернить имя великого князя Николая Михайловича, к тому времени расстрелянному большевиками. Он обвиняет его и в двуличности, и в политических амбициях, и в моральной нечистоплотности, и в зависти к великому князю Николаю Николаевичу. Но среди прочего Данилов приводит одни очень характерные слова Николая Михайловича, сказанные им царю во время войны о своем родственнике: «Популярность его вовсе не идет на пользу Престола или престижа Императорской фамилии. При возможности всяких смут после войны, надо быть начеку и наблюдать зорко за всеми ходами для поддержания сей популярности»[541].

Уничижение имени Государя и всяческое возвеличивание Николая Николаевича в военной среде нашло свое отражение в секретных сообщениях Петроградского охранного отделения от февраля 1917 года. «Из проявлений оппозиционного настроения в столице, — говорилось в этих сообщениях, — в последние дни необходимо отметить очередную славянскую трапезу, состоявшуюся 19 сего февраля под председательством генерала Скучаревского и при участии большого количества офицеров. Генерал Скучаревский, вопреки установившемуся порядку открывать речи тостом за Государя Императора, предложил тост «за армию и за её Верховного Главнокомандующего», каковой тост был принят без обычного ранее подъёма. Вслед за этим генерал Скучаревский огласил телеграмму, посланную английскому послу сэру Бьюкенену, содержащую в себе горячий привет английской армии, которая скоро должна соединиться с руководимой доблестным Вождём Великим Князем Николаем Николаевичем Кавказской армией, выполняющей главную задачу войны — устремление к Царъграду и проливам. Телеграмма эта была встречена бурными аплодисментами»[542].

Февральские события сделали «кавказский сценарий» полностью невозможным. Любопытно, что, как только до Кавказа дошли известия о Февральской революции, «герцог С. Г. Лейхтенбергский (пасынок великого князя Николая Николаевича) был экстренно командирован в Батум на специальном миноносце для свидания с Николаем Николаевичем. Эта миссия была секретная и настолько срочная, что командиру миноносца дано было предложение «сжечь котлы, но полным ходом доставить герцога к отходу батумского поезда». Тогда ходили слухи, что в контакте с Балтийским флотом и некоторыми войсковыми частями Черноморский флот должен был перейти в Батум и там, и по всему побережью произвести демонстрацию в пользу Николая Николаевича и доставить его через Одессу на Румынский фронт и объявить Императором, а герцога Лейхтенбергского — наследником»[543].

Интересно, что по замыслам заговорщиков большую роль в «кавказском плане» должен был сыграть вице-адмирал Колчак. Именно он должен был осуществить военно-морскую «демонстрацию в пользу Николая Николаевича», и именно Колчак должен был предоставить военное судно для доставки великого князя на Румынский фронт.

Имя Колчака связано не только с «кавказским планом». По имеющейся, хотя и не точной, информации в конце 1916 года на квартире Максима Горького возникает «морской план», участниками которого были А. В. Колчак и В. В. Шульгин[544].

Были ли такие планы относительно великого князя Николая Николаевича у морского командования или не были, но ясно, что если они и были, верхушка армии их не поддержала. Для Алексеева и его соратников возвращение Николая Николаевича означало бы возвращение его генералов (Данилова, Янушкевича и др.), которые начали бы наводить свои порядки. Для Алексеева, который с трудом выправлял результаты их «выдающегося» командования в 1914-15 годах и который рассчитывал сам на ведущую роль в новой политической ситуации в стране, появление битых генералов во главе с великим князем было совсем не желательно. У Алексеева были свои планы и «свой» заговор.

Как показало будущее, этот заговор Алексеева изначально был антимонархическим. Отношение Алексеева к царской семье всегда оставалось враждебным. Весной 1917 года, когда царская семья находилась в заточении, Алексеев продолжал клеветать на Государыню. Деникин писал в своих воспоминаниях: «Генерал Алексеев, которому я задал этот мучительный вопрос (об измене императрицы — П. М.) весной 1917 года, ответил мне как-то неопределенно и нехотя:

— При разборе бумаг императрицы нашли у нее карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась в двух экземплярах — для меня и для Государя. Это произвело на меня удручающее впечатление. Мало ли кто мог воспользоваться ею…»[545].

Интересно, что если Алексеев клеветал на арестованную императрицу, то Деникин, сочувственно повторяя в 20-х годах клевету Алексеева, злословил имя уже умученной Государыни. Таковы были нравственные качества этих «рыцарей» белой идеи.

Однако Алексеев проявлял враждебность не только к личностям императора Николая II и императрицы Александры Феодоровны, но и к монархии в целом. Между тем, он умел прятать эту враждебность за самыми льстивыми выражениями.

Кроме того, во время переворота Алексеев не сразу заявил о своих республиканских наклонностях. Советник по оперативной части при штабе Верховного главнокомандующего генерал-майор В. Е. Борисов вспоминал, как после известия об «отречении» Государя, к нему вошел довольный Алексеев. «Алексеев вошёл ко мне в комнату и сказал: «Поздравляю Вас с конституционной монархией». Он был доволен и спокоен за будущее войны, а с нею и России. Я спросил: «Отчего, же не с республикой?» Алексеев ответил: «Для республики у нас нет готовых людей»[546].

То есть, Алексеев был не против республики, а лишь сомневался в её возможности в марте 1917 года. Впрочем, вскоре Алексеев посчитал, что «готовые люди» для республики нашлись.

Уже находясь в эмиграции, один из представителей либеральной оппозиции В. А. Маклаков вспоминал о своём разговоре с генералом Алексеевым во время событий «корниловского мятежа». Маклаков был убеждён, что дело Корнилова будет иметь шанс на успех только в том случае, если его целью будет восстановление законной монархии. «Алексеев, — вспоминал Маклаков, — был, видимо, изумлён.

— Как? Восстановить монархию? Но это же невозможно!

— Если это и впрямь невозможно, — отвечал я, — тогда вся затея Корнилова бесполезна. Нет никакого смысла побеждать революцию, чтобы потом восстановить её снова. […]

Мы долго спорили. Наконец, я сказал генералу:

— Как странно! Мы словно поменялись с вами ролями. Вы, генерал-адъютант, близкий человек к Государю, вы — против монархии! А я, оппозиционер — за!

— Вы правы, — отвечал генерал. — Но именно потому, что я лучше вас знаю монархию, как она есть — я её не хочу.

Замечание это меня поразило.

— Возможно! — вскрикнул я тут, в свою очередь. — Но уж наших-то общественных деятелей я знаю наверняка лучше вас. А потому — ничего не жду от вашей затеи»[547].

Таким образом, лукавый царедворец Алексеев предавал не только императора Николая II, но и всё дело русской монархии. Поэтому смешны сентиментальные сентенции поклонников Алексеева, рассуждающих о его «раскаяниях». Не было никакого раскаяния, была горечь обманутого политикана.

Даже в преддверии смерти мы не слышим из его уст ни слова раскаяния в содеянном, ни слова сожаления, ни слова покаяния пред памятью умученного, в том числе и по его вине, Государя. Зато слышим сплошные сожаления о своей погубленной карьере: «Я оказался неудобным, — писал он в своём дневнике в начале 1918 года, — неподходящим тем тёмным силам, в руках которых, к глубокому сожалению, безответственно находятся судьбы России, судьбы армии. […] Меня смели…»[548].

Исходя из этой враждебности Алексеева к монархии вообще, а не только к личности Николая II, становится понятно, что‘Начальнику штаба не нужно было воцарение на престоле никакого Романова, тем более Николая Николаевича. Именно поэтому под давлением военной верхушки великий князь был вынужден отказаться от активных действий весной 1917 года. Тем не менее, несмотря на то, что на словах Николай Николаевич отказался от предложений Львова, он свои надежды на участие в перевороте не оставил и Государю о зреющем против него заговоре ничего не сообщил. Как точно писал А. И. Спиридович: «Зарождающаяся измена монарху, да ещё Верховному главнокомандующему во время войны, в поведении великого князя была налицо уже в этот момент. В дальнейшем она претворится в реальное действие ровно через два месяца, подтолкнет на измену ещё некоторых главнокомандующих армиями»[549].

Одним из самых распространённых мнений большинства историков, не говоря уже о простых людях, является убеждённость, что император Николай II накануне революции 1917 года фактически самоустранился от дел, не придавал большого значения поступающей ему информации о готовящейся революции и, по существу, своим бездействием (безволием) предопределил победу мятежников. Надо сказать, что отсутствие глубокого и аналитического изучения сложнейшей предреволюционной ситуации февраля 1917 года, отсутствие серьёзного изучения поступков царя, вызванных только ему известной информацией, создаёт ложное впечатление справедливости вышеуказанного вывода.

Император Николай II был скрытным человеком, особенно, когда дело касалось дел государственной важности. Он не оставил нам своих воспоминаний, на которые были столь щедры его противники, практически не делился своими мыслями на политические события со своим окружением. Дневники Государя представляют собой краткие отчёты о происшедших событиях за день, они практически лишены личностной оценки царя этих событий и не объясняют мотивацию его поступков. Подавляющая часть людей близкого круга Николая II, от которых можно было бы узнать мотивацию его действий, погибла вместе с Государем.

Поэтому для того, чтобы понять, в чём заключалась логика действий Николая II накануне февральского переворота, нам нужно изучать косвенные источники, проводить их анализ. Надо попытаться понять приоритеты политики царя и то, как эти приоритеты совпадали с реальной обстановкой в стране и обществе.

Император Николай II получил в наследство расслабленное и больное революцией общество. Общество, которое всё более теряло нравственные ориентиры своего существования. Общество, которое горело желанием перемен и мало задумывалось об их последствиях. Общество, которое уже не воспринимало Самодержавие своей законной властью, а Православие своей верой. В самой Церкви происходили болезненные процессы, приведшие потом, уже после крушения монархии, к обновленчеству. Большая часть российского чиновничества уже позволяла себе определять по своему усмотрению «полезные» или «неполезные» царские указы и распоряжения. Те, которые оно считало «неполезными», часто саботировались.

«В целом ситуация создавала ощущение, — писал великий князь Кирилл Владимирович, — будто балансируешь на краю пропасти или стоишь среди трясины. Страна напоминала тонущий корабль с мятежным экипажем. Государь отдавал приказы, а гражданские власти выполняли их несвоевременно или не давали им хода, и иногда и вовсе игнорировали их. Самое печальное, пока наши солдаты воевали, не жалея себя, люди в чиновничьих креслах, казалось, не пытались прекратить растущий беспорядок и предотвратить крах; между тем агенты революции использовали все средства для разжигания недовольства»[630].

И. Л. Солоневич писал: «Россия до 1905 года задыхалась в тисках сословно-бюрократического строя — строя, который «самодержавие» медленно, осторожно и с необычайной в истории настойчивостью вело к ликвидации безо всякой революции. […] Социально-административный строй России был отсталым строем. Государь Император Николай Второй был, несомненно, лично выдающимся человеком, но «самодержавным» Он, конечно, не был. Он был в плену. Его возможности были весьма ограничены — несмотря на Его «неограниченную» власть».

Поэтому представление о том, что император Николай II контролировал и управлял всеми процессами, происходившими в Российской империи, более того, что он знал обо всех этих процессах — является в корне не верным.

Особенно это относится к периоду Первой мировой войны, когда император возглавил руководство войсками. В такое сложное время для управления Россией царю требовались десятки, сотни надёжных помощников, как на верхних эшелонах власти, так и на местах. Но таких помощников у императора Николая II было очень мало. История убедительно свидетельствует, что Николай II был хорошим управленцем, хорошим «кадровиком». За годы его царствования у кормила власти побывали десятки первоклассных государственных деятелей, среди которых были подлинные таланты. Основная их часть была физически истреблена в годы революционного террора 1900–1911 годов. Но в условиях управления государством и вооружёнными силами Государь просто физически не мог полноценно заниматься подбором нужных профессиональных и главное преданных кадров.

Как точно писал И. Л. Солоневич: «Государь Император был перегружен сверх всяческой человеческой возможности. И помощников у Него не было. Он заботился и о потерях в армии, и о бездымном порохе, и о самолетах И. Сикорского, и о производстве ядовитых газов, и о защите от еще более ядовитых салонов. На нем лежало и командование армией, и дипломатические отношения, и тяжелая борьба с нашим недоношенным парламентом, и Бог знает что еще»[631].

Генерал Спиридович писал о том, какой был каждодневный труд Николая II накануне февральских событий. «Как всегда днём между докладами Государь много работал. Присылавшихся и оставляемых министрами докладов было так много, что Его Величество даже ни разу не читал вслух вечером семье, что было для него всегда большим отдыхом. Государь был полон энергии и много работал. Никакой апатии, о чём так много говорили, особенно в иностранных посольствах, у него не было. Иногда были заметны усталость, особая озабоченность, даже тревога, но не апатия»[632].

Императору Николаю II было не из кого выбирать, говоря словами Александра I «некем брать».

Поэтому с такой горечью и презрением царь говорил о думских ораторах: «Все эти господа воображают, что помогают мне, а на самом деле только грызутся между собой. Дали бы мне войну закончить».

«Государь чувствовал, что может доверять лишь немногим из своего окружения», — писал великий князь Кирилл Владимирович[633].

По существу, доверять царь мог только самому верному и бескорыстному для него человеку — императрице Александре Феодоровне, уповая на Волю Божию. Когда великий князь Александр Михайлович, в очередной раз, начал советовать Николаю II пойти на уступки думской оппозиции и провести «либеральные» преобразования, он заметил, что в глазах царя «появились недоверие и холодность. За всю нашу сорокаоднолетнюю дружбу я еще никогда не видел такого взгляда.

— Ты, кажется, больше не доверяешь своим друзьям, Ники? — спросил я его полушутливо.

— Я никому не доверяю, кроме жены, — ответил он холодно, смотря мимо меня в окно»[634].

Многие историки ставят это Николаю II в упрек: дескать, доверял «взбалмошной» жене, а умным и проницательным людям не верил. Но если посмотреть на вещи не предвзято, то неужели те, кто в годы войны, когда речь шла о жизни и смерти России, предлагал какие-то реформы, кричал о «похождениях» Распутина, занимался сплетнями и интригами, являлись теми «умными и проницательными»?

Между тем, пресловутое влияние императрицы Александры Феодоровны на императора Николая II является одним из лживых мифов, которые окружают последнюю царскую чету. Опровержением этого мифа, может служить хотя бы следующая информация, изложенная в письме графа В. Б. Фредерикса своему зятю дворцовому коменданту генералу В. Н. Воейкову. 29 ноября 1914 года граф Фредерикс писал Воейкову: «Государь Император разрешил военному министру устроить платный вход для осмотра трофеев в Михайловском манеже. Государыня Императрица по этому поводу высказала мнение, что признаёт платный вход для обозрения трофеев, взятых ценой крови нашей доблестной армии, — нежелательным. И желала бы, чтобы Его Величество изменил своё первоначальное решение в том смысле, чтобы разрешить только поставить в манеже кружки для сбора добровольных пожертвований для раненых под покровительствами Их Величеств Государынь Императриц, что и сказал бы военному министру. Вполне разделяя мнение Её Величества, считаю своим долгом довести об этом до сведения Его Величества, несмотря на то, что Государыня Императрица изволила высказать желание остаться совсем в стороне в этом деле. По докладу содержания этой телеграммы сообщи мне взгляд Его Величества; обращаю твоё внимание на то, что Государыне Императрице угодно, чтобы решительно никто об этом не знал»[635].

Если уж императрица не решалась навязывать императору своё мнение даже в таком третьестепенном вопросе, то, что же говорить о вопросах большой политики! Государыня была совершенно чужда вопросам политики и политиканства.

Между тем атмосфера политиканства царила в русском обществе. Об этом совершенно верно писал великий князь Александр Михайлович: «Политиканы мечтали о революции и смотрели с неудовольствием на постоянные успехи наших войск. Мне приходилось по моей должности часто бывать в Петербурге, и я каждый раз возвращался на фронт с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом. «Правда ли, что царь запил?» «А вы слышали, что государя пользует какой-то бурят, и он прописал ему монгольское лекарство, которое разрушает мозг?» «Известно ли вам, что Штюрмер, которого поставили во главе нашего правительства, регулярно общается с германскими агентами в Стокгольме?» «А вам рассказали о последней выходке Распутина?» И никогда ни одного вопроса об армии! И ни слова радости о победе Брусилова! Ничего, кроме лжи и сплетен, выдаваемых за истину только потому, что их распускают высшие придворные чины»[636].

Возмущение великого князя понятно, не понятно только, почему он, вместо того, чтобы решительно пресечь подобную зловредную болтовню и немедленно организовать ей противодействие, отправляется на фронт «с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом».

Все мысли и устремления царя сводились к одному: одержать победу в страшной войне. Николай II, как никто другой, понимал всю особенность этого великого противостояния. Оно заключалось в том, что Запад стремился, во что бы то ни стало, закабалить Россию и вывести ее навсегда из ранга великих держав. Причём не важно, что Германия собиралась сделать это путём прямого захвата её территорий, а Франция и Англия путем экономической их эксплуатации и превращения России в свой сырьевой придаток. Это утверждение абсолютно не исключает того факта, что со стороны Франции, Германии и Англии имелись собственные национальные причины вести эту войну. Но эти причины ни в коей мере не касались России. Волею судьбы Россия оказалась в военном союзе с Францией и Англией, но истинные интересы России ни для Антанты, ни для Германии с её союзниками не значили ровном счётом ничего. Россия-победительница, мощная и торжествующая, диктующая свои законы Европе, была не нужна ни Центральным державам, ни Антанте, ни США.

Будучи втянутым, против своей воли, в мировую схватку, Николай II понимал всю необходимость для России выйти из неё победительницей. Царь понимал то, чего до сих пор через сто с лишним лет не могу понять многие учёные мужи, рассуждающие о «ненужности» и «чуждости» этой войны для интересов России и её народа.

Николай II понимал, что для Запада эта война во многом была войной за русский рынок, для России — войной за будущее. Если бы царская Россия вышла победительницей из этого невиданного противостояния, она бы вступила в новый техногенный XX век, оставаясь самодержавной православной монархией, ещё более сильной и могущественной, и это обстоятельство совершенно не устраивало те силы, которые стремились к грандиозному мировому перевороту, установлению «Нового порядка». Вот почему император Николай II столь прозорливо видел жизненную необходимость довести эту войну до победного конца. Всё, по мнению царя, должно было быть подчинено идее выиграть войну. Ведь это тогда, в годы Первой мировой войны, появился лозунг, ставший знаменитым в Великую Отечественную, «Всё для фронта — всё для Победы!».

При этом царь стремился к победе, руководствуясь исключительно интересами России, её будущим как независимой и суверенной державы. Все же группировки и группы оппозиции в лучшем случае примешивали к этой цели свои личные амбиции, а в худшем ставили свои амбиции, политические, общественные или коммерческие, на первый план. Самое трагичное, что представители этих групп оппозиции одновременно являлись ведущими лидерами промышленной и политической элиты России.

Большая часть крупной русской буржуазии, олигархата, как мы сказали сейчас, делала всё, чтобы освободиться от самодержавной власти, которая, по её мнению, не допускала её к управлению государством. Царская власть всё больше пыталась контролировать сверхприбыли крупной буржуазии. Между тем, в условиях Мировой войны от участия крупной буржуазии в деле обеспечения армии и поддержки оборонной промышленности зависело очень многое. Естественно, царь знал, что представители этой крупной промышленности являются членами оппозиционных ему политических блоков. Известно было Государю и об участии этих лиц в подготовке всевозможных заговоров. Казалось бы, самым простым способом было бы применить против этих людей репрессии. По событиям 1905 года мы знаем, что Николай II был способен на самые жесткие и даже беспощадные меры в борьбе с врагами государства. Именно Николай II является инициатором введения в России военно-полевых судов, получивших право казнить террористов в течение 48 часов.

Уже в ходе Первой мировой войны мы можем читать весьма жесткие царские резолюции. Так, в октябре 1915 года трое казаков 34-го Донского казачьего полка были приговорены к расстрелу за грабежи мирного населения. Они подали на имя Государя телеграмму с ходатайством о даровании им жизни. Ответ царя был следующим: «Заменить казнь бессрочными каторжными работами всем им. Мародёрам не место в армии. Желаю, чтобы впредь подобные ходатайства доходили до меня только в тех случаях, когда командующие армиями найдут нужным смягчение участи осуждённых. Николай»[637].

Так что Николай II был вполне способен применять жесткие репрессии в отношении врагов существующего строя. Но одно дело было казнить явных революционеров и мятежников, другое в условиях мировой войны обрушить подобные репрессии на людей, хотя и замешанных в заговорщических планах, но одновременно являвшихся столпами отечественной промышленности. Поэтому прямые аресты и тем более казни Гучкова или Коновалова были не только бесполезны, но и невозможны. Расправа с лидерами русского предпринимательства, даже замешанными в заговоре, повлекла бы за собой крах российской оборонной промышленности. Нужно было находить иные средства обезвреживания их преступной деятельности.

То же самое касается и роспуска Государственной Думы, за который так ратовали крайне правые и неосуществление которого до сих пор ставят Николаю II в вину. Мы знаем, что Николай II никогда не останавливался перед прерыванием занятий Государственной Думы, а то и перед её роспуском. Так было в 1906 году и в 1907 году, когда Дума была распущена указами Государя.

Характерно письмо императора Николая II председателю Совета министров П. А. Столыпину по поводу роспуска 2-й Государственной Думы. 2-го июня 1907 года Государь писал: «Я ожидал целый день с нетерпением вашего извещения о совершенном роспуске проклятой Думы. Но вместе с тем, сердце чуяло, что дело выйдет не чисто. Это недопустимо. Дума должна быть завтра в воскресение утром распущена. Решимость и твёрдость, вот, что нужно показать России»[638].

В письме министру внутренних дел Н. А. Маклакову 18 октября 1913 года царь поддерживает его предложение дать жесткий отпор думской оппозиции и пишет: «С теми мыслями, которые Вы желаете высказать в Думе, я вполне согласен. Это именно то, что им давно следовало услышать от имени моего правительства. Лично думаю, что такая речь министра внутренних дел своей неожиданностью разредит атмосферу и заставит г. Родзянко и его присных закусить языки. Если же паче чаяния, как Вы пишете, поднимется буря и боевые настроения перекинутся за стены Таврического дворца, — тогда нужно привести предполагаемые Вами меры в исполнение: роспуск думы и объявление Питера и Москвы на положение чрезвычайной охраны. Переговорите с председательствующим в Совете Министров об изготовлении и высылке мне указов относительно обеих мер. Также считаю необходимым и благонамеренным немедленно обсудить в Совете Министров статьи учреждения Государственной Думы, в силу которой, если Дума не согласиться с изменениями Государственного Совета и не утвердит проекта, то законопроект уничтожается. Это — при отсутствии у нас конституции — есть полная бессмыслица. Представление на выбор и утверждение Государя мнений и большинства и меньшинства будет хорошим возвращением к прежнему спокойному течению законодательной деятельности, и притом в русском духе»[639].

Как видим, никакой нерешительности по отношению к Думе император не проявлял. Почему же он не распустил её в 1915–1916 годах, когда она стала флагманом оппозиционной деятельности?

Как мы уже говорили в предыдущих частях нашего труда, «Прогрессивный блок» ждал от власти роспуска Думы для организации беспорядков, то есть это был именно тот план, который заговорщики попытались применить зимой 1917 года. Что это действительно так, убедительно подтверждается в секретном докладе начальника Охранного отделения Глобачёва в конце января 1917 года: «Представители руководящего думского большинства, — писал он, — сознательно и умышлено втягивая провокационным путём рабочие массы в возможность крупных уличных столкновений с чинами полиции и войсковыми нарядами — преследуют затаённую цель, формулируемую ими приблизительно следующим образом: «Распустить Государственную Думу и потом учинить над нами расправу Правительство, пожалуй, и постесняется, […] но, сможет ли то же Правительство учинить что-либо в отношении непослушной Думы после вероятного повторения событий 9-го января 1905 года»[640].

Николай II понимал, что роспуск Государственной Думы не только не опасен для оппозиции, но, наоборот, желателен для неё, что распускать Думу в условиях лета-осени 1916 года крайне опасно, так как вполне может привести к попытке оппозиции силой захватить власть в стране. Император справедливо полагал, что на роспуск Думы надо идти лишь в крайнем случае, так как момент для этого в летне-осенний политический период 1916 года был не удачным. На это можно было бы безболезненно пойти весной-летом 1917 года, после намечаемого успешного наступления на фронте, когда моральная обстановка внутри страны должна была коренным образом измениться, а популярность Верховной власти в народе резко возрасти.

Именно поэтому Николай II считал роспуск Государственной Думы самым крайним и очень опасным шагом. Б. В. Штюрмер на допросе Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства 14 июня 1917 года показал: «Намоем докладе о положении дела в Государственной Думе бывший Государь положил такую резолюцию, что не допускает прекращение занятий Думы, как только в самом крайнем случае? и предупредил, что «помните, что бы ни случилось, не принимайте решение, пока меня не вызовете»[641].

После убийства Распутина на имя императора и в Департамент полиции пошёл поток сообщений о покушениях, готовящихся на царскую чету, а также о грядущем дворцовом перевороте. Большая часть этих записок преследовала цель заставить Николая II пойти на резкие репрессивные меры внутри страны.

21 ноября 1916 года в Ставку в Могилёв на имя генерала Алексеева поступило следующее письмо: «Ставка. Его Превосходительству Начальнику Штаба генерал-адъютанту Его Императорского Величества Алексееву.

Генерал, Ваш повелитель в последний раз вступает на престол России, которую он погубил и опозорил. При первом появлении сюда его постигнет участь дяди Сергея Московского, с сыном Алексеем отдельно покончим. Даже с вами сведём счёты за призывы всех мальчиков и стариков»[642].

Осенью 1916 года из США на имя царя приходит новое предупреждение: «Царю России, Петроград. Внимание! 7улица, Успенский мост, Москва. 115 Невский проспект в нижнем этаже. 10 членов революционного комитета поклялись вас убить. Твой спасатель»[643].

В то же время ещё одна записка от анонима: «Дворцовому коменданту. В Ливадии Государыня будет убита. Если желает остаться живой, то может жить только в Царском»[644].

15-го января 1917 года дворцовому коменданту В. Н. Воейкову Департаментом полиции секретно сообщалось: «ВДепартамент полиции поступили сведения, указывающие на то, что в городе Витебске среди еврейского населения циркулируют крайне неопределённые слухи о том, что среди придворных лиц сформировалась группа, поставившая себе якобы задачей свергнуть с престола благополучно ныне царствующего Государя Императора, если же буде этот злодейский замысел не представится возможным осуществить, организовать на Священную особу Его Величества покушение»[645].

Этот вал предупреждений, среди которых были и достоверные, преследовали своей целью с одной стороны спровоцировать императора на реакцию, а с другой — сделать сообщения о заговорах привычными. Николай II на провокации не поддавался, ни на какие резкие действия не шёл, но ситуацию со всевозможными заговорами контролировал.

Академик Н. Н. Яковлев писал: «А царь? Что же он? Почему не следует советам императрицы, да не ее одной? Что он так «кроток»? […] Почему он медлил на рубеже 1916–1917 годов? Частично, вероятно, потому, что не верил в близкую революцию, да и не ставил высоко «революционеров» поневоле, типа Милюкова, с которым звала расправиться царица. Главное заключалось в том, что Самодержец полагал — время подтвердить его волю еще не стало. Он видел, что столкновение с оппозицией неизбежно, знал о ее настроениях (служба охранки не давала осечки и подробно информировала царя), но ожидал того момента, когда схватка с лидерами буржуазии произойдет в иных, более благоприятных условиях для царизма. Николай II перед доверенными людьми — бывшим губернатором Могилева (где была Ставка) Пильцем и Щегловитовым: нужно повременить до начала весеннего наступления русских армий. Новые победы на фронтах немедленно изменят соотношение сил внутри страны и оппозицию можно будет сокрушить без труда. С чисто военной точки зрения надежды царя не были необоснованны. Как боевой инструмент русская армия не имела себе равных, Брусиловский прорыв мог рассматриваться как пролог к победоносному 1917 году»[646].

Но неправильно было бы полагать, что император Николай II предполагал только пассивное сопротивление.

«Целый ряд признаков, — пишет А. Д. Степанов, — свидетельствует о том, что Император Николай Пне только реагировал на обращения правых государственных и общественных деятелей, но у Государя был конкретный план переустройства государственного механизма на началах Неограниченного Самодержавия. Но для осуществления контрреволюционных мер Государю нужно было время. Не стоит забывать, что Он был еще и Верховным Главнокомандующим и основное время уделял решению военных вопросов»[647].

Прежде всего царь стремился осуществить формирование однородно-правого правительства, на которое можно было бы полностью опереться. «Государь взял на Себя руководство общим положением, — пишет С. С. Ольденбург. — Прежде всего, необходимо было составить правительство из людей, которым Государь считал возможным лично доверять. Опасность была реальной. Убийство Распутина показало, что от мятежных толков начинают переходить к действиям. Оценка людей поневоле становилась иной. Люди энергичные и талантливые могли оказаться не на месте, могли принести вред, если бы они оказались ненадёжными»[648].

1-го января 1917 года на должность председателя Государственного Совета назначается Иван Григорьевич Щегловитов, убеждённый монархист, один из немногих преданных царю людей. Кроме того, И. Г. Щегловитов обладал недюжинными умственными способностями. Государь его очень ценил, считая человеком «опытным и большой государственной мудрости». Ряд сведений заставляет полагать, что именно Щегловитов должен был сменить князя Голицына в должности главы кабинета. По мнению А. Д. Степанова назначение Щегловитова председателем Государственного Совета свидетельствовало о намерении Николая II осуществить «план государственных преобразований, призванный восстановить неограниченное Самодержавие»[649]. Но нам представляется, что назначение Щегловитова преследовало, прежде всего, цель не дать заговорщикам, в случае переворота, легализовать через Государственный Совет свои фальшивки, выдаваемые за государственные акты. Государь словно предвидел историю с так называемым «манифестом об отречении». Не случайно, что И. Г. Щегловитов был арестован уже 27-го февраля 1917 года. Характерно его письмо Керенскому из камеры Петропавловской крепости, которое лишний раз свидетельствует, с какой ненавистью относились российские «демократы» к верноподданным царя и до какой степени они презирали провозглашаемые ими же «общечеловеческие ценности».

«Испытывая чрезвычайные стеснения, — писал И. Г. Щегловитов, — от исключения верхнего пальто, шапки, галош, смены белья, туалетных принадлежностей, папирос, денег и часов и имея в виду, что всё это отобранное у меня осталось в Государственной Думе, покорнейше прошу сделать немедленное распоряжение о пересылке указанных выше вещей по новому месту содержания»[650].

Просьба И. Г. Щегловитова осталась без внимания, идо самой своей мученической гибели от рук большевиков он находился в заточении.

Безусловно, что новое правительство, созданное царём накануне переворота, было временным, переходным. В правительство пришли люди правого толка: председатель Совета министров князь Н. Д. Голицын, министр юстиции Н. А. Добровицкий, военный министр генерал М. А. Беляев, народного просвещения сенатор Н. К. Кульчицкий, внутренних дел А. Д. Протопопов.

О личности последнего министра внутренних дел императорской России следует поговорить особо, так как он сыграл во многом роковую роль в событиях февраля 1917 года. Александр Дмитриевич Протопопов резко отличался от предыдущих министров внутренних дел царствования Николая II. До своего назначения он не был ни профессиональным полицейским, ни сановником, ни чиновником, ни военным администратором, а также не имел никакого опыта работы в деле государственного управления. Протопопов был земляком Ленина и Керенского, он родился в Симбирске в 1866 году. Происходил из семьи крупных дворян-землевладельцев (около 4657 десятин в Корсунском уезде Симбирской губернии). Кроме того, Протопопову принадлежали Селиверстовская суконная фабрика и лесопильный завод. Его состояние оценивалось не менее чем в 2 млн руб[651].

Протопопов получил хорошее военное образование в Кадетском корпусе, Николаевском кавалерийском училище и Академии Генштаба. Но по окончании вышеназванных военных учреждений сразу же в 1890 вышел в отставку.

Протопопов являлся предводителем Симбирского дворянства (с 1916 года) и одновременно депутатом III-й и IV-й Государственной Думы от партии октябристов. Именно от этой партии Протопопов в 1914 году становится товарищем председателя Думы, а в 1915 — членом «Прогрессивного блока». С трибуны Государственной Думы Протопопов требовал запрета «черносотенных организаций», а также повторял всю демагогию «Прогрессивного блока». Родной брат Протопопова, Д. Д. Протопопов был членом кадетской партии и за противогосударственную деятельность подвергался арестам и высылкам.

С лидером партии А. И. Гучковым Протопопова связывали хорошие товарищеские отношения. В 1915 году Протопопов слёзно жалуется Гучкову на положение дел внутри страны и на фронте. «Часто мы в комиссии, — пишет он в письме к Гучкову, — вспоминаем Вас. Как бы Вы были здесь полезны. Жаль Россию, до слёз жаль, а пройдёт ли беда без ужасных потрясений — сомнительно»[652].

Потом, после назначения Протопопова министром внутренних дел, и даже после революции и расстрела его чекистами, Гучков и Милюков, как могли, очерняли имя своего бывшего партийного товарища. Но до 1916 года Протопопов был одним из членов думской оппозиции. Тем неожиданнее стало назначение Государем Протопопова управляющим министерством внутренних дел (16 сентября 1916 года), а затем и министром (2-го декабря 1916 года).

В чём же была причина этого странного назначения? Трафаретная историография, конечно, объясняет это назначение влиянием царицы и Распутина. Заниматься в очередной раз опровержением этого примитива — дело бессмысленное.

Вторая версия, говорящая о том, что царь назначил оппозиционного, но управляемого думского деятеля Протопопова в угоду мнению общества и Думы, также не убедительна. Таких деятелей в Государственной Думе было, что говорится, пруд пруди. Многие из них были гораздо более популярными, чем Протопопов. Кроме того, назначение члена Государственной Думы на должность министра императорского правительства, с которым в 1916 году думская оппозиция вела беспощадную войну, не только не приветствовалось бы Думой, но наоборот, неминуемо означало бы бойкот такому министру-предателю». Что и произошло, кстати, с Протопоповым. Поэтому, назначая Протопопова на должность министра внутренних дел, царь сознательно шёл на углубление конфликта с «Прогрессивным блоком», а А. Д. Протопопов, соглашаясь на это назначение, проявлял гражданское и личное мужество.

В этой связи весьма интересными представляются сведения, которые сообщил бывший Директор департамента полиции С. П. Белецкий на допросе ВЧСК. Вот отрывок из стенограммы допроса Белецкого: «Член комиссии Родичев: Вы рассказали о той позиции, которую Протопопов занял в конце 1916 года по отношению к Государственной Думе, В чём это формулировалось? Белецкий: Когда я был товарищем министра, он был, говоря нашим техническим языком, нашим агентом. Председатель: Осведомителем? Белецкий: Скорее агентом. Он воздействовал на Родзянку и наводил его, что должен говорить и что не должен, удерживал его и т. д. В это время он мне давал очень много»[653].

Однако остаётся непонятным, зачем Николаю II понадобилось вводить в правительство именно Протопопова? Здесь надо сказать, что Протопопов, кроме перечисленных должностей, был ещё и председателем Союза суконных фабрикантов. Суконная промышленность, так же как и текстильная, находилась под полным контролем «старообрядческой оппозиции». У Протопопова были большие связи среди представителей этой оппозиции (Гучковым и Коноваловым).

При их помощи Протопопов стал с августа 1915 г. членом Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обеспечению топливом, а с 1916 г. — избран председателем Совета съездов представителей металлургической промышленности. Все эти «совещания» и «советы», как мы помним, находились под контролем военно-промышленных комитетов.

Д. Е. Галковский справедливо пишет: «Во время войны Протопопов стоит во главе военно-промышленных комитетов, то есть ползучей революции, призванной перехватить рычаги управления и финансовые потоки у власти, а потом с ней расправиться. В условиях военного проигрыша — мгновенно, при победе над Германией — методом экономического саботажа. (Нетрудно догадаться, что последним методом можно было подтолкнуть и первый вариант.) Правительство на это шло, тоже имея свои виды. Например, готовя процессы против комитетчиков-казнокрадов»[654].

Д. Е. Галковский считает, что Протопопов был избран англичанами этаким «троянским конём» и подброшен Николаю II. Царь после упорного нажима английского короля якобы согласился назначить Протопопова управляющим министерством внутренних дел и в результате сам запустил в свое правительство предателя. Эти рассуждения Д. Е. Галковского вновь исходят из старых стереотипов о слабом, управляемом и доверчивом Николае II. Решение царя о назначении Протопопова действительно объяснялось многим из того, о чём пишет Д. Е. Галковский, но вовсе не английским влиянием. Уж как англичане давили на Государя, чтобы он оставил министром иностранных дел Сазонова, как требовали введения «Ответственного министерства», но царь оставался непреклонен. Почему же вдруг в случае с Протопоповым он пошёл навстречу англичанам? Притом, что рассуждения Д. Е. Галковского о каких-либо разговорах англичан с царём по поводу назначения Протопопова не более чем предположение.

Николай II прекрасно был осведомлён о личности Протопопова и его связях. Знал он и о том, что англичане всячески популяризуют его. В апреле 1916 года отправившуюся в Европу по приглашению английского правительства русскую парламентскую делегацию возглавлял именно Протопопов. Это потом Милюков в своих лживых мемуарах будет изображать Протопопова вечно полупьяным, позорящим русских парламентариев. А тогда вся английская пресса восторженно писала в первую очередь именно о Протопопове, а не о Милюкове.

На обратном пути в Россию А. Д. Протопопов задерживается в Стокгольме, где встречается с германским банкиром Максом Варбургом, родным братом члена Бродвейской группы Ф. Варбурга. Официально М. Варбург был «представителем германского правительства». Но то, что это было всего лишь прикрытием, видно из телеграммы германскому посланнику в Стокгольме от заместителя статс-секретаря Циммермана, занимавшегося финансированием революционеров в России. В этой телеграмме Артур Циммерман пишет: «Банкир Макс Варбург из Гамбурга в ближайшие дни прибудет к вам с особо секретным заданием. Для видимости он будет выступать в роли специального уполномоченного немецкого правительства по валюте и вопросам»[655].

Таким образом, Макс Варбург представлял на встрече с Протопоповым не столько германское правительство, сколько всю ту же американскую группу Шиффа, Варбурга, Крейна, Лейба и так далее. Однако официально он считался «специальным уполномоченным» германского правительства, что породило слухи о якобы имевших место переговорах Протопопова и Варбурга о сепаратном мире. Не исключено, что эти слухи активно поддерживал и сам Протопопов. Вот что писал по этому поводу А. В. Герасимов: «Протопопов очень подробно рассказал мне свою историю назначения министром. В качестве товарища председателя Государственной Думы он был выбран председателем той делегации членов Думы, которая совершила поездку к нашим союзникам, посетила Париж и Лондон. Эта поездка, говорил Протопопов, показала мне, что военное положение наших союзников очень невеселое. Положение на их фронтах было очень тяжелым, организация тыла — расхлябана, катастрофы можно было ждать со дня на день. Поэтому, когда в Стокгольме мне через разных посредников было предложено встретиться с представителем германского правительства Варбургом и ознакомиться с германскими условиями мира, я счел своим патриотическим долгом принять это предложение. Встреча состоялась. […] Варбург мне сообщал, что он имеет вполне официальные полномочия передать Государю Императору условия сепаратного мира, которые сводились приблизительно к следующему: вся русская территория остается неприкосновенной, за исключением Либавы и небольшого прилегающего к ней куска территории, которые должны отойти к Германии. Россия проводит в жизнь уже обещанную ей автономию Польши, в пределах большой русской Польши, с присоединением к ней Галиции. […] никакой помощи от России против ее бывших союзников Германия не потребует»[656].

Далее Герасимов сообщал, что Протопопов ему поведал, что он о своём разговоре с Варбургом рассказал Государю, и тот весьма сочувственно отнёсся к идее сепаратного мира, но высказал опасение, что реакция Государственной Думы будет непредсказуемой.

Весь этот рассказ, конечно, далёк от истины. Мы знаем, что Николай II не только не помышлял о сепаратном мире с Германией, но даже любые попытки обсудить с ним подобные предложения резко пресекал. В предыдущих главах мы объясняли, почему сепаратный мир с Германией был губительным для России и почему царь на него не шёл. Любое обсуждение вопроса о сепаратном мире с Германией было высочайше запрещено. Представить себе, чтобы Николай II нарушил бы этот запрет в разговоре с депутатом Государственной Думы и членом «Прогрессивного блока» — невозможно. Кроме того, весьма неправдоподобно, чтобы германское правительство решило начать переговоры о сепаратном мире с представителем российской оппозиции. Да и сама фигура Макса Варбурга в качестве переговорщика с немецкой стороны не может не вызывать удивления. У немцев в Стокгольме было множество профессиональных дипломатов. В крайнем случае, можно было бы прислать нейтральную фигуру известного учёного, богослова, общественного деятеля. Но прислать для переговоров человека, который был одним из главных финансистов беспорядков в России, было, по меньшей мере, странным.

То, что на встрече между Протопоповым и Варбургом речь не шла о сепаратном мире, свидетельствует друг и соратник Протопопова генерал П. Г. Курлов. В своих мемуарах он пишет: «По рассказу А. Д. Протопопова, при проезде его через Швецию, ему русский посланник в Стокгольме сообщил, что с ним желал бы переговорить на частной почве германский посол. А. Д. Протопопов выразил своё согласие на это свидание, но в назначенном месте встречи он германского посла не застал, а явившийся к нему, как называл его А. Д. Протопопов, советник германского посольства Варбург передал от своего начальника письмо, в котором последний приносил извинение, что не мог прибыть лично для переговоров, так как повредил себе ногу. Разговор носил чисто общий характер, и А. Д. Протопоповым были записаны все вопросы и ответы, из коих нельзя было не прийти к заключению, что всё сказанное А. Д. Протопоповым носило совершенно корректную форму, а тема о возможности сепаратного мира не была вовсе затронута. Б. В. Штюрмер, занимавший в это время пост министра иностранных дел, признал со своей стороны, что А. Д. Протопоповым не были нарушены ни интересы России, ни её державный авторитет. Он доложил об этом Государю Императору, который пожелал видеть А. Д. Протопопова и от него лично выслушать подробности парламентской поездки за границу и, в частности, имевшего место в Стокгольме свидания, что и было одной из причин последующего назначения его министром внутренних дел»[657].

Из рассказа Курлова получается, что Варбург решил встретиться с Протопоповым просто так, поговорить о погоде и домашних делах. Непонятно только, почему этот разговор так заинтересовал Николая II? Кстати, если подходить к встрече Протопопова с Варбургом с юридической точки зрения, то действия Протопопова подпадают под нарушение правил поведения с иностранными подданными во время войны. Во-первых, русский посланник в Стокгольме, узнав о намерениях германской стороны, то есть стороны вражеской державы, должен был немедленно известить об этом своё правительство. Во-вторых, сам Протопопов, узнав о намерении немецкого посла встретиться с ним, должен был опять-таки сообщить об этом в Петроград и запросить о своих дальнейших действиях. В случае разрешения Петрограда на встречу, встречаться с немцем лучше было бы при свидетелях. Наконец, узнав о том, что вместо посла на встречу прибыл «какой-то» Варбург, Протопопов мог смело покинуть место встречи. Министр Штюрмер, конечно, знал обо всех этих правилах, и если бы деятельность Протопопова была бы импровизацией, его ждал бы в Петрограде серьёзный разговор. Тем более, Протопопова никогда бы не принял Николай II. Кстати, из рассказа Курлова вообще не понятно, что царь хотел услышать от Протопопова и почему именно после его рассказа император назначил его министром.

В воспоминаниях Милюкова можно найти одну интересную деталь, касающуюся встречи Протопопова с Варбургом. Милюков пишет, что Протопопов «согласился на свидание с представителем германского посла Люциуса, Варбургом»[658].

О бароне фон Люциусе мы уже неоднократно говорили: это был кадровый немецкий разведчик, работавший под прикрытием дипломата. В данном случае, Варбург, в свою очередь, прикрывался германской разведкой для проведения в жизнь своих целей. Скорее всего, на переговорах между А. Д. Протопоповым и Максом Варбургом в Стокгольме речь шла не о сепаратном мире, а о проведении Протопоповым линии Варбурга на развал России. То есть, говоря современным языком, речь шла о вербовке Протопопова Варбургом. Скорее всего, Протопопову было сделано предложение всячески потворствовать рабочим беспорядкам, прежде всего в Петрограде.

О том, что речь между Протопоповым и его немецкими собеседниками шла о грядущих беспорядках в Петрограде, намекает такой видный участник этих самых беспорядков масон А. А. Бубликов. Правда, делает он это исходя из своих целей: доказать, что будто бы беспорядки были делом рук самого Протопопова и немцев. Не случайно Бубликов ни словом не упоминает об участии в переговорах Варбурга, на родине которого Бубликов в момент написания своих мемуаров проживал. Кстати, нельзя исключать того, что Бубликов оказался в США не без помощи Варбурга и его компаньонов. Бубликов в своих воспоминаниях пишет: «Говорили мне и в Петербурге, и в Стокгольме, что беспорядки были согласованы во время знаменитых свиданий столь прославившегося русского министра внутренних дел Протопопова с германским агентом фон Люциусом в стокгольмском Гранд-Отеле»[659].

Несмотря на то, что «версия» Бубликова не имеет в себе никакой исторической ценности, а является клеветой на русской императорское правительство, само упоминание Бубликова о том, что на встрече обсуждались грядущие беспорядки — весьма интересно. Нельзя исключить, что Протопопову Варбургом были сообщены определённые сведения о грядущих беспорядках и даны определённые гарантии того, что они не приведут к революции. Если это было так, то причины такого поведения Варбурга заключались не в его «благородстве», а в стремлении успокоить русское правительство и дезориентировать его, хотя, в первые дни мятежа. Разумеется, что Варбургом в этом случае были высказаны условия отказа финансово-банкирской группы, к которой он принадлежал, от помощи революции. Но какими бы эти условия ни были (финансовыми, политическими, экономическими), они были ложны и выдвигались с единственной целью дезориентации русских правящих кругов.

Опять-таки, если это предположение верно, то тогда понятна реакция Протопопова на начавшиеся в феврале 1917 года события в Петрограде. Протопопов мог быть уверен, что ситуация находится под контролем и не приведёт к серьёзным последствиям.

Вполне возможно, что Протопопов, отправляясь в Стокгольм, был уже тайно сориентирован Государем, и переговоры с Варбургом проходили с ведома императора Николая II.

Впрочем, возможен и другой вариант: Протопопов был давно завязан на Бродвейскую группу и встреча его с Варбургом была не случайной. Возможно также, что, вернувшись в Петроград и встретившись с Государем, Протопопов раскаялся и сообщил царю содержание бесед с Варбургом. В этом не было ничего удивительного. Такие случаи бывали. Именно благодаря раскаянию бывшие революционеры и народники, такие как, например, Л. А. Тихомиров, С. В. Зубатов, стали верными слугами Престола.

Позднее Протопопов не раз подчёркивал, что он полюбил Государя и не может не оправдать его доверие.

П. Г. Курлов пишет, что после своего свидания с Государем «нервный и легко поддающийся впечатлениям А. Д. Протопопов воспылал к Государю возвышенной любовью и по возвращении со Ставки начал рассказывать всем не только об этом благородном чувстве, но и о своей беспредельной готовности положить все силы на поддержание Самодержавия»[660].

В любом случае, думается, прав Галковский, когда пишет, что на конфиденциальных встречах с царём Протопопов сообщил императору о готовящемся против него заговоре «Прогрессивного блока» и пообещал осуществлять контроль за действиями думской оппозиции.

Назначая Протопопова министром внутренних дел, Николай II добивался сразу нескольких целей: во-первых, он получал человека из оппозиционной среды, который её хорошо знал и мог предугадывать её возможные действия; во-вторых, Протопопов хорошо знал связи оппозиционеров, в том числе и их связи с английским посольством. Не случайно, по распоряжению Протопопова было организовано негласное наблюдение за контактами английского посла Бьюкенена с деятелями оппозиции. В-третьих, Протопопов хорошо знал о планах заговорщиков и мог их нейтрализовать. В-четвёртых, Протопопов, используя свои обширные связи в «старообрядческой оппозиции», мог влиять на неё в сторону примирения с правительством и отказом от революционных действий против него. В-пятых, Протопопов мог продолжать быть рассматриваемым американской Бродвейской группой как своим агентом, что позволяло правительству возможность глубокого манёвра.

Назначая Протопопова министром, Николай II полагал, что тот сможет предотвратить попытку переворота без применения открытого насилия со стороны правительства. Действия Протопопова должны были протянуть внутреннюю взрывоопасную ситуацию до победного весеннего наступления русской армии. После этого, царь уже бы не опасался ввести в стране настоящее военное положение.

Самое интересное, что это было в силах Протопопова. Именно поэтому на него обрушилась такая волна ненависти со стороны думской оппозиции и «Прогрессивного блока».

21 сентября 1916 года Протопопов фактически запретил устраивать обширные собрания ВПК с приглашением на них посторонних лиц. Более того, на этих собраниях теперь могли присутствовать представители администрации и прекращать их, если они выходили из рамок непосредственных задач[661].

Протопопов в своём докладе Государю выступил с инициативой немедленного восстановления аппарата секретной агентуры в войсках, которая была упразднена Джунковским. Николай II согласился с этим предложением.

Надо сказать, что Протопопов почти справился с возложенной на него задачей. К февралю 1917 года революционное движение в Петрограде было разгромлено, заговоры Гучкова так и остались пустым звуком, «Прогрессивный блок» к январю 1917 года фактически утратил контроль над ситуацией, рабочее движение, после ареста Рабочей группы, было обезглавлено, Охранное отделение контролировало все планы и замыслы думцев и рабочих о выступлениях и демонстрациях. Кроме того, правительство было уверено, что выступления рабочих тесно связаны с думской оппозицией, а потому могут начаться только в случае роспуска Думы. А так как такового не намечалось, то правительство полагало, что оснований для беспокойства — нет. Поэтому оптимизм Протопопова, который он излучал в самый канун февральских событий, имел право на существование.

Правда, Д. Е. Галковский считает, что Протопопов до конца оставался агентом английской разведки. Д. Е. Галковский пишет, что Протопопов «меняет по личной инициативе относительно самостоятельного премьера Трепова на декоративного Голицына. Отменяет в Москве все ограничения на проживание евреев и готовит полную отмену черты оседлости. Подготавливает законопроект о насильственном отчуждении помещичьих земель (идея фикс). Наконец, основывает огромную оппозиционную газету «Воля России» с безумными гонорарами. «Воля» — это слово из лексикона эсеров, и возглавляет газету махровый эсер Леонид Андреев («эсеровский Горький»). С чего начинает газета? А с полива Протопопова. А он продолжает ее финансирование».

Здесь согласиться с мнением Галковского невозможно. Во-первых, снятие Н. Ф. Трепова с должности главы правительства и главы министерства путей сообщения была личной инициативой Государя. Во-вторых, Н. Ф. Трепов, так же как и его преемник князь Н. Д. Голицын, по мнению Галковского ставленник Протопопова, безуспешно убеждали Государя отправить Протопопова в отставку. Что касается газеты «Воля России», то такой газеты в 1917 году не существовало, была газета «Русская воля», основана она была не Протопоповым, а группой банкиров 15 декабря 1916 года, Л. Андреев вошёл в её редколлегию только после Февральской революции. Представить себе, что Протопопов через 13 дней после своего назначения главой МВД займётся изданием газеты, довольно странно. Назвать Л. Андреева «эсеровским Горьким» можно только с очень большой натяжкой, так как к 1917 году Андреев никак не был связан с эсерами, которые к тому времени исчезли как политическая сила.

Никаких официальных актов об отмене «черты оседлости» для евреев в Москве не существовало. На самом деле «черта оседлости» в Петрограде и Москве фактически перестал существовать уже к началу 1916 года. Вот что сообщало поэтому поводу Петроградское охранное отделение осенью 1916 года: «В Петрограде вся без исключения торговля ведётся через евреев, прекрасно осведомлённых об истинных вкусах, намерениях и настроениях толпы. […] Официально ещё существуют некоторые русские фирмы, но за ними фактически стоят те же самые евреи: без посредника еврея ничего нельзя купить и заказать»[662].

Мысль об отмене «черты оседлости» рассматривалась Николаем II уже давно, и Протопопов эту отмену только поддерживал. Но точно так же отмену «черты оседлости» активно поддерживал в своё время и П. А. Столыпин, но, как мы знаем, это никак не повлияло на решение царя по этому вопросу. Предложения Протопопова об отмене «черты оседлости» были отвергнуты Николаем II. «Протопопов, — писал генерал Спиридович, — убеждал Государя подписать манифест о даровании равноправия евреям и об отчуждении земель в пользу крестьян, Государь заявил, что эти вопросы столь важны, что их должны рассмотреть государственные законодательные учреждения»[663].

Один из видных сановников А. И. Пильц вспоминал о своём разговоре с императором Николаем II незадолго до революции. «Я знаю, — говорил Николай II, — что положение очень тревожное. Мне советовали распустить Государственную Думу, издать два указа: о принудительном отчуждении земель крупных и средних собственников и второй — дать равноправие евреям. Но я на это пойти не могу: насильственное уничтожение средней и крупной собственности я считаю не справедливым, а самую меру государству невыгодной. Против почти полного равноправия евреям я лично ничего не имею, но вопрос этот народной совести. Я никогда не решу земельного и еврейского вопроса единолично, хотя это было бы полезно для меня. Дела эти должны быть разрешены при участии представителей от народа. В военном отношении, техническом, мы сильнее, чем никогда; скоро весною будет наступление, и я верю, что Бог даст нам победу, а тогда изменятся и настроения. Мы все должны думать не обо мне лично, а о России. Только бы Господь её сохранил»[664].

Поэтому при непредвзятом анализе обвинения Галковского в адрес Протопопова не находят убедительного подтверждения.

И всё же мотивы действий Протопопова накануне и во время февральского переворота остаются до конца непонятными и подозрительными. Оптимистично оценивая общую ситуацию в Петрограде, Протопопов пропустил смычку Керенского, Коновалова и военных, которая, в сущности, и привела к трагическим событиям февраля 1917 года. Известно, что министр внутренних дел держал в полной информационной блокаде Государя и Государыню о событиях в Петрограде даже тогда, когда они приняли угрожающий характер.

Делал ли это Протопопов, руководствуясь добросовестным заблуждением, или им руководила злая воля? Вполне возможно, что, борясь с Гучковым и проанглийской оппозицией, он расчищал путь Керенскому и его американским покровителям, с одним из которых, М. Варбургом, он встречался в Стокгольме. С. П. Белецкий надопросе комиссии Временного правительства указывал, что Протопопов «великолепно знал Керенского»[665].

Сразу же после февральского переворота Протопопов пришёл в Таврический дворец и имел личную долгую беседу с Керенским. На допросах ЧСК Протопопов говорил о Государе как о слабовольном и коварном правителе, находящемся под влиянием своей жены, которая «направляла волю царя». Вспомним, что за несколько дней до крушения монархии тот же Протопопов «с большой восторженностью отзывался о Государыне как о необыкновенно умной и чуткой женщине». В чём была причина перемены мнений Протопопова? О чём он говорил с Керенским? Не стал ли расстрел Протопопова большевиками ликвидацией опасного свидетеля? Вопросы эти до сих пор остаются открытыми.

Негативное отношение Николая II к роспуску Государственной Думы, которое превалировало в Государе до декабря 1916 года, претерпело некоторое изменение в январе-феврале 1917 года. В феврале Николай II уже не только не исключал возможности роспуска представительских учреждений, но стал рассматривать его как реальную возможность.

Безусловно, что главную роль в этом изменении сыграло убийство Г. Е. Распутина. Сейчас трудно сказать, какого рода информацию получил царь об обстоятельствах этого убийства и его организаторах, но можно с уверенностью сказать, что он воспринял это убийство серьёзным шагом на пути к перевороту. Вернувшись сразу же после убийства Распутина из Ставки в Петроград, царь не собирался её покидать. Его деятельность с января по 21 февраля 1917 года характеризуется концентрацией сил в столице.

В январе 1917 года царь берёт под контроль Государственный Совет, во главе которого становится преданный И. Г. Щегловитов. Щегловитов предлагал полностью обновить Государственный Совет и ввести в него только крайне правых деятелей. 14 января Щегловитов представил Государю весьма содержательную записку правых «Русских православных кругов г. Киева». В ней говорилось: «Прежде всего, православные киевляне утверждают, что подавляющее число трудового населения сёл и местечек, крестьяне, мещане, сельское духовенство, словом все, что представляет собой в юго-западном крае коренной русский народ, несмотря на успешную пропаганду революционных идей левой печатью, по-прежнему остаётся глубоко консервативным во всех областях своей политической, социально-общественной и религиозной жизни, по-прежнему твёрдо придерживается воззрений на Самодержавие русской земли»[666].

В записке предлагалось осуществить ряд решительных мер: распустить Государственную Думу без указания ее созыва, назначить в правительство только верных самодержавию лиц, ввести военное положение в столице, закрыть все органы левой печати, провести милитаризацию всех заводов, работающих на оборону. 21 января 1917 года Николай II написал на этой записке «Записка достойная внимания», хотя всё, что в ней говорилось, было царю хорошо известно.

Другой представитель правого крыла, бывший министр внутренних дел Н. А. Маклаков, писал императору: «Ваше Величество! Душа болит видеть то, что делается и творится. Россия гибнет, гибнет изо дня в день и это именно тогда, когда она могла бы подняться выше, чем когда-либо. Не только рушится всякий порядок, и безначалие заливает собой все — нет! На глазах у всего мира идет какое-то издевательство над всем, что нам дорого, что было свято, чем мы были сильны, чем жила и росла Россия. В 1905 году не Япония одолела Россию, а внутренняя смута погубила великое дело. Она принесла нашей Родине слезы, срам, разорение и разруху. Неужели, этот постыдный год нас ничему не научил? Внутренняя смута сейчас еще более грозна, чем в то время»[667].

Именно Н. А. Маклакову 8 февраля 1917 года император Николай II поручил подготовить проект указа о роспуске Государственной Думы. 9-го февраля Маклаков пишет Государю: «Ваше Императорское Величество! Министр Внутренних дел передал мне о повелении Вашего Величества написать проект Манифеста о роспуске Государственной Думы. Дозвольте принести мне Вам, Государь, мою горячую верноподданническую благодарность за то, что Вам угодно было вспомнить обо мне. Быть Вам нужным именно в этом деле — поистине великое счастье. […] Надо, не теряя ни минуты, крепко обдумать весь план дальнейших действий правительственной власти, для того, чтобы встретить все современные осложнения, на которые Дума и союзы, несомненно, толкнут часть населения в связи с роспуском Государственной Думы, подготовленным, уверенным в себе, спокойным и неколеблющимся. Власть больше, чем когда-либо, должна быть сосредоточена, убеждена, скована единой целью восстановить государственный порядок, чего бы то ни стоило, и быть уверенной в победе над внутренним врагом, который давно становится и опаснее, и ожесточеннее, и наглее врага внешнего»[668].

Однако, по-прежнему, царь полагал роспуск Государственной Думы явлением крайним и нежелательным. Более надёжным выходом Николай II считал обезвредить думскую оппозицию, свести к минимуму её политические возможности. Как мы видели, предприняв целый ряд мер в отношении «Прогрессивного блока», царь и его правительство своих планов достигли. И можно с уверенность сказать, что не «Прогрессивный блок» стал главной движущей силой переворота. Более того, среди октябристов в конце января 1917 года наметился явный раскол — часть октябристов была готова примириться с правительством.

«Может сложиться впечатление, — пишет А. Д. Степанов, — что попытки предотвратить революции были запоздалыми. Однако если попытаться представить себе ту ситуацию изнутри, то можно смело утверждать, что Государь начал действовать своевременно, план Его действий весьма удачно вписывался в предполагаемый ход развития событий. Дело в том, что по прогнозам военных стратегов мировая война должна была завершиться в 1917 году капитуляцией Германии и ее союзников. Победа, несомненно, привела бы к подъему народного духа, одушевила бы общество, которое, несомненно, увязало бы ее с личностью Монарха, что привело бы к подъему монархических чувств. На этом фоне реформа государственного устройства прошла бы без сучка, без задоринки»[669].

10-го февраля Николай II и императрица Александра Фёдоровна подверглись прямо-таки атаке со стороны Родзянко и великих князей Александра Михайловича и Михаила Александровича. В камер-фурьерском журнале за 10-е января имеется следующая запись: «Ея Величество кушала отдельно в одну персону, а от 1 час[а] 50 мин[ут] изволила принимать великого князя Александра Михайловича. От 4 час.[сов] 25 мин.[ут] Его Величество принимал Председателя Государственной Думы Родзянко и великого князя Михаила Александровича»[670].

Если верить, а это надо делать с очень большой осторожностью, великому князю Александру Михайловичу, то он разговаривал с Государыней в присутствии императора в крайне дерзком и даже наглом тоне. Фактически Александр Михайлович потребовал от царской четы выполнения требований думской оппозиции. Как писала в своих мемуарах А. А. Вырубова, «великий князь потребовал увольнения Протопопова, ответственного министерства и устранения Государыни от управления государством»[671].

На все эти требования он получил холодный отказ и удалился ни с чем. После этой встречи Александр Михайлович написал письмо своему брату великому князю Николаю Михайловичу, высланному Государем в имение Грушевку за оскорбление Её Величества. Письмо это доказывает существование заговорщических планов семейного клана Михайловичей. В конце письма Александр Михайлович писал: «Нечего надеяться чего-нибудь достигнуть с ним [с Государем], они [царская чета] уступят только силе. […] Резюме: ждать добра из Ц.[арского Села] нельзя, и вопрос стоит так: или сидеть сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв героические меры»[672].

В чём заключались эти «героические меры», становится понятно из дальнейших действий великого князя Александра Михайловича.

Здесь надо сказать, что великий князь Александр Михайлович 4-го февраля 1917 года закончил писать Государю пространное письмо, написанное в высокопарных менторских тонах.

«Мы переживаем, — писал Александр Михайлович, — самый опасный момент в истории России: вопрос стоит, быть ли России великим государством, свободным и способным самостоятельно развиваться и расти, или подчиниться германскому безбожному кулаку, — все это чувствуют: кто разумом, кто сердцем, кто душою, и вот причина, почему все, за исключением трусов и врагов своей родины, отдают свои жизни и все достояние для достижения этой цели. И вот, в это святое время, когда мы все, так сказать, держим испытание на звание человека, в его высшем понимании, как христианина, какие-то силы внутри России ведут Тебя и, следовательно, Россию к неминуемой гибели. — Я говорю: Тебя и Россию, вполне сознательно, так как Россия без царя существовать не может, но нужно помнить, что царь один править таким государством, как Россия, не может: это надо раз навсегда себе усвоить и, следовательно, существование министерства с одной головой и палат совершенно необходимо; я говорю: палат, потому что существующие механизмы далеко несовершенны и не ответственны, а они должны быть таковыми и нести перед народом всю тяжесть ответственности; немыслимо существующее положение, когда вся ответственность лежит на Тебе и на Тебе одном»[673].

Любопытно, что в этом своём письме великий князь выступал против создания «Ответственного министерства». «Я принципиально против, — продолжал он, — так называемого, ответственного министерства, т. е. ответственного перед Думой; этого допускать не следует, надо помнить, что парламентская жизнь у нас в самом зародыше, — при самых лучших намерениях тщеславие, желание власти и почета будут играть не последнюю роль, и, главное, при непонимании парламентского строя, личной зависти и проч, человеческих недостатках министры будут меняться даже чаще чем теперь, хотя это и трудно».

Что же предлагал великий князь? А предлагал он следующее: «Как председатель, так и все министры должны быть выбраны из числа лиц, пользующихся доверием страны и деятельность которых общеизвестна (конечно, не исключаются и члены Думы). Такое министерство встретит общее сочувствие всех благомыслящих кругов; оно должно представить Тебе подробную программу тех мер, которые должны проводиться в связи с главной задачей момента, т. е. победы над германцами, и включить те реформы, которые могут проводиться попутно, без вреда для главной цели, и которых ждёт страна. Программа эта, после одобрения Тобой, должна быть представлена Думе и государственному совету, которые, вне сомнения, ее одобрят и дадут полную свою поддержку, без которой работа правительства невозможна; затем, опираясь на одобрение палат и став твердой ногой, и чувствуя за собой поддержку страны, всякие попытки со стороны левых элементов должны быть подавляемы, с чем, я не сомневаюсь, справится сама Дума; если же нет, то Дума должна быть распущена, и такой роспуск Думы будет страной приветствоваться»[674].

Итак, Александр Михайлович предлагал Государю призвать к власти людей «пользующихся доверием страны», а Думу фактически оттеснить от власти, или даже распустить. Невооружённым глазом видно, что такая программа больше всех устраивала Гучкова, и не вызывает сомнений, что именно он и стоял за этим письмом. Если бы представить, что Николай II согласился бы с этой программой, то у власти оказался бы именно Гучков и его сторонники, а не думская оппозиция. Мы помним, что Гучкову совсем не улыбалось делить полноту власти с «Прогрессивным блоком».

То, что Гучков был хорошо осведомлён об этом письме, признавал сам Александр Михайлович в письме своему брату. «Из интересных людей в Петрограде я видел Гурко (В. И. Ромейко-Гурко — родной брат генерала В. И. Гурко, член Государственной Думы, активный участник заговора — П. М.) и Гучкова, конечно, с обоими говорили о вопросах дня, Я им прочёл моё письмо Ники, и они оба сказали, что в данный момент под этим письмом подписались бы и крайне правые, и крайне левые»[675].

Вполне возможно, что член масонской ложи розенкрейцеров великий князь Александр Михайлович был уже до революции связан с Бродвейским банкирским сообществом. Во всяком случае, в 20-е годы Александр Михайлович был приглашён в США для чтений лекций в баптистском храме на тему «банкротства современного христианства». Пригласили Александра Михайловича его старые знакомые, среди которых были «хозяева международных банков, родом из Германии»[676]. Как мы помним, этими банкирами были Шифф, Морган и другие.

Во время визита бывший великий князь был приглашён «группой видных лидеров нью-йоркских иудаистов на «хороший кошерный ужин». Александр Михайлович сообщает, что это были известные раввины из Бруклина. Судя по мемуарам великого князя, предметом его разговора с иудеями была дискуссия о том, какое общество является более антисемитским: современное американское или дореволюционное русское. К слову сказать, до революции Александр Михайлович был ярым противником какого-либо ослабления черты оседлости. В своём письме великому князю Николаю Михайловичу Александр Михайлович писал: «В разговоре с Аликс и Ники я затронул […] равноправие евреев. Он (Николай II — П. М.) […] ответил, что равноправие только в смысле расширения черты оседлости. Я, как мог, сильно возражал и говорил, что никакого расширения или дарования новых прав евреям немыслимо, нельзя давать милость именно той народности, которую русский народ ещё больше ненавидит вследствие отрицательного отношения к войне и сплошного предательства»[677].

Через двадцать с лишним лет крайне агрессивный и весьма болезненно относящийся к любым проявлениям юдофобии нью-йоркский раввинат по-приятельски дискутировал за «кошерным ужином» с представителем Дома Романовых, к тому времени почти полностью истреблённому не без участия выходцев из среды этого самого нью-йоркского раввината.

10-го февраля 1917 года император Николай II принял ещё одного «реформатора», а именно председателя Государственной Думы М. В. Родзянко. Речь Родзянко была наглой и вызывающей. На вопрос Государя: «Вы все требуете удаления Протопопова?» Родзянко ответил: «Требую, ваше величество; прежде я просил, а теперь требую». — «To-есть, как?» — «Ваше величество, спасайте себя. Мы накануне огромных событий, исхода которых предвидеть нельзя. То, что делает ваше правительство и вы сами, до такой степени раздражает население, что все возможно. Всякий проходимец всеми командует. Если проходимцу можно, почему же мне, порядочному человеку, нельзя? Вот суждение публики. От публики это перейдет в армию, и получится полная анархия. Вы изволили иногда меня слушаться, и выходило хорошо». […] Ваше величество, сказал Родзянко, я ухожу в полном убеждении, что это мой последний доклад вам». — «Почему?» — Я полтора часа вам докладываю и по всему вижу, что вас повели на самый опасный путь… Вы хотите распустить Думу, я уже тогда не председатель, и к вам больше не приеду. Что еще хуже, я вас предупреждаю, я убежден, что не пройдет трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет вас, и вы уже не будете царствовать»[678].

Правда, в своих мемуарах Родзянко несколько сгладил тон свой речи[679]. Но в любом случае, заговорщики устами Родзянко сделали царю очередное предупреждение. Но подобные предупреждения делались Николаю II неоднократно и раньше. Причём всякий раз победу одерживал император, а не те, кто ему угрожал. По большому счёту Николаю II нечего было опасаться разного заговорщиков и «реформаторов», в том случае, если бы ему была верна армия. Но как раз именно этот фактор и стал роковым и для Николая II, и для монархии в целом.

И. Л. Солоневич метко подмечал, что «Государь Император допустил роковой недосмотр: поверил генералам Балку, Гурко и Хабалову. Именно этот роковой недосмотр и стал исходным пунктом Февральского дворцового переворота. […] Это предательство можно было бы поставить в укор Государю Императору: зачем Он не предусмотрел? С совершенно такой же степенью логичности можно было бы поставить в упрек Цезарю: зачем он не предусмотрел Брута с его кинжалом?»[680]

Помощника. Д. Протопопова, генерал П. Г. Курлов, которому Протопопов поручил проверить состояние войск Петроградского гарнизона, на тот случай, если бы пришлось распускать Государственную Думу, дал министру внутренних дел весьма неутешительный ответ: «Правительство рассчитывать на твёрдую поддержку гарнизона не может. В частях почти нет кадровых офицеров, в частях находится много распропагандированных рабочих, дисциплина соблюдается крайне слабо. О роспуске Государственной Думы не может быть и речи»[681].

Государь знал об этом. Как знал он и о странных действиях командующего Северным фронтом генерала Н. В. Рузского. Тот же генерал Курлов в своих воспоминаниях писал: «В Петрограде сосредоточивалось громадное количество запасных, являвшихся скорее вооруженными революционными массами, чем воинскими дисциплинированными частями. Все мероприятия министерства внутренних дел по поддержанию порядка встречали противодействие со стороны главнокомандующего армиями Северного фронта, генерал-адъютанта Рузского»[682].

Не доверяя командующему Северным фронтом генералу Н. В. Рузскому, царь выделил Петроград из его подчинения в особый военный округ, во главе которого по совету военного министра генерала М. А. Беляева был назначен генерал С. С. Хабалов. Надо признать, что Хабалов не соответствовал занимаемой должности. Как верно пишет доктор В. М. Хрусталёв, «59-летний генерал С. С. Хабалов практически солдат не знал и должности не соответствовал. Почти всю жизнь, начиная с 1900 года, он был преподавателем, инспектором и начальником военных училищ. Император знал об этом, но во время войны было сложно с боевыми военачальниками»[683].

Но дальше В. М. Хрусталёв, противореча сам себе, пишет: «На эту ответственную должность (командующего Петроградским военным округом — П. М.) предполагалось выдвижение генерала К. Н. Хагондокова (участника подавления восстания в Маньчжурии), но императрица Александра Фёдоровна, прослышав, что он неосмотрительно отозвался о Распутине, заявила, что «лицо у него очень хитрое». Назначение так и не состоялось»[684].

По В. М. Хрусталёву получается, что дело было вовсе не в том, что царь испытывал во время войны кадровый «голод», а в том, что он находился под «пятой» императрицы и Распутина. То есть опять двадцать пять. На самом деле личность генерала К. Н. Хагондокова была, мягко говоря, не простой, и уж в ряды преданных монархистов его занести никак нельзя. Вот что пишет, например, об этом человеке кандидат исторических наук В. Г. Попов. Следуя из текста, господин Попов, который занимает интересную должность «сотника историографа Амурского и Уссурийского казачьих войск», является ярым сторонником казачьих республик. Именно поэтому его откровения по поводу Хагондокова особенно любопытны.

«Яркой личностью, — пишет В. Г. Попов, — был наказной Атаман Амурского казачьего войска, военный губернатор Амурской области казачий генерал-майор Константин Николаевич Хагондоков. Он первым из крупных дальневосточных руководителей в революционные дни марта 1917 года выступил с горячей поддержкой Временного правительства России, высказался за скорейшее преобразование бывшей империи в демократическую Республику. […] Уже 8/21 марта 1917 года К. Н. Хагондоков был вызван военным министром Временного Правительства А. И. Гучковым в Петроград»[685].

Думается, что после этих строк становится очевидным, что Николай II не назначал генерала Хагондокова на ответственную должность не потому, что у него было «хитрое лицо», и не потому, что он плохо отзывался о Распутине, а потому что этот генерал был врагом монархии и другом Гучкова.

Одновременно с назначением генерала Хабалова Николай II приказал министру генералу Беляеву вывести Кронштадт из ведения сухопутного ведомства и перевести его в морское. Был разработан план на случай организованных беспорядков в столице.

«24 февраля, — писал генерал Глобачёв, — Хабалов берёт столицу исключительно в свои руки. По предварительно разработанному плану, Петроград был разделён на несколько секторов, управляемых особыми войсковыми начальниками, а полиция была почему-то снята с занимаемых постов и собрана при начальниках секторов. Таким образом, с 24 февраля город в полицейском смысле не обслуживался. […] Убрав полицию, Хабалов решил опереться на ненадёжные войска, так сказать, на тех же фабрично-заводских рабочих, призванных в войска только две недели тому назад, достаточно уже распропагандированных и не желающих отправляться на фронт»[686].

Генерал Рузский пытался противодействовать этому плану, но царское решение необходимо было исполнять[687]. В который раз мы наблюдаем решающую роль армии в успехе февральского заговора.

20 февраля перед своим отъездом в Ставку Николай II принял главу правительства князя Н. Д. Голицына и передал ему приготовленные указы Сенату о роспуске Государственной Думы. Государь уполномочивает Голицына воспользоваться ими в случае экстренной надобности, проставив лишь дату и протелеграфировав о том в Ставку[688]. Текст указа гласил: «На основании статьи 105 Основных Государственных Законов Повелеваем: Государственную думу распустить с назначением времени созыва вновь избранной Думы на (пропуск числа, месяца и года), О времени числа производства новых выборов в Государственную думу последуют от нас особые указания. Правительствующий сенат не оставит учинить к исполнению сего надлежащего распоряжения. НИКОЛАЙ»[689].

Подобные указы без проставления дат Николай II оставлял не в первый раз. И. Л. Горемыкин надопросе от 15-го мая 1917 года в так называемой «Чрезвычайной следственной комиссии» Временного правительства сообщил: «Бывший Государь иногда перед отъездом в Ставку писал бланковые утверждения на роспуск или перерыв заседаний Государственной Думы или Совета. А я только проставлял затем числа, выбирая нужный момент для роспуска»[690].

Из приведённых выше фактов видно, что император Николай II по-прежнему придерживался твёрдой линии в отношении Думы и не помышлял идти ей на уступки. Его запрет на роспуск Думы объяснялся не страхом пойти на жёсткие меры и царским «безволием», а рассчитанным ходом, не позволявшим заговорщикам использовать роспуск Думы для начала мятежа. Это вовсе не означает, что Государь вообще не собирался идти ни какие реформы государственного строя. Как умный и опытный государственный деятель он отлично понимал, что подобные изменения неизбежны. Но император собирался проводить эти изменения сам, по своей воле, а не под нажимом мятежников, после победы или крупного успеха на фронте.

Поэтому вызывают большие сомнения утверждения некоторых очевидцев эпохи о том, что якобы перед самым своим отъездом в Ставку император Николай II подписал указ об «Ответственном министерстве». Генерал Глобачёв об этом пишет так: «Уже после переворота, когда я встретился с бывшим министром юстиции Добровольским в одном из мест заключения, он мне говорил, что указ об ответственном кабинете был подписан Государем и находился у Добровольского в письменном столе; он должен был быть обнародован через Сенат, на Пасху. Временному правительству, очевидно, это стало известно, но оно по весьма понятным причинам об этом умолчало»[691].

Во-первых, странно, что акт исключительной государственной важности, каким, безусловно, являлось введение «Ответственного министерства», был бы объявлен народу в виде царского указа, а не манифеста. Во-вторых, ещё более странно, что подобный указ хранился не у Государя, а в столе (!) министра юстиции. Напомним, что Пасха в 1917 году приходилась на 2/15 апреля. То есть сведения о важнейшем государственном акте в течение месяца могли бы стать известными, в том числе и заговорщикам. Зная отношение императора Николая II к государственным секретам, невозможно не засомневаться в достоверности этой истории.

Таким образом, к марту 1917 года император Николай II имел чёткий план действий в отношении внутренней политики. Это план сводился к следующему:

1. Любым путём оттянуть резкое развитие событий до начала весеннего наступления на фронте. Не давать заговорщикам никакого повода для выступлений.

2. Подготовить и отобрать верных людей, из которых император мог бы составить новое правительство.

3. В случае если всё-таки нежелательное развитие событий будет иметь место, подавить любые антиправительственные выступления силой оружия, Государственную Думу распустить, заговорщиков арестовать.

4. После успешного наступления на фронте, или победоносного окончания войны, объявить о намерении обновления государственного управления, не затрагивающего основ Самодержавия, но значительно расширяющего общественное участие в управлении государством.

Осуществление этого плана зависело от двух составляющих: политической воли и военной силы. Первая составляющая была в избытке в лице самого Государя. Но вот, что касается военной силы, Николай II чувствовал, что она не надёжна. Если верных людей, таких как И. Г. Щегловитов, Н. А. Маклаков, царь мог сгруппировать вокруг себя, то сделать это с военными в условиях тяжёлой войны, без ущерба положению дел на фронте, было крайне сложно. Но Государь попытался сделать и это.

22-го февраля 1917 года император Николай II отбыл в Ставку в город Могилёв. С этого момента события вокруг Государя приобретают таинственный и запутанный характер. Возникает множество вопросов, на которые чаще всего нет ответов, или эти ответы недостаточны. По нашему мнению, причина этой таинственности заключается в том, что 22-го февраля, попав в литерный поезд «А», император Николай II оказался в плотном кольце заговорщиков. Именно эти заговорщики сделали всё, чтобы Государь никогда больше не вернулся в столицу как царствующий монарх. Поэтому участники заговора будут составлять свои лживые воспоминания, на основе которых будет создана такая же лживая версия о событиях февраля-марта, имевших место в Могилёве, в Пскове, а также в литерном императорском поезде. Генерал Спиридович вспоминает свой разговор с генералом Д. Н. Дубенским, официальным историографом пребывания императора Николая II в действующей армии. Дубенский всегда сопровождал Государя в его поездках на фронт. Разговор этот состоялся накануне отъезда императора в Могилёв 21-го февраля 1917 года. «Дмитрий Николаевич, — пишет Спиридович, — был настроен крайне пессимистически. На 22-е назначен отъезд Государя в Ставку, а в городе неспокойно. Что-то замышляется. В гвардейских полках недовольство Государем»[732].

То, что Дубенский был информирован о возможном бунте в Петрограде, удивления не вызывает. Об этом говорили все. Гораздо подозрительнее, что он говорил о недовольстве Государем в гвардейских частях. Во-первых, это была ложь. Во-вторых, это была ложь, сочинённая армейскими заговорщиками. В-третьих, как пишет Спиридович, у Дубенского двое сыновей были в гвардии, причём один из них был близок к великому князю Дмитрию Павловичу, фигуранту по недавнему делу об убийстве Распутина и возможной попытке государственного переворота. Поэтому Спиридович, как опытный оперативный работник, сразу же предал важное значение информации Дубенского: «Его слова, — писал Спиридович, — меня очень заинтересовали».

Д. С. Боткин, брат расстрелянного с царской семьей в Екатеринбурге лейб-медика царской семьи, писал в 1925 году: «Мы не должны забывать, что вся поездная прислуга, вплоть до последнего механика на Царском поезде, была причастна к революции»[733].

Мы заранее просим прощения у читателя в том, что иногда мы будем останавливаться и разбирать события, которые могут показаться читателю малозначительными. Но за этой кажущейся малозначительностью скрываются весьма важные этапы лжи, которая плелась вокруг имени императора Николая II и которая окутывает имя святого Царя-Мученика вот уже 90 с лишним лет.

Вопросы возникают с самого момента отъезда Государя. В котором часу он отбыл с императорского павильона Царского Села? В дневнике Николая II сказано: «В 2 часа (дня — П. М.) уехал на Ставку»[734].

То же самое говорится в дневнике великого князя Михаила Александровича: «В 2 ч. Ники уехал в Могилёв, аяс экстренным поездом в Гатчину в 2 1/2»[735].

Время 14 часов подтверждается и камер-фурьерским журналом. «22 среда. Присутствие Его Величества в императорском поезде. Сего числа Его Величество отбыл из Царского Села в Могилёв. В 2 часа дня Его Величество в сопровождении министра Императорского Двора графа Фредерикса, генерал-адъютанта Нилова, Дворцового Коменданта Воейкова, в должности гофмаршала Долгорукова, командира Собственного Его Величества Конвоя графа Грабе, начальника военно-походной канцелярии свиты генерал-майора Нарышкина, лейб-хирурга Фёдорова, флигель-адъютанта Мордвинова и герцога Лейхтербергского отбыли из Царского Села с императорского павильона в действующую армию»[736].

Но вот полковник Мордвинов в своих воспоминаниях называет другое время отъезда царя: «Яприехал в Царское Село, — пишет он, — около 12 часов. […] Около 3 часов мы с Нарышкиным поехали в царский павильон, где уже собрались для проводов все обычные в этих случаях лица. Вскоре прибыли Их Величества. Государь обошёл всех собравшихся, простился в своём вагоне с императрицей, мы вошли в поезд, и он незаметно тронулся в путь»[737].

Таким образом, по Мордвинову получается, что император уехал после 15 часов.

Слова Мордвинова подтверждаются дневником императрицы Александры Феодоровны, которая писала, что в 14 часов она с Николаем II поехала к Знаменской церкви и только «за-731 тем отвезла его на вокзал»[738].

По воспоминаниям генерала Д. Н. Дубенского «от Царского сначала отошёл свитский поезд, а затем через час собственный Его Величества поезд». Далее Дубенский пишет, что «нам предстояло ехать по Николаевской жел. дороге до Лихославля, затем на Вязьму, Смоленск, Оршу и Могилёв»[739].

Дворцовый комендант В. Н. Воейков пишет о последнем царском маршруте в Ставку следующее: «Императорский поезд отошёл по Николаевской железной дороге через Лихославль, Вязьму и Оршу на Могилёв»[740].

Здесь надо сказать два слова о порядке, по которому следовали императорские поезда по железной дороге. Этот порядок основывался на специальном «Положении о мерах обеспечения благополучного пребывания Их Императорских Величеств вне городов Дворцового ведомства и во время нахождения в пути вне дорог»[741].

Главными пунктами этого положения, касающихся передвижения высочайших особ по железной дороге, были следующие: «1. Главный надзор за безопасностью пути во время Высочайших путешествий возлагается на Дворцового коменданта. 2. Охрана императорских поездов во время Высочайшего следования принадлежит Дворцовому коменданту и осуществляется по его указаниям и подведомственным ему органам. 3. Общее руководство всеми мерами охраны по пути Высочайшего следования по железной дороге вверяется командиру Отдельного корпуса жандармов. 4. По получении извещения следования императорского поезда высший представитель административной власти делает немедленно все распоряжения, касающиеся охраны 100-саженой полосы, прилегающей к полосе отчуждения по обе стороны пути»[742].

Главным лицом, ответственным за безопасность поездок императора и членов его семьи, был дворцовый комендант, то есть в 1917 году — генерал В. Н. Воейков. Ему были предоставлены широчайшие полномочия, закреплённые в «Положении о Дворцовом коменданте» от 25-го сентября 1906 года. «Общее наблюдение, — говорилось в этом «Положении», — за безопасностью императорских резиденций, а равно главный надзор за безопасностью пути во время Высочайших путешествий возлагаются на Дворцового коменданта под высшим руководством министра Императорского Двора. Требования последнего, относящиеся до принятия мер к обеспечению безопасности особы Государя Императора, должны быть немедленно исполняемы всеми ведомствами и учреждениями Империи. В связи с охраною безопасности императорских резиденций, на дворцового коменданта, под высшим наблюдением министра Императорского Двора, возлагается также главное руководство деятельностью полицейских органов Министерства Императорского Двора в городах дворцового ведомства, а также деятельностью лиц, несущих полицейские обязанности по установлениям того же министерства, перечисленных в дальнейших статьях сего Положения. Для исполнения различных поручений Дворцового коменданта в его распоряжение командируются выбранные им военные и гражданские чины. Кроме военных и полицейских сил, которые в нужном количестве, по требованию Дворцового коменданта, временно командируются подлежащими властями под его начальство, в постоянном распоряжении состоят нижеследующие части: дворцовая полиция, собственный Его Императорского Величества конвой, сводно-гвардейский батальон и 1-й железнодорожный батальон»[743].

Вопросам безопасности царского маршрута предавалось огромное значение. Минимум за несколько дней до царской поездки составлялся маршрут следования литерного поезда «А», как официально наименовался императорский состав. Перед литерным поездом «А», или вслед за ним, всегда следовал литерный поезд «Б», или, как его называли, «свитский поезд». Оба состава внешне совершенно не отличались друг от друга. Часто поезда менялись местами для дезинформации[744].

Однако неправильно было бы думать, что всего существовало два состава императорских поездов. Как верно пишет Ю. Новосельский: «Императорский поезд — это определенный, в зависимости от назначения, набор специальных вагонов, ведомых паровозом, отвечающим, в свою очередь, повышенным требованиям. Паровозы, имея известное «плечо», на пути следования могли неоднократно меняться. Вагоны были постоянными на данном маршруте, хотя и здесь, в зависимости от ширины колеи, «тележки» были сменными. Вагоны, составляющие Императорские поезда, могли находиться в Санкт-Петербурге, Москве, Курске, в Крыму, в Польше, в Финляндии»[745].

Вагоны императорского поезда были выкрашены в синий цвет с золотой полосой по линии подоконников. Верхние части окон были украшены золочеными двуглавыми орлами. Крыши вагонов имели светло-серый цвет. Рельефно выделялись бронзовые головки входных поручней[746].

Начальник канцелярии министерства Двора генерал А. А. Мосолов вспоминал: «В первом вагоне находился конвой и прислуга. Как только поезд останавливался, часовые бегом занимали свои места у вагонов Их Величеств. Во втором вагоне находились кухня и помещения для метрдотеля и поваров. Третий вагон представлял собой столовую красного дерева; треть этого вагона отведена была под гостиную с тяжелыми драпировками и мебелью, обитую бархатным штофом; там же стояло пианино. Четвертый вагон пересекался во всю ширину коридором и был предназначен для Их Величеств. Первое купе представляло собой гостиную Государыни серо-лиловых тонов. Если Императрицы не было в поезде, купе это закрывалось на ключ. В пятом вагоне находилась детская. Шестой вагон отводился свите. Комфорт был обеспечен, конечно, полностью. На каждой двери была рамка для помещения визитной карточки. Одно купе всегда было свободным: в него помещали лиц, представлявшихся Их Величествам в пути и почему-то оставляемых в поезде. Седьмой вагон предназначался для багажа, а в восьмом находились инспектор Высочайших поездов, комендант поезда, прислуга свиты, доктор и аптека. Вагоны освещались электричеством, обогревались паровым отоплением, в каждом купе был телефон. У изголовья дивана находилась ручка стоп-крана. В тамбуре вагона круглосуточно дежурил кондуктор»[747].

Во время Мировой войны императорский поезд использовался в сокращенном составе. Флигель-адъютант полковник А. А. Мордвинов вспоминал, что с началом войны «Императорский поезд был невелик. Он состоял в центре из вагона Его Величества, где находились спальня и кабинет Государя; рядом — свитский, с одной стороны, а с другой — вагон-столовая. Далее шла кухня с буфетом, вагон с военно-походной канцелярией и последний вагон, где помещались железнодорожные инженеры и начальник той дороги, по которой следовал поезд»[748].

В маршруте чётко указывалось время и место отправления со станции отбытия и прибытия поезда на станцию назначения. Кроме того, в маршруте обязательно указывались все населённые пункты, где будет останавливаться императорский проезд, с точным указанием времени прибытия в населённый пункт и отбытия из населённого пункта. Маршрут разрабатывался в ведомстве дворцового коменданта, после чего направлялся со специальным уведомлением директору Департамента полиции, для принятия им мер безопасности во время следования императорского поезда по указанному маршруту. Вот одна из таких сопроводительных записок, посланных дворцовым комендантом В. Н. Воейковым тогдашнему директору Департамента полиции В. А. Брюн-де-Сен-Ипполиту в 1915 году: «Срочно. Секретно. Свиты Его Величества генерал-майор Воейков, свидетельствуя совершенное почтение Его Превосходительству Валентину Анатольевичу, имеет честь препроводить при сем маршрут следования собственного Его Императорского Величества поезда»[749].

Безопасность маршрута императорского поезда обеспечивалась военнослужащими Собственного Его Императорского Величества 1-го Железнодорожного полка под командованием генерал-майора С. А. Цабеля. По пути следования поезда активизировалась работа секретной агентуры, определялась так называемая полоса отчуждения от железнодорожного полотна расстоянием в 100 метров, проникать на которую посторонним лицам без надлежащего пропуска запрещалось. В каждом крупном городе, где останавливался императорский поезд, Государя встречали: местный губернатор, местные власти и представители сословий, а кроме того, начальник Губернского жандармского управления. Губернатор и начальник ГЖУ представлялись царю и делали ему специальные доклады. После того, как императорский поезд покидал территорию того или иного жандармского управления, его начальник посылал в Департамент полиции соответствующую телеграмму. Вот одна из них: «Поезд литера «А» проследовал район управления своевременно и благополучно. Полковник Тимофеев»[750].

Когда поезд прибывал на конечную станцию, соответственно начальник ГЖУ направлял телеграмму в Департамент подобного рода: «23-го три тридцать изволил благополучно прибыть в Могилёв Государь Император»[751].

Мы остановились столь подробно на порядке следования императорского поезда в том числе и потому, что в последние две поездки императора Николая II (из Царского Села в Ставку и неудачную из Могилёва в Петроград) этот порядок либо совершался с существенными отклонениями, либо не осуществлялся вообще.

Начнём с маршрута императорского поезда из Царского Села в Могилёв в феврале 1917 года. Отметим, что Вязьма, Смоленск, Орша и Могилёв относились к Александровской железной дороге. Именно через эту дорогу лежал самый быстрый путь в Ставку через Витебск и Оршу. Царский же поезд пошёл как бы в объезд через Бологое. Ранее в официальных маршрутах императора Николая II в Ставку Бологое, Вязьма и Смоленск не указывались. Вот, например, один из маршрутов «следования Его Императорского Величества от Царского Села до Могилёва» за 1915 год: «Царское Село — 22 часа. Дно — 4.03 утра. Орша — 13.40. Могилёв — 15.30»[752]. Царский поезд проводил в пути от Царского Села до Могилёва 17 часов 30 минут[753].

Однако во время своей последней поездки император провёл в пути, если брать за основу камер-фурьерский журнал, 25 часов 30 минут (выезд в 14–00 22-го февраля, прибытие 15 часов 30 минут 23-го февраля). То есть на 8 часов больше! Чем было вызвано столь большое опоздание? Более длинным маршрутом? Но ведь Государь так торопился в Ставку. Может быть, снежными заносами, которые были не редкостью на российских железных дорогах, или иными непредвиденными обстоятельствами? Но ни в дневнике Николая II, ни в воспоминаниях очевидцев ни о чём таком не говорится. Дубенский прямо заявляет: «Весь наш путь прошёл совершенно обычным порядком, всюду было спокойно»[754].

22-го февраля в 20 часов 50 минут царский поезд прибыл в Бологое. Оттуда Государь отправил императрице телеграмму № 205. Телеграмма была подана из Бологого в 20 часов 55 минут, получена в Царском Селе в 21 час 17 минут: «Её Величеству. Едем хорошо. Мысленно со всеми. Одиноко и скучно. Очень благодарю за письма. Обнимаю всех. Покойной ночи. Ники»[755].

В телеграмме Государя говорится о каких-то письмах. Но, судя по имеющимся у нас документам, 22-го февраля, то есть в день отъезда Николая II в Ставку, императрица написала супругу только одно письмо № 644. Здесь возникает, конечно, вопрос: зачем императрице понадобилось срочно писать мужу письмо, если они только что расстались? Тем более что в самом письме нет ничего сверхважного: всё те же разговоры о сильной руке, о «нашем Друге» и т. п. Не может не поражать в письме следующая фраза: «Со станции я поезду прямо к Знаменью, именно потому, что бывала с тобой там раньше, это успокоит и укрепит меня, и я помолюсь за тебя, мой ангел»[756].

А теперь вспомним дневник императрицы от 22-го февраля: «Поехали с Ники к Знаменью, и потом отвезла его на вокзал». А также дневник Государя от того же числа: «Простился со всем своим милым семейством и поехал с Аликс к Знамению, а затем на станцию».

Что же получается? Проводив Николая II, императрица сразу вновь поехала молиться к Знамению, где только что была. Да ещё разъясняет царю, что она там бывала с ним раньше. Это «раньше» было всего час назад, и логичнее было бы, если бы императрица написала, где «мы только что с тобой были». Интересно, что в своём дневнике Александра Феодоровна ни слова не говорит, что после проводов супруга она поехала в церковь.

Далее возникает вопрос: каким образом императрица сумела доставить своё письмо царю в Бологое? Ведь, даже если представить, что, вернувшись из Знамения, она тут же бросилась писать письмо, то оно смогло было быть доставлено в экстренный курьер не раньше чем через 2 часа, то есть около 17–30. Получается, что поезд с письмом, не содержащим никакой важной информации, домчался до Бологого за 5 с половиной часов! Между тем Государь ехал до Бологого целых 7 часов. Понятно, что доставить письмо за такое время императрица Александра Феодоровна не могла.

Несколько слов и о самом письме. Мы уже писали несколько раз о сомнительном происхождении переписки царской четы. Ещё более сомнительным является характер их публикаций. Так, В. М. Хрусталев, публикуя царские письма, даёт сноску сначала на ГА РФ, потом на «Переписку Николая и Александры Романовых» Покровского. То есть ссылка-то на архив, а цитирование по пресловутой «Переписке». Между тем, в книге С. В. Мироненко и А. Мейлунаса публикуется перевод, видимо с английского, некоторых царских писем. Естественно, ни ссылок на источники, ни кем сделан перевод, в книге не указывается. Между тем, письмо № 644 в книге С. В. Мироненко имеет значительные расхождения с «Перепиской». Вызваны ли эти расхождения сокращениями, или наоборот, вставками в текст письма по «Переписке», не понятно. Но в письме из книги Мироненко нет ни слова ни о том, что нужно быть твёрдым с Алексеевым, ни о том, что Государыня собирается поехать к Знамению[757].

Но продолжим рассказ о письме. Нам объясняют, каким образом письмо оказалось у царя в Бологом. Императрица просто оставила его в царском вагоне перед расставанием. Об этом пишет уже из Могилёва в письме от 23 февраля и сам царь: «Сердечно благодарю за твое дорогое письмо, которое ты оставила в моём купе. Я с жадностью прочёл его перед отходом ко сну»[758]. Только вопрос, зачем Николай II второй раз благодарит жену за это письмо, если он это уже сделал в Бологом? И почему в телеграмме из Бологого речь идёт о письмах, а в послании из Могилёва только «о письме»?

Из имеющихся телеграмм мы знаем о проследовании императорского поезда через район управления Вязьмы, участка Вязьма — Могилёв и прибытия в Могилёв. 23-го февраля в 23 часа в Департамент полиции ушла следующая телеграмма из Вязьмы от начальника Жандармского полицейского управления генерала П. И. Фурса: «Литерные поезда район управления проследовали благополучно. Генерал Фурса»[759].

Вторая телеграмма от подполковника Б. Н. Сергеевского из Могилёва: «Поезда литера А и Б участок Вязьма — Могилёв проследовали благополучно. Подполковник Сергеевский»[760].

Любопытно, что упомянутый подполковник был назначен генералом Алексеевым начальником службы связи при Ставке императора Николая II 18-го февраля 1917 года, то есть за четыре дня до отъезда императора в Могилёв. Впоследствии тот же Сергеевский, повышенный в звании до полковника, был начальником службы связи при Алексееве и Корнилове.

23-го февраля 1917 года в 16 часов 10 минут начальник Могилёвского губернского жандармского управления полковник В. И. Еленский направил директору Департамента полиции следующую телеграмму № 917: «Его Величество соизволил прибыть благополучно»[761].

23-го февраля 1917 года в 15 часов императорский поезд прибыл в Могилёв. «Для встречи Государя на вокзал Могилёва прибыли: генерал-адъютант Алексеев, генерал-адъютант Иванов, адмирал Русин, генерал Клембовский, генерал-лейтенант Лукомский, генерал-лейтенант Егоров, состоящий при штабе Походного Атамана генерал-от-кавалерии Семгин, протопресвитер о. Шавелъский, губернатор и высшие начальствующие лица штаба Верховного Главнокомандующего», — говорится в ка-мер-фурьерском журнале[762].

По сведениям Воейкова, встречавшие Государя «Алексеев со старшими чинами штаба» произвели на него впечатление людей, чем-то смущённых[763].

Император отправился в штаб, где имел часовой разговор с Алексеевым. «Приехал в Могилёв в 3 ч. Был встречен ген. Алексеевым и штабом. Провёл час времени с ним (от слов «с ним» в подлиннике проведена стрелка с слову «Алексеевым»)[764].

Но в своем письме императрице от 23-го февраля император «сокращает» разговор с Алексеевым на 30 минут. «Был солнечный и холодный день, и меня встретила обычная публика с Алексеевым во главе. Он выглядит действительно очень хорошо, и на лице выражение спокойствия, какого я давно не видал. Мы с ним хорошо поговорили с полчаса»[765].

Генерал Спиридович тоже пишет о коротком разговоре Государя с Алексеевым: «В Могилёве Государь был встречен начальником штаба генерал-адъютантом Алексеевым, генерал-адъютантом Ивановым и высшими чинами Ставки. Проехав во дворец, Его Величество выслушал небольшой рассказ Алексеева, выглядевшего усталым»[766].

Продолжается путаница с царскими письмами. Судя по дневнику императрицы Александры Феодоровны, 23-го февраля, в четверг, она написала Государю письмо № 645. Если верить «Переписке», то в этом письме императрица сообщает, что «у Ольги и Алексея корь»[767]. Между тем, в своём дневнике императрица сообщает, что написала царю письмо, в котором сообщила о болезни детей, но ни слова не говорит о посланной ему телеграмме с тем же известием. Между тем, если бы царица послала Николаю II телеграмму о начале болезни, то отпадала надобность в письме с тем же известием, если же она написала об этом письмо, то какой смысл был в телеграмме? Тем более, не будем забывать, что между Ставкой и Царским Селом существовал прямой провод. Любая информация, требовавшая немедленной доставки, могла быть передана по телефону.

Далее. В своём ответном письме от 23-го февраля Николай II пишет, что прибыл в Могилёв и после получасового разговора с Алексеевым получил «твою телеграмму о кори Ольги и Бэби». Так как царь прибыл в Ставку в 15–30, то телеграмму он должен был получить не позднее 17 часов 23-го февраля. Спиридович об этом и пишет, что Государь после своей первой беседы с Алексеевым «перед обедом получил телеграмму от царицы о болезни детей и сообщил об этом за обедом военным иностранным представителям, которые особенно сочувственно справлялись о Наследнике»[768].

Однако в дневнике Николая II от 23-го февраля ничего не говорится о болезни детей. «Пусто показалось в доме без Алексея. Обедал со всеми иностранцами и нашими»[769].

Между тем Воейков в своих воспоминаниях пишет: «В пятницу утром Его Величество получил от императрицы телеграмму с извещением, что Алексей Николаевич и две великие княжны заболели корью»[770]. Напомним, что пятницей было 24-е, а не 23-е февраля. То, что Воейков не ошибся и не спутал даты, убеждают его дальнейшие слова: «В пятницу я получил из Петрограда от своего начальника особого отдела телеграмму, что в Петрограде неспокойно и происходят уличные беспорядки. Полученные сведения навели меня на мысль просить Государя под предлогом болезни Наследника вернуться в Царское Село»[771].

23-го февраля никаких серьёзных беспорядков в Петрограде ещё не было. И поэтому предложение Воейкова могло относиться только к 24 февраля. Кстати, в пользу того, что император узнал о болезни детей в пятницу, а не в четверг, говорит и дневниковая запись Николая II от пятницы 24-го февраля: «Вчера Ольга и Алексей, заболели корью, а сегодня Татьяна последовала их примеру»[772]. Встреча с Воейковым подтверждается и камер-фурьерским журналом от 24-го февраля: «По окончании обеда Государь принял Воейкова».

Кроме того, в письме Николая II от 24-го февраля, вернее приписке к письму 23-го февраля, помеченной 24, появляются сведения о второй телеграмме. «Только что получил твою телеграмму о здоровье детей»[773].

Сведений об этой телеграмме мы не находим ни в дневнике царя, ни в дневнике царицы. Единственный её след встречается в воспоминаниях Воейкова. Но Воейков утверждает, что это была первая телеграмма с сообщением о болезни.

Теперь вернёмся к событиям дня 23-го февраля. Итак, император, судя по имеющимся документам, имел непродолжительный разговор с Алексеевым. Судя по продолжительности, да и по дальнейшему распорядку дня, ничего серьёзного в этом разговоре не обсуждалось. В камер-фурьерском журнале от 23-го февраля сообщается: «23.02.1917. четверг. В 3 часа 30 минут дня Его Величество изволил посетить Свой Штаб, возвратился в 4 ч. 40 мин. дня»[774].

«Обычная жизнь Царской Ставки началась», — сообщает генерал Дубенский[775].

Правда, некоторые офицеры Ставки, оказавшись за границей, пытались представить дело так, будто Николай II по прибытии в Могилёв целыми днями работал с Алексеевым и, дескать, поэтому пропустил начало революции. Так, полковник В. М. Пронин писал: «Весной 1917 года должно было начаться общее наступление союзных армий. К этому времени генералом Алексеевым был разработан и утверждён Государем план наступления русской армии, которая была в техническом отношении снабжена, как никогда. Поглощённые оперативной работой в управлении штаба там мало обращали внимания на короткие сведения о беспорядках в Петрограде»[776].

Это утверждение Пронина ложно. Мы знаем, что общий план весенней кампании был уже утверждён в январе 1917 года. Во время же последнего пребывания императора в Ставке в феврале 1917 года его встречи с Алексеевым были достаточно кратковременными (за исключением 26-го февраля) и явно не носили обсуждение планов крупномасштабного наступления. Интересно, что в своей книге о последних днях царской Ставки Пронин уже ничего не писал о длительных обсуждениях Николаем II и Алексеевым грядущих военных операций.

Между тем, достаточная непродолжительность встреч Николая II и начальника штаба труднообъяснима. Мы знаем, что Государь ехал в Ставку срочно, встревоженным и по какому-то весьма важному и безотлагательному делу. Инициатором этой поездки был Алексеев. Поэтому либо Алексеев успел в часовом разговоре сообщить что-то весьма важное Государю, либо Государь уже не доверял полностью Алексееву. Поражают и другие фразы Дубенского: «В тот же вечер, [то есть 23-го февраля — П. М.] я посетил разных лиц, видел много штабных генералов, офицеров, спрашивал, как идут дела на фронте, какие события в самом Могилёве. «У нас всё по-прежнему, на фронте затишье, спокойно новостей нет», — отвечали мне. «Но что делается в Петрограде, по газетам, агентским телеграммам (без цензуры), там ожидают тревожных дней. Предстоят будто бы волнения из-за недостатка хлеба. А Дума и часть Государственного Совета так же неспокойны… Здесь опасаются, как всё этой пройдёт и что будет дальше», — спрашивали меня в свою очередь»[777].

Странные разговоры вёл Дубенский по прибытию в Ставку. Не менее странными были ответы высших её чинов. Откуда им было известно о грядущих хлебных волнениях в Петрограде? Почему так уверенно ожидали они тревожных дней? Откуда этот убеждённый пессимизм со стороны людей военных, ближайших генералов царя? Казалось бы, они, наоборот, должны излучать уверенность и пресекать «на корню» любые упаднические настроения.

Дежурный генерал при Верховном главнокомандующем генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский в своих воспоминаниях писал: «После возвращения Государя Императора из Царского Села в Ставку в феврале 1917 года не было уже того спокойствия в смысле общего настроения, как было до убийства Распутина. Толковали обо всем, что делалось, о министерстве Голицына, о Протопопове и т. п. Ко мне в кабинет часто заходили делиться впечатлениями самые высокопоставленные лица. Однажды зашел великий князь Кирилл Владимирович и долго говорил о том, что так продолжаться не может, что все неминуемо кончится катастрофой. Другой раз зашел П. М. Кауфман, перед тем как идти к Государю с целью указать на невозможность продолжения принятого курса внутренней политики. Делился со мною своими впечатлениями и Протопресвитер, отец Георгий, который рассказывал, что когда он попробовал заговорить с Его Величеством на эту же тему, Государь решительно перевел разговор на другую тему»[778].

Дубенский уже 23-го февраля весь вечер беседует с лейб-хирургом Государя С. П. Фёдоровым и адмиралом К. Д. Ниловым. О чём его беседа? Да всё о том же: «о тех сюрпризах и неожиданностях, которые нам принесёт будущее, рисовалась невесёлая перспектива».

Получается, что мудрые и все предвидящие генералы Ставки ужасались от приближающихся событий, а беспечный царь, как ни в чём не бывало, выслушивал доклады да принимал ордена. На самом деле, вырисовывается другая картина: ближайшее окружение царя знало о готовящихся «неожиданностях». Знал о них и Николай II.

Протопресвитер Георгий Шавельский в своих воспоминаниях пишет, что, увидев 23-го февраля на могилёвском перроне Николая II, он поразился, как изменился внешний вид императора. «23 февраля, в четверг, в 3 часа дня Государь прибыл в Ставку. На вокзале обычная встреча. Как и прежде, Государь ласков и приветлив. Но в наружном его виде произошла значительная перемена. Он постарел, осунулся. Стало больше седых волос, больших морщин — лицо как-то сморщилось, точно подсохло»[779].

Кстати, насчёт Георгия Шавельского. Он передаёт интересные сведения об отношении старших чинов Ставки к возвращению Государя: «Когда в половине февраля стало известно, что 23 февраля Государь возвращается в Ставку, чины Ставки, особенно старшие, совсем не обрадовались, — приходилось слышать: — Чего едет? Сидел бы лучше там! Так спокойно было, когда его тут не было»[780].

Шавельский не сообщает, кто из старших чинов Ставки так отзывался о Николае II. По своему обыкновению, Шавельский смешивает ложь с правдой.

Но что самое любопытное, Шавельский не скрывает, что, узнав о приезде 23-го февраля царя в Ставку, он «решил через день после его приезда уехать на фронт и там задержаться насколько возможно дольше»[781].

Скорее всего, осторожный Шавельский знал о готовящихся в Ставке каких-то радикальных событиях и поспешил переждать их в более спокойном месте. Хотя, может быть, поездка Шавельского преследовала и совсем иную цель. Ведь уехал Шавельский не на фронт, а в Псков, к генералу Рузскому, причем проследовал он тем самым маршрутом Дно-Псков, тем самым путем, которым через пять дней проследует не допущенный в Петроград поезд Государя.

Не вызывает сомнений, что пребывание Николая II в Ставке объяснялось не военными причинами. Император чего-то или кого-то ждал в Могилёве. Причём эта встреча была для царя чрезвычайно важна.

Так как наш труд посвящён императору Николаю II в февральско-мартовские дни 1917 года, а не всей истории Февральской революции, то наше изложение событий в Петрограде даётся весьма схематично. Мы выделяем лишь главные из этих событий. Само это изложение нам необходимо только в том аспекте, в котором оно помогает нам раскрыть главную тему нашего труда.

Итак, 23-го февраля в четверг в Петрограде началась забастовка на некоторых петроградских заводах. Забастовка была приурочена к пресловутому революционному женскому «празднику» 8-го марта, который по юлианскому календарю приходится на 23-е февраля. Поэтому главными застрельщиками забастовки стали текстильщицы Выборгского района. Их делегатки отправились по другим заводам и вовлекли в забастовку около 30 тысяч человек. К вечеру это число достигло 90 тысяч человек[782]. Главные лозунги бастующих были не политические, а «Дайте хлеба!».

Из сообщений Охранного отделения от 23-го февраля 1917 года: «23-го февраля с 9 часов утра, в знак протеста по поводу недостатка чёрного хлеба в пекарнях и мелочных лавках, на заводах и фабриках района Выборгской части начались забастовки рабочих, которые затем распространились на некоторые заводы, причём в течение дня были прекращены работы в 50 фабрично-заводских предприятиях, где забастовали 87 534 человека рабочих.

Рабочие Выборгского района, около 1 часа дня, выходя толпами на улицы с криками «дайте хлеба», стали одновременно производить в местах беспорядки, снимая по пути своего следования с работ работавших товарищей и останавливая движение трамваев, причём демонстранты отнимали у вагоновожатых ключи от электрических двигателей и били стёкла в некоторых вагонах.

Забастовщики, энергично разгоняемые нарядами полиции и вытребованными конными воинскими частями, рассеиваемые в одном месте, вскоре собирались в другом, проявляя в данном случае особое упорство. Лишь к 7 часам вечера в районе Выборгской части порядок был восстановлен.

К 4 часам дня часть рабочих всё-таки перешла поодиночке через мосты и по льду реки Невы на большом её протяжении, и достигла набережных левого берега, где рабочим удалось организоваться в прилегающих к набережным улицам и затем, почти одновременно, снять с работы рабочих 6-ти заводов в районе 3-го участка Рождественской и 1-го участка Литейной части и далее произвести демонстрации на Литейном и Суворовском проспектах, где рабочие были разогнаны. Почти одновременно с этим, в 4 1/2 часов дня на Невском проспекте, вблизи Знаменской и Казанской площадей, часть бастующих рабочих произвела несколько попыток задержать движение трамваев и учинить беспорядки, но демонстранты были тотчас же разгоняемы и движение трамваев восстанавливалось»[783].

Из сообщений Охранного отделения видно, что там воспринимали рабочие выступления просто как очередные забастовки. Забастовки в Петрограде не были редкостью и им большого значения власти не придали. На это и рассчитывали те, кто организовал эти забастовки. Толпа, требующая хлеба, не вызывала ни тревоги у властей, ни неприязни у войск. Более того, вид «голодных» женщин и детей вызывал сочувствие.

Забастовки стали носить тревожный характер тогда, когда стало ясно, что главная их цель — нанести удар по объектам военной промышленности. Также стало ясно, что требования о хлебе, выдвигаемые бастующими, являются демагогическими. Так, бастующими была сорвана работа завода «Айваз», где осуществлялась выпечка хлеба именно для рабочих. Причём работа по выпечке была поставлена на этом заводе очень хорошо[784].

В процессе «мирной» забастовки появились первые жертвы Февральского переворота. Как и 9-го января 1905 года ими стали полицейские: помощники пристава Каргельс, Гротгус и надзиратель Вишев, которые получили тяжёлые ранения от рук бунтовщиков.

Во второй половине дня главный удар бастующих пришёлся на военные заводы: Патронный, Снарядный цех морского ведомства, Орудийный, завод «По воздухоплаванию».

Особую роль в февральских событиях сыграла ситуация на Путиловском заводе. Там ещё 18 февраля 1917 года рабочие одного из цехов потребовали 50 % прибавки к зарплате. Причём, выдвигая такое непомерное требование, рабочие бастующего цеха не посоветовались со своими товарищами из других цехов[785]. Когда же директор завода наотрез отказался выполнять это требование, рабочие устроили сидячую забастовку. Дирекция пообещала сделать надбавку в 20 %, но одновременно 21-го февраля уволила рабочих бастующего цеха. Эта крайне неумная, с точки зрения интересов администрации, мера привела к распространению забастовки на другие цеха. 22-го февраля администрация объявила о закрытии этих цехов на неопределённое время. «Это означало, — справедливо пишет Г. М. Катков, — что тридцать тысяч хорошо организованных рабочих, в большинстве высококвалифицированных, были буквально выброшены на улицу[786]».

Не вызывает никаких сомнений, что действия администрации Путиловского завода способствовали успеху революции. Точно так же не вызывает сомнений, что вся эта забастовка 23-го февраля была тщательно спланирована. Как опять-таки справедливо пишет Г. М. Катков, «причины забастовок всё ещё совершенно темны. Невозможно было массовое движение такого масштаба и размаха без какой-то направляющей силы»[787].

Давайте попробуем разобраться, кто же представлял эту направляющую силу в феврале 1917 года.

22 февраля 1917 г., то есть в день отъезда Государя в Ставку, к депутату Государственной Думы А. Ф. Керенскому явилась на приём группа рабочих Путиловского завода. Делегация сообщила Керенскому, что на заводе, подвергнутом в этот день локауту, затевается событие, которое может иметь далеко идущие последствия. Начинается какое-то большое политическое движение. Пришедшие на прием рабочие заявили, что считают своим долгом предупредить депутата об этом, так как они не знают, чем это движение кончится, но для них, по настроению окружающих их рабочих, ясно, что должно произойти что-то очень серьезное[788].

Интересно, что «рабочие» пришли не к Гучкову, общепризнанному лидеру оппозиции, не к Родзянко, председателю Государственной Думы, не к Милюкову, лидеру «Прогрессивного блока» — а к Керенскому.

Здесь следует пояснить то, что сообщили Керенскому пу-тиловские рабочие.

В феврале 1916 года на ряде военных заводов было введено временное государственное управление, ограничившее права пользования частных владельцев заводов, так называемый секвестр. На Путиловских заводах было выработано новое правление. Его председателем стал генерал-лейтенант флота А. Н. Крылов. Известный судостроитель Крылов был назначен на эту должность по рекомендации военного министра Поливанова и морского Григоровича[789]. Начальником Путиловского завода был назначен член правления генерал-майор Николай Фёдорович Дроздов. Генерал Дроздов был профессиональный артиллерист: окончил Михайловскую артиллерийскую академию, служил в артиллерийском комитете Главного артиллерийского управления. Этот генерал был самым тесным образом связан с начальником ГАУ генералом Маниковским, о котором мы уже писали. Напомним ещё раз, что писал о генерале Маниковском В. В. Шульгин: «Генерал Алексей Алексеевич Маниковский был талантливым человеком. […] В его руках казённые заводы, да и частные (например, мы отобрали у владельцев огромный Путиловский завод и отдали его в лен Маниковскому)»[790].

Н. Н. Яковлев писал, что «имя генерала Маниковского всегда открывало список военных, входивших в масонскую организацию»[791].

Мы помним, что заговорщики прочили Маниковского в диктаторы, мы помним также, что Маниковский был всецело на стороне заговорщиков. Не вызывает никаких сомнений, что генерал Дроздов находился в полном подчинении у Маниковского. Кстати, после большевистского переворота оба генерала дружно вступили в ряды РККА.

В связи с этим, очевидно, что вся ситуация с забастовкой и увольнениями на Путиловском заводе была искусственной и организована Маниковским и Дроздовым. Только они контролировали ситуацию на заводе, в том числе и революционные группы.

Но Маниковский и тем более Дроздов не могли действовать по своей инициативе, без руководящего политического центра. Тем более вряд ли, чтобы эти генералы направили толпы мятежников на военные объекты. Это должен был сделать всё тот же политический центр. И этот центр был в лице А. Ф. Керенского. В. В. Кожинов прямо пишет, что «Маниковский был масоном и близким сподвижником Керенского»[792]. Не случайно в октябре 1917 года Керенский назначит Маниковского управляющим военным министерством.

Интересно, что революционным главарям был хорошо известен план мероприятий военных властей на случай возникновения беспорядков. Социал-демократ А. Г. Шляпников в своих мемуарах пишет: «Нам было очень хорошо известно о приготовлениях царских слуг для борьбы на «внутреннем фронте». Нам передавали даже некоторые детали. У начальника Петербургского военного округа, генерала Хабалова, в его канцелярии «работал» жандармский генерал Гордон, обложенный картами и точными планами Питера. На картах он делал пометки с указанием о том, где, на каких отдельных улицах, перекрестках и т. п. должны быть поставлены полицейские части и пулеметы»[793].

Нельзя также не коснуться и роли председателя правления «Общества Путиловских заводов» А. И. Путилова. К февралю 1917 года Путилов, кроме председателя правления вышеуказанного общества, являлся директором Московско-Казанской железной дороги, председателем русского общества «Сименс-Шуккерт» (ныне завод «Электросила»), председателем Русско-Балтийского судостроительного общества и председателем правления Русско-Азиатского банка. К 1917 году этот банк имел 102 отделения в империи и 17 за рубежом. Его капитал равнялся 629 млн рублей.

Между тем именно нечистоплотная деятельность Путилова стала одной из главных причин, по которой на военных частных заводах было введено государственное управление. Вот что пишет по этому поводу О. Р. Айрапетов: «Принимая одной рукой значительные авансы в качестве заводчика, Путилов присваивал их другой рукой в качестве банкира»[794].

Путилов был членом масонской ложи. Но это не главное, а главное, что он был самым тесным образом связан с Бродвейским банкирским сообществом. Его представителем на Бродвее 120 был Джон МакГрегор Грант[795]. Членом банковского консорциума являлся Абрам Лейбович Животовский, родной дядя Льва Троцкого по материнской линии[796]. После Февральской революции Путилов активно способствовал финансовым потокам сначала в поддержку Керенского, а затем и большевиков.

Причастность ведущих финансовых кругов, как российских, так и зарубежных, к беспорядкам февраля 1917 года, видна из сообщений Охранного отделения. Оно сообщало, что в феврале 1917 года «40 высших членов финансового и промышленного мира приняли участие в собрании. Собрание это имело место в помещении правления одного крупного промышленного предприятия, с участием 3 или 4 представителей больших заграничных банков. Финансисты и промышленники постановили почти единодушно, что в случае нового займа они дадут деньги лишь народу, но откажут в этом нынешнему составу правительства»[797].

Напомним, речь идёт о займах, которые европейские и американские банки давали императорскому правительству для закупки вооружений. Следующий после февраля 1917 года заём, так называемый «Заём Свободы», был предоставлен Временному правительству банкирами США 14 мая 1917 года.

«Мирную» «голодную» демонстрацию нельзя было организовать без профессиональных руководителей. Именно эти руководители направляли толпы на военные заводы, стреляли в полицейских и солдат, громили управления контрразведки и охранных отделений. Эти боевики были, и их присутствие нашло своё отражение в мемуарной литературе. Вспомним уже цитируемые нами воспоминания генерала А. П. Балка. Он описывает английских офицеров, руководивших мятежниками. Но правильнее было бы сказать, что Балк видел людей, одетых в английскую форму. Кем они были на самом деле, сказать трудно. Кроме того, многие свидетели указывают на большое количество боевиков-евреев, одетых в русскую форму и плохо говоривших по-русски. Ещё в 1912 году один из лидеров Бродвейской группы Герма Лёб призывал «посылать в Россию сотни наемников-боевиков»[798].

Если мы вспомним об отрядах боевиков, созданных Шиффом и Троцким в январе 1917 года в Нью-Йорке, а также о частых сообщениях заграничного бюро Охранного отделения о засылке в Россию так называемых «американских анархистов», то можно предположить, что это именно они и принимали активное участие в беспорядках в феврале 1917 года на улицах Петрограда.

Конечно, нельзя сбрасывать со счётов и участие германской агентуры в организации беспорядков. Немцам не меньше, чем Бродвейской группе, требовалось крушение России. Безусловно, за разгромом правительственных и полицейских учреждений, за убийством высокопоставленных русских военных стояли и немцы. Но дело в том, что в этом случае очень трудно различить, где действовали немецкие диверсанты, а где боевики Бродвея, насколько их интересы совпадали. Но очевидно, что одни немцы, при существовании очень мощной системы русской контрразведки, никогда бы не смогли организовать беспорядки такого масштаба.

Здесь следует сказать ещё об одной фамилии: В. Б. Станкевича. Военный инженер Станкевич был секретарём ЦК группы трудовиков и личным доверенным лицом Керенского (после февральского переворота Керенский назначил его на высокую должность комиссара временного правительства при Ставке). Так вот, этот Станкевич вспоминает, что в конце января 1917 года ему «пришлось в очень интимном кругу встретиться с Керенским. Речь шла о возможностях дворцового переворота»[799].

Таким образом, можно с уверенность констатировать, что события февраля 1917 года были не стихийным выступлением рабочих, а целенаправленной подрывной акцией, с целью свержения существующего строя, организованной группой лиц, в которую входило военное руководство заводами, ряд банкиров и политиков во главе с Керенским. Эта группа действовала в интересах группы американских банкиров и действовала по своему намеченному плану. Главной целью начавшихся беспорядков было вывести на первые роли Керенского и придать ему образ вождя революции.

В своих воспоминаниях Керенский деликатно умалчивает, что он делал в первые дни революции. Он хочет представить дело так, словно включился в политическую борьбу лишь 27-го февраля. Хотя тут же многозначительно замечает: «Сцена для последнего акта спектакля была уже давно готова. […] Час истории, наконец, пробил»[800].

Керенский с самых первых дней Февраля был в эпицентре событий. Как вспоминал С. И. Шидловский: «В первые дни революции Керенский оказался в своей тарелке, носился, повсюду произносил речи, не различая дня от ночи, не спал, не ел»[801].

Тон речей Керенского был настолько вызывающ, что императрица Александра Феодоровна в письме Государю от 24 февраля выразила надежду, что «Керенского из Думы повесят за его ужасную речь»[802].

Таким образом, 23-го февраля 1917 года неожиданно, как для большинства других заговорщиков, так и для правительства, большую игру начала партия Уолл-стрита. В этой игре ей активно помогала партия «старообрядческой» оппозиции во главе с Гучковым, действовавшая главным образом через Центральный военно-промышленный комитет. Однако был ли Гучков посвящён в планы Керенского с самого начала, или он подключился к ним по мере развития беспорядков — неизвестно. Тем не менее сотрудничество Гучкова и Керенского в февральские дни не вызывает сомнений. Это видно по сообщениям Охранного отделения. Так, 26-го февраля оно сообщало: «Сегодня в 8 часов вечера с разрешения А. И. Гучкова в помещении Центрального Военно-Промышленного Комитета (Литейный 46) оставшиеся не арестованные члены Рабочей Группы ЦВВПК устраивали собрание для решения будто бы продовольственного вопроса, при участии членов Государственной Думы Керенского и Скобелева и 90 рабочих»[803].

Ни правительство, ни Дума не придавали никакого значения начавшимся демонстрациям. К ним относились снисходительно: ведь они только просят хлеба! Выясняя отношения друг с другом, правительство и Дума не замечали ни организованных групп боевиков, атакующих военные заводы, ни жертв среди полицейских. К вечеру город обезлюдел, и полиция сообщала: «К вечеру 23-го февраля усилиями чинов полиции и воинских нарядов порядок повсеместно в столице был восстановлен»[804].

Но это было лишь затишье перед бурей. Люди с Бродвея стремились осуществить переворот по своему плану.

24-е февраля, пятница, судя по камер-фурьерскому журналу и дневнику Государя, прошла в спокойном, размеренном ритме. «24.02.1917, — говорится в камер-фурьерском журнале, — Государь посетил Свой штаб и по возвращении от 12 ч. 15 м. принимал Начальника Бельгийской миссии генерала барона де Риккель»[805].

То же в дневнике Николая II: «В 10 1/2 пошёл к докладу, который окончился к 12 час. Перед завтраком [пропущено имя — П. М.] принёс мне от имени бельгийского короля военный крест. Погода была неприятная — метель. Погулял недолго в садике. Читал и писал»[806].

Генерал Дубенский: «После утреннего чая Государь отправился на доклад генерал-адъютанта Алексеева, который обычно происходил в генерал-квартирмейстерской части, помещавшейся рядом, в здании «Губернских присутственных мест». На докладе всегда присутствовали только помощник начальника штаба генерал Клембовский и генерал-квартирмейстер генерал-лейтенант Лукомский. Доклад тянулся до завтрака, т. е. до 12 1/2»[807].

Но что-то не вяжется в этой идеалистической спокойной картине. Холодным порывом ветра врываются в неё воспоминания Воейкова, которые мы уже частично приводили. «В пятницу днём я получил из Петрограда известие от своего начальника особого отдела, что в Петрограде неспокойно и происходят уличные беспорядки, которые могут принять серьёзные размеры, но что пока власти справляются. Полученные сведения навели меня на мысль просить Государя, под предлогом болезни Наследника, вернуться в Царское Село. Я стал убеждать Его Величество уехать из Ставки. Государь на это возражал, что он должен пробыть дня три-четыре и раньше вторника уезжать не хочет»[808].

Почему Воейков так настаивал на скорейшем отъезде Николая II из Ставки? Ведь 24-го февраля события в Петрограде ещё не приняли угрожающего характера. Были все основания считать, что выступления будут скоро подавлены силами полиции и армии. Может быть, Воейков обладал уже какой-то более подробной информацией? Может быть, он узнал, что оставаться царю в Ставке не безопасно? Но тогда возникает следующий вопрос: почему Государь так настойчиво возражает, что он должен оставаться в Ставке ещё три-четыре дня? Что должно было произойти за это время?

О том, что не всё было спокойно в Ставке, туманно сообщает и Дубенский. «При всех этих кажущихся благоприятных условиях жизни и работы Ставки, уже с первых часов приезда туда Государя чувствовалась некоторая неуверенность в ближайших событиях, но не в смысле военного порядка в самой Ставке, а в общей государственной жизни России»[809].

Ему вторит полковник Пронин: «Впервые тревожные сведения о волнениях в Петрограде начали поступать в Ставку 24-го февраля. Особого значения им как-то не придавали. Кстати, здесь необходимо сказать несколько слов вообще о настроении офицеров Ставки и именно тех кругов, с коими я соприкасался. Внутренне — политическая напряженность, охватившая широкие общественные круги страны незадолго до революции, не могла, конечно, не повлиять в той или иной мере на психологию офицерства армии, в частности, и в большей степени офицерства Ставки, которое естественно по своему положению было более в курсе всего происходившего. Не скажу, чтобы часто, но все-таки были разговоры и суждения на политические темы, являвшиеся отзвуком тогдашних общественно-политических настроений. Из Петрограда доходили слухи о могущих быть «крупных переменах наверху» и даже о «дворцовом перевороте»[810].

Ничего не скажешь, хорошее настроение было у офицеров Ставки! И что поражает, никто даже не пытался донести Государю свою обеспокоенность о грядущих событиях.

А далее Дубенский нам сообщает чрезвычайно важный факт, имевший место 24-го февраля. Сообщает нам он его вскользь, и на этот факт мало обращают внимание. Тем не менее, трудно переоценить его значимость. Дубенский пишет: «Вечером после обеда, который ничем не отличался от предыдущих Высочайших обедов, я отправился на телефонную станцию для переговоров через Царское с Петроградом. Телефонист мне передал, что только что окончился разговор Государя (из его кабинета) с императрицей в Царском, длившийся около получаса. По телефону я узнал, что сегодня, 24-го февраля, в Петрограде были волнения на Выборгской стороне. Толпы рабочих требовали хлеба и было несколько столкновений с полицией, но всё это сравнительно быстро успокоилось»[811].

Таким образом, мы узнаём, что между Николаем II и императрицей существовала прямая связь непосредственно из кабинета царя. 24-го февраля между царём и царицей был разговор по телефону. Не трудно догадаться, что если Дубенскому было сообщено о беспорядках, то тем более такая информация была передана императрицей Николаю II.

А теперь посмотрим. Ни в дневнике Николая II, ни в дневнике императрицы Александры Феодоровны нет ни слова об этом телефонном разговоре. Затем 24-го февраля императрица пишет Николаю II письмо, в котором описывает события в Петрограде: «Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова и против них вызвали казаков. Всё это я узнала неофициально»[812].

Давайте задумаемся. Зачем императрице было повторять в письме к царю информацию, которую она уже передала по телефону? И зачем было вообще в письмах, которые, безусловно, могли просматриваться посторонними лицами и которые не могли быть немедленно доставлены адресату, сообщать политическую информацию первостепенной важности, когда её можно было немедленно сообщить по телефону, учитывая, что ко времени доставки письма эта важнейшая информация уже устареет?

Здесь необходимо отметить, что этот канал связи между царём и царицей, по телефону, совершенно не берется во внимание исследователями. До сих пор нам были известны следующие каналы информации царя о событиях в Петрограде: шифрованные телеграммы министра внутренних дел Протопопова, посылаемые на имя дворцового коменданта Воейкова, телеграммы генерала Хабалова и военного министра Беляева, направляемые в Ставку. (Провокационные послания Родзянко, направляемые царю с целью его дезинформации, мы в счёт не берём.)

Таким образом, переговоры царя и царицы по прямому проводу приобретают уникальный характер, так как информация, получаемая Николаем II от императрицы, была из первых рук, да ещё от верного человека. Заметим также, что первые телеграммы о положении дел в Петрограде прибыли в Ставку только 25-го февраля. Поэтому значение факта прямого разговора царя с царицей 24-го февраля приобретает особое значение.

«24 февраля, — пишет Спиридович, — в пятницу, движение в Петрограде приняло более революционный характер. Бастовало около 170 тысяч рабочих»[813].

Между тем, нарастающее рабочее движение, пожалуй, совершенно не волновало ни правительство, ни Думу, ни революционеров. Совет министров, заседавший в те дни, даже не нашёл нужным обсудить на своём заседании проблему рабочих выступлений. Министры считали, что это дело полиции, а не политиков[814].

Военные власти были озабочены главным образом, как бы довести до сведения населения, что хлеба в Петрограде достаточно. 24-го февраля генерал Хабалов выпускает следующее объявление: «За последние дни отпуск муки в пекарни для выпечки хлеба в Петрограде производится в том же объёме, что и прежде. Недостатка хлеба в продаже не должно быть. Если же в некоторых лавках хлеба иным не хватило, то потому, что многие, опасаясь недостатка хлеба, покупали его в запас на сухари. Ржаная мука имеется в Петрограде в достаточном количестве. Подвоз этой муки идёт непрерывно»[815].

Интересно, что генерал ни словом не предупреждает о запрещении скоплений людей на улйцах, о том, что любые противоправные действия будут беспощадно пресекаться. Ничего этого нет. Одна забота о подвозе хлеба. Только за 24-е февраля Хабалов принял две внушительные депутации: одну от мелких пекарен, а другую от фабрикантов. И те, и другие говорили о проблемах хлебозаготовок. Хабалов принял весьма близко к сердцу эту проблему и фактически весь день ею занимался. Между тем, драгоценное время для подавления мятежа в его зародыше было упущено.

Дума также не дала рабочим выступлениям ни одной оценки. Причина этого молчания думцев на наш взгляд очевидна. Главари думской оппозиции просто не знали, как реагировать на события, которые они не инициировали и которые они не контролировали. Ведь ещё накануне этих событий лидер «Прогрессивного блока» Милюков вынужден был признать, что «Дума будет действовать словом и только словом»[816]. А тут получалось, что кто-то весьма успешно обходится без думских Демосфенов и устраивает самую настоящую революцию! «Прогрессивный блок» совершенно не знал, присоединяться ли к этому движению или, наоборот, от него отмежёвываться. Как писал депутат Государственной Думы и член «Прогрессивного блока» С. П. Мансырёв: «Волнения в Петрограде, как известно, началась 23 февраля, но, насколько помню, ни в широких думских кругах, ни в обществе им особенного значения не придавали. Нормального хода жизни они не нарушали. […] Так, 24-го я был в заседании Общества помощи военнопленным, […] 25-го назначено было очередное собрание у Брянчанинова, а 26-го, менее чем за 12 часов до революции, было мирное общее собрание членов Общества славянской взаимности, где читался годовой отчёт и происходили выборы совета. О событиях почти ни слова»[817].

А вот, как вёл себя 24-го февраля главный «народный трибун», председатель Государственной Думы Родзянко. Тот самый, который 10-го февраля нагло и самоуверенно пугал Государя грядущей революцией. Он «утром объездил город, посетил Голицына и Беляева, которого просил организовать совещание для передачи продовольствия городу»[818].

Любопытный факт! «Народные избранники», столько раз заверявшие общество и народ в своей готовности взять на себя всю полноту ответственности за судьбу России, перед лицом первых признаков надвигающейся революции немедленно стушевались, робко оправдываясь, что события в Петрограде «не нарушали нормального хода жизни». Насколько же прав был Государь, когда относился с презрительным скептицизмом к революционным возможностям думской оппозиции!

Но не все представители Думы хранили молчание. 24-го февраля на исторической сцене Февральской революции появляется группа Керенский — Чхеидзе. Керенский произносит речи с призывом свержения Государя и даже его физического устранения. Ему вторит Чхеидзе. Таким образом, не Родзянко, Милюков и Гучков первыми заговорили о свержении самодержавной власти, не они стали глашатаями наступившей революции, а Керенский и его левые подельники.

Между тем, сводки полиции за 24-е февраля говорили сами за себя.

«Первый участок Литейной части, К11 часам утра на Невском образовалась громадная толпа, рассеянная конными частями, Затем на Невском проспекте в течение всего дня до позднего вечера появлялись толпы, вследствие чего их приходилось разгонять много раз нарядами полиции и конных частей.

Первый участок Казанской части. В 11 часов 10 минут дня на Казанском мосту, на Невском проспекте, собралась толпа рабочих, числом до 1000 человек, преимущественно женщин и подростков, выкрикивавшая: «Дайте хлеба, хотим есть». Толпа эта вскоре была разогнана казаками и пешими городовыми.

Второй участок Васильевской части. Около 9 часов утра толпа мужчин и женщин остановилась перед зданием завода «Сименс и Гальске» (6 линия, 61), вызывая рабочих криками и свистками, но прибывшим нарядом полиции в числе 19 человек собравшиеся были рассеяны. Позже были получены сведения, что к забастовке присоединились и вышли на улицу рабочие означенного завода. Образовавшаяся толпа до 5000 человек направилась к Среднему проспекту с пением: «Вставай, подымайся, рабочий народ». Конный отряд городовых врезался в толпу, дабы рассеять ее. В это время появился патруль казаков в 9 человек под командой урядника, к которому бывшие в полицейском наряде помощники пристава второго участка Васильевской части титулярный советник Евсеев и поручик Пачогло обратились за помощью. Патруль сначала последовал за толпой, не принимая участия в действиях конных городовых, и, доехав до Среднего проспекта, скрылся. На погонах казаков были инициалы «Н.П». Рассеянная полицией толпа эта в большинстве направилась в район Гаванского участка.

Четвертый участок Петроградской части. В 6 час. вечера собравшиеся у Петроградского Механического завода рабочие вечерней смены до 1500 человек, не приступившие к работам, были рассеяны нарядом полиции. При этом из толпы рабочих были брошены в городовых конно-полицейской стражи Фому Долгова и Илью Кулемина комья мерзлого снега, причинившие первому ушиб подбородка и второму ушиб спины. Ушибы незначительны и городовые эти остались на службе.

Гаванский участок. Полицией задержаны Николай Бурмашев, 16 лет, за попытку остановить трамвай и Лазарь Ерохин, 17 лет, за подстрекательство к забастовке»[819].

Как пишет Спиридович: «С полудня на Литейном, на Знаменской площади, на Невском от Николаевского моста, по Садовой — всюду уже были сплошные массы народа. Движение трамваем прекратилось. Ехавших на извозчиках ссаживали. У Николаевского вокзала и на Лиговке останавливали ломовиков и выворачивали кладь на мостовую. Движение по льду с Выборгской и Петроградской сторон, с Васильевского острова увеличивались. Наряды пешей полиции потонули в них. В 12 с половиной часов градоначальник доложил по телефону генералу Хабалову, что полиция не в состоянии остановить движение и скопление народа»[820].

Ни войска, ни полиция нигде не применяли оружие. На Знаменской площади полиция была атакована градом ледышек, под хохот бездействующих казаков.

«Первый участок Александро-Невской части. Около 3 часов дня толпа, двигавшаяся по Невскому проспекту по направлению к Знаменской площади, впереди которой рассыпным строем ехали казаки (около полусотни), прорвалась на площадь. Толпа эта была встречена 15 городовыми конно-полицейской стражи, пытавшимися ее рассеять, но встреченные визгом, свистом, криками и градом поленьев, камней и осколков льда, лошади испугались и понесли своих всадников назад. На месте остались казаки, в присутствии которых у памятника Императора Александра III произошло митинговое собрание, откуда слышались возгласы: «Да здравствует республика, долой войну, долой полицию», а также крики «ура» по адресу бездействовавших казаков, которые отвечали толпе поклонами. При столкновении с толпой был поранен поленом в правую щеку конный городовой Боков и получил ушиб левой руки вахмистр Орешкин»[821].

Здесь следует сказать о действиях казаков. Ещё вечером 23-го февраля генералу Хабалову было доложено, что казаки во всех случаях бездействуют. Причём объяснялось это бездействие отсутствием у казаков нагаек. Генерал Хабалов приказал отпустить из находящихся в его распоряжении сумм по 50 копеек на казака для заведения нагаек[822].

Но дело было, конечно, не в нагайках. Мы помним, что ещё накануне беспорядков казаки дали сектантскую клятву большевику Бонч-Бруевичу не «стрелять в народ». Вот, они эту клятву и выполняли: «кланялись» толпе, подмигивали работницам и так далее.

Что характерно: требования «хлеба!» всё ещё главенствуют в риторике толпы. Лишь иногда, пока робко и неуверенно появляются требования политические: «Долой самодержавие, долой войну, долой правительство»! Причина этого понятна: те, кто организовал беспорядки, ещё не готовы выйти на первые роли. Они выжидают развитие событий. Одни предпочитают до времени оставаться в тени, другие считают выступления провокацией и ждут неминуемого подавления мятежа.

25-го февраля отношение императора Николая II к происходящим в Петрограде событиям коренным образом меняется. Именно 25-го февраля Государь начинает воспринимать события в Петрограде как крайне опасное и не допустимое явление, угрожающее безопасности государства.

«Уже с утра, — пишет генерал Дубенский, — в Ставке стало известно, что волнения в Петрограде приняли угрожающие размеры. Толпы появились уже на Невском у Николаевского вокзала, а в рабочих районах, как и вчера, народ требовал хлеба и стремился производить насилия над полицией. Были вызваны войска, занявшие площади, некоторые улицы. Все эти тревожные сведения достигли Могилёва отрывочно, и определённых сообщений о мероприятиях, принятых властями для подавления беспорядков в столице, — не было»[823].

Любопытно, откуда Дубенский уже с утра получил такие довольно подробные сведения о событиях в столице? Ведь первые телеграммы от Протопопова и Беляева были получены в Ставке 25-го февраля около 17 часов вечера. Если же Дубенский имеет в виду не только утро, но и весь день 25-го февраля, то у него не было никаких оснований писать, что сведения, достигшие Могилёва, «были отрывочными и определённых сообщений о мероприятиях, принятых властями» в них не указывалось.

Что касается Государя, то большинство очевидцев из свиты указывает на его спокойствие, причём объясняет это спокойствие отсутствием у царя точной информации о происходившем в Петрограде. «Государь, — пишет всё тот же Дубенский, — не всё знал — так как он был совершенно спокоен и никаких указаний не давал»[824].

Имеющиеся документы, казалось бы, подтверждают эти слова Дубенского. Камер-фурьерский журнал от 25-го февраля сообщает: «От 12 1/2 Государь в сопровождении особ свиты прогуливался на моторах. В Государь отбыл ко всенощной в церковь Штаба»[825].

В дневнике императора Николая II за 25-е февраля следующая запись: «Встал поздно. Доклад продолжался полтора часа. В 2¹/₂ заехал в монастырь и приложился к иконе Божией Матери. Сделал прогулку по шоссе на Оршу. В 6 ч. пошёл к Всенощной. Весь вечер занимался»[826].

Заметим, что сведения, указанные в дневнике, не совсем совпадают со сведениями камер-фурьерского журнала. Так, Государь обычно вставал в 8 часов утра. Если доклад в штабе начинался примерно через час, то как раз получалось, что около 10 часов 15 минут царь мог уехать на автомобильную прогулку. Тогда не понятно, почему в дневнике император пишет «встал поздно». Если же он действительно встал позже 8 часов утра, примерно в 10 часов, и потом отправился на доклад, то в таком случае Государь никак не мог «прогуливаться на моторах» в 10 с четвертью, как об этом указано в камер-фурьерском журнале.

Требует пояснения запись в дневнике о посещении царём монастыря. Речь идет о Могилёвской Братской иконе Божией Матери, находившейся в Богоявленском Братском монастыре в Могилеве. Император и императрица очень почитали эту икону и при посещении Ставки всегда прикладывались к ней.

Отметим, что время посещения императором монастыря, указанное в дневнике, расходится со временем, указанным в «Переписке Николая и Александры Романовых». В дневнике, как мы помним, написано: «В 2 1/2 заехал в монастырь и приложился к иконе Божией Матери». А в письме царя к царице от 25-го февраля сообщается: «Сейчас, в 2.30, перед тем как отравиться на прогулку, я загляну в монастырь и помолюсь за тебя и за них (т. е. за детей — П. М.) Пречистой Деве»[827]. То есть, судя по письму, в полтретьего царь ещё даже не уехал в монастырь, а по дневнику он уже минимум как 15 минут совершал автомобильную прогулку.

Мордвинов сообщает об этой автомобильной прогулке 25-го февраля: «В субботу 25-го февраля, — пишет он, — была наша последняя продолжительная прогулка с Государем по живописному могилёвскому шоссе к часовне, выстроенной в память сражения в 1812 году, бывшего между нашими и наполеоновскими войсками. Был очень морозный день, с сильным ледяным ветром, но Государь, по обыкновению, был лишь в одной защитной рубашке, как и мы все, его сопровождавшие. Его Величество был спокоен и ровен, как всегда, хотя и очень задумчив, как всё последнее время»[828].

Интересно, что никто из сопровождавших Государя, ни Мордвинов, ни Дубенский, не пишут о посещении царём монастыря. Хотя Мордвинов чётко указывает, что вечером император был у всенощной.

Несмотря на уверения лиц свиты о неосведомлённости царя о событиях в Петрограде, имеются другие источники, говорящие об обратном.

В первую очередь император до 26-го февраля получал регулярную информацию от императрицы Александры Феодоровны. Стараниями разного рода недоброжелателей императрицы, а то и просто клеветников, как отечественных, так и иностранных, о ней сложилось ложное представление, как о некой силе, влияющей самым пагубным образом на положение дел в государстве. По этим утверждениям, Государыня ничего не понимала в происходящих событиях, слепо верила Протопопову, цеплялась всеми силами за сохранение самодержавных прерогатив своего супруга и так далее. В результате, лица, которые по своему служебному долгу были обязаны подавить петроградский бунт, но не сделали этого, и лица, которые этот бунт вызвали и его плодами воспользовались, находили удивительное единение во взваливании вины за революцию на императрицу Александру Феодоровну.

Классическим примером, «свидетельствующим» о недальновидности царицы, является очередное письмо из «Переписки Николая и Александры Романовых» от 25-го февраля. В этом письме императрица пишет известные и постоянно цитируемые слова, что события в Петрограде «это — хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба — просто для того, чтобы создать возбуждение, — и рабочие, которые мешают другим работать, […] Устала после приёмов, разговаривала с Апраксиным и Бойсманом. Последний говорит, что здесь необходимо иметь настоящий кавалерийский полк, который сразу установил бы порядок, а не запасных, состоящих из петербургского люда. Гурко не хочет держать здесь твоих улан, а Гротен говорит, что они вполне могли здесь разместиться.

Бойсман предлагает, чтобы Хабалов взял военные пекарни и пёк немедленно хлеб, так как, по словам Бойсмана, здесь достаточно муки. Некоторые булочные также забастовали. Нужно немедленно водворить порядок, день ото дня становится всё хуже. Я велела Бойсману обратиться к Калинину (Протопопову — П. М.) и сказать ему, чтобы он поговорил с Хабаловым насчёт военных пекарен. Завтра воскресенье, и будет ещё хуже. […] Не надо стрельбы, нужно только поддерживать порядок»[829].

Генерал Спиридович в своих воспоминаниях подтверждает последние слова царицы: «Государыня была против репрессивных мер и особенно против стрельбы. «Не надо стрельбы, не надо стрельбы, — повторяла она несколько раз. — Нужно только поддерживать порядок»[830].

Не трудно догадаться, что эти слова Спиридович практически слово в слово заимствовал из «Переписки Николая и Александры Романовых».

Вообще Спиридович, да и не он один, хочет представить дело так, будто императрица Александра Феодоровна была введена в заблуждение Протопоповым и не представляла себе обстановки в Петрограде, считая её несерьёзной. «В Царском Селе во дворце было спокойно. Императрица продолжала смотреть на происходящие события глазами Протопопова»[831].

Но вот, что пишет в своей книге Александр Блок, детально изучавший в составе комиссии Временного правительства документы эпохи и беседовавший почти со всеми ведущими деятелями трагических событий. «Между 5 и 7 часами царь получил две телеграммы от Александры Федоровны. В одной говорилось, […] что «совсем нехорошо в городе»[832].

Между тем, в «Переписке Николая и Александры Романовых» Николай II 25-го февраля безмятежно пишет об одной из полученных от царицы телеграмм: «Сейчас получил твою утреннюю телеграмму. Слава Богу, нет осложнений. Первые дни температура всегда высока и спускается медленно к концу»[833].То есть речь идёт о здоровье детей, и ни слова о Петрограде.

Совершенно ясно, что императрица имела не полную, но достаточную информацию о событиях в Петрограде. И она оценивала обстановку в городе как достаточно серьёзную. Это видно из того, что она постоянно информировала о ней Государя по прямому проводу и телеграммами.

Тревога императрицы, её крайняя обеспокоенность никак не вяжутся с рассуждениями её письма «о хулиганском движении мальчишек и девчонок».

25-го февраля Николаю II поступают первые официальные сообщения из Петрограда. В 16 часов 40 минут Хабалов послал в Ставку Начштаверху (то есть Алексееву) секретную шифрованную телеграмму, в которой он описывает ход развития беспорядков в период с 23-го по 25-е февраля. Заканчивает Хабалов телеграмму следующими словами: «Толпа рассеяна»[834].

В тот же день на имя Дворцового коменданта В. Н. Воейкова поступает первая шифрованная телеграмма от А. Д. Протопопова. В ней министр внутренних дел сообщал: «Внезапно распространившиеся в Петрограде слухи о предстоящем якобы ограничении суточного отпуска выпекаемого хлеба взрослым по фунту, малолетним в половинном размере вызвали усиленную закупку публикой хлеба, очевидно в запас, почему части населения хлеба не хватило. На этой почве двадцать третьего февраля вспыхнула в столице забастовка, сопровождающаяся уличными беспорядками. Первый день бастовало около 90 тысяч рабочих, второй до 160 тысяч, сегодня около 200 тысяч. Уличные беспорядки выражаются в демонстративных шествиях частью с красными флагами, разгроме в некоторых пунктах лавок, частичном прекращении забастовщиками трамвайного движения, в столкновениях с полицией. […] Сегодня днём более серьёзные беспорядки происходили около памятника императора Александра III, где убит пристав Крылов. Движение носит неорганизованный стихийный характер. Прекращению дальнейших беспорядков принимаются энергичные меры военным начальством. В Москве спокойно»[835].

Воейков вспоминал по поводу этой телеграммы: «В субботу я получил от А. Д. Протопопова телеграмму с извещением, что в городе беспорядки, но всё клонится к их подавлению. Доложив эту телеграмму Государю, я вторично стал просить его ускорить отъезд. Но Государь продолжал настаивать на своём отъезде во вторник, добавив, что я на этот день могу сделать соответствующие распоряжения к отбытию со Ставки»[836].

Снова это непонятное, настойчивое желание Воейкова уехать как можно скорее из Ставки! И снова непонятное, настойчивое стремление царя оставаться в Ставке до вторника! Чем оно было вызвано? Версия о неосведомлённости царя о событиях в столице отметается всеми имеющимися у нас объективными фактами. Сокращение обсуждения военной обстановки на фронте на один-два дня ничего бы не изменило, да и не за этим Государь в Ставку ехал. Тогда что? Что должно было случиться такого до вторника, то есть до 28-го февраля, что царь, во что бы то ни стало, должен был не покидать Могилёва?

Оставаясь в Ставке, Николай II даёт чёткий приказ генералу Хабалову: немедленно навести в Петрограде порядок. В 20 часов император направляет генералу следующую телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией. НИКОЛАЙ».

Как пишет Г. М. Катков: «Телеграмма была составлена самим Государем и послана без консультаций с кем бы то ни было»[837].

О том, какое впечатление произвела эта царская телеграмма на Хабалова, видно из его показаний 22-го марта 1917 года следственной комиссии Временного правительства: «25 февраля около 9-ти часов вечера я получил от бывшего Государя следующую телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией». Эта телеграмма меня сильно расстроила, так как вынуждала меня прибегать к расстрелам»[838].

На другом допросе Хабалов ещё красочнее описал своё впечатление от полученной царской телеграммы: «Эта телеграмма, как бы вам сказать? Быть откровенным и правдивым: она меня хватила обухом… Как прекратить «завтра же»… Государь повелевает прекратить во что бы то ни стало… Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорили: «хлеба дать» — дали хлеба и кончено. Но когда на флагах надпись «долой самодержавие» — какой же тут хлеб успокоит! Но что же делать? Царь велел: стрелять надо… Я убит был — положительно убит!»[839]

Характерны слова и военного министра Беляева, сказанные им Хабалову: «Ужасное впечатление произведёт на наших союзников, когда разойдётся толпа и на Невском будут трупы»[840].

Таким образом, мы видим, что чёткое, энергичное, ясное и недвусмысленное повеление Государя беспощадно подавить беспорядки изначально завязло в безволии и политической инфантильности военных руководителей Петрограда. Император Николай II отдал свой приказ ещё в самом начале революционного брожения. Выполни петербургские градоначальники и царские министры добросовестно свой долг, и никакой Февральской революции не состоялось бы. Но вместо этого они продолжали проводить время в бесплодных заседаниях, обсуждая проблему выпечки хлеба, да сокрушаясь о том впечатлении, какое произведёт вид расстрелянных бунтовщиков на впечатлительных союзнике?.

25-го февраля события в Петрограде из беспорядков переросли в вооружённое противостояние. Социалистические группировки открыто объявили о начале революции. Агентура Охранного отделения докладывала: «Петроградская организация Российской социал-демократической рабочей партии приняла решение использовать в партийных целях возникшее движение и взять руководство участвующих в них масс в свои руки. Придать ему явно революционный характер»[841].

25-го февраля петроградский комитет РСДРП выпустил прокламацию, в которой говорилось: «Требуют хлеба — отвечают свинцом! Кто виноват? Виновата царская власть и буржуазия. Они грабят народ в тылу и на фронте. Помещики и капиталисты на войне наживаются, не успевают считать барыши. Тянут войну без конца. Ради военных барышей и ради захвата Константинополя, Армении и Польши шлют на бойню народ. Нет конца их жадности и зверству. Впереди борьба, но нас ждет верная победа! Все под красные знамена революции! Долой царскую монархию! Да здравствует 8-часовой рабочий день! Вся помещичья земля народу! Долой войну! Да здравствует братство рабочих всего мира! Да здравствует Социалистический Интернационал»?[842]

Нас не должно смущать, что решение о революции и воззвания выходили от имени РСДРП. Как мы уже говорили, в феврале 1917 года все революционные группировки в Петрограде (большевики, меньшевики, эсеры) действовали заодно.

Великий князь Михаил Александрович записал в свой дневник, что «рабочие с красными флагами бросали в полицию ручные гранаты и бутылки, войскам пришлось стрелять»[843].

Генерал Спиридович вспоминал: «25 февраля, в субботу, забастовка в Петрограде охватила 240тысяч рабочих. […] На Выборгской стороне около 10 утра по Самсонъевскому проспекту двигалась толпа рабочих 600 человек. На углу Финского переулка и Нижегородской улицы сотня казаков и взвод драгун заградили им путь. Толпа остановилась. Туда же явился с нарядом конной полиции 10 человек полицмейстер Шалфеев. Подъехав к толпе, он стал уговаривать рабочих разойтись. Казаки и драгуны уехали. Толпа поняла это как нежелание войск сотрудничать с полицией и бросилась на Шалфеева. Его стащили с лошади, тяжело ранили железом, избили. Бросившийся на выручку наряд полиции был смят. С обеих сторон раздавались одиночные выстрелы. В полицию бросали камнями, кусками железа. Подоспевшие наряды разогнали, наконец, толпу. Шалфеева в бессознательном состоянии отвезли в госпиталь»[844].

Генерал Глобачёв: «Первые признаки бунтарства произошли 25 февраля. Солдаты Лейб-гвардии Павловского полка отказались исполнить приказание своего командира батальона и нанесли ему смертельные поранения на Конюшенной площади. Зачинщики были арестованы и преданы военно-полевому суду»[845].

Генерал Курлов пишет о дальнейшей судьбе этих подстрекателей: «Задержанные были водворены на гауптвахту Зимнего дворца, откуда ночью бежали»[846].

В 15 часов на Знаменской площади около памятника императору Александру III казачья сотня не дала отряду конной полиции разогнать мятежную толпу. Причём казак Фролов насмерть зарубил шашкой полицейского пристава ротмистра Крылова, пытавшегося вырвать красный флаг из рук манифестанта. Толпа ревела от восторга и качала на руках казака-убийцу. Тело убитого русского офицера Крылова ещё долго лежало на площади. Толпа с любопытством его разглядывала.

У Казанского моста казаки отбили у полиции арестованных и ранили двух городовых.

Между тем, однако, достаточно было мало-мальски жёсткой позиции войск, чтобы мятежников охватывала паника. Так, около 18 часов у городской думы на Невском проспекте революционные боевики стали стрелять из толпы по полиции и драгунам 9-го запасного Кавалерийского полка. В ответ на это офицер спешил своих драгун и приказал дать залп по толпе. Несколько человек было убито, несколько ранено. Толпа разбежалась. Как пишет генерал Спиридович: «На тротуарах паника. «Стреляют, стреляют!» — слышалось по Невскому. Этот слух произвёл охлаждающее действие. […] Начали говорить, не пора ли всё кончать, так как войска переходят к решительным действиям. Говорили о необходимости кончать забастовку. К ночи Невский опустел. Была видна лишь полиция, разъезды жандармов, казаков, драгун»?[847]

В этот момент мы вновь видим, кто был действительно главной движущей фигурой февральского заговора. Мы снова видим, что не думские вожди были этой движущей силой, а Керенский. При первых же проявлениях неудач в ходе февральских событий он немедленно начинал действовать, проявлял кипучую энергию и изобретательность, которые благодаря ничтожеству и организаторской расслабленности военных и гражданских властей Петрограда неизменно приводили к успеху. Конечно, дело заключалось не только и не столько в организаторских способностях Керенского, сколько в наличии у его тайных руководителей обширного числа высокопоставленных сторонников.

Так было и вечером 25-го февраля. Причём для своих целей Керенский воспользовался заседанием той самой городской думы, возле которой только что произошли трагические события. В городской думе в этот вечер 25-го февраля шло заседание, посвящённое продовольственному вопросу. Как пишет Спиридович, заседание это было превращено городскими депутатами в революционный митинг. Любопытен состав митингующих «революционеров»: сенатор С. В. Иванов, председатель финансовой комиссии петроградской думы генерал-от-инфантерии П. П. Дурново, профессор М. В. Бернацкий. О последнем достаточно сказать, что в сентябре 1917 года он станет министром финансов у Керенского.

Выступающие на заседании городской думы требовали немедленной отставки правительства, заявляли, что «не верят Верховной власти». Вскоре накал страстей в городской думе достиг своего предела. И вот тут-то на заседании появился Керенский. Появился как представитель законодательной власти — Государственной Думы, в тот момент, когда её руководство, все эти болтливые вожди, все эти лидеры «Прогрессивного блока», все эти неудачливые многолетние заговорщики отсиживались непонятно где или что-то лепетали насчёт поставок хлеба. Например, Родзянко в городской думе тоже ждали, но он не смог приехать, так как был занят в Государственной Думе очень важным делом — «разбирал законопроект о расширении прав городских самоуправлений в области продовольствия»[848].

Пока Родзянко занимался продовольствием, Керенский занимался политикой, неумолимо перетягивая одеяло власти на себя. Под бурную овацию городских депутатов, генералов, сенаторов, профессоров он властно взошёл на трибуну. Речь его была как всегда истерична, но никто не слушал, что он говорил, слушали, как он говорил. Керенский кричал «о преступном самодержавии», о его «безвинных жертвах». Тут же, кстати, к городской думе поднесли на носилках тела этих жертв, после чего «настроение достигло полного возбуждения»[849].

Между тем трусость и расслабленность власти в Петрограде уже 25-го февраля не может не потрясать. К ночи 25—26-го февраля полицией и жандармерией было арестовано около 100 членов революционных организаций, в том числе 5 членов Петроградского комитета Российской социал-демократической партии и двое ранее не арестованных членов Рабочей группы.

Заседание городской думы потребовало по телефону от генерала Балка немедленного освобождения арестованных, в том числе и авторов вышеуказанного воззвания. Вместо того чтобы воспользоваться ситуацией и арестовать главных зачинщиков, собравшихся в городской думе, в том числе и Керенского, Балк приказывает освободить некоторых арестованных.

В 22 часа 25-го февраля генерал Хабалов собрал командиров запасных батальонов и начальников участков военной охраны. Хабалов зачитал им телеграмму Государя и отдал приказ на 26-е февраля: толпы не агрессивные разгонять кавалерией, толпы революционные после троекратного предупреждения — расстреливать.

Около 23 часов 45 минут 25-го февраля на казённой квартире председателя Совета министров князя Н. Д. Голицына на Моховой улице д. 34 началось совещание министров. Впервые за время беспорядков Совет министров обсуждал создавшееся положение[850]. Но и на этом заседании главным обсуждаемым вопросом было не подавление беспорядков, а взаимодействие с Государственной Думой. Предлагалось её распустить. За это были министры внутренних дел А. Д. Протопопов, юстиции Н. А. Добровольский и обер-прокурор Святейшего Синода Н. П. Раев. Все остальные министры были против роспуска Думы. При этом Совет министров проявлял ту же самую политику заигрывания с революцией, что и военные власти. Вместо выработки решительных мер по противодействию беспорядкам стали обсуждать возможность отставки Протопопова. Вызванный на заседание генерал Хабалов был настолько растерян и испуган, что даже забыл сообщить министрам о царской телеграмме. По докладу начальника директора Департамента полиции А. Т. Васильева министры высказывали предложения подавить волнения силой и даже поднимали вопрос об осадном положении, но так и оставили его нерешённым. В конце концов, Хабалов предложил опубликовать от своего имени и с утра расклеить по городу предупреждения, что любые сборища будут подавляться силой оружия. Совет с этим согласился. Около 4 часов утра 26-го февраля министры разъехались по домам.

26-го февраля Государь в 10 часов утра был на Божественной литургии.

А. А. Мордвинов вспоминал: «В воскресенье, 26 февраля утром, как всегда пешком, в сопровождении свиты Его Величество отправился в штабную церковь к обедне, и, как всегда, большая толпа собралась по сторонам прохода и на площади, чтобы посмотреть на царя. После церкви Государь пошёл на занятия в штаб, где оставался очень долго»[851].

Итак, Мордвинов свидетельствует, что обычный доклад, который делал императору Алексеев, 26-го февраля был необычно «очень долгим». Доклад был настолько долгим, что ежедневная царская прогулка по окрестностям города, была отменена: «Прогулки в этот день не было»[852].

Между тем в воспоминаниях другого участника событий генерала Дубенского информация о докладе носит совершенно иной характер: «Государь был у обедни, — пишет он. — Церковь была переполнена молящимися — генералами, офицерами, командами солдат и простыми прихожанами. Свита Его Величества, генерал-адъютант Алексеев, генерал Кондзеровский — находились храме. Служил протопресвитер Георгий Шавельский. После обедни Государь прошёл на доклад в генерал-квартирмейстерскую часть, который продолжался недолго. Никаких важных событий за субботу не произошло, и вести от союзных армий были также спокойного характера. […] Около двух часов Государь с Воейковым, графом Граббе, герцогом Лейхтенбергским и профессором Фёдоровым поехал по Бобруйскому шоссе на прогулку и вышел около часовни в память 1812 года и гулял там не более часа»[853].

В дневнике царя имеется следующая запись от 26-го февраля: «В 10 час. пошёл к обедне. Доклад кончился вовремя. Завтракало много народа и все наличные иностранцы. Написал Аликс и поехал по Бобруйскому шоссе к часовне, где погулял»[854].

Остаётся непонятным: был доклад царю долгим или нет, почему Мордвинов отрицает царскую прогулку, а Дубенский её подтверждает. Но что самое поразительное, это то, что Дубенский утверждает, что литургию «служил протопресвитер Георгий Шавельский». Между тем, сам отец Георгий в своих мемуарах недвусмысленно пишет: «25 февраля за завтраком я в последний раз видел своего Государя. […] Вечером 25-го февраля выехал из Ставки в Псков через ст. Дно. Поезд прибыл в Псков с огромным опозданием, около 9 час. веч. 26 февраля»[855].

Таким образом, Шавельский никак не мог служить 26-го февраля Божественную литургию в Могилёве. Так кто же ошибается или лжёт, Мордвинов, Дубенский, Шавельский? Мы предвидим объяснения этих противоречий некоторыми нашими оппонентами. У них есть любимое словцо «запамятовал». Особенно оно ими любимо в исследовании Екатеринбургского злодеяния. Всякий раз, как какой-нибудь исторический персонаж начинает нести явную околесицу, путаться, лгать, оппоненты объясняют это словом «запамятовал». Но совершенно ясно, что большая часть подобных расхождений и противоречий к «забывчивости» никакого отношения не имеют.

Между тем ясно, что все мысли царя были вокруг событий в Петрограде. «Уже с утра, — пишет Дубенский, — Государя глубоко заботили события в столице». Видимо нервное напряжение было настолько сильно, что во время литургии у Николая II случился сердечный приступ. В письме императрице 26-го февраля он писал: «Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся? часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было, но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы»[856].

На душе императора было не тревожно. Во второй половине дня Государь получил телеграмму генерала Хабалова, которую тот послал на имя Алексеева, следующего содержания: «Доношу, что в течение второй половины 25 февраля толпы рабочих, собиравшихся на Знаменской площади и у Казанского собора, были неоднократно разгоняемы полицией и воинскими чинами. Около 17 часов у Гостиного двора демонстранты запели революционные песни и выкинули красные флаги с надписями: «Долой войну!» На предупреждение, что против них будет применено оружие, из толпы раздалось несколько револьверных выстрелов, одним из коих был ранен в голову рядовой 9-го запасного кавалерийского полка. Взвод драгун спешился и открыл огонь по толпе, причем убито трое и ранено десять человек. Толпа мгновенно рассеялась. Около 18 часов в наряд конных жандармов была брошена граната, от которой ранены один жандарм и лошадь. Вечер прошел относительно спокойно. 25 февраля бастовало двести сорок тысяч рабочих. Мною выпущено объявление, воспрещающее скопление народа на улицах и подтверждающее населению, что всякое проявление беспорядка будет подавляться силою оружия. Сегодня 26 февраля сутра в городе спокойно».

Но к тому времени Николай II уже знал, что беспорядки возобновились. Он понимал, что его приказ о подавлении мятежа не выполнен. Дубенский пишет, что Государь «сам никаких указаний не давал и словно смирился со всем тем, что происходило»[857].

Эти слова Дубенскому стоило отнести к себе и ко всему окружению Ставки, но не как ни к Государю. Пока Дубенский, по его собственным словам, проводил время в стенаниях, что «неужели уже ничего нельзя сделать», Николай II действовал. Царь отдал точный приказ прекратить 26-го февраля беспорядки, эта воля монарха должна была быть беспрекословна выполнена. Не вина, а беда Государя Николая II была в том, что у него почти не было людей, которым можно было бы дать поручение и быть уверенным, что оно будет добросовестно выполнено. Николай II понимал, что и в этом случае на Хабалова нет надежды, что ему, царю, придётся самому отправляться в Петроград. Но одновременно, по каким-то не ясным, но очень важным причинам, Николай II не хотел покидать Ставки. Скорее всего, именно осознание необходимости своего отъезда с одной стороны и необходимости оставаться в Ставке с другой и было причиной мучительных раздумий Государя. Кроме того, царь всё более осознавал, что Ставка охвачена изменой.

В тот же день в Петрограде, 26-го февраля, председатель Совета министров князь Голицын воспользовался правом? данным ему Николаем II накануне своего отъезда в Ставку. Голицын издал за подписью императора указ о прерывании занятий Государственной Думы до апреля 1917 года. «На основании ст, 99 основных государственных законов повелеваем: Занятия Государственной Думы и Государственного Совета прервать 26-го февраля сего года и назначить срок их возобновления не позднее апреля 1917 года в зависимости от чрезвычайных обстоятельств. Правительствующий Сенат не оставит к исполнению сего учинить надлежащее распоряжение». На подлинном Собственной Его Императорского Величества рукою подписано: НИКОЛАЙ. В Царской ставке, 25 февраля. Скрепил: председатель Совета Министров кн. Николай Голицын»[858].

Как пишет Г. М. Катков: «Нет никаких указаний на то, что Голицын испрашивал у Государя разрешения, чтобы воспользоваться документом. Ответственность за это решение целиком лежит на Голицыне и на Совете министров»[859].

Решение о перерыве занятий Государственной Думы в тех конкретных условиях февральских дней было не только бесполезным, но и вредным шагом. Оно было принято накануне самовольной отставки Голицына. Таким образом, князь давал руководителям Государственной Думы прикрывать невыполнение указа императора коллапсом законной власти. О решении распустить Думу Голицын телеграфировал Государю 27-го февраля в 1 час 58 минут[860].

В 21 час 20 минут Николай II послал телеграмму № 11, которая была получена в Царском Селе 26-го февраля в 22 часа 08 минут. «Её Величеству. Любовь моя! Спасибо за телеграммы. Уеду, как только улажу все необходимые здесь вопросы. Сплю хорошо. Да благословит вас всех Господь. Ники»[861].

Слова Государя о том, что он уедет, когда решит все необходимые здесь (то есть в Ставке) вопросы, лишний раз доказывает, что эти вопросы не были связаны с планами весеннего наступления. Ибо решить подобные задачи стратегической важности Николай II, конечно же, до 1-го марта не успел бы.

Вечером 26-го февраля прервал своё многодневное молчание камергер М. В. Родзянко. В чём была причина того, что председатель Государственной Думы, все первые дни мятежа озабоченный исключительно продовольственным вопросом, вдруг вспомнил, что он является ведущим политиком, мы поймём позднее. А сейчас рассмотрим несколько загадочных моментов, связанных с телеграммами Родзянко.

В. Н. Воейков пишет, что 26-го февраля император Николай II сообщил ему о телеграмме, полученной из Петрограда от Родзянко. Император попросил Воейкова зайти к нему в кабинет и прочесть её. Содержание телеграммы было следующее: «Положение серьёзное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Растёт общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют в друг друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы этот час ответственности не пал на Венценосца».

На вопрос Воейкова, ответил ли Государь на эту телеграмму, тот сказал, что ещё подумает, так как Родзянко пишет от имени Государственной Думы, которая вчерашним указом распущена[862].

Но дело в том, что Голицын от имени царя объявил о перерыве в работе Государственной Думы с 26-го февраля, а Государь узнал об этом указе только утром 27-го февраля. Как же он мог 26-го февраля говорить, что Родзянко пишет от имени распущенной Думы?

А. Блок тоже утверждает, что 26-го февраля Родзянко послал царю телеграмму вышеизложенного содержания. Граф Фредерикс на допросе комиссии Временного правительства рассказал, что 27-го февраля «Государь только сказал мне: «Опять толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду отвечать»[863].

Таким образом, получается, что Родзянко посылал царю 27-го февраля вторую телеграмму. А. Блок пишет, что копии телеграммы были разосланы командующим фронтами с просьбой поддержать перед царём обращение председателя Думы. Ответили Брусилов: «Вашу телеграмму получил. Свой долг перед родиной и царём исполнил», — и Рузский: «Телеграмму получил. Поручение выполнено»[864].

О двух телеграммах Родзянко Николаю II пишет и генерал Дубенский. «Мне передавал генерал Клембовский, что Родзянко прислал телеграмму Государю, где он настойчиво просит образовать новое правительство из лиц, пользующихся доверием общества. […] К вечеру мы узнали, что получена ещё вторая телеграмма от Родзянко, в которой он вновь настойчиво просит Государя удовлетворить ходатайство об ответственном министерстве, при этом председатель Государственной Думы указывает, что ответственное министерство необходимо во имя спасения родины и династии. Я лично этой телеграммы не видал, но слышал о ней от многих лиц. На эту телеграмму будто бы послан ответ через генерал-адъютанта Алексеева по прямому проводу в Петроград после совещания у Государя, на котором присутствовали граф Фредерикс, генерал Алексеев и генерал Воейков. Ответ выражал согласие Государя на образование ответственного министерства»[865].

На самом деле Николай II 27-го февраля никакого своего согласия на «Ответственное министерство» не давал, наоборот его приказы содержали совсем иной смысл. Кроме Дубенского об этом не пишет никто. В частности Лукомский категорически отрицает даже какие-либо разговоры об «Ответственном министерстве»: «Я решительно утверждаю, что отношение Государя Императора к вопросу об издании закона об ответственном министерстве до отъезда Его из Ставки 13 марта было отрицательным, и я решительно удостоверяю, что никакого совещания в эти дни по этому вопросу под председательством Государя в Могилеве не было»[866].

Но сейчас нас интересует вопрос о второй телеграмме. Безусловно, что Дубенский имеет в виду телеграмму, доставленную в Ставку утром 27-го февраля. В этой телеграмме Родзянко сообщает царю о выполнении его указа о роспуске Думы, в которой он действительно призывал царя «немедленно призвать новую власть, на началах изложенных мною Вашему Величеству во вчерашней телеграмме»[867].

Заметим, Родзянко говорит не «в телеграммах», а в «телеграмме». Таким образом, можно с уверенностью сказать, что 26-го февраля Родзянко послал императору Николаю II только одну телеграмму, которую Государь прочитал утром 27-го. Существование же телеграммы Родзянко, заканчивавшейся словами «молю Бога, чтобы этот час ответственности не пал на Венценосца», не находит достаточного документального подтверждения, так, же как и ответы командующих фронтами, в той редакции, в которой их приводит Блок.

Почитаем, что писал царю Родзянко в своей телеграмме от 26-го февраля, которая была получена в Ставке в 22 часа 40 минут.

«Всеподданнейше доношу Вашему Величеству, что народные волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры. Основы их, недостаток хлеба и слабый подвоз муки, вызывают панику, но главным образом полное недоверие к власти, неспособной вывести страну из тяжёлого положения. На этой почве, несомненно, разовьются события, сдержать которые можно временно ценой пролития крови мирных граждан, но которых при повторении сдержать будет невозможно. Движение может переброситься на железные дороги, и жизнь страны замрёт в самую тяжёлую минуту. Заводы, работающие на оборону в Петрограде, останавливаются за недостатком топлива и сырого материала. Рабочие остаются без денег, и голодная безработная толпа вступает на путь анархии стихийной и неудержимой. Железнодорожные сообщения по всей России в полном расстройстве. На юге из 63 доменных печей работают только 28, ввиду отсутствия подвоза топлива и необходимого материала. На Урале из 92 доменных печей остановилось 44, и производство чугуна уменьшается изо дня в день, грозя крупным сокращением производства. […] Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок. Государь, спасите Россию, ей грозит унижение и позор. Война при таких условиях не может быть победоносно окончена, так как брожение распространилось уже на армию и грозит развиться, если безначалию и беспорядку власти не будет положен решительный конец. Государь, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому будет доверять всё население. За таким правительством пойдёт вся Россия, одушевившись вновь верою в себя и в своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет и медлить невозможно. Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко»[868].

Самое интересное в этой телеграмме заключается не в том, что Родзянко в ней солгал всё от начала до конца, и даже не то, что фактически он выдвинул царю ультиматум с требованием сформировать «Ответственное министерство». Самое любопытное заключается в том, что за полтора часа до того, как вышеназванная телеграмма была направлена Николаю II, точно такая же телеграмма в 21 час 03 минуты была отправлена Родзянко генералу Алексееву. Только заканчивалась она другими словами: «В ваших руках, Ваше Высокопревосходительство, судьба славы и победы России. Не может быть таковой, если не будет принято безотлагательно указанное мною решение. Помогите вашим представительством спасти Россию от катастрофы. Молю вас о том от всей души».

Одновременно с посланной Николаю II телеграммой Родзянко послал ещё одну точно такую же телеграмму главнокомандующему войсками Юго-Западного фронта генерал-адъютанту А. А. Брусилову. Телеграмма Брусилову заканчивалась следующими словами: «В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода на светлый путь нет, и я ходатайствую перед Вашим Высокопревосходительством поддержать моё убеждение перед Его Величеством, дабы предотвратить возможную катастрофу. Медлить больше нельзя. Промедление смерти подобно. Председатель Государственной Думы Родзянко»[869].

Ответ Брусилова не заставил себя долго ждать. Только он был отправлен не Родзянко, а начальнику штаба генералу Алексееву. Вот текст телеграммы с этим ответом: «27.02.17. 12 ч. 30 м. Начштаверх. Представляю телеграмму, полученную 23 часа двадцать шестого февраля. Прошу Ваше Высокопревосходительство всеподданнейше доложить её Его Императорскому Величеству. По верноподданному долгу и моей присяге Государю Императору считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода быть не может. Генерал-адъютант Брусилов»[870].

Алексеев доложил телеграмму Родзянко царю, но перед этим предварительно изъяв из неё наиболее резкие фразы. На подлиннике телеграммы видно, как из текста убраны все требования к царю («Государь спасите…», «Государь призовите…» и так далее).

Эта история с телеграммой Родзянко имеет важное значение в истории февральского переворота. С одной стороны, Родзянко при помощи этой телеграммы проверял лояльность генералов к перевороту. С другой, генерал Алексеев при помощи Родзянко делал то же самое: проверял командующих фронтами к их готовности оказать давление на царя.

На следующий день, 27-го февраля, Родзянко пошлёт точно такую же телеграмму главнокомандующему войсками Северного фронта генерал-адъютанту Н. В. Рузскому.

С утра 26-го февраля согласно приказа генерала Хабалова войска в Петрограде заняли все посты. Главным образом охранялись мосты и переправы. Тем не менее, люди небольшими группами по льду переходили Неву и стекались к Невскому проспекту. Было воскресенье, никто не работал. Из-за порочного приказа Хабалова полиция была убрана из города и заменена войсками. Люди спокойно подходили к конным и пешим патрулям, разговаривали с солдатами. Никакой вражды друг к другу не чувствовалось. Тем не менее, именно 26-го февраля войска действовали против революции наиболее энергично.

26-го февраля в Петрограде бастовало 240 тысяч рабочих[871].

К полудню весь Невский был заполнен толпой с красными флагами, революционными лозунгами и поющей революционные песни. «С 10 часов утра, — сообщало Охранное отделение, — толпы бастующих рабочих с разных частей города устремились на Невский проспект, где были произведены ряд демонстративных выступлений, с пением революционных песен и выкидыванием красных флагов»[872].

В 3 часа пополудни революционная толпа возле Гостиного Двора двинулась по Невскому проспекту в сторону Знаменской площади. Дорогу ей пересекла учебная команда запасного батальона Павловского полка под командованием капитана Чистякова, пользовавшегося большим авторитетом у своих солдат. На предупредительные выстрелы толпа не реагировала, и Чистяков приказал открыть огонь на поражение. В этот момент с крыш был открыт огонь по солдатам, в затылок был убит ефрейтор. Озлобленные солдаты открыли беспорядочный огонь по толпе, среди которой было много убитых и раненых. Толпа была рассеяна.

Не менее энергично действовала учебная команда Волынского полка под командованием капитана Квитницкого, защищавшего Знаменскую площадь[873].

Общую картину событий 26-го февраля в Петрограде представляют донесения полицейских надзирателей: «В 4 часа дня Невский просп. на всем его протяжении был очищен от толпы, причем на Знаменской площади чинами полиции подобрано около 40 убитых и столько же раненых. Одновременно на углу Итальянской и Садовой улиц обнаружен труп убитого прапорщика лейб-гвардии Павловского полка с обнаженной шашкой в руке».

Во время беспорядков наблюдалось как общее явление крайне вызывающее отношение буйствовавших скопищ к воинским нарядам, в которые толпа в ответ на предложение разойтись бросала каменьями и комьями сколотого с улиц снега. При предварительной стрельбе войсками вверх толпа не только не рассеивалась, но подобные залпы встречала смехом. Лишь по применении стрельбы боевыми патронами в гущу толпы оказывалось возможным рассеивать скопища, участники коих, однако, в большинстве прятались во дворы ближайших домов и по прекращении стрельбы вновь выходили на улицу.

Слушательницы высших женских учебных заведений проникали в места, где были десятки раненых, оказывали им помощь и вели себя по отношению к чинам полиции, стремившимся их оттуда удалить, в высшей степени дерзко»[874].

То же свидетельствуют и донесения Охранного отделения: «При рассеивании упорствующих демонстрантов, со стороны которых были неоднократно произведены в чинов полиции и войска выстрелы из револьверов, в 5 часов 20 минут у Гостиного Двора, спешенным отрядом 9-го Запасного кавалерийского полка и взводом Лейб-гвардии Преображенского полка был открыт по толпе демонстрантов огонь»[875].

В 16 часов дня произошёл инцидент в 4-м отряде учебной роты запасного батальона Лейб-гвардии Павловского полка, товарищи которой под командованием капитана Чистякова только что отличились на Невском проспекте. Пробравшиеся в казармы на Конюшенной площади неустановленные агитаторы, воспользовавшись отсутствием офицеров, сумели смутить несколько десятков человек, которые, забрав винтовки, толпой вышли на улицу, требуя прекратить кровопролитие. На Екатерининском канале эти солдаты вступили в перестрелку с конной полицией. В результате был убит один городовой и один ранен[876]. Потом солдаты сами вернулись в казармы. Через некоторое время в казармы прибыл полковник А. Н. Экстен. Он стал стыдить солдат. Его речь произвела на них впечатление. При выходе из казарм, уже на улице, полковник Экстен был убит в спину неустановленным лицом. Прибывшие «пре-ображенцы» окружили бунтовщиков и арестовали 19 из них, которых препроводили в Петропавловскую крепость.

События в Павловском полку явились для властей весьма тревожным сигналом, на который, впрочем, никакой соответствующей реакции не последовало.

Несмотря на инцидент в Павловском полку, ситуация в городе 26-го февраля в целом контролировалась правительством. Жёсткий отпор, данный войсковыми соединениями в центре Петрограда, а также известие о роспуске Думы возымели своё действие. В рядах заговорщиков чувствовалось смущение. Вечером 26-го февраля в доме Елисеева на Невском проспекте состоялось совещание Керенского с представителями левых думских фракций и революционных группировок. Керенский предложил обсудить вопрос «о наилучшем использовании в революционных целях возникших беспорядков и дальнейшем планомерном руководительстве таковыми»[877].

Неожиданно для него участники совещания стали высказывать мнения, что революция не удалась и нужно заканчивать противостояние. Для Керенского это было большой неожиданностью. Весь вечер 26-го февраля он находился в состоянии растерянности. Соратник Керенского В. Б. Станкевич вспоминал, что он вечером 26-го февраля «отправился в Таврический дворец. […] Я быстро получил пропуск и стал искать Керенского. Его я нашёл в просторном зале, где кроме него был только Чхеидзе, с поднятым воротником, оба в волнении. Чхеидзе всё время бегал из угла в угол. Я спросил кого-то из окружающих, где остальные члены Думы. Мне ответили, что разбежались, так как почувствовали, что дело плохо»[878].

Для думских революционеров дело действительно могло закончиться плохо. В случае если бы 27-го февраля правительство и войска проявили бы такую же твердость, как и 26-го, революция была бы подавлена. А это означало бы, что вернувшийся в столицу царь предал бы Керенских и Чхеидзе военно-полевому суду. Как Николай II умел подавлять революцию и чем заканчивались для бунтовщиков военно-полевые суды, Керенские и Чхеидзе хорошо помнили по 1906 году. Вот почему думские революционеры, словно мыши, разбегались из Таврического дворца!

Но именно в этот момент, по нашему мнению, происходит качественный поворот в февральских событиях.

Организовав беспорядки в Петрограде, Керенский, Чхеидзе, а также их заграничные кураторы пытались устроить в России именно революцию. То есть по классической формуле: провокация с «голодными» рабочими, расстрел «мирной» демонстрации правительственными войсками, вооружённое «восстание», захват мостов, банков, телефонных станций, арест правительства. Цель переворота была однозначной — свержение монархии и провозглашение республики. Керенский и его сподвижники, судя по всему, вообще не посвящали в свои планы старых подельников по Думе: Родзянко, Гучкова, Милюкова. Примечательно, что эти деятели в своих воспоминаниях весьма неохотно пишут о своей роли в Февральской революции. Всячески критикуя деятельность правительства и Хабалова, они обходят молчанием свою деятельность.

Для «Прогрессивного блока» события февраля 1917 года действительно были неприятным сюрпризом. Как мы могли убедиться, не Государственная Дума руководила событиями с 23-го по 26-е февраля, не под думскими лозунгами происходили демонстрации и митинги. Они проходили под лозунгами левых партий, под лозунгами Керенского. Но к вечеру 26-го февраля стало ясно, что революция Керенского потерпела поражение! Призывы «Долой самодержавие!» не нашли поддержки ни в армии, ни в народе, а главное, они не были политически осуществимы. Безволие властей, отсутствие единого командования, свободная революционная агитация в войсках посредством «братания» рабочих с солдатами — привели к хаосу, создали опаснейшую ситуацию для государственного порядка в столице. Но с точки зрения общегосударственного устройства Российской империи, с точки зрения монархического строя — события в Петрограде не представляли смертельной опасности. Возвращение в Петроград императора, или даже посылка им верных воинских частей, восстановили бы порядок в столице в считанные часы. Это хорошо понимали заговорщики. Нужно было придать перевороту какие-то легальные формы. Для этого нужно было вернуться под лозунги Государственной Думы и выдвинуть на первую роль легального руководителя, пользующегося авторитетом в военной верхушке. Так на политической сцене вновь оказался Родзянко с главным требованием «Прогрессивного блока» — «Ответственным министерством». Не вызывает сомнений, что Керенский и его левые соратники предполагали использовать это старое требование лишь для направления революции в новое русло.

Вечером 26-го февраля Родзянко встретился с Керенским и Чхеидзе в помещении Государственной Думы. Станкевич пишет, что в тот момент, когда он наблюдал бегающего из угла в угол Чхеидзе и взволнованного Керенского, «Родзянко говорил по прямому проводу с фронтами»[879]. Мы знаем, что именно в это время в Ставке были получены телеграммы Родзянко. Таким образом, можно считать, что вечером 26-го февраля 1917 года переворот вступил в новую «легальную» стадию и главным действующим лицом, конечно фиктивно и конечно временно, становится Родзянко. Керенский был вынужден пойти на союз с Родзянко, так как без его участия генералитет не решился бы поддержать открытых революционеров, и революция была бы неминуемо подавлена. Со своей стороны Родзянко и стоящие за ним члены «Прогрессивного блока» понимали, что настал час, когда они могут реально прийти к власти, воспользовавшись беспорядками Керенского. Для этого надо было убедить Голицына обратиться к Государю с просьбой об отставке, а затем добиться от Государя «призвания лица, которому может верить вся страна, и поручить ему составить правительство». Не вызывает никаких сомнений, что таким лицом должен был быть сам Родзянко. Таким образом, 26-го февраля 1917 года Родзянко примыкает к революции и прикрывает её авторитетом Государственной Думы. Причём позже в своих мемуарах Родзянко этого и не скрывал. «Конечно, — писал он, — можно было бы Государственной Думе отказаться от возглавления революции (выделено нами — П. М.), но нельзя забывать создавшегося полного отсутствия власти и того, что при самоустранении Думы сразу наступила бы полная анархия, и Отечество погибло бы немедленно»[880].

Читая эти строки, невольно соглашаешься с графом С. Ю. Витте, который писал, что «главное качество Родзянки заключается не в его уме, а в голосе, — у него отличный бас»[881].

Как будто Родзянко не понимал того, что, прикрыв преступную группировку Керенского и компании именем легального высшего государственного органа, он, Родзянко, как раз и привёл Думу к самоустранению, а Отечество к немедленной гибели.

Начиная с 26-го февраля Родзянко начал проявлять кипучую активность. Однако это была активность совсем иного рода, чем активность Керенского. Днём Родзянко бомбардировал звонками совершенно растерявшегося генерала Хабалова, спрашивая того «зачем кровь» и доказывая, что бомбы в войска кидают городовые. Родзянко также звонил генералу Беляеву, предлагая ему разгонять толпы при помощи пожарных. (Вещь технически невозможная в 1917 году.)

Ближе к вечеру Родзянко прибыл к князю Голицыну и стал предлагать ему уйти в отставку самому. Голицын отказался и показал Родзянко папку с текстом указа о прерывании занятий Государственной Думы. Но тотчас же предложил Родзянко встретиться с лидерами фракций, чтобы «столковаться». Так правительство, постоянно демонстрируя свою слабость и свою нерешительность, укрепляло позиции мятежников.

Вечером Родзянко обзвонил руководство Ставки и командующих фронтами. Безусловно, он предложил им поддержать его план с «Ответственным министерством». Безусловно также, что этот его план был поддержан тайно Алексеевым и открыто командующими фронтами, что было выражено в их телеграммах. Для заговорщиков-генералов из Ставки вступление в игру Родзянко было огромным облегчением. Помогать революционеру Керенскому большинство из них в тот момент вовсе не собиралось, тем более устанавливать республику. Речь шла именно об «Ответственном министерстве» и замене Николая II другим царём. Поэтому, когда вспыхнули события в Петрограде с их революционным лозунгами, большая часть генералитета Ставки была настроена к ним скорее скептически, чем положительно. Появление Родзянко меняло дело.

Но совершенно особую роль играл в военном заговоре генерал Алексеев. Участвуя в перевороте с самого своего начала, заманив императора в Ставку, Алексеев выжидал того момента, когда он сможет сыграть свою главную партию. Безусловно, что он имел военно-политические амбиции самого высокого уровня. Алексеев действовал скрытно, даже от других сочувствующих генералов. После обмена первыми телеграммами между Родзянко и генералом Алексеевым начинается их самовольная совместная работа по подготовке документов, касавшихся особой государственной важности. Эти документы были сугубой прерогативой императора Николая II.

В ночь с 26-е на 27-е февраля генералитет Ставки активно включился в процесс свержения императора Николая II с престола. Керенский, много лет спустя после описываемых событий, утверждал: «Русскую революцию сделали не революционные партии, а […] генералы», Керенский знал, что говорил.

В понедельник утром 27-го февраля утром Государь отправился, по обыкновению, в штаб, где, по свидетельству Мордвинова, «оставался чрезвычайно долго»[882].

Кстати, снова поразительное расхождение с царским дневником: «Был недолго у доклада»[883].

Вообще дневниковая запись царского дневника за 27-е февраля поражает своими странностями. Вот начало этой записи: «В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад: к прискорбию, в них стали принимать участие и войска»[884].

Такое впечатление, будто Николай II узнал о беспорядках только 27-го февраля. Как будто не было ни телеграмм и писем императрицы, ни докладов Алексеева, ни телеграмм Протопопова, ни приказа самого императора Хабалову подавить эти беспорядки.

Утром 27-го февраля генерал Алексеев сказал Дубенскому, что ночью пришли известия из Петрограда, что в столице «новые явления — войска переходят на сторону восставшего народа». Безусловно, что эту же информацию Алексеев передал Николаю И. На ночь 26-27-го февраля эта информация не соответствовала действительности. Войска стали смешиваться с мятежниками только в полдень 27-го февраля.

Во время доклада Алексеев передал Николаю II телеграмму Родзянко следующего содержания: «Занятия Государственной Думы указом Вашего Величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранён. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому Министерства Внутренних Дел и Государственной Думе. Гражданская война началась и разгорается. Повелите немедленно призвать новую власть на началах доложенных мною Вашему Величеству во вчерашней телеграмме. Повелите в отмену Вашего Высочайшего указа вновь созвать законодательные палаты. Возвестите безотлагательно эти меры Высочайшим манифестом. Государь не медлите. Если движение перебросится в армию — восторжествует немец, и крушение России, а с ней и Династии — неминуемо. От имени всей России прошу Ваше Величество об исполнении изложенного. Час, решающий Вашу судьбу и родины настал. Завтра может быть уже поздно. Председатель Государственной Думы Родзянко»[885].

Телеграмма была отправлена из Петрограда в 12 часов 40 минут, получена в Ставке в 13 часов 12 минут. Любопытно, что Родзянко уже не имел право подписываться своей должностью, так как уже сутки он был с нее снят указом императора. Интересно также и то, что В. Н. Воейков в своих мемуарах пишет: «Эту телеграмму Родзянко послал как представитель временного комитета Государственной Думы, председателем которого он был избран»[886]. Из телеграммы Родзянко этого никак не следует.

Известия из Петрограда тяжело подействовали на императора. Как пишет тот же Дубенский: «Государь сегодня (то есть 27 февраля — П. М.) заметно более сумрачен и очень мало разговорчив»[887].

Но только ли мятежом был удручён Государь? 27-го февраля на него продолжилось давление о даровании пресловутого «Ответственного министерства».

В 12 часов 10 минут пришла тревожная телеграмма от Хабалова, в которой он сообщал о бунте в гвардейских полках и просил прислать дополнительные верные войска. «Принимаю все меры, которые мне доступны для подавления бунта. Полагаю необходимым прислать немедленно надежные части с фронта»[888].

Но через час в 13 часов 15 минут пришла телеграмма от военного министра генерала Беляева, в которой тот сообщал: «Начавшиеся с утра в нескольких войсковых частях волнения твёрдо и энергично подавляются оставшимися верными своему долгу ротами и батальонами. Сейчас не удалось еще подавить бунт, но твердо уверен в скором наступлении спокойствия, для достижения коего принимаются беспощадные меры. Власти сохраняют полное спокойствие. Беляев»[889].

Как известно, 27-го февраля Государь приказал генерал-адъютанту Н. И. Иванову двигаться на Петроград с преданным ему воинским отрядом Георгиевских кавалеров. Но вот в вопросе, кто был инициатором посылки генерала Иванова, когда было принято об этом решение — имеется немалая путаница.

В своих воспоминаниях генерал Дубенский пишет, что это он и профессор Фёдоров устроили так, чтобы Николай II послал Иванова в Петроград. Дубенский пишет, что он хорошо знал Иванова ещё по Русско-японской войне. Посоветовавшись с лейб-медиком С. П. Фёдоровым, Дубенский вместе с ним пошли к Иванову и убедили его предложить Государю послать его в Петроград для наведения там порядка. «Мы вам устроим сегодня за обедом место рядом с Государем, сказал С. П. Фёдоров, я скажу гофмаршалу князю Долгорукову об этом», — рассказывает Дубенский[890]. Так и было сделано. За обедом, то есть около 19–20 часов, царь поговорил с Ивановым и принял решение направить его в Петроград. «Ко мне подошёл генерал-адъютант Иванов и сообщил, что наше общее желание удовлетворено: Государь повелел ему отправиться с Георгиевским батальоном сегодня в ночь в Царское и затем в Петроград для водворения порядка»[891].

Правда, в своих показаниях ВЧСК Дубенский о своей с Фёдоровым инициативе не говорит ни слова. Он рассказывал, что высочайший обед «прошёл совершенно необычно, все были тихи, Государь почти молчал. Я потом узнал, что он говорил с Ивановым. Я даже не замечал, что они разговаривали, а потом вдруг говорят: «Вы знаете, Иванов назначен в Петроград и едет с Георгиевским батальоном»[892].

Контр-адмирал А. Д. Бубнов подтверждает тот факт, что Иванов сидел рядом с Николаем II, только не за обедом, как пишет Дубенский, а за завтраком, то есть около 12–13 часов дня: «27 февраля я был приглашён на завтрак к царскому столу. […] Завтрак проходил в обычном порядке, но в полном молчании и в скрываемом всеми тревожном настроении. Государь, по правую руку которого сидел генерал Н. И. Иванов, был бледнее обыкновенного и ни с кем не разговаривал. После завтрака он сейчас же ушёл к себе в кабинет в сопровождении генерала Иванова»[893].

Полковник А. А. Мордвинов сообщает, что отряд генерала Иванова был направлен генералом Алексеевым. На вопрос Мордвинова, что же теперь делать, Алексеев ответил: «Теперь остаётся только одно: собрать порядочный отряд где-нибудь примерно около Царского и наступать на бунтующий Петроград. Все распоряжения мною уже сделаны, но, конечно, нужно время… пройдёт не менее пяти-шести дней, пока все части смогут собраться. До этого с малыми силами ничего не стоит и предпринимать»[894].

Мордвинов сообщает, что эти слова Алексеев сказал перед самым отъездом Государя из Ставки, то есть поздно вечером 27-го февраля. При этом Мордвинов продолжает приводить слова. Алексеева: «Ну, дай вам Бог всего лучшего в вашей поездке. На всякий случай впереди вас пойдёт Георгиевский батальон с Ивановым».

То есть, если верить Мордвинову, отряд Иванова направлялся не для подавления мятежа в Петрограде, а для охраны царских поездов!

Наконец, генерал А. С. Лукомский пишет, что Иванова послал лично царь «с диктаторскими полномочиями для подавления восстания и установления порядка»[895].

Судя по дневнику императора Николая II, он принял решение послать генерала Иванова вообще 28-го февраля. Во всяком случае, в дневнике от 28-го февраля имеется следующая запись: «Лёг спать в 3? так как долго говорил с Н. И. Ивановым, которого посылаю в Петроград с войсками водворить порядок»[896].

В 21 час 15 минут была получена телеграмма от главнокомандующего войсками Северного фронта генерал-адъютанта Н. В. Рузского, в которой он сообщал царю о полученной телеграмме Родзянко. Далее Рузский высказал своё убеждение в том, что надо идти на уступки. «Дерзаю всеподданнейше доложить Вашему Величеству о крайней необходимости принять срочные меры, которые могли бы успокоить население, вселить в него доверие и бодрость духа, веру в себя и в своё будущее. Эти меры, принятые теперь, накануне предстоящего оживления боевой деятельности на фронте, вольют новые силы в армию и народ для проявления дальнейшего упорства в борьбе с врагом; позволяю себе думать, что при существующих условиях меры репрессии могут скорее обострить положение, чем дать необходимое, длительное удовлетворение»[897].

Если обобщить то, что написал царю Рузский, то получится следующее: надо соглашаться на предложения Родзянко.

В 22 часа 30 минут генерала Алексеева по прямому проводу вызвал великий князь Михаил Александрович[898].

Правда, Лукомский пишет, что этот прямой провод великого князя был в 12 часов дня[899], но большинство свидетельств говорят о том, что великий князь связывался со Ставкой поздно вечером.

Весь вечер 27-го февраля в Петрограде великого князя Михаила Александровича усиленно обрабатывал Родзянко, убеждая его подействовать на Государя о введении «Ответственного министерства» и назначении нового главы правительства. По мере развития событий в Петрограде, Родзянко уже предлагал великому князю совершить прямую измену своему державному брату и захватить власть в стране. Михаил Александрович от участия в государственном перевороте отказался, но позвонить в Ставку согласился.

Текст переговоров приводит в своей книге полковник Б. В. Никитин с сохранившихся копий с подлинных лент. Великий князь просил Алексеева доложить императору, что, по мнению Михаила Александровича, для успокоения ситуации необходимо срочно уволить весь состав Совета министров и назначить во главе правительства лицо, облечённое доверием императора и пользующегося уважением в широких слоях населения, поручив ему составить кабинет по его усмотрению. Это решение должно быть объявлено Высочайшим манифестом. При этом великий князь просил передать, что, по его мнению, таким лицом в настоящий момент мог быть князь Львов.

Ответ Николая II был передан Алексеевым довольно быстро. Вот его суть: «Государь Император повелел мне от его имени благодарить Ваше Императорское Высочество. […] Все мероприятия касающиеся перемен в личном составе Его Императорское Величество отлагает до времени своего приезда в Царское Село. Завтра отправляется в Петроград генерал-адъютант Иванов в качестве главнокомандующего Петроградского округа, имея с собой надёжный батальон. С завтрашнего дня с Северного и Западного фронтов начнут отправляться в Петроград из наиболее надежных частей четыре пехотных и четыре кавалерийских полков»[900].

Передав великому князю Михаилу Александровичу ответ императора, Алексеев добавил уже от себя: «Позвольте закончить личной просьбой о том, чтобы высказанные Вашим Императорским Высочеством мысли в предшествовавшем сообщении вы изволили настойчиво поддержать при личных докладах Его Величеству, как относительно замены современных деятелей Совета Министров, так и относительно способа выбора нового Совета, и да поможет Вашему Императорскому высочеству Господь Бог в этом важном деле. Генерал Алексеев»[901].

Этими словами Алексеев ещё раз продемонстрировал, что линия Родзянко является и его, генерала Алексеева, линией. Последними словами Алексеева, переданными по телеграфу великому князю, были: «Завтра при утреннем докладе ещё раз доложу Его Императорскому Величеству желательность принять теперь же некоторые меры»[902].

Вслед за телеграфными переговорами с великим князем, на имя Николая II около 22 часов 45 минут пришла телеграмма председателя Совета министров князя Голицына. Телеграмма начиналась словами: «Длящиеся четвёртый день уличные беспорядки сегодня приняли характер военного мятежа»[903].

Глава правительства сообщал царю о введении в Петрограде осадного положения и просил Государя направить для подавления бунта популярного генерала. Всё остальное в телеграмме удивительным образом напоминало другие сообщения 27-го февраля. Голицын умолял немедленно отправить в отставку всё правительство, в первую очередь министра внутренних дел Протопопова, и назначить главою правительства лицо, пользующееся доверием в стране.

Император ответил Голицыну жёсткой телеграммой, которая была направлена из Ставки в 23 часа 25 минут: «Председателю Совета Министров. О главном военном начальнике Петрограда мною дано повеление начальнику моего штаба с указанием немедленно прибыть в столицу. То же и относительно войск. Лично вам предоставлены все необходимые права по гражданскому правлению. Относительно перемен в личном составе при данных обстоятельствах считаю недопустимым. НИКОЛАЙ»[904].

Снова мы видим попытки генералов Алексеева и Лукомского воздействовать на царя, с тем чтобы он согласился с предложениями Голицына, к тому времени уже находившегося под сильным влиянием Родзянко. То есть, тем самым Лукомский и Алексеев продолжали поддерживать линию Родзянко. «Я, — пишет Лукомский, — сказал генералу Алексееву, что единственный выход — это поступить так, как рекомендуют Родзянко и кн. Голицын, что он, генерал Алексеев, должен уговорить Государя»[905].

Но, несмотря на давление Алексеева и Лукомского, Николай II приказал немедленно передать вышеприведённую телеграмму Голицыну, указав при этом, что «это моё окончательное решение, которое я не изменю, а поэтому бесполезно мне докладывать ещё что-либо по этому вопросу»[906].

Тогда же вечером генерал Алексеев принёс царю только что полученную телеграмму от генерала Хабалова, в которой сообщалось о полной его капитуляции перед революцией: «Прошу доложить Его Императорскому Величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог точка Большинство частей одна за другими изменили своему долгу отказываясь сражаться против мятежников точка Другие части побратались с мятежниками и обратили свое оружие против верных Его Величеству войск точка Оставшиеся верными долгу весь день боролись против мятежников понеся большие потери точка К вечеру мятежники овладели большею частью столицы точка Верными присяге остаются небольшие части полков, стянутые у Зимнего Дворца».

27-го февраля около 23 часов император Николай II внезапно принял решение о своём отъезде из Ставки в Царское Село. Это решение является одним из самых важных и самых таинственных событий пребывания Государя в Ставке в период с 23-го по 27-е февраля. Как мы помним, Государь всё это время был против своего отъезда из Могилёва. Даже 27-го февраля, после получения угрожающих телеграмм Родзянко, Хабалова и Беляева, Николай II по свидетельству В. Н. Воейкова «не хотел уезжать из Могилёва»[907]. Как мы помним, Николай II планировал вернуться в Петроград 1-го марта. Ещё в высланной императрице телеграмме в 19 часов 6 минут 27-го февраля Николай II пишет: «Её Величеству. Сердечно благодарю за письма. Выезжаю завтра в 2.30. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Нов[города] в город [Петроград]. Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены. Всегда с тобой. Сердечный привет всем. Ники»[908].

В 20 часов 15 минут 27-го февраля генерал Воейков направил Протопопову следующую шифрованную телеграмму: «Его Величество изволит отбыть из Ставки через Оршу — Лихославль — Тосно вторник 28 февраля 2 часа 30 минут дня и прибыть Царское Село среду 1 марта 3 час. 30 мин. дня»[909].

Поздно вечером 27-го февраля Николай II переносит свой отъезд с 14 часов 30 минут 28-го февраля на ранее утро того же дня. Но ещё позже царь решает уехать из Ставки немедленно, то есть поздно вечером 27-го февраля. Мордвинов вспоминал, что около 23 часов 30 минут 27-го февраля свита узнала, что «на завтра утром назначено наше отбытие в Царское Село, […] что всей свите приказано готовиться к отъезду. Я направился к себе в гостиницу «Франция», чтобы отдать распоряжение своему старику Лукзену (дворцовый лакей Мордвинова — П. М.), и к своему удивлению нашёл его уже почти готовым к отъезду, с уложенными вещами, ожидающим присылки автомобиля, чтобы ехать на вокзал. Оказывается, что за несколько минут до моего прихода было передано по телефону извещение всем быть немедленно готовыми к отъезду, так как императорский поезд отойдёт не завтра утром, а сегодня же около 12 часов ночи. Было уже около половины двенадцатого»[910].

Генерал Дубенский пишет: «Часов в 11 вечера, когда я сидел у себя в комнате, ко мне вошёл барон Штакельберг и взволнованным голосом сказал: Скорее собирайтесь. Мы сейчас уезжаем. Государь едет в Царское. Происходят такие события, что нельзя 904 сказать, чем все это кончится»[911].

Что же должно было произойти такого, чтобы император вдруг столь внезапно решил уехать из Ставки, да ещё так поспешно? Из воспоминаний царского окружения мы точно знаем, после чего Николай II принял это решение. Полковник Мордвинов пишет: «Вечером, около десяти часов, во время чая, когда ни граф Фредерикс, ни Воейков обыкновенно не появлялись, они оба неожиданно вошли к нам в столовую. Граф Фредерикс приблизился к Государю и попросил разрешения доложить о чём-то срочном, полученном из Царского Села. Его Величество встал и вышел вместе с ним и Воейковым в соседнее зало, где доклад и переговоры продолжились довольно долго. Государь затем вернулся к нам один, но был, видимо, очень озабочен и вскоре удалился в свой кабинет, не сказав нам ни слова»[912].

Именно после этого эпизода царь принял решение на следующее утро 28-го февраля уехать из Ставки. Какую же информацию мог получить из Царского Села император, что она так кардинально повлияла на него? Мордвинов нам намекает, что эта информация касалась семьи Государя. «Мы совершенно не знали, в чём заключался неурочный доклад министра Двора, но, судя по озабоченности Государя и отрывкам долетавшего до нас разговора, догадались, что положение в Царском Селе становилось серьёзным и опасным, о чём сообщал по телефону из Александровского дворца граф Бенкендорф»[913].

Нам представляется, что это мнение Мордвинова ложно. Как он мог слышать отрывки, безусловно, секретного разговора царя? Откуда он понял, что речь шла с Бенкендорфом?

Эти сведения Мордвинов мог почерпнуть уже позже из мемуаров Воейкова. Тот писал: «В понедельник вечером, по поручению Её Величества, ко мне позвонил из Царского Села обер-гофмаршал граф Бенкендорф, передавший, что Государыня очень беспокоится за детей ввиду всего происходившего в столице и предлагает выехать с детьми навстречу Его Величеству. Кроме того, граф Бенкендорф мне сообщил, что основанием беспокойства Её Величества явились сведения, полученные от военного министра генерала Беляева, так как ни с кем другим из членов правительства в данное время войти в контакт нельзя. По словам генерала Беляева, волнения в Петрограде настолько разрослись, что нужно опасаться движения революционной толпы из Петрограда на Царское Село. Поставив тотчас министра Двора в известность о подробностях моего разговора с графом Бенкендорфом, я с графом немедленно пошли к Государю. Когда я доложил Его Величеству содержание разговора с графом Бенкендорфом, Государь сказал: «Ни в коем случае… Больных детей возить поездом… ни за что…» В это время уже четверо детей были больны корью. Затем Государь добавил: «Передайте Бенкендорфу, чтобы он доложил Её Величеству, что ввиду создавшегося положения я сам решил сейчас ехать в Царское Село, и сделайте распоряжения для отъезда»[914].

Посмотрим теперь, что пишет в своих воспоминаниях сам граф П. К. Бенкендорф. «Около 10 часов вечера (27-го февраля — П. М.) генерал Гротен, помощник Дворцового коменданта, пришел и сказал мне, что военный министр генерал Беляев сейчас позвонил ему и сообщил о только что состоявшемся во дворце заседании Совета министров. На этом заседании присутствовал Родзянко, председатель Думы, и он предупредил министров, что императрица в опасности и должна немедленно уехать, так как никто не сможет к утру поручиться за ее безопасность.

Мы прошли с Гротеном к телефону и переговорили с Воейковым, находившимся в Могилеве (в Ставке). Мы сказали ему со слов Беляева, что весь Петербург находится в руках революционеров, и я предложил ему просить императора отдать распоряжение об отъезде императрицы и находящихся с нею детей, больных корью. В ответ император распорядился, чтобы поезд был готов, и просил передать императрице, чтобы до утра она ничего об этом не говорила. Сам он уедет ночью в Царское Село и прибудет утром 1 марта. Воейков просил меня держать с ним связь по специальной линии. Я вызвал к телефону генерала Беляева и передал ему повеление Императора. Он повторил мне, что тоже говорил с Гротеном, что опасность очень велика и что всё будет сделано для отъезда на следующий день, и что мы сами представимся императрице на следующий день в 10 часов утра.

Мы договорились с Гротеном, чтобы все было готово к отъезду на следующий день. Императрица приняла нас в 10 часов утром. Мы сообщили Её Величеству, что император оставил Могилёв и ожидается в Царском следующим утром в 6 часов. Императрица сказала нам, что она ни в коем случае не согласна уезжать, не дождавшись императора. Следовательно, было решено, ждать прибытия императора»[915].

Таким образом, мы видим разительное отличие между тем, что сообщил в своих мемуарах Воейков, и тем, что сообщил в своих мемуарах Бенкендорф. По Воейкову, инициатива отъезда исходила от императрицы, обеспокоенной безопасностью детей. Царь, напротив, категорически запретил это делать.

По Бенкендорфу — инициатором отъезда императрицы был император Николай II. Причём, по свидетельству Бенкендорфа, царь, отдав тайный приказ вывезти супругу и детей из Царского Села 28-го февраля, сам собирался прибыть в столицу 1-го марта.

Таким образом, ясно, что главной целью возвращения императора Николая II в Петроград была не безопасность семьи.

«Решение царя ехать в Царское Село, — пишет В. Криворотое, — при создавшемся положении, было отчаянным шагом. Но Государь чувствовал, что он остался один, что никто не предпринимал ничего, и оставалось решать ему самому, быть или не быть. Было ошибкой его окружения думать, что царь спешил в Царское Село исключительно из боязни за свою семью, жену и детей. Государь должен был сознавать, что его появление там, в центре пылающих страстей, не могло никоим образом защитить семью от распоясывавшейся толпы. Своим решением отправиться туда царь хотел разрубить узел всеобщего трусливого бездействия»[916].

Но здесь задумаемся, а для чего Родзянко проявил вдруг такую заботу об императрице и царских детях? Почему ему вдруг так понадобилось, чтобы Государыня, Наследник престола, великие княжны покинули Петроград? На наш взгляд, ответ на этот вопрос мы находим в воспоминаниях подруги императрицы Юлии (Лили) Ден. Ден вспоминала, что 4-го марта 1917 года императрица Александра Феодоровна сказала ей: «Господин Родзянко уведомил меня, что мы должны готовиться к отъезду. Он заявил, что нам следует встретиться с императором где-то по пути»[917]. 4-го марта император Николай II был уже фактически лишён свободы. Ясно, что захватившие власть заговорщики стремились как можно скорее сконцентрировать всю царскую семью в одном месте. Для них это был вопрос безопасности: каждый член царской семьи, находясь отдельно от других, мог стать при известных обстоятельствах знаменем в руках политических противников революции. Сначала, видимо, революционеры думали отправить арестованную царскую семью в какой-нибудь провинциальный город России. Но так как в начале марта революционеры ещё не контролировали Россию, а во многих городах о событиях в Петрограде и не знали, то февралисты сочли наиболее безопасным поместить царскую семью у себя под боком в Александровском дворце. А теперь подумаем, если Родзянко 27-го февраля предлагал вывезти императрицу и царских детей из Царского Села, накануне отъезда Государя из Ставки, значит, он уже 27-го февраля знал, что царь будет арестован, в Могилёве или по дороге, и, выполняя общий план заговорщиков, собирался одновременно арестовать вместе с Николаем II всю его семью! При этом получить гарантии об аресте Николая II Родзянко мог только от высшего руководства Ставки.

Имеются и другие свидетельства, говорящие том, что главной причиной отъезда Государя из Ставки было не беспокойство за свою семью, а какая-то иная причина.

Подруга императрицы Лилия Ден, которая 27-го февраля по просьбе Государыни прибыла в Царское Село, вспоминала: «Я заметила, что Государыня очень взволнована.

— Лили, — произнесла она, тяжело дыша. — Дела из рук вон плохи. Я только что видела полковника Гротена и генерала Ресина. Они сообщили, что Литовский полк взбунтовался, солдаты убили своих офицеров и оставили казармы. Их примеру последовал Волынский полк. Не могу этого понять. Никогда не поверю, что возможна революция. […] Государыня сообщила мне, что пыталась связаться с императором по телефону, но безуспешно.

— Однако я послала ему телеграмму, — добавила она, — умоляя его немедленно вернуться. В среду он будет здесь»[918].

Мы видим, что императрица крайне встревожена не своей безопасностью и не безопасностью детей, а политической ситуацией в Петрограде. Причём, думается, что дело было не только в солдатских бунтах. Для их усмирения было достаточно посылки отряда конной гвардии, о котором императрица знала из полученной телеграммы царя от 27-го февраля. Скорее всего, царица получила какую-то очень важную информацию, касающуюся безопасности императора, причём безопасности его в Ставке. Вот почему она пыталась что-то сообщить Государю по телефону и, не дозвонившись, послала ему телеграмму.

Особой оценки требует информация о попытке императрицы дозвониться до Николая II. Странно, что Бенкендорф спокойно дозвонился до Ставки, а императрица не смогла этого сделать. Между тем генерал-квартирмейстер Ставки генерал-лейтенант А. С. Лукомский в своих воспоминаниях сообщает: «После получения телеграммы от председателя Совета Министров Государь больше часа говорил по телефону. Особый телефон соединял Могилёв с Царским Селом и с Петроградом. Так как председателю Совет Министров Государем Императором была послана телеграмма, то все были уверены, что Государь говорил с императрицей, бывшей в то время в Царском Селе»[919].

Находясь в эмиграции, Лукомский 3-го июля 1922 года был допрошен следователем Н. А. Соколовым в рамках уголовного дела по убийству царской семьи. На своём допросе Лукомский подтвердил факт беседы Николая II по телефону 27-го февраля: «Особый телефон, соединявший Царское Село и кабинет Председателя Совета министров непосредственно со Ставкой, находился в отдельном помещении. Я подтверждаю ту часть моих воспоминаний, в которой я объясняю, почему я думаю, что Государь говорил перед ответом князю Голицыну по телефону с Императрицей. Самый же факт Его беседы по телефону мне положительно был известен»[920].

По Лукомскому, разговор царя по телефону происходил днём. Значит, это не мог быть разговор с Бенкендорфом. По утверждению совершенно не заинтересованной Лили Ден, царица утверждала, что дозвониться до императора она 27-го февраля не смогла. С кем же разговаривал император? Это мог быть неизвестный, который и сообщил Николаю II информацию о грозящей ему в Ставке опасности. Но вполне возможно, Лукомский выдумал этот телефонный разговор. Для чего это нужно было Лукомскому? Для того, чтобы закрепить в сознании читателя факт свободного общения царя с царицей. А это было нужно Лукомскому лишь только в том случае, если 27-го февраля заговорщики, в числе которых был и он сам, не прервали связь Николая II с Царским Селом. Начиная с 27-го февраля и заканчивая 5-м марта, император и императрица были лишены возможности какого-либо прямого общения. Посылаемые ими друг другу письма и телеграммы либо передавались выборочно, либо вообще не передавались. Лили Ден вспоминала, что императрица говорила ей, что 27-го февраля, 1-го и 2-го марта она послала царю несколько телеграмм, на которые она не получила ответа. Позднее император Николай II рассказал императрице, что получил все её телеграммы после «отречения»[921].

Анализ имеющихся фактов позволяет сделать предположение, что поздно вечером 27-го февраля император Николай II получил сведения о существовании заговора в Ставке. Он понял, что та информация, из-за которой он приехал в Могилёв и которая удерживала его в Ставке, была ложной и подброшена ему генералами-изменниками. Каждый лишний час нахождения царя в Могилёве приближал победу революции в Петрограде. Вот почему Николай II принял решение немедленно, не теряя ни минуты уехать из Могилёва.

Генерал Лукомский, в общем, подтверждает эту нашу мысль. «Находясь в Могилёве, — пишет он, — Государь не чувствовал твёрдой опоры в своём начальнике штаба генерале Алексееве»[922]. Лукомский считал, что царь верил Рузскому, а Мордвинов это оспаривал. Для нас нет сомнений, что к концу 27-го февраля 1917 года император Николай II не верил ни Алексееву, ни Рузскому, ни Лукомскому. Император понимал, что нужно любой ценой прорваться в Петроград, куда должны были подоспеть отправляемые им верные части с фронта.

Но как только генералитет Ставки узнал, что император Николай II хочет немедленно уехать из Ставки, на него начало оказываться существенное давление, чтобы он Ставки не покидал.

Лукомский пишет, что первое известие о том, что император хочет покинуть Ставку, было сообщено ему дворцовым комендантом Воейковым. «Дворцовый комендант, — пишет Лукомский, — сказал мне, что Государь приказал немедленно подать литерные поезда и доложить, когда они будут готовы; что Государь хочет сейчас же, как будут готовы поезда, ехать в Царское Село; причём он хочет выехать из Могилёва не позже 11 часов вечера. Я ответил, что подать поезда к 11 часам вечера можно, но отправить их раньше 6 часов утра невозможно по техническим условиям: надо приготовить свободный пропуск по всему пути и всюду разослать телеграммы. Затем, я сказал генералу Воейкову, что решение Государя ехать в Царское Село может повести к катастрофическим последствиям, что, по моему мнению, Государю необходимо находиться в Могилёве. […] Генерал Воейков мне ответил, что принятого решения Государь не изменит, и просил срочно отдать необходимые распоряжения»[923].

Генерал Лукомский немедленно дал по телефону необходимые указания начальнику военных сообщений генерал-лейтенанту Н. М. Тихменёву. Генерал Тихменёв вспоминает об этом так: «27 февраля генерал Лукомский передал мне распоряжение о немедленной подаче литерных поездов, так как Государь собрался уезжать в Царское Село. Я был несколько удивлён. Во-первых, я только что получил сведения, и довольно точные, что Государь собирается уезжать не сегодня, а лишь послезавтра утром. Затем, никаких распоряжений о пропуске царских поездов я обычно не делал, так как всеми царскими поездами ведала инспекция императорских поездов, лишь согласуй, когда это было нужно, график движения с соответствующим путейским органом»[924].

Отдав распоряжение Тихменёву, генерал Лукомский тотчас отправился к генералу Алексееву, который уже спал. Лукомский его разбудил и стал настаивать, чтобы Алексеев немедленно пошёл к Государю и отговорил его от поездки в Царское Село. Генерал Алексеев немедленно пошёл к царю, но вернулся ни с чем: Николай II твёрдо решил ехать.

Полковник В. М. Пронин вспоминал: «В течение второй половины дня ген. Алексеев, несмотря на повышенную температуру и озноб, несколько раз был с докладом у Государя и упрашивал его, во имя блага Родины и скорейшего успокоения народных волнений, последовать советам кн. Голицына и Родзянко и дать ответственное министерство. Он также убеждал Государя не покидать Ставки, указывая Его Величеству на всю опасность такого шага в настоящее тревожное время. […] Вечером ген. Алексеев вновь был у Государя и просил Его даровать стране ответственное министерство. «На коленях умолял Его Величество», — сказал он грустно качая головой, возвратившись из дворца: «не согласен»…»[925].

В. Н. Воейков довольно точно объяснил причину подобных воспоминаний. «Штабные офицеры, — писал он, — старались замаскировать деяния генерала Алексеева рассказами о том, как он на коленях умолял Его Величество даровать стране ответственное министерство, а также не покидать Ставки в такие тревожные дни. Когда я проверил эти слухи у Государя, он был очень удивлён и сказал, что об ответственном министерстве Алексеев с ним действительно говорил, но не стоял на коленях. Что же касается отъезда из Ставки, то такого совета Государь от Алексеева не слыхал»[926].

И всё же думается, что такой совет Алексеев царю давал. Только причиной этого совета была вовсе не забота о безопасности Государя, а стремление подольше задержать его на контролируемой заговорщиками территории. Алексеев понимал, что отпускать царя можно будет лишь тогда, когда будут готовы все условия для его задержания по дороге. Эти условия должны были быть готовы к 1-му марта, когда Николай II должен был находиться в пути. Приняв решение уехать раньше, император смешал заговорщикам карты, вот почему они так протестовали против его отъезда. Интересно, что по воспоминаниям того же Пройина, Николай II перед отъездом дезинформировал Алексеева, сказав тому, что он решил не уезжать. Вот как пишет об этом Пронин: «Ген. Алексеев, перемогая болезнь, опять идет к Государю и упрашивает его отставить свою поездку. «Слава Богу, Государь не уезжает, остается…» — радостно сообщил нам ген. Алексеев, возвратившись из дворца и направляясь в свою комнату. (Все вздохнули с облегчением.) Не успел я уснуть, как был разбужен шумом быстро мчавшихся по Днепровскому проспекту автомобилей. Посмотрев в окно, я заметил еще два автомобиля, полным ходом промчавшихся со стороны дворца по направлению к вокзалу. «Неужели Государь всё-таки уехал?» — мелькнула у меня мысль. И действительно, подходя утром на следующий день (28 февраля) к штабу, я уже не заметил дежуривших возле дворца и в сквере чинов дворцовой полиции. Мне стало ясно: Государь действительно уехал»[927].

Скорее всего, именно в этот момент Николай II окончательно осознал измену генерала Алексеева. Перед самым отъездом к царю зашёл генерал Воейков и сообщил следующее. После того, как император объявил ему, что собирается уезжать и приказал сделать все распоряжения, касающиеся отъезда, Воейков «прошел к генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении Государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение, ионе ехидной улыбкой слащавым голосом спросил у меня: «А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?» Хотя я никогда не считал генерала Алексеева образцом преданности Царю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного им в такую минуту ответа. На мои слова: «Если вы считаете опасным ехать, ваш прямой долг мне об этом заявить», генерал Алексеев ответил: «Нет, я ничего не знаю; это я так говорю». Я его вторично спросил: «После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете вы опасным Государю ехать или нет?» — на что генерал Алексеев дал поразивший меня ответ: «Отчего же? Пускай Государь едет… ничего». После этих слов я сказал генералу Алексееву, что он должен немедленно сам лично пойти и выяснить Государю положение дел: я думал, что если Алексеев кривит душой передо мной, у него проснется совесть и не хватит сил лукавить перед лицом самого царя, от которого он видел так много добра. От генерала Алексеева я прямо прошёл к Государю, чистосердечно передал ему весь загадочный разговор с Алексеевым и старался разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах, но встретил со стороны Государя непоколебимое решение, во что бы то ни стало, вернуться в Царское Село. При первых словах моего рассказа лицо Его Величества выразило удивление, а затем сделалось бесконечно грустным»[928].

Генерал Кондзеровский вспоминал об отъезде царя ночью 27-го февраля: «Я еще не спал, когда услышал сильный гул от быстрого движения нескольких автомобилей. Бросившись к окну, я увидел, что мимо, полным ходом, промчались по направлению к вокзалу царский автомобиль и за ним все машины со Свитой. Ясно, что Государь уезжал из Ставки. Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь»[929].

Не менее необычно-мрачное впечатление производил сам императорский поезд. Генерал Тихменёв вспоминал: «Глубокой ночью, а вернее ранним утром 28-го февраля, я прямо из своего служебного кабинета поехал на железнодорожную станцию проводить царский поезд, чего я вообще никогда не делал. В полной темноте, без единого огня, с наглухо завешанными окнами стоял поезд около платформы, ожидая отправления. На перроне станции не было никого, не лезла в глаза и обычная охрана. Тяжело было на душе у всех»[930].

По всему было видно, что отъезд императора был поспешным и максимально законспирированным. Около 4 часов утра от Могилёва отошёл свитский поезд. Через час в темноту двинулся Собственный Его Императорского Величества поезд литера «А».

В 5 часов 35 минут в Департамент полиции ушла телеграмма № 947 от полковника Еленского: «Государь Император благополучно отбыл пять утра вместо двух с половиною дня»[931].

27-го февраля 1917 года в Петрограде произошёл государственный переворот. Было свергнуто законное императорское правительство, а вместо него образовался самозваный «Временный комитет Государственный Думы», узурпировавший власть в стране. События происходили следующим образом.

27-го февраля утром правительством наконец-то был опубликован Указ о перерыве занятий Государственной Думы. Однако правительство не приняло никаких мер, чтобы в Думу никого не пускали. С 9 часов утра здание Государственной Думы в Таврическом дворце стало заполняться депутатами. Однако никого из думских «вождей» видно не было. Депутат С. П. Мансырев, который был утром 27-го февраля в Таврическом дворце, вспоминал: «Меня поразило, что между членами Думы, бывшими во дворце в большом числе, не было ни одного сколько-нибудь значительного по руководящей роли: ни членов президиума, ни лидеров партий, ни даже главарей Прогрессивного блока. […] В Думе царило общее смятение и растерянность и вместе с тем полное недоумение и негодование перед неожиданным роспуском»[932].

Между тем до собравшихся во дворце депутатов, брошенных своими руководителями, стали доходить ужасающие слухи о масштабах разыгравшихся в столице беспорядков.

В 7 часов утра начался мятеж в двух учебных командах запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка. Как и в случае с Павловским полком, события развивались по одному и тому же сценарию. Как мы помним, две команды «волынцев» под командованием двадцатипятилетнего штабс-капитана И. С. Лашкевича накануне 26-го февраля проявили стойкость в отражении натиска революционной толпы на Знаменской площади. Отличился и старший фельдфебель первой роты Т. И. Кирпичников. Он выхватил из рук революционного боевика самодельную бомбу (гранату) и сдал её полицейским.

Однако Кирпичников ещё 25-го февраля призывал солдат не стрелять в толпу и не выполнять приказы офицеров. В ночь с 26-го на 27-е февраля в казарме Кирпичников вёл агитацию среди солдат, вновь убеждая их не подчиняться офицерам и не стрелять по толпе. Скорее всего, в тёмной казарме Кирпичников был не один, вместе с ним был какой-то революционный агитатор[933]. Поразительно, что настроением солдат никто из офицеров не интересовался, их даже не было в казарме в эти тревожные дни.

Около 7 часов утра штабс-капитан И. С. Лашкевич вышел перед построившейся первой ротой. Она приветствовала его как обычно. Штабс-капитан произнёс перед ротой короткую речь, объяснил её задачи и прочитал телеграмму Государя. Тогда Кирпичников заявил офицеру, что солдаты отказываются выходить на улицу. Лашкевич побледнел и вышел из казармы, но внезапно упал убитый выстрелом в затылок. Убийство это было приписано Кирпичникову, из которого февралисты слепили образ революционного героя. Он был произведён Временным правительством в унтер-офицеры, награждён генералом Корниловым Георгиевским крестом. С Кирпичниковым спешили сфотографироваться французские и английские политические деятели. На самом деле, скорее всего Кирпичников не имел отношения к этому убийству. В кровавые февральско-мартовские дни в Петрограде, Кронштадте и Гельсингфорсе было убито много талантливых офицеров, в том числе и старших. Вот лишь некоторые их имена: командир запасного батальона Лейб-гвардии Павловского полка полковник А. Н. Экстен (убит 26-го февраля), начальник учебной команды запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка штабс-капитан И. С. Лашкевич (убит 27-го февраля), командир крейсера 1-го ранга капитан 1-го ранга М. И. Никольский (убит 28-го февраля), главный командир Кронштадтского порта адмирал Р. Н. Вирен (убит 1-го марта).

Все они, якобы, были убиты в результате самосуда «возмущённых» солдат (матросов). Однако при внимательном изучении обстоятельств убийств этих офицеров выясняется, что большей частью этот самосуд был не более чем кровавой легендой, призванной скрыть убийства офицеров профессиональными боевиками. Эти профессиональные убийцы обычно стреляли в свою жертву из толпы военнослужащих, которых потом и считали причастными к убийству. Кроме того, в февральские дни в Петрограде и в зоне дислокации кораблей Балтийского флота действовали боевые группы, одетые в матросскую и офицерскую русскую форму. Тактика боевиков была понятной: таким образом солдатам и матросам отрезался путь назад, ибо после убийства офицеров они были уверены, что их расстреляют.

Как бы там ни было, но убийство штабс-капитана Пашкевича сыграло решающую роль в переходе солдат на сторону мятежников. «Солдаты, — писал Г. М. Катков, — внезапно почувствовали, что возврата им нет. С этого момента их судьба зависела от успеха мятежа, а успех этот мог быть обеспечен только в том случае, если к Волынскому полку немедленно присоединятся другие»[934].

Командование батальоном пребывало в преступном бездействии. Восставших никто не арестовал, к ним даже никто из офицеров не вышел[935].

Командир батальона полковник Висковский бежал в неизвестном направлении. Офицеры разошлись. Солдаты, которые после убийства штабс-капитана Пашкевича были весьма смущены и находились в замешательстве, стали группироваться вокруг Кирпичникова. Взбунтовавшаяся команда «волынцев» двинулась к «преображенцам», из которых к ним присоединилась 4-я рота. Объединённый отряд отправился к «литовцам», по дороге убив полковника, ведавшего нестроевыми частями. Как вспоминал генерал Глобачёв: «К 12 часам дня взбунтовались и перешли на сторону рабочих четыре полка: Лейб-гвардии Волынский, Лейб-гвардии Преображенский, Лейб-гвардии Литовский и Сапёрный. Казармы всех этих четырёх частей были расположены в районе Таврического дворца, и эти части стали первым оплотом революционной цитадели»[936].

Это высказывание Глобачёва очень не точное. На самом деле речь шла не о вышеназванных гвардейских полках, а об их запасных батальонах, да и то об их учебных ротах. Кроме того, не приходится и говорить о том, что эти части сознательно «перешли на сторону рабочих». Скорее, речь шла о растерянности солдат, их страхе перед возможным наказанием и полным отсутствии м их начальства, то есть офицеров. Вообще, как писал Г. М. Катков, «в этот решающий день, 27 февраля, поведение офицеров Петроградского гарнизона имело большие последствия»[937].

27-го февраля можно было наблюдать странную пассивность со стороны многих старших командиров. Пример такой пассивности явил и сам начальник Охранного отделения генерал Глобачёв. Вот что он пишет об обороне здания Охранного отделения: «Для охраны Охранного отделения штабом округа была прислана полурота Лейб-гвардии 3-го Стрелкового полка под командованием прапорщика. В 3 часа дня я позвал к себе командира полуроты и спросил его, отвечает ли он за своих людей, и когда он мне ответил, что поручиться не может, то я ему приказал увести полуроту в казармы; я понял, что кроме вреда эта 931 полурота ничего мне не принесет»[938].

Назвать поведение начальника Охранного отделения генерал-майора Глобачёва странным будет слишком мягким. В его распоряжении было примерно 100 человек. Как мы помним, накануне примерно такое же число военнослужащих успешно рассеивало революционные толпы в разных районах Петрограда. В тот же день 27-го февраля командир Самокатного батальона полковник И. Н. Балкашин со своими солдатами целые сутки вёл успешный бой с бунтовщиками, не получая никакой поддержки. Утром 28-го февраля, осознав, что прорваться невозможно, полковник Балкашин обратился к штурмующей толпе с речью, в которой заявил, что его солдаты выполняли только свой долг. В этот момент он был убит опять-таки из толпы и опять-таки «случайной» пулей.

«Случай с Самокатным батальоном, — пишет Г. М. Катков, — показывает, что мог бы сделать решительный и пользующийся популярностью офицер»[939].

Это мнение полностью подтверждается и действиями отряда офицера Лейб-гвардии Преображенского полка полковника А. П. Кутепова, который, прибыв с фронта в отпуск в Петроград, попал в водоворот революционных событий. Вызванный генералом Хабаловым, полковник Кутепов получил приказ «оцепить район от Литейного моста до Николаевского вокзала и все, что будет в этом районе, загнать к Неве и там привести в порядок»[940].

Кутепов проявил присущую ему смелость и энергию, несколько раз рассеивая революционные толпы, ведя уличные бои с мятежниками. Однако поставленная ему задача была внезапно Хабаловым изменена, Кутепову было приказано возвращаться к Зимнему дворцу. Тем временем кутеповский отряд, голодный и усталый, не был поддержан другими находившимися в Петрограде воинскими частями. Кутепов остался без связи со штабом, без какой-либо поддержки и был вынужден вечером свой распустить отряд. Несмотря на неудачу, полковник Кутепов проявил мужество, стойкость и верность присяге.

В случае же с генералом Глобачёвым мы видим совершенно обратное. Ведь Глобачёв, даже не встретившись с личным составом этой полуроты, доверившись лишь мнению её начальника, не предпринял ничего для организации обороны важнейшего органа государственной безопасности. Можно не сомневаться, что эта полурота, отправленная Глобачёвым в казармы, вскоре присоединилась к мятежной толпе. Что стояло за этими действиями генерала Глобачёва: ложное понимание обстановки, трусость, или сознательное бездействие?

Не соответствует действительности и утверждение Глобачёва, что взбунтовавшиеся «полки стали первым оплотом революционной цитадели». Никакой «цитадели» не было, точно так же как и «взбунтовавшихся полков». Об этом свидетельствовал один из организаторов заговора С. Масловский-Мстиславский. «Можно сказать с уверенностью, — писал он, — если бы в ночь с 27-го на 28-е противник мог бы подойти к Таврическому дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину силами, он взял бы Таврический с удара — наверняка защищаться нам было нечем. Правительство не смогло, однако, этого сделать: оно было дезорганизовано»[941].

Дезорганизовано было не только правительство. Не лучше себя вели военные власти, старшие офицеры, командиры батальонов и рот. Офицеров, сохранивших стойкость, самопожертвование, понимание долга присяги было в февральские дни 1917 года — единицы. Но и эти единицы справились бы с революцией, если бы не полное бездействие властей.

Между тем, к праздношатающимся вооружённым солдатам присоединились рабочие, революционные боевики и просто погромщики. Толпа ворвалась в городскую тюрьму «Кресты», освободив всех заключённых. Преступники всех категорий влились в революционную толпу. Было подожжено здание окружного суда, причём толпа мешала прибывшей пожарной команде тушить здание. Адвокат Н. П. Карабческий вспоминал: «Городовых тем временем беспощадно убивали. Полицейские дома и участки брали штурмом и сжигали; с офицеров срывали ордена и погоны и обезоруживали их; протестовавших тут же убивали»[942].

Генерал Глобачёв: «К 5 часам дня беспорядки распространились на Петербургскую сторону; начались грабежи магазинов и частных квартир, обезоруживание офицеров на улицах, избиение и убийства городовых, аресты и убийства жандармских офицеров и унтер-офицеров. Словом, уже в пять часов дня ясно стало: власть не существует, а столица находится распоряжении черни»[943].

Чем же занималось в этот самый опасный и роковой день императорское правительство? Правительство не собиралось до 16 часов. В означенный час в Мариинском дворце состоялось последнее заседание Совета министров. Военный министр Беляев потребовал от министра внутренних дел Протопопова уйти в отставку. Протопопов согласился. Он был удручён, подавлен и даже выказывал желание покончить с собой. Так как Совет не имел права назначать или увольнять министров и сам министр не имел права покинуть свой пост, это была исключительная прерогатива императора, то князь Голицын рекомендовал Протопопову сказаться больным, с тем, чтобы его заменил один из товарищей министра. Но это предложение повисло в воздухе. Совет министров направил императору телеграмму с просьбой прислать генерала с войском, чтобы подавить мятеж. В 19 часов 33 минуты военный министр Беляев от имени правительства отправил Государю телеграмму, в которой сообщил о введении в Петрограде осадного положения.

На этом заседание правительства закончилось. Когда министры покидали дворец, пришло известие, что арестован и доставлен в Думу председатель Государственного Совета И. Г. Щегловитов. Связь с Думой была прервана, и никакой информации о том, что там происходит, правительство не имело.

События в Государственной Думе в течение дня претерпели кардинальное изменение. В начале дня, получив Указ о роспуске, руководство Думы впало в панику. Нужно было либо подчиняться царскому указу, или его игнорировать. Второе означало официальное примыкание к революции. На это думское руководство пойти страшилось, но и бездействовать оно тоже не могло.

Во втором часу дня в Таврическом дворце появился секретарь Государственной Думы октябрист И. И. Дмитрюков. Он сообщил о телеграммах Родзянко царю с настойчивым требованием образования «Ответственного министерства» и об отсутствии ответа на них. Тем не менее, Дмитрюков высказал мнение, что беспорядки будут скоро подавлены[944].

В этот момент в Думу приходят известия, что толпа взяла Арсенал, разграбила оружие и вооружилась им. Толпа громит Окружной суд, направилась освобождать тюрьму «Кресты». Эти сообщения совсем угнетающе подействовали на депутатов. Они открыто возмущались отсутствием Родзянко и Милюкова. «Между думцами была полная растерянность, — свидетельствует Мансырев, — революции ждали почти все, но что она разразится теперь — не ожидал никто. […] Чувствовалась у всех совершенная неподготовленность к каким-либо действиям и совершенное отсутствие какого-либо плана»[945].

Насчёт последнего Мансыров глубоко заблуждался: план такой был, только Мансыров, как и большинство думцев, о нём ничего не знал.

Только в 14 часов 30 минут в Таврическом дворце появились Родзянко, Милюков, Шидловский. Они быстро прошли мимо депутатов и прошли на совещание старейшин. В четвертом часу Родзянко торжественно пригласил всех депутатов в зал на частное совещание. В этот момент Керенский дал электрический звонок для сбора депутатов в большой зал заседаний. То есть Керенский явно демонстрировал, что он не подчиняется царскому указу, и призывал к этому и других депутатов. Родзянко приказал отключить большой звонок, и все отправились на частное совещание. Тут посыпались разные предложения. Н. В. Некрасов предлагал ехать к главе правительства князю Голицыну и предложить ему назначить популярного генерала, Поливанова или Маниковского, для подавления бунта. М. А. Караулов, наоборот, предлагал немедленно возглавить события, а не искать помощи у правительства. Потом выступил трудовик В. И. Дзюбинский, который первым выступил с идеей создания Думой комитета, наделённого неограниченными полномочиями для восстановления порядка. Запомним, первым создание комитета предложил соратник Керенского по трудовой фракции!

П. Н. Милюков, растерявший весь свой былой революционный пыл, возражал как Некрасову, так и Дзюбинскому. Милюков ещё не окончил свою речь, как в зал вбежал, ранее незаметно оттуда вышедший, Керенский. В сильном возбуждении он стал кричать, что сюда, в Таврический дворец, направляется огромная толпа, которая требует от Думы взять всю власть в свои руки. «Дайте мне автомобиль, — восклицал Керенский, — я попробую их уговорить!» После этой фразы он куда-то опять исчез. Вслед за ним стали быстро покидать здание Думы некоторые депутаты. Причём многие предпочли скрыться через окна.

В такой обстановке Родзянко поставил вопрос о создании Временного комитета «для водворения порядка в столице и для связи с общественными организациями и учреждениями».

Выбирали комитет уже немногие оставшиеся в зале депутаты, под хорошо различаемые крики и бряцание винтовок из соседнего зала: в Таврический дворец хлынула толпа народа, многие из которого были вооружены. В состав комитета вошли М. В. Родзянко (председатель), П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, В. А. Ржевский, В. В. Шульгин, М. А. Караулов, А. И. Коновалов, А. Ф. Керенский, Н. С. Чхеидзе.

Пока шли выборы комитета, во дворце творились бесчинства: ворвавшаяся толпа смяла караул и убила его начальника, заняв все помещения Государственной Думы. Почти все депутаты бежали. Лишь некоторые из них, «такие как Керенский, Чхеидзе и другие, были родственны этой нахлынувшей толпе.

Только они нашли общий язык с ней, только они не боялись говорить с ней»[946].

Член «Прогрессивного блока» С. И. Шидловский вспоминал: «Через несколько времени доложили, что толпа уже вошла в сквер внутри ограды дворца и стоит в некоторой нерешительности перед подъездом. Решили, что нужно выйти и говорить с толпой. Все бросились на подъезд, уже занятый толпою, и в результате некоторой давки удалось попасть на ступени лицом к лицу с пришедшими четырём членам Думы: Чхеидзе, Скобелеву, Керенскому и мне.

Начал речь к толпе Чхеидзе, за ним говорили Скобелев и Керенский; что они говорили, точно не помню, но помню отлично, что это были типично трафаретные, митинговые, революционные речи. Им отвечал стоявший как раз перед ними в первых рядах толпы рабочий совершенно в их духе; он, между прочим, сказал, что им не нужно таких, как Милюков, а вот только что говорившие перед толпой ораторы — их вожди. После этих речей толпа ворвалась в Таврический дворец и начала там хозяйничать»[947].

Большинство депутатов не знало, что весь этот «поход революционного народа» в Государственную Думу был организован Керенским и его союзниками. Керенский действовал через своих сподвижников по Трудовой фракции: секретаря трудовиков В. Б. Станкевича, который в годы войны закончил военное училище и служил военным инженером, М. Н. Петрова, М. Н. Березина, В. И. Чарнолусского и других[948]. Станкевич писал, что непосредственно перед 27 февраля 1917 г. он разговаривал с М. Н. Петровым, который «стал говорить о необходимости военного выступления против правительства». Именно Петров предложил Станкевичу «собрать офицеров и убедить их подписать резолюцию о подчинении батальона Государственной думе».

Успешная работа среди офицеров велась трудовиком Петровым, Станкевич также пишет о Березине как связном между офицерами и президиумом Государственной Думы. На самом деле речь шла не о всём президиуме, а о вполне определенных и влиятельных депутатах из числа трудовиков. В качестве кандидата на роль организатора движения в войсках лучше всего подходил Керенский, который, как известно, был членом Совета старейшин Государственной Думы[949].

Кроме этого, безусловно, весьма интересна роль в организации захвата Таврического дворца руководства Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК)[950]. Но эти люди сами стремились к власти, выдвигая в качестве диктатора фигуру генерала Маниковского.

Керенский под угрозой физической расправы фактически заставил вождей Думы пойти по революционному пути и таким образом лишил их возможности легально оставаться у власти. Сам же он действовал открыто революционно.

Один из организаторов захвата Таврического дворца Чар-нолусский вспоминал, что когда руководимая им толпа ворвалась, «я потребовал вызвать ко мне немедленно же председателя думы Родзянко. Вскоре двери распахнулись, и показался Родзянко, за ним — Керенский, Некрасов, Милюков и другие. Я заявил: «Господин председатель Государственной думы, весь город находится во власти революционного народа и солдат, необходимо немедленно же низложить с престола династию Романовых, исключить из состава Государственной думы всех депутатов правее кадетов и взять власть в руки Думы». Родзянко пытался, было заявить, что не может допустить подобных заявлений; затем депутаты удалились»[951].

Керенский не только вошел во Временный комитет Государственной Думы, но и вместе со своим революционным штабом, который совершенно верно называли «штабом Керенского», вошёл в его Военную комиссию, возглавляемую Гучковым. В «штаб Керенского» входили: С. Д. Мстиславский (Масловский), В. Н. Филипповский, П. И. Пальчинский. Именно «штаб Керенского» организовал захват важнейших стратегических объектов города и начал аресты министров императорского правительства. По существу 27-го февраля 1917 года состоялось своеобразное революционное 18-е брюмера Александра Керенского и фактическое исчезновение Государственной Думы Российской Империи из политической жизни.

И пусть Керенский был всего навсего рядовой член Временного комитета. На самом деле именно он стал первым лицом образующегося нового режима.

Доказательством этому служит всё поведение Керенского уже 27-го февраля. Из воспоминаний С. П. Мансырева: «Помню, как в вестибюле дворца, уже часов в 10 вечера, появился какой-то седовласый тип, на костылях, одетый в мундир поручика. Он с помощью нескольких солдат привёл человек 30 обезоруженных, но в форме жандармских офицеров и полицейских чинов. Остановившись в Круглом зале, он громогласно возвестил, что просит доложить о себе «руководителю революции, депутату Керенскому». Пошли за ним; Керенский явился и с горделивой осанкой остановился перед стариком. Тот вытянувшись елико возможно, держа руку у козырька, рапортует: «Имею честь доложить, что мною схвачены в разных местах, обезоружены и приведены 30 врагов народа. Головы их передаю в ваше распоряжение». Приняв «рапорт», Керенский внушительно ответил: «Благодарю, поручик, рассчитываю на вас и впредь… Уведите их!» — и важно удалился. Ни один вопрос: за что, при каких обстоятельствах схвачены злополучные, задан «руководителем» не был; куда вести их — тоже никто не знал. Но толпа поняла по-своему это приказание: набросилась на приведённых и стала их неистово избивать кулаками и прикладами, так что некоторые из «врагов народа» здесь же повалились замертво; а других вытолкали за двери и куда-то действительно повели… — судьба осталась неизвестной»[952].

В этом рассказе для нас самым интересным является то обстоятельство, что уже 27-го февраля в сознании мятежников «руководителем революции» был не Родзянко или Милюков, а Керенский. Вечером 27-го февраля он ещё больше закрепил своё положение, войдя в состав только что образовавшегося ещё одного незаконного органа — Временного Исполнительного комитета Совета рабочих депутатов, который немедленно встал в оппозицию Временному комитету Государственной Думы. Совет расположился там же, где и Комитет, в Таврическом дворце.

Керенский распоряжался в здании Государственной Думы на правах хозяина. Б. Г. Сергиев вспоминал, что уже около 16 часов дня Керенский сидел в Полуциркульном зале, где и отдавал распоряжения[953].

Около 18 часов в здание Думы привели схваченного революционерами по приказу Керенского председателя Государственного Совета И. Г. Щегловитова. Керенский подошёл к нему и «произнёс фразу, повторенную им в эти дни не один раз.

— Гражданин Щегловитов, — сказал он, — от имени народа объявляю вас арестованным.

В это время сквозь толпу протискивалась могучая фигура Родзянки.

— Иван Григорьевич, — как радушный хозяин обратился он к Щегловитову, — пожалуйте ко мне в кабинет!..

Замешательство разрешил студент, заявивший:

— Нет, бывший министр Щегловитов отправится под арест, он арестован от имени народа.

Керенский и Родзянко несколько минут красноречиво, молча смотрели друг на друга и затем разошлись в разные стороны. Щегловитов был отведен под стражей в знакомый ему министерский павильон Государственной думы».

Стремительность событий, происшедших 27-го февраля, вознёсших на гребень волны Керенского и его подельников, повергли руководство Думы и «Прогрессивного блока» в шок. События развивались совсем не по тому сценарию, который они так долго вырабатывали в 1915–1916 годах, сидя в своих уютных кабинетах. Ведь заговорщики планировали переворот, при котором у власти окажутся они, а не присяжный поверенный Керенский. Кроме того, в их планах было сохранение монархической формы правления, которая единственная делала их приход к власти как бы легитимным. Один из подельников Керенского, будущий комиссар Временного правительства А. А. Бубликов писал, что «ни один ответственный политический деятель, даже такой, как лидер октябристов, А. И. Гучков, лично почти физически не переваривавший Николая II, не заходил в своих желаниях дальше мечтаний о персональном низложении Николая, чтобы в период регентства Михаила над несовершеннолетним Алексеем попытаться создашь в России нечто аналогичное Английскому государственному строю с царём царствующим, но не управляющим»[954].

Здесь же ясно вырисовывалась перспектива прихода к власти левых с Керенским во главе. Хотя нельзя не согласиться с А. Б. Николаевым, который утверждает, что Родзянко и Керенский действовали заодно. Но по всему видно, что единство этих действий было сильно ослаблено с наступлением сумерек 27-го февраля. Родзянко не мог не понимать, что с полной победой Керенского побеждает социальная революция, в которой Родзянко не было место.

У руководства Временного комитета (ВКГД) было две возможности остаться у власти и оттеснить от неё Керенского. Первое: добиться от великого князя Михаила Александровича согласия стать регентом и утверждение им в качестве регента нового правительства во главе с Родзянко или князем Львовым. Второе: попробовать от великого князя убедить Государя в Ставке поручить Родзянко или Львову сформировать новое правительство.

27-го февраля во второй половине дня Родзянко позвонил великому князю Михаилу Александровичу в Гатчину и попросил его спешно приехать в Петроград. Правда, не исключено, что Родзянко действовал в этом вопросе в согласии с Керенским. Для Керенского приезд великого князя, потенциального регента или даже монарха, в подконтрольный революционерам Петроград был выгоден. Здесь было намного легче изолировать великого князя, чем в далёкой Гатчине.

Михаил Александрович прибыл в столицу около 18 часов вечера 27-го февраля. Вместе с Родзянко они отправились в Мариинский дворец на заседание императорского правительства. Между тем, А. Д. Протопопов убеждал министров немедленно арестовать Родзянко, так как он, по оперативным данным Протопопова, действовал на стороне революции[955]. В правительстве этим предупреждениям Протопопова не вняли, и около 20 часов вечера в Совет министров приехали великий князь Михаил Александрович и Родзянко. Голицын, Родзянко и великий князь обсуждали текст, который Михаил Александрович должен был передать Государю.

Князь Голицын, военный министр генерал Беляев и великий князь согласились с политическими требованиями Родзянко об «Ответственном министерстве». На следующий день, 28-го марта, почти все министры императорского правительства будут арестованы «штабом Керенского».

В. М. Хрусталёв приводит материалы Российского зарубежного исторического архива, в которых сообщается об имевших место вечером 27-го февраля в Мариинском дворце переговорах между представителями ВКГД и великим князем Михаилом Александровичем[956]. Эти переговоры шли одновременно с заседанием правительства.

Суть этих переговоров была весьма любопытной. Со стороны Временного комитета на переговорах присутствовали М. В. Родзянко, Н. В. Некрасов, И. И. Дмитрюков и Н. В. Савич. В своих воспоминаниях министр торговли и промышленности императорского правительства князь В. Н. Шаховской вспоминает, что тогда же он видел во дворце «сияющую фигуру Гучкова»[957].

Депутаты предложили великому князю принять на себя всю власть до возвращения из Ставки императора Николая II. Цель членов ВКГД была ясна: любым путём не допустить возвращения Николая II. Царь был опасен для заговорщиков в любом случае: утвердит ли он новый состав «Ответственного министерства», или не утвердит. Его возвращение могло привести к восстановлению порядка, поколебленные войска, которые стекались к Государственной Думе, при возвращении Государя могли с тем же успехом перебить всех её депутатов. Кроме того, с царём могли вернуться верные войска с фронта. Всё это означало для заговорщиков, и левых, и правых, наступление неминуемой ответственности за все свои преступления, которые они успели совершить с 23-го по 27-е февраля. Поэтому члены Комитета настойчиво убеждали Михаила Александровича взять власть в свои руки. Михаил Александрович от захвата власти отказался и заявил, что желает переговорить с князем Голицыным. Происходившее в это время заседание Совета министров было прервано, и князь Голицын встретился с Михаилом Александровичем. Однако Родзянко не дал им переговорить наедине и присутствовал при их разговоре. Родзянко начал требовать от Голицына немедленной отставки и передачи власти ВКГД. Голицын ответил, что подал Государю телеграмму с прошением об отставке, но пока не придёт ответ царя, он власть передавать никому не имеет права. На что Родзянко с угрозой сказал Голицыну, что он и все министры будут скоро арестованы[958]. (В этом плане Родзянко и Керенский были действительно едины.) Надо сказать, что пока Родзянко переговаривался с Голицыным на заседании Совета министров в Мариинском дворце, Керенский направлял туда броневики с целью ареста правительства, а скорее с целью запугать его и согласиться передать власть ВКГД. В пользу последнего говорит тот факт, что броневики так и «не смогли пробиться к дворцу».)

По окончании этой беседы великий князь вернулся в комнату, где находились члены Государственной Думы. Савич и Дмитрюков стали настойчиво требовать от Михаила Александровича принятие на себя регентства и согласия с отстранением императора Николая II от власти. На что великий князь Михаил Александрович заявил, что без согласия Государя он этого сделать не может[959].

Далее в тексте идёт очень любопытная фраза: «Около 9 часов вечера великий князь Михаил Александрович изъявил согласие на предложение, сделанное ему делегацией от Государственной Думы, принять на себя власть в том случае, если по ходу событий это окажется совершенно необходимым»[960].

Об этом своём согласии великий князь Михаил Александрович не записал ни в своём дневнике, чья подлинность, впрочем, вызывает большие сомнения, не высказал в телеграфном разговоре с Государем. На этот разговор по прямому проводу в 21–00 великий князь поехал в дом военного министра на набережную реки Мойки 67 в сопровождении того же Родзянко, их сопровождал ещё военный министр генерал Беляев. Великий князь хотел лично переговорить с августейшим братом, но и «этому его желанию не удалось осуществиться», и переговоры ему пришлось вести через генерала Алексеева[961].

Михаил Александрович, фактически под диктовку Родзянко довёл до Государя необходимость «Ответственного министерства» и назначения нового главы правительства. Кроме того, он ещё высказался и за то, чтобы император не приезжал пока в Царское Село. Безусловно, это было сделано по наущению Родзянко и, безусловно, было вызвано стремлением заговорщиков изолировать Государя в Могилёве.

Император Николай II, судя по воспоминаниям лиц окружения, прибыл в свой поезд около 1 часа ночи. Тотчас к нему в поезд прибыл генерал-адъютант Н. И. Иванов. А. Блок пишет, что царь принял Иванова в 3 часа ночи[962]. Но судя по всему, это ошибка. Николай II в своём дневнике от 28-го февраля пишет, что «лёг спать в 3? так как долго говорил с Н. И, Ивановым»[963]. Дубенский, как и Мордвинов, утверждает, что Иванов пробыл у императора не менее 2-х часов. Если же верить Блоку, то Иванов пробыл у царя всего 15 минут.

О чём говорили перед отъездом император Николай II и его генерал-адъютант?

Генерал Дубенский пишет со слов Иванова, что Николай II излил душу генералу и сказал: «Я берег не самодержавную власть, а Россию. Я не убеждён, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу». Так выразился Государь о своей сокровенной мысли, почему он упорно отказывался дать парламентский строй. Затем Государь указал, что теперь он считает необходимым согласиться на это требование Думы. […] Слова царя трогали генерала Иванова, по его рассказу, настолько, что ему трудно было иногда отвечать от спазм в горле. Государь, расставаясь с Николаем Иудовичем, поцеловался с ним, перекрестил его и в свою очередь Иванов перекрестил царя»[964].

Не известно, читал ли генерал Дубенский, когда писал своё сочинение, о письме генерала Иванова Гучкову. Это письмо Иванов направил злейшему врагу императора 9-го апреля 1917 года, то есть чуть больше чем через месяц после разговора с царём. В этом письме, в частности, Иванов заверял Гучкова, что «царизмом я заражен быть не мог и не был. А потому, отправляясь 28 февраля к должности главнокомандующего войсками Петроградского военного округа, я не мог быть и руководим заботою о каких-либо личных или фамильных интересах царя»[965].

Независимо от того, знал ли Дубенский о письме Иванова или не знал, но описываемый им в сусальных тонах разговор царя с Ивановым крайне сомнителен. Во-первых, не в характере Николая И было распространяться с посторонними людьми о своих душевных переживаниях. Во-вторых, даже загнанный в псковскую ловушку, царь продолжал выказывать своё отрицательное отношение и к «Ответственному министерству» и к парламентскому строю в России. Почему же он, отправляя генерала Иванова восстанавливать порядок в Петрограде, заговорил с ним об «Ответственном министерстве»?

Сам генерал Иванов в своём письме к Гучкову пишет следующее о разговоре с Государем: «Вечером 27 февраля с.г. Николай II объявил мне, что он назначил меня главнокомандующим войсками Петроградского гарнизона, сообщил, что в Петрограде начались волнения рабочих и запасных батальонов и что для усиления гарнизона туда посылаются войска из армии, и приказал на другой же день отправиться по назначению. […] Я считал обязанным себя доложить тогда же, вечером 27 февраля, бывшему императору, как о причинах усилившегося недовольства, так и о том, что необходимо немедленное принятие мер, которые могли бы удовлетворить разные группы народа. Доложил также и о том, что за последнее время недовольство проникло и в войска. […] Из краткого разговора я заключил, что Николай IIрешил перейти к управлению отечеством при посредстве министерства доверия в соответствии с желанием большинства Государственной думы и многих кругов населения»[966].

Итак, по Иванову, он сам заключил из краткого разговора, что царь склоняется к «министерству доверия». Никаких откровений, императора, о которых рассказывает нам Дубенский, Иванов не приводит. Здесь надо помнить, что своё письмо генерал Иванов писал сразу же после победы февральского заговора. Поэтому он делал всё, чтобы выслужиться перед победителями. Половина письма посвящена клятвам в верности генерала новому режиму и заверениям, что он всегда был в оппозиции «царизму», «разделял общее недовольство делами царствования Николая II».

В связи с этим Иванову нужно было обязательно убедить Гучкова, что 28-го февраля 1917 года он выступил на Петроград не как подавитель революции, а как исполнитель воли царя о введении «Ответственного министерства». Конечно, с точки зрения здравого смысла эта версия не выдерживает никакой критики, так как оппозиция в течение всех дней беспорядков безуспешно требовала от Николая II именно введения «Ответственного министерства».

Генерал Тихменёв вспоминал, как реагировал генерал Иванов на получение императорского приказа. Тихменёв пишет, что 27-го февраля вечером он был на докладе у генерала Алексеева. Во время разговора адъютант Алексеева доложил, что прибыл генерал Иванов. Алексеев пригласил Иванова войти в кабинет. «Со своей привычной приветливостью, поздоровавшись с ген. Ивановым, Алексеев, не садясь, как-то весь выпрямился, подобрался и внушительным официальным тоном сказал Иванову: «Ваше высокопревосходительство, Государь Император повелел вам, во главе Георгиевского батальона и частей кавалерии, о движении коих одновременно сделаны распоряжения, отправиться в Петроград для подавления бунта, вспыхнувшего в частях Петроградского гарнизона». После этого Алексеев сделал паузу, воспользовавшись которой, Иванов ответил, что Воля Государя Императора для него священна, и что он постарается выполнить повеление Государя»[967].

Как видим, никаких сентенций по поводу парламентаризма 27-го февраля Иванов не выказывал. Отвечал, как истинный верноподданный и офицер. Поэтому его заверения в письме Гучкову об «Ответственном министерстве», есть не более чем политический трюк.

Причины этого трюкачества хорошо объяснил Г. М. Катков: «После революции генерал Иванов сделал несколько заявлений, в которых видно стремление как-то оправдать свою миссию и рассеять подозрение, что она была направлена против Государственной Думы»[968].

Но кое-что касательно целей и задач, поставленных царём, из письма Иванова узнать можно. «Николай II, — пишет Иванов, — приказал мне передать генералу Алексееву его, Николая II, «приказание» сообщить председателю Совета министров о том, чтобы все министры исполняли требования главнокомандующего войсками Петроградского военного округа беспрекословно»[969].

То есть генерал Иванов назначался царём в мятежный Петроград представителем Верховной власти. Иванов был наделён чрезвычайными полномочиями. В этом и заключалась главная задача Иванова: в Петроград должен был прибыть не просто очередной военный, а генерал-адъютант царя, которому должны были подчиняться все, в том числе и министры. При этом император Николай II был далёк от мысли, что батальон Георгиевских кавалеров, в количестве 800 человек, который следовал с Ивановым, сможет подавить петроградский бунт. Задачи батальона были другими. Он должен был охранять самого Иванова и взять под охрану Царское Село. Как писал Иванов Гучкову: «Тем частям войск, которые были предназначены к отправлению из армии на усиление гарнизона Петрограда еще 28 февраля, до моего отъезда из Ставки, мною было приказано высаживаться не в Петрограде, а на последних перед ним более значительных станциях, в районе Царского Села, где предполагалось выждать выяснения окончательного положения дел»[970].

Кроме того, генерал Иванов и его Георгиевский батальон были нужны Николаю II ещё и по другой причине. Император понимал, что когда он прибудет в Петроград, его должны будут встречать не взбунтовавшиеся войска, а верные солдаты, закалённые бойцы — Георгиевские кавалеры. А подавлять мятеж должны были другие войска, которые были обязаны послать с разных фронтов главнокомандующие и генерал Алексеев.

Назначение генерала Иванова подтверждается двумя приказами. Однако и здесь имеются свои загадки. Первый «Приказ № 43 по Петроградскому военному округу на театре военных действий» гласит: «Высочайшею волею 27-го февраля генерал-адъютант Иванов назначен Главнокомандующим Петроградским военным округом. Генерал-лейтенант Хабалов»[971].

Но второй Приказ № 44, изданный на следующий день, гласит: «Петроград, февраля 28 дня 1917 года. Впредь до прибытия генерал-адъютанта Иванова во временное командование войсками вступаю я. Подписал генерал-лейтенант Марков»[972].

Генералом Марковым, подписавшим этот второй приказ, мог быть только министр-статс-секретарь Великого княжества Финляндского генерал-лейтенант В. И. Марков. Получается, что 28-го февраля генерал Хабалов был отстранён от должности ещё до прибытия генерала Иванова. Такой приказ мог отдать только Государь.

Таким образом, от генерала Иванова требовалось в первую очередь обеспечить восстановление законной власти и самое главное безопасность приезда императора в Царское Село. Вот почему Иванов со своим батальоном должен был двигаться по железной дороге самым быстрым путём через Витебск — на Царское Село.

В случае если бы генерал Иванов выполнил поставленную перед ним задачу, вернувшийся из Ставки император имел бы в столице подразделения верных войск под командованием верного генерала. В этом случае велика вероятность того, что взбунтовавшиеся войска присоединились бы к царским войскам, а подошедшие фронтовые подразделения навели бы окончательный порядок.

Однако этим планам царя не суждено было сбыться. Любопытно, что генерал Тихменёв в своих воспоминаниях пишет, что он ещё 27-го февраля сказал Иванову: «Я уговорился, что буду осведомлять его о движении прочих частей, направляемых из района Северного фронта в его распоряжение, и что он будет телеграфировать непосредственно мне о своём движении. «Только сомневаюсь я, Ваше Высокопревосходительство, чтобы вы получили мои телеграммы, перехватывать их будут». Я оказался прав. Сколько помнится, из нескольких посланных Ивановым телеграмм (о чём я узнал от него уже впоследствии) я получил только одну. А моих телеграмм он не получал вовсе»[973].

Здесь возникает два вопроса: 1. Кто мог контролировать телеграммы царского генерал-адъютанта с диктаторскими полномочиями в его поезде? 2. Почему ни Тихменёв, ни Иванов, обладая информацией о том, что существуют некие силы, которые могут и собираются помешать генералу Иванову выполнить приказ императора, не предприняли ничего для обезвреживания этих сил, или хотя бы не поставили в известность об этом Государя?

На эти вопросы есть единственно возможный ответ. Иванов и Тихменёв были частью той военной силы, которая в союзе с петроградскими заговорщиками готовила свержение императора Николая II. Скорее всего, никто «не перехватывал» ивановские и тихменёвские телеграммы. Они сами отправляли их, или их копии, своим старшим начальникам. А рассказывать об этих «перехватах» Тихменёву приходилось по следующей причине. «Значительно позже, — пишет он, — я имел удовольствие прочесть все мои телеграммы напечатанными в книге «Палладиум русской свободы». Эта книжка, где под «Палладиумом» разумелся Таврический дворец (помещение Государственной Думы), была издана полковником комендантом Думы»[974].

Надо же было как-то Тихменёву объяснять в эмиграции, как попали его телеграммы вместо ивановского поезда в «штаб революции», в Петроград.

Прощаясь с генералом Ивановым, Государь сказал ему: «До свидания. Вероятно, в Царском Селе завтра увидимся».

Иванов покинул императорский поезд, а в 5 часов утра Литера А отправился с перрона могилёвского вокзала. «Императорские поезда ушли, — писал генерал Спиридович. — На путях станции Могилёв спокойно оставались вагоны с генерал-адъютантом Ивановым и с его Георгиевским батальоном. Этот поезд двинулся по назначению лишь в час дня 28 февраля, через семнадцать часов после того, как Государь отдал своё распоряжение. Ставка не торопилась»[975].

Генерал Воейков накануне отъезда спросил генерала Иванова, «отчего он так медлит с отъездом, и получил в ответ, что он не хочет нарушать военного графика, так как это может произвести замедление в движении продовольственных грузов для армии. В такую минуту ответ этот показался мне более чем странным»[976].

Столь длительная задержка отправки отряда генерала Иванова привела к тому, что император Николай II оказался в пути совершенно без военной поддержки. Фактически эта поддержка сводилась к следовавшему в императорском поезде караулу Железнодорожного полка, который увеличили по приказу дворцового коменданта Воейкова на 10 человек.

Недаром позже, когда царский поезд не мог следовать в Тосно, кто-то из свиты сказал: «Вот если бы впереди нас шёл поезд с эшелоном генерала Иванова!»[977].

Исходя из этого, особенно странными кажутся слова генерала Иванова, сказанные им Государыне в Царском Селе 1-го марта, о которых императрица писала в письме императору того же числа: «Он (генерал Иванов — П. М.) надеялся провести твой поезд за своим»[978].

Одним из самых загадочных моментов попытки возвращения императора Николая II из Ставки в Царское Село является избранный маршрут следования. На этот раз, по свидетельству полковника А. А. Мордвинова, маршрут был не напечатан на толстом картоне, а лишь наскоро написан на клочке бумаги[979].

По поводу маршрута генерал Спиридович пишет следующее: «Прямое, кратчайшее расстояние от Могилёва до Царского Села по Московско-Виндаво-Рыбинской дороге — 759 вёрст. Но соглашением инспектора императорских поездов Ежова и дворцовым комендантом для Государя был установлен Могилёв — Орша — Вязьма — Лихославль — Тосно — Гатчина — Царское Село протяжённостью около 950 вёрст, захватывающий пять различных дорог. Почему выбрали более длинный маршрут, когда, казалось бы, надо было спешить добраться до Царского Села — неизвестно»[980].

По поводу подобного маршрута императорского поезда можно сделать несколько предположений.

1. Маршрут был увеличен из-за того, что император хотел, чтобы генерал Иванов и Георгиевский батальон прибыли бы в Царское Село обязательно раньше него.

2. Маршрут был изменён императором из-за того, чтобы усложнить заговорщикам возможность какого-либо насильственного действия по дороге следования поезда.

3. Маршрут был составлен самими заговорщиками, по имеющемуся у них плану захвата и ареста царя.

Г. М. Катков склоняется к первому предположению: «Скорость двух императорских поездов А и Б была ограничена, а правила безопасности, предписанные для их передвижения, были очень строги. Чтобы не мешать движению на прямом пути из Могилёва на Петроград, царские поезда должны были идти длинным окружным путем»[981].

Однако, в целом соглашаясь с мнением Каткова, всё же следует отметить, что мы не знаем, насколько соблюдались эти строгие меры безопасности.

Как следует из дневника Николая II, 28-го февраля император встал в 10 часов утра[982]. За утренним кофе полковник Мордвинов заметил, что Государь «был более бледный, чем обыкновенно, но спокойный, приветливый, как всегда. Разговор был очень не оживлён и касался самых обыденных вещей»[983].

По свидетельствам сопровождавших царя лиц, всё в эту поездку было как всегда. На станциях присутствовало железнодорожное начальство, жандармы, охрана. Все отдавали честь царскому поезду. «Мы проходили медленным ходом какую-то небольшую станцию, — вспоминает Мордвинов, — на которой стоял встречный поезд с эшелоном направлявшегося на фронт пехотного полка. Им, видимо, было уже известно о проходе императорского поезда: часть людей с оркестром стояла выстроенная на платформе, часть выскакивала из теплушек и пристраивалась к остальным, часть густой толпой бежала около наших вагонов, заглядывая в окна и сопровождая поезд. Его Величество встал из-за стола и подошёл к окну. Звуки гимна и громовое «ура» раздались с платформы при виде Государя и невольно наполнили меня вновь чувством надежды и веры в нашу великую военную семью и благоразумие русского народа. Но это было только мгновение. Стоявший рядом со мною у окна Нарышкин, отвечая видимо на свои невесёлые мысли, шепнул мне тихо: «кто знает, быть может это последнее «ура» Государю, которое мы слышим»[984].

Читая эти строки, не устаёшь удивляться, насколько пораженчество было присуще ближайшему окружению императора в эту его роковую поездку «Впрочем, — справедливо пишет Г. М. Катков, — к описаниям этих дней, даже самым честным, следует относиться очень осторожно, ибо все они неизбежно искажаются ретроспективой»[985].

Мы от себя добавим: и не только ею.

Утверждения, что всё в поездке было как обычно, не вполне соответствуют действительности. Это подтверждается воспоминаниями тех же Дубенского и Мордвинова. Так, они оба свидетельствуют, что в императорские поезда не подавались, как бывало раньше, агентские телеграммы, «и мы не знали, что делается в Петрограде». Возникает вопрос: почему не подавались эти телеграммы? Ответ на это мы находим в воспоминаниях полковника Мордвинова. Он пишет, правда уже о событиях 4-го марта, происшедших после «отречения», когда Государь был доставлен в Могилёв.

По свидетельству Мордвинова, императору по-прежнему не подавали агентских телеграмм. «Днём на мой вопрос по поводу этого обстоятельства, кто-то из офицеров штаба ответил, что это делается нарочно, по приказанию Начальника штаба, так как известия из Петрограда настолько тягостны, а выражения и слова настолько возмутительны, что генерал Алексеев не решался ими волновать Государя»[986].

Не вызывает сомнений, что если генерал Алексеев так «заботился» о Государе 4-го марта, то он мог проявлять эту «заботу» и 28-го февраля. Так как все телеграммы из Петрограда на имя Государя сначала попадали в Ставку, и только затем передавались дворцовому коменданту, то можно быть уверенным, что Алексеев имел полную возможность самому решать, какие из них передавать царю, а какие — нет. То же самое касается и телеграмм Государя, отправляемых в Петроград. Они точно так же перехватывались и не достигали своего адресата. Таким образом, можно утверждать, что уже 28-го февраля император Николай II находился в информационной блокаде. Эта блокада была создана Ставкой с одной стороны и революционным правительством с другой.

После проследования Орши в 13 часов 59 минут была получена телеграмма № 200 от военного министра генерала Беляева, которую он выслал из Петрограда в 13 часов 55 минут. В ней он сообщал, что «мятежники заняли Мариинский дворец. Благодаря случайно услышанному разговору, там теперь члены революционного правительства»[987].

После телеграммы Беляева императору Николаю II вручили телеграмму № 12476 от выборных членов Государственного Совета. Телеграмма была выслана из Петрограда 28-го февраля в 13 часов 35 минут, получена в Ставке 28-го февраля в 14 часов 35 минут. В телеграмме говорилось: «Ваше Императорское Величество. Мы, нижеподписавшиеся члены Государственного Совета по выборам, в сознании грозной опасности, надвинувшейся на родину, обращаемся к вам, чтобы выполнить долг совести перед вами и перед Россией.

Вследствие полного расстройства транспорта и отсутствия подвоза необходимых материалов, остановились заводы и фабрики. Вынужденная безработица и крайнее обострение продовольственного кризиса, вызванного тем же расстройством транспорта, довели народные массы для отчаяния. Это чувство еще обострилось тою ненавистью к Правительству и теми тяжкими подозрениями против власти, которые глубоко запали в народную душу.

Все это вылилось в народную смуту стихийной силы, а к этому движению присоединяются теперь и войска. Правительство, никогда не пользовавшееся доверием России, окончательно дискредитировано и совершенно бессильно справиться с грозным положением.

Государь, дальнейшее пребывание настоящего правительства у власти означает полное крушение законного порядка и влечет за собою неизбежное поражение на войне, гибель Династии и величайшие бедствия для России.

Мы почитаем последним и единственным средством решительное изменение Вашим Императорским Величеством направления внутренней политики, согласно неоднократно выраженным желаниям народного представительства, сословий и общественных организаций, немедленный созыв законодательных па- лат, отставку нынешнего Совета Министров и поручение лицу, заслуживающему всенародного доверия, представить Вам, Государь, на утверждение список нового кабинета, способного управлять страною в полном согласии с народным представительством. Каждый час дорог. Дальнейшие отсрочки и колебания грозят неисчислимыми бедами.

Вашего Императорского Величества верноподданные члены Государственного Совета: барон Меллер-Закомельский, Гримм, Гучков, Юмашев, Савицкий, Вернадский, Крым, граф Толстой, Васильев, Глебов, Зубашев, Лаптев, Ольденбург, Дьяконов, Вайнштейн, князь Трубецкой, Шумахер, Стахович, Стахеев, Комсин, Шмурло, князь Друцкой-Соколинский, Марин»[988].

Телеграмма, написанная в демагогическом и недопустимом для общения с царём тоне, повторяющим такой же тон телеграмм Родзянко, ничего нового не сообщала. Это было всё то же требование «Ответственного министерства». Новое было не в том, что было написано, а в том, кто её подписал. Генерал Воейков, попросивший разрешения войти в царский кабинет, застал Николая II в раздумье с телеграммой в руках. Генерал Спиридович, опираясь на это воспоминание Воейкова, поспешил объяснить причину этой задумчивости: «Спокойный и серьёзный тон телеграммы в это тревожное время, подписи солидных авторитетных людей, многих из которых Государь хорошо знал, заставили царя задуматься над затронутым вопросом. Государь не мог не спросить себя: а не правы ли все они, эти разные люди, в разных формах предлагающих одно и то же. Не ошибается ли он, Государь с царицей, слушая Протопопова, Маклакова, Щегловитова? И Государь задумался»[989].

Безусловно, что эти объяснения Спиридовича не более чем его предположения. Если телеграмма и вызвала в чём-то задумчивость Николая II, так это из-за этого, что он понял, что заговорщики контролируют уже и Государственный Совет. Высказывание Спиридовича о подписантах как о «солидных и уважаемых» людях тоже, мягко говоря, вызывает возражение. Одно только имя Гучкова убеждает нас в обратном. Но среди авторов письма есть не менее интересные фигуры. Например, барон Владимир Владимирович Меллер-Закомельский. Мы позволим сделать небольшое отступление и сказать два слова о В. В. Меллер-Закомельском. Это отступление необходимо нам для того, чтобы читатель понял, кто стоял за спиной «солидных и уважаемых» людей.

Барон был внуком П. В. Меллер-Закомельского, занимавшего при императоре Александре I должность военного министра. Отец В. В. Меллер-Закомельского, Владимир Петрович, в начале 1850-х гг. женился на К. А. Зотовой, внучке купца Л. И. Расторгуева, одной из наследниц принадлежавших тому чугунолитейных и железоделательных заводов Кыштымского горного округа Пермской губернии. После смерти Расторгуева управление округом негласно перешло к отцу его зятя — фанатичному старообрядцу Г. Ф. Зотову, одному из руководителей секты старообрядцев-беспоповцев на Южном Урале[990].

В. В. Меллер-Закомельский окончил в 1883 г. Пажеский корпус по 1-му разряду с производством в корнеты и был выпущен в Лейб-гвардии Конный полк. Однако через несколько лет он оставил службу и вышел в запас. Оставив службу, В. В. Меллер-Закомельский начал активно участвовать в делах Кыштым-ских горных заводов, одним из наследников которых он был.

В 1892 г. барон Меллер-Закомельский вошел в Главное правление Кыштымского горного округа (состояло из трех членов, избираемых общим собранием владельцев при закрытом голосовании). И после того, как его мать выкупила у одной из наследниц заводов, А. П. Головниной-Харитоновой, её долю, Меллер-Закомельские стали самыми крупными пайщиками из всех совладельцев округа[991].

В 1906 г. Меллер-Закомельский сумел привлечь для кредитования округа только что созданную в Лондоне Англо-Сибирскую корпорацию, главой которой был Л. Уркварт, или как его называли «Кыштымский хищник»: английский миллионер и будущий концессионер большевистского режима.

Правление Англо-Сибирской корпорации направило деньги на завладение копями и заводами Кыштымского горного округа, придумав сложную схему сделки с Обществом Кыш-тымских горных заводов, которая позволила бы завуалировать переход округа под контроль британского капитала. Чтобы схема сработала, нужен был русский посредник, авторитетный как в бюрократических, так и деловых кругах России. Эту роль Уркварт предложил Меллер-Закомельскому, и тот согласился.

С 1910 г. организатором производства Общества Кыштымских горных заводов на Урале становится директор «Майкоп энд Дженерал Петролеум траст» Г.-К. Гувер, будущий 31-й президент США. Гувер был компаньоном Уркварта, а также одним из владельцев Русско-Азиатского банка, директором-распорядителем которого в России был финансист и промышленник А. И. Путилов[992]. Как мы помним, именно на Путиловском заводе начались беспорядки 23-го февраля 1917 года.

Здесь достаточно сказать, что особняк Расторгуевых находился ровно напротив Ипатьевского дома в Екатеринбурге, что с Урквартом тесно сотрудничали оба брата Ипатьева, один из которых, инженер Н. Н. Ипатьев, стал владельцем дома, где была убита царская семья. Сам Уркварт был тесно связан с Сиднеем Рейли, представителем тайных сообществ Англии и США, сыгравших не последнюю роль в организации убийства царской семьи[993].

В 1909 году В. В. Меллер-Закомельский вступает в октябристскую партию Гучкова и тут же становится членом её ЦК. В 1915 году барон становится одним из создателей «Прогрессивного блока». Заседания блока проходят на квартире Меллер-Закомельского в Петрограде на набережной реки Мойка дом № 75.

Таким образом, на примере барона В. В. Меллер-Закомельского, одного из подписантов телеграммы, мы можем убедиться в едином союзе «старообрядческой» оппозиции, либеральных кругов и англо-американского капитала. Именно этот, союз, направленный против императора Николая II, и стал организатором государственного переворота в феврале 1917 года.

Вслед за телеграммой членов Государственного Совета, Воейков доложил императору Николаю II телеграмму № 201 вновь от военного министра Беляева. Она была выслана из Петрограда 28-го февраля в 11 часов 32 минуты, получена в Ставке в 11 часов 45 минут, получена в Орше примерно около 14 часов 30 минут. В своей телеграмме Беляев сообщал: «Положение по-прежнему тревожное. Мятежники овладели во всех частях города важнейшими учреждениями. Войска из-за утомления, а также под влиянием пропаганды, бросают оружие и переходят на сторону мятежников или становятся нейтральными. […] На улицах всё время идёт беспорядочная пальба, всякое движение прекращено, появляющихся офицеров и низших чинов разоружают. При таких условиях нормальное течение жизни государственных установлений и министерств прекратилось. […] Скорейшее прибытие войск крайне желательно, так как до прибытия надёжной вооружённой силы мятеж и беспорядки будут только увеличиваться»[994].

В 15 часов императорский поезд прибыл в Вязьму, и Николай II послал императрице Александре Феодоровне следующую телеграмму: «Её Величеству. Выехал сегодня утром в 5 ч. Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Надеюсь, что вы себя хорошо чувствуете и спокойны. Много войск послано с фронта. С самой горячей любовью. Ники»[995].

Эту телеграмму Государыня не получила.

В 18 часов императорский поезд прибыл на станцию Ржев. Император несколько минут гулял по платформе.

Тем временем, в свитском поезде после 16 часов узнали, что в Петрограде образовано новое революционное правительство и что императорское правительство свергнуто. Об этом оповещал в своей телеграмме «комиссар путей сообщения», член Государственной Думы А. Бубликов. Кроме того, была получена телеграмма то ли от поручика, то ли от сотника Грекова, который объявлял себя комендантом станции Петроград и приказывал направить литерные поезда не в Царское Село, а непосредственно в Петроград.

Эти сообщения отражали события в Петрограде. 28-го февраля 1917 г. к вечеру, при попустительстве Ставки, свой контроль над железными дорогами провозгласил ВКГД в лице А. А. Бубликова, который объявил об этом в своей известной телеграмме. Вернее телеграмма была подписана двумя лицами: Родзянко и Бубликовым. Но автором и инициатором её был, несомненно, Бубликов.

12 часов 35 минут дня член Военной комиссии ВКГД старший лейтенант В. Н. Филипповский приказал поручику К. Ф. Грекову занять Николаевский вокзал[996]. Греков это исполнил.

Вообще, участие Грекова в составлении вышеупомянутой телеграммы, так же как и его участие в захвате вокзала представляются весьма туманными. В своих воспоминаниях Бубликов называет его «неведомым поручиком Грековым»[997].

Когда помощник Бубликова Ю. В. Ломоносов стал разыскивать Грекова на Николаевском вокзале, оказалось, что он исчез, и никто никогда о нём больше не слышал[998].

Тем не менее, телеграмма поручика Грекова была прочитана генералом А. С. Лукомским начальнику штаба Западного фронта генерал-лейтенанту М. Ф. Квецинскому по прямому проводу ночью 1-го марта. Вот её содержание: «28/II 1917. Из Петрограда. Ник. № 10465. Экстренно по всей линии начальствующим лицам службы движения, пути, тяги и телеграфа. По приказанию Временного правительства, приказываю всем начальникам станций и почтово-телеграфных отделений Николаевской линии немедленно сообщать мне, на имя военного коменданта Николаевского вокзала о всех без изъятия воинских поездах, составе и количестве людей и роде оружия, имеющих своим назначение Петроград. То же касается и всех поездов, гружённых военными припасами, и не выпуская со своей станции поезда без соответствующего разрешения от имени Временного правительства. Военный комендант Николаевского вокзала поручик Греков»[999].

Как видим, в телеграмме не говорится ни слова ни о литерных поездах, ни о том, что их нужно направлять в Петроград, а не в Царское Село.

Из воспоминаний Дубенского не понятно, на какой станции или в котором часу в свитском поезде стало известно о телеграммах Бубликова и Грекова. Дубенский пишет «после 16 часов». Спиридович в своей книге указывает точное время, когда в свитском поезде получили телеграмму Грекова: «Поезд Литера «Б», — пишет он, — в 9 часов 45 минут (вечера — П. М.) прибыл в Вышний Волочёк. Здесь коменданту поезда подполковнику Талю вручили циркулярную телеграмму революционного комитета революционного коменданта Николаевского вокзала в Петрограде поручика Грекова, который приказывал литерные поезда, идущие в Царское Село, направить на Николаевский вокзал»[1000].

Между тем, менее чем за двадцать минут до этого в 21 час 27 минут императорский поезд Литера «А» прибыл на станцию Лихославль. Здесь поезда переходили на Николаевскую железную дорогу Поезд был встречен начальником дороги и начальником Жандармского полицейского управления генералом П. И. Фурса. Фурса доложил Воейкову, что происходило в Петрограде 27-го февраля, о том, что толпа заняла Николаевский вокзал. Кроме того, он сообщил о слухах, что революционеры заняли Тосно и о телеграмме Бубликова железнодорожникам. Из Лихославля Государь направил императрице телеграмму № 88. Телеграмма была отправлена в 21 час 27 минут, получена в Царском Селе 28 февраля в 22 часа 10 минут. Текст телеграммы: «Её Величеству. Благодарю за известие. Рад, что у вас хорошо. Завтра утром надеюсь быть дома. Обнимаю тебя и детей, храни Господь. Ники»[1001].

Императорский поезд двинулся дальше.

Тем временем в Вышнем Волочке в свитском поезде состоялось совещание, на котором обсуждался дальнейший маршрут в связи с полученной телеграммой Грекова. В воспоминаниях Дубенского результат этого совещания предстаёт следующим образом: «Эти неожиданные сведения нас всех крайне взволновали. Стало понятно, что в Петрограде уже совершился революционный переворот и образованное «временное правительство» свободно распоряжается императорскими поездами, решаясь направить их по своему усмотрению. После получения этого тревожного известия мы, следовавшие в свитском поезде: генерал Цабель, барон Штакельберг, полковник Невдахов, подполковник Таль, чиновник канцелярии министра Двора А. В. Суслов и я стали обсуждать вопрос, как же реагировать на него. Постановили, чтобы Я написал обо всём, что нами узнано, письмо профессору С. П. Фёдорову, едущему в поезде Государя, с которым я был близок, с просьбой сообщить Дворцовому коменданту для доклада Его Величеству. Письмо мною было сейчас же написано, помню карандашом, причём помимо фактов, было высказано соображение, что при этих обстоятельствах ехать далее не следует и лучше через Бологое направиться в Псков, где находится штаб Северного фронта, там генерал-адъютант Рузский, есть близко войска и сам по себе Псков старый, тихий, небольшой губернский город, где Его Величество спокойно может пробыть и определить создавшиеся обстоятельства и выяснить обстановку»[1002].

Это предложение Дубенского весьма странно. Ещё более странно, что совещание это предложение приняло. Во-первых, никто даже не попытался узнать, насколько телеграмма Грекова серьёзна, насколько революционеры действительно контролируют железные дороги. Во-вторых, предложить Государю в самый ответственный момент, когда он любой ценой должен был прорваться в Петроград, отправиться в «тихий, уездный город Псков» и там «спокойно пребывать и оценивать обстановку» мог только либо очень недалёкий человек, либо человек, сознательно стремящейся направить царя в изоляцию. Возникает вопрос, что же двигало Дубенским, когда он выдвинул свое предложение: «глупость или измена»? И почему все остальные члены свиты согласились с этой глупостью или с этой изменой?

Но в том-то и дело, как видно из книги Спиридовича, совещание в свитском поезде приняло совсем другое решение, чем то, о котором пишет Дубенский. «Подполковник Таль, — пишет Спиридович, — собрал совещание высших чинов, ехавших в поезде. По результатам обмена мнений Таль написал донесение Дворцовому коменданту: «По слухам получено распоряжение направлять литерные поезда из Тосно на Николаевский вокзал. Если действительно проезд на Гатчину будет закрыт, решили остановить поезд в Тосно. Прошу передать Ваши распоряжения в Малую Вишеру»[1003].

Как видим, телеграмма Таля логична и проста. Он верно называет телеграмму Грекова не более, чем слухами, и никакого Пскова в предложениях Таля нет и в помине. Таким образом, идея отправиться в Псков всецело принадлежит Дубенскому. Он сам написал письмо лейб-хирургу С. П. Фёдорову и передал его через какого-то офицера. В письме Дубенский писал: «Дорогой Сергей Петрович, дальше Тосно поезда не пойдут. По моему глубокому убеждению, Его Величеству из Бологого надо повернуть на Псков (320 вёрст) и там, опираясь на фронт генерол-адъютанта Рузского, начать действовать против Петрограда. Там в Пскове, скорее можно отдать распоряжение о составе отряда для отправки в Петроград. Псков старый губернский город. Население его не взволновано. Оттуда можно лучше помочь Царской Семье. В Тосно Его Величество может подвергнуться опасности. Пишу Вам всё это, считая невозможным скрыть, мне кажется, эту мысль, которая может помочь делу спасения Государя, его Семьи. Если мою мысль не одобряете — разорвите записку».

Последняя фраза — особенно примечательна. Она доказывает, что действия Дубенского были не результатом «постановления» совещания в свитском поезде, а результатом самочинной деятельности Дубенского, которую он не хотел придавать огласке. Предложения Дубенского на первый взгляд полны только демагогией: почему из Пскова легче спасать царскую семью? Почему из Пскова легче отдать распоряжение о составе отряда и так далее. Но если вычленить из этого письма только ключевые фразы, то получится следующее: «Дальше Тосно поезда не пойдут. Надо повернуть на Псков. Разорвите записку»[1004].

Если учесть, что Дубенский предлагал направить императорский поезд к генералу Рузскому, к которому, по словам Мордвинова, «Его Величество, как и все мы» относился с очень малой степенью доверия, то действия Дубенского нельзя трактовать иначе, как враждебные по отношению к императору Николаю II.

Здесь необходимо отметить ещё одно обстоятельство: это адресат, кому Дубенский направил своё письмо — лейб-хирург императора выдающийся врач профессор С. П. Фёдоров. Почему-то этот врач во время трагических событий последних дней царствования императора Николая II постоянно оказывался в их эпицентре. Причём его деятельность не имела ничего общего с врачебной. По непонятным причинам у Фёдорова постоянно собирались члены свиты, которые постоянно с ним советовались, Фёдоров способствовал назначению царём генерала Иванова, Фёдорову посылались письма на имя дворцового коменданта, через Фёдорова императору передавались какие-то предложения. Такое впечатление, что этот человек играл роль связника. Во всяком случае, поведение Фёдорова никак нельзя назвать верноподданническим. Бубликов пишет, что когда он приехал 8-го марта в Могилёв объявить об аресте Государя, то имел встречу с Фёдоровым, который излагал ему какие-то сведения от иностранных агентов. Сведения эти были настолько важны, что Бубликов повёз Фёдорова к Родзянко в Петроград. Там, в Таврическом дворце, ожидая приёма председателя Государственной Думы, Фёдоров зашёл в уборную и выцарапал со своих погон вензель императора[1005].

В 23 часа, когда императорский поезд «Литера А» прибыл в Вышний Волочёк, Воейков получил донесение подполковника Таля с предложением остановиться в Тосно. Воейков доложил об этом Николаю II. После доклада у императора Воейков направил Талю следующую телеграмму: «Настоять на движении в Царское Село».

Между тем свитский поезд прибыл в Бологое. Время прибытия установить трудно, так как Дубенский утверждает, что это было в полночь, Мордвинов ничего не сообщает о времени, а Спиридович пишет, что в 12 часов ночи в Бологое прибыл императорский поезд. Понятно, что оба поезда прийти одновременно в Бологое не могли. В Бологом подполковником Талем была получена вышеуказанная телеграмма Воейкова с приказом ехать в Царское Село. «Всех нас удивил этот ответ, — пишет Дубенский, — некоторые из нас даже настаивали, чтобы задержаться в Бологом до подхода собственного поезда и ещё раз переговорить с Дворцовым комендантом, но, в конце концов, решили ехать дальше»[1006].

Через некоторое время свитский поезд прибыл в Малую Вишеру. В Малой Вишере к генералу Цабелю явился офицер полка Герлях и доложил, что станции Любань и Тосно заняты революционными войсками. Дубенский пишет, что офицер сообщил, что в Любани находятся мятежные роты Лейб-гвардии Литовского полка с пулемётами, что люди этой роты в Любани уже сняли с постов людей Железнодорожного полка. Герлях рассказал, что он едва сумел уехать из Любани на дрезине, чтобы доложить об опасности.

Следует отметить, что факты, изложенные Герляхом, не соответствовали действительности. На самом деле в Любани какие-то случайные запасные части разгромили вокзальный ресторан Байрашева[1007]. Случайным, по его утверждению, свидетелем этого стал С. П. Мельгунов[1008]. Беспорядки были быстро пресечены и никаких «революционных войск» в Любани не было[1009].

Почему Герлях сообщил неверную информацию, сказать трудно, но вот почему в свитском поезде её не восприняли критически — не понятно. Опять никакой попытки проверить эти сведения, или хотя бы связаться по телефону с Любанью, предпринято не было. «Вслед за такими, уже определённо грозными, сообщениями, — пишет Дубенский, — было сделано немедленно распоряжение по ст. М. Вишера занять телефоны, телеграф и дежурную комнату; выставлены наши посты, указано железнодорожным жандармам охранять станцию от всяких случайностей, и она стала изолированной от сношений с кем бы то ни было без нашего ведома. Решено было не двигаться и ожидать здесь подхода «собственного поезда» для доклада полученных известий Его Величеству»[1010].

Собственный императорский поезд подошёл к Малой Вишере в 2 часа ночи. Почти все в нём спали. Мордвинов не спал, он ждал прибытия в Малую Вишеру, так как по его словам «надеялся увидать в Малой Вишере губернатора, или кого-нибудь из губернского начальства, обыкновенно выезжавших для встречи Государя на эту станцию, и от них узнать, что делается в наших краях (Мордвинов был родом из Новгородской губернии — П. М.)»[1011].

Интересная деталь: Мордвинов не сообщает, прибыл ли новгородский губернатор, а им в феврале 1917 года был тайный советник М. В. Иславин, на вокзал Малой Вишеры для встречи императора. По мемуарам можно сделать отрицательный вывод, так как Мордвинов замечает: «Не найдя на платформе никого из своих новгородских знакомых и ожидающего фельдъегеря, я поспешил войти в служебный вагон».

Если учесть, что в воспоминаниях ни Дубенский, ни Мордвинов ни слова не говорят о встречах с губернаторами, то это обстоятельство можно отнести ещё к одной странности этой поездки.

Прибыв в Малую Вишеру, пассажиры собственного императорского поезда с удивлением обнаружили стоящим на вокзале свитский поезд, который должен был быть уже далеко впереди. На недоуменный вопрос Мордвинова о причинах задержки Дубенский ответил, что «нам не советуют ехать дальше, так как по слухам Любань и Тосно тоже заняты революционерами, и мы решили подождать вас, чтобы спросить, как поступать дальше»[1012].

Генерал Цабель разбудил генерала Воейкова и доложил ему о занятии Любани и Тосно. Как пишет Дубенский, «через несколько минут генерал Воейков вышел в коридор с всклокоченными волосами и начал с нами обсуждать, что делать. Некоторые из нас советовали ехать назад в Ставку, другие указывали на Псков. Генерал Воейков, помнится, сам не высказывался определённо ни за то, ни за другое предложение»[1013].

Великий князь Андрей Владимирович приводит в своих дневниках заметку из газеты «Баку» № 53 от 7-го марта 1917 года. Заметка называется «События, предшествующие отречению Николая II от престола». В заметке уже силён привкус революционной вульгарности, многое из того, что в ней излагается, не имеет ничего общего с действительностью. В статье утверждается, что автор был свидетелем прибытия царского поезда в Старую Руссу ночью 3-го марта. Это вызывает очень большие сомнения. Тем не менее, видно, что статья написана человеком, общавшимся с участниками подлинных событий. В статье утверждается, что адмирал Нилов и Воейков больше всего боялись, чтобы царь «неузнал правды о том, что происходит. Царь ничего не знал. Оказалось, что царю не была доложена ни одна телеграмма Родзянко. Не были доложены и телеграммы главнокомандующих, за исключением первой, посланной генерал-адъютантом Алексеевым.

В час ночи под 1-е марта генерал Цабель, возмущённый, заявил Воейкову, что это недопустимо и что если они не пойдут к царю и не доложат обо всём, он сам, устранив их силой, пойдёт и скажет всё. Воейков сказал, что сделает это»[1014].

Объективный анализ событий, происходивших в последней поездке императора Николая II, заставляет придти к выводу, что изложенные в цитируемой статье факты имеют отношение к реальным событиям. Мы уже писали, что император находился во время своего путешествия в информационной блокаде. Ясно, что эта блокада была организована военно-думскими заговорщиками. Но также ясно, что эти заговорщики не имели бы успеха, если бы у них не было своих союзников в литерных поездах. Причём союзников на весьма высоком уровне. В связи с этим, требует особого изучения поведение дворцового коменданта В. Н. Воейкова.

Воейков говорил на допросе Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства (ВЧСК), что, получив сведения о захвате Любани и Тосно, он разбудил Государя и доложил ему обстановку. Государь выслушал спокойно доклад и приказал повернуть обратно на Бологое, а в Бологом свернуть на запад и идти на Псков, потому что там есть аппарат Юза (усовершенствованный телеграфный электромеханический аппарат, изобретение английского физика Д. Юза), то есть прямое сообщение с Петроградом. Воейков вышел от Государя весёлым и сказал: «Мы едем в Псков, теперь вы довольны?»

Таким образом, по Воейкову и Дубенскому получается, что Николай II вдруг сам согласился с мнением Дубенского о Пскове, ранее им отвергаемое. На самом деле всё в этом эпизоде вызывает глубочайшие сомнения.

Во-первых, почему император, который ещё четыре часа назад в Вышнем Волочке проигнорировал слухи о занятии Тосно революционерами и твёрдо приказал следовать в Царское Село, вдруг в Малой Вишере поверил точно таким же слухам о захвате Любани и приказал уезжать в Псков? Что изменилось в Малой Вишере по сравнению с Вышним Волочком? Ровным счётом ничего.

Тем более что по свидетельству Мордвинова начальник императорских поездов М. Ежов заверил, что «путь не испорчен и до Любани свободен. Он добавил, что Тосно и Гатчина, через которые нам приходилось разворачивать на Царское, лишь по слухам заняты бунтующими и теперь идёт проверка этих слухов»[1015].

Во-вторых, весьма сомнительно, чтобы Николай II, который считал жизненно важным как можно скорее прорваться в Царское Село, вдруг решил поехать за 320 вёрст назад пообщаться по Юзу. Что давали ему эти переговоры? Ничего, по сравнению с той катастрофической потерей времени, к которой они бы привели.

В-третьих, почему император Николай II решил возвращаться, скажем, не в Могилёв, а в Псков? Да, Государь знал, что Ставке доверять нельзя, но ещё больше он знал, что нельзя доверять генералу Рузскому, которого до своего отъезда в Ставку снял с должности командующего Петроградским округом и от которого вечером 27-го февраля получил телеграмму с поддержкой требований Родзянко. Что выигрывал император, повернув в Псков? Ровным счётом ничего. Он отдавал себя сам во власть сомнительного в своей преданности генерала Рузского.

В своих воспоминаниях Воейков по-другому, чем надопросе в ВЧСК представляет свой разговор с императором в Малой Вишере: «Ко мне в купе пришли начальствующие лица обоих поездов с докладом, что по сведениям из Тосно станция Тосно занята революционными войсками, прибывшими из Петрограда, и что дальнейшее следование императорского поезда представляет опасность, так как телеграф на Тосно не работает. Кроме этих сведений, мне была сообщена телеграмма коменданта поручика Грекова о направлении императорского поезда на Тосно — Семрино, а прямо из Тосно на Петроград.

Я доложил Государю сведения, поступившие от моих подчиненных, и спросил, что ему угодно решить. Тогда Государь спросил меня:

— А вы что думаете?

Я ему ответил, что ехать на Тосно считаю безусловно нежелательным. Из Малой же Вишеры можно проехать на Бологое и оттуда попасть в район, близкий к действующей армии… Государь мне ответил, что хотел бы проехать в ближайший пункт, где имеется аппарат Юза»[1016].

Таким образом, из этого отрывка становится очевидным, что Николай II не предлагал ехать в Псков. Он хотел проехать к ближайшей станции, где была прямая связь с Петроградом.

Нас хотят уверить, что такая прямая связь была только в Пскове. Одна это не так. Прямой провод имелся на станции Дно[1017]. Кстати, почти наверняка телеграфный электромеханический аппарат был и на станции Бологое, так как ещё в 1865 году Д. Юз был приглашен в Россию для руководства вводом в эксплуатацию своих аппаратов на телеграфной линии Петербург — Москва[1018]. Как известно, Бологое крупнейшая станция между Петербургом и Москвой, и странно, если она не была оборудована современной телеграфной связью.

Мордвинов нам излагает причины разворота на Бологое несколько в ином ключе. Он пишет, что в три часа ночи лёг спать и, проснувшись утром, обнаружил, что поезд идёт в обратном направлении. Ситуацию разъяснил граф Граббе, который сообщил, что пришло подтверждение, что Любань занята большой толпой восставших солдат, которые испортили железнодорожный путь и что проехать через Тосно нельзя. Поэтому решили «вернуться назад в Бологое и кружным путём через Старую Руссу, Дно и Вырицу поехать в Царское Село. […] До прибытия нас на Старую Руссу никаких предположений о перемене нашего маршрута на Псков не было»[1019].

Таким образом, мы снова встречаемся с вопиющими путаницей и разногласиями в воспоминаниях членов царской свиты, что наводит на мысль об их сознательном искажении фактов.

Как бы там ни было, никакими причинами нельзя объяснить решение следовать во Псков. Оно противоречило здравому смыслу. Псков как конечная цель маршрута не мог быть выбран императором Николаем II.

Это обстоятельство допускает предположение, что в ночь с 28-го февраля на 1-го марта Государь перестал распоряжаться маршрутом своего собственного поезда.

Это предположение становится уверенностью, когда мы знакомимся с телеграммами, касающимися следования литерных поездов, отправляемыми в Военную комиссию Государственной Думы, непосредственно А. А. Бубликову и его подчинённым. Эти телеграммы не оставляют сомнений в том, что в Малой Вишере императорские поезда оказались под полным контролем революционных властей.

Днём 28-го февраля в штаб заговорщиков в Петрограде пришла телеграмма без подписи и места отправления. «По сведениям в 6 часов утра прибывает Николай II в Царское Село. Поезд идёт через Тосно, Гатчино и Царское Село. Нельзя ли задержать поезд? Нужно спешить»[1020].

Кто и откуда написал эту телеграмму неизвестно, но последующие за ней события говорят сами за себя. Когда литерные поезда прибыли в Малую Вишеру, Тосно не было занято никакими революционными войсками. Наоборот, туда прибыл командир отдельного корпуса жандармов граф Д. Н. Татищев (за свою верность Государю граф будет расстрелян в 1918 году большевиками). Перепуганные осведомители революционеров из числа железнодорожных служащих сообщали в Петроград: «Передайте коменданту Грекову, что в Тосно находится командир корпуса жандармов граф Татищев, принимает меры и ведёт переговоры с Малой Вишерой»[1021].

Какие меры предпринимал граф Татищев, становится понятным из другой телеграммы, по-видимому, отправленной Бубликову или Грекову: «Командир корпуса жандармов на ст. Тосно приказал отделить паровоз и поставить на линию прохода поезда литера А с Высочайшими Особами (так!). Жду инструкций. И. о. коменданта ст. Петроград (фамилия неразборчиво — П. М.)»[1022].

То есть, по замыслу Татищева и, скорее всего, после переговоров с царём по прямому проводу, императорский поезд должен был сразу в Тосно получить готовый к отъезду паровоз и немедленно, не теряя ни минуты, следовать дальше на Гатчину и Царское Село. Как видим, у Государя не было и в мыслях ехать искать аппарат Юза за тридевять земель. Он по-прежнему всеми силами пытался прорваться в Царское Село!

Но, как показали последующие события, железные дороги к ночи 28-го февраля уже контролировались революционерами, а не властями. Как это произошло, мы расскажем чуть позже. Здесь же отметим, что последовавшие из Петрограда от Бубликова и Керенского «инструкции» были немедленно воплощены в жизнь подконтрольными им железнодорожниками. Из их телеграмм становится полностью понятно, что возвращение императорских поездов из Малой Вишеры обратно на Бологое стало результатом злонамеренных действий.

Как только императорские поезда двинулись в сторону Бологого, причём в обратном порядке, теперь первым шёл собственный поезд, а за ним свитский, в Петроград была отправлена телеграмма: «Передайте коменданту станции Грекову, что литерные поезда из М. Вишеры возвращены обратно. Станция Вишера из действия выключена. Перешедшие на сторону нового правительства все станции до Бологого выключены из действия»[1023].

Таким образом, из этой телеграммы следует, что литерные поезда были фактически захвачены и вся телеграфная связь по пути их следования отключена.

О том, насколько железные дороги контролировались мятежниками, становится понятным из следующих переговоров по прямому проводу: «Кто у аппарата? Дежурный телефонист. Нельзя ли добиться в службе движения или у начальника дороги, какие литерные поезда следует предъявить Николаевской железной дороге в Бологое для следования на Дно? Кто вы? Я, инженер Керн из МПС»[1024].

Вот так, спокойно и деловито какой-то инженер Керн из МПС запрашивал своих новых революционных начальников, куда направлять ему поезд Императора Всероссийского. Из этого разговора становится также понятно, что станция Дно была выбрана для отправки поездов не случайно.

Подтверждение того, что императорские поезда были возвращены в Бологое насильно, мы находим и в расшифровке разговора по прямому проводу начальника отдела воинского движения полковника А. А. Бармина с полковником С. С. Карамышевым 1-го марта 1917 года. Карамышев сообщает Бармину, что литерные прошли «до Вишеры, были повернуты (выделено нами — П. М.) и идут к нам (в Псков)»[1025].

Об этом же свидетельствует баронесса С. К. Буксгевден, которая, описывая события 1-го марта, вспоминает: «В восемь утра 14-го марта (т. е. 1-го марта по юлианскому календарю — П. М.) Гротен выяснил, что поезд императора был задержан (выделено нами — П. М.) и направлен (выделено нами — П. М.) в Царское Село по Гатчинской дороге»)[1026].

Но здесь возникает вопрос: а что же делать с воспоминаниями лиц императорской свиты, Воейкова, Дубенского, Мордвинова? Что делать с их показаниями на допросах ВЧСК? Объективный анализ имеющихся источников приводит нас только к одному выводу: эти люди скрывали правду о том, что на самом деле происходило в литерных поездах 28-го февраля и 1—2-го марта 1917 года. Это не означает, что всё в этих воспоминаниях лживо, а означает, что главная их цель — дезинформация. Причина этой дезинформации может быть только в одном: эти люди полностью или частично были соучастниками заговора против императора. Вот почему их воспоминания с большой охотой печатали и в большевистской России (за исключением мемуаров В. Н. Воейкова, которые увидели светлишь в 1936 году в Хельсинки, когда в СССР мода на печатание мемуарной литературы уже прошла), и в либеральных издательствах русской эмиграции. Особенно это касается генерала Д. Н. Дубенского. Нельзя не согласиться с мнением Л. Китаева, который в предисловии к сборнику 1927 года «Отречение Николая II» писал: «Любопытно сравнить его (Дубенского — П. М.) воспоминания, писанные в эмиграции, с показаниями, данными им в августе 1917 года Чрезвычайной Комиссии Временного Правительства. Эти показания разнятся по тону, по целому ряду любопытных деталей от ретушированных и поправленных мемуаров. В руки комиссии попал дневник Дубенского, и цитаты из дневника, вкраплённые в текст показаний, существенно расходятся с самим стилем мемуаров, поданных читателю в виде таких же поденных записей. Любопытно отметить, что в августе 1917 года Дубенский пытался изобразить себя «патриотом», чуть ли не в духе прогрессивного блока. Так, например, взаимоотношения царя и царицы он в показаниях характеризует следующим образом: «Государь был в полном подчинении. Достаточно было их видеть четверть часа, чтобы сказать, что самодержцем была она, а не он. Он на неё смотрел, как мальчик на гувернантку, это бросалось в глаза»[1027].

В дневнике своём, ещё в январе месяце (1917 года — П. М.), он записал: «Слабое, плохо организованное правительство наше во главе с государем, с Протопоповым, жалким стариком кн. Голицыным, начинает бороться, но ничего не выйдет, ибо очень плохи сторонники правительства; а между тем, должно уступать требованиям взволнованного общества. Едва ли можно сохранить самодержавие»[1028].

После этого совсем не странным нам кажется отрывок из дневниковых записей Дубенского, касающихся рассматриваемого нами периода, а именно обстоятельств поворота литерных поездов на Бологое. Надо признать, что Дубенский очень точно понял глубинный смысл этого поворота: «Этот ночной поворот в Вишере у — писал он, — есть историческая ночь в дни нашей революции, […] Для меня совершенно ясно, что вопрос о конституции окончен, она будет введена, наверное. Царь и не думает спорить и протестовать. Все его приближённые за это. Все говорят, что надо только сторговаться с членами временного правительства»[1029].

И хотя есть большие основания полагать, что записи дневника Дубенского претерпели определённые изменения по согласованию с так называемыми «следователями» ВЧСК, фраза о «нашей революции» из уст свитского генерала говорит о многом.

Кроме того, не будем забывать, что воспоминания о том, что происходило в императорских поездах в период с 27-го февраля по 4-е марта, оставила очень небольшая часть очевидцев. Не оставили воспоминаний герцог Н. Н. Лейхтенбергский, граф В. Б. Фредерикс, князь В. А. Долгоруков, М. Ежов, К. А. Нарышкин, граф А. Н. Граббе, барон Р. А. Штакельберг, полковник Таль и многие другие.

О честности воспоминаний царской свиты может служить хотя бы следующий отрывок из записей Мордвинова. Он пишет, что утром 1-го марта, со слов Граббе, он узнал, что ночью на Малой Вишере «наши железнодорожники свитского поезда разъединили путевой телеграфный провод на Петроград, перевели на другой конец паровоз, и наш поезд быстрым ходом двигался назад»[1030].

Из приводимых нами телеграмм железнодорожного начальства Малой Вишеры, перешедшего на сторону революции, мы знаем, что это оно, а не железнодорожники свитского поезда оборвали телеграфную связь между литерными поездами и Петроградом.

Отношение дворцового коменданта генерала В. Н. Воейкова к заговору очень туманно. Вполне возможно, что он дал себя уговорить уже во время следования императорского поезда в Петроград. Но тот факт, что 28-го февраля он был пособником заговорщиков, у нас не вызывает сомнений. Показательно, что на допросе ВЧСК бывший дворцовый комендант без зазрения совести порочил свергнутого императора и императрицу, которые в то время находились в заключении.

Мы уже говорили о том, что в императорском поезде должен был быть человек, который бы информировал постоянно заговорщиков о происходящих событиях. В архивах мы находим таинственные тексты переговоров по прямому проводу из района следования литерных поездов какого-то неизвестного с революционными властями. Вот, например, одна из них: «Можноли дать воззвать? Если будет нужно, что следует сказать? Бологое. Больше в этом месте находиться не могу, скрываюсь, так как могут обнаружить»[1031].

О каком воззвании идёт речь? Откуда шли эти переговоры? Кто был адресатом неизвестного? Кто мог его обнаружить? Вопросы эти остаются открытыми.

Произошёл ли в Малой Вишере прямой захват императора? На наш взгляд, фактически да. Однако, скорее всего, решающие события должны были разыграться в Бологом или на станции Дно. Малая Вишера находилась слишком близко от Тосно, которое, судя по всему, была в руках верной царю жандармерии. Да и в самой Малой Вишере, по всей вероятности, были верные императору люди. Заговорщикам надо было отвезти литерные поезда в такое место, которое бы полностью ими контролировалось. Именно там император должен был быть окончательно изолирован и насильственно лишён власти.

Утром 28-го февраля у военного министра генерала Беляева окончательно спала пелена с глаз по поводу действий Родзянко. Ещё ночью Беляев, полагая, что имеет дело с верноподданным, советовался с Родзянко, участвовал в переговорах с ним. Ранним утром 28-го февраля последний оплот законной власти, Адмиралтейство, где собрался отряд верных правительству войск, был осаждён революционными толпами. Беляев позвонил Родзянко, просил содействия. В ответ услышал повелительно-угрожающий приказ Родзянко о немедленной сдаче. Это говорил уже не председатель Государственной Думы Российской империи, а глава революционного правительства. В унисон требованиям Родзянко пришло известие, что гарнизон Петропавловской крепости перешёл на сторону ВКГД.

В 11 часов 30 минут генерал Хабалов направил начальнику штаба Ставки генералу Алексееву телеграмму, в которой известил его, что в его распоряжении «в здании Главного Адмиралтейства осталось четыре гвардейские роты, пять эскадронов и сотен, две батареи. Прочие войска перешли на сторону революционеров или остаются по соглашению с ними нейтральными. Все вокзалы во власти революционеров, строго ими охраняются. Весь город захвачен революционерами, телефон не действует, связи с частями города нет»[1032].

Ко времени отправки этой телеграммы почти все министры императорского правительства уже были арестованы.

В 12 часов к генералу Хабалову явился посланник от морского министра Григоровича, который потребовал во избежание разрушения здания Адмиралтейства пушками Петропавловской крепости немедленно очистить здание. Беляев отдал формальный приказ об уходе из Адмиралтейства. Через 15 минут все войска покинули Адмиралтейство. В 13 часов 30 минут Беляев телеграфировал Алексееву: «Около 12 часов дня 28 февраля остатки верных частей, в числе 4 рот, 1 сотни, 2 батарей и пулемётной роты по требованию морского министра были выведены из Адмиралтейства, чтобы не подвергнуть разгрому здание. Перевод всех этих войск в другое место не был разумным ввиду неполной их надёжности. Части распределены по казармам, причём во избежание отнятия оружия по пути следования ружья и пулемёты, а также замки орудий сданы морскому министру. Беляев»[1033].

Насчёт «неполной надёжности войск» Беляев явно лукавил. В Адмиралтействе солдаты были настроены сначала хорошо и были готовы к сопротивлению революции. Даже после приказа покинуть Адмиралтейство «измайловцы» выходили с песнями «Взвейтесь соколы орлами». На Выборгской стороне неравный бой с мятежниками вели офицеры и солдаты «самокатчики». Правительство пало исключительно из-за своей абсолютной неспособности, или нежелания, к сопротивлению.

Как верно пишет генерал Спиридович: «Героев, готовых погибнуть, тогда было много в Петрограде, но высшая военная власть, растерявшись, не сумела их использовать и сама погибла бесславно»[1034].

Однако, говоря о беспомощности властей, нельзя забывать и ещё об одном и весьма важном моменте. Дело в том, что причина перехода войск на сторону революции, кроме чисто шкурных интересов, которые всё же не были доминирующими, заключалась в умелой и организованной пропаганде. При этом следует отметить, что эта пропаганда в войсках отнюдь не всегда носила антимонархический характер. Главным объектом нападок пропагандистов среди солдат поначалу в основном было правительство, которое объявлялось «изменническим».

Результаты этой пропаганды хорошо видны в воспоминаниях полковника И. А. Артабалевского, из Лейб-гвардии Стрелкового полка. Описывая февральские события 1917 года, полковник Артабалевский приводит слова нижних чинов своего полка: «Подпрапорщик Дирегин:

— У генерала Хабалова войск нет, господа все за Думу. Если уж господа с Думой, то нам тоже надо идти с нею. Наше дело простое — мужику господ слушаться. Им виднее.

Унтер-офицер Шикун:

— Я и раньше в мирное время честно служил Престолу и Отечеству в нашем батальоне. На войне тоже, благодаря Господу Богу, не подгадил. Теперь желаю также послужить Государю и Отечеству. Истинно говорю вам, что сослужить эту службу мне способно только под началом Родзянко. Он со своими: за Веру, Царя и Отечество. А правительство — сами знаете какое, изменническое. Царя обманывает, Родину предает. Нету у меня никакой веры на него. Когда бы не великий князь Николай Николаевич, так России давно бы уже конец подошел. Никак невозможно простить членам правительства, что они доверие Царское так обманули»[1035].

Как мы видим, солдаты данного полка выступали не против царя, но против старого правительства и за смену этого правительства правительством Родзянко. Безусловно, что этот образ Родзянко, как верного царского слуги, поддерживался до поры до времени и социалистическим крылом мятежников.

Между тем, сам Родзянко в февральские дни постоянно колебался. Он несколько раз, то примыкал к революции, то отмежёвывался от неё, то строил свои проекты, в которых он был главой нового императорского правительства. При этом Родзянко с самого начала был врагом Николая II и при любом раскладе он не хотел и боялся возвращения императора. Все его телеграммы царю об «Ответственном министерстве» были не более, чем частью большой игры, которая по плану её авторов должна была при любом раскладе закончиться плохо для царя. Поэтому начались игры Родзянко с регентством великого князя Михаила Александровича. Цель Родзянко была следующей: свергнуть Николая II и, добившись регентства Михаила Александровича при малолетнем императоре Алексее, возглавить законное правительство. Родзянко был уверен, что он, как самая популярная, по его мнению, и авторитетная фигура, не имеет реальных соперников. Родзянко понимал, что как бы он ни заигрывал с революцией, для большинства людей он является представителем законодательного органа императорской России. Сила Родзянко была связана со старой властью, а не с новой. Вот почему он так возмутился, когда Бубликов в своём послании железнодорожникам заявил: «Старая власть пала». «Как можно говорить пала? — возмущался Родзянко, — Разве власть пала?»[1036]

Между тем, утром 28-го февраля Родзянко ясно осознал, что власть ускользает из его рук. Пока он проводил время в бесплодных выступлениях на заседаниях, революционное крыло в лице Исполкома уверенно брало ситуацию в свои руки. Родзянко понимал, что если он протянет ещё немного и не начнёт действовать, то Исполнительный комитет окончательно перетянет одеяло власти на себя. И Родзянко решил действовать. Главное было быстро и решительно поменять носителя верховной власти и закрепить свои позиции в качестве главы правительства. Собственно в этом Родзянко поддерживали такие представители «Прогрессивного блока», как Милюков, Набоков и Гучков.

«Милюков и его единомышленники, — пишет Г. М. Катков, — были только рады закрытию Думы в тот самый момент, когда они были так близки к министерской власти. Милюков рассчитывал на революционное правительство, на конституционную монархию, номинально возглавляемую несовершеннолетним Алексеем, при регентстве великого князя Михаила, «законченного дурака», по выражению Милюкова. В сени конституционного режима он и его друзья, без препятствий со стороны реакционной Думы, надеялись провести радикальные реформы, которых они так долго и тщетно ждали»[1037].

Гучков наиболее точно сформулировал цели, которые преследовали он, Родзянко и другие 28-го февраля — 2-го марта. «Я боялся, — рассказывал Гучков, — что будет провозглашено низложение власти царя Советом солдатских депутатов, и тогда вопрос, кого «признавать», будет предоставлен отдельным воинским частям. Мне хотелось поторопиться сохранить нить преемственности»[1038].

Поэтому отстранить царя должны были они.

Начиная с 28-го февраля, стал усиленно распускаться слух о предстоящем отречении императора Николая II.

Полковник Артабалевский вспоминал: «Стрелки и все прочие воинские чины постановили и утвердили лозунг, с которым они выступили против старого правительства: «Царь, новое правительство, война до победы». С этим пошли в Государственную Думу. С трудом пробрались в Екатерининский зал. Все битком набито самой разношерстной публикой. К нам сейчас же вышел Родзянко и сказал короткую речь с призывом к порядку, на которую ответили «ура!» и здравицей «первому гражданину России». Узнав от меня лозунг, с каким мы пришли, он заметно просветлел лицом. Я пробрался в комнату рядом с той, в которой заседал Исполнительный комитет Государственной Думы. Тут ко мне подошел один из членов Думы, высокий с черной бородой, изысканно одетый. Кто это был, мне узнать не удалось. Он мне сказал, что Император Николай II, вероятно, будет принужден передать престол своему сыну — Цесаревичу Алексею, а за его малолетством опекуншей будет Императрица Александра Федоровна, а регентом — великий князь Михаил Александрович. В этот момент в разговор вмешался Милюков. Не думал, что он произведет на меня такое отталкивающее впечатление — хитрой, двуличной лисы. Бегающие за стеклами pincenez глаза не внушали мне никакого доверия.

Хитро поглядывая то на меня, то по сторонам, он интересовался узнать у меня об отношении стрелков к великому князю Михаилу Александровичу, Я ему ответил, что не понимаю его вопроса. Ежели Государь найдет нужным передать престол другому, то наш долг служить новому Государю. На это Милюков ничего не ответил и, неприятно-хитро улыбнувшись, отошел от меня»[1039].

Сам Родзянко в своих воспоминаниях утверждал, что 28-го февраля генерал Рузский известил его, что Государь доверил ему, Родзянко, сформировать правительство, ответственное перед Думой. Об этом же говорили члены свиты, в частности Мордвинов, который писал: «Его Величество телеграфировал из поезда Родзянко, назначая его вместо князя Голицына председателем Совета Министров и предлагая ему выехать для доклада на одну из промежуточных станций навстречу императорскому поезду»[1040].

Г. М. Катков справедливо считает эти сообщения ложными. Однако они ложны только в том смысле, что император Николай II не отдавал подобного повеления. Но это вовсе не означает, что проекта такого указа не существовало. Только автором его мог быть не Николай II, а другие лица, связанные, как с Рузским, так и с Родзянко. Вполне возможно, что народу готовили представить фальшивый царский указ о назначении Родзянко главой нового правительства. Но, даже если это было так, от этого проекта заговорщикам пришлось отказаться. В случае подобного ложного указа назначение Родзянко, даже фальшивое, было бы сделано от имени императора Николая II. Таким образом, царь сохранялся на престоле, и его отстранение становилось бы очень сложным. Поэтому сначала надо было создать в городе атмосферу полной революции, полного разрыва с Николаем II, чтобы на этом фоне объявление об его отречении не выглядело бы слишком внезапным.

Утром по приказу Родзянко в главном зале Государственной Думы из великолепной золоченой рамы, под отпускаемые шутки присутствующих, был извлечён портрет императора Николая II работы И. Е. Репина. Во время заседания 28-го февраля проколотый штыками портрет Государя валялся на полу за кресдом Родзянко. Как писал генерал Спиридович: «То, что произошло, красноречиво говорит, что у Временного комитета с Государем в уме уже покончено. Это понятно без слов»[1041].

В городе полным ходом шёл слом старой власти. В 16 часов толпа ворвалась в Адмиралтейство, в котором были арестованы военный министр Беляев, генералы Хабалов, Балк, Вендорф, Казаков. Таким образом, к началу 28-го февраля всё императорское правительство, за исключением министра иностранных дел Н. Н. Покровского и министра путей сообщений Э. Б. Войновского-Кригера, которые по всей вероятности были на стороне переворота, было арестовано. Это стало крупной победой революционеров.

Ещё утром революционный комендант Петрограда Б. А. Энгельгардт отдал приказ арестовать в доме № 41 по Знаменской улице Контрразведывательное отделение Штаба округа, с его начальником полковником В. М. Якубовым. При этом управление контрразведки было разгромлено. Арестовали генерала П. Г. Курлова, митрополита Петроградского и Ладожского Питирима (Окнова), председателя Союза русского народа А. И. Дубровина, члена Государственного Совета В. Ф. Трепова, всех офицеров Губернского жандармского управления. Начальник управления генерал-лейтенант И. Д. Волков был схвачен, изуродован и убит выстрелом в затылок. Жандармское управление было сожжено.

В Петрограде продолжались чудовищные расправы над офицерами, жандармами, полицейскими. Как вспоминал генерал К. И. Глобачёв: «Те зверства, которые совершались взбунтовавшейся чернью в февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию. Они нисколько не уступают тому, что впоследствии проделывали над своими жертвами большевики в своих чрезвычайках. Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых изрубали шашками. Были случаи, что арестованных чинов полиции и жандармов не доводили до мест заключения, а расстреливали на набережной Невы, а затем сваливали трупы в проруби. Одного, например, пристава привязали веревками к кушетке и вместе с нею живьём сожгли. Пристава Новодеревенского участка, только что перенесшего тяжёлую операцию удаления аппендицита, вытащили с постели и выбросили на улицу, где он сейчас же и умер»[1042].

Важнейшей задачей заговорщиков было установить контроль над железными дорогами. Для этого надо было захватить министерство путей сообщения. Родзянко, несмотря на настойчивые призывы Бубликова, долго не соглашался на это. Этот шаг бы свидетельствовал, что Родзянко окончательно присоединяется к революции. Между тем днём 28-го февраля ещё никто не мог быть полностью уверен, что императорскому поезду не удастся достичь Царского Села. Бубликов настаивал на скорейшем захвате министерства путей сообщения, так как оно обладало своей телеграфной системой, не подчинённой МВД. Кроме того, пока железные дороги не подчинялись революционным властям, контролировать передвижение литерных поездов было невозможно. В конце концов, Родзянко дал своё согласие на захват здания МПС. «Если это необходимо, — сказал Родзянко Бубликову. — Пойдите и возьмите»[1043].

Родзянко также поставил свою подпись под телеграммой с воззванием Бубликова. Это воззвание требовало от железнодорожников полного подчинения новой власти и воспрещала движение поездов в 250-километровом районе вокруг Петрограда. При этом воззвание Бубликова было написано в таком ключе, чтобы от его слов не оставалось впечатления революционности. Главное, на что упиралось в этом воззвании, что «старая власть оказалась бессильной преодолеть разруху, Комитет Государственной Думы, взяв в свои руки образование новой власти, призывает спасать Отечество от разрухи и от неминуемого поражения в войне». Тон воззвания был уверенный, энергичный, властный.

Получив одобрение от Родзянко, Бубликов с небольшим отрядом из двух офицеров и нескольких солдат (по некоторым сведениям это были уголовники, одетые в солдатскую форму) отправился в здание МПС (набережная реки Фонтанки дом № 117) и объявил министру Войновскому-Кригеру, что он арестован. Правда, этот арест был какой-то странный. Министра не только не отвели, как почти всех остальных, в Таврический дворец, не только не отправили в Петропавловскую крепость, но, подержав чуть более суток в собственном кабинете, со, всеми удобствами, 2-го марта с почтением отпустили.

Вообще Бубликов был принят в захваченном им министерстве весьма радушно. Старший Товарищ министра, инженер И. Н. Борисов вышел к Бубликову, протянул ему руку и сказал: «Ну, слава Богу! Наконец-то! Амы вас ещё вчера ждали!» Показательно, Бубликов пишет, что эти слова он предвидел[1044].

Весь аппарат МПС выказал полную лояльность Бубликову. «Безропотно подчинились старшие, — писал Бубликов, — с великой радостью младшие»[1045].

Телеграмма Бубликова, и это тоже весьма подозрительно, немедленно была принята к исполнению подавляющим числом железнодорожных станций. Этого не могло бы случиться без активной помощи центрального аппарата министерства.

Конечно, не все железнодорожники подчинились телеграмме Бубликова. 28-го февраля, в разгар революционной вакханалии, несмотря на смертельную опасность, к Государю попытался прорваться начальник Северо-Западных железных дорог гофмейстер Ф. М. Валуев. Когда Валуев прибыл на Варшавский вокзал, он был убит из браунингов двумя неизвестными[1046].

Бубликов пишет, что, захватив министерство путей сообщения, он немедленно стал узнавать, где находится царь. «Оказалось, что он только что делал попытку пробраться в Петербург по Николаевской ж.д., но доехав до станции Тосно, узнал, что Николаевский вокзал в Петербурге в руках революционных войск, и повернул обратно в Бологое, в надежде, обогнув Петербург с юга, проехать в Царское Село по Виндавской или Северо-Западной ж.д.»[1047].

Как видим, в этих слова Бубликова всё не соответствует истине. Императорские поезда до Тосно никогда не, доехали, а возвращение их в Бологое произошло поздно ночью 1-го марта. То есть Бубликов во время захвата здания МПС никак не мог знать об этом.

В 19 часов 15 минут Бубликов вызвал из Царского Села инженера Ю. В. Ломоносова. Личность этого человека, масона, соратника большевика Л. Б. Красина по организации терактов во время революции 1905 года, затем во время Первой мировой войны крупного железнодорожного чиновника покрыта плотной завесой мрака. Но не вызывает сомнений, что этот человек сыграл одну из главных ролей в захвате императорского поезда и в изменении его маршрута.

Ломоносов пишет, что был вызван Бубликовым телеграммой следующего содержания: «Из Петрограда, Номер 6995. Подана: 28 февраля, в 7:15 по полудни. Инженеру Ломоносову, Царское Село, станция. Я прошу Вас немедленно приехать в Петроград Министерство Путей Сообщений по приказу Комитета Думы. Бубликов, депутат Думы»[1048].

Когда Ломоносов прибыл в здание МПС, он тоже поинтересовался, где находится император? Ломоносову сообщили, что императорский поезд приближается к Бологому. «И что вы намереваетесь делать далее с ним!» — поинтересовался Ломоносов. «Это еще не решено, — ответил Бубликов. — Я буду сейчас разговаривать с Родзянко по телефону»[1049].

Ломоносов, в отличие от Бубликова, говорит о первой остановке собственного императорского поезда в Бологом, которая была около полуночи 28-го февраля.

Ломоносов вспоминает, что 1-го марта в 3 часа 45 минут утра он был разбужен сообщением: «Императорский поезд приближается к Малой Вишере». Я вскочил и пошёл к Бубликову. Он спал. Было абсолютно невозможно его разбудить. Он бормотал проклятия и упрямо ложился в кровать снова. Я оставил его, а сам побежал к телефону.

— Дума? Соедините меня с Председателем… Михаил Владимирович (Родзянко), это Вы?

— Я — Родзянко. Кто говорит?

— Министерство Путей Сообщений. Я — Ломоносов, член Высшего Технического Совета. Я говорю по поручению комиссара Бубликова. Вы знаете меня…

— Что Вы желаете?

— Императорский поезд приближается к Малой Вишере. Что делать? Что Вы прикажите с ним делать?

— Мы обсудим это. Позовите Бубликова.

Через несколько минут Бубликов подошёл к телефону.

— Да, это-я, Бубликов. Что нужно сделать? Послать поезд в Царское? В Петроград? Удержать в Вишере?.. Ждать? Сколько?.. Хорошо, мы будем ждать…

— Они не могут решить!

Последовали долгие минуты.

В этот момент была принесла из комнаты телеграфа телеграмма: «Малая Вишера. Фурса и Помощник Начальника железной дороги Керн идут в Императорский поезд. Консультация продолжается. Рабочие железной дороги испортили передние колеса локомотива»[1050].

Далее Ломоносов пишет, что пока Родзянко продолжал решать, к нему с Бубликовым в здание МПС пришла ещё одна телеграмма из Малой Вишеры: «Малая Вишера. По приказу Помощника Начальника железной дороги инженера Керна, в 4:50 поезд Литера А возвращён в Бологое»[1051].

Собственно, эти воспоминания Ломоносова полностью совпадают с приводимыми нами выше телеграммами железнодорожных служащих, а также подтверждают нашу версию о том, что императорский поезд был захвачен в Малой Вишере и насильно отправлен в Бологое. Даже называются конкретные исполнители этого отправления.

Дальнейшие описания Ломоносовым, как они с Бубликовым ловили ускользающие поезда по пути из Бологого в Псков, на наш взгляд не более чем сознательное искажение действительности. Но зачем заговорщикам понадобилось скрывать то обстоятельство, что царский поезд был захвачен в Малой Вишере? Потому что по их планам отречение императора Николая II от престола должно было носить характер добровольного отказа, а не революционного действия. Это становится очевидным из дальнейших действий Родзянко поздно вечером и ночью 28-го февраля и 1-го марта.

Весь день 28-го февраля Родзянко вёл активные переговоры с генералом Алексеевым в Ставке, с представителями Совета, с членами «Прогрессивного блока». К полуночи Родзянко принимает окончательное решение связать своё имя с новой властью. Он соглашается действовать от имени ВКГД как от имени нового правительства. Сам Родзянко, как председатель этого Комитета, становился главой этого нового самозваного правительства. Этот шаг означал ликвидацию Государственной Думы, так как её временный комитет становился фактически Временными правительством. Так, Родзянко окончательно сделал свой выбор в пользу революции. Рубикон был перейдён.

Сразу же после этого Родзянко решил немедленно ехать в Бологое для встречи с царём, на которой он хотел потребовать от Государя отречения, а в случае его отказа — арестовать. Об этом вспоминал председатель бюро «Прогрессивного блока», активный участник Февральской революции С. И. Шидловский.

Шидловский писал, что рано утром 1-го марта он «пришёл во Временный комитет часов в семь утра. […] Сразу же Родзянко сказал мне, чтобы я готовился через час ехать вместе с ним к Государю предлагать ему отречение от престола. […] Вопрос о поездке был решён поздно ночью в моё отсутствие и разработан весьма мало. Не была предусмотрена возможность нашего ареста, возможность вооружённого сопротивления верных Государю войск, а с другой стороны, предусматривалась возможность ареста нами Государя, причём в последнем случае не было решено, куда его отвезти, что с ним делать и т. д.»[1052].

По этим воспоминаниям видно, что они написаны для очень не искушённого читателя. Понятно, что руководители переворота были люди в заговорах искушённые, и просто так на виселицу или на расстрел не пошли бы, а это было бы неизбежно, если бы Родзянко с Шидловским и в правду «не предусмотрели бы «возможность своего ареста, возможность вооружённого сопротивления верных Государю войск». Так спокойно планировать арест Государя, они могли только в том случае, если были абсолютно уверены, что император Николай II находится в их руках.

Но ночью 28-го июля заговорщики взяли под контроль не только императорский поезд. Ранее были фактически блокированы все главные возможные претенденты на престол.

В 9 1/2 утра 28-го февраля гувернёр наследника цесаревича Алексея Николаевича Пьер Жильяр направлялся к своему воспитаннику. Однако, как вспоминал Жильяр, императрица Александра Феодоровна сделала «мне знак следовать за нею в соседнюю залу. Она мне объявила, что столица фактически в руках революционеров и что Дума образовала Временное правительство, во главе которого стоит Родзянко. Я только что получила от Государя телеграмму, в которой он извещает о своём прибытии к 6 часам утра. Но он желает, чтобы мы покинули Царское Село и переехали в Гатчину, или чтобы мы выехали к нему навстречу. Прикажите всё приготовить на случай отъезда Алексея.

Приказания отданы. Её Величество находится в тревожной нерешительности. В 4 часа доктор Деревенко возвращается из госпиталя и объявляет нам, что весь петроградский железнодорожный узел уже занят революционерами, что мы не сможем выехать и что очень мало вероятий, чтобы Государь мог сюда доехать»[1053].

Эти воспоминания Пьера Жильяра вызывают определённое недоумение. Во-первых, нам неизвестна телеграмма императора Николая II, которая пришла бы к императрице утром 28-го февраля. Генерал Спиридович пишет, что в 22 часа того же дня императрице пришла телеграмма от Николая II, в которой говорилось, что он завтра надеется быть дома. Это, несомненно, телеграмма из Лихославля. Но возможно Спиридович, читая «Переписку Николая и Александры Романовых», изданную в СССР, в которой, между прочим, была опубликована и телеграмма из Лихославля, решил, что императрица её получила.

По воспоминаниям графа Бенкендорфа о прибытии императора и о его желании, чтобы его семья покинула Александровский дворец, Государыне сообщили сам Бенкендорф и генерал Гротен. Во-вторых, очень странно, чтобы император просил бы императрицу и больных детей ехать к нему навстречу. Речь здесь идёт либо о том, что Жильяр что-то напутал, либо о том, что речь шла о дезинформации императрицы со стороны Родзянко. Как мы помним, он одно время настаивал на выезде Царской Семьи из Александровского дворца.

В то же время, баронесса С. К. Буксгевден вспоминала об обстоятельствах утра 28-го февраля несколько по-иному. «Утром 13-го марта (28-го февраля по юлианскому календарю — П. М.) императрица сказала мне, чтобы я начала, не торопясь, паковать вещи, чтобы можно было при необходимости сразу уехать вместе с императорской семьёй из дворца. В это утро вновь был поднят вопрос об отъезде императрицы, но, как оказалось, слишком поздно. Когда граф Бенкендорф поинтересовался у командующего железнодорожным батальоном, сможет ли императорский поезд немедленно прибыть из Петрограда в Царское Село для отъезда императрицы, то командующий ответил, что даже если бы ему удалось доставить поезд из столицы, за эти самые четыре часа события способны зайти так далеко, что поезд могут просто не пропустить дальше по линии. Если бы императрица и её дети отправились в путь 12-го (т. е. 27-го февраля по юл. календарю — П. М.) или рано утром 13-го на обычном поезде, они, скорее всего, успели бы застать императора в Могилёве или встретиться бы с ним по дороге.

У императрицы до сих пор не было никаких известий от императора, и она лишь с большим трудом могла справляться со своим беспокойством. Император обычно отвечал на её телеграммы в течение двух часов, поэтому его молчание оказалось для неё свидетельством того, что ситуация стала угрожающей и за пределами Петрограда» (выделено нами — П. М.)[1054].

Таким образом, баронесса Буксгевден подтверждает факт того, что 28-го февраля связь императрицы Александры Феодоровны с императором Николаем II резко оборвалась. Это же подтверждает и подруга императрицы Юлия Ден, которая находилась в те дни при Государыне. «Во вторник утром […] Государыня сказала, что неоднократно посылала телеграммы императору, но ответа так и не получила»[1055].

Однако насколько действительно было невозможно императрице и её детям покинуть Царское Село? Как писал великий князь Андрей Владимирович: «Насколько это не соответствовало истине, видно из того, что мой брат Великий Князь Борис Владимирович выехал из Царского Села с обыкновенным пассажирским поездом по Виндавской железной дороге 1-го марта вполне благополучно»[1056].

Таким образом, императрица и императорские дети не могли выехать из Царского Села не по причине революционной анархии на железных дорогах, а по причине сознательной изоляции.

Но эта изоляция не могла быть осуществлена без содействия со стороны определённых людей, отвечавших за безопасность императорской резиденции. В начале 28-го февраля в Царском Селе было всё спокойно. Пробравшийся из охваченного мятежом Петрограда генерал К. И. Глобачёв поразился этому спокойствия, царившему в Царском Селе. «Царское, — писал он, — после всего того, что пришлось увидеть и пережить в Петрограде, поразило меня сохранившимся порядком и той тишиной, которая там царствовала. Посты Конвоя Его Величества стояли на своих местах, дворцовая полиция продолжала исполнять свои обязанности, и, казалось, жизнь города протекала совершенно нормально, но во всём этом всё-таки чувствовалась какая-то нервная напряжённость и ожидание чего-то надвигающегося, неизбежного»[1057].

Следует отметить, что командование охраны императорской резиденции уже 28-го февраля проявляло странное отношение к происходившим событиям. Когда генерал Глобачёв обратился к начальнику Дворцовой полиции полковнику Б. А. Герарди и сообщил об опасности движения революционеров на Царское Село, то в ответ он услышал от Герарди, что Царское Село находится в полной безопасности. «Здесь, — утверждал полковник, — имеется верный гарнизон до пяти тысяч, который даст отпор, что Александровский дворец окружён пулемётами и что в Царском сегодня был великий князь Михаил Александрович (явная ошибка: 28-го февраля утром в Александровском дворце побывал великий князь Павел Александрович — П. М.), который уверил императрицу в полном спокойствии и что ни ей, ни детям ничего не угрожает»[1058].

Далее Глобачёв сообщает следующее: «Из разговора с Герарди и с другими лицами я вынес впечатление, что они не уясняют себе сущности совершающихся событий. По их мнению, всё сводится к простому дворцовому перевороту в пользу великого князя Михаила Александровича (выделено нами — П. М.)»[1059].

То есть, может быть, Герарди и остальные не понимали, что происходит революция, но то, что происходит переворот, направленный против императора Николая II они понимали отлично. Генерал Спиридович приводит «остроты» Герарди: «Ну что ж, не будет Николая, будет Михаил»[1060].

Здесь надо вспомнить, что Герарди во время поездки императора Николая II в Ставку был комендантом поезда Литера А.

26-го февраля Герарди был направлен по непонятной причине дворцовым комендантом Воейковым из Могилёва в Царское Село. Воейков в своих воспоминаниях пишет, что причиной этой отправки стало страшное беспокойство начальника дворцовой полиции за свою семью. «Увидя, что Герарди совершенно потерял голову, — писал Воейков, — я счёл за лучшее отстранить его от исполнения ответственных обязанностей, на которые он в подобном состоянии был уже неспособен»[1061].

Объяснение, на наш взгляд, абсолютно несерьёзное. Но, кроме того, днём 26-го февраля события ни в Петрограде, ни в Царском Селе ещё не приняли того угрожающего размаха, какие они примут через сутки. Воейков разрешил Герарди уехать и заменил его чиновником Дворцовой полиции Гомзиным, когда-то служившим в гвардии[1062].

Настоящие причины отправки Герарди в Царское Село так до сих пор и не понятны. Однако в свете разговора Герарди с Глобачёвым 28-го февраля про дворцовый переворот, а также всей деятельности Дворцовой полиции и охраны Александровского дворца, думается, что это поспешное возвращение не было случайным.

Не всё просто и с военной охраной Александровского дворца. Дворцового коменданта Воейкова в Александровском дворце замещал командир Лейб-гвардии Конно-гренадерского полка генерал-майор П. П. Гротен.

Действия Гротена в февральские дни вызывают сомнения в отсутствии в них определённого злого умысла.

Великий князь Андрей Владимирович писал в своих записках: «Опрошенный мною по этому вопросу (предполагаемого отъезда Государыни и царских детей из Царского Села — П. М.) П. П. Гротен […] по его словам, обсуждал с графом Бенкендорфом вопрос об отъезде и совещался с командиром Собственного Его Величества железнодорожного полка, который не ручался, чтоб поезд мог пройти известные узловые пункты ввиду возникших волнений, почему он и не предложил Императрице выехать. Было ли это сообщено Императрице, он не знает, не знает также, было ли это передано в Ставку и какой ответ последовал от Государя. Во всяком случае, он с Воейковым об этом не говорил. В общем, Гротен отделался полным неведением, что очень странно для помощника Дворцового Коменданта, который по долгу службы обязан был принять все меры для спасения Императрицы и детей. По его же собственным словам, далее совещаний он не пошел и никаких попыток, по-видимому, не делал, чтоб проверить, действительно ли поезд не мог пройти навстречу Государю»[1063].

В февральские дни активную деятельность по организации обороны дворца проявил полковник Лейб-гвардии конной артиллерии А. Н. Линевич. О своих действиях Линевич постоянно докладывал императрице. Многие считали полковника Линевича убеждённым монархистом. Трудно опровергнуть это мнение. Между тем, Линевич ещё в 1906 году проходил по Особому отделу Департамента полиции как член оккультномасонского общества, имевшего штаб-квартиру в Петербурге[1064]. 28-го февраля Линевич отправился, по поручению императрицы, в Петроград для переговоров с Родзянко и исчез. Позднее сообщали, что он был арестован. Согласно другим данным, он встретился с Родзянко и вернулся во дворец.

По воспоминаниям офицера Собственного Конвоя полковника Н. В. Галушкина: «В 19 часов в Государевом Феодоровском соборе служился молебен о здравии больного Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича, находившегося в то время в Царском Селе. На молебне присутствовала Ее Величество Государыня Императрица Александра Феодоровна с Великой Княжной Марией Николаевной. Остальные Великие Княжны были больны корью. В соборе на молебне были все наличные чины Собственных Е. И. В. Конвоя и Сводного Пехотного полка. После молебна узнали, что в Петроград от Ее Величества с какими-то поручениями к председателю Государственной Думы Родзянко предположено командировать флигель-адъютанта полковника Линевича»[1065].

К вечеру 28-го февраля из Петрограда прибыли отряды бунтовщиков, и Царскосельский гарнизон стал переходить на их сторону, не исключая отдельных чинов Конвоя Его Величества и дворцовой полиции. В городе, как и в Петрограде, начались разгромы полицейских участков, ограбление магазинов и тому подобное.

Юлия Ден позвонила флигель-адъютанту императора капитану 1-го ранга Н. П. Саблину, проживавшему в Петрограде, и попросила его «приехать к нам в Царское Село, потому что императорская семья нуждается в защите». Но Саблин от этого отказался.

Однако в это же время в Александровский дворец прибыл другой флигель-адъютант корнет Лейб-гвардии Уланского полка граф А. С. Замойский. Он случайно оказался тогда в Царском Селе, но счёл своим долгом явиться к императрице и предоставить себя в её распоряжение.

Ко дворцу были стянуты по тревоге Собственный полк, матросы Гвардейского Экипажа, Конвой Его Величества, рота Железнодорожного полка и батарея воздушной обороны. Это были внушительные силы, насчитывавшие 1200 человек, способные противостоять любому нападению. Генерал Гротен и граф Бенкендорф предложили императрице расположить Гвардейский Экипаж внутри дворца, так как поступают сведения, что ситуация стала угрожающей. Действительно были слышны выстрелы, на горизонте виднелось огромное пламя. Императрица согласилась, и Экипаж занял оборону вокруг и внутри Александровского дворца. Взбунтовавшиеся войска были уже в 500 метрах от Александровского дворца, возле Китайской деревни. Верные отряды приготовились к стрельбе, взяв винтовки на изготовку, в случае внезапной атаки.

Около 12 часов ночи Александра Феодоровна в сопровождении великой княжны Марии Николаевны вышла к солдатам. «Императрица, — вспоминала графиня С. К. Буксгевден, — набросила поверх своего белого платья медсестры подбитый мехом чёрный плащ и в сопровождении великой княжны Марии и графа Бенкендорфа сама отправилась осматривать посты дворцовой охраны. Она прошла во внутренний двор, затем спустилась в подвал дворца, куда солдаты по очереди приходили погреться. Императрица отметила, обращаясь к солдатам, как высоко она ценит их верность своему долгу. Она добавила также, что прекрасно знает: в случае необходимости они, не задумываясь, встанут на защиту Наследника; но, добавила императрица, она также надеется, что им всё-таки удастся избежать кровопролития»[1066].

Полковник Галушкин вспоминал: «По внешности Государыня Императрица была совершенно спокойна. Обойдя все части дворцового гарнизона, Государыня вернулась к подъезду. Государыню окружила группа офицеров Конвоя и Сводного полка. Беседуя с ними, Ее Величество высказывала опасение за здоровье Наследника и Великих Княжон, и свое удивление и сожаление по поводу событий в Петрограде. К развивающимся событиям в Царском Селе Государыня Императрица отнеслась с меньшим спокойствием. Разговор с офицерами Ее Величество закончила просьбой: «Ради Бога, прошу вас всех, только бы не было из-за нас крови!..»[1067].

Прислуга, заботившаяся о хозяйстве, покинула дворец ещё вечером. Граф П. Н. Апраксин, переговорив с графом Бенкендорфом, попросил императрицу отправить куда-нибудь из дворца находившуюся в нём А. А. Вырубову, которая болела и лежала с высокой температурой. Апраксин аргументировал своё предложение тем, что присутствие Вырубовой опасно для находящихся во дворце. Этот факт морального падения очень тяжело подействовал на императрицу. «Я не предаю своих друзей», — ответила она Апраксину.

В 3 часа ночи волнения в Царском Селе улеглись. Бунтующие солдаты вернулись в казармы. Генерал Гротен приказал Гвардейскому экипажу тоже возвращаться в места своего постоянного расположения.

Захватившие Царское Село революционеры отключили во дворце свет и воду. В пустом и погружённом в темноту дворце, окружённом революционными войсками, царило ощущение осаждённой крепости.

Ранним утром 28-го февраля фактически был лишён свободы передвижения и младший брат императора великий князь Михаил Александрович. По окончанию переговоров с Родзянко Михаил Александрович попытался уехать в Гатчину, но сделать этого не смог, из-за того, что все вокзалы были захвачены революционерами, а также из-за угрозы ареста на улицах Петрограда.

Полковник Б. В. Никитин пишет, что «великий князь рассчитывал, что его мог бы вывезти автомобиль председателя государственной Думы, престиж которого в эти часы был очень велик. Но Родзянко уже не было!»[1068]

Великий князь прибыл в Зимний дворец, где находились последние защитники престола, и якобы по своей воле приказал им покинуть здание из-за угрозы его разгрома революционными войсками. Между тем, имеются точные сведения о том, что войска покинули Зимний дворец вовсе не по приказу великого князя, а сам он покидал главную императорскую резиденцию тайно и вынуждено. Управляющий делами великого князя A. С. Матвеев, который все эти февральские дни поддерживал с великим князем постоянную связь, вспоминал: «В восьмом часу утра вторника 28-го февраля Н. Н. Джонсон (секретарь великого князя — П. М.) сообщил мне по телефону, что М. А. находится в квартире кн. О. П. Путятиной, на Миллионной улице, 12, так как оставаться в Зимнем дворце оказалось невозможным: караул снялся, и двери дворца открыты; сообщая об этом, Н. Н. Джонсон пояснил, что квартира кн. О. П. Путятиной выбрана как ближайшая к Зимнему дворцу, и что и сюда пришлось переходить не через улицу, а по двору Эрмитажа и дворца вел. кн. Николая Михайловича»[1069].

Михаил Александрович и его секретарь Джонсон оказались в квартире Путятиной в 5 часов утра. Как пишет B. М. Хрусталёв: «в последующие пять дней Михаил Романов, тайно скрываясь, но поддерживая тесную связь с М. В. Родзянко, проживал на квартире Путятина».

Квартира в доме 12 по ул. Миллионной принадлежала князю Павлу Петровичу Путятину. П. П. Путятин был сыном известного в русском обществе князя П. А. Путятина, человека энциклопедических знаний, мыслителя, археолога, собирателя исторических ценностей. В его имении в Бологом собирался цвет русского учёного общества. В Бологом произошло знакомство князя П. А. Путятина с молодым художником Н. К. Рерихом, будущим создателем оккультно-теософского учения. Позже Н. К. Рерих рассказывал, что именно князь П. А. Путятин оказал на него огромное влияние. Князь П. А. Путятин, как и его брат, князь М. П. Путятин, унаследовали от своей матери богатейшие угольные копи в Орловской губернии и крупное владение в Екатериноградской губернии. В 1912 году было создано акционерной общество «Копикуз», в котором князь П. А. Путятин был крупным акционером. Кроме Путятина, акционерами «Копикуза» были Петербургский международный банк и уже неоднократно нами упоминаемый Русско-Азиатский банк[1070]. В одном из философских писем Е. И. Рерих имеется указание на то, что семьи князей Путятиных «были очень близки» с великим князем Михаилом Александровичем, «и даже отречение произошло в квартире одного из них»[1071].

На самом деле утверждение об этой «близости» между великим князем и семейством Путятиных крайне преувеличено. Однако достоверно, что в 1919 году семья князя П. П. Путятина выехала за границу вместе с женой великого князя Михаила Александровича, графиней Н. С. Брасовой.

Когда великий князь Михаил Александрович и его секретарь Джонсон оказались на Миллионной д. 12, П. П. Путятина в Петрограде не было, он был в действующей армии. В квартире жила его жена княгиня О. П. Путятина (урождённая Зеленая, дочь Одесского градоначальника П. А. Зеленого). Поэтому А. С. Матвеев ошибочно называет квартиру её именем.

А. С. Матвеев вспоминал, что когда он 1-го марта утром прибыл в квартиру Путятиной, то Н. Н. Джонсон ему сообщил «об опасности, которой подвергался в это утро вел. кн., находясь на частной квартире, так как в соседних квартирах производились обыски; в квартиру кн. О. П. Путятиной лица, производившие обыск в доме, к счастью не зашли; сообщая мне об этом, Н. Н. Джонсон добавил, что в настоящую минуту М. А. находится в большей безопасности, так как, с одной стороны, вызван для охраны вел. кн. караул из школы прапорщиков, а с другой вел. кн. подписал акт, привезённый ему из Государственной Думы, в котором вел. кн. признавал необходимость конституционного порядка в Российской империи; этот акт, как я впоследствии узнал, был составлен в Царском Селе 28-го февраля Евг. Ал. Барановым, состоявшим в то время начальником канцелярии Дворцового коменданта, и кн. М. С. Путятиным, и подписан вел. князьями Павлом Александровичем, Кириллом Владимировичем и, кажется, Дмитрием Константиновичем. Как мне сообщил Е. А. Биронов, означенный акт предлагался к подписи имп. Александре Феодоровне, которая должна была расписаться от имени малолетнего наследника, но Государыня от подписи отказалась»[1072]. (выделено нами — П. М.)

К этому акту мы ещё вернёмся. Здесь для нас важно следующее: утром 28-го февраля великий князь оказывается на частной квартире, для его «охраны» вызывается караул из школы прапорщиков, после чего он подписывает акт о необходимости парламентского строя. Не трудно догадаться, что эти три обстоятельства связаны друг с другом. Также отметим, что авторами акта о необходимости введения конституционного правления были два ближайших помощника дворцового коменданта В. Н. Воейкова: начальник его канцелярии Е. А. Биронов и начальник Царскосельского дворцового управления князь М. С. Путятин, родственник хозяина квартиры, где оказался великий князь Михаил Александрович.

Таким образом, великий князь Михаил Александрович, после того как он накануне отказался предать своего брата, был лишён свободы членами ВКГД и насильственно содержался («был заперт» — по определению полковника Никитина) на улице Миллионной дом 12. Не случайно, как пишет Б. В. Никитин, уже после февральских событий, «совершенно особенное недовольство против Родзянко именно за то, что он вызвал и оставил великого князя одного — сильно высказывалось Его Императорским Высочеством в разговоре со мной»[1073].

Деятельность руководства Ставки, начавшаяся сразу же в ночь 28-го февраля, после отъезда императора Николая II, привела к тому, что приказ царя об отправке войск на Петроград оказался сорванным.

Ещё 27-го февраля Николай II отдал приказ направить на Петроград значительные воинские подразделения. В 22 часа 25 минут, то есть в то время, когда император находился в Могилёве, генерал Алексеев направил начальнику штаба Северного фронта генералу-от-инфантерии Ю. Н. Данилову следующую телеграмму: «Государь Император повелел ген. ад. Иванова назначить главнокомандующим Петроградским военным округом. Посылаются от войск Северного фронта в Петроград: два Кавалерийских полка по возможности из резерва 15-й кав. дивизии (Переяславский, Украинский, Татарский, Уланский и 3-й Уральский Казачий полки), два пехотных полка из самых прочных, надёжных, одна пулемётная команда Кольта для Георгиевского батальона (отряда ген. Иванова), который идёт из Ставки. Прочных генералов, смелых помощников. Такой же отряд последует с Западного фронта. Минута грозная и нужно сделать всё для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего»[1074].

Всего на мятежный Петроград должно быть послано свыше 50 тысяч солдат и офицеров.

По директиве генерала Алексеева первые эшелоны, из расчёта 17 часов в пути, должны были прийти в Петроград на рассвете 1-го марта 1917 года, остальные части подошли бы к концу дня 1-го марта. То есть план императора был оптимальным. Прибытие таких крупных подразделений под командованием опытных начальников смело бы бунтовщиков и водворило бы порядок.

Весь вечер 27-го, ночь и день 28-го февраля Алексеев и Ставка демонстрируют кипучую деятельность по отправке войск.

В 0 часов 15 минут 28-го февраля генерал Данилов сообщает в Ставку: «67-й и 68-й пех. полки (Тарутинский и Бородинский), 15-й Уланский Татарский, 3-й Уральский Казачий под начальством начальника дивизии ген. Мартынова и Пулемётная команда для Георгиевск, бат. направляются в столицу. Головным будет отправлен из Двинска 67-пехотный полк около 10 ч. вечера 28-го, прибудет в Петроград 18 часов после отправления»[1075].

Из телеграмм Алексеева и других военачальников становится видно, что вплоть до самого отъезда император Николай II продолжал отдавать распоряжения по подавлению мятежа.

28-го февраля в 2 часа 12 минут, когда императорский поезд ещё стоял на перроне Могилёва, генерал Алексеев посылает генералам Рузскому и Эверту следующие телеграммы: «Государь Император повелел назначить сверх войск, высылаемых в Петроград, согласно предшествующей моей телеграмме, ещё по одной пешей и одной конной батарее от каждого фронта, имея на орудие по одному зарядному ящику, и сделав распоряжение о дополнительной присылке снарядов в хвосте всего движения означенных войск»[1076].

Перед самым отъездом император приказал генералу Алексееву сообщить командующему Московским военным округом генералу-от-артиллерии И. И. Мрозовскому, что он, император, предоставляет ему право объявить Москву на осадном положении[1077].

За 5 минут до отъезда Государя, в 4 часа 55 минут утра 28-го февраля генерал Алексеев получает телеграмму от командующего Западным фронтом генерала от инфантерии А. Е. Эверта: «34-й Севский, 36-й Орловский под нач. начальника 9-й пех. дивизии, ген. Лошунова, 2-й Гусарский Павлоградский и 2-й Донской Казачий полки под командой командира бригады, ген. Юрьева, и нач. дивизии ген. Кн. Трубецкого — выступают. Одновременно для Георгиевского батальона пулемётная команда Кольта из 10-го корпуса. Посадка начнётся в полдень 28-го и окончится 2-го марта»[1078].

Однако на самом деле никакой спешки с отправкой войск не наблюдалось. Более того, руководство Ставкой делало всё, чтобы отправка войск происходила как можно более медленными темпами. Генерал Лукомский, один из руководителей Ставки, писал в своих воспоминаниях: «Насколько ещё не придавалось серьёзного значения происходящему в Петрограде, показывает, что с отправкой войск с Северного и Западного фронтов не торопились, а было приказано лишь «подготовить» войска к отправке»[1079].

Мы помним, что император Николай II требовал как можно быстрее начать отправку войск на Петроград, и Ставка заверяла Государя об энергичном исполнении его приказа. О том, что было в действительности и как приказ императора исполнялся на деле, хорошо видно из книги С. П. Мельгунова: «К моменту, когда Иванов прибыл в Царское, а Николай II в Псков, по официальным данным, положение эшелонов было таково. Головной эшелон — 67-й Тарутинский полк дошёл до места назначения — ст. Александровская; второй эшелон — 68-й Бородинский полк — достиг Луги; остальные находились в пути между Лугой и Псковом, Псковом и Двинском. Первые войска, двигавшиеся с Западного фронта, прошли Полоцк»[1080].

В 1 час 40 минут ночи 1-го марта генерал Брусилов посылает Алексееву телеграмму следующего содержания: «Посадка войск может быть начата в Луцке […] начиная сутра 2-го марта и 3-го марта (далее идёт название и номера частей — П. М.). Подлежат ли эти части отправлять теперь же или по получении особого уведомления»[1081].

Полученный только в 13 часов 17 минут из Ставки ответ генерала Клембовского красноречив: «Отправление войск должно быть произведено, только по получении от начштаверха особого уведомления»[1082].

Как верно писал В. С. Кобылин: «Как известно «особое уведомление» не было послано и эти войска не были присланы»[1083].

15 часов 45 минут от генерала Квецинского начальнику военных сообщений Западного фронта пришла телеграмма, в которой сообщалось, что император Николай II приказал «отправленные в Петроград войска держать на больших станциях, которые ещё не отправлены — не грузить»[1084].

В первых числах марта все войска, посланные для усмирения Петрограда, были возвращены Ставкой в места их дислокации.

Сотрудничество начальника штаба генерал-адъютанта М. В. Алексеева и революционного правительства в Петрограде приняло открытый характер именно 28-го февраля 1917 года. Причём по имеющимся документам можно убедиться, что Алексеев находился под сильнейшим влиянием революционного центра и менял свои, подчас вполне здравые, решения под его влиянием.

Так, 28-го февраля в 11 часов 15 минут генерал Алексеев послал министру генералу Беляеву телеграмму, в которой спрашивал о судьбе министра путей сообщения и может ли министерство управлять железными дорогами. В противном случае, сообщал Алексеев, управление железными дорогами должно перейти в ведение товарища министра путей сообщения на театре военных действий. В 12 часов 25 минут 28-го февраля Алексеев получил от Беляева ответную телеграмму, в которой министр подтверждал полный паралич министерства ПС и полностью соглашался с переходом железных дорог под военный контроль[1085].

Все участники тех событий сходятся на том, что этот контроль Ставки над железными дорогами, будь он осуществлён даже 28-го февраля, мог бы спасти положение. Товарищем министра ПС в Ставке был генерал-майор В. Н. Кисляков. В 12 часов 35 минут Кислякову передали копию телеграммы Беляева Алексееву с пометкой последнего: «Управление всеми железными дорогами временно принимаю на себя через товарища министра путей сообщения на театре военных действий, Генерал Алексеев»[1086].

Генерал Спиридович открыто называет Кислякова «изменником в Ставке». Кисляков явился к Алексееву, и после их разговора начальник штаба Верховного главнокомандующего отказался от уже принятого им решения подписать приказ о передаче железных дорог под военный контроль. Таким образом, генерал Алексеев добровольно передал важнейший стратегический объект революционным вождям.

Между тем, как справедливо считал Г. М. Катков, «контроль над железными дорогами был делом первостепенной важности, Именно по железнодорожному телеграфу вся страна узнала о том, что произошло в Петрограде. Снабжение больших городов и армии полностью зависело от гладкой работы железнодорожной сети. Передавая железные дороги под начальство думского комиссара Бубликова, Алексеев лишал себя важнейшего орудия власти, которое при тех критических обстоятельствах вполне могло быть им использовано в решении политического кризиса»[1087].

Мы же от себя добавим, что это решение стало одной из главных причин, по которым император Николай II не прибыл в Царское Село 1-го марта 1917 года.

Поздно вечером 28-го февраля генерал Алексеев полностью присоединяется к перевороту. По воспоминаниям, Родзянко по прямому проводу высказал генералу Алексееву необходимость отречения Государя в пользу наследника цесаревича Алексея. Алексеев с Родзянко согласился[1088].

В тот же вечер Алексеев направляет генералу Иванову, приближавшемуся к Царскому Селу, следующую телеграмму под № 1883: «Частные сведения говорят, что в Петрограде наступило полное спокойствие. Войска, примкнув к Временному правительству в полном составе, приводятся в порядок. Временное правительство, под председательством Родзянки, заседая в Государственной Думе, пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению, выпущенное Временным правительством, говорит о незыблемости монархического начала в России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства. Ждут с нетерпением приезда Его Величества (в Царское), чтобы представить ему всё изложенное и просьбу принять это пожелание народа. Если эти сведения верны, то изменяются способы ваших действий, переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы. Воззвание нового министра Бубликова к железнодорожникам, мною полученное окружным путём, зовёт к усиленной работе всех, дабы наладить расстроенный транспорт. Доложите Его Величеству всё это и убеждение, что дело можно привести к хорошему концу, который укрепит Россию. Алексеев»[1089].

Эта телеграмма убедительно свидетельствует о тесном сотрудничестве Алексеева и революционного центра. Во-первых, она являлась дезинформацией. 28-го февраля, как мы знаем, никакого спокойствия в Петрограде не было и в помине. Ни о какой незыблемости «монархического начала в России» говорить не приходилось (вспомним валяющийся на полу портрет императора Николая II в Государственной Думе). Слова Алексеева о том, что «ждут с нетерпением приезда Его Величества в Царское» были произнесены в тот момент, когда Бубликов и Ломоносов планировали захват императорского поезда, а Родзянко — арест императора.

Интересно, что Алексеев называет ВКГД Временным правительством, а революционного комиссара Бубликова — министром. То есть он признаёт легитимность заговорщиков. Но самое интересное, что Алексеев получил телеграмму от Родзянко с известием, что «власть перешла к Временному Комитету Государственной Думы», только 1-го марта в 5 часов утра. Но Алексеев, получив по его собственным словам известие о Временном правительстве «окружным путём», то есть через третьи руки, спешит признать это правительство, то есть присоединиться к революции.

Причины этого окончательного перехода генерала Алексеева на сторону революционного правительства хорошо объяснил в своей брошюре автор, писавший под псевдонимом М. де Ноблемонт, по имеющимся данным Г. А. Эдельберг, офицер контрразведки, знавший Алексеева лично. «Генерал Алексеев, — писал М. де Ноблемонт, — дал расшириться бунту. Почему? Потому что генерал Алексеев сознавал, что в случае восстановления порядка в столице, когда бунт будет подавлен, то, несомненно, будет создана комиссия для расследования бунта и заговора. Комиссия докопается до его связей с Гучковым и может быть, почти наверное, с другими заговорщиками. В этом случае, многие поплатятся, а в числе их и он, генерал Алексеев. Этот генерал, обласканный царём, одаренный царскими милостями и, после уже близкой победы над врагом, будущий граф или генерал-фельдмаршал, стал изменником только потому, что сделал ставку на «лошадь» Гучков-Родзянко»[1090].

Рано утром 1-го марта 1917 года собственный императорский поезд продолжал своё следование на станцию Бологое. Здесь надо сказать о двух странностях этого дня. Во время следования от Малой Вишеры до Пскова, по свидетельствам лиц свиты, Государь ни разу не выходил на станциях продляться по перрону, и Государь не отправил ни одного письма и ни одной телеграммы императрице Александре Феодоровне в Царское Село. (Правда, новгородский краевед Леонид Кириллов нашёл в какой-то газете за 1917 год рассказ очевидца, что якобы император Николай II в Старой Руссе выходил из вагона и молился в привокзальной часовне, но этот факт не подтверждается никакими другими свидетельствами.)

Следует отметить, что и то и другое было совершенно необычно для царя. Как известно, Николай II очень любил пешие прогулки и всегда, когда была хоть малейшая возможность, их совершал. О том, что император ежедневно, иногда несколько раз в день, отправлял письма и телеграммы императрице, говорить не приходится.

Между тем, именно 1-го марта вокруг императора Николая II образуется полная информационная блокада. Вплоть до 4-го марта Россия ничего не будет знать о своём императоре, довольствуясь лишь слухами. 4-го марта страна узнает об отречении царя от престола, и только 5-го марта Государю позволят позвонить императрице в Царское Село. Что чувствовал, о чём думал изолированный от внешнего мира Государь в эти страшные мартовские дни, что пытался предпринять — нам не известно. Можно только не сомневаться, что всё это время император Николай II, окружённый изменниками, продолжал вести с ними неравную борьбу.

Члены царской свиты, достаточно подробно описывающие обстоятельства этой последней поездки царя, день 1 — го марта быстро проскальзывают. Между тем, этот день был весьма важным.

В 9 часов утра императорский поезд прибыл в Бологое. «Здесь, — пишет генерал Спиридович, — он едва не попал в руки революционного правительства, о чём никто не подозревал. В Бологом, чтобы продолжить движение на Псков, поезд должен был перейти с Николаевской дороги на Виндаво-Рыбинскую и сменить паровозы. О прибытии Государя со станции кто-то дал знать в Петроград в министерство Бубликову. Бубликов сообщил Родзянко и запросил: как поступить с императорским поездом? Родзянко приказал: царский поезд задержать, Государю передать телеграмму от Родзянко с просьбой дать ему аудиенцию, приготовить для его поездки в Бологое поезд»[1091].

Насколько эти воспоминания Спиридовича точны, мы можем понять, если вспомним приводимые выше воспоминания Шидловского. Как мы помним, решение о поездке Родзянко в Бологое было принято поздно ночью 28-го февраля — 1-го марта, а не в 9 часов утра, ни о какой телеграмме речь не шла, а цель Родзянко была не просьба об аудиенции, а отречение царя и его арест. Ю. В. Ломоносов в своих воспоминаниях пишет, что Родзянко отправил телеграмму царю в Бологое. «Телеграмма эта, — утверждает Ломоносов, — была передана под моим личным наблюдением в царский поезд под расписку Воейкова, но ответа не последовало»[1092].

Однако этой телеграммы нет в архивных документах, и существование её сомнительно.

Как мы знаем, Родзянко в Бологое не поехал. По многим воспоминаниям, пока он готовился к поездке, императорский поезд вдруг отправился по Виндавской железной дороге через Дно на Псков. Принято считать, что инициатива этого отправления исходила из поезда Литера А. Но мы уверены, что маршрут императорских поездов контролировался уже заговорщиками и осуществлялся перешедшим на их сторону железнодорожным начальством. А потому, поезд сам отправиться на станцию Дно не мог. В связи с этим представляется, что внезапная отправка литерных поездов явилась результатом внутрипартийной борьбы Родзянко и Совета. Но об этом чуть ниже.

Внезапное отправление императорских поездов вызвало крайнее беспокойство Бубликова и Ломоносова. Они потребовали от железнодорожников немедленно задержать литерные поезда любой ценой. В 11 часов утра Бубликов отправил начальнику Виндавской железной дороги телеграмму: «По распоряжению Исполнительного комитета Государственной Думы благоволите немедленно отправить со станции Дно в направлении на Бологое два товарных поезда, следом друг за другом и занять ими какой-либо разъезд восточнее станции Дно и сделать физически невозможным движение каких бы то ни было поездов в направлении от Бологое в Дно. За неисполнение или недостаточно срочное исполнение настоящего предписания будете отвечать как за измену перед Отечеством. Комиссар Исполнительного Комитета Государственной Думы, член Гос. Думы Бубликов»[1093].

Здесь стоит задуматься. Почему Бубликов вдруг стал так нервничать? Скорее всего, недовольство Бубликова было вызвано не тем, что императорский поезд ушёл, а в том, что он ушёл именно в Дно, куда Родзянко перенёс свою встречу с царём. Бубликов, который контролировал только Николаевскую железную дорогу до Бологого включительно, опасался, что поезда будут отправлены Родзянко дальше на Псков. Между тем, как Бубликов думал, что арестованный и ещё лучше отрёкшийся от престола царь будет доставлен в Царское Село.

В Пскове железные дороги контролировались главнокомандующим Северного фронта генерал-адъютантом Рузским. Это было в интересах Родзянко, но не в интересах Бубликова и его руководителей. Поэтому императорский поезд должен был быть задержан любой ценой в Дно.

Между тем, в Пскове ещё до прибытия императорских поездов в Бологое знали, что цель их маршрута — Псков. Это видно из уже упомянутого нами разговора по прямому проводу между полковниками Барминым и Карамышевым. Полковник Карамышев говорит Бармину, что «литерные через Бологое идут к нам». Напомним, что разговор этот состоялся в 12 часов 30 минут[1094].

Днём императорский поезд прошёл Старую Руссу, на вокзале которой, по свидетельству Дубенского, собралась огромная толпа. Около привокзальной часовни стояла группа монахинь. Толпа при виде поезда снимала шапки и кланялась. Настроение, по словам Дубенского, было «глубоко сочувственное царю, поезд которого только что прошёл Руссу, и я сам слышал, как монахини говорили'. «Слава Богу, удалось, хотя в окошко увидать Батюшку-Царя, а то ведь некоторые никогда не видали его».

Всюду господствовал полный порядок и оживление. Местной полиции, кроме двух-трёх урядников, станционных жандармов, исправника, никого и не было на станции. Я не знаю, было ли уже известно всему народу о создании «временного правительства», но железнодорожная администрация из телеграммы Бубликова, должна была знать о переменах и распоряжениях Государственной Думы, тем не менее всё было по-прежнему, и внимание к поезду особого назначения полное»[1095].

Эти свидетельства Дубенского весьма сомнительны. Во-первых, они не подкрепляются другими свидетельствами. Мордвинов, например, пишет только, что «в Старой Руссе текла обычная мирная жизнь». Воейков вообще ничего об этом не сообщает.

Во-вторых, нам известно, что железнодорожная телеграфная связь была отключена и, по словам Мордвинова, «о непосредственном движении императорского поезда предупреждались только соседние станции». Откуда же на станции успела собраться «огромная толпа»?

Дворцовый комендант Воейков пишет, что в Старой Руссе, «где поезд имел остановку, так как паровоз брал воду, мне удалось по аппарату получить сведения, что генерал-адъютант Иванов только в это утро, то есть в среду, прошёл станцию Дно. Это известие, доложенное мною Государю, произвело на него неприятное впечатление; Его Величество спросил меня: «Отчего он так тихо едет?» Тот же вопрос задавался и лицами свиты»[1096].

Однако «лица свиты» в своих воспоминаниях ни слова не пишут о беспокойстве в связи с рейдом генерала Иванова. «В течение дня, — пишет Мордвинов, — получилось благоприятное известие, что генерал Иванов со своим эшелоном благополучно, без задержки проследовал через Дно и должен быть уже в Царском Селе»[1097].

В Старой Руссе, по словам Мордвинова, стало известно, что «мост по Виндавской дороге якобы испорчен, или ненадёжен, и было решено двигаться на Псков».

Эта история про мост явный вымысел. Мосты, как известно, стратегические объекты, и их охрана является первоочередной задачей особенно во время войны. Если мост был бы действительно неисправен, или ненадёжен, и это являлось бы причиной задержки литерных поездов, то такая информация стала бы заранее известна военным, и она обязательно нашла бы подтверждение в их телеграммах тех дней. Очевидно, что история про неисправный мост нужна была для того, чтобы объяснить следование императорских поездов не на Вырицу и Царское Село, а на Псков.

Из Старой Руссы Воейков послал шифрованную телеграмму генерал-адъютанту Алексееву: «Ст. Русса. 1 марта 1917. Его Величество следует через Дно-Псков. Прошу распорядиться о беспрепятственном проезде. Дворцовый комендант Воейков»[1098].

Это обращение Воейкова к Алексееву весьма показательное. Заметим, дворцовый комендант обращается не к главнокомандующему войсками Северного фронта генералу Н. В. Рузскому, что было бы вполне логично, а к начальнику штаба Ставки. Кстати, в сборнике «Отречение Николая II» сделана, конечно «случайная», ошибка именно в этом ключе: название телеграммы идёт как «Телеграмма дворцового коменданта Воейкова генералу Рузскому»[1099].

Но по имеющимся документам официального ответа Алексеева на эту телеграмму не было. В разговоре по прямому проводу между полковником Барминым и Карамышевым, который состоялся, напомним, в 12 часов 10 минут, проходит следующая информация: «Б[армин]: Где сейчас литерные поезда? К[арамышев]: Литерный А вышел в 11.45 из Старой Руссы, и в то же время литера Б из Полы. Б.: Они следуют в Псков? К.: Да, да в Псков. Б.: Имеете наряд? И от кого? К.: Официального наряда не имеем. Поезд идёт, мы обеспечиваем ему благополучное следование. Приказание, наверное, получено из поезда»[1100].

Как мы можем убедиться, приказания приходили совсем не из поезда.

По свидетельствам лиц свиты в 15 часов императорский поезд Литера «А» прибыл на станцию Дно. Однако В. Н. Воейков на допросе ВЧСК утверждал, что «в Дно мы приехали в 6 часов вечера»[1101].

Это не единственные разногласия, касающиеся Дно. Происшедшие события покрыты плотной завесой тайны. Лица свиты пишут, что ничего особенного в Дно не было. «Станцию Дно мы прошли совершенно спокойно», — пишет Дубенский. Мордвинов вообще ничего об остановке в Дно не пишет, кроме того, что там была получена «непонятная телеграмма Родзянко».

Генерал Спиридович, не свидетель того, что происходило в царском поезде, но участник февральских событий, пишет, что «около 3 часов дня оба поезда благополучно прибыли на стан- цию Дно. На станции Дно был полный порядок. Жандармы произвели несколько предварительных арестов. Телеграфист представил повторную телеграмму Родзянко»[1102].

Однако имеются интересные сведения, позволяющие считать приезд на Дно литерных поездов совсем не «благополучным», как нас стараются уверить Дубенский и Спиридович.

В книге псковского железнодорожника В. И. Миронова утверждается, что 1-го марта 1917 года на станции Дно императорский поезд был захвачен, а император Николай II объявлен арестованным. В. И. Миронов в 1965 году был председателем комиссии по созданию музея железнодорожного депо станции Дно. Поэтому приводимые им документы в своём роде уникальны. По утверждению Миронова, главную роль в задержании императорского поезда сыграл начальник станции Дно И. И. Зубрилин. Именно Зубрилину поступила от начальника Виндавской железной дороги Л. А. Гринчука-Лукашевича следующая телеграмма: «Вам на станцию Дно следует поезд с императором Николаем, необходимо его задержать, чтобы не пробрался на Северный фронт действующей армии, примите меры, загромоздите пути крушением вагонов другого поезда. Этого требует от вас революция»[1103].

Один штрих к биографии начальника Виндавской железной дороги Гринчука-Лукашевича. В 20-е годы, находясь в эмиграции во Франции, он станет членом-основателем и секретарём масонской ложи «Гермес» и членом ложи «Друзей любомудрия».

Получив приказ от Гринчука-Лукашевича, Зубрилин вызвал инженера депо Н. Ф. Шуравского, и они стали планировать, как задержать поезд. Далее В. И. Миронов приводит следующий документ: «Из донесения в штаб корпуса войск Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией при Совете Народных Комиссаров: «Я, сотрудник Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, уполномоченный штаба Главного Управления войск Внутренней Охраны Республики и член РСДРП(б) (Московская организация, членский билет № 624) Симонов Глеб Петрович настоящим свидетельствую, что тов. Зубрилина Ивана Ивановича знаю с 1916 года. Он в то время занимал должность начальника станции Дно Московской Виндаво-Рыбинской железной дороги, где как в начале, так и в момент февральской революции 1917 года, с немногими верными долгу революции товарищами принимал горячую активность в свержении самодержавия. […] Тов. Зубрилиным была составлена подложная путевка (путевой лист), и навстречу поезду Николая был отправлен товарный поезд. А вслед за этим поездом тов. Зубрилин лично с некоторыми товарищами сел на паровоз и отправился со станции вдогонку, чтобы в пути разбить отправленный поезд, дабы загромоздить путь… Но жандармерия заметила… и за станцией на стрелках, наставив револьверы, остановила паровоз. Тем не менее, поезд, отправленный ранее, прибыл на соседнюю станцию с подложной путевкой.

Пока жандармы «разбирались» с паровозом Зубрилина, события развивались так. Получив фиктивную поездную путевку о разрешении занятия перегона Дно — Полонка, навстречу царскому литерному поезду с целью организовать крушение в 13 часов из депо вывел свой паровоз машинист Алексей Суворов. С этой бригадой выехали заместитель начальника депо инженер Н. Ф. Шуровский и главный кондуктор, а к паровозу прицепили балластную вертушку. Стрелочник входных стрелок станции Полонка заметил в темноте приближающийся поезд, самовольно расшил стрелку и перевел на тупик, а сам с сигналом бросился навстречу литерному поезду. Стрелочник знал только одно, что поезд обычный пассажирский, светский, а кто в нем ехал, естественно, знать не мог. Он выполнял свои обязанности, находясь под страхом личной ответственности, под страхом быть судимым…

Паровоз с балластной вертушкой влетел в тупик и остановился. Паровозной бригады и заместителя начальника депо на нем не оказалось. Они, открыв регулятор перед самой станцией Полонка, покинули паровоз…»[1104].

В целом приводимая В. И. Мироновым информация вполне похожа, за исключением некоторых деталей, на правду. Зубрилин пытался остановить литерный поезд возле станции Полонка. Станция Полонка находится примерно в 60 км от Дно. Если попытка остановить поезд была осуществлена в 13 часов, то с учётом того, что литерный поезд шёл медленнее чем обычно, примерно со скоростью 80 км в час, а попытка крушения, конечно, заставила поезд остановиться и какое-то время находиться без движения, то его прибытие в Дно в 15 часов вполне укладывается в обозначенный временной отрезок.

Но если исходить из приводимых в книге В. И. Миронова данных, то получается, что остановить поезд в Полонке злоумышленникам не удалось. Несмотря на это, чекист Симонов утверждает, что императорский поезд был всё-таки задержан, но задержан в самом Дно. «1-го марша 1917 года, — писал Симонов, — на станцию Дно прибыли представители ревкомов из Пскова и Великих Лук и наложили арест на царя Николая II и его свиту. Поздно вечером военному коменданту полковнику Фрейману с большим трудом удалось отправить арестованных в Псков, где последний царь из династии Романовых отрекся от престола».

Насчёт «представителей ревкомов» Симонов явно ошибался. 1-го марта, как и вообще в 1917 году, их ещё не существовало. Скорее всего, чекист имел в виду представителей исполкома, но 1-го марта, конечно, он был в единственном числе в Петрограде. В этом отрывке гораздо интереснее представляется упоминание о неком военном коменданте полковнике Фреймане, который, если верить чекисту Симонову, отправил арестованного Государя в Псков. Вполне возможно, речь идёт о полковнике Карле Владимировиче фон Фреймане, бывшем командире 85-го пехотного Выборгского полка. Фон Фрейман был участником Восточно-Прусской операции 1914 года, награждён Георгиевским оружием, был ранен. После 1915 года данные о его прохождении службы не известны. Но известно, что в 1917 полковник с семьей переехал в Новгород. 11-го марта 1917 года, то есть сразу после переворота, наблюдается карьерный взлёт фон Фреймана: присваивают звание генерал-майора и назначают командиром 192-й пехотной дивизией. При большевиках работал писарем. Как враг советского режима был арестован и заключен в тюрьму. Скончался от болезни.

Во всяком случае, появление этого старшего офицера весьма интересно. Он явно не был одним из посланников Бубликова, которые тоже участвовали в захвате поезда. Мы видим, что Фрейман с трудом отбил поезд от посланников Совета. Тем не менее, он действовал тоже враждебно по отношению к императору. Отправляя царский поезд в Псков, Фрейман выполнял задание другой силы.

Не исключено, что при захвате поезда применялось огнестрельное оружие. Полковник Пронин вспоминал, что когда императора привезли 4-го марта в Ставку в Могилёв, то он, Пронин, глядя на вагон, в трёх шагах от него находившийся, видел, что тот «был поражен большим на нем количеством каких-то царапин и изъянов. Покраска местами как бы потрескалась и большими слоями поотваливалась — «будто следы от попавших в него мелких осколков снарядов», — мелькнула мысль»[1105].

В 15 часов 45 минут в императорский поезд пришла телеграмма от Родзянко: «Станция Дно. Его Императорскому Величеству. Сейчас экстренным поездом выезжаю на ст. Дно для доклада Вам Государь о положении дела и необходимых мерах для спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая минута. Председатель Государственной Думы Родзянко»[1106].

Любопытно, что Родзянко в своей телеграмме Государю подписывается как председатель уже фактически не существующей Государственной Думы, а не как председатель ВКГД, ставшего тогда уже фактическим революционным правительством.

Не будем пока касаться ни текста этой телеграммы, ни причины её отправки. Здесь важно отметить другое. Начиная со станции Дно, контроль над передвижением императорских поездов переходит к генералам верховного командования. Не случайно Воейков направил свою телеграмму генералу Алексееву, прося его обеспечить беспрепятственный проезд до Пскова. Однако эти генералы действовали не сами по себе, а в тесном единении с Родзянко.

Между тем, очевидно, что в Дно со стороны Родзянко готовилась попытка заставить императора либо отречься от престола, либо ввести «Ответственное министерство» с Родзянко во главе. В связи с этим весьма любопытна телеграмма, отправленная генералом А. А. Брусиловым 1-го марта в 19 часов на имя графа В. Б. Фредерикса для передачи императору Николаю II. Брусилов посылал свою телеграмму в Дно, не зная ещё, что императорский поезд уже подошёл к Пскову. В своей телеграмме Брусилов писал: «По долгу чести и любви к Царю и Отечеству, обращаюсь к Вашему Сиятельству с горячей просьбой доложить Государю Императору мой всеподданнейший доклад и прошение признать совершившийся факт и мирно и быстро закончить страшное положение дела. Россия ведёт грозную войну, от решения которой зависит участь и всего нашего Отечества и Царского Дома. Во время такой войны вести междоусобную брань совершенно немыслимо, и она означала бы безусловный проигрыш войны, к тому времени, когда вся обстановка складывается для нас благоприятно. Это угрожает безусловной катастрофой и во внутренних делах»[1107].

Какой «свершивший факт» просил царя признать Брусилов? Почему это решение должно было предотвратить «междоусобную брань»? Эти же аргументы мы будем слышать через сутки, когда генералы Ставки будут настаивать на даровании «Ответственного министерства», а потом и на отречении императора от престола. Поэтому можно быть уверенным, что в телеграмме Брусилова речь шла о том же, о чём будет настаивать перед Государем генерал Рузский 2-го марта: об «Ответственном министерстве» или отречении. Из текста телеграммы Брусилова следует, что он знал о том, что должно было произойти на станции Дно и думал, что то, что должно было произойти — состоялось. Поэтому Брусилов убеждает императора подчиниться обстоятельствам. В этом и весь смысл его телеграммы.

Предположение, что император Николай II был лишён свободы на станции Дно, находит многочисленные подтверждения в высказываниях и воспоминаниях участников тех событий.

Генерал Спиридович вспоминал, что 1-го марта в конце дня он позвонил бывшему директору Департамента полиции, сенатору С. П. Белецкому, ожидавшему с минуты на минуту ареста. «Тоном убитого, совершенно расстроенного человека, видимо от душивших его слёз, Белецкий сообщил, что он только что узнал, что в Думе решено добиваться отречения Государя. Всё кончено. Бедный Государь. Отречение уже только дело времени. Поезд Государя уже задержан»[1108].

Генерал К. И. Глобачёв вспоминает, что 1-го марта он находился в Царском Селе. «Ожидавшийся из Могилёва царский поезд не прибыл. Распространился слух, что Государь арестован и в Царское не прибудет»[1109].

Полковник В. М. Пронин 1-го марта вечером находился в Могилёве в Ставке: «В городе уже ходили разного рода тревожные версии и слухи об аресте Государя»[1110].

Княгиня Е. А. Нарышкина 1-го марта записала в свой дневник: «Тревога невыразимая — где Государь? Говорят, его задержали в Бологом. От него нет никаких известий»[1111].

Княгиня О. В. Палей о событиях 1-го марта писала: «В восемь утра за великим князем [Павлом Александровичем] прислали автомобиль — ехать на станцию встречать Государя. Тот должен был прибыть в восемь тридцать. Великий князь ожидал на вокзале, в императорском павильоне. Спустя некоторое время он вернулся в крайней тревоге. Государь не приехал! На полпути из Могилёва в Царское революционеры во главе с Бубликовым остановили царский поезд и направили его в Псков»[1112].

Генерал А. И. Спиридович вспоминал, что 1-го марта в Царском Селе все ожидали приезда Государя. «В 5 часов (вечера — П. М.) пришла первая весть: поезд Государя задержан, императора в Царское Село не пустят»[1113].

Императрица Александра Феодоровна, не имея никаких сведений от своего супруга, пишет ему 1-го и 2-го марта два очень похожих друг на друга письма (№ 650 и № 651) с целью, чтобы хоть одно из них дошло до адресата. В них есть такие строки: «Это — величайшая низость и подлость, неслыханная в истории, — задерживать своего Государя. […] Они подло поймали тебя, как мышь в западню»[1114].

Но самыми выразительным является распоряжение Родзянко, данное им после своего отказа приехать на станцию Дно для свидания с императором. «Императорский поезд, — указывал Родзянко Ломоносову, — назначьте, и пусть он идёт со всеми формальностями, присвоенными императорским поездам»[1115].

Совершенно ясно, что раз Родзянко давал разрешение на отправление литерного поезда, да ещё указывал на соблюдение необходимых формальностей, значит именно от него, Родзянко, зависело, двинется царский поезд дальше, или нет.

Вот почему сведения о том, что император якобы не дождался Родзянко в Дно, что он якобы ему передал, что будет ждать его в Пскове, являются дезинформацией. Это Родзянко приказал отправить литерные поезда из Дно в Псков, и это Родзянко сам отменил свой приезд к императору.

В 19 часов 30 минут свитский поезд прибыл в Псков. Около 20 часов на запасном пути псковского вокзала мягко остановился собственный поезд Его Величества. Начался последний акт трагедии.

События, происшедшие с императорскими поездами на пути Бологое — Псков, отражали борьбу, развернувшуюся между группой Родзянко и Ставкой с одной стороны и представителями Совета с другой. Целью этой борьбы был контроль над литерными поездами и над Государем, а, в конечном счёте, утверждение у власти одной из противоборствующих сторон.

Когда ночью 1-го марта Родзянко решил ехать к царю в Бологое, им был приготовлен текст манифеста об отречении, который, по словам Шидловского, написал Милюков. К сожалению, текста этого проекта манифеста не сохранилось. Однако в самом его существовании сомневаться не приходится. Английский посол Дж. Бьюкенен сообщал 1-го марта лорду Бальфуру, что «Дума посылает в Бологое делегатов, которые должны предъявить императору требование отречения от престола в пользу сына»[1116].

Шидловский утверждает, что этот манифест заключал в себе два абзаца: первый об отречении Государя от престола и второй о передаче его сыну. Разумеется, в проекте манифеста должен был быть ещё и третий абзац об утверждении парламентского строя во главе с Родзянко. Вместе с Родзянко на станцию Бологое должен был отправиться Чхеидзе с вооружённым отрядом от Совета (Чхеидзе именовал его «красной гвардией»), который должен был арестовать императора. Однако в процессе обсуждения этого проекта с Н. С. Чхеидзе и руководством Совета выяснилось, что они соглашаются только на первую часть манифеста, то есть на отречение царя от престола, и категорически выступают против второй его части, то есть передачи престола цесаревичу Алексею. На это в свою очередь Родзянко и Шидловский заявили, что такого отречения они Государю не повезут, «так как считают невозможным предложить ему бросить престол на произвол судьбы, не указывая преемника»[1117]. На самом деле подлинной причиной этих слов Родзянко была вовсе не забота о судьбе русской монархии, а чёткое понимание, что простое отречение, без передачи престола малолетнему наследнику, будет означать окончательное утверждение у власти Совета.

Выслушав отказ, Чхеидзе заявил, что в таком случае они Родзянко никуда не пустят. Наметилось явное противостояние между группой Родзянко и Советом. Скорее всего, именно в этот момент на имя Родзянко из Ставки поступила следующая телеграмма начальника штаба генерала Алексеева. В этой телеграмме за № 1845 Алексеев извещает: «По полученным сведениям литерные поезда не пропускаются на Дно и дальше. Последняя мера […] совершенно недопустима. Прошу срочного распоряжения о безотлагательном пропуске литерных поездов»[1118].

Судя по тому, что в этой телеграмме речь идёт о недопущении литерных поездов в Дно, то можно сделать предположение, что она отправлена до 15 часов.

Читая эту телеграмму, можно сделать вывод, что генерал Алексеев возмущён действиями Родзянко. Однако следует обратить внимание на время рассылки этой телеграммы главнокомандующим фронтами. Главнокомандующему Северным фронтом копия телеграммы была послана в 20 ч. 45 м., главнокомандующему Западным фронтом — в 21 ч. 18 м., главнокомандующему Юго-Западным фронтом — в 21 ч. 59 м., командующему войсками в Румынии — в 4 часа 40 м. утра 2-го марта[1119].

Когда Алексеев рассылал эти копии по фронтам, литерные поезда были уже в Пскове. Какой смысл был в этой рассылке с требованием пропустить литерные поезда «в Дно и далее»? Может быть, Алексеев не знал, что поезда прибыли в Псков? Как свидетельствуют документы — знал. Уже в 19 часов 43 минуты во время разговора по прямому проводу генерал Лукомский, находившийся в Ставке, на вопрос генерала Квецинского, находившегося в штабе Западного фронта, «где находится в данную минуту Государь», ответил: «Государь в данную минуту в Пскове»[1120]. А позже начальник штаба Северного фронта генерал Ю. Данилов доложил Алексееву: «Оба литерных поезда в Пскове»[1121].

Лукомский постоянно общался с Алексеевым, и предположить, чтобы генерал-квартирмейстер штаба не доложил своему непосредственному начальнику о том, что в Псков прибыл император — невозможно.

Для чего же Алексеев рассылал свои запоздалые телеграммы командующим фронтами? На наш взгляд, рассылка была делом вторичным. Она преследовала двоякую цель: обозначить линию Ставки, что контроль за литерными поездами принадлежит военному руководству, и обозначить «монархизм» Алексеева, который 1-го марта 1917 года всё же не был полностью уверен в окончательном низложении императора Николая II. Но главная задача телеграммы, посланной Родзянко, заключалась совсем в другом. Наверняка, её отправление было оговорено Алексеевым с Родзянко заранее. Задача телеграммы была помочь Родзянко в его противостоянии с Советом. Алексеев пишет Родзянко, но его угрозы и возмущение относятся явно не к нему. «Высшие чины и армия, — телеграфировал Алексеев, — свято выполняют в своей массе долг перед Царём и Родиной согласно Присяге»[1122].

Этот тон был аналогичен всем воззваниям Родзянко, который до конца соблюдал монархическую риторику, прикрывавшую заговорщическую деятельность. Получив подобную телеграмму, Родзянко мог показать её Чхеидзе и его советским соратникам, с намёком, или даже прямой угрозой, что армия придерживается его, Родзянко, линии. Отказ от линии, или противодействие ей, мог бы означать для Совета, что верхушка армии примет сторону Родзянко, а это могло бы означать, что Ставкой будет предпринята реальная, а не бутафорская попытка навести в Петрограде порядок. Конечно, Алексеев на этот шаг, скорее всего, не пошёл бы, так как слишком много его связывало с людьми из левого крыла. Но попугать таким развитием событий он мог. Во всяком случае, когда член Исполкома Совета Н. Н. Суханов (Гиммер) заявил, что «Родзянко пускать к царю нельзя», то из правого крыла Таврического дворца «для урегулирования вопроса был прислан некий полковник»[1123].

Вполне возможно, что этот «некий полковник» и зачитал членам Исполкома телеграмму генерала Алексеева. «Через короткое время, — вспоминает Суханов, — в комнату влетел бледный совершенно истрёпанный Керенский. На его лице было отчаяние. «Что вы сделали?.. — заговорил он прерывающимся, трагическим шёпотом. — Родзянко должен был ехать, чтобы заставить Николая подписать отречение, а вы сорвали это… Вы сыграли на руку монархии»[1124].

Керенский понимал, что начинать противостояние с армией на подконтрольной ей территории — невозможно. Поэтому весь вопрос с отречением надо было бы решить до попадания литерных поездов на эту территорию. Последней станцией, на которой это было возможно, являлась станция Дно. Если бы Совет согласился с проектом манифеста Родзянко и выделил бы своих депутатов во главе с Чхеидзе, против чего Родзянко, Шидловский и остальные совершенно не возражали, то отрёкшийся и арестованный царь был бы доставлен в Петроград главой Государственной Думы в окружении отряда Исполкома Совета. Конечно, для Керенского это был не лучший вариант, так как его главная задача, полное свержение монархии, не была бы осуществлена. Однако наверняка Керенским и его соратниками были продуманы варианты действий в случае подобного развития событий.

Но ход Родзянко с привлечением Ставки, по всей видимости, не входил в эти варианты. Если поезда уходили в Псков под контроль Алексеева и Рузского, то это означало, что Родзянко и Ставка, а не Совет будут играть свою партию. Что решит Родзянко вкупе с генералами, никто знать не мог. С Родзянко и генералами надо было договариваться.

Как известно, Керенский входил и в ВКГД, и в Исполком Совета. Однако главная его власть заключалась не его членством в этих двух организациях. Подлинная власть Керенского была масонской. Уже в 30-е годы масон Л. Д. Кандауров в своей записке для парижской ложи «Астрея» утверждал: «Перед Февральской революцией Верховный Совет поручил, ложам составить список лиц, годных для новой администрации, и назначить в Петрограде, на случай народных волнений, сборные места для членов лож. Всё было в точности исполнено, и революционным движением без ведома руководимых руководили в значительной степени члены лож или же им сочувствующие»[1125].

Керенский, как Генеральный секретарь «Великого Востока народов России», безусловно, стоял за спиной членов этой же масонской ложи Чхеидзе и Суханова, когда те отвергали проект манифеста, составленный Родзянко и Милюковым. Но именно как глава «Великого Востока» Керенский дал отбой руководству Совета и был вынужден на словах поддержать Родзянко.

Тем не менее, на словах отказываясь от планов своих масонских собратьев по Совету, Керенский на самом деле отдал распоряжение другому члену Исполкома и тоже масону Бубликову начать энергичные действия по захвату поезда. Это утверждение вытекает из полной подчинённости Бубликова Керенскому, подчинённости как члену руководства ВКГД и Исполкома, а самое главное подчинённости ему как руководителю «Великого Востока». Захват поезда, в таком случае, виделся Керенскому как повторение ситуации с захватом Таврического дворца 27-го февраля 1917 года, когда Родзянко был вынужден утверждать состав созданного Временного Комитета под дулами вооружённых людей Керенского. В Дно Керенский думал совершить то же самое: захватить поезд и ждать Родзянко. Когда Родзянко приехал бы, то ему пришлось бы вести переговоры с императором об отречении в окружении «красной гвардии» Исполкома. По всей видимости, возле станции Дно императорский поезд был остановлен подконтрольными Исполкому силами. Но Родзянко, который уже направил царю телеграмму и который был уже готов ехать, заранее узнал о событиях около Дно и сумел призвать на помощь Ставку. Скорее всего, упомянутый полковник Фрейман был не один и действовал по поручению командования Северного фронта.

Ю. В. Ломоносов вспоминает, что весь день 1-го марта Родзянко вёл «переговоры по военному проводу с генералом Рузским. До этого Комитет Думы никоим образом не мог найти понимание с Советом относительно того, что должно было быть сделано с царем»[1126].

Сказано вполне откровенно и объясняет, почему после переговоров с Рузским Родзянко направил свою телеграмму в Дно. Родзянко был уверен в том, что ситуация будет контролироваться там армией. Однако, по всей видимости, Совет после провала захвата императорского поезда его людьми попытался достичь с Родзянко компромисс. Судя по всему, этот компромисс, при посредничестве Ставки, достичь удалось. Ломоносов вспоминает, что во второй половине дня 1 — го марта Бубликов ему сообщил: «Очень важная встреча сейчас продолжается между Комитетом Думы и Советом Рабочих Депутатов, Родзянко не может сейчас уехать, но передаёт, чтобы вы держали для него поезд. Мы получили ответ от генерала Рузского из Пскова. Он сказал, что он исполнит свой долг перед Родиной… Армия с нами»[1127].

После согласия Рузского включиться в игру и гарантировать задержку императора в Пскове, у Родзянко отпала необходимость ехать в Дно, а у Совета отбивать царский поезд. После этого Родзянко спокойно отдал распоряжение пропустить литерные поезда в Псков. Создаётся такое впечатление, что генерал Алексеев решил, как бы всю ответственность за задержание царя в Пскове возложить на Рузского, а самому руководить событиями из-за занавеса. Алексеев, отлично зная, что император уже находится в Пскове, слал на его имя телеграммы в Царское Село. Так, 1-го марта днём Алексееву пришла телеграмма от морского министра адмирала И. К. Григоровича, в которой тот сообщал о волнениях в Кронштадте. Григорович просил Алексеева отправить эту телеграмму императору в Царское Село, так как прямого сообщения у него с Царским Селом не было. Алексеев выполнил эту просьбу Григоровича и отправил телеграмму по назначению в 17 часов 19 минут. Можно предположить, что Григорович мог не знать о том, что царя нет в Царском Селе. Но Алексеев отлично знал, что императорские поезда направляются в Псков и что Николай II никак не может быть в Царском. Тем не менее, начальник штаба и генерал-квартирмейстер Лукомский продолжали отправлять на имя Его Величества в Царское Село одну телеграмму задругой. В 17 часов 14 минут Алексеев отправляет царю телеграмму о перерыве сообщения между Петроградом и Финляндией. В 17 часов 53 минуты ушла телеграмма от начальника Морского Генерального штаба адмирала А. И. Русина, в 18 часов 13 минут — ещё одна телеграмма от адмирала Русина.

В 22 часа генерал Лукомский передаёт распоряжение Алексеева: «Наштаверх просит пока не посылать ответов на такие телеграммы до пропуска царского поезда в Царское Село и до последующего указания от Государя. Пока литерные поезда стоят в Пскове»[1128].

Но, посылая эту телеграмму, и Алексеев, и Лукомский отлично знали, что императорский поезд в Царское Село не пойдёт. Ещё в 20 часов 05 минут Лукомский получил из Пскова от генерал-квартирмейстера штаба армий Северного фронта генерал-майора В. Г. Болдырева телеграмму следующего содержания: «Весьма вероятно, что литерные поезда из Пскова не пойдут, так как задержка в Луге»[1129].

Телеграмма эта была отправлена Болдыревым в 19 часов 55 минут, то есть сразу же после прибытия собственного императорского поезда в Псков. Это говорит о том, что задержка литерных поездов была продумана военными заговорщиками заранее, а объяснялась она опять революционными волнениями, только теперь в Луге.

На самом деле в Луге, как и в Любани, как и в Тосно, никаких волнений не было. Революционная пропаганда описывала в красках, как в Луге солдаты Лейб-гвардии Бородинского полка, ехавшие на подавление революционного Петрограда, перешли на сторону народа. Однако ротмистр Н. В. Воронович, воспитанник Пажеского корпуса, камер-паж вдовствующий императрицы Марии Феодоровны, ставший эсером и сторонником Керенского, рассказывал, как он и двое его товарищей-офицеров разыграли целую комедию на вокзале Луги, когда под угрозой артиллерийского огня из несуществующих батарей остановили состав с 1500 солдатами и офицерами. После чего, по рассказам Вороновича, в офицерский вагон вошли члены Военного комитета Думы и приказали им уезжать обратно. При этом офицеры и солдаты были разоружены. После чего офицеры полка отдали приказ возвращаться в Псков[1130].

«После отхода эшелонов, — пишет Воронович, — в Петербург была послана краткая телеграмма о том, что бородинцы были нами разоружены».

«Краткая телеграмма, — заключает С. П. Мельгунов, — очевидно и превратила разоружение в «бунт»[1131].

Нельзя не согласиться с С. П. Мельгуновым, что никакого бунта в Луге не было. Но утверждение Вороновича о «разоружении» — совсем не очевидно. Очевидно другое: Воронович и его офицеры действовали не только с согласия Военного комитета из Петрограда, но и штаба Северного фронта. Развлекая читателей бутафорскими картонными пушками, которые он направил на вооружённый до зубов Лейб-гвардии Бородинский полк, Воронович, безусловно, скрывает правду. Гвардейские офицеры не были институтками, и картонные пушки от настоящих они бы отличили. Трусами они тоже не были и разом прекратить мизансцены Вороновича они тоже, конечно бы, смогли. Но вот если Воронович вместо бутафорских пушек передал им приказ Рузского или Иванова ничего не предпринимать и возвращаться обратно, такой приказ офицеры выполнили бы. Можно не сомневаться, что такой приказ у Вороновича был.

О том, что всё, что рассказано Вороновичем, есть плод его мифотворчества, свидетельствуют документы военных телеграмм. В 1 час 10 минут 2-го марта генерал Лукомский получает телеграмму от генерала Болдырева, того самого, что объяснял невозможность отправления царских поездов «осложнениями в Луге», со следующим сообщением: «У нас есть сведения, что гарнизон Луги перешёл на сторону Комитета. Эшелоны с войсками, предназначенные в распоряжение генерал-адъютанта Иванова задержались царским поездом между Двинском и Псковом (выделено нами — П. М.). В виду событий в Луге возникает вопрос об их обратном возвращении (выделено нами — П. М.), о чём Главкосев будет иметь всеподданнейший докладу Государя»[1132].

2-го марта в 2 часа 02 минуты генерал Лукомский по поручению генерала Алексеева отправил начальнику штаба Западного фронта генерал-лейтенанту М. Ф. Квецинскому и начальнику штаба Северного фронта генералу Данилову телеграмму: «Вследствие невозможности продвигать эшелоны войск, направляемых к Петрограду далее Луги, и разрешения Государя Императора вступить главкосеву в сношения с председателем Государственной Думы и Высочайшего соизволения вернуть войска в Двинский район, Начштаверх просит срочно распорядиться те части, кои ещё не отправлены, не грузить, а те, кои находятся в пути, задержать на больших станциях»[1133].

Нас не должно смущать, что в период с 1-го по 8-е марта включительно многие действия Ставки прикрывались Высочайшим именем. Надо помнить, что в это время император Николай II был уже лишён свободы. И приписки типа тех, что делал в своей телеграмме Лукомский о «высочайших соизволениях», были не более чем камуфляжем. Между тем, исходя из обмена телеграмм между представителями верховного командования, мы можем убедиться, что ни в какую Лугу никакие войска не приходили, никто их не разоружал, а они были отправлены обратно после разговора Рузского с Родзянко. Миф о Луге нужен был генералам для того, чтобы продолжать удерживать Государя в Пскове.

Весьма примечательно, что уже после февральского переворота, в июне 1917 года, генерал Рузский, рассказывая великому князю Андрею Владимировичу об обстоятельствах, при которых император Николай II был лишён власти, остановился на своём разговоре по прямому проводу с Родзянко вечером 1-го марта. В этом разговоре Родзянко сообщил Рузскому о том, что в Луге эшелон присоединился к восставшим. «Это он соврал, — прокомментировал слова Родзянко генерал Рузский — Эшелон в Луге не взбунтовался, я об этом имел уже точные сведения»[1134].

Но вернёмся к телеграммам Алексеева в Царское Село. Как известно, 1-го марта революционным правительством была прервана телеграфная связь между Ставкой и Царским Селом. Алексеев с возмущением указывает на это в телеграмме Родзянко[1135]. Возникает вопрос: куда и зачем отправлял телеграммы на высочайшее имя генерал-адъютант Алексеев?

Посылка этих телеграмм объясняется, скорее всего, тем, что Алексеев предполагал, что «дарование» «Ответственного министерства», или отречение царя состоится на станции Дно. А затем император, от которого добьются того или другого решения, будет отправлен через Псков в Царское Село. Кроме того, Алексеев не любил Рузского и не доверял ему, как, впрочем, и наоборот. До конца просчитать, как поведёт себя Рузский и на чью сторону в конце концов переметнётся, Алексеев не мог.

Когда же выяснилось, что в Дно никакого решения не состоялось и что действия переносятся в Псков, а Рузский полностью на стороне заговора, Алексеев прекратил отсылку этих телеграмм.

Таким образом, руководство Ставки, и прежде всего Алексеев и Лукомский, вели двойную игру. Изображая, с одной стороны, свою полную неосведомлённость о маршруте царских поездов, они, с другой стороны, тайно руководили им, выполняя волю революционного центра.

«Так осуществлялся давно задуманный план, — писал генерал Спиридович, — добиться реформы и отречения Государя. План, к которому различные лица и группировки шли различными путями. План, который был известен генералам Алексееву, Брусилову, Рузскому и великому князю Николаю Николаевичу. Заговорщический план, о котором названные лица не только не предупредили императора, генерал-адъютантами которого они состояли и вензеля которого они носили на своих погонах, но в осуществлении которого они приняли самое активное участие в самый критический, решительный момент»[1136].

Любопытно, что, начиная с событий в Дно и до прибытия литерных поездов в Псков, к контролю за их передвижением активно подключается полковник Барановский — зять Керенского. Именно через Барановского Алексеев будет передавать императору телеграммы с настойчивыми «просьбами» об уступках.

Когда императорский поезд прибыл в Псков, Родзянко решил, что теперь давление на царя с требованием политических уступок переходит к военным. 1-го марта в 20 часов 30 минут Родзянко направил на имя Государя следующую телеграмму, которая была принята в 21 час 40 минут того же дня. «Псков. Его Императорскому Величеству. Чрезвычайные обстоятельства не позволяют мне выехать, о чём доношу Вашему Величеству. Родзянко»[1137].

Родзянко был уверен, что военные круги будут и дальше поддерживать его линию. Однако ему вскоре пришлось глубоко разочароваться в своей уверенности.

Генерал Н. И. Иванов отправился со своим отрядом из Могилёва 28-го февраля 1917 года в 13 часов дня. Некоторые исследователи, впрочем, ссылаются на зафиксированное Ставкой время отправления Иванова в 10–00 28-го февраля[1138]. Однако к этой записи надо относиться очень осторожно: генералитету было выгодно, чтобы было указано как можно более раннее время отправления эшелонов.

Поездка проходила спокойно. Между тем солдаты и офицеры Георгиевского батальона совершенно не знали поставленной им задачи. Никакой разъяснительной работы с ними не велось. Им говорили только, что они должны будут охранять царскую семью[1139]. Показания генерала Ануткина ВЧСК Временного правительства о том, что командир георгиевцев генерал-майор И. Ф. Пожарский перед отъездом заявил солдатам, что он не даст им стрелять в народ, даже если такую команду даст сам Иванов, следует отнести к домыслам Ануткина, сделанных с испугу.

В 6 часов вечера 1-го марта Иванов с отрядом прибыли в Вырицу. Здесь почему-то Иванов остановился и издал приказ. «Приказ главнокомандующего Петроградским военным округом. 1-го марта 1917 года № 1, станция Вырица. Высочайшим повелением от 28-го февраля сего года я назначен главнокомандующим Петроградским военным округом. Прибыв сего числа в район округа, я вступил в командование его войсками во всех отношениях. Объявляю о сем всем войскам, всем без изъятия военным, гражданским, духовным властям, установлениям, учреждениям, заведениям и всему населению, находящемуся в пределах округа. Генерал-адъютант Иванов»[1140].

И ни слова, зачем прибыл, что должен делать, что должны делать все перечисленные военные, гражданские, духовные власти и установления, учреждения, заведения в приказе Иванова нет! Как и нет в нём никаких угроз мятежникам, никаких предупреждений о репрессиях и наказаниях, которые должны были быть неминуемо отражены в приказе «генерала-диктатора». В приказе же генерала Иванова простая констатация факта его прибытия.

Одним из объяснений остановки Иванова в Вырице были волнения в Луге. Но выше мы уже постарались показать всю цену этим объяснениям.

1-го марта вечером генерал Иванов получил от генерала Алексеева телеграмму от 28-го февраля, в которой тот фактически признавал Временное правительство, то есть мятежников, против которых Иванов должен был действовать! Иванов всё понял, и действовать не стал.

О том, как генерал Иванов «подавлял» мятеж, вспоминает баронесса С. К. Буксгевден, которая была свидетельницей приезда Иванова в Царское Село? «Этой же ночью 1-го марта из Ставки прибыл генерал Иванов. Его встреча с императрицей состоялась уже в два часа пополуночи. Генерал Иванов был послан с войсками на подавление мятежа в столице. Свои войска генерал оставил в Вырице, примерно в 20 верстах. Генерал просил разрешения императрицы использовать солдат, защищающих дворец, для охраны тыла — на то время, пока он будет продвигаться к Петрограду с батальоном Святого Георгия. Императрица совершенно обоснованно заметила, что генерал получил всю полноту власти и инструкции от самого императора и потому волен действовать так, как считает нужным. Сама же она не может отдавать никаких распоряжений. Кстати говоря, генерал Иванов так ничего и не сделал. Он оставался со своим батальоном в Вырице и даже не высадил своих солдат из поезда»[1141].

С. П. Мельгунов пишет, что Иванов получил эту телеграмму Алексеева, только когда он уезжал из Царского Села после аудиенции у императрицы Александры Феодоровны. Но свидетели утверждают, что Иванов приехал в Александровский дворец, уже зная о содержании телеграммы.

Генерал Спиридович пишет по этому поводу: «Около полуночи стало известно, что на вокзал прибыл генерал-адъютант Иванов и что эшелоны с его войсками где-то задержали. Появилась надежда узнать что-либо о Государе. Императрица просила генерала приехать во дворец. Генерал Иванов, приехав на вокзал, принял кого-то из представителей города и гарнизона, а также прибывшего из Петрограда полковника Доманевского, назначенного к нему начальником штаба. Доманевский доложил о том, что происходит в Петрограде, и сказал, что вооружённая борьба только осложнит положение. На вокзале Иванову была вручена следующая телеграмма от начальника штаба Алексеева [далее идёт текст телеграммы от 28-го февраля — П. М.]. По этой идиллической телеграмме было ясно, что Ставка благожелательно настроена к революционному правительству и признаёт даже его министров. […] Телеграмма Алексеева свите (императрицы — П. М.) была известна, т. к. она передавалась Иванову через дворцовую телеграфную станцию»[1142].

Последнее утверждение очень странное, так как телеграфная и телефонная связь Царского Села, тем более дворцовой станции, со Ставкой была прервана в 11 часов утра 1-го марта.

После аудиенции у Государыни в 2 часа 30 минут ночи генерал Иванов заявил собравшимся, что ничего предпринимать не будет, так как «императрица против этого». Это была неправда. Великий князь Николай Михайлович, который 1-го марта самовольно вернулся в Петроград из ссылки и активно включился в дело свержения династии своих предков, писал, что Государыня «уверяла генерала, что энергичными действиями он может восстановить порядок в Петрограде»[1143].

Получив отказ Иванова, императрица попросила его отвезти Государю её письмо. Иванов отказался исполнить и эту просьбу императрицы.

Затем генерал Иванов отправился на Царскосельский вокзал. Там ему была вручена телеграмма из Ставки, от имени императора Николая II: «Царское Село. Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать. Николай. 2 марта 1917 г. 0 часов 20 минут».

По сей вероятности, к этой телеграмме царь не имел никакого отношения. Однако она давала генералу Иванову отличный повод вернуться в Вырицу Оттуда он послал генералу Алексееву телеграмму: «Ночь на 2-е марта ночую в Вырице, Генерал-адъютант Иванов»[1144].

2-го марта, находясь в Вырице, Иванов получил телеграмму от Гучкова, отправлявшегося в Псков к царю. «Еду в Псков, примите все меры повидать меня либо в Пскове, либо на обратном пути из Пскова в Петроград. Распоряжение дано о пропуске вас в этом направлении»[1145].

«Рад буду повидать вас, — отвечал заклятому врагу императора «диктатор» и «усмиритель», которому те, кого он должен был усмирять, разрешали проехать в Петроград, —мы на ст. Вырица».

Однако Гучков предложил встретиться не в Вырице, а на станции Гатчина-Варшавская. Иванов поехал в Гатчину, но был остановлен на станции Сусанино, и после полученных телеграмм от Бубликова, в которых последний очень посоветовал «не двигаться из Вырицы», в неё и вернулся.

2-го марта в 21 час 40 минут генерал Рузский направил Родзянко телеграмму, в которой от имени императора сообщил о приказе отозвать генерала Иванова с должности главнокомандующего Петроградским военным округом[1146]. «Карательный поход» закончился.

Великий князь Николай Михайлович, оценивая результаты этого «бумажного похода», писал: «Карательная экспедиция сделалась водевилем, и позднее он (Иванов — П. М.) понял, что вся эта инсценировка была созданием рук Гучкова и Алексеева, чтобы усыпить возможное беспокойство императора и чтобы создать себе отчёт об истинном настроении войск Царскосельского гарнизона»[1147].

Великий князь явно недооценивал генерал-адъютанта Иванова. В этом водевиле он с самого начала играл не главную, но вполне осознанную роль.

Утром и днём 1-го марта Родзянко в последний раз попытался утвердиться у власти путём комбинации с введением «Ответственного министерства» при возведении на трон малолетнего цесаревича и регентстве великого князя Михаила Александровича. В последний раз Родзянко пытался играть хотя бы условно, но самостоятельную роль. Уже 2-го марта он будет полностью идти в фарватере политики Керенского и Гучкова.

Между тем, наступившее утро 1-го марта не принесло успокоения в Александровский дворец. Императрица так и не имела никаких сведений о Государе. В 11 часов утра по приказу члена ВКГД полковника Энгельгардта было отключено телефонное и телеграфное сообщение Царского Села со Ставкой. Императрица пыталась сама выяснить, где находится император. По воспоминаниям полковника Галушкина: «Все попытки установить эту связь не увенчались успехом. По повелению Государыни Императрицы были командированы с письмом Её Величества к Государю Императору два офицера из гарнизона дворца. Письмо Государыни было написано в двух экземплярах и передано офицеру Конвоя хорунжему Грамотину и офицеру Сводного Пехотного полка поручику Соловьеву (коренному офицеру Л.-Гв. Московского полка). Командированные Государыней офицеры должны были в зависимости от обстановки в пути сами выбирать маршрут, разъединяясь в случае нужды. Письма представляли собою маленькие пакетики, не более полутора вершков. Содержания писем никто не знал»[1148].

Утром 1-го марта императрица узнала, что роты Гвардейского Экипажа покинули Александровский дворец. В связи с уходом матросов-гвардейцев воспоминания свидетелей трагических дней разнятся. Юлия Ден пишет, что этот уход произошёл не 1-го, а 2-го марта. Причём, по её словам, Государыня была до глубины души потрясена этим известием. «Её Величество, — пишет Ден, — взволнованно прошептала:

— Лили, войска дезертировали!

Не найдясь, что ответить, я словно оцепенела. Наконец, с трудом выговорила:

— Но почему они это сделали, Ваше Величество? Скажите ради Бога, почему?

— Так приказал их командир, великий князь Кирилл Владимирович. — Затем не в силах сдержать свои чувства, с мукой в голосе, произнесла: — Мои моряки, мои собственные моряки! Поверить не могу.

Но случилось именно так. Гвардейский Экипаж оставил дворец двумя группами — в час и пять утра»[1149].

Однако другой свидетель полковник Галушкин называет другую дату ухода Гвардейского Экипажа и по-другому описывает причины этого ухода. «Утром 1 марта удивила всех весть о том, что батальон Гвардейского Экипажа ушел из дворца. Как потом выяснилось, батальон был отпущен из дворца в село Кузьминское. Позже оказалось, что батальон, согласно полученного приказания из Петрограда, не задерживаясь в Кузьминском, проследовал в Петроград»[1150].

По Галушкину не понятно, кто «из дворца» приказал Экипажу уйти и кто приказал ему из Кузьминок двигаться в Петроград.

Генерал Спиридович более точен. Он пишет, что первые роты ушли 1-го марта, а последние 2-го марта. При этом он вслед за Ден называет инициатором этого ухода великого князя Кирилла Владимировича[1151].

Роль великого князя Кирилла Владимировича в Февральской революции до сих пор вызывает яростные споры. Не вдаваясь в эту тему подробно, мы всё же немного остановимся на ней. Нам кажется, что как обвинители, так и апологеты великого князя при обсуждении его действий в марте 1917 года впадают в крайность. Так как мы считаем, что действия великого князя Кирилла Владимировича в дни переворота отнюдь не были образцом верноподданнического поведения, то тем более необходимо освободиться от целого ряда мифов, которыми окружили Кирилла Владимировича его критики.

Обвинители великого князя считают, что он стремился незаконно захватить трон, воспользовавшись революцией. Утверждение весьма сомнительное и из действий великого князя не вытекающее. Также представляется неправдоподобным, что именно Кирилл Владимирович отдал приказ Гвардейскому Экипажу покинуть Александровский дворец. Как мы помним, такой приказ отдал в ночь с 28-го февраля на 1-е марта генерал Гротен. Как следует из воспоминаний Галушкина, то и приказ последним ротам покинуть Царское Село тоже был отдан «из дворца», атам явно великого князя не было. Великий князь Кирилл Владимирович в дни переворота находился не в Царском Селе, а в Петрограде. В Петрограде также находились части запасных батальонов Гвардейского Экипажа, которые располагались в своих казармах на Екатерининском канале дом № 133.

Поэтому Кирилл Владимирович прибыл в Думу действительно в сопровождении роты Гвардейского Экипажа, но расквартированной не в Царском Селе, а в Петрограде. Остальные две роты Гвардейского Экипажа пришли в Петроград не из Царского Села, а из Кузьминок, куда их направил, по всей видимости, Гротен. В Петроград они пришли 2-го марта, то есть после прихода Кирилла Владимировича в Государственную Думу.

26-го февраля великий князь прибыл к градоначальнику Петрограда генерал-майору А. П. Балку. Балк так описывает встречу с Кириллом Владимировичем: «Не успели еще кончить совещания генералы Беляев и Хабалов, как, проходя по приемной в кабинет, я к немалому удивлению увидал подымающегося по парадной лестнице моей квартиры Великого Князя Кирилла Владимировича. За ним шел растерявшийся швейцар. Увидев меня, Великий Князь поздоровался и выразил желание переговорить совершенно наедине. Я провел Его Высочество незаметно для других через зал моей квартиры в мою малую гостиную. Великий Князь, сохраняя полное спокойствие, сел удобно в мягкое кресло, предложил мне сесть насупротив и ровным, отчетливым, так хорошо всем известным голосом его покойного отца спросил: «Каково, по Вашему, положение?» — «Военный бунт начался с 8 часов утра и до сих пор не только не подавлен, а с каждым часом увеличивается». — «Разве войска из окрестностей не прибыли?» — «На сколько мне известно, прибыли 2 эскадрона, но и они бездействуют». — «Что же будет дальше?» — «Я полагаю, что ночью столица окажется в руках бунтовщиков». Великий Князь задумался, а затем голосом, полным горечи начал говорить»[1152].

К сожалению, на этом месте кандидат исторических наук А. Н. Закатов, который приводит эту найденную им в Гуверском институте цитату, рассказ А. П. Балка прерывает, и нам неизвестно, о чём же говорил далее великий князь.

Между тем, из книги генерала А. И. Спиридовича мы примерно можем себе представить, о чём думал и что мог говорить Кирилл Владимирович. Спиридович пишет, что того же 26-го февраля великий князь прибыл к генералу Хабалову. «В это время приехал В. К. Кирилл Владимирович, Он напал на Хабалова, что тот не дает никаких распоряжений, что делать с Гвардейским Экипажем? Хабалов оправдывался, что Экипаж ему не подчинён. Великий Князь отозвал в сторону Беляева и стал убеждать его принять в Совете министров меры — убрать Протопопова. Убеждал повлиять, чтобы Совет министров что-либо делал. В. Князь доказывал, что правительство бездействует, а революция разрастается. […] Великий же князь проехал в Гвардейский Экипаж. По его приказу и были собраны две роты молодых солдат. Князь сказал патриотическую речь, разъяснил, что роты идут в отряд к Зимнему дворцу, пропустил их церемониальным маршем, поцеловал и перекрестил фельдфебеля Рыбалко, и роты ушли. Мы уже знаем, как эти роты пришли на площадь, как мерзли там, не зная, что делать, и как разошлись»[1153].

Как мы видим, действия Кирилла Владимировича выходили за рамки только организации отпора мятежу. Великий князь давал советы политического характера — убрать Протопопова, которые явно не входили в его компетенцию. При этом мы не видим и активной роли Кирилла Владимировича в организации сопротивления революции. Вряд ли к такому сопротивлению можно отнести патриотическую речь, поцелуи, с благословения и церемониальные марши. А ведь великий князь, видя полную растерянность властей, на правах одного из старших членов династии мог подчинить себе эти власти и оставшиеся верные войска. Известно, что он был человеком лично мужественным и волевым, поэтому у него были все шансы нанести серьёзный удар по мятежу, или даже его подавить. Но великий князь этого не сделал. Всё это, впрочем, вовсе не означает, что Кирилл Владимирович симпатизировал перевороту или заговорщикам. Нет, он был полон решимости покончить с ними. Но эта решимость уступала в нём столь популярным в те годы стремлениям к политической деятельности. В эту деятельность в начале XX века активно втянулась русская аристократия, в том числе и представители династии. Не был свободен от этих устремлений и Кирилл Владимирович. При этом, будучи профессиональным военным, Кирилл Владимирович был совершенно не искушён в вопросах политики. Зато в ней были весьма искушены руководители Думы и в частности Родзянко.

28-го февраля Родзянко предложил великим князьям Павлу Александровичу и Кириллу Владимировичу поставить свои подписи под составленным проектом манифеста, в котором императору Николаю II рекомендовалось ввести в России конституционный строй. По словам английского посла Бьюкенена, со слов великого князя Михаила Александровича, эти подписи требовались от великих князей для того, чтобы «придать просьбе Родзянко [об «Ответственном министерстве»] больше весу». Цель манифеста была вполне определённой: утверждение правительства во главе с Родзянко.

Текст этого проекта был следующим: «Божьей милостью Мы Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем Нашим верным подданным: в твердом намерении переустроить государственное управление в Империи на началах широкого народного представительства, Мы предполагали приурочить введение нового государственного строя ко дню окончания войны.

Бывшее правительство Наше, считая нежелательным установление ответственности министров перед Отечеством в лице законодательных учреждений, находило возможным отложить вообще этот акт на неопределенное время. События последних дней, однако, показали, что правительство, не опирающееся на большинство в законодательных учреждениях, не могло предвидеть возникших волнений и их властно предупредить.

Велика Наша скорбь, что в дни, когда на поле брани решаются судьбы России, внутренняя смута постигла столицу и отвлекла от работ на оборону, столь необходимых для победоносного окончания войны. Не без происков коварного врага посеяна смута и Россию постигло такое тяжкое испытание, но, крепко уповая на помощь Промысла Божья, Мы твердо уверены, что русский народ во имя блага своей родины сломит смуту и не даст восторжествовать вражеским проискам.

Осеняя себя крестным знаменем, Мы предоставляем государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжить прерванные Указом Нашим занятия Государственного Совета и Государственной Думы, поручая председателю Государственной Думы немедленно составить временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с Нами озаботится созывом законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным проекта Основных Законов Российской Империи.

Да послужит новый государственный строй к вящему преуспеянию, славе и счастью дорогой Нам России.

Дан в Царском Селе, марта в 1-й день, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот семнадцатое, Царствования же Нашего двадцать третье»[1154].

К этому времени Родзянко уже находился в давних и тесных контактах как с Павлом Александровичем, так и с Кириллом Владимировичем. Это вовсе не означает, что эти великие князья были участниками заговора. Просто они считали, что своими действиями они помогут вывести ситуацию из тупика и сохранить монархию. Родзянко заявил, что этот манифест будет предложено подписать Государю 1-го марта на вокзале Царского Села сразу же после его возвращения. 28-го февраля поздно вечером текст «великокняжеского манифеста» был подписан великими князьями Павлом Александровичем, Кириллом Владимировичем и Дмитрием Константиновичем. Утром 1-го марта проект манифеста был подписан великим князем Михаилом Александровичем, который, однако, в тот же день в письме к Родзянко попросил снять свою подпись.

В 18 часов 1-го марта великий князь Павел Александрович прислал в Александровский дворец Царского Села императрице Александре Феодоровне проект манифеста для того, чтобы просить императрицу поставить свою подпись под ним.

Накануне вечером, 28-го февраля, Павел Александрович был у императрицы по её просьбе. Тогда, как писал генерал Спиридович, «Государыня встретила великого князя очень сурово и упрекала его за бездействие, за недостаточный надзор за запасными батальонами Гвардии, которые произвели бунт. Он, как старший из великих князей генерал-адъютантов в столице, ничем не проявил себя»[1155].

Манифест был составлен при помощи начальника Царскосельского дворцового управления князя М. С. Путятина. Павел Александрович попросил его отвезти текст манифеста в Александровский дворец. Путятин поехал во дворец и передал текст генералу Гротену. Гротен отправился к императрице и просил её подписать этот текст в отсутствии императора Николая II. «Несмотря на мольбы Гротена, — писала княгиня О. В. Палей, — который, говорят, даже стал перед ней на колени, Государыня отказалась дать подпись»[1156].

Баронесса С. К. Буксгевден вспоминала, что императрица ей сказала, что «хотя она лично и убеждена в необходимости уступок, тем не менее, считает, что подписать сейчас эту бумагу означало бы «поступить вопреки своим собственным убеждениям. Яне правитель, — отметила императрица, — и не имею никаких прав брать на себя инициативу в отсутствии императора. К тому же подобная бумага может оказаться не только незаконной, но и бесполезной»[1157].

То, что понимала и чего не могла себе позволить императрица всероссийская, не понимали и охотно позволяли себе великие князья. Ни Павел Александрович, ни Кирилл Владимирович, ни Дмитрий Константинович не понимали, что как только они, пусть и из-за благих намерений, стали узурпировать самодержавные прерогативы императора, после того, как вступили на путь соглашательства с одним из руководителей мятежа Родзянко, стали участвовать в его сомнительных проектах, то они обрекли себя стать орудием в руках врагов царя и монархии.

При этом нельзя не поразиться прозорливости императрицы Александры Феодоровны. «Великокняжеский манифест» действительно был «незаконной и бесполезной бумагой», немедленно забытой за ненадобностью в конце того же дня 1-го марта, когда политическая конъюнктура стала меняться. «Любопытная бумаженция», — только и сказал П. Н. Милюков, пробежав глазами текст планируемого манифеста.

Уже вечером 1-го марта великий князь Павел Александрович узнал, что планы Родзянко изменились и что больше манифест об «Ответственном министерстве» и конституции не нужен, так как императора Николая II планируют лишить престола. На следующий день 2-го марта встревоженный Павел Александрович пишет письмо великому князю Кириллу Владимировичу: «2-го марта 1917 г. Дорогой Кирилл. Ты знаешь, что я через Н. И. [присяжный поверенный Николай Иванов — П. М.] всё время в контакте с Государственной Думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только интриги Ерасовой. Может быть это только сплетни, но мы должны быть начеку и всячески всеми способами сохранить Ники престол. Если Ники подпишет Манифест, нами утверждённый, о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и временного правительства. Переговори с Родзянко и покажи ему это письмо»[1158].

В тот же день 2-го марта великий князь Павел Александрович написал письмо Родзянко: «Глубокоуважаемый Михаил Владимирович! Как единственно остававшийся в живых сын Царя-Освободителя, обращаюсь к вам с мольбой сделать всё от вас зависящее, дабы сохранить конституционный престол Государю. Знаю, что вы ему горячо преданы и что ваш поступок проникнут глубоким патриотизмом и любовью к родине. […] Эта мысль о полном устранении Государя меня очень гнетёт. При конституционном правлении и правильном снабжении армии, Государь несомненно поведёт войска к победе. […] Да поможет нам Господь и да спасёт Он нашего дорогого Царя и нашу Родину. Искренне уважающий и преданный великий князь Павел Александрович»[1159].

На письмо великого князя Павла Александровича Родзянко не ответил.

Эти письма выявляют всю политическую наивность великого князя Павла Александровича, полное непонимание им происходящего момента, его доверие и готовность к сотрудничеству с мятежным временным правительством. Но одновременно это письмо также свидетельствует о том, что Павел Александрович не только не желал свержения Государя, но наоборот думал, что он действует в его интересах.

По всей вероятности, но с большой осторожностью, то же самое можно сказать и о великом князе Кирилле Владимировиче. В своём ответе Павлу Александровичу он писал: «Дорогой дядя Павел! Относительно вопроса, который тебя беспокоит, до меня дошли одни лишь слухи. Я совершенно с тобой согласен, но Миша, несмотря на мои настойчивые просьбы работать ясно и единомысленно с нашим семейством, — он прячется и только сообщается секретно с Родзянкой. Я был все эти тяжелые дни один, чтобы нести всю ответственность перед Ники и родиной, спасая положение, признавая новое правительство. Обнимаю. Кирилл».

Скандально известный приход Кирилла Владимировича в Государственную Думу в 16 часов 1-го марта был вызван теми же самыми соображениями, по которым Павел Александрович находился в тесных контактах с Родзянко. Кстати, Павел Александрович тоже собирался приехать в Думу, но не смог, так как он жил в Царском Селе. «Ясам бы приехал к вам, — писал он Родзянко, — номой городской мотор реквизировали, а силы не позволяют идти к вам пешком»[1160].

Безусловно, Кирилл Владимирович воспринимал ВКГД, особенно после его заверений в «незыблемости монархического начала в России», как единственный оплот хоть какого-то порядка. Кирилл Владимирович спешил в Таврический дворец, надеясь использовать думский Комитет как силу, способную отстоять монархический строй. Другое дело, что Родзянко и его соратники были злейшими врагами императора Николая II и уже в силу этого являлись врагами законной легитимной русской монархии. Выстраивать с ними какие-либо взаимоотношения, вступать с ними в какой-либо контакт означало действовать против законного Государя. Но в весьма сложной и трагической ситуации марта 1917 года великие князья не смогли этого осознать.

Утверждения о том, что Кирилл Владимирович явился в Думу с красным бантом на груди, о том, что он поднял над своим дворцом, находившемся на ул. Глинки дом 13, красный флаг — являются не более чем легендами.

Эти легенды возведены в догмы обвинителями великого князя Кирилла Владимировича, которые почему-то не задумываются об источниках этих легенд. Между тем этими источниками являются либо такие «достоверные» свидетели, как М. В. Родзянко, Морис Палеолог, А. Ф. Керенский, В. А. Половцов, либо люди, которых 1-го марта 1917 года в Петрограде не было: генерал В. Н. Воейков, генерал барон П. Н. Врангель, генерал Н. Н. Головин. Совершенно ясно, что Кириллу Владимировичу незачем было надевать красный бант себе на грудь, кстати, при этом все сторонники этой легенды не забывают упомянуть, что одновременно на нём были погоны с царскими вензелями (вещь, конечно, с красным бантом несовместимая и в революционном Петрограде весьма опасная).

В связи с этим возникает закономерное недоумение. Почему действия великого князя Кирилла Владимировича, происшедшие на завершающем этапе переворота и 1-го марта не могущие оказать никакого решающего влияния на его исход, являются предметом особых обвинений? Между тем, деятельность великого князя Николая Николаевича, одного из активных участников и покровителей заговора, остаётся как бы за рамками пристального изучения, и уж конечно она не вызывает такой критики, как поступок великого князя Кирилла. То же можно сказать и о великом князе Николае Михайловиче, сыгравшем поистине зловещую роль в крушении русской монархии.

Другой вопрос, который неизбежен в связи с критикой Кирилла Владимировича, почему среди главных его обвинителей был один из главных заговорщиков и три активных членов масонского «Великого Востока»? Например, В. А. Половцов умудрился вступить, в России и в эмиграции, в шесть масонских лож: «Великий Восток народов России», «Астрея», «Друзья Любомудрия», «Англо-Саксонская ложа», «Ложа Международной Шотландской филантропии» и «Гермес», одним из основателей которой он был[1161]. Совершенно не понятно, зачем такому отъявленному масону было так усиленно компрометировать Кирилла Владимировича, если бы последний был союзником революции. Усиленная компрометация великого князя из уст революционных и масонских кругов, рассказы о его «бантах» и «красных флагах» могут быть объяснены главным образом тем, что великий князь Кирилл Владимирович был четвёртым, после императора Николая И, наследника цесаревича Алексея Николаевича и великого князя Михаила Александровича, претендентом на русский престол. Таким образом, компрометация в 1917 году была призвана не допустить воцарения Кирилла Владимировича. Дальнейшее муссирование этих домыслов в русской эмиграции было вызвано развернувшейся борьбой между великими князьями Кириллом Владимировичем, провозгласившим себя «императором в изгнании», и великим князем Николаем Николаевичем, являвшемся к тому времени фактически республиканцем. Эта борьба не имеет никакого отношения к изучаемому нами вопросу.

Но крайняя сомнительность истории с красным бантом вовсе не означает, что приход великого князя в Государственную Думу никак не отразился на успехе февральского переворота. Наоборот, независимо от истинных намерений великого князя, его приход в Таврический дворец был расценен большей частью русского общества как окончательное падение монархии. Тот же В. А. Половцов довольно верно выразил впечатление от появления великого князя в Таврическом дворце: «Появление Великого Князя [в Государственной Думе] было понято как отказ Императорской Фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции. Защитники монархии приуныли»[1162].

Это чувство выражено и в письме императрицы к Николаю II № 651: «Кирилл ошалел, я думаю: он ходил к Думе с Эк.[ипажем] и стоит за них»[1163].

Поступок великого князя Кирилла Владимировича получил такую оценку ещё и потому, что 1-го марта над императорским Зимним дворцом был поднят красный флаг, а представители союзных держав Франции и Англии де-факто признали Временный комитет Государственный Думы. Тогда же это сделали и США, посол которых Д. Френсис поспешил назвать переворот «самой изумительной революцией в истории»[1164].

Таким образом, можно констатировать, что приход великого князя Кирилла Владимировича в Таврический дворец, его встреча с Родзянко и заверения в лояльности новому правительству подпадают под определение Талейрана: «C’est plus qu’un crime, c’est une faute» (это больше чем преступление, это — ошибка»).

Но, кроме политической ошибки, великий князь Кирилл Владимирович в февральские и мартовские дни совершил моральный проступок, на наш взгляд гораздо более тяжёлый, чем его приход в здание Государственной Думы. За всё время грозных событий великий князь Кирилл Владимирович ни разу не посетил Александровского дворца, ни разу даже не попытался встретиться с Государыней, ни разу не поинтересовался состоянием здоровья царских детей, наследника престола. Собственно, в этом Кирилл Владимирович тоже не был оригинален. Кроме великого князя Павла Александровича, никто из великих князей не посетил императорскую резиденцию в Царском Селе и не встретился с императрицей. Конечно, на то были и объективные причины. Но не вызывает сомнений, что в грозные дни зимы-весны 1917 года великокняжеские представители Дома Романовых больше думали о политической суете, чем о реальных носителях монархической власти. Равнодушие великого князя Кирилла Владимировича к Царской Семье выделяется из общего ряда тем, что он был одним из старших членов династии и тем, что вверенный ему Гвардейский Экипаж нёс охрану императорской резиденции в Царском Селе.

Собственный императорский поезд Литера «А» прибыл в Псков гораздо позже, чем его там первоначально ожидали. В первый раз о том, что ожидается прибытие литерных поездов в Псков, мы узнаём из разговора полковников Бармина и Карамышева 1-го марта 1917 года в 12 часов 30 минут. Тогда Карамышев сказал Бармину, что литерные поезда не пропущены через Малую Вишеру, повернули назад, идут через Бологое на Псков: «ожидаем между 16-ю и 17-ю часами»[1165].

Не трудно подсчитать, что поезда должны были находиться в пути между Бологое и Псковом примерно 4 часа (Воейков утверждал, что между станцией Дно и Псковом было 3 часа езды). На самом деле, поезд Литера «А» прибыл в Псков только в 19 часов 55 минут, то есть на 4 часа позже. Единственным объяснением столь долгой задержки могли быть события на станциях Бологое и Дно. Кстати, во время допроса Воейкова ВЧСК на заявление Воейкова о прибытии в Дно литерного поезда в 18 часов вечера председатель Комиссии Н. К. Муравьёв резонно спросил: «Ваш поезд, должно быть, был задержан»? На что Воейков поспешил ответить: «Нет, всё было нормально»[1166].

Обстановка вокруг императорского поезда во время его прибытия в Псков была совсем не характерна для обычных встреч царя. Воспоминания полковника А. А. Мордвинова дают некоторое представление об этой встрече: «Был уже вечер, около семи с половиной часов, когда императорский поезд подходил к Пскову. Будучи дежурным флигель-адъютантом, я стоял у открытой двери площадки и смотрел на приближающуюся платформу. Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением кажется губернатора), всегда задолго и в большом числе собиравшегося для встречи Государя, на ней не было.

Где-то по середине платформы находился, вероятно, дежурный помощник начальника станции, а на отдалении виднелся караульный солдат»[1167].

Отсутствие почётного караула и представителей военного и гражданского начальства говорит о многом. Воспоминания Дубенского в целом совпадают с воспоминаниями Мордвинова: «Мы после 7 часов вечера стали подходить к древнему Пскову. Станция темноватая, народу немного, на платформе находился псковский губернатор, несколько чинов местной администрации, пограничной стражи, генерал-лейтенант Ушаков и ещё небольшая группа лиц служебного персонала. Никаких официальных встреч, вероятно, не будет, и почётного караула не видно»[1168].

Начальник штаба Северного фронта генерал Ю. Н. Данилов добавляет к предыдущим воспоминаниям ряд важных деталей. «Ко времени подхода царского поезда вокзал был оцеплен, и в его помещения никого не пускали. На платформе было поэтому безлюдно. Почётный караул выставлен не был»[1169].

Заместитель главы уполномоченного по Северному фронту Всероссийского земского союза князь С. Е. Трубецкой, который прибыл на псковский вокзал для встречи с Государем, в своих воспоминаниях писал: «Я решил ехать на вокзал, туда, где был Государь… Был вечер. Вокзал был как-то особенно мрачен. Полиция и часовые фильтровали публику. Полиции было очень мало… «Где поезд Государя Императора?» — решительно спросил я какого-то дежурного офицера, который указал мне путь, но предупредил, что для того чтобы проникнуть в самый поезд, требуется особое разрешение. Я пошел к поезду. Стоянка царского поезда на занесенных снегом неприглядных запасных путях производила гнетущее впечатление. Не знаю почему — этот охраняемый часовыми поезд казался не царской резиденцией с выставленным караулом, а наводил неясную мысль об аресте… [выделено нами — П. М.]. Я пошёл к вокзалу. Тихо и тоскливо, заносимые снегом запасные пути — и на них стоит почти не освещённый, одинокий и грустный царский поезд»[1170].

Приведенные воспоминания позволяют сделать следующие выводы: 1) императорский поезд по прибытии в Псков был поставлен на запасные пути; 2) вокзал был оцеплен; 3) никакого почётного караула выставлено не было; 4) никакой официальной встречи Государю оказано не было; 5) Государь не был приглашён на место жительства в дом губернатора и вообще не выпущен в город; 5) к императору Николаю II никого не пускали без специального разрешения, которое давал, несомненно, генерал Рузский.

Всё это вместе взятое свидетельствует о том, что император Николай II прибыл в Псков уже лишённым свободы.

В связи с этим представляется интересным поведение губернатора Пскова Б. Д. Кошкарова. Как вспоминает вице-губернатор Пскова В. С. Арсеньев, вечером 1-го марта он пытался доказать губернатору, что необходимо сообщить Государю о беспорядках в Петрограде. В ответ Кошкаров ответил, «что Родзянко и Дума и без нас сумеют сохранить порядок»[1171].

Арсеньев решился сам проникнуть в императорский поезд и рекомендовать императору Николаю II ряд мер по сохранению монархии. Однако к Государю его не пустили[1172].

Возвращаясь из поезда, Арсеньев заметил, что за время, проведенное в дороге (от Могилева), царский вагон страшно облез. (Вспомним, что такое же впечатление произвёл вагон и на полковника Пронина.)

Приехав ночью в дом губернатора Кошкарова, Арсеньев был удивлён тем, что там был устроен большой званный ужин. Если учесть, что Кошкаров попал в императорский поезд, то есть у него был пропуск от Рузского, то можно с уверенностью говорить о его причастности к заговору.

В 0 часов 15 минут 2-го марта из Пскова в Царское Село была отправлена следующая телеграмма под № 23: «Её Величеству. Прибыл сюда к обеду. Надеюсь, здоровье всех лучше и что скоро увидимся. Господь с вами. Крепко обнимаю Ники»[1173].

Эта телеграмма вызывает ряд вопросов. Обычно император Николай II посылал императрице Александре Феодоров-не телеграммы сразу же после прибытия на ту или иную станцию. В данном случае прошло целых 3 часа с момента прибытия и отправки телеграммы. А ведь это было первое известие, которое о себе дал император после Лихославля (28-го февраля в 21 час 27 минут)! То есть прошло уже больше суток. Очень не похоже на Государя, всегда отличавшегося чуткостью и заботой о близких. Ещё более поражает, что получена эта телеграмма была в Царском Селе только в 12 часов 55 минут 2-го марта. То есть она шла половину суток! Однако, в конце концов, это можно объяснить чрезвычайными обстоятельствами. Настораживает другое.

Дело в том, что практически все телеграммы император Николай II и императрица Александра Феодоровна посылали друг другу на английском языке. Из всех отправленных во время войны императором телеграмм в Царское Село лишь две написаны по-русски. Телеграммы на русском языке касались в основном каких-нибудь официальных поздравлений или событий общественной жизни. Они не носили интимно-личного характера. Телеграммы, посланные императором из Ставки и во время его последней поездки, были также написаны по-английски. Все, кроме двух: вечером 28-го февраля из Лихославля и ночью 2-го марта из Пскова. Эти телеграммы написаны по-русски. Причём обе телеграммы носили явно личный, интимный характер. Примечательно, что после этой псковской телеграммы царь вновь не посылал императрице ни одного известия о себе вплоть до 4-го марта, когда отправил из Могилёва телеграмму и снова на английском языке. С 4-го по 7-е марта император Николай II уже регулярно, как обычно, посылает в Царское Село телеграммы, и все на английском языке!

Возникает вопрос: почему вдруг император Николай II изменил своему правилу ровно в двух телеграммах? Не потому ли, что они посылались не им, а заговорщиками от его имени?

После того, как императорский поезд поставили на запасной путь, к нему неспешно направился генерал Рузский. «Яувидел, — вспоминал Мордвинов, — наконец, генерала Рузского, переходящего рельсы и направлявшегося в нашу строну. Голова его, видимо в раздумьи, была низко опущена. Рузский шёл медленно, как бы нехотя и, как нам казалось, будто нарочно не спеша. За ним, немного отступя, генерал Данилов и ещё два-три офицера из его штаба»[1174].

Воспоминания Дубенского повторяют воспоминания Мордвинова: «Все ждали прибытия главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Николая Владимировича Рузского. Через несколько минут он показался на платформе в сопровождении начальника штаба фронта генерала Юрия Никифоровича Данилова и своего адъютанта графа Шереметьева. Рузский шёл согбенный, седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме генерального штаба. Лицо бледное, болезненное, и глаза из-под очков смотрели неприветливо»[1175].

Генерал Рузский медленно поднялся по ступенькам вагона и вошёл в царский поезд.

События, происшедшие в Пскове в собственном императорском поезде ночью, днём и утром 1-го, 2-го и 3-го марта, остаются по сей день неразгаданными. В имеющихся воспоминаниях участников этих событий настолько трудно отделить ложь от правды, домыслы от фактов, фальшивки от подлинников, что руководствоваться только этими воспоминаниями как историческим источником невозможно. По понятной причине, практически не существует и архивных документов, которые смогли бы полностью ответить на вопрос: как и при каких обстоятельствах произошло так называемое «отречение» императора Николая II от престола. Кроме того, как мы сможем убедиться, многие из этих документов вызывают сомнение в своей подлинности.

Повторять уже утвердившуюся общепринятую версию «отречения» мы считаем бессмысленным занятием. Необходимо отметить, что по официальной версии, император Николай II, который, как мы помним, проявлял поразительную твёрдость в отказе от навязываемых ему прошений, переросших в требования о каких-либо изменениях государственного строя во время войны, вдруг в Пскове одобрил и подписал, как пытаются уверить, в течение суток сразу три манифеста. Один из этих манифестов кардинально менял политическую систему страны, а два других — последовательно передавали русский престол сначала малолетнему цесаревичу, а затем великому князю Михаилу Александровичу.

Попробуем проанализировать обстоятельства, при которых эти «манифесты» появились на свет, и сами эти документы.

По воспоминаниям лиц свиты, от Государя стали требовать кардинальных уступок сразу же, как генерал Рузский зашёл в царский вагон и был принят императором. На самом деле, эти требования начались гораздо раньше, когда император Николай II ещё был на станции Дно. Не затрагивая тех событий, которые произошли на этой станции, так как их подробности нам до сих пор не ясны, остановимся на известных документах.

Как мы уже говорили, имеются какие-то туманные воспоминания Родзянко, Мордвинова и Воейкова о том, что Николай II собирался, или даже передал через генерала Рузского, повеление Родзянко составить новое правительство, ответственное перед Думой. Воейков писал в своих воспоминаниях: «Когда поезд тронулся со станции Дно, Государь позвал меня к себе в купе и поделился со мною своим предположением дать ответственное министерство и вообще пойти на такие уступки, которые могли бы разрешить создавшееся положение. Государь приказал мне выехать из Пскова навстречу Родзянко, проехать с ним две-три станции до Пскова и предупредить его о решении Его Величества пойти навстречу неоднократно ранее высказывавшемуся желанию.

Выйдя от Государя, я сделал распоряжение о заказе для меня экстренного поезда по направлению к станции Дно, так как предполагал, что Родзянко, согласно сообщению, выедет на станцию Дно. По прибытии в Псков я получил телеграмму за подписью Бубликова с извещением, что председатель Государственной Думы отменил свой выезд из Петрограда»[1176].

Здесь всё не вяжется ни с другими воспоминаниями, ни с имеющимися документами. Во-первых, Воейков пишет, что Государь высказал лишь предположение о введении «Ответственного министерства». Предположение — не есть решение. Зачем же объявлять о предположении, которое может быть позже изменено, или даже отвергнуто? Во-вторых, совершенно не понятно, зачем царь приказывает Воейкову доехать до Пскова, а затем вернуться в Дно, чтобы предупредить Родзянко об «Ответственном министерстве»? Какая бесполезная трата времени! Не лучше ли было доехать до, Пскова, который был уже совсем недалеко, и передать Родзянко своё решение по тому самому Юзу, к которому, как нас пытаются уверить, и стремился в Псков император? В-третьих, Мордвинов утверждает, что император ещё на станции Дно приказал уведомить Родзянко, что он его будет ждать в Пскове[1177]. Зачем же Воейков отправлялся в Дно? В-пятых, как известно, телеграмма об отмене приезда Родзянко в Псков пришла не от Бубликова, а от самого Родзянко в 21 час 40 минут.

Примечательно, что сам Воейков на допросе в ВЧСК заявил совершенно противоположное своим воспоминаниям. «Все разговоры об Ответственном министерстве, — заявил он, — были после прибытия в Псков»[1178].

Таким образом, утверждения, что император дал своё согласие на формирование «Ответственного министерства» по дороге в Псков, а как мы помним, Мордвинов утверждал, что это согласие было дано Николаем II ещё 28-го февраля, не имеют под собой никакого основания. Лучшим доказательством этому служит та упорная борьба, которая развернулась в Пскове вокруг манифеста об «Ответственном министерстве».

Ещё в 15 часов 50 минут 1-го марта, то есть когда царь был ещё на станции Дно, начальник штаба Ставки генерал-адъютант М. В. Алексеев послал телеграмму для передачи императору Николаю II. Сообщив о беспорядках в Москве, Алексеев писал царю: «Беспорядки в Москве, без всякого сомнения, перекинутся в другие большие центры России. […] Революция в России, а последняя неминуема, знаменует собой позорное окончание войны. […] Мой верноподданнический долг и долг Присяги обязывает меня всё это доложить Вашему Императорскому Величеству. Пока не поздно, необходимо немедленно принять меры к успокоению населения и восстановить нормальную жизнь в стране. Подавление беспорядков силою при нынешних условиях опасно и приведёт Россию и армию к гибели. Пока Государственная Дума старается водворить возможный порядок, но если от Вашего Императорского Величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдёт в руки крайних элементов (подчеркнуто в подлиннике — П. М.) и Россия переживёт все ужасы революции. Умоляю Ваше Величество, ради спасения России и Династии, поставить во главе России лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет. В настоящую минуту это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно. Докладывающие Вашему Величеству противное бессознательно и преступно ведут Россию к погибели и позору и создают опасность для династии Вашего Императорского Величества. Генерал-адъютант Алексеев»[1179].

Эта телеграмма Алексеева наверняка была составлена Родзянко. Всё в ней согласуется с его слогом и его аргументами. Требования об «Ответственном министерстве» соответствовали задачам Родзянко на 16 часов 1-го марта. Характерно подчёркивание Алексеевым слов «крайние элементы». Это и было тем главным аргументом, которым хотели сломить волю Государя к сопротивлению.

На бланке телеграммы нет ни времени отправления, ни времени получения. Из телеграфных переговоров генералов Ставки и штаба Северного фронта мы узнаём, что эту телеграмму Алексеев должен был послать в Царское Село, но не сделал этого, якобы потому, что отсутствовала связь[1180]. На самом деле с отправлением телеграммы решили повременить, так как знали, что император должен быть доставлен в Псков.

Полковник В. Л. Барановский в своём разговоре с помощником начальника разведывательного отделения штаба Северного фронта полковником В. Е. Медиокритским по прямому проводу 1-го марта в 15 часов 58 минут отметил: «Начальник штаба просит эту телеграмму передать главнокомандующему и просит его вручить эту телеграмму Государю Императору, когда Его Величество будет проезжать через Псков»[1181].

В результате закулисных переговоров с Родзянко, вечером 1-го марта телеграмма Алексеева претерпела значительные изменения. Фактически это был манифест о введении «Ответственного министерства» во главе с Родзянко. Новая телеграмма царю начиналась так: «Телеграмма Его Величеству. Псков. Ежеминутно растущая опасность распространения анархии во всей стране, дальнейшее разложение армии и невозможность продолжения войны, при создавшейся обстановке — настойчиво требу-ют издания Высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем признания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной Думы. Поступающие сведения дают основание надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал, и что работа с ними может пойти, но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами. В виду этого, усердно умоляю Ваше Императорское Величество на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего Манифеста» [далее идёт текст проекта манифеста, который мы приводим ниже — П. М.][1182].

Точное время составления этой телеграммы неизвестно. Но уже в 17 часов 40 минут начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев и находившийся в Ставке великий князь Сергей Михайлович уполномочили помощника начальника штаба Северного фронта генерала В. Н. Клембовского передать в Псков для Рузского следующую просьбу: «Доложить Его Величеству о безусловной необходимости принятия тех мер, которые указаны в телеграмме генерала Алексеева Его Величеству, так как им это представляется единственным выходом из создавшегося положения. Великий князь Сергей Михайлович со своей стороны полагает, что наиболее подходящим лицом был бы Родзянко, пользующийся доверием»[1183].

Полная поддержка просьбе, изложенной в телеграмме Алексеева, поступила и от великого князя Николая Николаевича, находившегося тогда на Кавказе.

Однако эта телеграмма Алексеева была передана в Псков для вручения императору только в 22 часа 30 минут 1-го марта. Вместе с ней были переданы телеграммы, рисующие картину мятежей, охвативших всю страну. Разумеется, если бы Государь решил даровать «Ответственное министерство» ещё в Дно, телеграммы не понадобились бы.

В первый раз генерал Рузский пришёл к Государю около 20 часов. Со слов Рузского, в пересказе великого князя Андрея Владимировича, генерал поинтересовался, получил ли царь его телеграмму об «Ответственном министерстве». По-видимому, речь шла о телеграмме Рузского, которую он послал императору ещё 27-го февраля в Ставку. Император сказал, что получил и ждёт приезда Родзянко. Как пишет Рузский, император пригласил его к обеду. Далее Рузский вспоминал: «После обеда я остался с Государем вдвоём и снова спросил, какой же будет ответ Родзянко на его просьбу о даровании Ответственного министерства. Государь на это ответил, что не знает, как решить, что скажет Юг России, казачество»[1184].

Из этих воспоминаний совершенно ясно, что, прибыв в Псков, Государь по-прежнему не собирался давать своё согласие на «Ответственное министерство». Рузский в разговоре с Андреем Владимировичем пояснил, что император Николай II согласился дать «Ответственное министерство» после того, как Рузский передал ему телеграмму от генерала Алексеева с проектом манифеста. «Государь мне ответил, что согласен и сказал, что напишет сейчас телеграмму. Не знаю, удалось ли бы мне уговорить Государя, не будь телеграммы Алексеева, сомневаюсь. Пока Государь писал телеграмму, я сидел в свитском вагоне»[1185].

Однако в составленной царём телеграмме ни о каком даровании «Ответственного министерства» речи не идет.

Рузский рассказывал, что когда ему, наконец, принесли телеграмму от царя, оказалось, «что там ни слова об Ответственном министерстве. Телеграмма была редактирована так. После слов «признав за благо» и т. д. стояло «поручаю Вам (Родзянко) сформировать новый кабинет и выбрать министров за исключением военного, морского и иностранных дел». Тогда я обратился к Воейкову с просьбой доложить Государю, что мне он говорил о даровании Ответственного министерства, а в телеграмме сказано лишь о сформировании нового кабинета, без указания, перед кем он ответственен. Воейков вытаращил на меня глаза, заёрзал на диване и очень нехотя пошёл к Государю. Я остался один ждать. Ждал час, пошёл второй, и ничего. Тогда я попросил одного из моих адъютантов сходить и доложить Государю, ждать ли мне, или можно ехать в штаб. […] Прождал я всего около 2-х часов, был уже первый час ночи, когда меня позвали к Государю. Там был граф Фредерикс, и Государь передал мне вновь составленную телеграмму, где уже было прямо сказано о даровании Ответственного министерства без ограничений и поручается Родзянко сформировать кабинет»[1186].

Из слов Рузского совершенно не ясно, почему вдруг император после двух часов ожидания решился изменить своё решение в пользу совершенно неподконтрольного ему правительства. Но зато хорошо видно, что император упорно отстаивал свои суверенные права самодержавного монарха. По-существу телеграмма Государя с поручением Родзянко возглавить такое правительство, в котором назначения главных министров оставались бы за царём, а сам Родзянко был бы ответственен перед монархом, превращали «Ответственное министерство» в обыкновенный кабинет.

Допрошенный ВЧСК генерал Дубенский сказал, что ему известен текст этой телеграммы. «Государь, — рассказывал он, — предложил послать Родзянко телеграмму, смысл [которой] такой: «Ради спасения Родины и счастья народа, предлагаю вам составить новое министерство во главе с вами, но министр иностранных дел, военный и морской будут назначаться мной»[1187].

О том, что у императора был совсем иной текст для передачи Родзянко, чем тот, что отправил ему Рузский, свидетельствует и генерал Воейков: «Государь позвал меня к себе и передал телеграмму, составленную на имя Родзянки, в которой Его Величество объявлял свою монаршую волю дать ответственное министерство, сохранив ответственность лично перед ним как верховным вождём армии и флота министров военного и морского, а также — по делам иностранной политики. Государь повелел мне сейчас же отправить по Юзу эту телеграмму Родзянке, чтобы по возможности скорее получить от него ответ, как и сведения обо всём, что творится в Петрограде»[1188].

Однако Рузский не дал возможности Воейкову отправить эту телеграмму, а в жёсткой форме потребовал её себе, якобы для того, чтобы передать её лично Родзянко. Рузский ушёл в штаб и, как известно, этой телеграммы не передал, а передал проект манифеста. Воейков утверждает, что Рузского он в этот день больше не видел. Получается, что никакой другой телеграммы, кроме той, в которой Родзянко поручалось возглавить правительство, ответственное перед царём, император Николай II не передавал.

В беседе с генералом С. Н. Вильчковским в 1918 году генерал Рузский более подробно рассказал о стойком сопротивлении императора Николая II оказываемому на него давлению. «Рузский стал с жаром доказывать Государю необходимость немедленного образования ответственного перед палатами министерства. Государь возражал спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения. Первый и единственный раз в жизни, говорил Н. В. Рузский, я имел возможность высказать Государю всё, что думал и об отдельных лицах, занимавших ответственные посты за последние годы, и о том, что казалось мне великими ошибками общего управления и деятельности Ставки. Государь со многим соглашался, многое объяснял и оспаривал. Основная мысль Государя была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не в праве передать всё дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред Родине, а завтра умоют руки, «подав с кабинетом в отставку». «Я ответственен перед Богом и Россией за всё, что случится и случилось», — сказал Государь, — «будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным Советом — безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность». Рузский старался доказать Государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: «Государь царствует, а правительство управляет». Государь говорил, что эта формула ему не понятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решение против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед Богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал своё убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей.

Генерал Рузский возражал, спорил, доказывал и, наконец, после полутора часов получил от Государя соизволение на объявление через Родзянко, что Государь согласен на ответственное министерство и предлагает ему формировать первый кабинет. Рузский добился этого, доказав Государю, что он должен пойти на компромисс со своей совестью ради блага России и своего наследника»[1189].

Давайте здесь остановимся и спросим себя: могли император Николай II после всего сказанного пойти против своей совести, своих убеждений, против чувства долга и добровольно передать власть в руки тех, кого считал совершенно неопытными и не могущими управлять страной? Почему вдруг царь поменял свои убеждения и согласился на «Ответственное министерство»? Из-за телеграммы Алексеева? Из-за доводов Рузского? Конечно, нет! Император на это пойти никак не мог и не пошёл. Анализ документов заставляет нас сделать заключить, что это решение принималось от имени Государя, но не самим Государем.

Вначале заметим, что рассказ Рузского великому князю Андрею Владимировичу отличается от его же рассказа генералу Вильчковскому в той его части, где речь идёт о согласии Николая II на «Ответственное министерство». В рассказе великому князю Рузский говорит о первом варианте телеграммы царя с решением сформировать новый кабинет, а не ответственное перед Думой правительство. В рассказе Вильчковскому ничего этого нет, и царь полностью соглашается с текстом телеграммы генерала Алексеева о введении «Ответственного министерства». «Государь обсуждал текст манифеста, предложенный Алексеевым, и без изменений согласился на него»[1190].

Рузский понимал, что такое внезапное изменение мнения императора будет выглядеть подозрительным, и попытался дать ему объяснение. Он заметил, что в императоре Николае II в течение разговора произошла какая-то перемена. «Государь внимательно выслушал и обсуждал проект манифеста, переспрашивал подробности текста, но по вопросу главному, в манифесте, о его последствиях проявлял что-то похожее на безразличие. Рузский почувствовал, что, может быть, Государь передумал, и вновь спросил, не будет ли он действовать против воли Государя, сообщив в Ставку и в Петроград о согласии Его Величества на манифест. Государь ответил, что принял решение, ибо и Рузский и Алексеев, с которым он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, Государю, известно, что они редко сходятся на чём-либо вполне»[1191].

Последние слова звучат абсурдно и совершенно не вяжутся с теми умными и логичными мыслями, которые высказывал Николай II до этого. Но для Рузского важно было, чтобы в памяти слушателей осталось не это объяснение, а то, что всё происходило с полного согласия царя. Рузский хочет выглядеть не заговорщиком, а верноподданным, выполняющим волю своего государя. Он так старается это доказать, что невольно вызывает сомнение. Это сомнение подтверждается документами.

Здесь необходимо выяснить, какой же документ с известием о введении «Ответственного министерства» был передан из Пскова. Кому и куда он был отправлен, каким способом, а самое главное, был ли он отправлен вообще. Сначала дадим слово генералу Рузскому. В рассказе великому князю Андрею Владимировичу он утверждает: «Сперва Государь хотел телеграмму отправить в Ставку, а оттуда в Петроград для распубликования, но потом было решено для ускорения передать её лично Родзянко, который был вызван мной к аппарату в Главный штаб, и Родзянко обещал быть на аппарате в 3 ч. утра. Оставалось два с небольшим часа до разговора, и было решено ему передать лично для распубликования. Кроме того, телеграмма была послана в Ставку Алексееву и прошла по всем фронтам. В 3 ч. я был на аппарате. Но долго он не налаживался. Только около 4 часов разговор начался и кончился в 7 утра. Пока поступала лента, она переходила на другой аппарат и передавалась Алексееву в Ставку». Далее Рузский говорит, что Родзянко продолжал «развивать свой взгляд на события и указал, что единственно, что могло бы предотвратить революцию, это дарование Ответственного министерства. Я ему ответил, что Государь уже согласился и передал ему текст манифеста, подписанного Государем, и просил немедленно распубликовать, чтоб к утру столица бы знала»[1192].

Теперь посмотрим, о чём говорили Рузский с Родзянко на самом деле. Поинтересовавшись у Родзянко, почему тот не приехал в Псков, и, получив ответ, что невозможно остановить народные страсти без его, Родзянко, присутствия, Рузский переходит к главному. «Из бесед, которые Его Величество вёл со мной сегодня, выяснилось, что Государь Император сначала предполагал предложить вам составить министерство, ответственное перед Его Величеством, но затем, идя навстречу общему желанию законодательных учреждений и народа, отпуская меня, Его Величество выразил окончательное решение и уполномочил меня довести до вашего сведения об этом — дать ответственное перед законодательными палатами министерство, с поручением вам образовать кабинет. Если желание Его Величества найдёт в вас отклик, то спроектирован манифест, который я сейчас же передам вам. Манифест этот мог бы быть объявлен сегодня 2марта с пометкой «Псков»[1193].

Анализ этого отрывка разговора Рузского с Родзянко позволяет сделать следующий вывод. Рузский передаёт текст не манифеста «для распубликования», а лишь его проект для обсуждения. При этом будет ли он «распубликован» или нет, зависит исключительно от воли Родзянко. Воля Государя совершенно не учитывается, она должна быть исполнена лишь только в том случае, если «найдёт отклик» у Родзянко. Рузский сам определяет, каким числом следует «пометить» манифест, какой город следует считать местом его написания. То есть мы видим, что император Николай II, как автор и составитель манифеста, совершенно отсутствует.

Теперь посмотрим на сам текст «манифеста». «Объявляем всем верным Нашим подданным: Грозный и жестокий враг напрягает последние силы для борьбы с нашей родиной. Близок решительный час. Судьбы России, честь геройской нашей армии, благополучие народа, все будущее дорогого Нам отечества требует доведения войны, во что бы то ни стало, до победного конца. Стремясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы, Я признал необходимость призвать ответственное перед представителями народа министерство, возложив образование его на председателя Государственной Думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России. Уповаю, что все верные сыны России, тесно объединившись вокруг престола и народного представительства, дружно помогут доблестной армии завершить её великий подвиг. Во имя нашей возлюбленной родины призываю всех русских людей к исполнению своего святого долга перед нею, дабы вновь явить, что Россия столь же несокрушима, как и всегда, и что никакие козни врагов не одолеют ее. Да поможет нам Господь Бог»[1194].

Проанализируем этот документ. Рузский вспоминал, что это был окончательный текст, утверждённый императором. Однако внимательный анализ текста приводит к обратному выводу. Напомним, что император Николай II получил, в числе прочего, высшее юридическое образование. В течение 23 лет своего царствования он досконально освоил правила и стиль составления официальных бумаг, тем более таких важнейших, как императорский манифест. Поэтому делать в нём стилистические ошибки он не мог, даже если речь шла о проекте манифеста. Однако, что же мы видим в действительности?

В манифестах русских императоров всегда употреблялось по отношению к монарху множественное местоимение «мы». Так, манифесты начинались с главного титула монарха: «Божиею Поспешествующей Милостию, Мы (имярек)». В манифестах никогда не шла речь от первого лица. Теперь о проекте. С третьей строчки император начинает вдруг писать о себе в единственном числе первого лица: «Я признал… уповаю… призываю». Далее: последняя фраза «Да поможет нам Господь Бог» — совершенно не свойственна стилю императорских манифестов. Она звучит тяжеловесно, и можно не сомневаться, что такой ценитель и любитель русского языка, как император Николай II, обязательно её исправил бы, если бы читал этот «манифест».

Наконец, под текстом «манифеста» отсутствует подпись императора, которая даже в проекте должна была быть озвучена, отсутствует обязательная фраза «на подлинном собственною Его Императорского Величества рукой подписано…».

Таким образом, анализ текста приводит нас к заключению, что этот проект манифеста составлен без участия императора Николая И. Он никогда не был им подписан и, по всей видимости, даже не прочитан. Родзянко был передан проект манифеста, написанный ранее в Ставке.

Это подтверждается воспоминаниями Воейкова, согласно которым генерал Рузский утром 2-го марта сказал ему: «Телеграмма, которую Государь ему накануне передал относительно Ответственного министерства, настолько, по его мнению, запоздала, что он её после переговоров с Родзянко даже не отправил и что сейчас единственный выход — отречение Государя»[1195].

В связи с этим, весьма странной представляется нам телеграмма № 1223/Б, посланная в Ставку генералу Алексееву от имени Николая II. Телеграмма была принята в Ставке 2-го марта, в 5 ч. 25 м[1196].

Её текст гласил следующее: «Начальнику штаба. Ставка. Можно объявить представленный манифест, пометив его Псковом. Николай»[1197].

Не трудно догадаться, что эта фраза почти дословно заимствована из переговоров Рузского с Родзянко: «Манифест этот мог бы быть объявлен сегодня 2 маршале пометкой «Псков». Только эта фраза была сказана за 2 часа до «телеграммы Николая II»!

Как раз во время разговора Рузского с Родзянко от имени императора отправляются две телеграммы с приказами о возвращении войск, посланных на усмирение Петрограда. В 3 часа 30 минут последовал Высочайший приказ об отмене отправки батальона Выборгской крепостной артиллерии, в 3 часа 45 минут Высочайшее распоряжение о прекращении погрузки 9-й пехотной и 2-й кавалерийской дивизий. Генерал Рузский сообщал Родзянко: «Государь Император изволил выразить согласие, и уже послана телеграмма, два часа назад, вернуть на фронт всё, что было в пути»[1198].

Но это сообщение не соответствовало действительности. В 1 час 20 минут ночи от имени царя поступило согласие только на возвращение войск, якобы застрявших в Луге. Телеграммы о полном возращении войск поступят только в 12 часов дня 2-го марта. Но получается, что в 3 часа ночи Рузский уже знал, что император Николай II даст телеграммы о полном возвращении войск!

Таким образом, мы можем сделать вывод, что император Николай II не был участником ни составления проекта манифеста об Ответственном министерстве, ни возвращения на фронт войск, двигающихся на Петроград. Всё это делалось заговорщиками из верховного командования от его имени и вопреки его воле. Именно заговорщиками-генералами был составлен проект манифеста, и именно они отсылали телеграммы о возвращении войск.

«Высочайшая воля», которой якобы руководствовались заговорщики, на самом деле была лишь прикрытием их замыслов.

Когда Рузский сообщил Родзянко, что император согласился даровать манифест об «Ответственном министерстве», он в ответ услышал: «Я прошу вас проект манифеста, если возможно, передать теперь же. Очевидно, что Его Величество и вы не отдаёте себе отчёта в том, что здесь происходит; настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко».

А далее последовали обычные высокопарные разглагольствования Родзянко: он ведь предупреждал, а его не слушали; теперь же народные страсти так разогрелись, что сдержать их невозможно, наступила анархия. Родзянко поругал императорское правительство, министров которого он «для их же безопасности» был вынужден арестовать, высказал опасение, что леворадикальные элементы могут захватить власть в стране и что ненависть к династии достигла небывалых размеров. Всё это говорилось, разумеется, с «болью в растерзанном сердце». Наконец, он перешёл к главному: «Грозное требование отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становится определённым требованием»[1199].

Судя по его словам, Рузский был несколько удивлён таким резким изменением ситуации. Он попытался выяснить у Родзянко причину этого изменения, но в ответ получил лишь новые разглагольствования. Всякий насильственный переворот, посетовал Рузский, не может пройти бесследно, и в ответ услышал, что переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех. Скорее всего, Рузский с Родзянко обменялись зашифрованными фразами, и Рузский получил санкцию на дальнейшее углубление переворота.

В конце переговоров Рузский спросил: «Нужно ли выпускать манифест!» Родзянко дал как всегда уклончивый ответ: «Я право не знаю, как вам ответить. Всё зависит от событий, которые летят с головокружительной быстротой».

Несмотря на эту двусмысленность, Рузский понял ответ однозначно: манифест посылать не надо. С этого момента начинается усиленная подготовка к составлению нового манифеста об отречении.

Что интересно: в разговоре с Родзянко Рузский говорит, что получил указания, надо понимать, от царя, сообщить в Ставку о напечатании манифеста, и что он, Рузский, это и сделает, а там будь, что будет. Таким образом, Рузский дал понять, что распечатывать манифест не будет, а только сообщит об этом. В конце он спросил, может ли доложить императору об этом разговоре. И получил ответ: «Ничего против этого не имею, и даже прошу об этом».

Таким образом, теперь Родзянко решал, сообщать что-либо Государю или нет. При этом мнение царя, его поручения и распоряжения совершенно не принимались в расчёт. Для Рузского существовали другие начальники: Родзянко и генерал Алексеев.

Именно Алексееву, начальнику штаба Северного фронта, генерал Данилов послал в 5 часов 48 минут утра 2-го марта телеграмму, в которой сообщал о состоявшемся разговоре Рузского с Родзянко. В конце телеграммы Данилов писал: «Председатель Государственной Думы признал содержание манифеста запоздалым. […] Так как об изложенном разговоре главкосев сможет доложить Государю только в 10 час., то он полагает, что было бы более острожным не выпускать манифеста до дополнительного указания Его Величества»[1200].

Для такого судьбоносного решения реакция Алексеева была на удивление молниеносной, а потому нет сомнений в том, что она была заранее предусмотрена. Уже в 9 часов утра, то есть через три часа после получения телеграммы от Данилова, генерал Лукомский по поручению Алексеева вызвал по прямому проводу генерала Данилова. «Генерал Алексеев, — передал он, — просит сейчас же доложить главнокомандующему, что необходимо разбудить Государя и сейчас же доложить ему о разговоре генерала Рузского с Родзянко. Переживаем слишком серьёзный момент, когда решается вопрос не одного Государя, а всего Царствующего Дома и России. Генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так как теперь важна каждая минута и всякие этикеты должны быть отброшены. Генерал Алексеев просит, по выяснении вопроса, немедленно сообщить официально и со стороны высших военных властей сделать необходимое сообщение в армии, ибо неизвестность хуже всего и грозит тем, что начнётся анархия в армии.

Это официально, а теперь прошу тебя доложить от меня генералу Рузскому, что, по моему глубокому убеждению, выбора нет, и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск ибо, по полученным сведениям, дворец в Царском Селе занят войсками. Если не согласятся, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнётся междоусобная война, и Россия погибнет под ударами Германии, и погибнет Династия»[1201].

Эти слова Алексеева и Лукомского весьма показательны. Оба генерала начисто отбрасывают свой «верноподданнический» тон и открыто выступают как сторонники заговорщиков. Они властно требуют отречения царя и шантажируют его. Шантажируют жизнью семьи и военным поражением России — то есть бьют в наиболее чувствительные точки души Государя. «Выбора нет — отречение должно состояться. Всякие этикеты должны быть отброшены» — вот что должен чётко уяснить себе Рузский, отправляясь к царю.

Между тем генерал Данилов ответил Лукомскому по прямому проводу, что главнокомандующий, то есть Рузский, только что уснул после бессонной ночи, и он не считает нужным его будить. (В отношении Рузского этикет соблюдался.) Затем Данилов высказал мнение, что убедить императора согласиться на новый манифест будет нелегко. «Ивы, и генерал Алексеев отлично знаете характер Государя и трудность получить от него определённое решение. Вчера весь вечер, до глубокой ночи, прошёл в убеждении поступиться в пользу ответственного министерства. Согласие было дано только в 2 час. ночи. […] Несмотря на убедительность речей Николая Владимировича и прямоту его, едва, что возможно будет получить определённое решение»[1202].

Решено было дождаться результатов разговора Рузского с царём. Пока Рузский спал, Алексеев начал готовить циркулярную телеграмму для главнокомандующих фронтами, в которой просил их выразить своё отношение к возможному отречению Государя. Однако в истории составления и отправки этой телеграммы, так же, как и в ответах на неё, много неясного. Судя по официальным документам, первая телеграмма от Алексеева была передана главнокомандующему Западным фронтом генералу Эверту и главнокомандующему Юго-Западным фронтом генералу Брусилову в 11 часов утра, а главнокомандующему Румынским фронтом генералу Сахарову в 11 часов 7 минут[1203].

Телеграмма была отправлена каждому командующему в отдельности.

Это время подтверждает генерал Рузский в пересказе генерала Вильчковского: «Как раз в ту минуту, когда Рузский входил в вагон Государя с докладом о ночном разговоре с Родзянко, генерал Алексеев в Ставке подписывал свою циркулярную телеграмму главнокомандующим. Было 10 час. 15 минут утра, 2-го марта»[1204].

Однако в рассказе Рузского, тщательно запротоколированном великим князем Андреем Владимировичем, говорится совсем иное о получении телеграмм: «К 9 ч. был назначен докладу государя, но я получил приказание явиться на 1/2 часа позже. К этому времени от генерала Эверта получен был ответ [выделено нами — П. М.], в котором он ходатайствовал перед Государем об отречении. Государь внимательно прочёл мой разговор с Родзянко, телеграмму Эверта; в это время пришла телеграмма от Сахарова, примерно такого же содержания»[1205].

Чуть ниже, в том же рассказе, Рузский сообщает, что телеграмма от Сахарова пришла не после 9 часов, а до 14 часов.

В пересказе же Вильчковского то же событие изложено следующим образом: «В два часа Государь потребовал Рузского к себе. В это время уже пришла телеграмма М. В. Алексеева, содержавшая ответы всех главнокомандующих, кроме Сахарова и адмирала Колчака»[1206].

Генерал Лукомский в своих воспоминаниях полностью запутал дело с телеграммами. Лукомский пишет, что вопрос об отречении встал ещё до приезда императора в Псков: «Генерал Алексеев поручил мне составить телеграмму главнокомандующим фронтов с подробным изложением всего происходящего в Петрограде, с указанием о том, что ставится вопрос об отречении Государя от престола в пользу Наследника Цесаревича, с назначением регентом вел. кн. Михаила Александровича и с просьбой, чтобы главнокомандующие срочно сообщили по последнему вопросу своё мнение. Телеграмма была подписана генералом Алексеевым и по прямому проводу передана всем главнокомандующим. Через несколько времени меня вызвал по прямому проводу генерал Эверт и сказал, что он своё заключение даст лишь после того, как выскажутся генералы Рузский и Брусилов. Так как мнение генерала Рузского о том, что другого выхода, по-видимому, нет, кроме отречения от престола Государя Императора, было известно, то это мнение главнокомандующего Северного фронта я и сообщил генералу Эверту, сказав, что заключение генерала Брусилова будет ему сообщено. Вслед за этим из штаба Юго-Западного фронта передали телеграмму генерала Брусилова, который сообщил, что, по его мнению, обстановка указывает на необходимость Государю Императору отречься от престола. Мнение генерала Брусилова было передано генералу Эверту, и он ответил, что, как ему не тяжело это сказать, и он принуждён присоединиться к мнениям, высказанным генералами Рузским и Брусиловым.

Затем была получена из Тифлиса копия (!) телеграммы вел. Кн. Николая Николаевича, адресованной на имя Государя. Великий князь докладывал Государю, что, как это ни ответственно перед Богом и Родиной, он вынужден признать, что единственным выходом для спасения России и Династии и для возможности продолжать войну является отречение Государя от престола в пользу Наследника.

Главнокомандующий Румынского фронта генерал Сахаров долго не отвечал на посланную ему телеграмму и требовал, чтобы ему были сообщены заключения всех главнокомандующих. После посланных ему мнений главнокомандующих он прислал своё заключение. […] Во второй части своей телеграммы он говорит, что […] разумом принуждён признать необходимость отречься от престола.

Все заключения главнокомандующих были переданы генералу Рузскому, причём и генерал Алексеев высказался за отречение Государя в пользу Наследника.

После приезда Государя в Псков генерал Рузский доложил ему все телеграммы»[1207].

Эти воспоминания Лукомского по времени и в деталях сильно расходятся с другими воспоминаниями, а также с сохранившимися телеграфными переговорами Ставки и командующих фронтами. Например, из документов следует, что до генерала Эверта телеграмму Алексеева довёл не генерал Лукомский, а генерал Клембовский. Эверт никаких условий при этом не ставил, а лишь выразил соображение, что «этот вопрос может быть решён безболезненно только сверху». Что же касается генерала Сахарова, то он явно не мог хранить молчание в ответ на посланную Алексеевым телеграмму, как об этом пишет Лукомский, поскольку она была передана ему Лукомским по прямому проводу. Выслушав текст телеграммы, Сахаров никакими муками совести не мучался, а вполне спокойно поинтересовался: «Скажите, пожалуйста, то, что вы сказали, отражает мнение Михаила Васильевича!» Получив положительный ответ, генерал поинтересовался о мнении других командующих. Когда же Лукомский ответил, что они убеждены в необходимости отречения, Сахаров заметил: «Как ни грустно, а придётся согласиться с этим единственным выходом. Телеграмму составлю»[1208].

Эти значительные расхождения Лукомского с остальными документами и свидетельствами позволили советскому редактору сборника «Отречение Николая II» придти к выводу, что Лукомскому изменяла память и он впоследствии «на основании материалов, перепечатываемых в нашем издании, внёс исправление»[1209].

То, что генерал Лукомский освежал свою память по большевистским сборникам, конечно, примечательно. Но всё-таки представить себе, чтобы через 10 лет после трагических событий в Пскове, непосредственным и активным участником которых он был, ещё не старый генерал Лукомский забыл такие важнейшие вещи, как обстоятельства приезда Государя в Псков, переговоры об «Ответственном министерстве», переговоры его самого, Лукомского, с генералом Даниловым, — невозможно.

О том, что далеко не всё в мемуарах Лукомского является следствием его слабой памяти, можно предположить при внимательном ознакомлении с ответами главнокомандующих на циркулярную телеграмму Алексеева. Не успел Алексеев, или его подчинённые, поинтересоваться мнением главнокомандующих по поводу отречения императора, как они сразу же, не задумываясь, ответили, что отречение необходимо, и как можно скорее. Вот, например, ответ генерала Брусилова: «Колебаться нельзя. Время не терпит. Совершенно с вами согласен. Немедленно телеграфирую через главкосева всеподданнейшую просьбу Государю Императору. Совершенно разделяю все ваши воззрения. Тут двух мнений быть не может»[1210].

Примерно такими же по смыслу были ответы всех командующих. Между тем, речь шла не о будничном деле, а о решении колоссальной важности, о тяжелейшей ответственности, которая ложилась на плечи генералов. Независимо отличного отношения к императору Николаю II, они не могли не понимать исключительную важность момента. Любой нормальный человек хотя бы на час должен был задуматься, попросить время собраться с мыслями. Ничего подобного с командующими фронтами не произошло. Генералы верховного командования не были людьми бездумными, легкомысленными. Вот уже четвёртый год как они руководили операциями в тяжелейшей войне, продумывали комбинации, разрабатывали стратегические планы. И такая реакция с их стороны могла быть только в одном случае, если они заранее знали о предстоящей телеграмме Алексеева и его вопросе об отречении. Точно так же, как они знали заранее и ответы на этот вопрос.

Интересно, что телеграммы от главнокомандующих и от великого князя Николая Николаевича с «верноподданническими просьбами» об отречении известны по тому документу, который был передан от Алексеева Государю 2-го марта в 14 часов 30 минут[1211]. Там рукописные копии всех телеграмм собраны воедино. Но на сегодняшний день нет ни одного подлинника телеграмм, направленных главнокомандующими императору Николаю II с просьбой об отречении.

Телеграмма генерала Сахарова почему-то была послана не Государю, а генералу Рузскому. Ещё более странно, что эта телеграмма, адресованная Рузскому, была послана не в Псков, а в Могилёв в Ставку. Подлинника её тоже нет, есть лишь копия. На ней стоит время получения её в Ставке — 15 часов 5 минут и отправки в Псков — 15 часов 45 минут. Время проставлено рукой Алексеева[1212].

Когда точно были составлены и переданы телеграммы от Эверта, Брусилова, Николая Николаевича и Сахарова — не известно.

Таким образом, не исключено, что информация, изложенная в воспоминаниях генерала Лукомского, имеет под собой определённое основание. Вполне возможно, что телеграммы главнокомандующих с просьбой об отречении Государя от престола были составлены до его прибытия в Псков.

Кстати, подтверждение того, что отречение было потребовано от императора Николая II сразу же по прибытии в Псков, мы находим в книге шталмейстера Высочайшего Двора полковника Ф. В. Винберга «Крестный путь». Винберг приводит слова Государя, сказанные им уже в заточении: «Генерал Рузский был первым, который поднял вопрос о моём отречении от престола. Он поднялся ко мне во время моего следования и вошел в мой вагон-салон без доклада»[1213].

Что касается телеграмм главнокомандующих, не ясно, когда они были доставлены Государю. В своем рассказе Андрею Владимировичу Рузский называет время доставки этих телеграмм около 10 часов утра, а в рассказе генералу Вильчковско-му около 15 часов.

А. И. Гучков утверждал на допросе ВЧСК, что из разговоров с Рузским понял, что до его прибытия речь об отречении вообще не шла. «Даже самые крайние решения, — говорил он, — которые принимались и потом отменялись, не шли дальше обновления состава правительственной власти»[1214].

Теперь послушаем, что рассказывают нам участники событий об обстоятельствах, при которых царь принял решение передать престол сыну. В пересказе великого князя Андрея Владимировича, генерал Рузский сообщил: «Государь внимательно прочёл мой разговор с Родзянко, телеграмму Эверта. Государь внимательно читал, но ничего не отвечал. Подошло время завтрака, и Государь пригласил меня к столу, но я отпросился в штаб, принять утренний доклад и просмотреть накопившиеся за ночь телеграммы. К 2 часам приказано мне было вернуться. За это время пришла телеграмма от Сахарова, тоже с ходатайством об отречении. Кроме того, получены были известия о событиях в Петрограде, из коих ясно было, что на восстановление порядка рассчитывать уже невозможно. Весь гарнизон перешёл во власть Временного правительства. Со всеми этими сведениями я прибыл к государю. Он их внимательно читал. Тут прибыли телеграммы от Брусилова, Алексеева и великого князя Николая Николаевича. Последнюю телеграмму Государь прочёл внимательно два раза и в третий раз пробежал. Потом обратился к нам и сказал:

— Я согласен на отречение, пойду и напишу телеграмму.

Это было в 2 ч. 45 м. дня.

Я должен добавить, что я прибыл не один, а в сопровождении начальника штаба генерала Данилова и начальника снабжения генерала Савича. Обоих я вызвал утром к себе и передал им ход событий и переговоров, не высказывая своего мнения. Я просил их ехать к Государю со мной, потому что мне было ясно, что за эти оба дня, да и раньше я это чувствовал, что Государь мне не доверяет. Когда я прибыл в 2 ч. к Государю, я ему прямо сказал:

— Ваше Величество, я чувствую, что Вы мне не доверяете, позвольте привести сюда генералов Данилова и Савича, и пусть они оба изложат своё личное мнение.

Государь согласился, и генерал Данилов в длинной речи изложил своё мнение, которое сводилось к тому, что для общего блага России Государю необходимо отречься от престола. Примерно то же, но короче сказал генерал Савич. Таким образом, весь вопрос об отречении был решён от 2 до 2 ч. 45 м. дня, т. е. в 3/4 часа времени, тогда как вопрос об ответственном министерстве решался от 9 ч. вечера до 12 1/2 ночи»[1215].

В своей беседе с журналистом В. Самойловым весной 1917 года Рузский сообщил следующее: «Часов в 10 утра я явился к царю с докладом о моих переговорах [с Родзянко]. Опасаясь, что он отнесётся к моим словам с недоверием, я пригласил с собой начальника моего штаба ген. Данилова и начальника снабжений ген. Савича, которые должны были поддержать меня в моём настойчивом совете, ради блага России и победы над врагом отречься от престола. К этому времени у меня уже были ответы ген. Алексеева, Николая Николаевича, Брусилова и Эверта, которые все единодушно тоже признали необходимость отречения.

Царь выслушал мой доклад и заявил, что готов отречься от престола, но желал бы это сделать в присутствии Родзянко, который якобы обещал ему приехать во Псков. Однако, от Родзянко никаких сообщений о желании его приезда не было. […] Мы оставили царя в ожидании с его стороны конкретных действий. После завтрака, часа в 3, царь пригласил меня и заявил, что акт отречения им уже подписан»[1216].

В рассказе генералу Вильчковскому Рузский добавляет новые подробности: «Генерал Рузский спокойно, «стиснув зубы», как он говорил, но страшно волнуясь в душе, положил перед Государем ленту своего разговора. Государь молча, внимательно всё прочёл. Встал с кресла и отошёл к окну вагона. Рузский тоже встал. Наступила минута ужасной тишины. Государь вернулся к столу, указав генералу на стул, приглашая его сесть, и стал говорить спокойно о возможности отречения. Он опять вспомнил, что его убеждение твёрдо, что он рождён для несчастия, что он приносит несчастье России; сказал, что он ясно осознал вчера вечером, что никакой манифест уже не поможет. «Если надо, чтобы я отошёл в сторону для блага России, я готов на это», — сказал Государь, но «я опасаюсь, что народ этого не поймёт: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт»[1217].

Прокомментируем рассказ Рузского. Тем, кто хорошо знал императора Николая II или кто пытался постичь его, совершенно ясно, что выше приведённые слова царя придуманы. Император Николай II был чрезвычайно замкнутым человеком. Его внутренний мир был наглухо закрыт для постореннего взгляда. В общении с людьми Государь был учтив и любезен, и многими это принималось за доступность. Однако как только кто-нибудь пытался переступить определённую грань, пытался как-то сблизиться с ним, встать на одну доску, или пытался обсуждать вопросы, его не касающиеся, такой человек немедленно ставился императором на место. А. Д. Протопопов на допросе ВЧСК говорил: «Нужно сказать, что царь бывший, он ужасно мало говорил. Он был очень мил, любезен. Но про дела никогда не говорил сам. Он скажет: «да», «так», «я думаю». Он очень был осторожный на слова человек, очень осторожный»[1218].

Представить себе, чтобы осторожный на слова, замкнутый Государь вдруг начал бы жаловаться Рузскому, что приносит России несчастья, что он рождён для несчастья и так далее — невозможно.

Очень странными, и даже нелепыми, кажутся приписываемые Николаю II слова о том, что его «не поймут старообрядцы и обвинят казаки». Почему вдруг царь выделяет именно эти две группы населения? Получается, что его вовсе не волновало, что скажет весь остальной русский православный народ, крестьянство, офицерский гвардейский корпус, Церковь? Могли сказать такие слова Николай II в таком контексте? Конечно, нет! Но вот с учётом того, что ведущую роль в перевороте играло так называемое «старообрядчество», которое во многом опиралось на беспоповские раскольничьи секты среди казачества, можно предположить следующее: а не были ли эти слова приписаны Государю с особым смыслом, чтобы чётко обозначить, кем были авторы этого «отречения»?

Вернёмся, однако, к воспоминаниям участников событий. Генерал С. С. Савич, который почему-то пишет о себе в третьем лице, вспоминал: «Приехали на вокзал около двух с половиной часов дня 1 марта, и все трое немедленно были приняты Государем в салон-вагоне столовой императорского поезда. Кроме Государя и их, никого не было, и все двери были закрыты плотно. Государь сначала стоял, потом сел и предложил всем сесть, а оба генерала всё время стояли навытяжку. Государь курил и предложил курить остальным. Рузский курил, а генералы не курили, несмотря на повторное предложение Государя. Рузский предложил для прочтения Государю полученные телеграммы, а затем обрисовал обстановку, сказав, что для спасения России, Династии сейчас выход один: отречение его от престола в пользу Наследника. Государь ответил: «Но я не знаю, хочет ли этого вся Россия». Рузский доложил: «Ваше Величество, заниматься сейчас анкетой обстановка не представляет возможности, но события несутся с такой быстротой и так ухудшают положение, что всякое промедление грозит непоправимыми бедствиями. Я вас прошу выслушать мнение моих помощников, они оба в высшей степени самостоятельные и притом прямые люди». Это последнее предложение некоторыми вариациями Рузский повторил один или два раза. Государь повернулся к генералам и, смотря на них, заявил: «Хорошо, но только я прошу откровенного мнения»[1219].

Как видим, Савич путает даты: описываемые им события происходили 2-го марта, а он пишет — 1-го. Далее, исчезают слова Рузского о недоверии царя к нему, а появляется грубый натиск главкосева на Николая II: «заниматься анкетой сейчас не время». Пропадают любые упоминания о старообрядцах и казаках, а появляются слова царя о «всей России».

Воспоминания другого «ближайшего помощника» Рузского генерала Ю. Н. Данилова тоже удивляют своими новшествами: «Император Николай, — пишет он, — ждал нашего прибытия в хорошо нам уже известном зеленом салоне вагона — столовой. Наружно он казался спокойным, но выглядел бледнее обыкновенного и на лице его между глазами легли две глубокие складки, свидетельствовавшие о бессонной ночи и переживаемых им тревогах. Государь был одет все в тот же тёмно-серый кавказский бешмет, с погонами пластунского батальона его имени, и перепоясан тонким черным ремешком с серебряными пряжками; на этом поясе спереди висел кинжал в ножнах, оправленный также серебром.

Приветливо встретив нас, Государь попросил всех сесть и курить, но я и генерал Савич невольно продолжали стоять, под давлением крайней ответственности предстоявшей беседы. Сам Государь и утомленный всем предыдущим главнокомандующий сели за стол друг против друга. Генерал Рузский стал медленно и отчетливо докладывать о всех полученных за последние часы сведениях. Когда очередь дошла до телеграммы генерала Алексеева с заключениями главнокомандующих, то генерал Рузский положил телеграфные листки на стол перед Государем и просил прочесть их лично.

Дав время Государю для внимательного ознакомления с содержанием телеграммы, генерал Рузский высказал твердо и определенно свое мнение, заключавшееся в невозможности для Государя, при данных условиях, принять какое-либо иное решение, кроме того, которое вытекало из советов всех запрошенных лиц.

— Но ведь, что скажет юг, возразил Государь, — вспоминая о своей поездке с Императрицей по южным городам, где, как нам передавали, Царскую чету встречали с энтузиазмом!.. — Как, наконец, отнесется к этому акту казачество!.. — И голос его стал вибрировать, по-видимому, от горького воспоминания о только что прочитанном ему донесении, касавшемся казаков его конвоя.

— Ваше Величество, — сказал Генерал Рузский, вставая, — я Вас прошу еще выслушать мнение моих помощников, — и он указал на нас. — Они самостоятельные и прямые люди, глубоко любящие Россию; притом же по своей службе они прикасаются к большему кругу лиц, чем я. Их мнение об общей оценке положения полезно.

Далее Данилов пишет, что он и Савич поддержали мнение Рузского об отречении.

«Наступило гробовое молчание… Государь подошел к столу и несколько раз, по-видимому, не отдавая себе отчета, взглянул в вагонное окно, прикрытое занавеской. Его лицо, обыкновенно малоподвижное, непроизвольно перекосилось каким-то никогда мною раньше не наблюдавшимся движением губ в сторону. Видно было, что в душе его зреет какое то решение, дорого ему стоящее!..

Наступившая тишина ничем не нарушалась. Двери и окна были плотно прикрыты.

Резким движением император Николай вдруг повернулся к нам и твердым голосом произнес:

— Я решился… Я решил отказаться от престола в пользу моего сына Алексея… При этом он перекрестился широким крестом. Перекрестились и мы…

— Благодарю Вас всех за доблестную и верную службу. Надеюсь, что она будет продолжаться и при моём сыне.

Минута была глубоко-торжественная. Обняв генерала Рузского и тепло пожав нам руки, император медленными задерживающимися шагами прошёл в свой вагон»[1220].

Данилов всеми силами пытается уверить читателя в том, что царь добровольно принял решение об отречении. Однако в его рассказе есть детали, которые говорят об обратном. Данилов два раза делает упор на то, что занавески в царском вагоне были плотно закрыты, а двери и окна плотно прикрыты. Не забыл он заметить, как император несколько раз, «не отдавая отчёта», смотрел в эти наглухо закрытые окна. Эти детали, приводимые Даниловым, создают картину безысходности и обречённости императора. Вряд ли Данилов их привёл только в качестве художественного приёма.

Здесь следует сказать, что воспоминания, написанные уже в эмиграции, поражают иногда точным совпадением фраз и деталей с воспоминаниями, написанными ранее. Однако это вовсе не свидетельствует об их объективности и точности. Просто, спустя годы, находясь заграницей, мемуаристы могли сверять свои записи с уже опубликованными и, подобно генералу Лукомскому, «освежать свою память».

В связи с этим заметим, что в мемуарах Данилова рассказывается о беспокойстве царя по поводу реакции Юга России и казаков. Об этом мы уже знаем из рассказа Рузского великому князю Андрею Владимировичу. Только если верить Рузскому, эти слова царь произнёс по поводу «Ответственного министерства», а не отречения. Любопытно, что Данилов поспешил объяснить читателю даже причину столь большого внимания Государя к Югу России: оказывается, император вспомнил восторженный приём, ему там оказанный. Не трудно догадаться, чего стоят такие художественно-психологические утверждения.

Итак, по словам Рузского, Данилова и Савича, император окончательно решил отказаться от престола в 14 часов 30 минут 2-го марта. Какой же документ был составлен по этому поводу? Здесь мы снова сталкиваемся с массой противоречий.

Рузский в рассказе великому князю Андрею Владимировичу утверждает, что это была телеграмма «об отречении в пользу Наследника», которую Государь передал Рузскому в 15 часов.

В рассказе журналисту Самойлову: «После завтрака, часа в 3, царь пригласил меня и заявил, что акт отречения (выделено нами — П. М.) им уже подписан и что он отрёкся в пользу своего сына. Он передал мне подписанную телеграмму об отречении».

В рассказе генералу Вильчковскому: «Государь взял блок с телеграфными бланками и написал несколько черновиков (выделено нами — П. М.). Было три часа дня. Государь дополнил текст одной телеграммы, согласив с текстом другой, и передал листки Рузскому».

Генерал Савич: «На вопрос Фредерикса, как оформить детали, связанные с актом отречения, ему ответили, что присутствующие в этом не компетентны, что лучше всего Государю ехать в Царское Село и там всё оформить со сведущими лицами. Фредерикс с этим согласился. […] Вошёл Государь и вынес собственноручно написанную им телеграмму к Родзянко о том, что нет той жертвы, которую он не принёс бы на благо родной матушки России, что для её блага он отказывается от престола в пользу своего сына».

Таким образом, из всех воспоминаний мы видим, что императором были составлена телеграмма (телеграммы, черновики, акт), но никак не манифест об отречении от престола.

Между тем, точно известно, что проект такого манифеста был приготовлен. «Манифест этот, — пишет Дубенский, — вырабатывался в Ставке, и автором его являлся церемониймейстер Высочайшего Двора, директор политической канцелярии при Верховном главнокомандующем Базили, а редактировал этот акт генерал-адъютант Алексеев»[1221].

То же самое подтверждает генерал Данилов: «В этот период времени из Могилева от генерала Алексеева был получен проект Манифеста, на случай, если бы Государь принял решение о своем отречении в пользу Цесаревича Алексея. Проект этого Манифеста, насколько я знаю, был составлен Директором Дипломатической Канцелярии при Верховном Главнокомандующем Н. А. Базили по общим указаниям генерала Алексеева»[1222].

Николай Александрович Базили, этнический грек, был ещё одним соратником Керенского в штабе у Алексеева. Крупный масон, Базили был членом ложи «Полярная звезда», в которую входил и Керенский. Их совместная деятельность особенно проявилась в составлении отказа от престола великого князя Михаила Александровича. Князь А. Г. Щербатов в своей книге воспоминаний рассказал о том, как уже в эмиграции Базили тяготился своим участием в этом деле: «Николай де Базили был мне симпатичен своими переживаниями, самобичеванием за прошлые грехи и ошибки, все повторял: «Меня преследуют мойры». Похоже, это было правдой. У него был единственный сын Николай от первой жены, красавицы Треповой, дочери известного генерала, умершей при родах. Мальчик умный, способный. Де Базили обучал его в лучшей школе Парижа. В той же школе учился морганатический сын Великого князя Михаила Александровича, убитого в феврале-марте 18 года в Перми, Георгий Брасов, от графини Н. Бра-совой. Они дружили. Им было по восемнадцать лет, когда де Базили подарил сыну легкий фиат. Николай вместе с Ерасовым поехали за город, попали в аварию и разбились. Убитый горем де Базили говорил: «Это наказание за то, что я натворил с отречением Великого князя Михаила Александровича»[1223].

Не меньше Базили «натворил» и с «отречением» Николая II. Дубенский писал: «Когда мы вернулись через день в Могилёв, то мне передавали, что Базили, придя в штабную столовую утром 2-го марта, рассказывал, что он всю ночь не спал и работал, составляя по поручению генерала Алексеева манифест об отречении императора Николая II от престола. А когда ему заметили, что это слишком серьёзный исторический акт, чтобы его можно было составлять наспех, то Базили ответил, что медлить было нельзя».

Однако из воспоминаний самого Н. А. Базили явствует, что его труд совсем не был каторжным: «Алексеевменя попросил набросать акт отречения. «Вложите в него всё ваше сердце», — сказал он при этом. Я отправился в свой кабинет и через час вернулся со следующим текстом [далее идёт текст манифеста]»[1224].

Согласимся, час работы по составлению важнейшего исторического документа государственной важности — не такой уж большой срок.

Текст манифеста мы можем узнать из телеграммы генерала Алексеева генералу Данилову от 2-го марта, отправленной в 19 часов 40 минут: «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны, во что бы то ни стало, до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с СЕБЯ Верховную власть. В соответствии с установленным Основными Законами порядком МЫ передаём наследие НАШЕ Дорогому Сыну НАШЕМУ Государю Наследнику Цесаревичу и Великому Князю АЛЕКСЕЮ НИКОЛАЕВИЧУ и благословляем ЕГО на вступление на Престол Государства Российского.

Возлагаем на Брата НАШЕГО Великого Князя Михаила Александровича обязанности Правителя Империи на время до совершеннолетия Сына НАШЕГО. Заповедуем Сыну НАШЕМУ, а равно и на время несовершеннолетия Его Правителю Империи править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы. Да поможет Господь Бог России»[1225].

Читая этот текст, совершенно ясно, почему Базили не понадобилось долго трудиться. Этот текст почти полностью взят из телеграммы Алексеева с проектом манифеста об «Ответственном министерстве». В нём были сделаны лишь небольшие дополнения и внесена тема отречения. Полковник оперативного отдела штаба Ставки В. М. Пронин в своей книге приводит свои дневниковые записи за 1-е марта. Из них очевидно, что авторы манифеста об «Ответственном министерстве» и отречения от престола — одни и те ж лица: «22 ч. 40 м. Сейчас только возвратился из редакции «Могилевских Известий». Генерал-Квартирмейстер приказал мне добыть, во что бы то ни стало, образец Высочайшего Манифеста. В указанной редакции, вместе с секретарем ее, я разыскал № за 1914 год с текстом Высочайшего Манифеста об объявлении войны. В это время уже был составлен проект Манифеста о даровании ответственного министерства. Составляли его Ген. Алексеев, Ген. Лукомский, Камергер Высоч. Двора Н. А. Базили и Великий Князь Сергей Михайлович. Текст этого Манифеста с соответствующей припиской генерала Алексеева послан Государю в 22 час. 20 мин.»[1226].

Таким образом, 2-го марта никакого нового манифеста об отречении в Ставке не составлялось, его основа была приготовлена заранее и в эту основу вносились нужные изменения.

Мы можем в этом убедиться на экземпляре проекта манифеста, принадлежащего Базили, с правками, сделанными рукой генерала Алексеева[1227].

Сопоставление документов ещё больше подтверждает наш вывод. В своих воспоминаниях Базили пишет, что текст манифеста «был одобрен без изменений генералом Алексеевым, генералом Лукомским и великим князем Сергеем Михайловичем. Я передал этот текст начальнику телеграфа в Пскове в половине восьмого вечера»[1228].

Это время подтверждается и телеграммой Алексеева: отправлена в 19–40. Однако уже в 18 часов 25 минут 2-го марта генерал Данилов в своей телеграмме генералу Клембовскому сообщал следующее: «По поводу манифеста не последовало ещё указание главкосев а, потому что вторичная беседа с Государем обстановку видоизменила, а приезд депутатов заставляет быть осторожным с выпуском манифеста. Лично я полагал бы лишь подготовиться к скорейшему выпуску манифеста, если потребуется»[1229].

То есть из слов Данилова ясно, что на 18 часов 25 минут манифест уже существовал. Смысл слов Данилова может быть только один: Государь на манифест не соглашается, к выпуску манифеста надо быть готовым, но не делать этого пока не приедут Гучков с Шульгиным.

Поэтому мы можем сделать однозначный вывод: император Николай II не имел никакого отношения к авторству манифеста об отречении от престола в пользу наследника и никогда его не подписывал.

Однако нас уверяют, что Николай II объявил о своём отречении в телеграмме или телеграммах. Посмотрим, так ли это.

Для начала надо установить, существовала ли эта телеграмма в действительности, а если существовала, что же в ней было написано, была ли она отправлена, куда и кому.

Полковник Мордвинов вспоминал, что днём 2-го марта в свитском вагоне ждали окончания разговора генералов Рузского, Данилова и Савича с Государем. Внезапно в дверях купе появился граф Фредерикс, который по-французски сообщил, что император отрёкся от престола. Когда волнение, вызванное этим известием, улеглось, Фредерикс сказал: «Государь уже подписал две телеграммы. Одну Родзянке, уведомляя его о своём отречении в пользу Наследника при регентстве Михаила Александровича и оставляя Алексея Николаевича при себе до совершеннолетия, а другую о том же Алексееву в Ставку, назначая вместо себя верховным главнокомандующим Николая Николаевича»[1230].

На вопрос Мордвинова, не у Фредерикса ли эти телеграммы, тот с безнадёжностью ответил: «Телеграммы взял у Государя Рузский».

Мордвинов пишет, что после этого разговора «мы впервые прочитали копии телеграмм, переданных Рузскому.

Вот их текст: «Председателю Государственной Думы. Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына, с тем, чтобы оставался при мне до совершеннолетия, при регентстве брата моего великого князя Михаила Александровича. Николай».

«Наштаверх. Ставка. Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно. Николай»[1231].

Далее Мордвинов пишет: «Читал телеграммы тогда в каком-то тумане, не понимая многих фраз».

Похоже, что слова насчёт тумана не были у Мордвинова литературной метафорой, так как текст первой телеграммы он значительно извратил. Необходимо сказать два слова, откуда появилась информация об этой телеграмме. В телеграммах Ставки и штаба Северного фронта её нет. Но там есть телеграмма от Данилова Алексееву под № 1230/Б, поданная в 16 часов 30 минут, в которой Данилов сообщает: «Государь Император в длительной беседе с генерал-адъютантом Рузским, в присутствии моём и генерала Савича, выразил, что нет той жертвы, которой Его Величество не принёс бы для истинного блага Родины»[1232].

Заметим, в этом сообщении нет ни слова о согласии царя на отречение, как нет ни слова и о телеграмме. О том, что в Ставке никто не знал о какой-либо царской телеграмме со словами об отречении, видно и из воспоминаний Пронина. Пронин пишет, что в Ставке получили только вышеприведённую телеграмму Данилова. «В тот момент, — пишет Пронин, — когда я перечитывал донесения с фронта и делился своими впечатлениями с ген. шт. подполковником Лебедевым, вдруг с шумом распахнулась дверь, и в нашу комнату вошел ген. шт. подполковник Тихобразов с телеграммой в руке и, волнуясь, прочел приведенную выше цитату из только что полученной телеграммы из Пскова от Начальника Штаба Северного Фронта»[1233].

Однако полковник Пронин в своей книге приводит следующий документ: «Копия телеграммы на имя Председателя Го-суд. Думы, собственноручно написанной Государем Императором Николаем II днем 2 марта, по неизвестной причине, не отправленной по назначению и переданной ген. Алексееву.

Председателю Госус.[арственной] Думы Петр.[етроград]

Нет той жертвы, которую Я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России. Посему Я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы (он) остался при нас до совершеннолетия при регентстве брата моего Великого Князя Михаила Александровича. НИКОЛАЙ.

Проект телеграммы относится, по-видимому, к периоду 3–4 час. дня 2 марта 1917 г. Написан в Пскове. Передан ген. Алексееву 3 марта вечером в Могилеве, ген. Алексеев.

С подлинником верно: ген. шт. подполковник Пронин. 2 августа 1917 г. 16 ч. 48 м, Могилев».

Как видим, текст телеграммы отличается от текста, процитированного Мордвиновым «в тумане». По странному стечению обстоятельств, неверный текст Мордвинова полностью совпадает с текстом, который приводит перешедший на сторону большевиков бывший генерал императорской армии Е. И. Мартынов в своей книге «Царская армия в февральском перевороте». Но, что особенно странно, приводя неверный текст, Мартынов одновременно приводит фотокопию телеграммы. При внимательном изучении этой фотокопии становятся очевидными следующие обстоятельства.

Во-первых, это, конечно, не телеграмма, а текст, написанный на телеграфном бланке, причем этот бланк помещён в книге так, что сверху не видно «шапки» с наименованием телеграфа, на чьем бланке помещён текст. Архивный источник не указан.

Во-вторых, текст начинается со слов «Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой матушки России…». Высокий слог этого текста говорит о том, что это официальный документ. Для официального документа, исходящего от имени царя, обычно употреблялось местоимение «Мы». Но когда речь шла о приказе или личном обращении Государя, могло стоять местоимение «Я». Правда, при этом оно писалось с заглавной буквы. В этом же тексте мы видим в начале обращение от первого лица единственного числа («Нет той жертвы, которую я не принёс бы…»), а затем от первого лица множественного числа (с тем, чтобы (он) остался при нас…). При этом и «я», и «нас» написаны с маленькой буквы. Если в случае с «я» ещё можно допустить такое написание, то в случае «мы» («нас») такое написание допустить невозможно, потому что в таком случае меняется смысл текста. Получается, что сын должен оставаться с несколькими людьми, хотя понятно, что речь идёт об одном человеке. Таким образом, текст должен был звучать либо так: «нет той жертвы, которую Я не принёс бы…» и «с тем, чтобы (он) остался при Мне…», либо так: «нет той жертвы, которую Мы не принесли бы…» и, соответственно, «с тем, чтобы (он) остался при Нас…».

Зная, какое значение император Николай II придавал официальному, да и неофициальному документу, невозможно себе представить, чтобы он допустил такие неточности.

В-третьих, роспись императора Николая II всегда носила специфический характер: от последней буквы в слове «НИКОЛАЙ» имелся характерный росчерк в виде вьющегося подчёркивания имени. Такой росчерк был на всех известных образцах подписи императора, касающихся официальных документов. Но его нет в тексте телеграммы.

В-четвёртых, текст телеграммы имеет множественные подтирки, исправления, вставки. Часть текста выделяется больше, чем другая.

Таким образом, в случае обнаружения подлинника этого документа, есть все основания провести его почерковедческую экспертизу.

Но, поскольку наш труд не является криминалистическим исследованием, остановимся лишь на исторической достоверности этого документа. Во-первых, не ясно, когда и при каких обстоятельствах он был написан. В документе, приводимом в книге полковника Пронина, утверждается: «Копия телеграммы на имя Председателя Госуд. Думы, собственноручно написанной Государем Императором Николаем II днем 2 марта, по неизвестной причине, не отправленной по назначению и переданной ген. Алексееву. Проект передан ген. Алексееву 3 марта вечером в Могилёве».

Из этого текста явствует, что телеграмма, написанная «собственноручно Государем Императором», «по неизвестной причине» никогда не была отправлена по назначению. Между тем, из воспоминаний участников известно, что этой телеграммой 2-го марта завладел генерал Рузский. Но здесь мы опять-таки сталкиваемся с противоречиями. Гучков, допрошенный ВЧСК, подтвердил, что «Рузский не знал о телеграмме, об отречении, а она была уже подписана и даже сдана на телеграф для рассылки»[1234].

Каким образом император, полностью контролируемый в Пскове Рузским и его подчинёнными, смог передать телеграмму на телеграф — Гучков умалчивает.

Генерал Дубенский в своих показаниях ВЧСК приводит отрывки из своего дневника с описанием обстоятельств, связанных с царской телеграммой. «Прочитав телеграммы от командующих, Государь неожиданно послал ответ телеграммой с согласием отказаться от престола. Когда Воейков узнал это от Фредерикса, пославшего эту телеграмму, он попросил у Государя разрешения вернуть эту телеграмму. Государь согласился. Воейков быстро пошёл в вагон свиты и заявил Нарышкину, чтобы он побежал скорее на телеграф, но телеграмма ушла, и начальник телеграфа сказал, что он попытается её остановить. Когда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие здесь почти в один голос сказали: «Всё кончено»[1235].

Трудно сказать, чего в этих записях Дубенского больше: журналистского экспромта (генерал был по профессии военным журналистом) или откровенной фантазии. Какие-то истерические колебания царя, прокравшийся на телеграф семидесятидевятилетний старец Фредерикс, погоня за ушедшей телеграммой, попытки её «остановить», драматическое исполнение хором «всё конечно», всего этого в действительности, разумеется, быть не могло.

Генерал Дубенский в своих воспоминаниях совсем по-другому описывает эти же события: «Граф Фредерикс бывал часто у Его Величества и после завтрака, то есть часов около 3-х, вошёл в вагон, где мы все находились, и упавшим голосом сказал по-французски: «Всё кончено, Государь отказался от престола за себя и Наследника Алексея Николаевича в пользу брата своего великого князя Михаила Александровича и послал через Рузского об этом телеграмму». Когда мы услыхали всё это, то невольный ужас охватил нас, и мы громко в один голос воскликнули, обращаясь к Воейкову: «Владимир Николаевич, ступайте сейчас к Его Величеству и просите его остановить, вернуть эту телеграмму».

Дворцовый комендант побежал в вагон Государя. Через очень короткое время генерал Воейков вернулся и сказал генералу Нарышкину, чтобы он немедленно шёл к генерал-адъютанту Рузскому и по повелению Его Величества потребовал телеграмму назад для возвращения Государю.

Нарышкин тотчас же вышел из вагона и направился к генералу Рузскому исполнять Высочайшее повеление. Прошло около 1/2 чaca, и К. А. Нарышкин вернулся от Рузского, сказав, что Рузский телеграмму не возвратил и сообщил, что лично даст по этому поводу объяснение Государю»[1236].

По этой версии император ещё до приезда Гучкова и Шульгина отрёкся в пользу своего брата, телеграмма (а не телеграммы, как на допросе ВЧСК) находилась в руках Рузского, никакой телеграфист её никуда не отправлял и не пытался её остановить.

Сам Рузский в рассказе великому князю Андрею Владимировичу эту историю с телеграммой изложил так: «В 3 ч. ровно Государь вернулся в вагон и передал мне телеграмму об отречении в пользу Наследника. Узнав, что едут в Псков Гучков и Шульгин, было решено телеграмму об отречении пока не посылать, а выждать их прибытие. Я предложил Государю лично сперва с ними переговорить, дабы выяснить, почему они едут, с какими намерениями и полномочиями. Государь с этим согласился, с чем меня отпустил»[1237].

И далее: его просили телеграмму вернуть Государю вечером, он пошёл лично отнести её императору, но в этот момент же приехали думские посланцы и прошли в царский вагон.

В рассказе генералу Вильчковскому сообщение Рузского о телеграммах изложено странным образом. Он пишет, что вычел из царского вагона «в 3 часа 10 минут дня и тут же ему вручили телеграмму о предстоящем визите Гучкова и Шульгина.

Рузский вернулся в вагон и доложил её. Государь тогда приказал телеграмму (№ 24) задержать до прибытия этих лиц, а телеграмму (№ 25) взял обратно из рук генерала. В три часа 45 мин. Государь прислал и за другой телеграммой. Рузский пошёл с ней в императорский поезд и, встретив Государя на платформе, предложил её оставить у него до прибытия Гучкова и Шульгина»)[1238].

Поясним: № 24 и № 25 — это номера документов в советском сборнике «Отречение Николая II», изданном в 1927 году. Не мог же убитый большевиками в 1918 году генерал Рузский писать для большевистского же сборника! Понятно, что эти номера были расставлены советской редакцией. Но если их убрать из текста, то он теряет всякую связь и логику. Тогда получается, что редакция сборника подправляла и меняла текст воспоминаний Рузского, изложенный Вильчковскому. При этом меняла так, чтобы первая телеграмма, содержание которой нам неизвестно, прочно ассоциировалась с телеграммой, начинающейся словами «Нет той жертвы, которую я бы не принёс…».

Добавим к этому, что в советском сборнике эта телеграмма даётся, как и у Мордвинова, в искажённом варианте.

Между тем, совокупность воспоминаний и документов, а также вопиющие разногласия, существующие между ними, позволяют сделать вывод, что между какими-то якобы существовавшими телеграммами (телеграммой) от 2-го марта и текстом, начинающимся словами «Нет той жертвы, которую я бы не принёс…», нет никакой прямой связи. Рузский утверждал, что отдал какую-то телеграмму императору после того, как тот передал Гучкову окончательный текст отречения в пользу великого князя Михаила Александровича. С. П. Мельгунов верит Рузскому и пишет, что «это — та именно телеграмма, которую Рузский вернул царю вечером 2-го марта»)[1239].

Этот вывод является голословным утверждением. Ни на бланке, ни в тексте не поставлено ни даты, ни времени, ни места его написания. Но самое главное то, что Мельгунов не может объяснить, зачем Рузскому понадобилось отдавать эту телеграмму Николаю II? В условиях полной изоляции императора, которая была осуществлена военным руководством Ставки и Северного фронта, отдавать Государю такой важный документ, как телеграмму о передаче престола не указанному в манифесте лицу, а другому, было бы полным безумием со стороны Рузского.

Также не понятно, почему вдруг царь 3-го марта передал телеграмму Алексееву, а тот, вопреки установленным правилам, не направил её с сопроводительным письмом для подшивания к делопроизводству, как, например, было с последним обращением Государя к войскам, а спрятал его у себя и обнародовал лишь в августе 1917 года. Показав опять-таки его Пронину и дав снять с документа копию, Алексеев снова продолжал хранить документ у себя.

Причём совершенно не известна судьба другой телеграммы, якобы посланной Государем самому Алексееву, в которой он сообщал об отречении в пользу цесаревича.

И совсем уж таинственна судьба третьей телеграммы, которую никто никогда не видел, но о которой многие из участников говорят. Мы имеем в виду якобы существовавшую царскую телеграмму о назначении великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим. С этим назначением вообще большая путаница: одни утверждают, что о нём говорилось в телеграмме Алексееву, другие, что была отдельная телеграмма, третьи уверяют, что Государь согласился устно с предложением Ставки.

Заканчивая разговор о так называемой телеграмме, следует отметить, что при внимательном её прочтении становится очевидным, что она, даже в случае подлинности, не является объявлением об отречении от престола.

Прочтём её внимательно: «Нет той жертвы, которую Я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России».

Во имя «действительного блага и для спасения»… А кто сказал, что отречение действительно благо и спасение России? Далее: «Посему я готов отречься от престола». «Готов» не означает — отрекаюсь. Готовность может быть растянута во времени. Исполнение может быть отложено. Если бы тот, кто писал текст, хотел бы выразить вполне определенное желание объявить о своем отречении, он написал бы: «Я решил отречься от престола». И ещё: «с тем, чтобы (он) остался при нас до совершеннолетия». Совершенно ясно, что если малолетний сын остаётся с отрёкшимся монархом до своего совершеннолетия, то бывший монарх неминуемо будет играть ведущую роль в политической жизни государства. В таком случае отречение является фикцией, и добавление фразы «при регентстве брата моего Великого Князя Михаила Александровича» теряет всякий смысл.

Как мы уже писали, император Николай II был опытным политиком и юристом. Если бы он действительно составлял текст этой телеграммы, он бы неминуемо эти противоречия устранил, как и не стал бы подавать этот текст в таком виде, с исправлениями и вставками. Император Николай II мог быть автором подобного текста только в том случае, если бы он пытался с его помощью выиграть время и ввести заговорщиков в заблуждение. Но, по всей видимости, царь не имел к этой телеграмме никакого отношения, как и ко всем «документам», вышедшим в Пскове 2—3-го марта 1917 года.

Правда, существует версия, пущенная в ход генералом А. И. Деникиным, что эта телеграмма была написана императором не 2-го марта, а уже в Могилёве 3-го марта. Вот что писал по этому поводу генерал: «Поздно ночью поезд уносил отрёкшегося императора в Могилёв… Никогда никто не узнает, какие чувства боролись в душе Николая II — отца, монарха и просто человека — когда в Могилёве, при свидании с Алексеевым, он, глядя, на него усталыми, ласковыми глазами, как-то нерешительно сказал: «Япередумал, прошу вас послать эту телеграмму в Петроград». На листе бумаги отчётливым почерком Государь писал о своём согласии на вступление на престол сына своего Алексея… Алексеев унёс телеграмму и… не послал. Было слишком поздно: стране и армии объявили уже два манифеста. Телеграмму эту, «чтоб не смущать умы», никому не показывал, держал в своём бумажнике, и передал мне в конце мая, оставляя верховное командование. Этот интересный для будущих биографов Николая II документ хранился затем в секретном пакете в генерал-квар-тирмейстерской части Ставки»[1240].

Итак, перед нами ещё один первооткрыватель телеграммы царя об отречении — генерал Деникин. Вслед за полковником Прониным он утверждает, что именно ему генерал Алексеев отдал хранившуюся у него царскую телеграмму. Правда, в словах Деникина, как и в словах Пронина, много сомнительного. Во-первых, 3-го марта ничего ещё было «не поздно», так как никакие манифесты об отречении обнародованы не были. Во-вторых, очень странно, чтобы генерал Алексеев, оставляя должность верховного главнокомандующего, отдал бы телеграмму генералу Деникину, которого остро не любил. Достаточно сказать, что на должность начальника штаба Ставки в марте 1917 года Деникин был назначен по прямому приказу Гучкова, вопреки настойчивым возражениям Алексеева. Для Алексеева логичнее было бы отдать телеграмму своему соратнику Лукомскому или, ещё лучше, своему давнему знакомому Гучкову, или, в конце концов, новому верховному Керенскому, начальником штаба которого Алексеев стал после того, как арестовал генерала Корнилова. Но Алексеев выбрал почему-то именно Деникина. Деникин, конечно, не поделился с читателем текстом этой телеграммы, так же как не поведал ему, куда эта телеграмма делалась после того, как Ставка верховного главнокомандования прекратила своё существование.

Таким образом, телеграмма об отречении превращается в некий призрак. Её иногда видят, даже успевают сфотографировать, запомнить, но каждый раз она бесследно исчезает.

И всё-таки кое-какие следы этого «призрака» имеются, причём следы вполне материальные. Когда в своей книге бывший генерал Мартынов публиковал копию телеграммы об отречении и другие документы, связанные с «отречением» Николая II, он постоянно ссылался на архивные документы, напечатанные профессором В. Н. Сторожевым в 1922 году в журнале «Научные известия Академического центра Наркомпроса». Сторожев был давний и хороший знакомый академика М. Н. Покровского — главного фальсификатора царских документов. Благодаря протекции Покровского, Сторожев становится заместителем начальника Главного управления архивным делом (ГУАД) и получает доступ к документам убитой большевиками царской семьи. С июля 1919 г. Сторожев начинает публиковать в газете «Вечерние известия» статьи-фельетоны, порочащие царскую семью, с использованием документов из так называемого Новоромановского архива, скрыв свое авторство под псевдонимом М. Васильев[1241].

Сотрудник этого архива Ф. В. Кельин писал о том, что главный интерес Сторожева как историка был «направлен на изучение документов собственного архива царя и царицы». Вскоре Сторожев стал передавать часть документов, или их копии, за границу. В частности, берлинскому издательству «Слово» письма императрицы и дневники Государя передал именно он, Сторожев. Это было обнаружено, Сторожев был подвергнут наказанию, впрочем, весьма мягкому, и вскоре умер от инсульта[1242].

Мы ещё вернёмся к «творчеству» профессора Сторожева, а пока отметим, что на той фальсификаторской кухне, где людьми, подобными Покровскому и Сторожевому, готовились разные «блюда» по дискредитации убитого Государя, мог появиться, или быть подделан, любой документ, в том числе и телеграмма об отречении.

Но существуют ещё и соображения морального плана, по которым император Николай II не мог отречься в пользу цесаревича Алексея. Государь не мог не понимать, что внезапная передача престола малолетнему больному сыну будет означать его немедленное вовлечение в игру таких преступных игроков, как Гучков, Милюков, Керенский, Родзянко. Государь не мог строить иллюзий, что ему дадут оставить при себе сына до его совершеннолетия. Он понимал, что, оторванный от родителей, цесаревич станет игрушкой в руках узурпаторов. Спросим себя, мог ли император Николай II, столь горячо любивший своего сына, обречь его на подобную участь? Могли император Николай II, который не соглашался дать Родзянко даже возглавить кабинет министров, так как был уверен, что он и его подельники погубят Россию, могли Николай II позволить Родзянко, Гучкову и иже с ними вести страну к катастрофе, прикрываясь именем его сына? Полагаем, что ответ на этот вопрос очевиден.

Как мы знаем, план заговора, предусматривавший отречение Государя, был задуман задолго до февральских событий. Одним из главных его разработчиков бы А. И. Гучков. На допросе в ВЧСК он сообщил: «Государь должен покинуть престол. В этом направлении кое-что делалось ещё до переворота, при помощи других сил. […] Самая мысль об отречении была мне настолько близка и родственна, что с первого момента, когда только выяснилось это шатание и потом развал власти, я и мои друзья сочли этот выход именно тем, что следовало сделать»[1243].

Сказано вполне откровенно, хотя и не до конца. Понятно, что в число «друзей» Гучкова входили старые враги русской монархии, представители «старообрядческой» оппозиции и революционных группировок. За ними стояли влиятельные силы Запада. Каждой из этих сил, по своим соображениям, свержение императора Николая II и его отречение были необходимы. Добиться отречения надо было любой ценой.

Гучков говорит ясно: события февраля 1917 года «привели меня к убеждению, что нужно, во что бы то ни стало, добиться отречения Государя. Я настаивал, чтобы председатель Думы Родзянко взял бы на себя эту задачу»[1244].

Таким образом, понятно, что инициативы Родзянко по поездке в Бологое, его планы ареста Государя и требования его отречения — были инициативами и планами Гучкова. Метания Родзянко и его попытки сохранить свою власть, играть самостоятельную роль в перевороте проходили в рамках общего чёткого руководства, которое осуществлял Гучков. Можно не сомневаться, что все разговоры Родзянко с Рузским по прямому проводу контролировались всё тем же Гучковым.

Но отречение императора входило не только в планы Гучкова. Не меньше они входили и в планы Керенского. Несмотря на то, что Гучков с Керенским всё время выставляли себя антагонистами — один был «монархистом», другой «социалистом», — сотрудничество между ними никогда не прекращалось. Писатель и масон Р. Б. Гуль писал в своей книге, что, даже находясь в эмиграции, Гучков и Керенский продолжали ходить друг к другу в гости.

Это не означает, конечно, что между двумя заговорщиками не было разногласий. Они, конечно, были, так как оба стремились к власти и каждый видел себя в роли вождя при новом режиме. Наверное, в ходе самого переворота им приходилось, с одной стороны, искать и находить компромиссы, а с другой — пытаться оттеснить друг друга на второй план. Но всё это не мешало их самому активному взаимному сотрудничеству Керенский и Гучков были нужны друг другу, так как один имел сильное влияние в масонских, социалистических и революционных кругах, другой — в кругах крупного капитала и военных. Поэтому С. П. Мельгунов был абсолютно прав, когда утверждал, что подготовкой и организацией февральского переворота 1917 года руководили две масонские группы. Во главе одной из них (военной) стоял А. И. Гучков, во главе другой (гражданской) стоял А. Ф. Керенский[1245].

Сотрудничество, весьма законспирированное, между Гучковым и Керенским проявило себя в полной мере в февральские дни 1917 года и в деле по захвату и пленению императора Николая II, а также в осуществлении операции, которую можно условно назвать «отречение».

Мы уже писали, как Гучков через отделения ЦВПК помогал Керенскому в организации революции.

Кроме того, Гучков был тесно связан с военными кругами и сыграл ведущую роль в организации странного бездействия армии в подавлении беспорядков в Петрограде. Так, начальник войсковой охраны Петрограда генерал М. И. Занкевич, выполняя условия договоренности с Гучковым, предпринял шаги, которые были направлены на ослабление обороны района Адмиралтейства и Зимнего дворца[1246].

А. Б. Николаев справедливо пишет: «Начальник войсковой охраны Петрограда, который должен был по долгу службы предпринять все необходимые меры для подавления революции, оказался в сговоре с руководителями восстания, вернее, с одним из них — А. И. Гучковым. В пользу нашего утверждения говорит хотя бы тот факт, что Занкевич не был арестован в дни Февральской революции, что было бы вполне логично, учитывая его должность начальника войсковой охраны. Более того, 2 марта в 3 часа 36 минут дня он связался по прямому проводу с Управлением генерал-квартирмейстера Штаба верховного главнокомандующего как лицо, действовавшее по приказанию М. В. Родзянко. Добавим также, что вплоть до 15 апреля Занкевич оставался генерал-квартирмейстером. Не удивительно, что это обстоятельство могло впоследствии породить версии о причастности военной контрразведки (начальником которой был Занкевич), вернее, ее верхушки, к возникновению революции. Не исключено, что связь Гучков — Занкевич была частью известного в литературе заговора, организацией которого Гучков был занят в 1916 — начале 1917 г.»[1247].

Николаев предполагает, что у Гучкова имелись соответствующие договоренности с командирами некоторых полков о линии поведения в случае возникновения стихийных солдатских выступлений[1248].

28-го февраля Гучков выезжал агитировать военнослужащих в казармы Лейб-гвардии Павловского полка, 1-го и 2-го марта он вёл агитацию в других частях. Участвовал Гучков и в захвате Главного артиллерийского управления (Литейный пр, д. 46).

Таким образом, мы видим, что Гучков всячески способствовал не дворцовому перевороту, о чём он говорил ранее, а именно революции. Той самой революции, к которой так стремился Керенский.

Сотрудничество Гучкова и Керенского ярко проявилось в захвате императорского поезда 1-го марта 1917 года. Как мы знаем, технически этот захват осуществлялся Бубликовым. Но Бубликов был лишь исполнителем. Подлинным руководителем захвата был Николай Виссарионович Некрасов. Позже, в 1921 году, Некрасов вспоминал: «Два момента особенно врезались в память: приказ командующему Балтийским флотом Непенину арестовать финляндского генерал-губернатора Зейна и погоня за царским поездом, которую мне довелось направлять из Государственной Думы, давая распоряжения Бубликову, сидевшему комиссаром в министерстве путей сообщения»[1249].

Некрасов был членом верховного совета «Великого Востока народов России» и по масонской линии подчинялся Керенскому. Но одновременно Некрасов был активным участником «заговора Гучкова», входил в его «тройку», планировавшую в конце 1916 года свержение и арест императора. Теснейшее сотрудничество Некрасова и Гучкова продолжалось и в марте 1917 года.

Таким образом, очевидно, что захват императорского поезда и отречение императора были нужны как Гучкову, так и Керенскому. Определённые разногласия у них могли быть только касательно формы этого отречения. Гучков выступал за внешне «легальные» формы, за «добровольное» отречение, Керенский — за революционные: царь сначала официально задерживался, затем «отрекался», потом официально арестовывался. В конце концов, произошло слияние этих двух вариантов. Думается, что это слияние стало возможным в результате достигнутого компромисса между Гучковым и Керенским. В отличие от Чхеидзе, Керенский понимал, что революционный арест императора и простое отречение его от престола будет, по выражению Родзянко, означать, что царь отрёкся «в пользу никого». А это, в свою очередь, чётко выявляло бы революционную сущность нового режима, которую Керенский до поры до времени хотел скрыть. Нужно было создать впечатление легитимной передачи власти. Но такой передачи, которая привела бы к обезглавливанию монархии и, как следствие этого, к её гибели.

Не вызывает сомнений, что после того, как императорский поезд был направлен в Псков, в отношении Государя Керенский и Гучков действовали в полном согласии.

Уже днём 2-го марта о манифесте с отречением Государя говорили в открытую в разных местах империи. Напомним, что в это время, даже по версии Рузского, император ещё не принял решения. Уже в 15 часов в Екатерининском зале Таврического дворца П. Н. Милюков заявил: «Старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от престола или будет низложен. Власть перейдёт к регенту великому князю Михаилу Александровичу. Наследником будет Алексей»[1250].

Заметим, Милюков в середине дня 2-го марта говорит об отречении как о деле решённом. Государю остаётся только выбрать между добровольным отречением или низложением.

В 17 часов 23 минуты 2-го марта в разговоре по прямому проводу генерала Клембовского с главным начальником Одесского военного округа генералом-от-инфантерии М. И. Эбеловым Клембовский уверенно заявляет: «Исход один — отречение в пользу наследника под регентством великого князя Михаила Александровича. Его Величество решение ещё не принял, но, по-видимому, оно неизбежно»[1251].

Откуда такая уверенность у помощника начальника штаба Ставки?

А вот телеграмма генерала Данилова тому же Клембовскому тоже 2-го марта в 20 часов 35 минут: «Поезд с депутатами Гучковым, Шульгиным запаздывает и ожидается не ранее 22 часов. Таким образом, окончательное решение вновь будет откладываться на несколько часов. Как только всё выяснится, немедленно будет сообщено для доклада начальнику штаба верховного главнокомандующего. […] Проект манифеста отправлен в вагон главнокомандующего (имеется в виду Рузский — П. М.). Есть опасение, не оказался бы он запоздалым, так как имеются частные сведения, что такой манифест будто бы опубликован в Петрограде распоряжением Временного правительства (выделено нами — П. М.)»[1252].

Понятно, что речь в этой телеграмме идёт о манифесте, написанном в Ставке Базили и Алексеевым. Но если вопрос об отречении в пользу цесаревича Алексея был уже решён императором, то почему «окончательное решение вновь откладывается»? И если проект манифеста ещё даже не подан Николаю II, то какой манифест мог быть опубликован в Петрограде Временным правительством? Ведь совершенно понятно, что раз Данилов спокойно сообщает об этом, значит, эта информация не была для него неправдоподобной.

При этом следует отметить, что вообще предстоящее подписание мало заботило генералов Ставки. Они говорят о нём как о деле решённом. Их больше заботило, например, назначение на должность командующего Петроградским военным округом генерала Корнилова. О Государе практически никто не думал. На вопрос генерала Дубенского, заданный 2-го марта одному приехавшему из Петрограда полковнику: «Что же говорят о Государе?» последовал ответ: «Да о Государе ничего не говорят…»[1253].

Итак, манифест был готов, император согласен отречься, телеграмма об этом послана. Возникает вопрос: зачем же тогда Гучков и Шульгин ехали в Псков?

Гучков уверяет, что, отправляясь в Псков, он ничего не знал о решении Государя отречься; своё же решение отправиться за обречением императора он озвучил 1-го марта на заседании ВКГД. «1-го марта, — показывал он на допросе в ВЧСК, — в Думском Комитете, я заявил, что, будучи убеждён в необходимости этого шага, я решил его предпринять во что бы то ни стало. Если мне не будут даны эти полномочия от Думского Комитета, я готов это сделать на свой страх и риск. Поеду как политический деятель, как русский человек и буду советовать, настаивать, чтобы этот шаг был сделан. Полномочия мне были даны»[1254].

Спутник Гучкова В. В. Шульгин в своей книги «Дни» писал: решение о поездке было принято узким кругом лиц — Родзянко, Гучковым, Милюковым и им, Шульгиным, около 4 часов утра 2-го марта. Инициатором поездки был Гучков. Он заявил, что нужно как можно скорее ехать в Псков и получить от императора манифест об отречении. При этом Гучков якобы подчеркнул, что ни в коем случае нельзя сообщать о поездке Исполкому Совета. «Надо действовать тайно и быстро, — говорил Гучков, по словам Шульгина, — никого не спрашивая, ни с кем не советуясь. Если мы сделаем по соглашению с «ними», то это непременно будет наименее выгодно для нас. Надо поставить перед свершившимся фактом. Надо дать России нового государя. Надо под этим новым знаменем собрать то, что можно собрать… для отпора… Для этого надо действовать быстро и решительно. Я предлагаю немедленно ехать к Государю и привезти отречение в пользу Наследника.

Родзянко сказал:

— Рузский телеграфировал мне, что он уже говорил об этом с Государем. Алексеев запросил главнокомандующих фронтами о том же. Ответы ожидаются…

— Я думаю, надо ехать, — сказал Гучков. — Если вы согласны и если вы меня уполномачиваете, я поеду. Но мне хотелось, чтобы поехал ещё кто-нибудь…

Мы перегнулись. Произошла пауза, после которой я сказал:

— Я поеду с вами…

Мы должны были ехать вдвоём в тайне от всех»[1255].

В этих воспоминаниях Шульгина есть, мягко говоря, принципиальные неточности. Ночью 2-го марта, или вечером 1-го, Рузский не мог телеграфировать Родзянко об отречении, а Алексеев запрашивать главнокомандующих, потому что всё это имело место не раньше 11 часов утра 2-го марта. Главная мысль, которую хочет донести до читателя Шульгин, это полная законспирированность поездки от членов Исполкома. Для этого Шульгин подчёркивает, что на встрече не было Керенского и Чхеидзе, а сама поездка проходила в тайне ото всех. Со своей стороны это же утверждали и представители Совета. «Категорически утверждаю, — заявлял член Исполкома Н. Н. Суханов (Гиммер), — что Исполком Комитета узнал о поездке только на следующий день, уже получив акт об отречении, не зная, при каких условиях он был подписан, и ничего не подозревая ни о миссии, ни о поездке Гучкова и Шульгина»[1256].

Но чем больше одна сторона отрицает сотрудничество с другой по вопросу поездки в Псков, тем больше закрадываются сомнения.

Надо сказать, что утверждение о полной засекреченности поездки Гучкова — Шульгина, даже при неглубоком изучении, исчезает, как мыльный пузырь. Прежде всего, о поездке знал А. Ф. Керенский. Об этом он сам свидетельствует в своих воспоминаниях. Керенский пишет, что Исполком принял решение направить вместе с Гучковым и Шульгиным собственную делегацию в Псков[1257].

На самом деле такого заседания не было и никакой делегации от Исполкома в Псков не направлялось, но то, что Керенский об этом говорит, означает, что он был в курсе поездки делегатов от Думского Комитета.

Нам представляется, что Керенский не просто знал о предстоящей поездке, но и обсуждал её задачи с Гучковым.

О том, что никакой тайны в поездке Гучкова и Шульгина не было, свидетельствуют и воспоминания Н. В. Вороновича, который был близок к Керенскому и к Исполкому. Воронович, как мы помним, в марте был в Луге. Он вспоминает, что 2-го марта в Лугу в 9 часов утра приехали депутат Государственной Думы кадет Ю. М. Лебедев и полковник Генштаба П. П. Лебедев. На встрече с представителями уже созданного «военного комитета» Ю. М. Лебедев сообщил, что через Лугу должен скоро пройти царский поезд. Лебедев сказал, что «через несколько часов из Петрограда выедут в Псков члены Думы Гучков и Шульгин, которым поручено вести переговоры с Государем, и результатом этих переговоров явится приезд Государя в Царское Село, где будет издан ряд важнейших государственных актов»[1258].

Не был никаким секретом приезд депутатов и в штабе Северного фронта. Гучков надопросе ВЧСК говорил, что он «телеграфировал в Псков генералу Рузскому о том, что еду, но чтобы на телеграфе не знали цели моей поездки, я пояснил, что еду для переговоров по важному делу, не упоминая, с кем эти переговоры должны были вестись»[1259].

Однако в 16 часов 30 минут 2-го марта генерал Данилов сообщил генералу Алексееву телеграммой, что «около 19 часов сегодня Его Величество примет члена Государственного Совета Гучкова и члена Государственной Думы Шульгина, выехавших экстренным поездом из Петрограда»[1260].

В 17 часов 43 минуты генерал Клембовский направил генералу Эбелову телеграмму, в которой сообщал: «Государь Император находится в Пскове, куда выехали к нему экстренным поездом из Петрограда уполномоченные Государственной Думы Гучков и Шульгин. Это всё можно объявить в печати (выделено нами — П. М.)»[1261].

Что же это за государственный секрет, который разрешается объявлять в печати!

В отличие от того, что пишет Шульгин, Гучков, начиная с 28-го февраля, хранил полное спокойствие. Он был абсолютно уверен в успехе переворота. С. Д. Масловский (Мстиславский) пишет в своей книге, что в критические дни 28-го февраля и 1-го марта Гучков, окружённый офицерами Генерального штаба, пребывал в состоянии «оптимистическом и самоуверенном»[1261].

Граф В. Н. Коковцов вспоминал, что во вторник 28-го февраля, «или самое позднее в среду, 1-го марта, он [Гучков] пришел ко мне около 8-ми часов вечера, когда мы сидели за обедом, попросил нас дать ему что-либо перекусить, так как он сутра ничего не ел, и остался у меня до 2-х часов ночи, расспрашивая меня обо всем, самом разнообразном из области финансового положения страны»[1262].

Такое спокойствие Гучкова объясняется лишь одним: он был уверен в полном контроле над Государем.

Между тем, ни Гучков, ни Шульгин не могут объяснить, зачем же они поехали в Псков, если знали о согласии императора на отречение, а манифест был уже выработан. А то, что они об этом знали, свидетельствует генерал Лукомский. «По приказанию генерала Алексеева, — пишет он, — после передачи проекта манифеста в Псков об этом было сообщено в Петроград председателю Государственной Думы»[1263].

Таким образом, ехать в Псков, не дождавшись подписанного царём манифеста, было бессмысленно. Тем не менее, Гучков и Шульгин в Псков поехали. При этом, как оба уверяют, у каждого из них был собственный вариант манифеста. Правда, Гучков утверждает, что текст его написал Шульгин, а Шульгин, что — Гучков.

Гучков: «Накануне был набросан акт отречения Шульгиным»[1264].

Шульгин (как всегда витиевато): «В пятом часу ночи мы сели с Гучковым в автомобиль, который по мрачной Шпалерной, где нас останавливали какие-то посты и заставы, и по неузнаваемой чужой Сергиевской довёз нас до квартиры Гучкова. Там А. И. набросал несколько слов. Этот текст был составлен слабо, а я совершенно был неспособен его улучшить, ибо все силы были на исходе»[1265].

Но вот генерал Рузский, в рассказе Андрею Владимировичу, утверждал: «Никаких документов они с собой не привезли. Ни удостоверения, что они действуют по поручению Государственной Думы, ни проекта об отречении. Решительно никаких документов я в их руках не видел»[1266].

А теперь зададимся ещё одним вопросом: почему Гучков, даже если поверить его рассказам о полной неосведомлённости в псковском манифесте, был уверен, что император обязательно согласится на отречение? На что он так надеялся? На то, что Государь сделает это под страхом смерти? Гучков не мог не знать о незаурядном личном мужестве Николая II. По поводу этого мужества генерал Дубенский свидетельствовал в ВЧСК: «Вообще он [Государь] человек в высшей степени мужественный, и никакой физической опасности он, безусловно, не боится. Я его видел, когда он объезжал войска в Галиции. Он, безусловно, храбрый человек»[1267].

Может быть, Гучков рассчитывал, что император подпишет манифест под угрозой убийства его семьи? Вряд ли Гучков бы решился на такой шаг, если бы он предлагал царю отречься в пользу своего сына. Шантажом прекращения поставок снарядов в армию, обрушением фронта? Тоже сомнительно. Услышав подобный шантаж, царь, без всякого сомнения, отказался бы передавать власть таким людям. Да и все эти расчеты, вместе взятые, не могли давать Гучкову полной уверенности в успехе предприятия.

Итак, подведём итог: Гучков и Шульгин собирались в Псков, зная из телеграмм Алексеева, что Государь принял решение отречься, не имея с собой на руках никакого проекта отречения и не будучи совершенно уверенными в успехе. Что за авантюра? Гучков не был авантюристом. Он действовал всегда осторожно, продуманно и хладнокровно. Для чего же он ехал тогда в Псков?

Ответ на этот вопрос нам даёт сам Гучков, когда пишет о решении взять с собой Шульгина: «Я и Шульгин, о котором я просил Думский Комитет, прося командировать его вместе со мной, чтобы он был свидетелем всех последующих событий (выделено нами — П. М.)»[1268].

Главный смысл поездки Гучкова и Шульгина заключался в том, чтобы «отречение» императора прошло при представителях (свидетелях) нового правительства. Это они, думские посланники, должны были привезти от царя манифест, объявляющий о конце его царствования.

Это предположение подтверждается и обстоятельствами прибытия Гучкова и Шульгина в Псков. Вот как его описывает Дубенский: «Из ярко освещённого вагона салона выскочили два солдата с красными бантами и винтовками и стали по бокам входной лестницы. По-видимому, это были не солдаты, а вероятно, рабочие в солдатской форме, так неумело они держали ружья, отдавая честь «депутатам», так не похожи были даже на молодых солдат»[1269].

Как видим, Гучков с Шульгиным приехали не просто так, приехали со своей «гвардией» (вспомним «красную гвардию» Чхеидзе) как представители новой власти. Причём эти представители были смертельными врагами императора Николая II. Нам могут возразить, что общеизвестно, что В. В. Шульгин был националистом и монархистом. На это мы ответим, что его «монархизм» не отличался ничем от «монархизма» Гучкова. Великий князь Николай Михайлович писал о Шульгине, что в нём всё дышит злобой «к режиму, к ней (к Государыне — П. М.), к нему (к Государю — П. М.)», он этого вовсе не скрывает и говорит «о возможности цареубийства»[1270].

Но почему эти представители новой власти так спокойно и безбоязненно прибыли в Псков в полной уверенности, что уедут обратно с подписанным царём манифестом об отречении?

Потому что к моменту приезда Гучкова и Шульгина у них уже был готовый манифест об отречении императора Николая II от престола.

По всей вероятности, в планах заговорщиков было два варианта действий. В случае если император Николай II согласится на отречение от престола, он, после подписания манифеста, должен быть доставлен в Царское Село и там официально подтвердить своё решение. Если же император от престола отрекаться отказывается, то отречение должно всё равно состояться путём объявления заранее подготовленного фальшивого манифеста. Таким образом, Россия была бы поставлена перед свершившимся фактом. Скорее всего, именно поэтому из Ставки постоянно запрашивали Псков, не дано ли распоряжение об отправке литерных поездов? Причём из телеграмм понятно, что отправления ждали либо на Царское Село, либо на Двинск, то есть в сторону Ставки. То, что поезда оставались в Пскове, означало, что император отрекаться отказывается.

Гучков с Шульгиным прибыли в Псков поздно вечером, около 22 часов, 2-го марта. События, происшедшие затем в императорском вагоне, известны нам из многократно опубликованных воспоминаний. Эти воспоминания полны противоречий и взаимоисключающих подробностей. Пересказывать и анализировать все эти воспоминания не имеет никакого смысла.

Но попробуем ответить на главный вопрос: могло ли в принципе произойти то, в чём нас пытаются уверить вот уже почти сто лет? Могли император Николай II передать престол своему брату, великому князю Михаилу Александровичу?

Рузский рассказывал, что, когда он вошёл с опозданием в вагон-столовую императорского поезда, Гучков и Шульгин сидели за столом напротив Государя. «Гучков, опустивши глаза на стол, рядом Шульгин, около которого я и сел между ним и Государем, а по ту сторону сидел граф Фредерикс, В углу, как я потом заметил, кто-то сидел и писал»[1271].

Этим таинственным «кем-то», по словам Мордвинова, был граф К. А. Нарышкин, которому, «как начальнику военно-походной канцелярии, было поручено присутствовать при приёме и записывать всё происходившее во избежание могущих потом последовать разных выдумок и неточностей»[1272].

Посмотрим, как граф Нарышкин справился с поставленной задачей.

В записях Нарышкина, при встрече с императором Гучков начал говорить первым. Он сообщил о событиях в Петрограде, а затем сказал, что единственный путь спасения России, спасения монархического принципа и династии — это «передать бремя верховного правления в другие руки».

«Если Вы, Ваше Величество, объявите, что предаёте свою власть Вашему маленькому сыну, если Вы передадите регентство великому князю Михаилу Александровичу или от имени регента будет поручено образовать новое правительство, тогда, может быть, будет спасена Россия»[1273].

Обратим внимание на эту маленькую поправку Гучкова: «или от имени регента будет поручено образовать новое правительство». Эта оговорка явно противостоит высказанному в той же фразе предложению о назначении регентом великого князя Михаила Александровича. То есть получается, что от имени регента будет назначено новое правительство, а самого регента не будет. Так как без регента малолетний император царствовать не может, то получается, что эта оговорка предусматривала и отсутствие императора.

А теперь обратим внимание на другие слова Гучкова, сказанные им на допросе ВЧСК, когда он рассказывал об обстоятельствах отказа великого князя Михаила Александровича воспринять престол: «Я сделал предложение, чтобы Михаил Александрович принял престол условно, чтобы он не принял его, как государь, а как регент, чтобы довести страну до Учредительного собрания (выделено нами — П. М.)»[1274].

Нет сомнений, что оба предложения были тесно связаны друг с другом и носили явно антимонархический характер.

Но вернёмся к записям Нарышкина. На слова Гучкова об отречении Государь ответил так: «Ранее вашего приезда после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной Думы я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына, но теперь, ещё раз обдумав своё положение, я пришёл к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься и за себя, и за него, так как расстаться с ним я не могу»[1275].

На это Гучков произносит странные слова: «Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти».

Вообще-то Гучков должен был учитывать не «облик маленького» цесаревича, а Закон о престолонаследии Российской империи, по которому престол переходит от отца к старшему сыну.

Но ещё более странную фразу произносит Шульгин: «Относительно Вашего проекта, — сказал он, — разрешите нам подумать хотя бы четверть часа. Этот проект имеет то преимущество, что не будет мысли о разлучении и, с другой стороны, если Ваш брат, великий князь Михаил Александрович, как полноправный монарх, присягнёт конституции одновременно с вступлением на престол, то это будет обстоятельством, содействующим успокоению»[1276].

Стоп! Заметим, император ещё даже не произнёс, в пользу кого он хочет передать престол, а догадливый Шульгин уже называет имя «полноправного монарха» Михаила Александровича, который должен будет присягнуть несуществующей конституции!

Нам, конечно, возразят, что Нарышкин упустил в словах императора имя великого князя, неточно передал слова Шульгина, напутал со словом «конституция». Но тогда чего стоят его стенографические записи, которые должны были нас уберечь от «разных выдумок и неточностей»!

Любопытно, что император, услышав важные слова о великом князе как о «полноправном монархе» и о конституции, которой тот должен был присягнуть, заинтересовался сразу не будущим монархом и не конституцией, а, кем бы выдумали?., казаками!

«А вы не думаете, — спросил он, — что в казачьих областях могут возникнуть беспорядки?»

Правда, получив ответ, что «казаки все на стороне нового строя», царь успокоился и пошёл писать акт об отречении в пользу своего брата Михаила Александровича.

Таким был стенографический отчёт графа Нарышкина. Представляем читателю самому судить о его достоверности. Однако прежде всего нас интересует утверждение, что император внезапно, под влиянием отцовских чувств, проигнорировав законы империи, решил передать престол великому князю Михаилу Александровичу, что явилось полной неожиданностью для Гучкова и Шульгина.

Генерал Лукомский писал, как он утверждал, со слов генерала Рузского, что царь принял решение об отречении в пользу брата, буквально держа уже в руках перо, чтобы подписать отречение в пользу сына.

«В последнюю минуту, — пишет Лукомский, — уже взяв для подписи перо, Государь спросил, обращаясь к Гучкову, можно ли будет ему жить в Крыму. Гучков ответил, что это невозможно; что государю нужно будет немедленно уехать за границу.

«А могу ли я тогда взять с собой Наследника?» — спросил Государь.

Гучков ответил, что и этого нельзя; что новый государь, при регенте, должен оставаться в России.

Государь тогда сказал, что ради пользы Родины он готов на какие угодно жертвы, но расстаться с сыном — это выше его сил; что на это он пойти не может.

После этого Государь решил отречься от престола и за себя, и за наследника, а престол передать своему брату великому князю Михаилу Александровичу»[1277].

Давайте посмотрим, насколько идея о воцарении Михаила Александровича была «внезапной» для Гучкова.

Сведения о предстоящем воцарении великого князя Михаила Александровича начали поступать ещё в конце 1916 — начале 1917 годов.

Например, 19-го января 1917 года начальник Минского губернского жандармского управления докладывал в Департамент полиции: «Совершенно секретно. По полученным сведениям во вспомогательных организациях Государственного Совета идёт усиленный разговор о предстоящих переменах в правящих сферах, причём утверждается, что на место ныне царствующего Государя Императора вступит на престол Великий Князь Михаил Александрович»[1278].

По свидетельству начальника Петроградского охранного отделения генерала К. И. Глобачёва, накануне революционных событий «военные и придворные круги чувствовали надвигающиеся события, но представляли их как простой дворцовый переворот в пользу великого князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии»[1279].

Полковник Б. В. Никитин вспоминал, что незадолго до революции начальник штаба Туземной дивизии, которой во время Первой мировой войны командовал великий князь Михаил Александрович, генерал-лейтенант Я. Д. Юзефович призывал беречь отважного в бою великого князя. «Берегите великого князя, — говорил Юзефович Никитину. — Мы не знаем, какие судьбы готовит ему Россия»[1280].

Генерал Юзефович, по-видимому, об этих судьбах догадывался, так как 3-го марта «случайно» принял участие в событиях, связанных с отказом великого князя от престола[1281].

Особенно эти слухи обострились в разгар февральских событий. Тот же Глобачёв вспоминает, как начальник Дворцовой полиции полковник Герарди 1-го марта открыто говорил, что речь идёт о дворцовом перевороте в пользу Михаила Александровича. «Был Николай, будет — Михаил», — сказал Герарди.

2-го марта уже упоминавшийся нами неизвестный полковник, прибывший из Петрограда в Псков, сказал генералу Дубенскому, что в Петрограде «надеются, что «временное правительство» с новым царём Михаилом (ведь его хотят на царство) лучше справится», чем император Николай II[1282].

Таким образом, мысль о передаче престола великому князю Михаилу Александровичу вовсе не могла быть для Гучкова неожиданностью.

Между тем, передача престола великому князю таила в себе большие опасности для монархического строя в России.

Ещё в 1899 году временно управляющий министерством юстиции В. Р. Завадский докладывал императору Николаю II, что великий князь Михаил Александрович не может быть по закону провозглашён. наследником, как имеющий на престол только условное право при отсутствии прямых наследников. Государь признал справедливость этих доводов[1283].

Тем не менее, из-за государственных и династических соображений титул наследника-цесаревича за великим князем был сохранён вплоть до рождения в 1904 году цесаревича Алексея.

Осенью 1912 года, после морганатического брака великого князя Михаила Александровича на дважды разведённой Н. С. Шереметьевской (Вульферт), отношения между императором Николаем II и великим князем были фактически разорваны. «Единственный брат и тот нарушил данное слово!!» — записал Государь в своём дневнике 7-го ноября 1912 года.

Великий князь не только нарушил данное им августейшему брату обещание не жениться на Шереметьевской, но и чрезвычайно обострил династический вопрос. Только что едва не умер от приступа гемофилии 8-летний сын императора цесаревич Алексей. В случае его смерти престол должен был по закону перейти Михаилу Александровичу. Теперь это становилось весьма проблематично.

В письме матери вдовствующей императрице Марии Феодоровне Николай II писал: «Я ему безгранично верил! Что меня особенно возмущает, — это его ссылка на болезнь бедного Алексея, которая его заставила поторопиться с его безрассудным шагом! Ему дела нет ни до твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, который это событие произведёт в России»[1284].

Император Николай II запретил брату въезд в Россию и тайно предложил ему добровольно отречься от всех прав на престол. Однако тот под влиянием окружавших его за границей лиц от этого предложения отказался. Но дело заключалось не только в отказе самого Михаила Александровича. 16-го ноября 1912 года в своём письме императору Николаю II великий князь Николай Михайлович писал: «Много я передумал о том положении, которое создаётся от брака Миши. Если он подписал или подпишет акт отречения, то это весьма чревато последствиями и вовсе не желательными. Ведь Кирилл (великий князь Кирилл Владимирович — П. М.), как женатый на двоюродной сестре, тоже уже потерял свои права на престол, и в качестве Héritier présomptif[1285] явится Борис (великий князь Борис Владимирович — П. М.). Если это будет так, то я прямо-таки считаю положение в династическом смысле угнетающим. […] Если я позволяю себе говорить и излагать на бумаге такого рода соображения, то единственно потому, что возможное отречение от престола Миши я считаю просто опасным в государственном отношении»[1286].

Несмотря на эти соображения, 15-го ноября 1912 года великий князь Михаил Александрович указом Государя был лишён содержания из уделов и исключён из военной службы.

30 декабря 1912 года вышел Высочайший манифест, в котором было объявлено, что с великого князя снимаются обязанности Правителя государства, возложенные на него до совершеннолетия наследника цесаревича Алексея Николаевича в случае кончины императора Николая II[1287].

С началом Первой мировой войны великому князю Михаилу Александровичу было разрешено вернуться в Россию. Его морганатическая супруга получила титул графини Брасовой, а незаконнорожденный сын фамилию Брасов. Однако никакие права на управление государством великому князю Михаилу Александровичу возвращены не было, а его дети, разумеется, никаких прав на престол не имели. К чести великого князя Михаила Александровича следует сказать, что он сам хорошо это понимал. Объясняя свой отказ стать царём, Михаил Александрович, по словам полковника Никитина, сказал: «Я не имел прав на престол».

Передача престола великому князю Михаилу Александровичу означала весьма опасный династический тупик. В случае его воцарения в империи не было ни законной государыни, ни законного наследника, а новый царь жил бы с незаконной семьёй. К тому же император Николай II хорошо знал своего брата. Он знал, что, обладая личным мужеством и благородным характером, он был совершенно чужд политики, плохо разбирался в людях и легко поддавался чужим влияниям.

Между тем, заговорщикам требовалась передача короны именно такому человеку. Это была прекрасная возможность немедленно покончить с монархией. Воцарение же наследника цесаревича Алексея Николаевича такой возможности не давало. Если бы престол был передан цесаревичу, то это означало бы сохранение внешней формы монархии на неопределённое время. Добиться отречения у несовершеннолетнего царя было бы невозможно. Кроме того, никто не знал, как повернутся события, как отреагирует народ на правление «народных избранников», как поведёт себя регент и та же военная верхушка через полгода, через год?

Между тем, и это вытекает из всей деятельности заговорщиков, они ставили себе целью именно уничтожение монархии, а не возведение на престол подконтрольного царя. Тому свидетельство всё, что произошло потом в квартире Путятина 3-го марта 1917 года.

Если даже у части заговорщиков до февральских событий и были какие-то варианты с воцарением наследника Алексея, то к 2-му марта 1917 года эти варианты были ими отброшены.

Правда, известны слова Керенского, якобы им сказанные в «одном петроградском научном обществе», которые приводятся в журнале «Орион», издававшемся в Тифлисе в 1919 году. Этот материал приводится кандидатом исторических наук А. Б. Николаевым в его статье «А. Ф. Керенский о февральской революции»[1288].

Сам А. Б. Николаев пишет об этом материале так: «В публикации из «Ориона» больше вопросов, чем ответов». Тем не менее, слова Керенского в публикации «Ориона» звучат так: «2-го был отъезд Гучкова и Шульгина. Мы ждали Алексея. В наши планы не входил проект Михаила. Эта комбинация была для нас неприемлема»[1289].

Во-первых, эта фраза Керенского лишний раз подтверждает, что ему было известно о предстоящей поездке Гучкова и Шульгина в Псков. Характерны также слова Керенского «о проекте Михаил». Во-вторых, хорошо известно, что когда хотят скрыть какую-то информацию, ее усиленно отрицают и высмеивают. В случае с Гучковым и Керенским это происходило неоднократно. Поэтому фраза Керенского, если только она действительно была произнесена, как раз подтверждает обратное тому, что он сказал: «проект Михаил» был заранее продуман и запланирован заговорщиками.

Таким образом, если бы император Николай II вдруг решил, под влиянием отцовского чувства, или ещё какого-либо обстоятельства, передать престол великому князю Михаилу Александровичу, он чрезвычайно бы облегчил заговорщикам их задачу — свержение монархии. Кроме того, император опять-таки прекрасно понимал, в чьи руки он передал бы судьбу России.

Давайте задумаемся, могли император Николай II под влиянием порыва, в течение нескольких часов, или, более того, за пять минут, решиться передать престол, завещанный ему предками, в слабые руки великого князя, лишённого к тому же законного наследника? Могли император спрашивать у злейшего своего врага Гучкова, разрешат ли ему жить с наследником за границей или в Крыму, и удивляться, что не разрешат?

Понимая, что на эти вопросы любой вдумчивый исследователь даст отрицательный ответ, заговорщики придумали ещё одну версию: царь принял решение передать престол после своего разговора с лейб-хирургом С. П. Фёдоровым. Сам Фёдоров, тот самый, что выковыривал в уборной со своих погон царские вензеля, активно поддерживал эту версию. В рассказах лейб-хирурга, переданных Дубенским и Мордвиновым, Государь 2-го марта снова наивно спрашивал у профессора, разрешат ли ему остаться вместе с сыном после отречения? Узнав, что не разрешат, император спросил, излечима ли болезнь наследника, и узнав, что неизлечима, хотя гемофилики иногда живут долго, решил отречься и за сына.

Наследник цесаревич был болен гемофилией с самого своего рождения. С ним неоднократно бывали тяжелейшие приступы, когда жизнь висела на волоске. Цесаревича лечили лучшие профессоры России. Неужели за всё это время Государь ни разу не поинтересовался, излечима или нет болезнь сына? Кто может поверить, что подобный вопрос любящий отец задал впервые за 13 лет Фёдорову в Пскове?

Таким образом, мы можем сделать вывод, что ни по соображениям государственным, ни по соображениям династическим, ни по соображениям личного характера император Николай II 2-го марта 1917 года не мог отказаться от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича.

Одним из доказательств этого служит полное равнодушие, с которым восприняли это известие представители ВКГД, Исполкома и, что самое главное, Ставки верховного главнокомандования. Сразу же после того, как весть о манифесте дошла до Родзянко, Керенского и остальных, началась усиленная подготовка к последнему этапу — уничтожению русской монархии. Этот этап наступил 3-го марта 1917 года в Петрограде, на Миллионной улице дом 12, в квартире князя Путятина.

Следуя логике Керенского, то есть логике превентивного отрицания того, что было на самом деле, Гучков в августе 1917 года на допросе ВЧСК сказал: «Если бы я мог сам сфабриковать манифест и заставил сам его подписать, то, конечно, я мог бы привезти то, что было у казано»[1290].

На наш взгляд, смысл этих слов Гучкова следует воспринимать так: «Я сфабриковал манифест и привёз то, что было указано».

Знаменитый манифест, который вот уже скоро сто лет является главным и, по существу, единственным «доказательством» отречения от престола 2-го марта 1917 года императора Николая II, впервые был обнаружен в СССР в 1929 году в Ленинграде специальной комиссией по чистке аппарата Академии наук. Возглавлял комиссию Ю. П. Фигатнер. Юрий Петрович (настоящее имя отчество Яков Исаакович) Фигатнер был поставлен во главе этой комиссии, в которую под видом ее служащих входили видные сотрудники ОГПУ А. А. Мосевич и А. Р. Стромин, сочинявшие сценарий будущего «академического дела».

Все сотрудники учреждений Академии наук СССР, Президиум которой до 1934 года находился в Ленинграде, обязаны были пройти проверку анкетных данных и процедуру обсуждения соответствия в занимаемой должности. В этой «чистке» Академия наук понесла существенные кадровые потери: из-за социального происхождения (дворяне, духовенство и т. п.) были уволены наиболее квалифицированные сотрудники, на место которых были взяты новые лица, чья не только лояльность, но и преданность советской власти уже не вызывала сомнений. В результате чистки только в 1929 году из Академии наук было уволено 38 человек.

В результате этой проверки были обнаружены «документы исторической важности», которые якобы незаконно хранили у себя сотрудники аппарата. Газета «Труд» от 6-го ноября 1929 года писала: «В Академии Наук обнаружены материалы Департамента полиции, корпуса жандармов, царской охранки. Академик Ольденбург отстранён от исполнения обязанностей секретаря Академии»[1291].

В заключении комиссии говорилось: «Некоторые из этих документов имеют настолько актуальное значение, что могли бы в руках советской власти сыграть большую роль в борьбе с врагами Октябрьской революции, как внутри страны, так и за границей. В числе этих документов […] оригинал об отречении от престола Николая II и Михаила»[1292].

29-го октября 1929 года комиссией был составлен следующий документ: «Ленинград, октября 26 дня 1929 года. Мы, нижеподписавшиеся, председатель специальной правительственной комиссии и председатель комиссии по проверке аппарата Академии Наук СССР Ю. П. Фигатнер, член Комиссии С. Ф. Ольденбург, А. Е. Ферсман и другие подвергли рассмотрению два документа, представленные Ю. П. Фигатнером: 1. Акт отречения бывш. императора Николая II. 2. Акт отречения Михаила Романова.

Первый документ напечатан на машинке. Внизу, с правой стороны имеется подпись «Николай», изображённая химическим карандашом. Внизу же, с левой стороны имеется написанная от руки цифра «2», далее напечатанное на машинке слово «марта», затем написанная от руки цифра «15», после чего имеется напечатанное на машинке слов «час». После этого следует подчистка, но явно проглядывается написанная от руки цифра «3», затем следует слово «мин», а дальше напечатанное на машинке «1917 года». Внизу под этим имеется подпись «министр императорского двора генерал-адъютант Фредерикс». Изображённая подпись Фредерикса написана по подчищенному месту (выделено нами — П. М.)»[1293].

Экспертиза найденных «отречений» проходила под руководством П. Е. Щёголева, того самого, который участвовал в создании фальшивых «дневников» Вырубовой и Распутина. Щёголев был в близких отношениях с академиком Покровским и профессором Сторожевым. Строго говоря, говорить о какой-либо экспертизе не приходится, так как были лишь сверены с оригиналами подписи императора Николая II и великого князя Михаила Александровича. О результатах сверки было доложено комиссии: «Сверив подписи на упомянутых двух документах с бесспорными подписями «Николай II» и «Михаил», представленных Н. Я. Костешевой, из документов, хранящихся в Ленинграде в Центро-архиве, пришли к заключению, что как первый, так и второй документы имеют подлинные подписи, а потому являются оригинальными. Подпись: П. Щёголев»[1294].

Подчистки в документе, марка печатной машинки, соответствие её шрифта шрифту 1917 года — ничто не заинтересовало комиссию.

Так из недр сфальсифицированного большевиками «академического» дела, из заключения фальсификатора Щеголева появился на свет документ, на основании которого до сих пор дети учат в школе, что царь Николай II отрёкся от престола.

О том, что на самом деле этот манифест является фальшивкой, заговорили совсем недавно. В 2002 году в газете «Секретные материалы» появилась статья М. Сафонова «Гибель богов. Ложь и правда об отречении Николая II»[1295]. В этой статье М. Сафонов хорошо показывает те вопиющие разногласия между текстом документа и другими источниками, которые выявились в ходе его исследования. Этот документ совершенно не характерен для телеграмм Николая II. «Слова: «Ставка. Начальнику штаба», которые мы видим на фотокопиях, были написаны людьми недостаточно компетентными, ибо просто «начальнику штаба» царь никогда бы не написал. Далее безграмотно поставлена дата телеграммы. Действительно, телеграммы, которые отсылал Данилов из штаба Северного фронта, заканчивались так: «Псков. Число, месяц. Час. Минута». Потом обязательно следовал номер телеграммы. Потом следовала подпись. Нетрудно заметить, что на фотокопиях нет номера телеграммы, который обязательно должен был здесь находиться, если бы она действительно была подготовлена к отправке. Да и сама дата выглядит несколько странно: «2-го Марта 15 час. 5 мин. 1917 г.». Как правило, год в телеграммах не обозначался, а если обозначался, то цифры должны были следовать после написания месяца, например, «2 марта 1917 г.», а отнюдь не после указания точного времени»[1296].

М. Сафонов считает, что текст «отречения» был вписан на бланк царской телеграммы с уже имевшейся подписью царя и министра Двора графа Фредерикса. О каком же «историческом документе» может тогда идти речь? «Если «составители» Акта отречения так свободно манипулировали его формой, — спрашивает Сафонов, — не отнеслись ли они с той же свободой к самому тексту, который Николай IIпередал им? Другими словами, не внесли ли Шульгин и Гучков в текст Николая II принципиальных изменений!»

Однако самым интересным исследованием так называемого «манифеста об отречении» Николая II стало исследование А. Б. Разумова.

А. Б. Разумов пишет: «Поглядим внимательно на эту бумагу. Неспешный ее анализ поведает пытливому человеку многое. К примеру, всем исследователям бросается в глаза то, что подпись Государя сделана карандашом. Удивлённые историки пишут, что за 23 года правления то был единственный раз, когда Государь поставил на официальном документе карандашную подпись».

А. Б. Разумов сравнил подписи Царя на разных экземплярах «манифеста» и установил, что они идентичны и скопированы с подписи Николая II под приказом о принятии им верховного командования в 1915 году.

На наш взгляд, исследование А. Б. Разумова убедительно и достоверно доказало, что так называемый «манифест об отречении» Императора Николая II не более, чем искусная фальшивка.

Желающие могут ознакомиться с интереснейшим исследованием А. Б. Разумова в сети Интернет в статье «Подпись императора»[1297].

Но так как, повторимся ещё раз, наш труд не является исторической (графологической) экспертизой, мы рассмотрим этот манифест с точки зрения исторического анализу. Частично А. Б. Разумов тоже затрагивает эти вопросы, но попробуем, в рамках книги, сделать это более подробно.

Первое, что мы должны выяснить, это где и кем был написан текст манифеста?

Прочитав внимательно текст, можно отвечать на этот вопрос.

«Ставка. Начальнику Штаба. В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России, почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственною Думою признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с СЕБЯ Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном НАШИМ, МЫ передаем наследие НАШЕ Брату НАШЕМУ Великому Князю МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ и благословляем ЕГО на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату НАШЕМУ править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы. Да поможет Господь Бог России. Г. Псков, 15 часов__мин. 1917 г.»[1298].

Мы видим, что текст этого манифеста является полным повторением манифеста об «Ответственном министерстве» и манифеста об отречении в пользу наследника Алексея Николаевича, с той разницей, что в этот текст введено имя великого князя Михаила Александровича.

Таким образом, нам известны авторы текста манифеста: это были генерал Алексеев, Базили и великий князь Сергей Михайлович. День его первоначального написания 1-е марта 1917 года, день, когда был составлен проект манифеста об «Ответственном министерстве». День его первой правки — ночь 2-го марта, когда был составлен манифест об отречении. Но когда и кем был составлен третий вариант этого манифеста, передавший престол великому князю Михаилу Александровичу?

По имеющимся воспоминаниям получается, что этот текст был исправлен самим императором в тот момент, когда в царском поезде находились Гучков и Шульгин. Однако по нашему мнению, это — дезинформация.

Мы могли убедиться, что один и тот же текст переносился из документа в документ. При этом император не имел к этим переносам и к самому тексту никого отношения. Тем не менее, текст-образец манифеста был отправлен Рузским в Петроград по прямому проводу Родзянко ночью 2-го марта. По нашему мнению, на основании этого текста в Петрограде был изготовлен фальшивый манифест, подделана подпись императора Николая II и графа Фредерикса. Далее было оставлено место для даты и времени, которые были внесены позже.

Делать такую фальшивку в Ставке было неудобно: надо было искать образцы подписи Государя и Фредерикса, проводить долгую кропотливую работу. Поэтому в Ставке сделать это было значительно труднее, чем в Петрограде. Но кто бы мог подготовить такую фальшивку в Петрограде, в условиях беспорядков и погромов? Надо заметить, что беспорядки и погромы в те февральские дни в Петрограде были строго контролируемые. Громили только того, кого заговорщикам надо было громить, и арестовывали только того, кого им выгодно было арестовывать. Так, разгрому подверглись отделение контрразведки, помещение ГЖУ, полицейские участки, но оказались абсолютно не тронутыми военные командные учреждения, в частности Генеральный штаб. Между тем, в окружении Гучкова ещё задолго до революции было большое количество офицеров и даже генералов Генштаба. Естественно, что в дни Февральского переворота эти связи были задействованы Гучковым в полной мере. По воспоминаниям многих очевидцев, Гучков был прямо-таки окружён офицерами генштабистами. По-видимому, эти офицеры играли важную роль в поддержании связи Гучкова со Ставкой и штабом Северного фронта. Среди его ближайших связей был генерал-лейтенант Генерального штаба Д. В. Филатьев. После Февральской революции он стал помощником военного министра Гучкова.

В условиях Генерального штаба изготовление фальшивого манифеста было делом не такой уж большой сложности. Как любой высший военный орган, русский Генштаб имел своих шифровальщиков и дешифровальщиков, имел и специалистов по выявлению подделок почерков, а также и по подделке документов.

В связи с этим представляется весьма интересным заголовок, с которого начинается текст манйфеста: «Ставка. Начальнику Штаба». Обычно считается, что это имеется в виду генерал Алексеев. Хотя обычно все телеграммы Алексееву Государем писались так: «Ставка. Наштаверх». Однако когда Гучков вышел из императорского вагона, он около 1 часа ночи 3-го марта послал в Петроград следующую телеграмму: «Петроград, Начальнику главного штаба. Зашифровал полковник Медиокритский. Просим передать Председателю думы Родзянко: «Государь дал согласие на отречение от престола в пользу великого князя Михаила Александровича с обязательством для него принести присягу конституции»[1299].

Снова этот таинственный «начальник штаба»! Кто он? Почему ему посылается телеграмма из Пскова? Причём посылается через Алексеева, что лишний раз доказывает, что под начальником штаба имеется в виду не он, а кто-то другой. По нашему мнению, эта телеграмма Гучкова сообщала в центр, что начался «проект Михаил» и что фальшивый манифест нужно готовить к опубликованию.

Доказательством того, что никакого манифеста Гучков и Шульгин с собой не привезли и императору никакого манифеста не предъявляли, служит то обстоятельство, что описания манифеста самым существенным образом отличаются друг тот друга.

Как известно, имеющийся весь текст манифеста напечатан на обыкновенном одном листе бумаги.

А вот, что пишет об этом Шульгин в книге «Дни»: «Через некоторое время Государь вошёл снова. Он протянул Гучкову бумагу, сказав:

— Вот текст…

Это были две или три четвертушки — такие, какие, очевидно употреблялись в Ставке для телеграфных бланков. Но текст был написан на пишущей машинке»[1300].

То же самое Шульгин повторил на допросе ВЧСК: «Царь встал и ушёл в соседний вагон подписать акт. Приблизительно около четверти двенадцатого царь вновь вошёл в вагон — в руках он держал листочки небольшого формата. Он сказал:

— Вот акт отречения, прочтите»[1301].

В отчёте графа Нарышкина манифест становится рукописным: «Его Величество ответил, что проект уже составлен, удалился к себе, где собственноручно исправил заготовленный с утра манифест об отречении в том смысле, что престол передаётся великому князю Михаилу Александровичу. […] Приказав его переписать, Его Величество подписал манифест и, войдя в вагон-салон, в 11 час. 40 мин., передал его Гучкову. Депутаты попросили вставить фразу о присяге конституции нового императора, что тут же было сделано Его Величеством»[1302].

Как мы понимаем, переписать можно только от руки. Кстати, Нарышкин не пишет, что после правки царём манифест вновь переписывался. Значит, он был с правкой?

Журналист Самойлов, с которым Рузский беседовал летом 1917 года, уверял: «В заключение ген. Рузский показал мне подлинный акт отречения Николая II. Этот плотный телеграфный бланк, на котором на пишущей машинке изложен известный текст отречения, подпись Николая покрыта верниром (лаком)»[1303].

Чем отличается телеграфный бланк от простого листа бумаги? На телеграфном бланке стоит минимум слово «телеграмма», а максимум название телеграфа. Ничего этого на бумаге с текстом манифеста нет.

О телеграфных бланках говорит и Мордвинов: «Первый экземпляр (манифеста — П. М.) напечатанный, как затем и второй, в нашей канцелярии на машинке, на телеграфных бланках, Государь подписал карандашом»[1304].

Из всех «участников событий» только Гучков на допросе ВЧСК дал описание манифеста, похожее на найденный в Академии наук оригинал. «Через час, или полтора, Государь вернулся и передал мне бумажку, где на машинке был написан акт отречения, и внизу подписано «Николай»[1305].

Однако и Гучков утверждает, что по настоянию Шульгина императором были сделаны поправки в тексте манифеста, но манифест более не перепечатывался. Опять-таки получается, что он был с поправками?

О том, что все документы, обеспечивающие захват власти, были заготовлены заговорщиками заранее, свидетельствует и то, что назначение князя Львова главой правительства было осуществлено до того, как, по утверждениям Гучкова, был подписан соответствующий указ императора. Гучков в ВЧСК сообщал по этому поводу, что, вернувшись из Пскова в Петроград, он узнал, что пока отсутствовал, уже были назначены министры нового правительства и назначен его глава — князь Г. Е. Львов, еще до соответствующего указа императора. «Назначение Львова было для меня неожиданным. Член ЧСК Соколов: Так что объективное положение вещей было таково, что Временный Комитет назначил князя Львова вне зависимости от решения Государя? Гучков: Спросите Временный Комитет»[1306].

Временный комитет спрашивать было уже нельзя, так как к августу 1917 года он прекратил своё существование. Но и без Временного комитета было понятно даже для членов ЧСК, что назначение Львова было определено заранее и никакого решения Государя для этого не понадобилось.

Возвращаясь к манифесту, заметим, что не только не ясно, что он из себя представлял: лист бумаги, телеграфный бланк и несколько четвертушек, но и дальнейшая его судьба после отъезда Гучкова и Шульгина из Пскова. История же появления манифеста в Петрограде не менее таинственна, чем его появление в Пскове.

Небезызвестный нам А. А. Бубликов рассказывает: «Гучков, приехав в Петроград, смело пошёл объявлять акт отречения в мастерские Северо-Западных дорог, невзирая на старательные убеждения не делать этого. Рабочие обступили Гучкова, и когда он, прочитав акт отречения, воскликнул: «Да здравствует император Михаил И», то рабочие пришли в страшную ярость и, закрыв помещение мастерских, проявляли недвусмысленное намерение акт уничтожить, а Гучкова — линчевать. Лишь с великим трудом удалось одному из моих агентов, присутствовавших при этом, убедить рабочих, что недостойно было бы с их стороны убивать доверчиво пришедшего к ним человека, когда этому человеку ничего не сделал даже Николай. Самый акт, потихоньку с заднего крыльца, увезли мои подчинённые с вокзала ко мне в министерство, и я хранил его у себя в кабинете»[1307].

Совсем иную историю рассказывает Ю. В. Ломоносов. 3 марта Ломоносову сообщают, что Гучков выехал из Пскова, а текст отречения передается по телеграфу человеком Ломоносова инспектором Некрасовым. Ломоносову поручают напечатать отречение в типографии Министерства путей сообщения. Однако текст отречения почему-то передается по телеграфу не Ломоносову, а полковнику Шахову, начальнику тяги северо-западных железных дорог, причем зашифрованным военным кодом. Этот полковник был связующим звеном Ставки с Петроградом, что видно по постоянному упоминанию его имени в телеграфной переписке Ставки со штабом Северного фронта.

Ломоносов дозванивается до полковника, тот говорит, что расшифровка займет два часа, через два часа сообщает, что какая-то часть не расшифровалась и необходимо внести исправления ещё одной телеграммой (какие исправления могут быть в документе такой важности?), потом говорит, что телеграмма адресована не в Думу, а начальнику Генерального штаба. В это же время полковник ведёт какие-то разговоры по телефону с Псковом. Ломоносов приказывает отключить ему телефоны и посылает некоего инженера Лобанова с солдатами, чтобы они забрали все копии текста отречения. В итоге они забирают текст отречения и доставляют его в Думу, но почему-то не Ломоносову, который должен его печатать.

Таким образом, очевидно, что в Генеральный штаб из Пскова был передан по телеграфу какой-то зашифрованный текст, и после этого там началась работа по подготовке публикации фальшивого манифеста.

В этом нас ещё больше убеждают действия Ломоносова утром 3-го марта. Ломоносов едет на Варшавский вокзал, чтобы выяснить, что же произошло: «Ясное морозное утро, но уже в воздухе чувствуется весна. Измайловский весь увешан флагами. Народа масса, и чем ближе к вокзалу, тем толпа всё гуще и гуще. Медленно пробирается автомобиль среди живого моря к вокзалу со стороны прибытия поездов. Вдруг мне навстречу слева Лебедев, медленно идущий в своей щегольской шубе с поднятым воротником. Испускаю радостный крик, но он делает мне тревожно отрицательные знаки. Приказываю автомобилю повернуться. Сделать это в толпе нелегко. Наконец, повернулся, и за мостом, там, где был убит Плеве, нагоняем Лебедева. Влезает. Вид у него сильно озабоченный.

— Где же акт, где Гучков?

— Акт вот, — хрипло шепчет Лебедев, суя мне в руку какую-то бумагу.

— Гучков арестован рабочими.

— Что?.. — спросил я заплетающимся языком, суя в боковой карман тужурки акт отречения.

— В министерстве расскажу.

Молча входим в кабинет к Бубликову; там сидит Добровольский и довольно много служащих.

— Ну что?как?..

— Ничего, но… Александр Александрович, у меня есть к вам сообщение совершенно доверительного характера.

— Выйдите, господа, на минуточку. Никого не пускать.

Остались мы вчетвером: Бубликов, Добровольский, Лебедев и я.

— В чем дело?..

— Гучков арестован… Акт отречения вот…

Как не сенсационна была весть об аресте Гучкова, глаза всех, забывая о нем, впились в положенный мной на стол кусочек бумаги.

«Ставка. Начальнику штаба».

— Достукался, — произнес Бубликов после минуты молчания.

— Итак, будем присягать Михаилу… Да, а с Гучковым-то что? Когда поезд его пришел в Петроград, его здесь встретило порядочно народу, — начал Лебедев, — ион еще на вокзале говорил две речи… а затем пошел на митинг в мастерские.

— Старый авантюрист, — пробормотал Бубликов.

— Когда я приехал, он уже был в мастерских, а Шульгин, член Думы Лебедев, который был в Луге, и начальство сидели в кабинете начальника станции. Было известно, что в мастерских не спокойно. Настроение было тревожное. Затем из мастерских передали, что Гучков арестован, что акта у него не нашли и что идут обыскивать других депутатов, чтобы уничтожить акт.

— Зачем?

— Товарищи переплетчики желают низложить царя, да и все остальные, кажется… отречения им мало.

— Ну, а потом?

— Потом депутат Лебедев передал мне акт, я потихоньку закоулками, на другую сторону, да и дал тягу.

— А Гучков? А другие депутаты?

— Не знаю.

— Я сейчас буду разговаривать с Родзянко, а вы, господа, узнайте, что с депутатами. Комиссары заперлись, а мы пошли к себе. Акт отречения не давил даже, а жег мне левый бок. По телефону сообщили, что Гучкова выпустили и что он с Шульгиным и Лебедевым уехали в Думу. С этим известием я вошел к комиссарам. […] С их слов, довольно бессвязных, я понял, что в городе положение примерно такое, как на вокзале. Большинство рабочих против отречения. С раннего утра, вернее с ночи, в Думе между Комитетом и Советом идут об этом горячие споры. Совет усилен «солдатскими» депутатами.

— Грамоту ищут по всему городу. Возможно, и сюда придут. Где она? — спросил Добровольский.

— У меня в кармане.

— Это не годится. Надо спрятать.

— Положить в несгораемый шкаф. Приставить караул.

— Нет, положить в самое незаметное место… и не в этой комнате… конечно, сохранение этой грамоты или ее несохранение положения не изменит, но все-таки… во-первых, отречение освобождает войска от присяги… во-вторых, ее уничтожение окрылит черные силы.

— А не снять ли нам, Анатолий Александрович, с акта несколько копий?

— Пожалуй, но только, чтобы никто ничего не знал. Составим Комитет спасения «пропавшей грамоты» из трех.

— Нет, из четырех. Лебедев ее спас.

— Правильно, позовите его сюда.

Пришел Лебедев, ему объявили положение, и мы с ним отправились снимать копию в секретарскую. А комиссары начали принимать доклады разных учреждений министерства. Лебедев диктовал, я писал. Когда копия была готова, я позвал комиссаров в секретарскую. Мы все вчетвером заверили копию, а подлинник спрятали среди старых запыленных номеров официальных газет, сложенных на этажерке в секретарской.

— Ну, теперь по копии можно начать печатание, — сказал я.

— Нет, надо спросить Думу, — возразил Добровольский.

— Зачем? Ведь чем скорее грамота будет напечатана, тем скорее весь этот шум прекратится. Да и при том набор, корректура, печать — все это потребует времени. А, кроме того, наборщики ждут.

— Нет, надо спросить. Через несколько минут последовал приказ: «не печатать, но наборщиков не распускать»[1308].

Из всего этого длинного и фантастического рассказа выделим главное: по приезде из Пскова у Гучкова манифеста не было. Все рассказы об аресте Гучкова, о возмущённых рабочих, о манифесте «за пазухой», о прятанье его в кипе старых газет, о снятии с него каких-то копий призваны скрыть главное — отсутствие манифеста у Гучкова утром 3-го марта 1917 года.

Кстати, сам Гучков ничего о своём аресте по возвращении в Петроград не говорит: «С вокзала я поехал на Миллионную, не заезжая домой, потому что на вокзале мне начальник станции сказал: «Родзянко поручил передать, чтобы вы не оглашали Манифеста об отречении и сразу ехали на квартиру великого князя»[1309].

Это важнейшее признание Гучкова! Оно свидетельствует, что «проект Михаил» начался сразу же после возвращения Гучкова из Пскова. Естественно, что он был предусмотрен заранее.

«Манифест» об отречении пропал также таинственно, как и появился. Его «следы» теряются в мутной воде февральской смуты и появляются вновь в Академии Наук.

В ГА РФ имеется один любопытный документ. Эта расписка некоего и.о. обер-прокурора 1-го департамента Сената «в приёме им актов об отречении». Написана она небрежной рукой, плохим почерком на клочке бумаги. Вот её текст: «Акты отречения Николая II от 2 марта и Михаила от 3 марта 1917 года мною и.о. обер-прокурора департамента Сената Фёдором Ивановичем [фамилия неразборчива — П. М.] принял на хранение. 31 [месяц неразборчиво, похоже на слово «ноябрь», чего однако не может быть, так как в ноябре 30 дней — П. М.] 1917 года, г. Петроград».

Возникают вопросы: 1) почему высочайший манифест назван в расписке «актом»? 2) Почему оба «акта» важнейших решений были переданы непонятно жому, непонятно, когда, непонятно кем?[1310]

В своих воспоминаниях, вышедших в США, Ю. В. Ломоносов опубликовал факсимиле манифеста императора Николая II, который Ломоносов выдавал за подлинник. По подписи императора внизу текста невооружённым глазом видно, что это фальшивка.

Кстати, до сих пор неизвестно, сколько же всего существует экземпляров «подлинника» манифеста? Предоставим слово А. Б. Разумову: «Сколько нам твердили, что «отречение» подписано в ДВУХ экземплярах! Сколько лжецов-очевидцев написало свои мемуары, объясняя, почему взялось именно такое количество «отречений»!

Третий подлинный экземпляр «отречения», по времени опубликованный ранее первых двух.

Факсимиле этого «отречения» напечатано в 1919 году в Нью-Йорке г-ном Ломоносовым, помощником Бубликова, в книге воспоминаний «Мемуары о русской революции», на 54-ой странице.

Убедиться в том, что это именно третий экземпляр, а не копия с первых двух, легко, сравнив «подписи Государя». Видно даже на глаз — они разные.

Итак, появился третий, совершенно никому неизвестный подлинник. Объяснить его появление в рамках официальной версии отречения абсолютно невозможно. И с этим ничего уже поделать нельзя»[1311].

О том, что в революционном штабе Петрограда заранее знали, что манифест в пользу Михаила Александровича будет использован для уничтожения монархии, видно из телеграммы генерала Алексеева главнокомандующим фронтами от 3-го марта 1917 года. В этой телеграмме Алексеев сообщает, что в разговоре по прямому проводу с Родзянко, ему, Алексееву, было сообщено следующее: «В шесть часов вечера 3-го марта председатель Государственной Думы, вызвав меня к аппарату, сообщил, что события в Петрограде далеко не улеглись, положение тревожно, не ясно, почему настоятельно просил не пускать в обращение манифеста, подписанного 2-го марта. Причина такого настояния более ясно и определённо изложена председателем думы в разговоре по разговору по аппарату с главкосевом; копия этого разговора только что сообщена мне. С регентством великого князя и воцарением Наследника Цесаревича, говорит Родзянко, может быть, и примирились бы, но кандидатура великого князя как императора никому не приемлема, и вероятна гражданская война. На запрос, почему депутаты, присланные в Псков для решения именно этого вопроса, не были достаточно инструктированы, Родзянко ответил главкосеву, что неожиданно в Петрограде вспыхнул новый солдатский бунт, к солдатам присоединились рабочие, анархия дошла до своего апогея. После долгих переговоров с депутатами от рабочих удалось к ночи 2-го марта прийти к некоторому соглашению: через некоторое время, не ранее полугода, собрать Учредительное собрание для определения формы правления; до того времени власть сосредотачивается в руках Временного Комитета Государственной Думы, ответственного министерства, уже сформированного»[1312].

То есть мы хорошо видим тактику заговорщиков: сначала «манифест» об «Ответственном министерстве», потом «манифест» об отречении в пользу наследника, потом «манифест» в пользу великого князя Михаила Александровича, потом Учредительное собрание. При этом понятно, что все эти манифесты шли не от императора, а от Ставки и штаба Северного фронта. Это им каждый раз Родзянко рассказывал очередную ложь, последней из которых стало известие о «новом бунте» в Петрограде и полной «анархии».

Не вызывает никаких сомнений, что, отправляясь в Псков, Гучков заранее знал о той версии, по которой манифест в пользу Михаила Александровича вновь окажется «недостаточным».

То, что манифест был подложным, одной из первых поняла императрица Александра Феодоровна. Она писала Государю в письме: «Я знаю, что ты не мог подписать противного тому, в чём ты клялся на своей коронации»[1313].

Особо следует сказать о подписи графа В. Б. Фредерикса, «скрепившего» манифест. Сегодня можно считать установленным фактом, что подпись графа Фредерикса подделывалась на некоторых документах, напрямую не относящихся в «манифесту». Так, на допросе ВЧСК на вопрос следователя о подлинности его подписи под запиской военному министру Сухомлинову, граф ответил следующее: «Фредерикс:…Я вам могу сказать, что по сходству оно похоже на мой почерк. Но чтобы я такую вещь написал, я могу поклясться, что я бы не сделал. Я бы поклялся, что я этого не писал, но я не могу поклясться.

Следователь: Это только похоже на ваш почерк или это ваш почерк?

Фредерикс: Я говорю: похоже, что не я писал. Я готов поклясться, что не писал.

Следователь: Вы готовы поклясться, что не писали?

Фредерикс: А сходство есть безусловное»[1314].

Таким образом, граф Фредерикс фактически подтвердил подделку его подписи.

В ГА РФ хранится ещё один любопытный документ. Это так называемая «памятная записка» графа Фредерикса императору Николаю П. В это записке, составленной с полном нарушением всех правил обращения к царю, «Фредерикс» передаёт слова графини Воронцовой-Дашковой о требовании крестьян к царю наказать Сухомлинова, грозя в противном случае самим расправиться с военным министром[1315]. Совершенно очевидно, что эта записка является такой же подделкой, как и другая «записка» Сухомлинову, речь о которой шла на допросе в ВЧСК. Но что особенно любопытно, так это то, что подпись «Фредерикса» под «запиской» практически совпадает с подписью под «манифестом» и отличается от других подписей графа Фредерикса. А составлена «записка» 26-го февраля 1916 года, то есть ровно за год до описываемых событий.

А. Б. Разумов пишет по этому поводу: «Заканчивая разбор внешнего вида «отречений», необходимо остановиться на последней подписи в этих документах — заверяющей (контрассигнирующей) подписи Фредерикса. Надпись гласит: «Министр Императорского Двора генерал-адъютант граф Фредерикс».

Меня удивила похожесть контрассигнирующих надписей графа Фредерикса на всех трёх «отречениях», и я сделал наложение трёх надписей друг на друга. Причём накладывал не слово на слово, а наложил всю надпись целиком, все семь слов сразу, в две строки, с пробелами, промежутками и росчерками. Три автографа на трёх разных документах совпали до буквы. Нет разницы даже не между буквами, а между расположением всех семи слов во всех трёх документах. Без копирования на стекле добиться такого эффекта нельзя»[1316].

Таким образом, вывод, который мы можем сделать, сводится к следующему: «манифест» в пользу великого князя Михаила Александровича явился искусно изготовленной фальшивкой. Целью этой фальшивки, была видимость легальной передачи престола великому князю, который к этому времени находился в руках заговорщиков. Заговорщики заранее знали, что Михаил Александрович откажется от вступления на престол либо в силу осознания им отсутствия законных прав, либо под нажимом заговорщиков.

Что же произошло на самом деле 2-го марта 1917 года в Пскове, в вагоне-салоне императорского поезда? Не вызывает сомнений, что на любые разговоры об отречении император Николай II отвечал отказом. Скорее всего, пытаясь хоть как-нибудь вырваться из псковской ловушки, Государь сказал Гучкову, что он хотел бы побывать в Ставке и посоветоваться с генералом Алексеевым. Может быть, у императора была ещё слабая надежда, что Алексеев и Рузский не связаны друг с другом, может быть, он не мог до конца поверить в такое низменное и безумное предательство со стороны Алексеева.

Для Гучкова отправление императора в подконтрольную Ставку никакой опасности не представляло. Недаром Бубликов вспоминает, что на его недоуменный вопрос, почему Николай II находится в Ставке, Гучков спокойно ответил: «Он совершенно безвреден»[1317].

Когда Государь вечером 3-го марта прибыл в Могилёв, он был встречен со всеми подобающими почестями. Генерал Дубенский вспоминал: «В комнатах генерал-квартирмейстерской части всё было по-прежнему. Дежурили полевые жандармы, сидели офицеры за столами, стучал телеграфный аппарат. На маленькой площади у дворца из старинной ратуши, в круглом садике стояли посты дворцовой полиции, а у подъезда Государя в дублёных тулупах находились по-прежнему часовые георгиевского батальона. Могилёв тих, малолюден и спокоен, как всегда. В царских комнатах долго, долго светился свет. Точно ничего не случилось, точно то, что я видел, что все мы пережили, был сон»[1318].

Но, несмотря на эту кажущуюся почтительность, император и в Могилёве продолжал оставаться несвободным. Когда 5-го марта ему, наконец, разрешили позвонить в Александровский дворец, он в разговоре с императрицей сказал: «Я думал, что смогу приехать к вам, но меня не пускают»[1319].

Скорее всего, о «своём отречении», так же как и об «отречении» своего брата, император Николай II узнал 4-го марта, когда они были официально объявлены в газетах. С этого момента он понял, что всякое сопротивление с его стороны бесполезно: кругом измена, трусость и обман.

8-го марта император Николай II был арестован в своей Ставке в Могилёве прибывшими туда представителями Думы во главе с Бубликовым. То, что планировалось ещё 1-го марта сделать в Бологом, было осуществлено в Могилёве. Тогда же 8-го марта Государь попытался в последний раз обратиться к своим войскам. Это обращение получило название «Последний приказ» императора Николая II. Вот текст, который хорошо известен: «В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять Россию от злого врага. В продолжении двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжёлую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает о мире, кто желает его — тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестную нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твёрдо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог и да ведёт Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

8-го марта 1917 г. Ставка. НИКОЛАЙ».

Этот текст кочует из одного исследования в другое, и мало кто догадывается, что он был подделан в Ставке верховного главнокомандования.

Между тем имеется документ с подлинным обращением императора Николая II к войскам. Он написан рукой Государя и направлен с сопроводительным письмом для подшивания к делу. Приведём полностью этот документ: «Текст обращения Николая II к войскам после отречения от престола. Генерал-квартирмейстеру при Верховном Главнокомандующем 10 марта 1917 года. № 2129. Дежурному генералу при Верховном Главнокомандующем. По приказанию Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего препровождаю при сем собственноручную записку отрекшегося от Престола Императора Николая II Александровича, каковую записку Начальник Штаба приказал подшить к делу Штаба Верховного Главнокомандующего для хранения, как исторический документ. Приложение: записка.

Генерал-лейтенант Лукомский. Генерального штаба подполковник: Барановский.

В последний раз обращаюсь к вам горячо любимые войска. В продолжении двух с половиной лет несли вы ежечасно тяжёлую боевую службу, [далее идёт линия и текст начинается заново — П. М.]

К вам горячо любимые мною войска обращаюсь с настоятельным призывом отстоять нашу родную землю от злого противника. Россия связана со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе. Нынешняя небывалая война должна быть доведена до полного поражения врагов. Кто думает теперь о мире и желает его, тот изменник своего Отечества — предатель его. Знаю, что каждый честный воин так понимает и так мыслит. Исполняйте ваш долг как до сих пор. Защищайте нашу великую Россию изо всех сил. Слушайте ваших начальников. Всякое ослабление порядка службы (дисциплины) только на руку врагу. Твёрдо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Родине. Да благословит вас Господь Бог на дальнейшие подвиги и да ведёт вас от победы к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий»[1320].

Как видим, разница между двумя текстами огромная. В подлинном тексте нет ни слова ни про отречение «за себя и за сына», ни про подчинение Временному правительству.

Обращение императора Николая II было искусно подправлено и отпечатано на машинке. Генерал Н. М. Тихменёв, уже находясь в эмиграции, в 1939 году свидетельствовал на собрании Союза ревнителей памяти императора Николая II: «8-го марта, вернувшись в свой кабинет, я нашёл на столе вот этот самый листок, который я держу в руках. Это — приказ Начальника Штаба от 8-го марта, напечатанный в штабной типографии. «Приказ Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего 8-го марта 1917 года № 371. Отрекшийся от Престола Император Николай II, перед своим отъездом из района действующих армий, обратился к войскам с следующим прощальным словом: [далее идёт подделанный текст обращения — П. М.]. 8 марта 1917 г. Ставка. Подписал: Начальник Штаба, генерал Алексеев»[1321].

Становится ясно, что подделанный текст был не приказом императора Николая II, а приказом генерала Алексеева, в чьей полной измене Государь смог окончательно убедиться во время своего пребывания в Могилёве. Именно Алексеев объявил императору о том, что Временное правительство лишило Государя свободы. «Алексеев, — пишет генерал С. Д. Позднышев, — чувствовал неловкость и смущение перед Государем. Его совесть тревожило упорное молчание Царя. Во время доклада о последних событиях в Петрограде он не выдержал и сказал ему: «Ваше Величество, я действовал в эти дни, руководствуясь моей любовью к Родине и желанием уберечь и оградить армию от развала. Россия тяжело больна; для её спасения надо было идти на жертвы…» Государь пристально посмотрел на него и ничего не ответил»[1322].

Таким образом, совершенно очевидно, что ни с юридической, ни с моральной, ни с религиозной точки зрения никакого отречения от престола со стороны царя не было. События в феврале-марте 1917 года были не чем иным, как свержением Императора Николая II с прародительского престола; незаконное, совершенное преступным путем, против воли и желания Самодержца, лишение его власти. «Мир не слыхал ничего подобного этому правонарушению. Ничего иного после этого, кроме большевизма, не могло и не должно было быть».

Но нам могут возразить, что известна телеграмма Государя великому князю Михаилу Александровичу, в которой он обращается к нему как к императору. На это мы ответим, что в случае с этой телеграммой мы имеем дело с очередным призраком. Она приводится, как и «последний приказ», много раз в разных источниках, причём часто в разных вариантах. Но никаких ссылок на архивный источник никогда не приводится. Более-менее подробно об этой телеграмме написал полковник Б. В. Никитин: «Много лет спустя (после событий 2-го марта 1917 года — П. М.) появились сведения, что Государь послал Великому Князю со станции Сиротино следующую телеграмму: «№ 218. Подана 3-го марта — 14 ч. 56 м. Передана Петроград 3-го 15 ч. 10 м. Его Императорскому Величеству. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если им огорчил тебя, и что не успел предупредить. Возвращаюсь в Ставку, откуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине. Твой Ники»[1323].

Приводя в своей книге сведения об этой телеграмме, Никитин пишет: «См. фотографию телеграммы № 3 журнала «Иллюстрированная Россия», стр. 5. Текст написан рукою Государя»[1324].

Так как при этом Никитин не указывает года этого журнала, то найти этот номер пока не удалось. Однако почти наверняка речь идёт о такой же телеграмме-призраке, как и в случае с телеграммой «об отречении». Как и в случае с той телеграммой, тексты телеграммы «императору Михаилу» в различных источниках разнятся. Как ни странно, но первым, ещё до Никитина, текст телеграммы привёл опять-таки генерал Деникин. Правда, он отличается от текста Никитина. Вот он: «3марта 1917 г. Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники»[1325].

Итак, если у Никитина мы можем только догадываться, что речь идёт о великом князя Михаиле Александровиче, то у Деникина адресат не вызывает сомнений, причём он именуется как «император Михаил II». В варианте Деникина ничего не говорится о поездке в Ставку и о предполагаемом скором возвращении в Царское Село.

Здесь в пору снова задуматься, а было ли возможным отправление Государем подобной телеграммы? Не будем забывать — 3-го марта император Николай II по-прежнему лишён свободы. Его корреспонденция и любые контакты находятся под строжайшим контролем со стороны заговорщиков. Император вплоть до 4-го марта не отправил ни одного известия свой семье. Можно было бы предположить, что эта телеграмма была отправлена заговорщиками. Однако как категорически заявила полковнику Никитину жена великого князя Михаила Александровича графиня Н. С. Брасова, её супруг никогда не получал этой телеграммы. Таким образом, по всей видимости, речь идёт об очередной подделке.

Утром 9-го марта 1917 года царский поезд в последний раз доставил Государя в Царское Село. Император в поезде простился с членами свиты. После остановки состава многие члены свиты поспешно покинули его, стремясь как можно быстрее оставить свергнутого Монарха, пребывание возле которого становилось небезопасным для их благополучия. Государь, в черкеске 6-го Кубанского казачьего пластунского батальона с орденом св. Георгия на груди, молча вышел из вагона и поспешно сел в автомобиль в сопровождении князя В. А. Долгорукова. Через некоторое время автомобиль с Государем и сопровождавший его конвой остановились перед воротами Александровского дворца. Ворота были заперты. Часовые не пропускали царский автомобиль. Через несколько минут к воротам вышел какой-то прапорщик и громким голосом произнес: «Открыть ворота бывшему царю!» Часовые раскрыли ворота, автомобиль въехал, и ворота захлопнулись. Царствование императора Николая II закончилось. Начался Крестный Путь Царской Семьи.

Одним из главных аргументов тех, кто отрицает подделку манифеста об отречении, является то обстоятельство, что в своих дневниках Государь подтверждал и своё отречение, и отречение своего брата. В нашем труде мы несколько раз затрагивали вопрос фальсификации документов царской семьи, осуществленной большевиками. Опираясь на исследовательский опыт, смею утверждать, что в дневниках Государя, хранящихся в ГА РФ, имеется много потертостей и исправлений. Об этих потертостях и исправлениях можно будет судить лишь после официальной графологической экспертизы.

Подробный анализ этого вопроса предполагает отдельную и очень кропотливую работу.

Кроме того, наша убежденность в прямой фальсификации дневников окажется бесплодной, если не будет проведена независимая экспертиза их подлинников. До этих пор мы можем говорить лишь о косвенных доказательствах этой фальсификации. Самым веским косвенным доказательством подделки, полной или частичной, дневников императора Николая II служат слова самого императора, сказанные им А. А. Вырубовой после того, как он был доставлен из Могилёва в Александровский дворец. Говоря о пережитых им днях в Пскове, Николай И сказал ей: «Видите ли, это все меня очень взволновало, так что все последующие дни я не мог даже вести своего дневника»[1326].

Понятно, что если император Николай II все эти дни не вёл своего дневника, то кто же тогда его вёл?

Ещё одним косвенным доказательством может быть фальсификация дневников императрицы Александры Феодоровны. Лилия Ден вспоминает: 6-го марта 1917 года «я совершила акт наихудшей формы вандализма, убедив Её Величество уничтожить свои дневники и корреспонденцию. […] На столе стоял большой дубовый сундук. В нём хранились все письма, написанные Государем императрице во время их помолвки и супружеской жизни. Я не смела смотреть, как она разглядывает письма, которые так много значили для неё. […] Государыня поднялась с кресла и, плача, одно за другим бросала письма в огонь. […] После того, как Государыня предала огню письма, она протянула мне свои дневники, чтобы я сожгла их. Некоторые из дневников представляли собой нарядные томики, переплетённые в белый атлас, другие были в кожаных переплётах. […] «Аутодафе» продолжалось до среды и четверга»[1327].

Однако, кроме этих косвенных доказательств, существует и множество других. Конечно, доверять им полностью нельзя. Любые воспоминания страдают предвзятостью, а воспоминания Лили Ден, Анны Вырубовой — тем более. Кроме того, читая воспоминания обеих подруг императрицы, невольно порой ловишь себя на мысли, что некоторые выражения и художественные приёмы удивительно напоминают друг друга. Но это тема другого исследования.

Мы же ограничимся выдержкой из результатов исследования данного вопроса, проведенного А. Б. Разумовым. По нашему мнению, эта цитата является одним из самых убедительных косвенных доказательств, так как высказанная в ней мысль основана не на отдельных мемуарах, а на сравнительном анализе источников.

Итак, А. Б. Разумов пишет: «Для ясного понимания механики переворота необходимо досконально изучить перемещения всех участников февральских событий, их точное местонахождение в точное время. Дислокация действующих лиц должна быть расписана по минутам. Тогда сами собой отпадут многие вопросы, но проявятся вопросы новые, доселе неизвестные, вскроются очень интересные факты. Такой инструмент пока не создан. Насколько мне известно, никто подобной дислокации в едином документе не сводил. Весьма странно и примечательно, так как первые же попытки действий в рамках такой методики дают любопытные результаты. Попробуем уточнить перемещения Государя Императора в день после отречения. Ещё более сузив задачу, узнаем точно, до минут, время прибытия Царских поездов в Могилев.

Вот что пишут мемуаристы.

«К вечеру 3 марта Государь вернулся из Пскова в Могилев».

(Ген. Н. М. Тихменёв. Последний приезд Николая II в Могилев.)

«К вечеру мы прибыли, наконец, в Могилев». (Полк. А. А. Мордвинов. Последние дни императора.)

Ошеломляющая, подчёркнуто военная точность. Допускаю, однако, что у такой неопределённости генерала и полковника есть вполне определённые причины. Но это другая тема.

Смотрим дальше. «Дневник» Государя: «В 8.20 (вечера — Р.) прибыл в Могилёв».

Вот мы и выяснили, наконец, точное время. Вопрос закрыт. Ровно в 20 часов 20 минут 3 марта Государь прибыл в Могилев.

Узнаем, что в это же время делал полковник Пронин. «Было 20 час. 20 мин., когда я на автомобиле подъехал к вокзалу Царской ветки. Стоял холодный мартовский вечер с ветром и мелким снегом, и потому, прибыв на вокзал, я зашел в павильон погреться. Там уже был генерал Алексеев, который сидел за столом и разговаривал с генералом Лукомским, и человек 30 офицеров. Царский поезд запаздывал. Спустя некоторое время, дежурный по станции офицер подошел к ген. Алексееву и доложил, что поезд подходит. Все вышли на перрон и выстроились по старшинству чинов. Вот вдали показались огни паровоза; поезд подходил; мимо меня тихо потянулись царские с вензелями темно-синие вагоны».

(В. М. Пронин. Последние дни Царской Ставки. (24 февраля — 8мррта 1917 г.).)

«Зашел в павильон погреться», «Царский поезд запаздывал», «Спустя некоторое время», «доложил, что поезд подходит», «Вот вдали показались огни паровоза». Судя по комментариям Пронина, речь идёт не о пятиминутной задержке поезда, а о времени опоздания, близком к получасу. То есть, согласно Пронину, царский поезд прибыл в Могилёв около 21 часа 3-го марта. Именно такое время прибытия прямо называет и царский историограф Дубенский: «Около 9 часов государь прибыл в Могилев. Поезд тихо подошел к «военной» длинной, пустынной, открытой платформе». (Ген. Д. Н. Дубенский. Как произошел переворот в России.)

Итак, «царский» дневник считает, что в 20 часов 20 минут Государь был в Могилеве. Два очевидца говорят, что Николая II в это время в Могилеве не было. Возникает дилемма. Учитывая свидетельство Анны Вырубовой о том, что Государь, с Его слов, «не мог даже вести Своего дневника», а Пронин и Дубенский свои записи делали точно, приходится сделать вывод: лицо, сделавшее дневниковую запись от 3-го марта, об опоздании поезда не знало, и в царском поезде в момент его прибытия в Могилёв отсутствовало.

Но, может быть, это лицо знало правильное время отбытия Государя из Пскова? Проверим. Та же дневниковая запись от 3-го марта «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого».

(«Дневник» Николая II. Запись от 3-го марта.)

Сравним с другими мемуарными записями: «Наступило утро 3-го марта. Наш поезд, вышедший в три часа ночи из Пскова, уже двигался по направлению к Могилеву, в ставку».

(Полк. А. А. Мордвинов. Последние дни императора.)

«Около 3 часов ночи на 3-ье марта депутаты выехали обратно в Петроград; часом же ранее оба литерных поезда, последовательно один за другим, медленно и бесшумно отошли от ст. Псков в направлении на Двинск, увозя отрекшегося Императора и его Свиту в Ставку…»

(Генерал Ю. Н. Данилов. Мои воспоминания об Императоре Николае II и Вел. Князе Михаиле Александровиче.)

Время выезда царских поездов, указанное в «дневнике» Государя, из очевидцев не подтверждает никто. В общем, я понимаю расчёт людей, подделавших дневниковые записи. Царские дневники в самодержавной России публиковать было как-то не принято. Дневники — это личные бумаги, доступ к которым может иметь разве что жена. И в то же время царский дневник — это документ огромной государственной и исторической важности. Его не видел никто вообще, кроме двух пленённых, а затем убитых людей. И их тюремщиков и палачей, разумеется. И этот документ попадает к ним в руки, не в виде сувенира, нет, здесь более уместно другое слово — боевого трофея, который до того в глаза никто из подданных не видел. На том и строился весь расчёт.

Но почему же мемуаристы не сверили свои записи с «дневниками» Государя? Им не сказали так поступить. Разные степени осведомлённости.

Но почему же фальсификаторы царских «дневников» не сверили свои записи с мемуарами? Не могли. Мемуары тогда — ещё не были написаны.

«Дневник» Государя февраля-марта был окончательно подделан не позднее 8 августа 1918 года, через три недели после цареубийства, так как 9 августа сразу в двух газетах — «Правде» и «Известиях ВЦИК» — началась публикация отрывков из дневников Николая II.

Однако и тогда, на скорую руку, ещё шли доводки сырого текста. Так, например, в «Правде» запись от 1 марта 1917 г. приводилась под заголовком «Стыд и позор — нельзя проехать в Царское Село», а в тексте говорилось: «Стыд и позор. Доехать до Царского не удалось». Видимо, Покровскому настолько нравились оба варианта, что он не был уверен, на каком из них остановиться»[1328].

Имена Покровского и его ставленников, Щёголева, Сторожева[1329]. и других, встречаются постоянно в деле фальсификации бумаг царской семьи. Примечательно, что Покровский 27 июля 1918 года писал в Берн своей жене, работавшей там, в советском полпредстве: «Интересная работа», о которой упоминалось вчера — разбор бумаг расстрелянного Николая. Самое трагическое, м.б., то, что об этом расстреле никто даже и не говорит; почти буквально «как собаку убили». Жестока богиня Немезида! То, что я успел прочесть, дневники за время революции, интересно выше всякой меры и жестоко обличают не Николая (этот человек умел молчать!), а Керенского. Если бы нужно было моральное оправдание Октябрьской революции, достаточно было бы это напечатать, что, впрочем, и будет сделано не сегодня-завтра»[1330].

О чём таком «умел молчать» Государь и что он отразил в своих дневниках такого, что, по мнению Покровского, могло бы жестоко обличить Керенского и оправдать Октябрьскую революцию? Из текста имеющихся дневников это не понятно. И объяснение может быть только одно: в подлинных дневниках Государя было написано нечто такое, что разоблачало февральских заговорщиков и доказывало их полную нелегитимность. Это могли быть сведения о том, что никакого манифеста об отречении Государь не подписывал.

Это в свою очередь делало нелегитимным не только режим Керенского, но и режим большевиков, так как главный довод, которым как те, так и другие оправдывали свое существование, было утверждение, что царь «сам отрёкся». Кстати, этот довод и сегодня является главным камнем претыкания для людей, изучающих жизнь императора Николая II.

Ещё одним аргументом критиков является молчание императора Николая II никому по поводу своего так называемого «отречения» от престола. Внешне этот аргумент кажется серьёзным доводом.

Однако зададим себе вопрос: кому царь мог рассказать об этом? И как он мог это сделать?

Не будем забывать, что, начиная с 28-го февраля 1917 года и заканчивая 17-м июля 1918 года (по григ. стилю) император Николай II был не просто лишён свободы, но находился в полной информационной блокаде. Вместе с ним, начиная с марта 1917 года и заканчивая Ипатьевским домом, в такой же блокаде находилась его семья и приближённые. Кто сказал, что Государь «никогда и ни с кем» не говорил о событиях в Пскове? Просто все, с кем он мог на эту тему говорить, были убиты.

Надо понимать, что император всероссийский не мог говорить о делах государственной важности с любыми окружавшими его людьми, как бы хорошо он к ним ни относился. Общаться на такие темы император мог только с равными себе. Таким человеком в свите Государя в дни его царскосельского и тобольского заточения был князь В. А. Долгоруков, убитый большевиками в Екатеринбурге. Кто знает, о чём разговаривал с ним Государь? О чём он разговаривал с графом И. Л. Татищевым, ещё одним верным представителем русской знати, пошедшим за своим царём в заточение и на мученическую смерть?

Кроме императрицы, Николай II мог делиться информацией о подложности манифеста только с ними.

То, что император не говорил с окружающими его в заточении людьми, или даже не отрицал факта отречения, вовсе не означает, что он подписывал манифест. Молчание Николая II заключалось ещё и в том, что он увидел во всём происшедшим Божью Волю, пред которой, как православной человек и монарх, он не мог не склониться.

Кроме того, не следует забывать, что многие воспоминания писались людьми, пережившими керенско-большевистский террор. Даже за границей не все чувствовали себя в безопасности. Примеры похищения генерала А. П. Кутепова и Е. К. Миллера были у всех на слуху. Поэтому, даже если представить себе, что кто-нибудь и знал кое-что о подлинных обстоятельствах так называемого отречения, то это вовсе не означало, что они были бы приданы гласности. Слишком многое скрывалось за этой страшной тайной, и слишком многие были не заинтересованы в её разглашении.

2-го марта 1917 года в Пскове совершилась не имеющая примеров в истории измена, измена верхушки русского общества и верхушки армии своему Царю — Божьему Помазаннику, Верховному главнокомандующему, в условиях страшной войны, в канун судьбоносного наступления русской армии. Имена изменников хорошо известны. Это председатель Государственной Думы камергер Родзянко, член Государственного Совета Гучков, депутаты Государственной Думы кадет Милюков, князь Львов, эсер Керенский, промышленники-миллионеры Коновалов, Терещенко, Путилов, начальник штаба Ставки генерал-адъютант Алексеев, генерал-адъютант великий князь Николай Николаевич, генерал-адъютант Рузский, генерал-адъютант Брусилов, генералы Маниковский, Крымов, Корнилов.

Это они и десятки других изменников подготовили и осуществили заговор против императора, это они сговаривались с его злейшими врагами, это они выдавали иностранным державам его секретные планы, ставя на первый план не интересы царя и России, а свои собственные, узкоэгоистические, интересы.

Эти люди, одетые во фраки и носившие золотые погоны с царскими вензелями, в марте оказали неоценимую услугу грядущему большевизму. Можно с уверенностью сказать, что злодеяние в подвале Ипатьевского дома подготавливалось в том числе и «февралистами», и то, что произошло 17-го июля в Екатеринбурге, уходит корнями в события 2-го марта в Пскове.

Перечисленные выше депутаты, капиталисты, генералы хорошо знали, что предают, знали, что лгут, знали, что подвергают царя смертельной опасности. Какими обстоятельствами они руководствовались, становясь изменниками, как «переживали» эту измену, что с ними потом сделали их подельники по измене, представляет интерес лишь для биографов.

Но, конечно, не эти изменники останутся в памяти России. В ней навсегда останется великий Царский Подвиг, великая Царская Жертва, принесённая за Россию и за её народ. Невозможно даже представить, что переживал в те далёкие мартовские дни император Николай II! Оставленный, преданный, не имеющий ни достоверных сведений, ни помощи, Государь постоянно ощущал ту огромную великую ответственность за судьбы страны и народа, ответственность, которую он нёс перед Богом, Которому одному он был готов дать ответ за свои действия.

Чего стоили императору Николаю II эти псковские и могилёвские дни, хорошо видно из воспоминаний Юлии Ден: «Когда мы вошли в красный салон и свет упал на лицо Императора, я вздрогнула. В спальне, где освещение было тусклое, я его не сумела разглядеть, но сейчас я заметила, насколько Его Величество изменился. Смертельно бледное лицо покрыто множеством морщинок, виски совершенно седые, вокруг глаз синие круги. Он походил на старика»[1331].

Все события «отречения» — поединок царя и «февралистов» 1917 года.

До последнего момента Николай II надеялся отстоять свои священные права, а значит отстоять законную власть. Он надеялся получить в этом поддержку от окружавших его людей, ждал от них исполнения священного долга верноподданных. Но тщетно. Кругом царили «измена, трусость, и обман».

Конечно, было бы неправильно думать, что все в тогдашней элите русского общества были предателями. Мы уже приводили примеры геройских смертей жандармов, полицейских и иных государственной служащих, до конца сохранявших верность присяге и долгу. Были такие люди и среди генералитета русской армии. Здесь уместно будет вспомнить о них.

Командир III-го кавалерийского корпуса генерал-от-кавалерии граф Ф. А. Келлер. Он отказался признавать факта «отречения» Государя, присягать преступному Временному правительству и служить ему. 6-го марта 1917 года, то есть когда император Николай II был уже в Могилёве, граф Келлер направил ему телеграмму. Примечательно, что отправил он её в Царское Село, так как был уверен, что Государь находится там. Это лишний раз свидетельствует о той полной засекреченности, в какой проходило пленение императора в Пскове и отправка его в Ставку.

«С тяжелым чувством ужаса и отчаяния, — писал Келлер царю, — выслушали чины кавалерийского корпуса Манифест Вашего Величества об отречении от Всероссийского Престола и с негодованием и презрением отнеслись все чины корпуса к тем изменникам из войск, забывшим свой долг перед Царем, забывшим присягу, данную Богу и присоединившимся к бунтовщикам. По приказанию и завету Вашего Императорского Величества 3-й кавалерийский корпус, бывший всегда с начала войны в первой линии и сражавшийся в продолжении двух с половиною лет с полным самоотвержением, будет вновь так же стоять за Родину и будет впредь так же биться с внешним врагом до последней капли крови и до полной победы над ним. Но, Ваше Величество, простите нас, если мы прибегаем с горячей мольбою к нашему Богом данному нам Царю. Не покидайте нас, Ваше Величество, не отнимайте у нас законного Наследника Престола Русского. Только с Вами во главе возможно то единение Русского народа, о котором Ваше Величество изволите писать в Манифесте. Только со своим Богом данным Царем Россия может быть велика, сильна и крепка и достигнуть мира, благоденствия и счастья».

5-го апреля 1917 года граф Келлер был отстранён от командования корпуса «за монархизм». Келлер покинул ряды армии и уехал в Малороссию, где жил частной жизнью. Граф Келлер был убит петлюровцами 8/21 декабря 1918 года в Киеве. До последнего вздоха генерал Келлер сохранил верность царской присяге и своим монархическим убеждениям.

Генерал-адъютант Гусейн Али Хан Нахичеванский. Единственный в истории генерал-адъютант, мусульманин по вероисповеданию. Хан Нахичеванский отказался присягать Временному правительству и послал телеграмму императору Николаю II с выражением своей преданности и готовности прийти на помощь. По приказу генерала Брусилова Али Хан был отстранен от командования, а затем фактически отправлен в отставку. После большевистского переворота Хан Нахичеванский был арестован и заключён в Петропавловскую крепость. Предположительно 29-го января 1919 года он был расстрелян большевиками в качестве заложника. Могила его до сих пор не найдена.

Генерал-от-кавалерии П. К. фон Ренненкампф. Генерал Ренненкампф всегда был известен своей преданностью монархии. Во время Первой мировой войны, после неудачи в Восточной Пруссии и под Лодзью в 1915 году, генерал был отправлен в отставку и проживал в Петрограде. В феврале 1917 года Ренненкампф был арестован временщиками как опасный монархист и помещён в Петропавловскую крепость. В октябре 1917 года большевики его выпустили на свободу. Скорее всего, надеялись, что «немец»-генерал будет им благодарен и перейдёт к ним на службу. Но этого не случилось. Ренненкампф уехал в Таганрог, где скрывался под чужим именем. Но его раскрыли, и Троцкий предложил Ренненкампфу ни мало, ни много, как войти в руководящий состав Красной армии. В противном случае ему грозили смертью. У генерала Ренненкампфа были веские причины согласиться на большевистские предложения, но он ответил отказом. Он был зверски убит большевиками в ночь на 1-е апреля 1918 года.

Конечно, подобную преданность Государю проявили в те дни сотни других русских людей. Но не они определяли в те дни общие настроения общества, в котором царили «измена, трусость и обман». Верные люди не смогли объединиться и открыто помочь своему царю одолеть крамолу.

«Подавить открыто революцию Николай II не мог, — пишет доктор исторических наук Г. З. Иоффе. — В Пскове он был «крепко» зажат своими генерал-адъютантами. Прямое противодействие им в условиях Пскова, где положение контролировал один из главных изменников Рузский, было практически невозможно. В белоэмигрантской среде можно найти утверждение, что если бы Николай II, находясь в Пскове, обратился к войскам, среди них нашлись бы воинские части, верные царской власти. Однако практически он не имел такой возможности, хотя бы потому, что связь осуществлялась через штаб генерала Рузского. В соответствии с показаниями А. И. Гучкова Рузский прямо заявил Николаю II, что никаких воинских частей послать в Петроград не сможет»[1332].

Об этом же писал в эмиграции Д. С. Боткин: «Революция началась задолго до того дня, когда А. И. Гучков и Шульгин добивались в Пскове отречения Государя. Как теперь установлено, Государь фактически был узником заговорщиков ещё до отречения. Когда царский поезд остановился на станции Псков, Государь уже не был его хозяином. Он не мог направлять свой поезд согласно его желанию и усмотрению, и самая остановка в Пскове не была им намечена. Генерал Радко-Дмитриев говорил впоследствии, что если бы государь, вместо того, чтобы ожидать в своём вагоне думских делегатов из Петербурга, сошёл бы на станции Псков и поехал в автомобиле по направлению расположения войск вверенной ему армии, события приняли бы совсем иной оборот. Несомненно, что приём Государем гг. Гучкова и Шульгина в штабе Радко-Дми-триева носил бы иной характер и имел бы совершенно иные последствия; но остаётся под вопросом: мог ли Государь осуществить свой отъезд на автомобиле со станции Псков? Мы не должны забывать, что вся поездная прислуга, вплоть до последнего механика на царском поезде, была причастная к революции»[1333].

Нет сомнения, что в ту страшную ночь 2-е марта Государь ответил отказом на все преступные предложения заговорщиков. Он отказывался и от передачи власти «ответственным министрам», и от освящения их власти именем своего сына, и, конечно, от передачи судьбы русской монархии в слабые руки своего брата.

Когда читаешь воспоминания членов царской свиты о событиях февраля 1917 года, то невольно поражаешься их беспомощности и обречённости. В этих условиях единственным, кто продолжал сопротивляться и отстаивать монархию, был сам Монарх. В 1927 году в предисловии к сборнику «Отречение Николая II» большевик Михаил Кольцов писал: «Где тряпка? Где сосулька? Где слабовольное ничтожество? В перепуганной толпе защитников трона мы видим только одного верного себе человека — самого Николая. Нет сомнения, единственным человеком, пытавшимся упорствовать в сохранении монархического режима, был сам Монарх. Спасал, отстаивал Царя один Царь. Не он погубил, его погубили»[1334].

Но крушение монархии в России не могло стать результатом только измены верхушки. В 1917 году произошло грехопадение всего народа.

Для того чтобы правильно понять, что же произошло 2-го марта, обратимся к историческому событию, происшедшему в далёком XVI столетии.

В начале зимы 1564 царь Иоанн Грозный покинул Москву. Причиной этого отъезда стала постоянная и упорная борьба части боярства против самодержавной власти царя. Дело дошло до того, что один из ближайших сподвижников Иоанна Грозного, князь Андрей Курбский, бежал в Литву и стал литовским воеводой. Ропот и сопротивление боярства против самодержавной царской власти сковывали державную волю царя. А царствовать не самодержавно Иоанн Васильевич не хотел, ибо считал ограничение царской власти делом противным Богу и вредным русскому государству. Покинув Москву, царь остановился в Александровской слободе. 3-го января 1565 в столицу с двумя царскими грамотами прискакал гонец. В одной из них, врученной послом митрополиту Афанасию, Иоанн описывал все измены, мятежи и неустройства боярского правления, указывал на невозможность в таких условиях нести царское служение царя и заявил, что «мы оставили государство и поехали, куда Бог укажет нам путь».

Царь спрашивал: «Желаетели над собой меня, Русского Православного Царя, Помазанника Божия, как символ и знак своего избранничества и своего служения? Готовы подклониться под иго и бремя Богоустановленной власти, сослужить со мною, отринув личное честолюбие, жажду обогащения, междоусобицы и старые счеты?»

По словам В. О. Ключевского, это был один из наиболее драматических моментов русской истории. «Все замерло, — писал В. О. Ключевский, — столица мгновенно прервала свои обычные занятия: лавки закрылись, приказы опустели, песни замолкли».

Странное на первый взгляд поведение царя на самом деле обращалось к издавна сложившимся на Руси отношениям народа и власти. Когда первое оцепенение москвичей прошло, столица буквально взорвалась народными сходками. «Государь нас оставил, — вопил народ. — Мы гибнем. Кто будет нашим защитником в войнах с иноплеменниками? Как могут быть овцы без пастыря?»

Духовенство, бояре, сановники, приказные люди, проливая слезы, требовали от митрополита, чтобы он умилостивил Иоанна, никого не жалея и ничего не страшась. Все говорили одно: «Пусть царь укажет нам своих изменников: мы сами истребим их!»

Митрополит хотел немедленно ехать к царю; но в общем совете положили, чтобы архипастырь оставался блюсти столицу, которая была в неописуемом смятении. Все дела пресеклись: суды, приказы, лавки, караульни опустели. В Александровскую слободу потянулся московский люд, бояре, купцы, мещане. К царю отправилось всё высшее духовенство.

Народ сделал свой выбор. Осознанно и недвусмысленно он выразил свободное согласие «сослужить» с царем в деле Божьем — для созидания России как «Дома Пресвятой Богородицы», как хранительницы и защитницы спасительных истин Церкви. Иоанн понял это: 2-го февраля он торжественно вернулся в Москву и приступил к обустройству страны.

Между событиями 1564 и 1917 годов лежит незримая связь. Перед первым Божьим Помазанником лежал такой же вопрос, как и перед последним: хочет ли народ иметь над собой Богоустановленную самодержавную власть, или нет?

Тогда, в 1564 году, народ встал на защиту своего царя, и враги не смогли противостоять силе народной. Надо уяснить, что самодержавный царь может царствовать только тогда, когда есть православный верноподданный народ. Только при наличии этой взаимной связи может существовать православное царство. В противном случае, если эта связь обрывается, православное царство гибнет, оно не может существовать, и ни один царь, каким бы сильным и волевым он бы ни был, не в состоянии ничего сделать. В пустоте царь царствовать не может.

Хорошо писал об этом русский мыслитель И. А. Ильин: «Мы не смеем забывать исторических уроков: народ, не заслуживший законного Государя, не сумеет иметь его, не сумеет служить ему верою и правдою и предаст его в критическую минуту. Монархия не самый легкий и общедоступный вид государственности, а самый трудный, ибо душевно самый глубокий строй, духовно требующий от народа монархического правосознания. Республика есть правовой механизм, а монархия есть правовой организм»[1335].

В 1917 году в России не стало православного верноподданного народа. Отдельные люди были — народа не было. «Кругом измена, трусость, и обман» — это ведь не метафора, а очень точное обозначение того, что произошло в России.

В 1917 году народ остался равнодушным зрителем того, что происходило в Пскове. В 1564 году народ требовал от царя указать изменников, чтобы расправиться с ними, в 1917 — народ слушал этих изменников и требовал расправы над царём. Если в 1564 году всё высшее духовенство отправилось умолять царя вернуться на престол, то в 1917 году мы видим постановление Священного Синода, заявившего «свершилась Воля Божия» и именовавшего царских изменников «благоверным Временными правительством». В 1564 году было всеобщее ощущение великой беды: царь нас покинул. В 1917 — наоборот, было ликование от того, что царь покинул престол.

В этих условиях император Николай Александрович насильственно царствовать над народом, не желавшим больше признавать его своим царём, — не мог.

Однако это вовсе не означает, что он добровольно отказался от власти в пользу заговорщиков. Нет, император Николай II до конца остался верен присяге, данной им в Кремле во время священного коронования.

2-го марта царь был насильственно, без его ведома, лишён короны. Он был поставлен заговорщиками перед свершившимся фактом. Узнав об этом, Николай II воспринял этот факт как Волю Божию, сопротивляться Которой он не мог. Христоподражательный подвиг императора Николая II заключался не в том, что он подписал преступный документ, навязанный ему заговорщиками, а в том, что он, сопротивляясь этим заговорщикам до конца, не стал сопротивляться свершившийся Воле Божией.

В марте 1917 года не царь отрекся от своего народа, а народ отрёкся от своего царя, и за это получил «самозванных и жестоких правителей», о которых предупреждал Иоанн Кронштадтский, правителей, заливших Россию кровью.

Суть подвига Николая II очень точно подметил архимандрит Константин (Зайцев): «Царь, оставаясь Русским Царем, не мог себя ограничить западной конституцией, не мог сделать этого не потому, что судорожно держался за свою власть, а потому сама власть эта, по существу своему, не поддавалась ограничению. Ограничить ее — значило изменить не её, а изменить ей. Русский Царь не просто Царь-Помазанник, которому вручена Промыслом судьба великого народа. Он — тот единственный Царь на земле, которому вручена от Бога задача охранять Святую Церковь и нести высокое царское послушание до второго пришествия Христова. Русский Царь — тот Богом поставленный носитель земной власти, действием которого до времени сдерживается сила Врага»[1336].

После издания «манифеста» у императора было два выбора: призвать к гражданской войне или признать режим узурпаторов. Николай II не сделал ни того, ни другого. Он предпочёл заточение и мученическую смерть, и даже гибель своей семьи, участию в братоубийственной войне и беззаконии. Царь, вслед за Спасителем, Которого нечистый дух соблазнял поклониться ему, обещая все блага мира, отвечал сатане: «Изыди от Мене сатано: писано бо есть: Господу Богу твоему поклонишися и тому единому послужиши» (Мф. Гл. 4–9).

2-го марта 1917 года, когда русский царь был насильственно лишён своего венца, в селе Коломенском под Москвой произошло явление иконы Божьей Матери Державной. Пресвятая Богородица явила России, что отныне царский венец, скипетр и держава приняты Ею. Лик Богородицы, исполненный печали, предвещал и царскую екатеринбургскую Голгофу, и грядущие муки России. Но большинство людей в те дни ничего не знали об этом явлении Божьей Матери. Они были увлечены революцией. 4-го марта улицы и площади российских городов оглашались криками продавцов газет: «Император Николай II отрёкся от престола!», «Царь отрёкся!», «Отречение царя!» Миллионы людей читали в заголовках газет об этом отречении. А потом другие миллионы в течение долгих десятилетий будут твердить как заклинание: 2-го марта 1917 года, Николай II отрёкся от престола. Почти столетие не перестают звучать обвинения царя в мартовском отречении от престола, отречении, которого не было.