— Ну, мосье Гийом, какие новости?

— Особенно никаких, мосье Жюстен, не считая того, что у мадемуазель Розы завтра свадьба.

— Премного обязан вам, мой почтенный старинный друг, за столь любопытный и неожиданный ответ на мой вопрос. Ведь я состою в услужении при мосье Данвиле, а он в небольшой матримониальной комедии, о которой вы упоминаете, играет почетную роль жениха, поэтому, думаю, я могу заверить вас — только не обижайтесь: ваши новости, с моей точки зрения, уже сильно запылились. Угоститесь табачком, мосье Гийом, и извините меня, если я скажу вам, что мой вопрос касался новостей общественной жизни, а не личных дел двух семейств, чьи частные интересы мы имеем удовольствие отстаивать.

— Не понимаю, что вы подразумеваете под отстаиванием частных интересов, мосье Жюстен. Я слуга мосье Луи Трюдена, который живет здесь со своей сестрой мадемуазель Розой. Вы — слуга мосье Данвиля, чья достойнейшая матушка устроила его сватовство к моей хозяйке. Мы с вами — слуги, а значит, для нас нет приятнее и значительнее новостей, чем события, касающиеся счастья наших господ. Я не имею никакого отношения к общественной жизни, а поскольку принадлежу к старой школе, сделал главной задачей своей жизни не вмешиваться в чужие дела. Если ваша личная домашняя политика вам настолько не интересна, позвольте мне выразить сожаление и пожелать вам всего самого наилучшего.

— Простите меня, мой дорогой мосье, но я не питаю ни малейшего почтения к старой школе и ни малейшей симпатии к тем, кто печется только о своих делах. Однако принимаю ваши заверения в сожалении, взаимно желаю вам всего самого наилучшего и не сомневаюсь, что к следующему разу, когда мне выпадет честь видеть вас, вы достигнете успехов в усовершенствовании своего характера, одежды, манер и внешности. Прощайте, мосье Гийом, и vive la bagatelle![25]

Этот краткий диалог состоялся чудесным летним вечером в тысяча семьсот восемьдесят девятом году у задней двери домика на берегу Сены, милях в трех к западу от Руана. Один собеседник был худой, старый, брюзгливый и неопрятный; другой — упитанный, молодой, сладкоречивый и облаченный в роскошнейшую ливрею по моде того времени. Во всем цивилизованном мире приближались последние дни подлинного дендизма, а мосье Жюстен был одет по-своему идеально — живая картинка уходящей славной эпохи.

Когда старый слуга удалился, мосье Жюстен — не без снисходительности — посвятил несколько минут разглядыванию заднего фасада домика, возле которого он стоял. Судя по окнам, в доме было комнат шесть-восемь, не больше. Вместо конюшни и надворных построек к дому с одной стороны была пристроена оранжерея, а с другой — низкий и длинный деревянный флигель, броско выкрашенный. Одно окно в этом флигеле было не занавешено, и за ним виднелся буфет, уставленный бутылочками с жидкостями диковинных цветов, всевозможные хитроумные инструменты из меди и бронзы, край большой печи и прочие принадлежности, красноречиво свидетельствовавшие, что это помещение отведено под химическую лабораторию.

— Подумать только — брат нашей невесты развлечения ради варит в этом сарае зелья в кастрюльках, — пробормотал мосье Жюстен, заглядывая в окно. — Я далеко не самый привередливый человек на свете, но, должен сказать, жалею, что мы собираемся вступить в родство по браку с аптекарем-любителем. Фу! Даже отсюда чую, как там пахнет!

С этими словами мосье Жюстен с гримасой отвращения повернулся спиной к лаборатории и не спеша зашагал к нависающим над рекой утесам.

Покинув сад при доме, он поднялся на невысокий холм по извилистой тропинке, очутился на вершине, откуда открывался прекрасный вид на Сену с ее прелестными зелеными островами, пышными лесами по берегам, проворными лодками и маленькими домиками, разбросанными там и сям у воды. К западу, где за противоположным берегом реки расстилались поля, пейзаж был залит закатным багрянцем. К востоку, на сколько хватало глаз, тянулись длинные тени, перемежавшиеся неяркими полосами света, плясали на воде красные отблески, а в окнах домов, отражавших низкое солнце, ровно горело рубиновое пламя — а дальше за извивами Сены виднелись шпили, башни и улицы Руана, за которыми в дальней дали высились лесистые холмы. Этот пейзаж всегда был отрадой для глаз, а теперь, залитый великолепным вечерним светом, стал просто сверхъестественно прекрасен. Однако лакей словно не замечал всех этих красот — он стоял, позевывая и сунув руки в карманы, и не смотрел ни направо, ни налево, а глядел лишь прямо перед собой в небольшую лощину, за которой земля плавно поднималась к краю обрыва. Там стояла скамейка, а на ней сидели трое — пожилая дама, какой-то господин и юная девушка — и любовались закатом, по стечению обстоятельств повернувшись к мосье Жюстену спиной. Рядом с ними стояли еще двое и тоже смотрели вдаль, на реку. Эти пять фигур и привлекли внимание лакея, заставив позабыть обо всем вокруг.

— Расселись, — пробурчал он недовольно себе под нос. — Мадам Данвиль на прежнем месте на скамье; мой господин, жених, рядом с ней, сама почтительность; мадемуазель Роза, невеста, рядом с ним, сама стыдливость; мосье Трюден, ее брат, аптекарь-любитель, — рядом с ней, сама заботливость; и придурковатый мосье Ломак, наш управляющий, сама услужливость — вдруг им что-то понадобится. Вот они все — ума не приложу, как можно тратить столько времени, глядя в пустоту! Да, — продолжал мосье Жюстен, устало подняв глаза и всмотревшись в даль, сначала в сторону Руана, вверх по реке, затем на закат, вниз по реке, — да, чума на них, день-деньской глядят в пустоту, в полную и абсолютную пустоту!

Тут мосье Жюстен снова зевнул и, вернувшись в сад, уселся под раскидистым деревом и смиренно уснул.

Если бы лакей подошел поближе к пяти фигурам, которых он клеймил издалека, и если бы обладал чуть более развитой наблюдательностью, он едва ли упустил бы из виду, что и завтрашние новобрачные, и их спутники с обеих сторон были в большей или меньшей степени скованы какой-то тайной мыслью, которая влияла и на их разговоры, и на жесты, и даже на выражения лиц. Мадам Данвиль — статная, богато одетая старая дама с весьма проницательными глазами и резкой, недоверчивой манерой держаться — была сдержанна и, казалось бы, всем довольна, но лишь пока смотрела на сына. Когда же ей случалось обратиться к его невесте, по лицу ее пробегала еле заметная тень беспокойства — беспокойства, которое сменялось неприкрытым недовольством и подозрительностью, когда она смотрела на брата мадемуазель Трюден. Подобным же образом и манеры, и выражение лица ее сына, который весь сиял от счастья, когда разговаривал с будущей женой, заметно менялись — в точности как у матери, — когда ему случалось обратить особое внимание на присутствовавшего здесь мосье Трюдена. Да и Ломак, управляющий, тихий, умный, тощий Ломак с его вечным смирением и красными глазами, стоило ему взглянуть на будущего шурина своего господина, тут же отводил глаза с явным смущением и задумчиво сверлил дырки в дерне своей длинной заостренной тростью. Даже сама невеста — прелестная невинная девушка, по-детски застенчивая, — заразилась общим настроением. Время от времени лицо ее омрачали сомнения, если не страдания, и рука, которую держал в своих ладонях ее возлюбленный, слегка дрожала; когда же мадемуазель Розе случалось перехватить взгляд брата, она явно смущалась.

Как ни поразительно, ни в облике, ни в манерах человека, чье присутствие, очевидно, по неизвестной причине настолько смущало будущих супругов и их родных, не было ничего отталкивающего, — напротив, он лишь располагал к себе. Луи Трюден был исключительно красив. Выражение его лица отличалось добротой и приветливостью, а открытость, мужественная твердость и сдержанность были непреодолимо обаятельны. Даже если он что-то говорил, его слова никого не могли задеть — как и поведение, — поскольку он открывал рот лишь для того, чтобы учтиво ответить, когда ему задавали прямой вопрос. Судя по тщательно скрываемым ноткам грусти в голосе и печальной нежности, затуманивавшей его добрые, серьезные глаза, стоило ему посмотреть на сестру, в его мыслях не было места ни радости, ни надеждам. Однако он не позволял себе прямо выразить свои чувства и не навязывал своей тайной грусти, чем бы она ни объяснялась, никому из своих спутников. Тем не менее при всей скромности и сдержанности Трюдена его присутствие, очевидно, пробуждало в душе всех окружающих то ли печаль, то ли угрызения совести и омрачало канун свадьбы и для жениха, и для невесты.

Солнце медленно опускалось к горизонту, и разговор постепенно иссякал. После долгого молчания жених первым предложил новую тему.

— Роза, любовь моя, — сказал он, — этот великолепный закат — хорошая примета для нашей свадьбы; он сулит на завтра еще один погожий денек.

Невеста засмеялась и покраснела:

— Вы верите в приметы, Шарль?

— Если Шарль и верит в приметы, моя милая, смеяться тут не над чем, — вмешалась пожилая дама, не дав сыну ответить. — Когда вы станете его женой, быстро отучитесь выражать сомнения в его словах, даже в мелочах, когда кругом полно посторонних. Все его убеждения имеют под собой самую надежную основу, и если бы я считала, что он и в самом деле верит в приметы, я, несомненно, и сама приучила бы себя в них верить.

— Прошу прощения, мадам, — дрожащим голосом начала Роза, — я лишь хотела…

— Дитя мое, неужели вы настолько плохо знаете жизнь, что можете предположить, будто могли задеть меня…

— Дайте Розе договорить, — сказал молодой человек.

При этих словах он повернулся к матери с надутым видом, точь-в-точь балованный ребенок. Миг назад мать взирала на него с любовью и гордостью. Теперь же она недовольно отвела взгляд от его лица, помолчала, внезапно растерявшись, что было явно чуждо ее характеру, а затем шепнула ему на ухо:

— Разве я виновата, если хочу сделать ее достойной тебя?

Ее сын словно и не слышал вопроса. И лишь резко повторил:

— Дайте Розе договорить.

— На самом деле я ничего не хотела сказать, — пролепетала девушка, все более и более смущаясь.

— Да нет же, хотели!

Так грубо и резко прозвучал его голос, такая отчетливая досада сквозила в нем, что мать предостерегающе притронулась к руке сына и шепнула:

— Тсс!

Мосье Ломак, управляющий, и мосье Трюден, брат невесты, разом вопросительно покосились на девушку, едва с губ жениха сорвались эти слова. Она, по всей видимости, испугалась и удивилась, но не обиделась и не рассердилась. На узком лице Ломака проступила заинтересованная улыбка, но он скромно уставился в землю и начал буравить в дерне новую дырку острым концом трости. Трюден тут же отвел глаза и со вздохом отошел на несколько шагов, затем вернулся и хотел было заговорить, но Данвиль опередил его:

— Простите меня, Роза. Слишком уж ревностно я слежу, чтобы вы не испытывали недостатка во внимании, вот и расстраиваюсь порой безо всяких оснований.

С этими покаянными словами он поцеловал ей руку, очень нежно и изящно, но в глазах его мелькнуло выражение, шедшее вразрез с этим показным жестом. Этого не заметил никто, кроме наблюдательного и смиренного мосье Ломака, который снова улыбнулся про себя и принялся еще усерднее буравить дырку в траве.

— По-моему, мосье Трюден собирался что-то сказать, — произнесла мадам Данвиль. — Вероятно, он не будет возражать и позволит нам выслушать себя.

— Конечно, мадам, — учтиво отвечал Трюден. — Я собирался признаться, что это я виноват, если Роза без должного почтения относится к тем, кто верит в приметы: это я с детства приучал ее смеяться над всякого рода суевериями.

— Вы смеетесь над суевериями? — воскликнул Данвиль, порывисто повернувшись к нему. — Вы, человек, выстроивший лабораторию, посвятивший свой досуг изучению оккультного искусства химии, искатель эликсира жизни?! Право слово, вы меня поражаете!

В его голосе, глазах и манере сквозила саркастическая учтивость, по всей видимости прекрасно знакомая его матери и управляющему мосье Ломаку. Первая снова притронулась к руке сына и шепнула: «Осторожней!» — второй вдруг посерьезнел и перестал буравить дырку в траве. Роза не слышала предостережений мадам Данвиль и не заметила перемены в поведении Ломака. Она повернулась к брату и с сияющей, нежной улыбкой ждала, что он ответит. Он кивнул, словно хотел подбодрить ее, а затем снова обратился к Данвилю.

— У вас излишне романтические представления о химических экспериментах, — негромко проговорил он. — Мои опыты не имеют ни малейшего отношения к тому, что вы называете оккультными искусствами: я готов показать их хоть всему миру, если только мир сочтет это достойным зрелищем. Единственные эликсиры жизни, о которых мне известно, — это спокойное сердце и удовлетворенный ум. И то и другое я обрел много лет назад, когда мы с Розой поселились в этом домике.

В голосе его прозвучала затаенная печаль, что для его сестры означало гораздо больше, чем произнесенные простые слова. На глаза у нее навернулись слезы, она на миг отвернулась от жениха и взяла брата за руку.

— Не надо так говорить, Луи, словно вы потеряете сестру, ведь… — Губы у нее задрожали, и она осеклась.

— Все сильнее ревнует, боится, что вы отнимете ее у него! — зашептала мадам Данвиль на ухо сыну. — Тсс! Не обращайте внимания, ради всего святого! — добавила она поспешно, поскольку мосье Данвиль встал и шагнул к Трюдену, не скрывая раздражения и досады.

Однако он не успел ничего сказать: появился старый слуга Гийом и объявил, что кофе подан. Мадам Данвиль снова шепнула «Тсс!» и поскорее взяла сына под руку; вторую он предложил Розе.

— Шарль, — удивилась девушка, — как вы раскраснелись и как дрожит у вас рука!

Он сумел овладеть собой и улыбнулся ей:

— А знаете почему, Роза? Я думаю о завтрашнем дне.

С этими словами он прошел мимо управляющего и повел дам вниз, к дому. На узкое лицо мосье Ломака вернулась улыбка, в красных глазах мелькнул непонятный огонек — и он принялся буравить в дерне очередную дырку.

— Вы не зайдете выпить кофе? — спросил Трюден, прикоснувшись к руке управляющего.

Мосье Ломак еле заметно вздрогнул и оставил трость торчать в земле.

— Тысяча благодарностей, мосье. Только после вас.

— Признаться, сегодня до того прекрасный вечер, что мне пока не хочется уходить отсюда.

— Ах! Красоты природы — я радуюсь им вместе с вами, мосье Трюден, они у меня прямо вот здесь!

И Ломак прижал одну руку к сердцу, а другой выдернул трость из травы. Пейзаж и закат интересовали его не больше, чем недавно мосье Жюстена.

Они сели рядышком на опустевшую скамью, настало неловкое молчание. Смиренный Ломак был слишком скромен и не мог забыть свое место и завести беседу первым. Трюден был поглощен своими мыслями и не расположен разговаривать. Однако правила приличия требовали что-нибудь сказать. Не слишком вслушиваясь в собственные слова, он начал с пустой светской фразы:

— Жаль, мосье Ломак, что у нас было мало поводов узнать друг друга поближе.

— Я в неоплатном долгу перед восхитительной мадам Данвиль, которая избрала меня, дабы сопровождать ее сюда из поместья ее сына под Лионом, благодаря чему я имел честь быть вам представленным.

Красные глаза мосье Ломака, пока он произносил эту вежливую речь, внезапно нервически заморгали. Враги Ломака поговаривали, будто эти приступы глазной болезни, позволяющие уклониться от тяжкой обязанности глядеть прямо в глаза собеседнику, всегда приходят ему на помощь, когда он особенно неискренен или особенно коварен.

— Приятно было слышать, с каким глубоким уважением вы сегодня за ужином упоминали имя моего покойного отца, — продолжал Трюден, упорно поддерживая разговор. — Вы были знакомы?

— Я косвенно обязан вашему достойнейшему отцу своим теперешним положением, — отвечал управляющий. — Когда для того, чтобы спасти меня от бедности и гибели, было необходимо доброе слово человека влиятельного и почтенного, ваш отец произнес это слово. С тех пор я по-своему добился успеха в жизни — разумеется, весьма незначительного — и вот теперь имею честь надзирать над делами в поместье мосье Данвиля.

— Извините, но ваша манера говорить о своей нынешней должности несколько удивляет меня. Ведь ваш отец, насколько мне известно, был торговцем, как и отец Данвиля, который тоже был торговцем; разница лишь в том, что один потерпел неудачу, а другой нажил большое состояние. Почему же ваша нынешняя работа — честь для вас?

— Неужели вы не слышали? — воскликнул Ломак, всем своим видом выражая крайнее изумление. — Или слышали, но забыли, что мадам Данвиль принадлежит к одному из благороднейших домов Франции? Разве она никогда не говорила вам, как часто говорила мне, что ее брак с покойным мужем был мезальянсом и что главная цель ее жизни — вернуть сыну титул, хотя мужская линия ее рода прервалась уже много лет назад?

— Да, — отвечал Трюден, — помнится, я слышал нечто в этом духе, но не обратил внимания, поскольку подобные упования никогда не вызывали у меня особого сочувствия. Вы ведь уже много лет служите Данвилю, мосье Ломак; как вы… — Он замялся, а затем продолжил, глядя управляющему прямо в лицо: — Как вы считаете, его можно назвать добрым и хорошим хозяином?

От этого вопроса тонкие губы Ломака инстинктивно сжались, будто он не собирался произнести более ни слова. Он поклонился, Трюден ждал, он снова поклонился — и все. Трюден подождал еще. Ломак поглядел на собеседника прямо и открыто — но тут же глазной недуг взял свое.

— Похоже, вы спрашиваете не из пустого любопытства, если позволите — у вас особый интерес, — негромко заметил он.

— Я стараюсь быть откровенным со всеми, невзирая на обстоятельства, — парировал Трюден, — и буду откровенен и с вами, хотя мы почти незнакомы. Признаюсь, я и правда задал этот вопрос с особым интересом — и этот интерес касается самого дорогого, самого хрупкого, что у меня есть. — При этих словах голос у него дрогнул, но он твердо продолжил: — С первых дней помолвки моей сестры с Данвилем я считал своим долгом не скрывать собственных чувств; совесть и любовь к Розе требовали от меня быть честным до конца, хотя мой пыл и может кого-то расстроить или обидеть. Когда мы только познакомились с мадам Данвиль, когда я обнаружил, что знаки внимания, которые ее сын оказывает Розе, принимаются не без благосклонности, я очень огорчился и, хотя это стоило мне больших усилий, не стал скрывать своего огорчения от сестры…

Ломак, который до этого был весь внимание, в этот миг подскочил и в изумлении всплеснул руками:

— Огорчились? Я не ослышался? Мосье Трюден, вы огорчились, что юная дама благосклонно принимает ухаживания молодого человека, обладающего всеми достоинствами и совершенствами французского дворянина?! Огорчились, что человек, который столь прекрасно танцует, поет, говорит, что такой неотразимый и неутомимый дамский угодник, как мосье Данвиль, сумел посредством почтительной настойчивости оставить определенный след в сердце мадемуазель Розы? Ах, мосье Трюден, досточтимый мосье Трюден, это же просто уму непостижимо!

Глазной недуг разыгрался у Ломака сильнее обычного, и он на протяжении своего монолога моргал не переставая. В конце концов он снова всплеснул руками и вопросительно огляделся, помаргивая, словно молчаливо призывал в свидетели саму природу.

— Шло время, дело заходило все дальше, — продолжал Трюден, словно и не заметив, что его перебили, — и когда предложение было сделано и я понял, что Роза готова ответить согласием от всего сердца, у меня появились возражения, и я не стал скрывать их…

— О Небо! — снова перебил его Ломак, на сей раз стиснув руки и всем своим видом выражая замешательство. — Какие возражения? Какие могут быть возражения против молодого, превосходно воспитанного человека с колоссальным состоянием и безупречным характером? Я слышал об этих возражениях, я знаю, что они стали причиной неприязни, и снова и снова задаюсь вопросом, в чем же они состоят?

— Никто не знает, сколько раз я пытался выбросить их из головы как нелепые и надуманные, — отвечал Трюден, — но не получалось. В вашем присутствии я едва ли могу описать в подробностях свои впечатления о вашем хозяине с самой первой встречи, ведь вы ему служите. Достаточно будет, пожалуй, признаться, что я и теперь не могу убедить себя в искренности его чувств к моей сестре и что, несмотря на все свои усилия, несмотря на самое серьезное желание полностью доверять выбору Розы, я сомневаюсь и в характере, и в нравах вашего хозяина, а это сейчас, накануне свадьбы, вызывает у меня самый настоящий ужас. Давние тайные страдания, сомнения, подозрения вынуждают меня сделать это признание, мосье Ломак, едва ли не против воли, вопреки осторожности, вразрез со всеми светскими условностями. Вы много лет жили под одной крышей с этим человеком, вы видели его в моменты, когда он наедине с собой и ничего не остерегается. Я не искушаю вас обмануть его доверие, я только спрашиваю, не сделаете ли вы меня счастливым, сказав, что мое мнение о вашем хозяине вопиюще несправедливо? Я прошу вас, возьмите меня за руку и скажите, если можете, честно и откровенно, что моя сестра не ставит под угрозу счастье всей своей жизни, решившись завтра связать себя узами брака с Данвилем!

И он протянул управляющему руку. По удивительному стечению обстоятельств именно в этот момент Ломак смотрел в сторону — он залюбовался теми самыми красотами природы, которые так восхищали его.

— В самом деле, мосье Трюден, в самом деле! Подобная просьба в подобный момент просто поражает меня. — Тут он умолк и больше ничего не сказал.

— Когда мы с вами решили посидеть здесь вместе, мне и в голову не приходило обращаться к вам с этой просьбой и говорить с вами таким образом, — не отступал его собеседник. — Я же говорил вам: слова сорвались сами собой, едва ли не против моей воли; будьте же снисходительны к ним и ко мне. Мосье Ломак, я не могу требовать от других, чтобы они поняли и оценили мои чувства к Розе. Мы с ней остались совсем одни в целом мире: отец, мать, родственники — все они давно умерли и покинули нас. Я настолько старше сестры, что приучился относиться к ней скорее по-отцовски, а не по-братски. Вся моя жизнь, все сокровеннейшие надежды, все высочайшие упования — всё сосредоточено на ней. Я был уже отнюдь не мальчиком, когда мать на смертном одре вложила мне в руку крошечную ручку сестры и сказала: «Луи, будьте для нее всем, чем была я, ведь о ней больше некому позаботиться». С тех пор я чуждался той любви и тех устремлений, которые свойственны другим мужчинам: у меня такой любви и таких устремлений не было. Сестрица Роза, как все мы называли ее в минувшие дни и как я люблю называть ее и сейчас, — Сестрица Роза стала единственной целью всей моей жизни, моим единственным счастьем, главной моей драгоценностью и самым желанным утешением. Я жил в этом бедном домишке, в этом скучном захолустье словно в раю, ведь со мной была Сестрица Роза — моя невинная, счастливая, сияющая Ева. Даже если бы избранный ею супруг был избран мною самим, необходимость расстаться с ней стала бы для меня самым тяжким, самым горьким испытанием. А раз все так, раз я думаю то, что думаю, и боюсь того, чего боюсь, судите сами, что за чувства должны терзать меня накануне ее свадьбы; и тогда вы поймете, почему и с какой целью я обратился к вам с просьбой, которая настолько удивила вас минуту назад, но уже не может удивлять сейчас. Говорите, если хотите, я больше ничего не скажу.

Он тяжело вздохнул, голова его склонилась на грудь, а рука, протянутая к Ломаку, задрожала — и он убрал ее, и она безвольно повисла.

Управляющий был не из тех, кого легко смутить, но сейчас он смутился. Обычно он без труда находил слова, чтобы выразить свои мысли, но сейчас начал спотыкаться, едва заговорив.

— Предположим, я вам отвечу, — медленно произнес он, — предположим, я скажу вам, что вы несправедливы к нему; достаточно ли будет моего свидетельства, чтобы поколебать ваше мнение, точнее, предубеждение, которое вот уже несколько месяцев лишь крепнет и крепнет? С другой стороны, предположим, у моего господина есть свои небольшие… — Ломак помедлил, прежде чем произнести следующее слово. — Свои небольшие… слабости, если угодно, но, поймите меня правильно, слабости лишь гипотетические; и, предположим, я их заметил и готов поделиться с вами своими наблюдениями — какой от них был бы прок сейчас, в одиннадцатом часу, если сердце мадемуазель Розы уже отдано, а свадьба назначена на завтра? Нет-нет! Поверьте мне…

Трюден вдруг вскинул голову:

— Благодарю вас, мосье Ломак, за напоминание, что наводить справки уже поздно, а следовательно, поздно верить кому-то. Моя сестра сделала выбор, и отныне с моих губ не сорвется ни единого слова о том, кого она выбрала. Будущее в руках Божиих, и чем бы все ни обернулось, надеюсь, у меня хватит сил сыграть свою роль терпеливо и отважно, как подобает мужчине! Приношу свои извинения, мосье Ломак, если по недомыслию поставил вас в неловкое положение вопросами, задавать которые не имел права. Вернемся в дом, я провожу вас.

Ломак открыл рот, потом снова закрыл, скованно поклонился, и его землистое лицо на миг побелело.

Трюден молча двинулся к дому; управляющий последовал за ним нарочито медленно, отставая на несколько шагов, и шептал себе под нос:

— Его отец был моим спасителем, это истинная правда, и нельзя об этом забывать; его отец был моим спасителем, и тем не менее я… нет! Поздно! Поздно говорить… поздно действовать… поздно что-то предпринимать!

У самого дома их встретил старый слуга.

— Молодая госпожа отправила меня позвать вас на кофе, мосье, — сказал Гийом. — Она оставила горячий кофейник для вас и для мосье Ломака.

Управляющий всплеснул руками — на сей раз от неподдельного изумления.

— Для меня?! — воскликнул он. — Мадемуазель Роза взяла на себя труд оставить чашку горячего кофе для меня?

Старый слуга в недоумении уставился на него, Трюден остановился и оглянулся.

— Что удивительного в простом жесте вежливости со стороны моей сестры? — спросил он.

— Извините, мосье Трюден, — отвечал Ломак, — у вас за плечами нет такого жизненного опыта, как у меня, вы не старик, у которого нет друзей, у вас прочное положение в свете, и вы привыкли, чтобы с вами обращались предупредительно. А я нет. Это первый случай в моей жизни, когда я послужил предметом внимания молодой дамы, — вот что удивило меня. Повторяю свои извинения; прошу вас, пойдемте в дом.

Трюден на это странное восклицание ничего не ответил. Однако ненадолго задумался о нем, а потом еще ненадолго задумался, когда они вошли в гостиную и он увидел, что Ломак подошел прямо к его сестре и смущенно и серьезно осыпал ее благодарностями за чашку горячего кофе, словно не заметив, что в это самое время Данвиль сидел за клавесином и пел. Роза изумилась и даже едва не рассмеялась, слушая его. Мадам Данвиль, сидевшая рядом с ней, нахмурилась и презрительно похлопала управляющего по руке веером.

— Будьте так любезны, помолчите, пока мой сын не закончит петь, — велела она.

Ломак низко поклонился и, удалившись за столик в углу, взял лежавшую на нем газету. Если бы мадам Данвиль увидела, каким стало его лицо, когда он отвернулся от нее, ее аристократическое самообладание несколько поколебалось бы при всей ее гордости.

Данвиль допел свою песню, встал из-за клавесина и принялся шептаться с невестой; Трюден сидел в дальнем конце комнаты один и внимательно читал письмо, которое достал из кармана, когда возглас Ломака, углубившегося в газету, вынудил остальных присутствовавших оставить свои занятия и посмотреть на него.

— В чем дело? — раздраженно поинтересовался Данвиль.

— Не помешаю ли я вам, если объясню? — почтительно обратился Ломак к мадам Данвиль; у него снова разыгрался глазной недуг.

— Вы нам уже помешали, — резко ответила пожилая дама, — так что можете объяснить.

— Это заметка из раздела «Новости науки», она привела меня в восторг и наверняка обрадует всех вас. — Тут Ломак многозначительно поглядел на Трюдена и прочитал из газеты следующее:

Неумолимо настало судьбоносное утро; необратимы были брачные обеты, произнесенные во зло или во благо. Шарль Данвиль и Роза Трюден стали отныне мужем и женой. Оправдалось и все, что сулил вчера великолепный закат. Утро в день свадьбы выдалось безоблачным. Брачный обряд прошел гладко с начала до конца и удовлетворил даже мадам Данвиль. Она вернулась вместе с гостями в дом Трюдена, источая улыбки и благоволение. С невестой она была сама приветливость.

— Моя умница, — проворковала пожилая дама, отведя Розу в укромный уголок, и одобрительно потрепала ее по щеке веером. — Моя умница, вы сегодня были великолепны — вы воздали должное вкусу моего сына. Дитя мое, вы доставили большое удовольствие даже мне! А теперь ступайте наверх, переоденьтесь в дорожное платье и не сомневайтесь в моей материнской любви при условии, что вы сделаете Шарля счастливым.

Новобрачным предстояло провести медовый месяц в Бретани, а затем вернуться в усадьбу Данвилей под Лионом. Прощание вышло скомканным, как всегда в таких случаях. Карета укатила, Трюден, надолго задержавшись на пороге, чтобы проводить ее взглядом, торопливо вернулся в дом. Даже пыль от колес развеялась, смотреть было решительно не на что, и все же у наружных ворот остался стоять мосье Ломак, лениво, будто ни от кого и ни от чего не зависел, и спокойно, словно на его плечах вовсе и не лежало обязанности позвать экипаж мадам Данвиль и сопровождать мадам Данвиль обратно в Лион.

Лениво и спокойно, медленно потирая руки, медленно кивая в ту сторону, куда укатили жених с невестой, стоял у ворот чудаковатый управляющий. Вдруг со стороны дома послышались шаги и словно бы пробудили его. Он бросил последний взгляд на дорогу, словно ожидал увидеть там карету молодой четы.

— Бедная девочка! Ах, бедная девочка! — тихо пробормотал про себя мосье Ломак и обернулся узнать, кто это идет к нему из дома.

Это был всего лишь почтальон с письмом в руке и почтовой сумкой под мышкой.

— Свежие новости из Парижа, дружище? — спросил Ломак.

— Прескверные, мосье, — отвечал почтальон. — Камиль Демулен[26] обратился к народу в Пале-Рояль; опасаются мятежа.

— Всего лишь мятежа! — язвительно повторил Ломак. — Ах, до чего же отважное правительство — не боится ничего похуже! Нет ли писем? — добавил он, поспешно меняя тему.

— Сюда — нет, — сказал почтальон, — только одно отсюда, от мосье Трюдена. Можно было и в сумку не класть, верно? — Он повертел письмо в руке.

Ломак при этих его словах поглядел ему через плечо и увидел, что письмо адресовано в Париж, председателю Академии наук.

«Любопытно, он согласился на должность или отказался?» — подумал управляющий, кивнул почтальону и направился в дом.

У дверей его встретил Трюден и торопливо спросил:

— Вы ведь едете обратно в Лион с мадам Данвиль, надо полагать?

— Сегодня же, — ответил Ломак.

— Если услышите, что в Лионе или в его окрестностях кто-то сдает подходящую холостяцкую квартиру, не откажите мне в любезности, дайте знать, — продолжил его собеседник тихо и еще более торопливо.

Ломак согласился, но не успел задать вдогонку вопрос, вертевшийся у него на кончике языка, как Трюден скрылся в доме.

— Холостяцкая квартира! — повторил управляющий, оставшись один на пороге. — В Лионе и окрестностях! Ага! Мосье Трюден, я сложил вашу холостяцкую квартиру и наш с вами разговор вчера вечером — и получил сумму, которую, по-моему, легко подогнать под ответ. Вы отказались от парижской должности, друг мой, и, сдается мне, я догадываюсь почему.

Он задумчиво умолк и покачал головой, мрачно хмурясь и кусая губы.

— Погода сегодня довольно ясная, — продолжил он через некоторое время, глядя вверх, в сияющие полуденные небеса. — Да, довольно ясная, но, по-моему, я вижу тучку, поднимающуюся над неким семейством, — тучку, которая многое скрывает, но что до меня, я намерен глаз с нее не спускать.

Прошло пять лет с тех пор, как мосье Ломак задумчиво стоял у ворот дома Трюденов, глядел вслед карете новобрачных и серьезно размышлял о будущих событиях. Глубокие перемены произошли в том семействе, над которым он пророчески различил маленькую, но грозную тучку. Еще глубже были перемены, постигшие всю Францию.

То, что пять лет назад было восстанием, теперь — Революция: Революция, поглощавшая и престолы, и титулы, и державы, назначавшая новых королей, некоронованных, ненаследственных, и своих советников — и топившая их в крови десятками; Революция, бушевавшая беспредельно, яростно, искренне, пока не остался лишь один король, способный управлять ею и подчинить ее себе, пусть и ненадолго. Имя этому королю — Террор, и тысяча семьсот девяносто четвертый — год его царствования.

Мосье Ломак больше не управляющий: у него свой официальный кабинет в официальном парижском здании. Снова июльский вечер — не менее прекрасный, чем тот, когда они с Трюденом сидели рядом на скамейке над Сеной. Окно кабинета распахнуто, в него дует тихий приятный ветерок. Однако дышит Ломак тяжело, будто его до сих пор донимает душный полдневный зной, и на лице его читаются горечь и озабоченность, когда он то и дело рассеянно посматривает вниз, на улицу.

Да и можно ли не быть печальным в такие времена? В царство Террора не осталось в городе Париже ни одного живого существа, которое могло бы проснуться поутру, точно зная, что до вечера оно не станет жертвой шпиона, доноса, ареста и гильотины. Такие времена сами по себе сломят чей угодно дух, однако не о них сейчас думал Ломак и не они его заботили. Он выбрал из груды бумаг, лежавших перед ним на старом письменном столе, один документ и прочитал его, и это вернуло его мыслями в прошлое и заставило задуматься обо всех переменах, которые произошли с тех пор, как он стоял в одиночестве на пороге дома Трюдена и видел перед собой будущее.

Перемены эти произошли даже быстрее, чем он предчувствовал. Прошло даже меньше времени, чем он рассчитывал, и Трюден оказался в гуще печальных событий, к которым готовился, считая их не более чем возможными, и они захватили его и потребовали всего его терпения, храбрости и жертвенности ради сестры. Характер ее мужа, лишившись покровов, проступал все яснее и яснее день ото дня и постепенно скатывался от плохого к ужасному. Мелкие оплошности, переросшие в привычное пренебрежение, беспечная отстраненность, обернувшаяся холодной враждебностью, случайные нападки, принесшие зрелые ядовитые плоды глубоких оскорблений, — эти знаки безжалостно показали Розе, что она всем рискнула и все потеряла еще в юные годы; у нее не было никакой защиты от этих незаслуженных обид, и она оказалась бы совсем беспомощной, если бы рядом не было брата, который постоянно утешал и поддерживал ее своей самоотверженной любовью. Трюден с самого начала готовился к этим испытаниям, и теперь они постигли его — и он встретил их как подобает мужчине, в равной мере не замечая ни травли со стороны матери, ни нападок со стороны сына. Эта трудная задача облегчилась лишь тогда, когда с течением времени к личным невзгодам присовокупились бедствия общественные. Теперь погружение в насущные политические трудности превратилось в передышку от домашних неприятностей.

Постепенно единственной целью и устремлением Данвиля стало хитростью придать своей жизни такое направление, чтобы примкнуть к набирающему силу революционному движению и плыть по течению вместе с ним — куда, не важно, лишь бы ничего не угрожало ни его жизни, ни имуществу. Мать Данвиля с ее слепой приверженностью своим старосветским убеждениям, невзирая на все опасности, упрашивала его, распекала, твердила о чести, отваге и принципиальности — все напрасно: он не слушал ее, а если слушал, то лишь смеялся. Данвиль избрал неверный путь в обращении с женой, а теперь намеревался поступить так же со всем миром.

Шли годы; разрушительные перемены ураганом пронеслись по старой государственной системе Франции, и Данвиль успешно менялся вместе с менявшимися временами. Настали первые дни Террора; теперь каждый подозревал каждого — и в политике, и в частной жизни, и среди верхов, и среди низов. При всей своей изворотливости даже Данвиль в конце концов подпал под подозрения в своей штаб-квартире в Париже — главным образом из-за матери. Это был его первый политический просчет, и в минуту бездумной ярости и досады он сорвал раздражение на Ломаке. Оказавшись под подозрением, он в свою очередь заподозрил управляющего. Мать лишь распалила подозрения, и Ломак был уволен.

В прежние времена жертва была бы сломлена, а в новые Ломак просто получил возможность последовать политическому призванию. Ломак был беден, сообразителен, скрытен и не слишком щепетилен. Он оказался добрым патриотом и дружбу водил только с добрыми патриотами, был достаточно честолюбив, обладал неброской кошачьей смелостью, бояться ему было нечего — и он отправился в Париж. Для людей его калибра там было предостаточно возможностей проявить себя, пусть и в мелочах. Ломак стал ждать случая. Случай представился; Ломак не упустил его, привлек благосклонное внимание грозного Фукье-Тенвиля[27] — и тем самым заручился местечком в тайной полиции.

Тем временем гнев Данвиля остыл; к нему вернулось чутье, которое до сих пор служило ему верой и правдой, и он послал за своим разжалованным слугой. Он опоздал. Ломак уже занял настолько высокую должность, что вполне мог отказать Данвилю, более того, даже подставить его шею под гильотину. Хуже того, Данвиль начал получать анонимные письма с предупреждениями, что ему следует, не теряя времени, доказать свой патриотизм, принеся существенную для него жертву, и вдобавок заставить замолчать свою мать, чья безрассудная откровенность вскоре может стоить ей жизни. Данвиль хорошо знал ее и понимал, что есть лишь один способ спасти ее, а значит, и себя. Мадам Данвиль наотрез отказывалась уезжать за границу, но теперь он настоял, что она должна воспользоваться первой же возможностью покинуть Францию до наступления более спокойных времен, — и он, Данвиль, обеспечит ей эту возможность.

Скорее всего, мадам Данвиль предпочла бы десять раз рискнуть жизнью, лишь бы не повиноваться сыну, но не отважилась ставить под угрозу и его — и ради него уступила. Данвиль обеспечил ей все необходимые бумаги и разрешения, позволившие ей покинуть Францию через Марсель, — часть он добыл благодаря тайным рычагам, часть беззастенчиво подделал. Но и тогда мадам Данвиль отказывалась уезжать, пока не узнает, каковы у ее сына планы на будущее. Данвиль показал ей письмо, которое намеревался передать самому Робеспьеру[28]: в этом письме он защищал свой опороченный патриотизм и возмущенно требовал, чтобы ему позволили обелить свою репутацию, а для этого предоставили должность, пусть и самую скромную, при ужасном Триумвирате, который тогда правил Францией, точнее, терроризировал ее. Вид этого документа успокоил мадам Данвиль. Она попрощалась с сыном и отбыла наконец в Марсель в сопровождении преданного слуги.

Отправляя письмо в Париж, Данвиль хотел просто оправдаться, выставив напоказ свой патриотизм. Поэтому он был просто потрясен, получив ответ, где его ловили на слове и вызывали в столицу, чтобы он занял там должность при существующем правительстве. Выбора не было — пришлось повиноваться. И Данвиль поехал в Париж, взяв жену с собой, — в самое пекло. К этому времени они с Трюденом уже открыто враждовали, и чем больше тревоги и опасений мог Данвиль вызвать у шурина, тем ему было приятнее. Трюден, верный себе и своей любви, поехал за ними — невзирая на опасности, невзирая на препятствия; и история недолгого пребывания супругов Данвиль в Париже стала и его историей.

Данвиль был изумлен, когда его предложение об услугах оказалось принято, и еще сильнее поразился, когда обнаружил, что отведенная ему должность — это место суперинтенданта в той самой тайной полиции, где работал агентом Ломак. Робеспьер и его соратники оценили своего верного приверженца по заслугам: у него было достаточно денег и достаточно влияния в провинции, чтобы стать предметом пристального интереса. Они знали, в чем ему не следует доверять и какую пользу он может принести. Дела тайной полиции были теми самыми делами, для которых отменно подходил человек хитрый и беспринципный, а присутствие рядом Ломака обеспечивало, что Данвиль будет без устали применять свою хитрость на службе государству. Нет лучше шпиона, которого можно приставить к заподозренному хозяину, чем уволенный слуга. Так и получилось, что в парижской тайной полиции и в правление Террора прежний хозяин Ломака номинально остался его хозяином, и в глазах общества он был суперинтендантом, перед которым Ломак церемонно отчитывался, а на самом деле — подозреваемым, за чьими мельчайшими оговорками и оплошностями Ломаку было официально поручено следить.

И теперь, когда Ломак в одиночестве задумался обо всех переменах и несчастьях последних пяти лет, его лицо становилось все мрачнее и печальнее. Часы на церкви по соседству пробили семь, и он очнулся от воспоминаний. Аккуратно сложил в стопку беспорядочную груду бумаг на столе, посмотрел на дверь, словно ожидал кого-то, а затем, убедившись, что он по-прежнему один, вернулся к тому особому документу, который вызвал у него длинную цепочку горьких мыслей. На бумаге было несколько шифрованных строчек, и они гласили:

Сестрица Роза и не подозревала, что ее муж изменил планы и вернется в Париж на день раньше обещанного, поэтому покинула свое уединенное жилище, решив провести вечер с братом. Они засиделись за разговором дотемна, и ночная мгла незаметно обволокла их, как часто бывает с теми, кто поглощен спокойной беседой на давно известные темы. Вот почему по любопытному стечению обстоятельств в тот самый миг, когда Ломак задул свечи в своем кабинете, Роза зажгла настольную лампу в квартире брата.

Пять лет печалей и разочарований изменили ее, и на это больно было смотреть. Лицо осунулось и вытянулось, нежный румянец больше не играл на белой коже, вся фигура ссохлась из-за какой-то немочи, отчего Роза уже начала сутулиться при ходьбе. Девичья застенчивость покинула ее, сменившись неестественной молчаливостью и подавленностью. Из всех ее очаровательных черт, которыми она по невинности своей привлекла своего бессердечного мужа себе на погибель, сохранилась лишь одна — обезоруживающая нежность голоса. Пусть в нем то и дело сквозили нотки грусти, но мягкая притягательность его ровного от природы тона сохранилась. Общая гармония померкла, но одна гармоничная особенность осталась неизменной. Брат Розы, хотя и был изнурен заботами и выглядел еще печальнее, был больше похож на себя прежнего. Слабые места быстрее проявляются на хрупком материале. Красота, кумир человечества, легче всего покидает свое кратковременное убежище в том единственном Храме, где мы особенно любим поклоняться ей.

— Значит, Луи, по-вашему, наше опасное предприятие на сей раз увенчалось успехом? — с тревогой спросила Роза, когда зажгла лампу и накрыла ее стеклянным абажуром. — Когда вы говорите, что наконец-то у нас все получилось, даже слышать вас уже облегчение!

— Я сказал, Роза, что я лишь надеюсь, — отвечал ее брат.

— Ну, Луи, слово «надеюсь» из ваших уст дорогого стоит, как, впрочем, и из уст каждого в этом запуганном городе в нынешние дни Террора.

Вдруг она умолкла: ее брат предостерегающе поднял руку. Они переглянулись и прислушались. На улице рядом с домом послышались неторопливые шаги — остановились на миг у двери — двинулись дальше — донеслись через открытое окно. Больше ничто не нарушало ночного безмолвия ни в доме, ни снаружи: вот уже долгие месяцы Париж был окутан гробовой тишиной Террора. Это было приметное знамение времени — даже случайные шаги, звучащие несколько странно в тишине ночи, вызвали подозрения и у брата, и у сестры, и подозрения эти стали для парижан до того привычны, что беседа сама собой приостановилась, пока незнакомые шаги не стихли вдали, и ничего не пришлось объяснять.

— Луи, — продолжала Роза, понизив голос до шепота, когда все стихло, — когда мне можно будет доверить нашу тайну мужу?

— Рано! — предостерег ее Трюден. — Ни слова, ни намека, пока я не разрешу. Помните, Роза, вы с самого начала обещали молчать. Все зависит от того, чтобы вы свято соблюдали свое обещание, пока я не освобожу вас от него.

— Я буду свято соблюдать его, честное слово, невзирая на опасности, невзирая на соблазны, — отвечала Роза.

— Этого вполне достаточно для моего спокойствия; а теперь, любовь моя, давайте сменим тему. Даже у этих стен могут быть уши, и запертая дверь не защитит нас. — Он беспокойно покосился на упомянутую дверь. — Кстати, Роза, я, пожалуй, соглашусь с вашим мнением о моем новом слуге, что-то в нем есть фальшивое. Жаль, я распознал это не так быстро, как вы.

Роза испуганно вскинулась:

— Он повел себя подозрительно? Вы заметили, что он следит за вами? Луи, скажите мне самое худшее.

— Тише, тише! Не так громко, моя дорогая. Не тревожьтесь понапрасну, ничего подозрительного он не сделал.

— Увольте его, умоляю, умоляю, увольте его, пока не поздно!

— И тогда он в отместку донесет на меня в первый же вечер, когда дойдет до своей ячейки. Не забывайте, теперь между господами и слугами равенство. Мне вообще не полагается держать слугу. Просто при мне живет гражданин, который оказывает мне услуги по хозяйству, а я выражаю свою признательность материально. Нет-нет! Я могу лишь постараться перехитрить его, чтобы он меня предупредил в случае опасности, больше ничего. Однако мы снова заговорили о неприятном — позвольте мне еще раз сменить тему. Там, в углу, лежит на столе книжица; скажите, что вы о ней думаете.

Книга оказалась изданием корнелевского «Сида»[29] в прелестном синем сафьяновом переплете. Роза рассыпалась в похвалах.

— Я вчера нашел ее в букинистической лавке, — сказал ее брат, — и купил вам в подарок. Корнель — писатель, который даже в нынешние времена никого не скомпрометирует. Помните, вчера вы говорили мне, что вам стыдно, что вы так мало знаете нашего великого драматурга? — (Это Роза прекрасно помнила и улыбнулась подарку почти что прежней радостной улыбкой.) — Там в начале каждого действия превосходные гравюры, — продолжал Трюден, настойчиво привлекая внимание сестры к иллюстрациям, а когда она и вправду увлеклась ими, вдруг встал и отошел к окну.

Он прислушался, потом отодвинул штору и поглядел вниз, на улицу, в обе стороны. Ни одной живой души.

«Должно быть, показалось, — подумал он и поспешил обратно к сестре. — Но на прогулке у меня возникло отчетливое впечатление, будто меня преследует шпион».

— Как вы думаете, Луи, — спросила Роза, по-прежнему углубившись в книгу, — когда «Сида» будут в следующий раз давать в театре, муж отпустит меня с вами посмотреть представление?

— Нет! — воскликнул чей-то голос за дверью. — Нет, даже если вы будете просить на коленях!

Роза вскрикнула и обернулась.

На пороге стоял ее муж и гнусно скалился, глядя на нее, не сняв шляпы и вызывающе засунув руки в карманы. За этим открытием последовала пауза, которой воспользовался слуга Трюдена и представил его с наглой улыбкой.

— Гражданин суперинтендант Данвиль с визитом к гражданке своей жене, — сообщил он и отвесил хозяину шутовской поклон.

Роза посмотрела на брата, потом приблизилась к двери на несколько шагов.

— Вот это неожиданность, — слабым голосом проговорила она. — Что-то случилось? Мы… мы не ждали вас.

Она осеклась: муж надвинулся на нее, бледный от еле сдерживаемой злобы, побелели даже губы.

— Как вы посмели прийти сюда, ведь я же говорил вам?.. — отчеканил он тихой скороговоркой.

От этого Роза сжалась, словно он ударил ее. При виде этого кровь прилила к лицу ее брата, но он совладал с собой и, взяв Розу за руку, молча отвел ее в сторону и усадил в кресло.

— Я запрещаю вам садиться в этом доме, — заявил Данвиль, снова надвигаясь на нее. — Я приказываю вам вернуться домой со мной! Слышите? Я приказываю!

Он шагнул к ней еще ближе, но тут перехватил нацеленный на него взгляд Трюдена и остановился. Роза вскочила и встала между ними.

— Ох, Шарль, Шарль! — сказала она мужу. — Будьте сегодня другом Луи и станьте снова добры ко мне. Я имею право просить вас об этом, даже если вы считаете иначе!

Он отвернулся и презрительно захохотал. Она хотела что-то добавить, но Трюден прикоснулся к ее руке и предостерег ее взглядом.

— Знаки! — воскликнул Данвиль. — Тайные знаки между вами!

Он с подозрением уставился на жену — и тут случайно заметил книгу, подарок Трюдена, которую Роза машинально сжимала в руках.

— Что это за книга?

— Просто пьеса Корнеля, — отвечала Роза. — Луи подарил мне ее сегодня.

При этом признании подавленная злоба Данвиля вырвалась на волю, не зная удержу.

— Верните ее! — закричал он в ярости. — Вам нельзя принимать от него подарки! Все, к чему он прикасается, отравлено ядом слежки за домашними! Верните книгу!

Роза помедлила.

— Не хотите?!

Он вырвал книгу у нее из рук, с проклятием швырнул на пол и придавил ногой.

— Ох, Луи, Луи! Умоляю, не забывайте…

Когда книга упала на пол, Трюден шагнул вперед. В этот самый миг сестра обхватила его руками. Он остановился; краска гнева сменилась призрачной бледностью.

— Не надо, Луи! — Роза теснее прижалась к нему. — Вы терпели пять лет, потерпите и сейчас. Не надо, нет!

Он мягко отвел ее руки:

— Вы правы, любовь моя. Не бойтесь, все уже позади.

С этими словами он отстранил сестру и молча поднял книгу с пола.

— Неужели даже это вас не задело? — с глумливой усмешкой спросил Данвиль. — Отменное у вас, однако, самообладание: любой другой уже вызвал бы меня на дуэль!

Трюден посмотрел ему прямо в лицо и, достав платок, вытер испачканный переплет.

— Если бы я мог стереть пятно вашей крови со своей совести с той же легкостью, как стираю пятно от вашего башмака с этой книги, — ровным тоном ответил он, — вы не прожили бы и часа. Не плачьте, Роза, — продолжал он, снова обращаясь к сестре. — Я сохраню эту книгу для вас до тех пор, пока вы не сможете забрать ее.

— Вы сделаете то, вы сделаете сё! — закричал Данвиль, все больше и больше выходя из себя и давая волю гневу, несмотря на всю свою хитрость. — Нечего с такой уверенностью рассуждать о будущем, вы не знаете, что вас ждет. Следите за языком в моем присутствии: настанет день, когда вам понадобится моя помощь — моя помощь, слышите?!

Трюден отвернулся от сестры, словно боялся, как бы она не заметила, что сделалось с ним от этих слов.

«Человек, который шел за мной сегодня, — шпион Данвиля!» Эта мысль пронеслась у него в мозгу, но он не вымолвил ни звука. На миг настала тишина — и в ночной тиши до них донеслось громыхание тяжелых колес в отдалении. Оно все приближалось и приближалось — и вот совсем приблизилось и затихло под окном.

Данвиль порывисто кинулся к окну и выглянул на улицу. «Не зря я поспешил вернуться, — подумал он, всматриваясь в темноту. — Ни за что не согласился бы пропустить этот арест!»

Ночь была звездная, но безлунная. Он не различил ни экипажа, ни людей, которые из него вышли, и снова повернулся к остальным. Его жена упала в кресло, ее брат запирал в ящик книгу, которую обещал сохранить для нее. В мертвой тишине особенно мучительно было слышать звуки приближающихся по лестнице шагов. Наконец дверь тихонько отворилась.

— Гражданин Данвиль, salut et fraternité![30] — произнес Ломак, появившийся на пороге в сопровождении своих агентов. — Гражданин Луи Трюден? — продолжал он.

Роза вскочила с кресла, но не успела ничего сказать — брат зажал ей рот ладонью.

— Да, меня зовут Луи Трюден, — отвечал он.

— Шарль! — Роза вырвалась и с мольбой бросилась к мужу. — Кто эти люди? Зачем они здесь?

Он ничего не ответил.

— Луи Трюден, — медленно проговорил Ломак и вытащил из кармана ордер, — именем Республики вы арестованы.

— Роза, назад! — закричал Трюден.

Поздно: потеряв голову от ужаса, она схватила мужа за локоть.

— Спасите его! — воскликнула она. — Ради всего, что дорого вам в этом мире, спасите его! Шарль, вы начальник этого человека, прикажите ему выйти!

Данвиль грубо стряхнул ее руку.

— Ломак исполняет свой долг. Да, — добавил он, обратившись к Трюдену со злобной победоносной гримасой, — да, исполняет свой долг. Смотрите на меня сколько хотите, взглядами меня не проймешь. Это я донес на вас! Я это признаю, я этим горжусь! Я избавился от врага, а государство — от плохого гражданина. Вспомните свои тайные визиты в дом на Рю-де-Клери!

Его жена испустила вопль ужаса. Снова схватила его за локоть обеими руками — слабыми, дрожащими, которые вдруг стали сильными, словно у мужчины.

— Идите сюда, идите сюда! Мне надо поговорить с вами, и я поговорю!

Она с новообретенной силой протащила его за собой несколько шагов, в пустой угол комнаты. С помертвелым лицом и безумным взглядом, она привстала на цыпочки и прижала губы к уху мужа. В этот самый миг Трюден закричал ей:

— Роза, если вы заговорите, мне конец!

Услышав это, она осеклась, выпустила руку мужа и, вся трепеща, повернулась к брату.

— Роза, — продолжал он, — вы дали слово, и ваше слово свято. Если вы дорожите честью, если вы любите меня, подойдите ко мне — подойдите и молчите.

Он протянул руку. Она подбежала к нему и, уронив голову ему на грудь, разразилась рыданиями.

Данвиль раздраженно обратился к агентам.

— Выведите арестованного, — распорядился он. — Ваш долг здесь исполнен.

— Лишь половина долга, — уточнил Ломак, не спуская с него глаз. — Роза Данвиль…

— Моя жена?! — воскликнул суперинтендант. — При чем здесь моя жена?

— Роза Данвиль, — бесстрастно продолжал Ломак, — вы также указаны в ордере на арест Луи Трюдена.

Роза, приникшая к груди брата, подняла голову. Твердость оставила его, он весь дрожал. Она услышала, как он шепчет: «И Роза тоже! Боже мой! К этому я не готов». Она услышала эти слова, смахнула слезы и поцеловала его:

— Я только рада, Луи. Мы вместе поставили всё на кон — и теперь будем страдать вместе. Я только рада!

Преодолев первое потрясение, Данвиль уставился на Ломака, словно ушам своим не верил.

— Не может быть! — воскликнул он. — На жену я не доносил. Это какая-то ошибка, вы не уполномочены…

— Молчать! — властно оборвал его Ломак. — Молчать, гражданин! Я требую уважения к декрету Республики!

— Мерзавец! Покажите мне ордер! — велел Данвиль. — Кто посмел донести на мою жену?

— Вы! — Ломак презрительно усмехнулся. — Вы! И если кто-то здесь мерзавец, так это вы и есть! Вы — потому что донесли на ее брата! Ага! Мы даром свой хлеб не едим, не тратим время на оскорбления — мы ищем и находим. Если Трюден виновен, ваша жена тоже замешана. Мы это знаем — и мы ее арестовываем.

— Я запрещаю арестовывать ее! — завопил Данвиль. — Я здесь начальник. Кто мне возразит?

Невозмутимый агент ничего не ответил. Его острый слух уловил новый шум на улице. Он подбежал к окну и выглянул.

— Кто мне возразит? — повторил Данвиль.

— Тише! — вскинул руку Ломак. — Молчите и слушайте!

При этих его словах донесся глухой топот марширующих ног. Голоса, негромко и стройно поющие «Марсельезу», торжественно следовали ритму мерных, тяжких шагов. Вскоре под тусклым звездным небом разлился факельный свет, который становился все краснее и краснее.

— Слышите? Видите приближающийся свет факелов? — ликующе вскричал Ломак и указал на улицу. — Я требую уважения к национальному гимну и к человеку, который держит в своих руках судьбу всей Франции! Шляпу долой, гражданин Данвиль! Робеспьер на улице. Его телохранители, отборные бойцы, освещают ему дорогу в клуб якобинцев! Вы спрашиваете: кто вам возразит? Наш общий хозяин, человек, чья подпись стоит под этим ордером, человек, росчерка пера которого достаточно, чтобы наши головы вместе покатились с гильотины в поганый мешок! Хотите, я позову его, когда он будет проходить мимо дома? Хотите, я скажу ему, что суперинтендант Данвиль не позволяет мне произвести арест? Хотите? Хотите?

Такова была сила его презрения, что Ломак словно бы вырос, когда сунул ордер на арест под нос Данвилю и указал на подпись набалдашником трости.

Едва Ломак произнес последние слова, Роза в ужасе обернулась — обернулась и увидела, как ее муж отпрянул при виде подписи на ордере, словно перед ним внезапно выросла гильотина. Трюден почувствовал, как она съежилась в его объятиях, и испугался, что она не сможет совладать с собой, если арест затянется и ей и дальше придется терпеть ужас и неопределенность.

— Крепитесь, Роза, крепитесь! — сказал он. — Вы вели себя благородно, не сдавайтесь же теперь. Нет-нет, ни слова больше. Ни слова, пока я не смогу снова ясно мыслить и не решу, как будет лучше. Мужайтесь, любовь моя, от этого зависит наша жизнь. Гражданин, — обратился он к Ломаку, — исполняйте свой долг, мы готовы.

Тяжелые шаги марширующих людей снаружи ударяли в землю все сильнее и сильнее, мерное пение становилось все громче с каждой секундой, темная улица все ярче освещалась ослепительными факелами — и тут Ломак, притворившись, будто хочет подать Трюдену шляпу, подошел поближе и, повернувшись спиной к Данвилю, шепнул: «Я не забыл канун свадьбы и скамью у реки».

Не успел Трюден ничего ответить, как Ломак взял у одного из своих помощников плащ Розы и помог ей одеться. Данвиль, по-прежнему бледный и дрожащий, заметив эти приготовления, шагнул к жене и сказал ей несколько слов, но говорил он тихо, а быстро приближавшиеся марширующие шаги и надвигавшееся снаружи пение заглушили его голос. С губ Данвиля сорвалось проклятие, и он в бессильной ярости стукнул кулаком по столу рядом с ним.

— Все в этой комнате и в спальне опечатано, — доложил Маглуар, подойдя к Ломаку, и тот кивнул и жестом подозвал всех агентов к двери. — Готово! — Маглуар повысил голос, чтобы все его слышали, и собрал своих людей. — Куда?

Робеспьер и его гвардия как раз проходили мимо дома. В окно повалил факельный дым, башмаки ударяли в землю все тяжелее и тяжелее, низкий, гулкий рев «Марсельезы» зазвучал предельно громко — и тут Ломак сверился с ордером на арест и ответил:

— В тюрьму Сен-Лазар.

Через два дня после ареста в квартире Трюдена старший тюремщик Сен-Лазара стоял на пороге тюрьмы и курил утреннюю трубочку. Взглянув на ворота, которые вели с улицы во двор, он обнаружил, что калитка открывается и внутрь пропускают почетного гостя, в котором он вскоре узнал главного агента второго отдела тайной полиции.

— Да это же мой друг Ломак! — вскричал тюремщик и шагнул во двор. — Что привело вас сюда нынче утром — по делам вы пришли или ради удовольствия?

— На сей раз ради удовольствия, гражданин. Выдался часок-другой свободный, вот и решил пройтись. Ноги сами принесли меня сюда, к тюрьме, и я не устоял перед искушением заглянуть и узнать, как дела у моего друга старшего тюремщика.

Ломак говорил с неожиданной для него живостью и легкостью. Глаза его постиг тяжелейший приступ болезненного моргания, но он тем не менее улыбался, всем видом источая неистребимое веселье. Его старые враги, привыкшие относиться к нему подозрительно именно тогда, когда глазной недуг разыгрывался у него особенно сильно, несомненно, не поверили бы ни единому слову из его дружеского обращения и по привычке предположили бы, что за дружеским визитом к старшему тюремщику наверняка стоят тайные махинации.

— Как у меня дела? — Тюремщик покачал головой. — Всё трудимся, друг мой, всё трудимся. В нашем отделе свободных часов не бывает. Даже гильотина и та не поспевает за нами!

— Уже отправили утреннюю партию арестантов на суд? — с миной совершенно беззаботной спросил Ломак.

— Нет, вот сейчас пойдут, — ответил его собеседник. — Пойдемте взглянем на них.

Говорил он так, словно заключенные были коллекцией картин, которую можно выставить напоказ, или новенькими платьями в витрине. Ломак кивнул все с тем же видом беспечного довольного гуляки. Тюремщик повел его в большую залу в глубине здания и, лениво махнув чубуком трубки, сказал:

— Наша утренняя партия, гражданин, готовенькие, только бантиком осталось перевязать.

В углу залы толпилось больше тридцати человек — мужчин и женщин всех возрастов и сословий; одни озирались с тупым отчаянием, другие смеялись и сплетничали, не осознавая серьезности своего положения. Рядом расположился конвой из «патриотов» — они курили, плевались и ругались. Между патриотами и арестантами на шатком табурете сидел второй тюремщик, горбун с огромными рыжими усами, и заканчивал трапезу: на завтрак у него были бобы, которые он зачерпывал ножом из миски и щедро запивал вином из бутылки. Сколь беспечно ни взирал Ломак на открывшуюся ему ужасную сцену, его быстрые глаза перебрали арестантов всех до единого и вмиг отыскали среди них Трюдена с сестрой, которые стояли бок о бок позади всей группы арестантов.

— Хватит рассиживать, Аполлон! — воскликнул старший тюремщик, обозвав подчиненного шутливой местной кличкой. — Этак ваша пестрая компания до вечера никуда не тронется. И послушайте, друг мой: я отпросился с работы после обеда — по делам, мне нужно заглянуть в свою ячейку. Поэтому поручаю вам прочитать список назначенных на гильотину и пометить мелом двери камер — это надо сделать до утра, пока не пришла телега. Аполлон, прочь бутылку на сегодня, прочь бутылку, иначе завтра напутаете со списком приговоренных!

— Сейчас июль, жара, в горле сохнет — верно, гражданин? — Ломак отошел от старшего тюремщика и самым дружеским образом похлопал горбуна по плечу. — А арестанты-то у вас стоят как попало! Хотите, помогу выстроить их в колонну? Мое время в вашем распоряжении. У меня сегодня свободное утро!

— Ха-ха-ха! Свободное утро — то-то он такой услужливый! — воскликнул старший тюремщик, а между тем Ломак, по-видимому совершенно забыв о своей природной нелюдимости в радостном возбуждении от неожиданного часа досуга, принялся расталкивать и распихивать арестантов и ставить их в строй и при этом сыпал шутовскими извинениями, заставлявшими от души смеяться не только тюремщиков, но и самих жертв, бездумных жертв бездумной тирании.

Ломак твердо решил довести представление до конца и словно невзначай ненадолго задержался возле Трюдена — и, прежде чем схватить его за плечи по примеру остальных, многозначительно посмотрел на него, после чего подтолкнул вперед и вскричал:

— Ну, замыкающий, будете на марше последним — и смотрите у меня, держитесь рядом с этой дамочкой. Выше нос, гражданка! Человек ко всему привыкает, даже к гильотине!

Пока Ломак подталкивал его и разглагольствовал, Трюден почувствовал, как за шейный платок ему скользнула записка.

— Крепитесь! — шепнул он и сжал руку сестры, когда та поежилась от шутки Ломака с ее показной жестокостью.

Окруженная конвоем «патриотов», процессия арестантов медленно вышла во внутренний двор тюрьмы и двинулась к зданию революционного трибунала, а горбун шел позади всех. Ломак хотел последовать за ними на небольшом расстоянии, однако старший тюремщик принялся радушно отговаривать его:

— Куда вам теперь спешить? Теперь, когда мой подручный, этот неисправимый пьяница, ушел с партией, я не прочь пригласить вас зайти на глоточек вина.

— Благодарю, — отвечал Ломак, — но мне очень любопытно послушать, что будет сегодня на суде. Может быть, я загляну потом? В котором часу вы собираетесь в ячейку? Ах, в два? Отлично! Постараюсь вернуться в самом начале второго, если получится.

Он распрощался и ушел. От ослепительного солнца во дворе он заморгал сильнее обычного. Если бы сейчас рядом оказались его старые враги, они принялись бы перешептываться: «Если вы и собираетесь вернуться, гражданин Ломак, то уж точно не в начале второго!»

Шагая по улицам, главный полицейский агент встретил двух-трех друзей по службе в полиции, которые несколько задержали его, поэтому, когда он прибыл в революционный трибунал, слушания должны были вот-вот начаться.

Главным предметом обстановки в зале суда был длинный неуклюжий сосновый стол, покрытый дешевым зеленым сукном. Во главе стола сидел председатель и его окружение, не снимавшие шляп, а вокруг расположилась пестрая толпа патриотов, так или иначе связанных с предстоящим процессом. Перед столом было выгорожено пространство для публики с галереей позади; публику, особенно на галерее, в этом случае представляли в основном женщины, которые сидели на скамьях, шили, чинили рубашки, подрубали пеленки — преспокойно, будто у себя дома. Параллельно дальней от огромных входных дверей стороне стола был устроен низкий огороженный помост, на котором уже собрались арестанты, окруженные конвойными, в ожидании суда. Когда Ломак вошел в залу, в большое окно лился яркий солнечный свет и кругом неумолчно гудели веселые голоса. Ломак был почетным гостем не только в тюрьме, но и здесь, и вошел он не вместе со всеми, а через боковую дверь для членов суда — как раз чтобы пройти мимо помоста с арестантами и обогнуть его, прежде чем подойти к своему месту за креслом председателя. Трюден, стоявший рядом с сестрой сбоку от остальных, кивнул, когда Ломак на мгновение остановил на нем взгляд. По дороге в трибунал Трюден исхитрился прочитать записку, которую главный полицейский агент сунул ему за шейный платок. Она гласила:

Комната ожидания при революционном трибунале была голой и мрачной, с грязным каменным полом и скамьями вдоль стен. Окна здесь были высокие и зарешеченные, а у наружной двери, выходившей на улицу, стояли два охранника. Когда Ломак вошел в это неуютное пристанище, там не оказалось ни души. В ту минуту он лишь обрадовался одиночеству. И стал ждать, медленно меряя шагами замызганный пол из конца в конец и ведя сам с собой непрерывный жаркий спор.

Через некоторое время дверь залы суда открылась и появился горбун-тюремщик, который вел Трюдена и Розу.

— Ждите здесь, пока не разберут все остальные дела и не вынесут всем приговоры, а потом вас всех вместе отведут назад в тюрьму. А, гражданин! — Он заметил Ломака в дальнем конце комнаты и поспешил к нему. — Вы, значит, еще тут? Если вы не собираетесь уходить, я бы попросил вас об одолжении.

— Я никуда не спешу, — ответил Ломак, покосившись на осужденных.

— Отлично! — воскликнул горбун и провел ладонью по губам. — Я изнываю от жажды и мечтаю промочить горло в заведении напротив. Можно попросить вас, пока меня нет, посторожить этих людей? Нет ничего проще: снаружи охрана, окна зарешечены, за стенкой трибунал. Случись что, вас сразу услышат. Окажете мне милость?

— Буду только рад такой возможности.

— Вы настоящий друг! Только не забудьте, если меня хватятся, скажите, что я был вынужден покинуть суд на несколько минут, а вас оставил на страже.

И горбун-тюремщик ринулся в питейное заведение.

Едва он исчез, как Трюден перебежал комнату и схватил Ломака за локоть.

— Спасите ее, — шепнул он. — Вот удобный случай — спасите ее!

Он весь побагровел, глаза его блуждали, и главный агент почувствовал на своей щеке его обжигающее дыхание.

— Спасите ее! — повторил Трюден, потряс Ломака за руку и потащил к двери. — Вспомните, вы в долгу перед моим отцом, вспомните наш разговор на скамье над рекой, вспомните, что́ вы сами мне сказали в ночь ареста, не ждите ничего, не раздумывайте — спасите ее, а меня оставьте, не говоря ни слова! Если я умру один, я смогу умереть как мужчина, если она пойдет на эшафот вместе со мной, силы оставят меня, я умру смертью труса! Я жил ради Розы — дайте мне умереть ради нее, и я умру счастливым!

Он хотел сказать что-то еще, но охватившее его чувство было слишком мощным. Трюден мог только снова и снова трясти руку, в которую вцепился, и указывать на скамью, где сидела Роза, склонив голову на грудь и безвольно сложив руки на коленях.

— Снаружи стоят два вооруженных охранника, окна зарешечены, вы безоружны, а даже если бы были вооружены, с одной стороны от вас на расстоянии оклика — караульное помещение, а с другой — зала суда. Сбежать из этой комнаты невозможно, — возразил Ломак.

— Невозможно?! — в ярости повторил Трюден. — Предатель! Трус! Неужели вы можете смотреть, как она беспомощно сидит здесь, как истекают последние минуты ее жизни, и преспокойно говорить мне, что спасение невозможно?

И в пылу отчаяния и горя Трюден грозно занес свободную руку. Ломак перехватил его за запястье и подтащил к окну, которое наверху было приоткрыто.

— Вы не в своем уме, — отчеканил главный агент. — Страх за сестру мешает вам ясно мыслить. Постарайтесь успокоиться и выслушайте меня. Я хочу сказать вам кое-что важное.

Трюден посмотрел на него, не веря своим ушам.

— Это важно, поскольку затрагивает интересы вашей сестры в нынешних бедственных обстоятельствах.

Последнее уточнение подействовало мгновенно. Занесенная рука Трюдена опустилась, выражение его лица внезапно переменилось.

— Подождите секунду, — слабым голосом выдавил он, отвернулся, прислонился к стене и прижал пылающий лоб к прохладному влажному камню. И не поднимал головы, пока не совладал с собой и не смог спокойно вымолвить: — Говорите; я в состоянии вас выслушать и достаточно владею собой, чтобы попросить у вас прощения за свои слова.

— Когда я вышел из залы суда и очутился здесь, — зашептал Ломак, — в голове у меня не было ни единой мысли, которую можно было бы обратить на пользу вам с сестрой. Я мог лишь признать, что лучший план защиты, который я предложил вам, когда пришел в тюрьму Сен-Лазар, полностью провалился. Но затем у меня появилось одно соображение, которое может оказаться дельным, — соображение, успешное воплощение которого полностью зависит от капризов судьбы, план столь отчаянный, столь зыбкий, что я поделюсь им с вами лишь при одном условии.

— Говорите, при каком условии! Я заранее на все согласен.

— Поклянитесь мне честью, что не передадите сестре ничего, о чем я сейчас вам скажу, без моего позволения. Пообещайте, что сегодняшней ночью, когда вы будете смотреть, как она корчится от страха неминуемой смерти, у вас достанет самообладания сдержаться и не подарить ей ни слова надежды. Я прошу вас об этом, поскольку готов поставить десять, нет, двадцать, нет, пятьдесят против одного, что надежды действительно нет.

— Мне ничего не остается, я даю слово, — отвечал Трюден.

Ломак вытащил записную книжку и карандаш и лишь затем заговорил снова.

— Прежде чем перейти к деталям, я задам вам один странный вопрос, — сказал он. — В свое время вы были большим мастером химических опытов; хватит ли у вас присутствия духа в такой тяжелый момент, чтобы ответить на вопрос, связанный с химией, причем по возможности понятно для меня? Вы изумлены. Задам его сразу. Знаете ли вы какой-нибудь порошок или жидкость — любой состав из нескольких веществ, способный вытравить чернила с бумаги, не оставив следа?

— Разумеется! И это весь ваш вопрос? Никаких дополнительных сложностей?

— Никаких. Тогда напишите рецепт на этом листке бумаги, — сказал Ломак и вручил ему записную книжку. — И снабдите простыми и подробными указаниями.

Трюден повиновался.

— Это первый шаг к осуществлению моей цели — помните, цели, в которой я отнюдь не уверен! — Ломак спрятал записную книжку в карман и продолжил: — А теперь слушайте. Я собираюсь поставить на кон собственную жизнь ради возможности спасти вас с сестрой, подчистив список приговоренных к смерти. Не перебивайте! Если я спасу одного из вас, то смогу спасти и второго. Ни слова о благодарности! Погодите, пока не поймете, чем именно вы мне обязаны. Я с самого начала прямо говорю вам, что за действиями, к которым я собираюсь прибегнуть, стоит не только жалость, но и отчаяние. Молчите! Я требую! Наше время на исходе, и мое дело — говорить, а ваше — слушать. Председатель трибунала поставил пометку против ваших имен в сегодняшнем списке подсудимых. Когда слушания закончатся и в список внесут все пометки, он будет оглашен в этой комнате, и только затем вас отведут в Сен-Лазар. После этого его отправят Робеспьеру, который сохранит его; когда список доставят, с него сразу же сделают копию, которую циркуляром отправят соратникам Робеспьера, Сен-Жюсту и прочим. Моя обязанность — изготовить дубликат этой копии списка. Этот дубликат либо сам Робеспьер, либо кто-то, кому он полностью доверяет, сверит с оригиналом, а может, и с копией, а затем его отправят обратно в Сен-Лазар, и ко мне в руки он больше не попадет. Как только список будет получен, его у ворот тюрьмы зачитают публично, а затем он попадет на хранение к тюремщику, который будет с ним сверяться, когда вечером обойдет все камеры с куском мела и пометит двери тех, кто завтра попадет на гильотину. Сегодня эта обязанность возложена на горбуна, с которым я разговаривал на ваших глазах. Все знают, что он пьяница, а я собираюсь угостить его вином, которое ему редко доводится пробовать. Если после того, как список будет прочитан публично, и до того, как горбун отправится метить двери камер, мне удастся заставить его приложиться к бутылке, я берусь напоить его допьяна, вытащить список у него из кармана и стереть оттуда ваши имена составом, который сделаю по вашим указаниям. В дубликате я перепишу все имена в столбик, но с неравными промежутками, чтобы пропуск, где были ваши фамилии, не слишком бросался в глаза. Если у меня это получится, вашу дверь не пометят, а ваши имена не назовут завтра утром, когда прибудет повозка за приговоренными к гильотине. Сейчас так много заключенных каждый день прибывают на суд и так много заключенных каждый день отбывают на казнь, что путаница неизбежна, и если вы правильно разыграете свои карты, у вас есть все возможности избежать неловких расспросов недели две или по крайней мере дней десять. За это время…

— Говорите, говорите! — вырвалось у Трюдена.

Ломак покосился на дверь в залу суда и понизил голос до еле слышного шепота:

— Может статься, за это время голова самого Робеспьера покатится с эшафота![35] Царство Террора начинает до смерти надоедать Франции. Французы из умеренной оппозиции, месяцами прятавшиеся на чердаках и в подвалах, потихоньку выбираются на свет и совещаются под покровом ночи — по двое, по трое. Робеспьер вот уже несколько недель не отваживается предстать перед Конвентом. Он обращается только к своим друзьям в Якобинском клубе. Ходят слухи о страшном открытии Карно, об отчаянном решении Тальена. Те, кто наблюдает за происходящим из-за кулис, видят, что приближаются последние дни Террора. Если Робеспьер падет в приближающейся битве, вы спасены, ибо на смену нынешнему царству придет царство Милосердия. Если он победит, я смогу лишь отложить день, когда вы с сестрой погибнете, и подставлю собственную шею под топор. Таков ваш путь к спасению, и больше я ничего сделать не смогу.

Он умолк, и Трюден снова хотел было произнести слова, которые показали бы, что он достоин того риска, на который готовился пойти Ломак. Но едва он успел открыть рот, главный агент снова властно и сердито оборвал его:

— В третий раз говорю вам, я не стану слушать никаких выражений благодарности, пока не пойму, что заслужил их. Да, я помню все добро, которое столь своевременно сделал мне ваш отец, да, я не забыл нашего разговора пять лет назад на берегу реки у вашего дома. Я все помню, даже, по-вашему, сущие пустяки — например, горячий кофе, который приберегла для меня ваша сестра. Я тогда сказал вам: когда-нибудь вы станете обо мне лучшего мнения. Вот сейчас и стали, не сомневаюсь. Но это не все. Вы хотите расхвалить меня в глаза за то, что я ради вас рискую жизнью. Я не желаю вас слушать, поскольку мне особенно нечего терять. Эта жизнь утомила меня. Мое прошлое не из тех, на которое можно взирать с удовольствием. А смотреть с надеждой в оставшееся мне будущее не позволяет возраст. Тем вечером у вас дома накануне свадьбы я стал другим человеком — и все дело в том, что́ сказали вы и что́ сделала ваша сестра. С тех пор у меня время от времени выдавались тяжелые дни, полные угрызений совести. Рабство, подневольность, двоемыслие, увертки под властью то одного, то другого хозяина стали мне отвратительны. Я мечтал снова стать властелином своей судьбы и утешался мыслью, что когда-нибудь совершу доброе дело, подобно тому, как человек рачительный утешается зрелищем своих скромных сбережений, спрятанных в старом комоде. Я не способен совершить подвиг, а хочу. И это стремление временами настигает меня, словно припадок, всегда неожиданно, под влиянием самых случайных внешних обстоятельств. Взгляд в синее небо, звезды над домами этого великого города, когда я смотрю на них ночью из окна своей мансарды, донесшийся внезапно неизвестно откуда детский голос, пение коноплянки, которую держит в тесной клетке мой сосед, — то один пустяк, то другой вдруг пробуждают во мне это стремление. Уж на что я прожженный плут, но простые слова, которые обратила ваша сестра к судье, пронзили меня насквозь, будто клинок. От такого, как я, подобного и не ждешь, верно? Сам себе удивляюсь. Моя жизнь? Ха! Я растратил ее на то, чтобы разные негодяи в разных мерзких местах пинали и гоняли меня туда-сюда, будто мяч! А теперь по прихоти своей я намерен сам пнуть этот мяч и забросить его подальше с достоинством, пока он не угодил на веки вечные в какую-нибудь навозную кучу. Ваша сестра приберегла для меня чашку отменного кофе, а я в ответ на эту любезность испортил ей жизнь. Хотите поблагодарить меня за это? Глупости! Поблагодарите потом, когда я сделаю что-то полезное. А за это не благодарите!

При этих словах он презрительно щелкнул пальцами и направился к двери на улицу встретить тюремщика, который в эту самую минуту вернулся.

— Ну, — спросил горбун, — никто меня не искал?

— Нет, — ответил Ломак, — сюда ни одна живая душа не заглядывала. Хорошего ли вина вам налили?

— Так себе. На худой конец, сгодится, друг мой, на худой конец, сгодится.

— А! Надо бы вам заглянуть в мое заведение и отведать из особой бочки с необыкновенным выдержанным вином.

— Что за заведение? Что за вино?

— Сейчас мне недосуг рассказывать, но ведь мы с вами сегодня, скорее всего, встретимся снова. Я думаю заглянуть в тюрьму после обеда. Можно будет позвать вас? Прекрасно! Я не забуду!

С этими прощальными словами он вышел, даже не обернувшись на приговоренных, и закрыл дверь за собой.

Трюден вернулся к сестре, боясь выражением лица выдать, что произошло во время этого поразительного разговора с Ломаком. Но даже если лицо его изменилось, Роза ничего не заметила. Она по-прежнему словно бы не замечала ничего вокруг. У нее не осталось никаких чувств, кроме ощущения готовности к смерти, которое придает женщинам отваги в самых опасных положениях, и только оно питало сейчас в ней пламя жизни.

Когда брат сел рядом, она лишь ласково взяла его за руку и проронила:

— Давайте так и будем сидеть, Луи, пока не настанет время. Я ничего не боюсь, поскольку у меня нет причин любить жизнь, кроме вас, а вы тоже умрете. Помните, еще недавно я горевала, что нет у меня детей, которые утешили бы меня? А теперь я думаю, как мучилась бы сейчас, если бы мое желание сбылось. В этой великой беде бездетность — настоящая благодать для меня. Поговорим о старых временах, Луи, пока можно, — не о моем муже, не о моей семейной жизни, а лишь о старых временах, пока я не стала для вас обузой и горем.

День все тянулся. Осужденные выходили из залы суда по двое-трое и собирались в комнате ожидания. К двум часам дня все было готово, чтобы огласить список приговоренных. Судебный пристав зачитал его и заверил, после чего тюремщик отвел всех заключенных обратно в тюрьму Сен-Лазар.

Настал вечер. Заключенным принесли поесть; копию списка приговоренных зачитали публично у ворот; двери камер заперли. Роза с братом со дня ареста — отчасти благодаря подкупу, отчасти благодаря вмешательству Ломака — сидели в одной камере и теперь вместе ожидали страшных событий следующего утра.

Для Розы этим страшным событием была смерть — смерть, с мыслью о которой она теперь по меньшей мере смирилась. Для Трюдена ближайшее будущее становилось все мрачнее с каждым часом, ведь неопределенность хуже смерти; его терзала слабая, робкая надежда — из тех, которые не дают покоя уму и медленно подтачивают сердце и которую он ни с кем не мог разделить.

Лишь в одном он нашел облегчение от долгих, неутолимых мучений той страшной ночи. Напряжение каждого нерва, сокрушительная тяжесть угрозы неминуемой гибели, окрашивавшая каждую мысль, несколько унялись, когда душевная усталость взяла верх над телесными силами Розы и ее печальные предсмертные речи о прежних счастливых днях постепенно затихли. Она положила голову брату на плечо и ненадолго поддалась чарам ангела дремоты, хотя на нее уже бросил тень ангел смерти.

Настало утро, взошло жаркое летнее солнце. Скудная жизнь, еще сохранившаяся в оцепенелом под гнетом Террора городе, понемногу пробуждалась, но напряжение долгой ночи не слабело. Приближался час, когда приедут повозки за теми, кого накануне осудили на смерть. Слух Трюдена различал малейшие шорохи и в гулком здании тюрьмы за пределами камеры, и на улицах вокруг. Вскоре, прильнув ухом к двери, он услышал голоса, которые о чем-то спорили в коридоре. Внезапно засовы отодвинулись, в замке повернулся ключ, и Трюден оказался лицом к лицу с горбуном и одним из его подчиненных тюремщиков.

— Смотрите сами! — обиженно пробурчал последний. — Я же вам говорил — вон они, сидят себе в камере, но еще раз повторяю: в списке их не было. И нечего тут распекать меня, что я вчера не пометил их дверь вместе с остальными. Больше нипочем не стану делать вашу работу, когда напьетесь и сами не сможете!

— Придержите язык и дайте мне еще раз посмотреть список! — парировал горбун, отвернулся от двери и выхватил у подручного лист бумаги. — Черт меня побери, да тут ничего не разобрать! — воскликнул он, внимательно изучив список, и поскреб в затылке. — Готов поклясться, что самолично зачитал вчера их фамилии у ворот, а тут их и вправду не написано, сколько ни гляди. Ущипните меня, дружище. Может, я сплю? Я сегодня с утра пьян или трезв?

— Трезвы, надеюсь, — произнес у него за плечом спокойный голос. — Вот зашел проведать, как вы после вчерашнего.

— Как я после вчерашнего, гражданин Ломак? Только руками развожу! Вы же сами вчера утром остались в комнате ожидания посторожить этих заключенных по моей просьбе, и если вы меня спросите, прочел ли я вчера днем их фамилии у ворот тюрьмы, я готов поклясться: да, прочел! А сегодня утром в списке нет и следа этих фамилий! Что вы на это скажете?

— И что вы скажете на то, что он имел наглость отругать меня за невнимательность: мол, я не пометил двери? — вмешался обиженный подручный. — Сам-то до того напился, что ничего сделать не мог! Правую руку от левой не отличал — до того напился! Да я донес бы на него старшему тюремщику, если бы не был самым добрым человеком на свете!

— С вашей стороны было совершенно правильно простить его, а с его стороны — неправильно бранить вас, — промолвил Ломак, будто это все решало. — Мой вам совет, — прошептал он горбуну. — Не доверяйте своей памяти, она вполне может подвести вас после нашей вчерашней маленькой попойки. Понимаете, на самом деле вы никак не могли зачитать их фамилии у ворот, ведь тогда они, разумеется, должны были быть в списке. Что же касается комнаты ожидания при трибунале, имейте в виду: главные полицейские агенты знают удивительные секреты. Председатель суда осуждает и милует на публике, но есть и другие люди, могущественнее десяти тысяч председателей, которые сплошь и рядом осуждают и милуют втайне от всех. Сами знаете, кто это. Больше я ничего не скажу, но лишь порекомендую поберечь голову, а для этого ни о чем не тревожиться, кроме того списка, который вы сейчас держите в руке. Придерживайтесь его буквально — и никто ни в чем не сможет обвинить вас. А если станете поднимать шум из-за загадок, которые вас не касаются…

Ломак умолк и ребром ладони рассек воздух над макушкой горбуна. Этот жест и предшествовавшие ему намеки, по всей видимости, окончательно сбили коротышку с толку. Он уставился на Ломака в полном замешательстве, коротко и неловко извинился перед подручным и удалился, многозначительно качая уродливой головой и нервно комкая в руке список приговоренных.

— Я бы хотел взглянуть на них и удостовериться, что это те же самые мужчина и женщина, которых я стерег вчера утром в комнате ожидания. — Ломак положил руку на дверь камеры, когда дежурный тюремщик собирался снова ее запереть.

— Глядите сколько хотите, — отвечал тот. — Мало ли что этот пропойца рассказывал вам о них — наверняка он и тут все перепутал.

Ломак немедленно воспользовался оказанной ему любезностью. Он увидел, что Трюден с сестрой сидят в самом дальнем от двери углу камеры, — должно быть, Трюден хотел помешать сестре подслушать разговор в коридоре. Однако в глазах у нее появился беспокойный блеск, на щеках постепенно проступал румянец, — по всей видимости, она хотя бы смутно сознавала, что за дверью происходит нечто неожиданное.

Ломак дал Трюдену знак оставить ее и шепнул:

— Ваш рецепт прекрасно помог. Сегодня вам ничего не грозит. Сообщите об этом сестре, только постарайтесь поделикатнее. Данвиль… — Он осекся и прислушался, пока не удостоверился, что шаги дежурного тюремщика отдалились и тот не спеша движется в дальний конец коридора, и только потом продолжил: — Данвиль вчера смешался с толпой у ворот и слышал, как объявляют ваши имена, а вечером его арестовали по секретному распоряжению Робеспьера и отправили в Тампль. В чем его обвинят и когда будут судить, сказать невозможно. Я знаю лишь, что он арестован. Тише! Помолчите пока, мой друг возвращается. Сидите тихо, сейчас вся надежда на капризы и переменчивость политики; утешайтесь мыслью, что вам обоим сегодня ничего не грозит.

— А завтра? — шепнул Трюден.

— А о завтра не думайте, — отвечал Ломак и поспешил к двери. — Завтра будет завтра.

Весенним утром в тысяча семьсот девяносто восьмом году дилижанс, следовавший из Шалона-на-Марне в Париж, высадил одного из пассажиров на первой почтовой станции после Мо. Этот путешественник, старик, некоторое время растерянно осматривался, а затем направил свои стопы в гостиницу напротив станционного здания, которая, судя по вывеске, именовалась «Пегая лошадь», а держала ее некая вдова Дюваль, женщина, заслуженно славившаяся самым острым язычком и самым вкусным gibelotte[36] во всей округе.

Хотя деревенские гуляки встретили приезжего безо всякого интереса, а вдова Дюваль приютила его безо всяких церемоний, он был отнюдь не тем заурядным скучным путешественником, каким его предпочли посчитать местные жители. Бывали времена, когда этому тихому, сухонькому, ненавязчивому посетителю «Пегой лошади», зашедшему отведать местной кухни, доверяли самые мрачные тайны царства Террора, когда он был вхож к самому Максимильену Робеспьеру в любое время дня и ночи. Вдова Дюваль и слонявшиеся у станционного здания праздные гуляки были бы потрясены до глубины души, случись поблизости осведомленный гость из столицы, который сообщил бы им, что этот скромный старичок с небольшим потертым ковровым саквояжем — бывший главный агент парижской тайной полиции!

С тех пор как Ломак в последний раз исполнял официальные обязанности при царстве Террора, прошло года три-четыре. Плечи его еще сильнее ссутулились, голова облысела — жидкие волосы сохранились только на затылке и по бокам. Правда, во всем остальном преклонные годы скорее улучшили, чем ухудшили его наружность. Румянец стал здоровее, выражение лица бодрее, глаза яснее, чем несколько лет назад. Да и шагал он пружинистее, чем в прежние времена службы в полиции, а его платье, хотя, безусловно, не походило на наряд человека зажиточного, было значительно чище и опрятнее, чем в Париже, когда он занимал государственную должность.

Он уселся в одиночестве в общей комнате, заказал полбутылки вина и, пока хозяйка за ним ходила, коротал время за изучением засаленной старой открытки, которую выудил из кипы прочих документов в своем бумажнике и на которой были написаны следующие строки:

«Когда все беды останутся позади, не забудьте тех, кто вспоминает вас с вечной благодарностью. Если пожелаете снова увидеть нас или услышать о нас, остановитесь на первой почтовой станции после Мо на большой дороге в Париж и спросите в гостинице гражданина Мориса».

Через два дня после того, как карета, которую описывал Ломак, промчалась мимо дилижанса по дороге в Париж, мадам Данвиль, в элегантном наряде для прогулки в экипаже, сидела в гостиной в апартаментах на Рю-де-Гренель. Сверившись с большими золотыми часами, висевшими на ее корсаже, и обнаружив, что они показывают лишь без четверти два, она позвонила в колокольчик и приказала вошедшей горничной:

— У меня есть еще пять минут. Пришлите Дюбуа с горячим шоколадом.

Старик появился весьма расторопно. Вручив госпоже чашку шоколада, он воспользовался привилегией старых верных слуг и заговорил первым, начав с комплимента старой даме:

— Рад видеть, что мадам сегодня столь молодо выглядит и пребывает в столь прекрасном расположении духа. — И он поклонился с мягкой почтительной улыбкой.

— Пожалуй, у меня есть причины быть в хорошем расположении духа в день, когда моему сыну предстоит подписать брачный контракт. — Мадам Данвиль милостиво кивнула. — Ха, Дюбуа, я еще доживу до того дня, когда ему вручат дворянскую грамоту! Толпа уже совершила все самое худшее, до конца этой злосчастной революции рукой подать, и скоро настанет черед нашего сословия — а тогда кто более моего сына сможет рассчитывать на успех в суде? Он уже настоящий аристократ по матери, а станет еще и аристократом по жене. Да-да, пусть этот неотесанный, вспыльчивый старый солдат, ее отец, придерживается своих противоестественных республиканских взглядов сколько заблагорассудится — он унаследовал имя, которое проложит моему сыну дорогу в высшие слои общества! Виконт д’Анвиль — «Д» с апострофом, Дюбуа, вы понимаете? Виконт д’Анвиль — до чего же очаровательно звучит!

— Прелестно, мадам, прелестно. Ах! Второму браку моего молодого хозяина сопутствуют куда более благоприятные знамения, нежели первому.

Это было не самое удачное замечание. Мадам Данвиль надменно нахмурилась и поспешно встала с кресла.

— Вы в своем уме, старый болван?! — возмущенно вскричала она. — Разве можно упоминать о подобных материях, тем более в такой день? Вы постоянно твердите об этих двух жалких людишках, угодивших на гильотину, словно считаете, будто я могла бы их спасти! Разве вы не видели своими глазами, как мы с сыном встретились после Террора? Разве вы не слышали мои первые слова, когда он сообщил мне об этой катастрофе? Разве не сказала я тогда: «Шарль, я люблю вас, но если бы мне пришло в голову, что вы позволили погибнуть этим двум несчастным, отдавшим жизнь ради моего спасения, а сами не рискнули жизнью, чтобы спасти их, у меня разбилось бы сердце, но я не смогла бы больше никогда смотреть на вас и говорить с вами!» Разве я не сказала этого? И разве он не ответил: «Матушка, я рисковал жизнью ради них. Я доказал свою преданность, а меня за мои старания арестовали, бросили в тюрьму — и больше я ничего не смог поделать!» Ведь вы стояли рядом и слышали его ответ, полный искреннего чувства! Разве вы не знаете, что он и в самом деле побывал в тюрьме Тампль? И неужели вы смеете думать, будто после этого нас есть в чем винить? Дюбуа, я многим вам обязана, но если вы будете допускать в моем присутствии подобные вольности…

— Ох, мадам! Тысяча извинений. Я забылся, всего лишь забылся…

— Помолчите! Мой экипаж подан? Прекрасно. Готовьтесь меня сопровождать. Ваш хозяин не успеет заехать сюда. Он будет ждать меня для подписания контракта в доме генерала Бертелена ровно в два. Стойте! Много ли народу на улице? Не желаю, чтобы толпа глазела на меня, когда я буду садиться в экипаж.

Дюбуа виновато проковылял к окну и выглянул, пока его госпожа направлялась к двери.

— Улица почти пуста, мадам, — доложил он. — Только какие-то мужчина и женщина стоят под руку и любуются вашим экипажем. На вид приличные люди, насколько я могу судить без очков. Не толпа, сказал бы я, мадам, определенно не толпа!

— Прекрасно. Проводите меня вниз и захватите с собой мелочи на случай, если эти приличные люди окажутся достойными милостыни. Никаких распоряжений кучеру, кроме того, чтобы он ехал прямо к дому генерала.

В число гостей, собравшихся у генерала Бертелена засвидетельствовать подписание брачного контракта, помимо особ, непосредственно участвовавших в этой церемонии, входили несколько молодых дам, подруг невесты, и офицеры — давние товарищи ее отца. Гости распределились — несколько неравномерно — в двух красивых смежных комнатах: одну в доме называли гостиной, другую библиотекой. В гостиной собрались нотариус с готовым контрактом, невеста, молодые дамы и бо́льшая часть друзей генерала Бертелена. Оставшиеся в библиотеке военные развлекались у бильярдного стола, коротая время до церемонии подписания, а Данвиль с будущим тестем прогуливались по комнате: первый рассеянно слушал, а второй говорил с обычным для него пылом и более чем обычным изобилием казарменных словечек. Генерал преисполнился твердого намерения разъяснить жениху некоторые пункты брачного договора, а тот, гораздо лучше тестя знакомый с этим документом во всей его полноте и его юридическими тонкостями, из любезности был вынужден слушать. Долгая путаная тирада старого солдата была еще в самом разгаре, когда пробили часы на камине в библиотеке.

— Уже два часа! — воскликнул Данвиль, радуясь любому поводу пресечь разговоры о контракте. — Два часа, а моя мать еще не приехала! Что ее задержало?

— Ничего! — прогремел генерал. — Мальчик мой, где вы видели пунктуальных женщин? Если мы станем дожидаться вашу матушку, а она со своим ярым аристократизмом никогда не простит нас, если мы ее не дождемся, контракт не будет подписан и через полчаса. Ничего страшного! Продолжим нашу беседу. Черт побери, на чем я остановился, когда нам помешали эти треклятые часы? Эй, Черноглазка, что случилось?

Последний вопрос был обращен к мадемуазель Бертелен, которая в этот момент вбежала в библиотеку из гостиной. Это была высокая и несколько мужеподобная девушка с изумительными черными глазами, темными волосами и низким лбом, унаследовавшая отцовскую решительность и прямоту манер.

— Там кто-то пришел, папа, и желает вас видеть. По-моему, слуги проводили его наверх, приняв за гостя. Мне позвать его обратно вниз?

— Ну и вопрос! А я откуда знаю? Сначала я посмотрю на него, мадемуазель, а потом уже скажу!

И генерал развернулся и зашагал в гостиную.

Дочь побежала было следом, но Данвиль схватил ее за руку.

— Неужели у вас достанет жестокости бросить меня здесь одного? — спросил он.

— Вы, мужчины, только о себе и думаете! Что станет с моими лучшими подружками в соседней комнате, если я останусь тут с вами? — возразила мадемуазель, пытаясь высвободиться.

— Позовите всех сюда, — игриво предложил Данвиль, схватив ее за другую руку.

Невеста рассмеялась и потащила его в сторону гостиной.

— Идемте, пусть все дамы увидят, за какого тирана я собираюсь замуж! — воскликнула она. — Идемте, покажем им, какой вы упрямый, неразумный, назойливый…

Вдруг она смолкла, вздрогнула и едва не упала в обморок. Рука Данвиля в ее руках вмиг смертельно заледенела, пальцы разжались, и от их последнего прикосновения невесту с головы до ног пронзил загадочный холод. Она испуганно посмотрела на Данвиля и увидела, что он не мигая уставился в гостиную. Это был странный, неподвижный, ужасный взгляд, и все лицо Данвиля полностью утратило привычное выражение, характер, узнаваемую подвижность и бойкость. Оно превратилось в бездыханную, безжизненную маску, белую, словно простыня. С криком ужаса мадемуазель Бертелен проследила, куда он смотрит, и не увидела ничего, кроме незнакомца посреди гостиной. Не успела она ничего спросить, не успела вымолвить ни единого слова, как ее отец оказался рядом, схватил Данвиля за локоть, а ее саму грубо втолкнул назад в библиотеку.

— Сидите там и заберите женщин, — приказал он торопливым яростным шепотом. — Все в библиотеку! — скомандовал он дамам, повысив голос. — В библиотеку, все, вместе с моей дочерью!

Испуганные его тоном, женщины повиновались в крайнем замешательстве. Когда они торопливо перешли в библиотеку, генерал подал знак нотариусу удалиться следом за ними, после чего закрыл двери, соединявшие комнаты.

— Сидите на месте! — закричал он старым офицерам, которые привстали с кресел. — Сидите, я требую! Чем бы все ни обернулось, Жак Бертелен не сделал ничего, что заставило бы его стыдиться старых друзей и товарищей. Вы видели начало, останьтесь до конца!

С этими словами он вышел на середину гостиной. Данвиля он не выпустил, и теперь они вместе медленно приближались к тому месту, где стоял Трюден.

— Вы пришли в мой дом и попросили руки моей дочери, и я дал вам свое согласие, — негромко произнес генерал, обращаясь к Данвилю. — Вы сказали мне, что ваша первая жена и ее брат три года назад, во времена Террора, погибли на гильотине, и я вам поверил. А теперь посмотрите на этого человека, посмотрите ему прямо в лицо. Он назвался братом вашей жены и утверждает, что его сестра жива. Кто-то из вас обманывает меня. Кто именно?

Данвиль попытался ответить, но с губ его не сорвалось ни звука, попытался вырвать руку из хватки генерала, но крепкие пальцы старого солдата даже не пошевелились.

— Вы испуганы? Вы трус? Вы не можете посмотреть ему в глаза? — спросил генерал и сурово стиснул локоть Данвиля еще сильнее.

— Довольно, довольно! — вмешался один из старых офицеров, шагнув вперед. — Дайте ему собраться с мыслями. Вероятно, перед нами пример удивительного случайного сходства, которое при подобных обстоятельствах обескуражит кого угодно. Вы должны извинить меня, гражданин, — обратился он к Трюдену, — но мы вас не знаем. Вы не предоставили никаких подтверждений своей личности.

— Вот подтверждение, — отвечал Трюден, указывая на лицо Данвиля.

— Да-да, — не сдавался старый офицер, — он и правда побледнел и явно напуган. Но, повторяю, не будем спешить; известно много примеров случайного сходства, и, вероятно, это один из них!

Когда он повторил эти слова, Данвиль посмотрел на него с бледной робкой благодарностью, медленно проступившей из-под бледной маски ужаса. Он опустил голову, что-то пробормотал и растерянно помахал свободной рукой.

— Смотрите! — вскричал старый офицер. — Смотрите, Бертелен, он отказывается признавать этого человека!

— Вы слышали? — обратился к Трюдену генерал. — У вас есть доказательства, чтобы это опровергнуть?

Не успел никто ничего ответить, как распахнулась дверь, ведущая в гостиную с лестницы, и на пороге появилась мадам Данвиль — прическа ее была в беспорядке, а бледный ужас, читавшийся на лице, был точной копией маски ее сына, — а за ней старик Дюбуа и толпа встревоженных, ошарашенных слуг.

— Ради всего святого, ничего не подписывайте! Ради всего святого, уходите! — вскричала мадам Данвиль. — Я видела вашу жену — то ли во плоти, то ли призрак, сама не знаю, но я ее видела. Шарль! Шарль! Я видела вашу жену, клянусь Небесами!

— Вы видели ее во плоти, живую и здоровую, как сейчас видите ее брата, — произнес твердый негромкий голос из толпы слуг на лестничной площадке.

— Пропустите этого человека, пусть он войдет! — закричал генерал.

Через порог рядом с мадам Данвиль перешагнул Ломак. Когда он случайно задел ее, она содрогнулась, но, схватившись за стену, сделала вслед за ним несколько шагов. Сначала она посмотрела на сына, затем на Трюдена, потом снова на сына. В ней было что-то такое, что заставило всех замолчать. Собравшиеся вдруг застыли — из-за закрытой двери в библиотеку донеслось испуганное, взволнованное перешептывание женщин и резкий шелест платьев.

— Шарль, — проговорила мадам Данвиль, приблизившись к сыну, — почему вы столь… — Она остановилась и пристальнее прежнего вперила взгляд в сына, а потом вдруг повернулась к Трюдену. — Вы смотрите на моего сына, и я вижу в вашем лице презрение. По какому праву вы оскорбляете человека, чья благодарность за ваше участие в судьбе его матери заставила его рисковать жизнью ради вашего спасения и спасения вашей сестры? По какому праву вы утаили от моего сына, что его жена спаслась от смерти на гильотине, ведь именно его великодушные старания обеспечили это спасение, насколько мне известно? Я требую ответа: по какому праву вы своей скрытностью и коварством поставили нас в нынешнее положение перед хозяином этого дома?

Когда Трюден услышал это, по его лицу пробежала тень печали и жалости. Он отступил на несколько шагов и ничего не ответил. Генерал посмотрел на него с крайним любопытством, выпустил руку Данвиля и хотел было что-то сказать, но тут вперед шагнул Ломак и поднял ладонь, требуя внимания.

— Пожалуй, мне следует объяснить, чего желает гражданин Трюден, — обратился он к мадам Данвиль, — и посоветовать этой даме не требовать ответа на свои вопросы при подобном стечении народа.

— А по какому праву, сударь, вы осмеливаетесь давать мне советы? — надменно спросила она. — Мне вам нечего сказать, я могу лишь повторить свои вопросы и требую ответа на них.

— Кто этот человек? — спросил генерал у Трюдена и показал на Ломака.

— Ему нельзя верить! — закричал Данвиль, впервые подав голос, и наградил Ломака взглядом, полным смертельной ненависти. — Он служил полицейским агентом при Робеспьере!

— И именно поэтому способен ответить на вопросы, относящиеся к судебным процедурам при Робеспьере, — заметил бывший главный агент, не теряя профессионального самообладания.

— Верно! — воскликнул генерал. — Этот человек прав, давайте выслушаем его.

— Вы здесь ничем не поможете, предоставьте все мне, — сказал Ломак Трюдену. — Лучше всего, если говорить буду я. Я присутствовал на суде над гражданином Трюденом и его сестрой, — громко обратился он к собравшимся. — Они попали под трибунал по доносу гражданина Данвиля. Данвиль не имел представления о подлинной природе обвинений, выдвинутых против Трюдена и его сестры, пока подсудимый сам не сделал признание — я могу ручаться за это. Когда стало известно, что брат с сестрой тайно помогали этой даме бежать из Франции, а следовательно, угроза нависла над самим Данвилем, я своими ушами слышал, как он отвел эту угрозу ложным утверждением, будто бы с самого начала знал о замысле Трюдена…

— То есть он перед судом заявил, что донес на этого человека, зная, что тот пытается спасти его мать, и в итоге этот человек попал под трибунал? — перебил генерал. — Вы это хотите сказать?

— Да, — отвечал Ломак. Собравшиеся не сдержали приглушенных возгласов ужаса и возмущения. — Сохранились протоколы трибунала, которые подтвердят истинность моих слов, — продолжил он. — Касательно спасения гражданина Трюдена и его сестры от гильотины — оно было стечением политических обстоятельств, которому тоже при необходимости найдутся живые свидетели, и отчасти результатом некоторых моих действий, о которых сейчас нет нужды распространяться. И наконец, касательно нашего решения сохранить в тайне всё последовавшее за спасением, прошу обратить внимание, что мы нарушили эту тайну, стоило нам узнать о предстоящих здесь событиях, и хранили ее только до сей поры; это было понятной и естественной мерой предосторожности со стороны гражданина Трюдена. По тем же мотивам мы сейчас предпочитаем уберечь его сестру от присутствия в этой комнате, поскольку для нее это чревато потрясением. Кто, обладающий хотя бы зачатками сострадания, подвергнул бы ее опасности еще раз взглянуть на такого супруга? — Он обернулся и указал на Данвиля.

Никто из присутствующих не успел ничего сказать, как глухой страдальческий вопль: «Моя госпожа! Моя дорогая, дорогая госпожа!» — приковал все взоры сначала к старику Дюбуа, а затем к мадам Данвиль.

Когда Ломак начал свою речь, мадам Данвиль держалась за стену, но теперь стояла совершенно прямо. Она молчала и не двигалась. Ни одна из легких нарядных лент в ее растрепанной прическе даже не пошелохнулась. Старый верный Дюбуа упал на колени рядом с ней и целовал ее ледяную правую руку, гладил ее и все повторял тихо и скорбно: «О моя госпожа! Моя дорогая, дорогая госпожа!» — но мадам Данвиль, похоже, и не замечала его. Лишь когда ее сын шагнул к ней, она словно очнулась от этого смертельного транса, вызванного душевной болью. Медленно подняла свободную руку и знаком остановила Данвиля. Он повиновался ее жесту и не осмелился подать голос. Она снова махнула рукой — и ее помертвевшее лицо исказилось судорогой. Губы дрогнули, и она заговорила:

— Сударь, сделайте мне последнее одолжение, помолчите. Нам с вами отныне нечего сказать друг другу. Мои предки — люди благородные, я вдова человека чести. Вы предатель и лжесвидетель, существо, от которого всякий уважающий себя человек отвернется с презрением. Я отрекаюсь от вас. Публично, в присутствии всех этих господ, я заявляю: у меня нет сына.

Она повернулась к нему спиной и, поклонившись всем присутствующим со старомодной церемонностью минувших времен, медленно и твердо двинулась к выходу. На пороге она обернулась, и напускная доблесть покинула ее. Мадам Данвиль тихо, сдавленно вскрикнула, стиснула руку старого верного слуги, который не отходил от нее, и он подхватил ее в объятия, а ее голова упала ему на плечо.

— Помогите ему! — приказал генерал столпившимся у двери слугам. — Помогите отнести ее в соседнюю комнату.

Старик оторвал взгляд от госпожи и с подозрением посмотрел на тех, кто хотел помочь ему. Его вдруг охватила ревность, и он замотал головой.

— Домой, она поедет домой, и я буду заботиться о ней! — воскликнул он. — Отойдите! Прочь! Никто, кроме Дюбуа, не достоин прикасаться к ней. Вниз! Вниз, в экипаж! У нее теперь нет никого, кроме меня, и я говорю: ее надо отвезти домой!

Когда дверь за ними закрылась, генерал Бертелен подошел к Трюдену, который с тех пор, как в гостиной появился Ломак, молча стоял поодаль ото всех.

— Я бы хотел попросить у вас прощения, — сказал старый солдат, — если оскорбил вас необоснованными подозрениями. Я крайне сожалею, что мы с вами не встретились давным-давно, ведь это было бы в интересах моей дочери, но все равно благодарю вас, что вы пришли сюда, пусть даже в последнюю минуту.

В это время один из его друзей поднялся и прикоснулся к его плечу:

— Бертелен, разве можно отпускать этого негодяя просто так?

Генерал тут же развернулся и презрительно поманил Данвиля к двери. Когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы их никто не слышал, он произнес:

— Ваш шурин разоблачил вас как злодея, а ваша мать подтвердила, что вы лжец. Они исполнили свой долг по отношению к вам, и теперь мне остается исполнить мой. Когда один человек приходит в дом к другому под ложным предлогом и компрометирует его дочь, у нас, старых вояк, есть на такое быстрый ответ. Сейчас ровно три часа; в пять вы найдете меня и одного моего друга…

Он остановился и внимательно оглядел комнату, а затем прошептал остальное Данвилю на ухо, распахнул дверь и указал вниз.

— Наши дела здесь закончены, — произнес Ломак и взял Трюдена под руку. — Дадим Данвилю время унести ноги из этого дома, а затем уйдем и сами.

— Моя сестра! Где она? — взволнованно спросил Трюден.

— О ней не беспокойтесь. Я все вам расскажу на улице.

— Уверен, вы простите меня, если я покину вас, — обратился генерал Бертелен ко всем присутствующим, взявшись за ручку двери в библиотеку. — Мне нужно сообщить дочери дурные новости, а затем уладить одно личное дело с другом.

Он отсалютовал гостям обычным резким, грубоватым кивком и скрылся в библиотеке. Через несколько минут Трюден и Ломак вышли за порог.

— Сестра ждет вас в наших апартаментах в гостинице, — сказал Ломак. — Она не знает о случившемся ничего, совершенно ничего.

— Но ведь ее узнали! — удивился Трюден. — Его мать видела ее. Несомненно, она…

— Я устроил так, чтобы ее увидели, а сама она не увидела ничего. Наше давнее знакомство с Данвилем подсказало мне, что подобный эксперимент окажется полезным, а работа в полиции помогла провести его. Я увидел карету у дверей и дождался, когда старая дама спустится. Когда она садилась в экипаж, я повел вашу сестру прочь, но проследил, чтобы ее было видно из окна кареты, когда она тронется. Одна секунда решила все — и опыт оказался полезным, в полном соответствии с моими расчетами. А теперь довольно об этом. Возвращайтесь к сестре. Никуда не выходите до отъезда ночного почтового дилижанса в Руан. Подумав, я купил вам два билета. Поезжайте, вернитесь в свой дом, а меня оставьте здесь — мне нужно исполнить поручение, которое доверил мне хозяин, и узнать, чем все кончится у Данвиля с матерью. Я постараюсь выкроить время, хотя бы один день, чтобы приехать и попрощаться с вами в Руане. Ба! Не благодарите. Дайте руку. Восемь лет назад мне было стыдно принимать ее, зато теперь я вправе пожать ее от всей души! Вам туда, а мне сюда. Предоставьте мне возню с шелком и атласом и возвращайтесь к сестре — помогите ей собраться на ночной дилижанс.

Прошло еще три дня. Вечереет. Роза, Трюден и Ломак сидят рядом на скамье с видом на извивы Сены. Перед ними расстилается давно знакомый пейзаж, все такой же прекрасный, — он ничуть не изменился, словно в последний раз они смотрели на него лишь вчера.

Они беседуют, серьезно, вполголоса. Их сердца полны общими воспоминаниями — воспоминаниями, о которых они не спешат говорить вслух, но шестое чувство подсказывает каждому из них, что остальные разделяют их. Сидящие у реки завладевают беседой по очереди, но кто бы ни говорил, речь идет, словно бы по уговору, только о будущем.

Уже темнеет, и Роза первой поднимается со скамьи. Они с братом украдкой обмениваются понимающими взглядами, а затем она обращается к Ломаку.

— Позвольте мне пригласить вас в дом, и поскорее, — просит она. — Я мечтаю кое-что показать вам.

Брат дожидается, когда она отойдет подальше, и с тревогой спрашивает, что произошло в Париже в тот день, когда они с Розой уехали.

— Ваша сестра свободна, — отвечает Ломак.

— То есть дуэль состоялась?

— В тот же вечер. Они должны были стрелять одновременно. Секундант генерала утверждает, будто Данвиль был парализован ужасом, а его собственный секундант — будто он был полон решимости отважно встретить смерть, добровольно подставившись под пулю человека, им оскорбленного. Что тут правда, я не знаю. Одно несомненно: Данвиль не разрядил пистолет и пал от первой пули противника — и больше уже ничего не сказал.

— А его мать?

— Собрать сведения нелегко. Двери ее заперты, старый слуга окружил ее ревнивой заботой. В доме постоянно присутствует врач; по словам слуг, ее недуг затронул скорее разум, нежели тело. Больше я ничего не знаю.

После этого они оба некоторое время молчат, а затем встают со скамейки и шагают к дому.

— Вы уже думали, как подготовить сестру к рассказу обо всем случившемся? — спрашивает Ломак, когда видит огонек лампы, мерцающий в окне гостиной.

— Я подожду с этим и подготовлю ее, когда мы устроимся здесь, — пока не развеется ощущение праздника от нашего возвращения и не наладится прежняя, мирная повседневная жизнь, — отвечает Трюден.

Они входят в дом. Роза дает Ломаку знак сесть рядом с ней, ставит перед ним чернильницу и кладет перо и незапечатанное письмо.

— Я прошу вас о последнем одолжении, — улыбается она.

— Надеюсь, это не займет много времени, поскольку я с вами только до завтра, — парирует он, — а утром, когда вы еще не проснетесь, я буду уже на пути в Шалон.

— Подпишите, пожалуйста, это письмо, — продолжает Роза, по-прежнему улыбаясь, — а затем отдайте его мне, и я отправлю его по почте. Луи продиктовал его, а я записала, и теперь осталось только поставить вашу подпись, и дело будет завершено.

— Надеюсь, мне можно прочитать его?

Роза кивает, и Ломак читает следующие строки:

Лет сто назад жила в древнем городе Пизе одна знаменитая на всю Италию модистка, которая, желая убедить клиенток, что она знакома с последними французскими модами, стала называть себя на французский манер и представлялась мадемуазель Грифони. Это была миниатюрная сухонькая женщина с лукавым личиком, острым язычком, проворными ножками, незаурядной деловой хваткой и сомнительной репутацией. Ходили слухи, будто она баснословно богата, и сплетни, будто ради денег она готова на все.

Впрочем, мадемуазель Грифони обладала одним бесспорно положительным качеством, которое давало ей преимущество перед всеми соперницами на профессиональной ниве: она отличалась непоколебимой стойкостью. Никто никогда не видел, чтобы она и на дюйм отступила под натиском неблагоприятных обстоятельств. Поэтому тот достопамятный случай, когда она едва не потерпела полный крах, стал для нее лишь поводом продемонстрировать, сколько у нее энергии и решимости, причем продемонстрировать самым победоносным образом. Когда мадемуазель была на пике процветания, ее самая умелая помощница и закройщица вероломно вышла замуж и основала собственное дело, то есть стала ее соперницей. Для обычной модистки это бедствие стало бы катастрофой, однако непобедимая мадемуазель Грифони с невероятной легкостью преодолела все препятствия и неопровержимо доказала, что враждебная фортуна не в состоянии заставить ее исчерпать все средства. Пока менее удачливые модистки предрекали, что она закроет лавочку, мадемуазель Грифони преспокойно переписывалась с одним агентом в Париже. Содержание переписки оставалось тайной, пока по прошествии нескольких недель все пизанские дамы не получили циркуляр, где объявлялось, что управлять заведением великой Грифони отныне будет лучшая французская портниха, какую только можно нанять за деньги. Этот изящный ход и определил победительницу. Все клиентки мадемуазель решили воздержаться от заказов у других модисток, пока парижская портниха не явит уроженкам Пизы последние новинки из мировой столицы мод.

Француженка приехала точно в назначенный день — веселая, немногословная, улыбчивая, беспечная, с непроницаемо-приветливым лицом и гибкой фигуркой. Звали ее мадемуазель Виржини, и она была одна на всем белом свете, поскольку родные бессердечно отвернулись от нее. Едва ступив за порог заведения мадемуазель Грифони, она тут же принялась за дело. Ей отвели для личных нужд отдельную комнату, в ее распоряжение предоставили великолепные ткани: бархат, шелк, атлас — со всеми необходимыми дополнениями в виде муслина, кружев и лент; ей велели не останавливаться ни перед какими расходами и в самые краткие сроки создать самые изысканные и восхитительные платья, чтобы потом можно было выставить их в витрине на манекенах. Мадемуазель Виржини взялась все исполнить, достала папки с образцами и альбом с цветными эскизами и попросила выделить себе помощницу, которая достаточно хорошо говорит по-французски, чтобы передавать ее распоряжения итальянкам-портнихам в мастерскую.

— У меня есть самая подходящая работница! — воскликнула мадемуазель Грифони. — Мы зовем ее Бриджида, и во всей Пизе не сыщешь другой такой ленивицы и разгильдяйки, зато ум у нее острый, что твоя иголка, и она жила во Франции и говорит на вашем языке, будто на родном. Сейчас же отправлю ее к вам!

Мадемуазель Виржини недолго оставалась наедине со своими шелками и эскизами. В ее комнату, будто героиня великой трагедии на сцену, вошла высокая женщина с бесстрашными черными глазами, небрежными манерами и по-мужски твердой поступью. Едва увидев портниху-француженку, она остановилась, изумленно всплеснула руками и воскликнула:

— Финетта!

— Тереза! — вскричала француженка, швырнула ножницы на стол и подбежала поближе.

— Тише! Зови меня Бриджида.

— Тише! Зови меня Виржини.

Последние два восклицания раздались одновременно, после чего собеседницы молча уставились друг на друга. Смуглые щеки итальянки стали тускло-желтыми, а голос француженки дрогнул, когда она заговорила вновь.

— Ради всего святого, до чего же низко ты пала! Как так вышло? — спросила она. — Я думала, тебя ожидает…

— Молчи! — оборвала ее Бриджида. — Сама видишь, что меня ожидало. На мою долю выпало много несчастий, и уж кому-кому, а тебе не пристало о них упоминать.

— Думаешь, со мной не произошло несчастий со времени нашей последней встречи? — (При этих словах глаза Бриджиды злорадно вспыхнули.) — Считай себя отмщенной. — Мадемуазель Виржини холодно отвернулась к столу и снова взялась за ножницы.

Бриджида подошла к ней, бесцеремонно обняла за шею и поцеловала в щеку.

— Давай снова станем подругами, — сказала она.

Француженка засмеялась.

— Расскажи, почему я могу считать себя отмщенной, — продолжала Бриджида, усилив хватку.

Виржини дала Бриджиде знак нагнуться и что-то быстро зашептала ей на ухо. Итальянка жадно слушала, не спуская яростного недоверчивого взгляда с двери. Когда шепот утих, она отпустила собеседницу и, вздохнув с облегчением, отбросила за спину тяжелые черные волосы.

— Теперь мы подруги, — проговорила она и лениво уселась в кресло у рабочего стола.

— Подруги, — повторила мадемуазель Виржини и снова засмеялась. — Ну, за работу. Полагаю, я здесь, чтобы погубить предыдущую управляющую, которая посмела пойти против нас. Отлично! Я ее погублю. Расстели-ка на столе вон тот отрез желтой парчи, моя милая, и приколи выкройки со своего конца, а я приколю со своего. Что ты задумала, Бриджида? (Только не забывай: Финетта мертва, а Виржини возродилась из ее праха.) Ты же, наверное, не собираешься провести здесь всю жизнь? (Оставляй везде по краю припуск в один дюйм.) Наверняка у тебя есть другие варианты. Какие? — Она зажала в зубах несколько булавок, чтобы были наготове.

— Взгляни на мою фигуру. — Бриджида вышла на середину комнаты и приняла театральную позу.

— Ах, она уже не та, что прежде. Ты раздобрела. Тебе нужны диета, моцион и корсетница-француженка, — проговорила Виржини сквозь заграждение из булавок.

— Разве богиня Минерва занималась моционом и заказывала себе французские корсеты? А я думала, она летала на облаках и жила в те времена, когда осиные талии еще не изобрели.

— Что ты имеешь в виду?

— Это и имею: сейчас мой главный план — попробовать заработать на том, чтобы позировать для статуи Минервы в мастерской лучшего пизанского скульптора.

— А кто это? Отмотай мне вон того черного кружева, ярда два.

— Великий скульптор Лука Ломи — древнего рода, когда-то благородного, но теперь обнищавшего. Мастер вынужден брать заказы на статуи, чтобы зарабатывать на жизнь себе и своей дочери.

— Еще кружева для корсажа, возьми две мерки обхвата груди. И каким же образом ты собираешься заработать состояние, позируя нищему скульптору?

— Погоди минутку. Кроме него, в мастерской есть и другие художники. Во-первых, его брат, патер Рокко, который проводит с мастером все свободное время. Он и сам неплохой скульптор, по его заготовкам отлили несколько статуй и купель для его церкви. Святой человек: все его работы — исключительно на духовные темы.

— Ха! Во Франции такого священника сочли бы шутом гороховым. Дай еще булавок. Ты же не собираешься нажиться за его счет?

— Да говорю тебе — погоди минутку. В мастерской есть и третий скульптор — и он настоящий аристократ! Его зовут Фабио д’Асколи. Он богат, молод, красив, единственный сын и простачок, каких поискать. Только подумай — он трудится над скульптурами, будто на хлеб себе зарабатывает, и считает это развлечением! Только вообрази — он принадлежит к одному из лучших пизанских семейств, а стремится к славе художника. Да он не в своем уме! Погоди, погоди! Сейчас будет самое интересное. Его отец и мать умерли, у него на свете нет ни одного близкого родственника, который мог бы призвать его к благоразумию, он холост и сам распоряжается всем своим состоянием. Милая моя, он же напрашивается, прямо напрашивается на то, чтобы нашлась умная женщина, которая протянет руку и приберет его денежки!

— Да-да, теперь понимаю. Богиня Минерва — умная женщина, и она протянет руку и приберет его денежки с исключительной ловкостью.

— Прежде всего нужно устроить так, чтобы он сам мне их предложил. Учти, позировать я буду не ему, а его наставнику Луке Ломи — это он работает над статуей Минервы. Моделью для головы послужила его дочь, а теперь ему нужна натурщица для рук и бюста. Насколько я слышала, мы с Маддаленой Ломи почти одного роста и различаемся лишь тем, что у меня статная фигура, а у нее плохая. Я предложила ему позировать через одну знакомую, которая помогает в мастерской. Если мастер согласится, меня наверняка представят нашему богатому юному господину, а остальное предоставь моей красоте, многочисленным достоинствам и хорошо подвешенному языку.

— Погоди! Я передумала, не буду пускать двойное кружево. Сделаю в один ряд, но по всему платью волнами, вот так. Ну а кто же эта твоя приятельница, которая помогает в мастерской? Четвертый скульптор?

— Нет-нет, это самое диковинное и самое наивное на свете создание…

Тут в дверь комнаты еле слышно постучали.

Бриджида прижала палец к губам и сердито воскликнула:

— Войдите!

Дверь тихонько приотворилась, и в комнату вошла девушка в бедном, но очень опрятном платье. Она была довольно худенькой и ниже среднего роста, однако лицо и вся фигурка отличались идеальными пропорциями. Волосы у нее были того роскошного красновато-рыжего оттенка, а глаза — того темного фиалкового цвета, которые благодаря портретам Тициана и Джорджоне прославились как венецианский эталон красоты. Ее черты обладали особой, самой редкостной из всех женских прелестей даже в Италии: они были четкими и правильными; как выразился бы художник, ее лицо отличалось «хорошей лепкой». Единственным сколько-нибудь значительным недостатком ее лица была бледность. Щекам, безупречным по форме, недоставало краски. Словом, эта девушка была наделена всеми привлекательными чертами, за исключением цветущего вида — без которого, в сущности, не может быть и речи о настоящей красоте.

Она вошла в комнату с печалью и усталостью в глазах, которые, однако, при виде роскошно разодетой француженки развеялись, сменившись изумлением и даже восторгом. Девушка сразу оробела, растерялась и, немного помешкав, молча повернулась обратно к двери.

— Стой-стой, Нанина, — сказала Бриджида по-итальянски. — Не бойся этой дамы. Она наша новая управляющая, в ее власти осыпать тебя благодеяниями. Подними голову и скажи, чего ты хочешь. Тебе уже исполнилось шестнадцать, Нанина, а ты ведешь себя будто двухлетний ребенок!

— Я просто хотела спросить, не будет ли сегодня работы для меня, — проговорила девушка нежнейшим голосом, который чуть дрогнул, когда она снова попыталась посмотреть на модную француженку-портниху.

— Нет, дитя, такой работы, чтобы ты справилась с ней, сегодня не найдется, — сказала Бриджида. — Ты будешь сегодня в мастерской?

Щеки Нанины приобрели недостающую краску, когда она ответила:

— Да.

— Не забудь передать, что я просила, крошка. А если мастер Лука Ломи спросит, где я живу, скажи, что готова сама отнести мне письмо, но тебе запрещено сообщать подробности о том, кто я такая и где живу.

— Почему запрещено? — наивно спросила Нанина.

— Не задавай вопросов, малышка! Делай, как сказано. А завтра непременно принеси мне любезную записку или устный ответ из мастерской, и тогда я замолвлю за тебя словечко перед этой дамой, и ты получишь работу. Неразумное дитя! Зачем тебе работа, если ты можешь заработать гораздо больше и здесь, и во Флоренции, если просто начнешь позировать скульпторам и живописцам, хотя что им с тебя лепить и писать, я никогда не пойму.

— Я больше люблю работать дома, чем ходить куда-то позировать, — пролепетала Нанина, окончательно сконфузившись, и выскочила из комнаты, от ужаса едва заставив себя сделать на прощание реверанс — вышла диковинная смесь поклона, подскока и книксена.

— А ведь эта нескладная девочка была бы хорошенькой, — заметила мадемуазель Виржини, уже далеко продвинувшаяся в деле раскроя будущего платья, — если бы она знала, как улучшить цвет лица, и одевалась поприличнее. Кто это?

— Та самая моя приятельница, благодаря которой я попаду в мастерскую великого Луки Ломи! — со смехом отвечала Бриджида. — Неожиданный союзник для меня, правда?

— Где ты с ней познакомилась?

— Да прямо здесь; она вечно тут слоняется, просит работу попроще и таскает ее домой, в нелепейшую комнатушку в переулке возле кладбища Кампо-Санто. Однажды я из любопытства проследила за ней и постучала в дверь, когда она была уже дома, будто пришла к ней в гости. Она открыла дверь в такой спешке и так перепугалась — только вообрази! Я вела себя с ней по-дружески, притворилась, будто меня страх как интересуют ее дела, потому и проникла к ней в комнату. Ну и местечко! Один угол отгорожен занавеской, и там у нее спальня. Один стул, одна скамейка, одна кастрюля на очаге. Перед очагом самый что ни на есть нелепый, нестриженый, жуткий пес, пудель — ты в жизни такого не видела; а на скамейке сидит светловолосая девочка и плетет салфетки под столовые приборы. Вот тебе и хозяйство, вот тебе и обстановка. Я спросила: «А где твой отец?» — «Он уже несколько лет назад сбежал и бросил нас», — отвечает моя нескладная маленькая подружка, которая только что вышла от нас, — отвечает простенько, как это у нее в обычае, зато с королевским достоинством. «А мать?» — «Умерла». Тут она подошла к девочке, которая плела салфетки, и стала играть с ее длинными светлыми кудрями. «Это, наверное, твоя сестра? — спросила я. — А как ее зовут?» — «Меня называют Ла Бьонделла», — отвечает дитя, подняв голову от рукоделия. Ла Бьонделла, Виржини, означает «Светловолосая». «А почему вы разрешаете этому огромному косматому уродливому зверю лежать у камина?» — спросила я. «О, это наш любимый старый пес Скарамучча! — воскликнула маленькая рукодельница. — Он присматривает за домом, когда Нанина уходит. Пляшет на задних ногах, прыгает через обруч и падает замертво, когда я кричу: „Бам!“ Скарамучча увязался за нами давным-давно, когда мы шли домой, и с тех пор живет у нас. Он каждый день уходит гулять сам по себе, мы не знаем куда, а когда возвращается, облизывается, и мы подозреваем, что он воришка, но он ни разу не попался, ведь это самый умный пес на свете!» И давай расхваливать этого зверя у камина, пока я не была вынуждена оборвать ее, а эта простушка Нанина стояла рядом, смеялась и подзуживала ее. Я задала им еще несколько вопросов и получила удивительные ответы. Никакой родни у них нет, насколько они знают. Соседи помогали им, когда сбежал отец и пока девочки не подросли и не смогли жить самостоятельно, а сами малютки, похоже, не видят ничего дурного в своей нищенской жизни. Последнее, что я услышала, когда уходила, был возглас Ла Бьонделлы: «Бам!» — а потом лай, глухой стук и взрыв хохота. Если бы не их собака, я бы почаще их навещала. Но это невоспитанное чудовище невзлюбило меня и, стоит мне приблизиться, рычит и скалит зубы.

— Вид у девочки был больной, когда она заглянула к нам. Она всегда такая?

— Нет. Сильно изменилась за последний месяц. Подозреваю, наш интересный юный дворянин произвел на нее впечатление. В последнее время чем чаще она ему позирует, тем бледнее и растеряннее становится.

— О! Значит, она ему позировала?

— И сейчас позирует. Он работает над бюстом какой-то языческой нимфы и уговорил Нанину позировать для головы и лица. По ее собственным словам, глупышка сначала испугалась, и ему пришлось долго уговаривать ее, пока он не добился согласия.

— А теперь, когда она согласилась, не думаешь ли ты, что она может оказаться опасной соперницей? Мужчины такие глупые, у них столько нелепых фантазий…

— Чепуха! Это же не девушка, а серая мышка — ни манер, ни ума, ни умения поговорить, в ней нет ничего привлекательного, кроме очаровательной детской неуклюжести! Опасная соперница для меня? Нет-нет! Если мне и грозит опасность, бояться следует дочери скульптора. Должна признаться, я волнуюсь перед встречей с Маддаленой Ломи. А Нанина — она попросту может оказаться мне полезной. Все, что я знаю о мастерской и тамошних скульпторах, я знаю от нее. Она доставит мое письмо, постарается, чтобы я была представлена скульптору, а когда с этим будет покончено, я подарю ей старое платье и пожму руку — и прощай, наша невинная крошка!

— Ну-ну, я на твоей стороне и поэтому надеюсь, что из вас двоих в этой истории ты окажешься умнее. Лично я никогда не доверяю невинности. Погоди минутку — сейчас лиф и рукава этого платья будут готовы, чтобы отдавать швеям. Вот колокольчик — звони, пусть придут: я собираюсь дать им указания, а ты будешь переводить.

Бриджида взялась за колокольчик, а неутомимая француженка тем временем начала кроить юбку для нового платья. Отмеряя целые ярды шелка, она посмеивалась про себя.

— Над чем ты смеешься? — спросила Бриджида, открывая дверь, чтобы позвонить в колокольчик и позвать швей из мастерской.

— Ничего не могу поделать — все думаю, что твоя маленькая подружка при всем ее невинном личике и бесхитростных манерах на самом деле та еще притворщица.

— А я уверена, моя дорогая, что она просто дурочка.

Мастерская известного скульптора Луки Ломи состояла из просторной залы, разделенной на две неравные части деревянной перегородкой с выпиленной в ней посередине аркой.

Пока модистки в заведении Грифони усердно трудились над созданием платьев, скульпторы в мастерской Луки Ломи пусть и по-своему, но не менее усердно трудились над созданием скульптур из мрамора и глины. В меньшей из двух комнат молодой дворянин, которого в мастерской звали запросто — Фабио, увлеченно работал над бюстом нимфы, а Нанина позировала ему. Лицо Фабио не принадлежало к тем традиционно итальянским лицам, на которых читаются хитрость и подозрительность, вынуждающие своего обладателя смотреть на мир довольно мрачно. Его выражение и манера держаться прямо и бесхитростно выдавали любому стороннему наблюдателю характер Фабио. В глазах светился быстрый ум, с губ, изогнутых несколько капризно, всегда были готовы сорваться приветливый смех и легкие добродушные шутки. В остальном же на этом лице ясно читались и достоинства, и недостатки его характера: было ясно, что молодому скульптору недостает решимости и упорства — в той же степени, в какой он был с избытком наделен умом и дружелюбием.

В дальнем конце большой комнаты, у самой двери на улицу, стоял Лука Ломи рядом со своей статуей Минервы в человеческий рост; время от времени он давал указания помощникам, которые грубо намечали драпировку на другой скульптуре. Напротив, у самой перегородки, его брат, патер Рокко, делал гипсовую отливку со статуэтки Мадонны, а дочь скульптора Маддалена Ломи, недавно закончившая позировать для лица Минервы, расхаживала из комнаты в комнату и наблюдала за происходящим.

Между Лукой Ломи, его дочерью и его братом прослеживалось определенное фамильное сходство. Все трое были высокие, красивые, темноволосые и темноглазые; однако различие в выражении лиц бросалось в глаза столь же явно, сколь и сходство черт. По лицу Маддалены Ломи было ясно, что она натура страстная, однако не лишена благородства. Ее отец, очевидно, отличался тем же бурным темпераментом, но у уголков губ и на лбу у него залегли морщины, указывавшие на то, что искренность ему отнюдь не свойственна. А внешность патера Рокко могла бы послужить воплощением сдержанности и душевного спокойствия, причем его манеры, на редкость выверенные и невозмутимые — в этом отношении патер Рокко был весьма последователен, — лишь подтверждали общее впечатление от его лица. Вид у дочери был такой, словно она способна мгновенно вспылить — зато и простить обидчика тоже мгновенно. Во взгляде отца — судя по всему, не менее раздражительного — читалось яснее всяких слов: «Стоит меня прогневить, и я никогда этого не прощу». А священнику, похоже, никогда не приходилось ни просить прощения, ни прощать самому — по той двойной причине, что и сам он никогда ни на кого не сердился и не способен был никого рассердить.

— Рокко, — сказал Лука, глядя на лицо Минервы, уже законченное, — эта моя скульптура вызовет настоящий фурор.

— Рад это слышать, — сухо отозвался священник.

— Это новое слово в искусстве, — с жаром продолжил Лука. — Другие скульпторы, взявшись за классический сюжет вроде моего, ограничиваются идеальным классическим лицом и даже и не пытаются передать неповторимый характер. А я поступаю прямо противоположно. Я прошу мою красавицу-дочь Маддалену позировать для Минервы и создаю ее точный портрет. Быть может, я и теряю в идеальной красоте, зато приобретаю в неповторимом характере. Меня могут обвинить в пренебрежении установленными правилами, но на это я отвечу, что сам устанавливаю правила. Моя дочь похожа на Минерву, и статуя выглядит в точности как она.

— Сходство, безусловно, поразительное, — сказал патер Рокко, приблизившись к статуе.

— Моя девочка как живая! — воскликнул Лука. — В точности ее выражение, в точности ее черты. Измерь Маддалену и измерь Минерву — и со лба до подбородка не найдется отличий и на волосок!

— А как ты поступишь с бюстом и руками для фигуры, раз лицо закончено? — спросил священник, возвращаясь к собственной работе.

— Возможно, завтра у меня появится натурщица — именно такая, как я хочу. Крошка Нанина только что передала мне крайне странное послание. Представь себе — у меня есть некая тайная обожательница, которая предлагает позировать для бюста и рук моей Минервы!

— Думаешь согласиться? — спросил священник.

— Думаю посмотреть на нее завтра, и если и в самом деле окажется, что они с Маддаленой одного роста, а ее бюст и руки подходят для скульптуры, я, разумеется, приму предложение — ведь я уже давным-давно разыскиваю подходящую натуру. Кто же это может быть? Эту загадку я и хочу разгадать. Как ты считаешь, Рокко, она и правда любительница искусства или просто авантюристка?

— У меня нет никаких предположений, ведь я ничего не знаю о ней.

— А, опять ты со своей взвешенностью. А вот я предполагаю, что она наверняка или то, или другое, иначе она не запретила бы Нанине рассказывать о ней и отвечать на мои первые, самые естественные вопросы. Где Маддалена? Я видел ее здесь вот только что.

— Она в комнате Фабио, — тихо ответил патер Рокко. — Позвать ее?

— Нет-нет! — Лука замолчал, покосился на помощников, механически высекавших свою драпировку, а затем с лукавой улыбкой подошел к священнику поближе и зашептал: — Если бы только Маддалена сумела перебраться из комнаты Фабио в его дворец на Арно в конце нашей улицы… Полно, полно, Рокко, не качай головой. Если я вскоре приведу ее на порог твоей церкви как невесту Фабио д’Асколи, ты будешь только рад довершить начатое за меня и сделать ее женой Фабио д’Асколи. Ты святой человек, Рокко, но все же понимаешь, в чем разница между звоном резца о камень и звоном денежного мешка!

— Печально видеть, Лука, что ты позволяешь себе столь грубо рассуждать о самых деликатных предметах, — холодно отвечал священник. — Это словесное прегрешение, не самое тяжкое, однако ты предаешься ему все чаще. Когда мы будем в мастерской одни, я научу тебя, как следует говорить о юноше в соседней комнате и о твоей дочери в выражениях более достойных и их, и тебя, и меня. А пока не мешай мне работать.

Лука пожал плечами и вернулся к своей статуе. Патер Рокко, последние десять минут посвятивший замешиванию гипса с водой до нужной густоты для отливки, прервал это занятие и, отправившись в угол у перегородки, взял стоявшее там зеркало-псише. Пока брат не видел, он осторожно поднял зеркало и переставил поближе к своему рабочему столу, после чего снова принялся замешивать гипс. Подготовив необходимый раствор, он нанес его на обращенную вверх половину статуэтки с ловкостью и аккуратностью, говорившими о немалом опыте изготовления отливок. Едва он покрыл нужную половину статуэтки гипсом, как Лука, разглядывавший свою работу, обернулся.

— Как там у тебя дела с отливкой? — спросил он. — Не надо помочь?

— Нет, спасибо, брат, — отвечал патер. — Прошу, не утруждайся ради меня и не утруждай своих работников.

Лука снова повернулся к статуе — и в тот же миг патер Рокко бесшумно передвинул псише к открытой двери между комнатами и поставил его под таким углом, чтобы в нем отражались фигуры тех, кто находился в маленькой мастерской. Все это он проделал с поразительным проворством и точностью. Очевидно, он пользовался зеркалом для тайного наблюдения не в первый раз.

Патер плавными кругообразными движениями размешивал раствор для второй половины статуэтки, а сам посматривал в зеркало — и видел все происходившее в дальней комнате, будто на картине. Маддалена Ломи стояла перед юным дворянином и наблюдала, как он работает над бюстом нимфы. То и дело она забирала у него из рук шпатель и с прелестнейшей улыбкой показывала, что и ей, дочери скульптора, не чужды тонкости мастерства, и то и дело, если в разговоре возникала пауза, а работа Фабио особенно увлекала Маддалену, она то рассеянно опускала руку ему на плечо, то наклонялась так близко, что ее кудри на миг смешивались с его. Патер Рокко подвинул зеркало на дюйм-другой, желая лучше разглядеть Нанину, и обнаружил, что эти маленькие знаки фамильярности мгновенно воздействуют на выражение лица и позу девушки. Стоило Маддалене лишь прикоснуться к юному дворянину — будь то преднамеренно или и в самом деле случайно, — как черты Нанины сводила судорога, бледные щеки бледнели еще сильнее, она ерзала на стуле и нервно теребила в пальцах концы ленты, служившей ей поясом.

«Ревнует, — подумал патер Рокко. — Я уже давно подозревал».

Он отвернулся и на несколько минут сосредоточил все внимание на приготовлении раствора. Когда он снова посмотрел в зеркало, то успел стать свидетелем маленького инцидента, из-за которого расстановка сил между тремя присутствовавшими в комнате разом изменилась.

Патер увидел, как Маддалена взяла со столика шпатель и начала помогать Фабио менять расположение волос на скульптуре. Молодой человек несколько мгновений серьезно следил за тем, что она делает, а затем отвлекся и посмотрел на Нанину. Та в ответ взглянула на него с упреком, а он на это вздохнул, отчего Нанина тут же улыбнулась. Маддалена мгновенно заметила эту перемену и, проследив, куда смотрит Нанина, без труда определила, кому предназначалась улыбка. Она бросила на Нанину презрительный взгляд, отшвырнула шпатель и возмущенно заявила молодому скульптору, притворившемуся, будто он снова поглощен работой:

— Синьор Фабио, когда вы в следующий раз забудете, как подобает вести себя человеку вашего положения, будьте любезны, предупредите меня заранее, чтобы я успела покинуть комнату.

С этими словами она прошествовала к двери. Когда она проходила мимо патера Рокко, который склонился над раствором, словно бы не замечая ничего вокруг, он услышал, как она шепчет про себя:

— Если мое мнение хоть что-то значит для отца, эту наглую нищенку пора выставить вон из мастерской!

«И она тоже ревнует, — подумал священник. — Нужно немедленно что-то предпринять, или это добром не кончится».

Он снова посмотрел в зеркало и увидел, как Фабио после минутного замешательства жестом просит Нанину подойти. Та встала, прошла половину разделявшего их расстояния и остановилась. Тогда он шагнул ей навстречу и, взяв ее за руку, что-то серьезно прошептал ей на ухо. После этого он не сразу отпустил ее руку, а прикоснулся губами к ее щеке, а затем помог надеть маленькую белую мантилью, которой Нанина прикрывала голову и плечи, когда выходила на улицу. Девушка вся затрепетала и спрятала лицо под мантильей, а Фабио тем временем вышел в большую комнату и обратился к патеру Рокко:

— Что-то я сегодня особенно ленив или особенно туп. Сколько ни тружусь над этим бюстом, все мне не нравится. Придется прервать работу и дать Нанине полдня свободных.

Едва заслышав его голос, Маддалена, которая разговаривала с отцом, осеклась и, наградив очередным пренебрежительным взглядом Нанину, которая стояла на пороге, дрожа с головы до ног, вышла из комнаты. Когда она удалилась, Лука Ломи подозвал к себе Фабио, а патер Рокко занялся статуэткой — проверял, хорошо ли застывает гипс. Заметив, что все отвлеклись, Нанина попыталась ускользнуть из мастерской незамеченной, однако священник остановил ее, когда она пробегала мимо.

— Дитя мое, ты сейчас собираешься домой? — спросил он, по своему обыкновению, тихо и мягко.

Сердце у Нанины колотилось до того быстро, что она не могла ответить словами и лишь кивнула в знак согласия.

— Вот, возьми для сестренки. — И патер Рокко вложил в ее руку несколько серебряных монет. — У меня нашлись покупатели для салфеточек, которые она так славно плетет. Не надо приносить их ко мне, я вечером загляну повидать вас, когда буду обходить паству, а заодно и заберу их. Ты хорошая девочка, Нанина, и всегда была хорошей, и пока я жив, дитя мое, у тебя всегда будет друг и советчик.

Глаза Нанины наполнились слезами. Она еще ниже надвинула мантилью на лицо и попыталась поблагодарить священника. Патер Рокко ласково кивнул ей и прикоснулся рукой к ее голове, а затем вернулся к своей отливке.

— Не забудь передать мою записку той даме, которая завтра будет мне позировать, — напомнил Лука Нанине, когда она проходила мимо него к выходу.

Когда она ушла, Фабио вернулся к священнику — тот был по-прежнему увлечен работой над отливкой.

— Надеюсь, завтра работа над бюстом пойдет у вас лучше, — учтиво заметил патер Рокко. — Не сомневаюсь, у вас нет оснований быть недовольным натурщицей.

— Недовольным? — с жаром воскликнул молодой человек. — Я в жизни не видел такой прелестной головки! Да будь я в двадцать раз талантливее, и то не мог бы и надеяться передать все ее очарование.

Он зашел в дальнюю комнату, чтобы еще раз взглянуть на свою работу, задержался возле нее ненадолго, после чего тем же путем вернулся в большую мастерскую. Между ним и выходом стояло три стула. Проходя мимо, он рассеянно прикоснулся к спинкам первых двух, а третий пропустил, однако на пороге мастерской остановился, словно пораженный внезапной мыслью, поспешно вернулся и дотронулся до третьего стула. После этого он вышел в большую мастерскую, поднял глаза и перехватил полный изумления взгляд священника.

— Синьор Фабио! — с саркастической усмешкой воскликнул патер Рокко. — А вы, оказывается, суеверны! Кто бы мог подумать?!

— Моя кормилица была суеверной. — Молодой человек покраснел и смущенно засмеялся. — Она и привила мне некоторые дурные привычки, от которых я пока не избавился.

Он кивнул на прощание и заторопился прочь.

— Он суеверен, — прошептал про себя патер Рокко. Снова улыбнулся, ненадолго задумался, а затем, отойдя к окну, выглянул на улицу.

Слева виднелся дворец Фабио, а справа — кладбище Кампо-Санто, неподалеку от которого жила Нанина. Священник как раз успел увидеть, что молодой скульптор двинулся направо.

Прошло еще около получаса, оба работника ушли обедать, и Лука с братом остались в мастерской наедине.

— Теперь можно вернуться к беседе, которую нам пришлось прервать сегодня утром, — сказал патер Рокко.

— Мне нечего добавить, — обиженно отозвался Лука.

— Тогда послушай меня, брат, и послушай внимательно, — попросил священник. — Мне не нравится, в каких грубых выражениях ты говоришь о нашем юном ученике и твоей дочери, и еще сильнее не нравятся твои намеки на то, что будто бы мое желание видеть их мужем и женой (разумеется, при условии, если они будут искренне привязаны друг к другу) основано на корыстных побуждениях.

— Рокко, ты пытаешься поймать меня в западню гладких фраз, но я в нее не попадусь. Свои побуждения я знаю: я надеюсь, что Маддалена получит от этого состоятельного юноши предложение руки и сердца, — ведь она получит его деньги, а это будет выгодно для всех нас. Если угодно, называй меня грубым и корыстным, но вот истинная причина, по которой я хочу выдать Маддалену замуж за Фабио. И ты тоже этого хочешь — а по какой, интересно знать, причине, если не по той же?

— Какая мне польза от состоятельной родни? Что такое богатые люди, что такое сами деньги для человека моего призвания?

— Деньги нужны всем.

— Правда? Когда же я, по-твоему, придавал им значение? Дай мне ровно столько, чтобы хватало на хлеб насущный, на жилье и простую сутану, — и хотя я желал бы многого для нищих, мне самому больше ничего не нужно. Так когда же я, по-твоему, бывал корыстен? Разве я не помогаю тебе в этой мастерской из любви к тебе и к искусству, не требуя даже жалованья подмастерья? Разве я когда-нибудь просил у тебя хотя бы горсть медяков, чтобы раздать прихожанам на праздник? Деньги! Что такое деньги для человека, которого завтра могут призвать в Рим, которого могут в полчаса отправить с миссией в заморские страны, быть может, на край света, — и он должен быть готов ехать, едва его призовут? Что такое деньги для человека, у которого нет ни жены, ни детей, ни интересов, помимо священного дела Церкви? Брат, ты видишь грязь, пыль и бесформенные осколки мрамора вокруг своей статуи? Даже если бы этот пол был покрыт золотыми слитками — все равно этот мусор останется в моих глазах мусором, пусть даже изменит форму и цвет.

— Да уж, Рокко, весьма достойные слова, только я их не могу повторить. Положим, ты и вправду не ставишь деньги ни во что — тогда объясни мне, почему ты так хочешь, чтобы Маддалена и Фабио поженились? Ей предлагали руку и сердце люди победнее, и ты об этом знаешь, но раньше тебя нисколько не интересовало, примет ли она предложение.

— Я уже намекал тебе, в чем дело, — несколько месяцев назад, когда Фабио только появился у нас в мастерской.

— Должно быть, намек был слишком уж тонок, брат; не мог бы ты сегодня выразиться прозрачнее?

— Могу, пожалуй. Прежде всего, позволь заверить тебя, что у меня нет никаких возражений против этого молодого человека. Пусть он и несколько непостоянен и нерешителен, однако неисправимых недостатков я у него не заметил.

— Довольно холодная похвала, Рокко.

— Я бы отзывался о нем теплее, если бы он не имел отношения к недопустимым злоупотреблениям и чудовищной несправедливости. Всякий раз, когда я думаю о нем, я думаю и о том, что само его существование — оскорбление для Церкви; и если я говорю о нем холодно, то лишь по этой причине.

Лука поспешно отвел взгляд от брата и принялся рассеянно пинать обломки мрамора, рассыпанные по полу вокруг.

— Теперь я вспомнил твои намеки, — проговорил он. — Я понимаю, что́ ты имеешь в виду.

— Тогда ты знаешь, — отозвался священник, — что лишь часть состояния Фабио д’Асколи принадлежит ему честно и неоспоримо, а другая его часть унаследована от гонителей Церкви и расхитителей ее имущества…

— Вини в этом его предков, но не его самого.

— Я буду винить его, пока он не вернет похищенное.

— А откуда ты знаешь, было ли это и в самом деле хищение?

— Я изучил свидетельства о гражданских войнах в Италии тщательнее прочих и знаю, что предки Фабио д’Асколи, воспользовавшись слабостью Церкви, осмелились посягнуть на ее богатства и присвоили их. Мне известно, как в те бурные времена раздавали титулы и земли — либо из страха, либо по подложным документам, на которые закон закрыл глаза. Деньги, полученные таким образом, я считаю похищенными и заявляю, что они должны быть и будут возвращены Церкви, у которой их отняли.

— А что говорит на это Фабио, брат?

— Я с ним об этом не разговаривал.

— Почему?

— Поскольку еще не имею на него никакого влияния. А когда он женится, жена будет иметь влияние на него — пусть она и поговорит.

— Ты имеешь в виду Маддалену? Откуда ты знаешь, что она поговорит с ним?

— Разве не я учил ее всему? Разве она не понимает, каков ее долг перед Церковью, в лоне которой ее воспитали?

Лука смущенно помолчал и, прежде чем снова заговорить, отступил на шаг-другой.

— А эти похищенные деньги, как ты их называешь, — много ли их? — встревоженным шепотом спросил он.

— На этот вопрос, Лука, я смогу ответить через некоторое время, — отвечал священник. — А пока довольно того, что тебе известно все, о чем я обещал тебе сообщить в начале беседы. Теперь ты знаешь, что если я желаю этого брака, то лишь по побуждениям, совершенно не связанным с корыстью. Если завтра все богатства, которые обманом отняли у Церкви предки Фабио, вернутся Церкви, ни единого гроша из них не попадет ко мне в карман. Я бедный священник и останусь таким до конца своих дней. Вы, мирские воины, бейтесь за свое жалованье, а я воин Церкви и буду биться за свои цели.

С этими словами он резко отвернулся обратно к статуэтке и отказывался продолжать разговор и отвлекаться от своего занятия, пока не снял гипсовую форму и не разложил бережно все части, из которых она состояла. После этого он извлек из ящика своего верстака бювар и, достав оттуда листок бумаги, написал на нем следующие слова: «Приходи завтра в мастерскую. Фабио будет с нами, а Нанина сюда больше не вернется».

Подписываться он не стал, запечатал листок и адресовал «донне Маддалене», после чего взял шляпу и вручил записку брату.

— Сделай одолжение, передай это моей племяннице, — попросил он.

— Скажи мне, Рокко, — произнес Лука, задумчиво вертя записку в пальцах, — как ты думаешь, Маддалена сумеет окрутить Фабио?

— Ты опять выражаешься грубо, брат!

— Да ну их, мои выражения. Такое может быть?

— Да, Лука, такое может быть.

Священник дружески помахал брату и вышел.

Из мастерской патер Рокко направился прямо к себе — его квартира находилась возле церкви, где он служил. Открыв секретер в своем кабинете, он достал из ящика горсть мелких серебряных монет, сверился с записями на грифельной доске, где значилось несколько имен и адресов, вооружился дорожной чернильницей и несколькими листками бумаги и вышел снова.

Он направился в беднейший из окрестных кварталов, и когда он входил в самые убогие лачуги, их обитатели встречали его с радостью и глубоким уважением. Особенно женщины — они целовали ему руки с почтением, какого не удостоили бы и величайших коронованных особ Европы. Он же в ответ разговаривал с ними легко и откровенно, словно с равными, охотно присаживался на края грязных кроватей и шаткие скамьи и распределял свои скромные денежные подарки с таким видом, будто выплачивал долг, а не подавал милостыню. Если ему случалось застать в доме больного, он доставал чернильницу и бумагу и писал рецепты простых снадобий, которые можно было составить из аптечных запасов ближайшего монастыря, — в те дни монастыри служили той же милосердной цели, что и современные больницы для бедных. Раздав все деньги и сделав все намеченные визиты, патер покинул бедный квартал в сопровождении целой свиты восторженных почитателей. Женщины снова целовали ему руки, а мужчины сняли шляпы, когда он обернулся и, дружески помахав им, распрощался.

Оставшись один, патер Рокко направился в сторону Кампо-Санто и, очутившись у дома, где жила Нанина, несколько минут задумчиво прогуливался возле него туда-сюда. Наконец он поднялся по крутой лестнице в комнату сестер и обнаружил, что дверь открыта. Патер осторожно толкнул ее и увидел Ла Бьонделлу — та сидела, повернув хорошенькую белокурую головку в профиль к нему, и ужинала виноградом с хлебом. В дальнем углу комнаты, весь настороженный, сидел Скарамучча — он, очевидно, ждал, когда девочка бросит ему кусочек хлеба, и разинул пасть, готовый поймать угощение. Чем занимается старшая из сестер, патер не успел заметить, поскольку, стоило ему показаться на пороге, пес залаял, и Нанина поспешила к двери узнать, что за нежданный гость к ним пожаловал. Священник лишь разглядел, что она при виде его от смущения утратила дар речи. Первой заговорила Ла Бьонделла.

— Спасибо, патер Рокко, спасибо — вы дали мне столько денег за салфеточки! — Она даже запрыгала на месте, держа в одной руке кусок хлеба, а в другой виноград. — Вот они, в углу, я увязала их в один сверток. Нанина говорит, ей стыдно заставлять вас нести их, а я говорю, что знаю, где вы живете, и с удовольствием попрошу позволения помочь вам донести их до дома!

— А ты не устанешь нести их всю дорогу, милая? — спросил священник.

— Сами посмотрите, патер Рокко, и увидите, устану или нет! — воскликнула Ла Бьонделла, сунула кусок хлеба в карман фартучка, а гроздь винограда зажала в зубах за черенок и вмиг водрузила сверток с салфетками на голову. — Видите, до чего я сильная — и вдвое больше могу нести! — Девочка с гордостью посмотрела священнику в глаза.

— Ты разрешишь Ла Бьонделле одной донести сверток? — спросил патер Рокко у Нанины. — Мне хотелось бы поговорить с тобой наедине, и в ее отсутствие это будет удобно. Ты отпустишь ее на улицу одну?

— Да, патер Рокко, она часто выходит одна, — отвечала Нанина тихим дрожащим голосом и смущенно уставилась в пол.

— Тогда ступай, милая, — сказал патер Рокко, потрепав девочку по плечу. — Оставь салфеточки у меня и поскорей возвращайся к сестре.

Ла Бьонделла тут же убежала, ликуя, а Скарамучча последовал за ней, подозрительно принюхиваясь к карману, куда она положила хлеб. Отец Рокко затворил за ними дверь, а затем, заняв единственный стул в комнате, жестом пригласил Нанину сесть напротив на скамеечку.

— Дитя мое, считаешь ли ты меня своим другом, понимаешь ли, что я желаю тебе только самого наилучшего? — начал он.

— Вы мой самый лучший и самый добрый друг, — отвечала Нанина.

— Значит, ты терпеливо выслушаешь, что я тебе скажу, и поверишь, что я говорю для твоего же блага, пусть даже мои слова огорчат тебя?

Нанина отвернулась.

— А теперь скажи мне: ошибусь ли я, если скажу для начала, что ученик моего брата, юный дворянин, которого мы зовем синьор Фабио, навещал тебя сегодня здесь?

Нанина испуганно вскочила со скамеечки.

— Сядь, дитя мое, я ни в чем не собираюсь винить тебя. Я только скажу, как тебе следует поступить в дальнейшем.

Он взял ее руку — она была холодная и сильно дрожала в его руке.

— Я не стану спрашивать, о чем он с тобой говорил, — продолжил священник, — поскольку тебе, вероятно, будет трудно отвечать. Более того, у меня есть достоверные сведения, что твоя юность и красота произвели на него сильное впечатление. Поэтому опущу любые упоминания о словах, с которыми он, должно быть, обратился к тебе, и сразу перейду к тому, что должен сообщить тебе сам. Нанина, дитя мое, собери все свое мужество и пообещай мне, прежде чем мы сегодня расстанемся, что больше никогда не увидишься с синьором Фабио.

Нанина внезапно вскинулась и направила на священника взгляд, полный ужаса и изумления:

— Никогда?

— Ты еще совсем молода и совсем неопытна, — продолжал отец Рокко, — но, несомненно, и сама уже задумывалась, насколько вы с синьором Фабио разные. Несомненно, ты часто напоминала себе, что ты находишься в самом низу, среди бедняков, а он — на высшей ступени, среди самых богатых и родовитых.

Нанина уронила руки на колени священнику. Опустила на них голову и горько разрыдалась.

— Ты ведь наверняка задумывалась об этом, — повторил патер Рокко.

— Ох, как часто, как часто я об этом думала! — проговорила девушка. — Это не дает мне покоя, и я давно уже плачу украдкой ночами напролет. Он заметил сегодня, что вид у меня бледный и нездоровый и я не в духе, а я сказала — из-за этих мыслей!

— А что он тебе на это ответил?

Молчание. Патер Рокко опустил глаза. Нанина вскинула голову с его коленей и снова хотела отвернуться. Он остановил ее, взяв за руку.

— Ну же, не скрывай от меня ничего, — попросил он. — Расскажи все, что должна была бы рассказать отцу и другу. Что он ответил тебе, дитя мое, когда ты напомнила ему о разнице между вами?

— Он сказал, я рождена быть знатной дамой, — пролепетала девушка, все так же стараясь спрятать лицо, — и если я наберусь терпения и буду много учиться, то смогу ею стать. Он сказал, что, если бы ему пришлось выбирать между всеми благородными дамами Пизы и одной-единственной крошкой Наниной, он протянул бы мне руку и сказал бы им: «Она станет моей женой». Он сказал: любовь не знает различий в положениях, и если он знатен и богат, это лишь дает ему больше возможностей поступать по своему разумению. Он был так добр со мной, я думала, сердце у меня разорвется, когда он говорил со мной, и моей сестре он до того понравился, что она забралась к нему на колени и поцеловала его. Даже наш пес, который рычит на всех незнакомцев, и тот подобрался к нему поближе и лизал ему руку. Ох, патер Рокко, патер Рокко! — Снова хлынули слезы, и прелестная головка снова обессиленно упала на колени священнику.

Патер Рокко улыбнулся про себя и подождал несколько мгновений, пока Нанина немного успокоится, а затем продолжил:

— Предположим, просто предположим, что синьор Фабио и в самом деле говорил все это всерьез…

Нанина вскинулась и впервые с тех пор, как священник вошел в комнату, смело возразила ему.

— Предположим?! — вскричала она, щеки у нее запылали, темно-голубые глаза внезапно засверкали сквозь слезы. — Предположим?! Патер Рокко, Фабио ни за что на свете не обманет меня. Я скорее умру здесь, у ваших ног, чем усомнюсь хоть в одном его слове!

Священник жестом велел ей вернуться на скамеечку.

«Я и не думал, что у этого ребенка столько силы духа», — подумал он.

— Я скорее умру! — повторила Нанина, и голос у нее снова начал срываться. — Скорее умру, чем усомнюсь в нем.

— Я не предлагаю тебе сомневаться в нем, — мягко возразил патер Рокко. — Я и сам верю в него не меньше твоего. Дитя мое, предположим, ты и правда наберешься терпения и выучишься всему, о чем сейчас и не подозреваешь и что должна знать благородная дама, — а это много. Предположим, синьор Фабио и в самом деле нарушит все законы, которым подчиняются люди его высокого положения, и открыто возьмет тебя в жены. Ты будешь счастлива, Нанина; но будет ли счастлив он? Да, у него нет ни отца, ни матери, которые могли бы что-то ему запретить, но у него есть друзья — много друзей и наперсников из тех, кто ровня ему, и все они — люди гордые и жестокие, не подозревающие о твоих достоинствах и добродетелях; и вот они, узнав о твоем скромном происхождении, будут смотреть с презрением и на тебя, дитя мое, и на твоего мужа. Фабио не обладает твоим терпением и стойкостью. Подумай только, до чего горько будет ему выносить все это презрение, видеть, как гордые женщины сторонятся тебя, а кичливые мужчины жалеют или поучают. Однако ему придется вынести все это и многое другое — либо покинуть мир, где он живет с детства, мир, для которого он был рожден. Ты любишь его, я знаю…

Нанина снова разрыдалась.

— О, как же я люблю его, как же люблю! — выговорила она.

— Да, ты очень любишь его, — продолжал священник. — Но возместит ли вся твоя любовь все то, от чего ему придется отказаться? Поначалу — пожалуй; однако настанет время, когда мир снова заявит свои претензии на него, когда у него появятся желания, которых ты не сможешь удовлетворить, тоска, которую ты не сможешь развеять. Подумай, какой тогда станет его жизнь — и твоя. Подумай о первом дне, когда у него зародится первое тайное сомнение в том, верно ли он поступил, женившись на тебе. Мы не властны над всеми своими порывами. И самый легкий характер знает моменты непреодолимого уныния, и самое храброе сердце не всегда в силах отмести сомнения. Дитя мое, дитя мое, сильно мнение света, глубоко коренится сословная гордость, а воля человека по меньшей мере слаба! Выслушай мои предостережения! Ради себя, ради Фабио — выслушай мои предостережения вовремя.

Нанина в отчаянии протянула руки к священнику.

— Ох, патер Рокко, патер Рокко! — вскричала она. — Почему же вы раньше мне не сказали?!

— Потому, дитя мое, что я лишь сегодня понял, что это необходимо тебе сказать. Но еще не поздно — никогда не поздно совершить доброе дело. Ты любишь Фабио, Нанина? Ты докажешь эту любовь, принеся ради него великую жертву?

— Я умру ради него!

— Сумеешь ли ты благородно исцелить его от страсти, которая станет гибелью если не для тебя, то для него? Покинешь ли ты Пизу уже завтра?

— Покинуть Пизу! — воскликнула Нанина. Лицо ее смертельно побледнело, она поднялась и отодвинулась от священника на шаг-другой.

— Послушай меня, — не останавливался патер Рокко. — Я слышал, как ты жаловалась, что тебе не удается найти постоянное место швеи. Ты получишь работу, если завтра отправишься во Флоренцию вместе со мной — разумеется, не одна, а вместе с сестрой.

— Я обещала Фабио прийти в мастерскую, — испуганно пролепетала Нанина. — Обещала быть к десяти. Как мне…

Она умолкла, словно ей стало трудно дышать.

— Я сам отвезу вас с сестрой во Флоренцию, — повторил патер Рокко, словно не заметив ее слов. — Я вверю вас заботам одной дамы, которая станет для вас обеих доброй матерью. Я ручаюсь, что у тебя будет работа, которая позволит тебе вести независимую честную жизнь, а если вам не понравится во Флоренции, обещаю перевезти вас обратно в Пизу всего через три месяца. Три месяца, Нанина. Это не долгое изгнание.

— Фабио! Фабио! — разрыдалась девушка, снова опустилась на скамейку и спрятала лицо.

— Это ради его блага, — спокойно проговорил отец Рокко. — Помни, это ради блага Фабио.

— Что он подумает обо мне, если я уеду? О, если бы я только умела писать! Если бы только могла оставить Фабио письмо!

— Разве я не подхожу для того, чтобы объяснить ему все, что он должен знать?

— Как мне покинуть его? О! Патер Рокко, как вы можете просить меня покинуть его?

— Я прошу тебя ничего не делать в спешке. Оставляю тебе время на раздумья до завтрашнего утра. В девять я буду на улице — и даже не стану входить в этот дом, если не буду знать заранее, что ты решила последовать моему совету. Подай мне знак из окна. Если я снаружи увижу, как ты машешь белой мантильей, я буду знать, что ты полна благородной решимости спасти Фабио и спасти себя. Больше я ничего не скажу, дитя мое, ибо сказал уже достаточно — если, конечно, не окажется, что я в тебе прискорбно ошибаюсь.

Он вышел, оставив ее горько рыдать. Неподалеку он повстречал Ла Бьонделлу с собакой — те возвращались домой. Девочка остановилась доложить, что благополучно доставила салфеточки, однако он лишь кивнул и улыбнулся ей и торопливо зашагал дальше. Разговор с Наниной оставил неприятное впечатление, и сейчас патер был не в настроении беседовать с ребенком.

Назавтра, примерно в половине девятого, патер Рокко отправился на улицу, где жила Нанина. По пути туда он заметил пса, который лениво трусил в нескольких шагах впереди него по мостовой, и одновременно увидел элегантную даму, которая шла навстречу. При ее приближении пес настороженно остановился, а когда она прошла мимо, зарычал и оскалился. Дама, со своей стороны, ахнула и брезгливо поморщилась, но грозный вид животного, похоже, не напугал и не удивил ее. Патер Рокко поглядел ей вслед с некоторым любопытством. Это была красивая женщина, и он восхитился ее храбростью.

«Этого рычащего зверя я прекрасно знаю, но кто же она?» — подумал он.

Пес был Скарамучча — он возвращался после очередного разбойного набега. А дама была Бриджида — она направлялась в мастерскую Луки Ломи.

До девяти часов оставалось еще несколько минут, когда патер занял позицию на улице напротив окна Нанины. Оно было открыто, но в нем не показывались ни она сама, ни ее сестричка. Патер Рокко в тревоге смотрел на церковные часы, которые как раз начали бить, — и вот бой стих, прошла минута-другая, однако никаких знаков ему не подали.

— Неужели она еще колеблется? — прошептал патер Рокко.

Едва эти слова сорвались с его губ, как за окном мелькнула белая мантилья.

Даже такой гениальный ход, как замена вероломной портнихи-итальянки модисткой-француженкой, выписанной из самого́ Парижа, не сразу избавил заведение великой Грифони от бремени житейских неурядиц. Не успела мадемуазель Виржини пробыть на новом месте в Пизе и недели, как заболела. О причине ее болезни ходили всевозможные слухи, а мадемуазель Грифони дошла до того, что предположила, будто здоровье новой управляющей стало жертвой злодейских махинаций химического толка со стороны ее соперницы-модистки. Чем бы ни было вызвано это несчастье, непреложные факты говорили сами за себя: мадемуазель Виржини и правда слегла, а врач настаивал, что ее следует отправить на воды в Лукку, как только она будет в состоянии встать с постели.

К счастью для мадемуазель Грифони, француженка, прежде чем здоровье подвело ее, успела создать три шедевра. Это были, во-первых, вечернее платье из желтой парчи, за которое она принялась в первое же утро, когда приступила к своим обязанностям в Пизе, во-вторых, черный плащ с капюшоном невиданного нового фасона, а в-третьих — прелестнейший на свете пеньюар, который, как говорили, ввели в моду французские принцессы. Эти наряды, будучи выставлены в витрине, гальванизировали пизанских дам, и в заведение Грифони со всех сторон тут же потекли заказы. Разумеется, простые швеи с легкостью исполняли их по образцам модистки-француженки. Поэтому недуг мадемуазель Виржини, пусть и причинивший своей обладательнице временные неудобства, в итоге не привел ни к каким невосполнимым потерям.

За два месяца на водах Лукки здоровье новой управляющей полностью восстановилось. Она вернулась в Пизу и возобновила работу в своей личной мастерской. Едва обосновавшись, она обнаружила, что за время ее отсутствия произошла важная перемена. Ее подруга и помощница Бриджида покинула свое место. На все расспросы от мадемуазель Грифони удалось добиться лишь одного ответа: исчезнувшая швея оставила место ни с того ни с сего, предупредив за пять минут, и ушла, никому не сообщив, чем решила заняться и куда направляется.

Шли месяцы, настал новый год, однако никаких писем и объяснений от Бриджиды никто так и не дождался. Миновал весенний сезон, когда наряды усиленно шьют и покупают, но новостей все не было. Настала первая годовщина воцарения мадемуазель Виржини в заведении мадемуазель Грифони — и тут наконец пришла записка, где говорилось, что Бриджида вернулась в Пизу и, если управляющая-француженка пришлет ей ответ с указанием, где она проживает, Бриджида навестит свою старую подругу сегодня вечером после работы. Необходимые сведения были охотно предоставлены, и Бриджида явилась в маленькую гостиную мадемуазель Виржини точно в назначенное время.

Итальянка вошла как обычно — лениво и величаво — и осведомилась о здоровье подруги столь небрежно и уселась в ближайшее кресло столь беспечно, словно они расставались не более чем на несколько дней. Мадемуазель Виржини рассмеялась со всей свойственной ей живостью и в лукавом изумлении приподняла брови — подвижные, как у многих француженок.

— Ну-ну, Бриджида! — воскликнула она. — Недаром в мастерской старушки Грифони тебя прозвали вертихвосткой! Где ты была? Почему ни разу не написала мне?

— Писать было особенно не о чем, кроме того, я с самого начала собиралась вернуться в Пизу и повидаться с тобой, — отвечала Бриджида, роскошно раскинувшись в кресле.

— Но где же ты пропадала почти год? Ты была в Италии?

— Нет, в Париже. Ты же знаешь, я пою — не слишком хорошо, но голос у меня есть, в отличие от большинства француженок (не сочти за дерзость). Повстречала там одну приятельницу, меня представили импресарио, и я пела в театре — не главные партии, только вторые. Твои милые соотечественницы не смогли перекричать меня на сцене, зато успешно интриговали за кулисами. Короче говоря, я рассорилась с нашей примадонной, рассорилась с импресарио, рассорилась с приятельницей — и вот я снова в Пизе, с небольшими сбережениями в кармане и без особых представлений, чем заняться.

— Снова в Пизе! Почему же ты уехала?

Глаза Бриджиды вдруг утратили ленивое выражение. Она выпрямилась и тяжко оперлась рукой о столик у кресла.

— Почему? — повторила она. — А потому, что, когда против меня ведут игру и я об этом узнаю́, я предпочитаю немедленно выйти из нее, не дожидаясь, пока меня побьют.

— А! Ты имеешь в виду твои прошлогодние планы разбогатеть за счет скульпторов? Любопытно было бы послушать, как так вышло, что ты потерпела неудачу с тем состоятельным юным дилетантом. Не забывай: я заболела раньше, чем у тебя появились новости, которыми ты могла бы поделиться со мной. А твое отсутствие, когда я вернулась из Лукки, и последовавшая почти сразу после этого свадьба твоей намеченной жертвы с дочерью скульптора, естественно, показали мне, что ты потерпела поражение. Но как это произошло, я не знаю. До этой минуты я не знала ничего, кроме того, что приз достался Маддалене Ломи.

— Скажи мне сначала, счастливо ли они живут с мужем?

— Слухов об их ссорах до меня не доходило. У нее есть платья, лошади, кареты, паж-негритенок, самая маленькая комнатная собачка во всей Италии — короче говоря, все роскошества, каких только может пожелать женщина, а вдобавок ко всему еще и ребенок.

— Ребенок?

— Да, ребенок — родился чуть больше недели назад.

— Надеюсь, не мальчик?

— Нет, девочка.

— Рада слышать. Эти богачи вечно хотят, чтобы первый ребенок стал наследником. Наверное, они оба недовольны. Я этому рада.

— Боже милостивый, Бриджида, до чего же злой взгляд сделался у тебя!

— Злой? Очень может быть. Я ненавижу Фабио д’Асколи и Маддалену Ломи — ненавижу и просто как мужчину и женщину, но вдвойне — как мужа и жену. Погоди! Сейчас я расскажу тебе все, что ты хочешь знать. Только ответь мне сначала на один-два вопроса. Ты справлялась о ее здоровье?

— С какой стати? Модистки не слоняются под дверями у знати и не расспрашивают, как их здоровье.

— И то верно. Тогда последний вопрос. Что с этой дурочкой Наниной?

— Не видела ее и ничего о ней не слышала. Она, должно быть, уехала из Пизы, иначе заходила бы к нам просить работы.

— А! Напрасно я спросила о ней: могла бы и сама вспомнить. Конечно, патер Рокко ради племянницы отослал ее подальше от Фабио, с глаз долой.

— Неужели? Значит, он и вправду любил эту серую мышку, как ты ее назвала?

— Сильнее пятидесяти жен вроде той, что у него сейчас! Я была в мастерской тем утром, когда ему сообщили об ее отъезде из Пизы. Ему передали письмо, где говорилось, что девчонка уехала из города из соображений чести и спряталась, да так, что он ее никогда не найдет, чтобы он женитьбой на ней не скомпрометировал себя в глазах всех знакомых. Естественно, он не поверил, что она сама все это придумала; и так же естественно, когда послали за патером Рокко и нигде его не нашли, он заподозрил во всем его руку. В жизни не видела ни у кого такой ярости, отчаяния и гнева. Он клялся перевернуть всю Италию, но найти эту девушку, убить священника, больше никогда не ступать на порог мастерской Луки Ломи…

— И разумеется, не сумел сдержать последней клятвы, поскольку он мужчина?

— Разумеется. За время первого посещения мастерской я сделала два открытия. Во-первых, как я уже упоминала, Фабио и в самом деле любил ту девчонку; во-вторых, Маддалена Ломи в самом деле любила его. Наверняка ты догадываешься, что во время всего этого скандала я не сводила с нее глаз, благо на меня саму никто не обращал внимания. Я понимаю, все женщины тщеславны, но я никогда не позволяла тщеславию ослепить себя. Я сразу поняла, что перед ней у меня только одно преимущество — фигура. Она моего роста, но дурно сложена. Волосы у нее такие же темные и блестящие, как у меня, глаза — такие же черные и ясные, как у меня, а в остальном черты лица лучше моих. Нос у меня грубоват, губы слишком толстые, верхняя губа слишком сильно нависает над нижней. Она избавлена ото всех этих недостатков — и, к чести ее надо заметить, сумела справиться с этим юным олухом в припадке гнева не хуже, чем смогла бы я на ее месте.

— Как же?

— Пока он бушевал и метался по мастерской, она стояла молча, потупив глаза, с опечаленным видом. Наверняка она ненавидела ту девчонку и была счастлива, когда та исчезла, но ничем этого не выдала. «А ты была бы опасной соперницей и для женщины красивее меня», — подумала я. Однако решила не отчаиваться слишком рано и, собравшись с силами, следовать плану, словно этого инцидента с исчезновением девчонки и не было. Подольститься к мастеру-скульптору мне удалось без труда: наговорила приятных слов о его репутации, заверила, что восхищаюсь работами Луки Ломи с самого детства, сообщила, что слышала, как трудно ему найти натурщицу для завершения статуи Минервы, и предложила на это почетное место себя — если он сочтет меня достойной, — сделав особый упор на слово «почетное», ведь позировать ему — большая честь для меня. Не знаю, так ли уж он поверил всем моим словам, но у него хватило ума понять, что от меня может быть прок, и он принял мое предложение, осыпав меня комплиментами. Мы расстались, уговорившись, что первый сеанс будет у нас через неделю.

— Зачем же было откладывать?

— Чтобы дать нашему юному господину время остыть и вернуться в мастерскую, для чего же еще? К чему мне находиться в мастерской, если его там нет?

— Да-да, я и забыла. А скоро ли он вернулся?

— Я дала ему более чем достаточно времени. Увидела его в мастерской, когда уходила после первого сеанса, и услышала, что после исчезновения девчонки он заходит уже во второй раз. Самые буйные мужчины всегда самые нерешительные и непостоянные.

— Значит, он и не пытался отыскать Нанину?

— Что ты! Он и сам искал ее, и других отправил искать, но напрасно. Оказалось, всего четыре дня непрерывных разочарований привели его в чувство. Лука Ломи написал ему примирительное письмо, где спрашивал, что плохого сделали ему они с дочерью, и даже винил во всем патера Рокко. Маддалена Ломи встретила его на улице и сокрушенно отвела глаза, словно думала, будто он пройдет мимо. Короче говоря, они воззвали к его чувству справедливости и доброму нраву (видишь? Я способна беспристрастно воздать ему должное!) и заполучили его назад. Поначалу он был немногословен и сентиментален, только злился на священника и грозился отомстить, да так, что я просто диву давалась…

— И как только патер Рокко не побоялся показываться ему на глаза?!

— Патер Рокко, должна тебе сказать, не из тех, кого легко запугать и обескуражить. Он вернулся в мастерскую в тот же день, когда и Фабио. И наотрез отказался говорить о девчонке и ее исчезновении, только заявил без обиняков, что, по его мнению, Нанина поступила совершенно правильно и повела себя как хорошая, честная девушка. Задавать ему вопросы было бессмысленно, — по его словам, никто не имел права ни о чем его расспрашивать. Посулы, угрозы, лесть — любые попытки пронять его были обречены на провал. Ох, милая, поверь моему слову: патер Рокко — самый умный и самый учтивый человек в Пизе, самый опасный враг и самый прекрасный друг. Все остальные, стоило мне чуть-чуть приоткрыть карты, вели себя со мной грубо и жестоко. А патер Рокко с начала и до конца обращался со мной словно со знатной дамой. Мне все равно, насколько искренне: он обращался со мной словно со знатной дамой, в то время как все остальные — словно…

— Ладно-ладно! Не горячись, это уже ни к чему. Лучше расскажи мне, как ты делала первые попытки сблизиться с юным господином, которого ты столь презрительно именуешь Фабио.

— Как выяснилось, самым неудачным образом. Сначала я, разумеется, постаралась вызвать у него интерес к своей особе, упомянув о знакомстве с Наниной. Поначалу все шло неплохо. Моей следующей целью было убедить его, будто она нипочем не уехала бы, если бы по-настоящему любила его, и только его, а значит, у него наверняка был более счастливый соперник из его же круга, ради которого она им пожертвовала, хотя поначалу ей льстило, когда к ее ногам пал молодой дворянин. Можешь себе представить, насколько трудно мне было заставить его взглянуть на бегство Нанины под подобным углом. Гордость и любовь к этой девчонке не позволяли ему признать истинность моего предположения. В конце концов мне удалось убедить его. Я привела его в состояние оскорбленного самолюбия и мелочного самоутверждения, в котором воздействовать на чувства мужчины проще всего — в котором сама уязвленная гордость мужчины служит для него западней. Так вот, я привела его в это состояние — а потом вмешалась она и присвоила плоды моего труда. Стоит ли удивляться, если теперь я радуюсь любым ее неудачам и буду счастлива услышать дурные вести о ней от кого угодно?

— Как же ей удалось взять верх над тобой?

— Если бы я это заметила, ей никогда не удалось бы добиться успеха там, где я потерпела поражение. Знаю лишь, что у нее было больше возможностей видеться с ним, чем у меня, и она пользовалась ими до того ловко, что даже меня обманула. Я думала, будто завоевываю территорию в наступлении на Фабио, а на самом деле лишь теряла ее. Впервые я заподозрила неладное, когда Лука Ломи переменился ко мне. Он стал холоден, невнимателен, а под конец просто груб. Я старалась закрывать на это глаза, но вскоре пришлось прозреть из-за одного случая. Однажды утром я подслушала, как Фабио с Маддаленой говорят обо мне: они думали, я уже ушла из мастерской. Повторить их слова я не могу, особенно здесь. Стоит мне лишь подумать о них, как кровь бросается в голову, а сердце сжимают ледяные тиски. Достаточно будет сказать тебе, что он смеялся надо мной, а она…

— Тише! Не так громко. В доме люди. Можешь не пересказывать мне, что́ слышала: к чему напрасно раздражаться? Могу предположить, что они узнали…

— Через нее, не забывай, все через нее!

— Да-да, понимаю. Они узнали гораздо больше, чем ты намеревалась им сообщить, и все через нее.

— Виржини, если бы не священник, меня открыто оскорбили бы и выставили за дверь. Он потребовал от них должного уважения ко мне. Они сказали, что он боится меня, и смеялись при мысли, что он и их пытается запугать. Больше я ничего не слышала. Я едва не задохнулась от ярости и от необходимости ее сдерживать. Хотела уйти оттуда навсегда, повернулась — и кого же я вижу прямо у себя за спиной? Патера Рокко. Должно быть, по моему лицу он сразу понял, что я все знаю, но ничем не показал. Лишь спросил — по своему обыкновению, спокойно и учтиво, — не потеряла ли я здесь чего-то и не может ли он помочь мне. Я сумела поблагодарить его и направилась к двери. Он почтительно открыл ее передо мной и поклонился — он до самого конца относился ко мне как к знатной даме! Был уже вечер, когда я таким образом покинула мастерскую. Наутро я оставила работу у Грифони и распрощалась с Пизой. Теперь тебе известно все.

— А ты слышала об их женитьбе? Или лишь предположила, что свадьба состоялась, зная, к чему все идет?

— Услышала с полгода назад. В наш театр, в хор, нанялся один человек, который незадолго до этого участвовал в великолепном концерте, устроенном по случаю свадьбы. Но давай пока оставим это. У меня от одних разговоров начался жар. Дорогая, здесь у тебя не слишком уютно, — по правде говоря, в этой комнате нечем дышать.

— Открыть второе окно?

— Нет, давай выйдем на свежий воздух, прогуляемся по набережной. Идем! Бери плащ и веер; уже темнеет, никто нас не увидит, а через полчаса, если хочешь, мы вернемся.

Мадемуазель Виржини уступила желанию подруги, но без особой охоты. Они направились к реке. Солнце уже село, стремительно сгущалась тьма — итальянская ночь всегда наступает внезапно. Хотя Бриджида не говорила больше ни слова ни о Фабио, ни о его жене, она повела подругу по набережной Арно туда, где стоял дворец молодого дворянина.

Как раз когда они приближались к парадным воротам, с противоположной стороны показался паланкин; его опустили, и лакей, посовещавшись с сидевшей внутри дамой, направился к кабинке привратника во дворе. Бриджида оставила подругу на набережной, проскользнула за лакеем в открытую боковую калитку и спряталась в тени огромных закрытых ворот.

— Маркиза Мелани осведомляется, как чувствуют себя графиня д’Асколи и младенец, — сказал лакей.

— Госпоже с утра не стало лучше, — отвечал привратник. — Младенец в добром здравии.

Лакей вернулся к паланкину, затем снова направился к кабинке привратника.

— Маркиза желает узнать, послали ли за другим врачом, — сказал он.

— Сегодня приехал новый врач из Флоренции, — отвечал привратник.

Мадемуазель Виржини, обнаружив исчезновение подруги, вернулась к воротам поискать ее и несколько удивилась, когда Бриджида выскользнула из калитки. На столбах у входа горели два масляных фонаря, и когда итальянка проходила под ними, в их пляшущем свете стало видно, что она улыбается.

Пока маркиза Мелани осведомлялась о здоровье графини у ворот дворца, Фабио сидел в одиночестве в комнатах, которые занимала его жена до болезни. Это была ее любимая гостиная, премило отделанная по ее желанию, с желтыми атласными драпировками и мебелью в тон. Теперь Фабио сидел здесь и ждал, что скажут доктора после вечернего осмотра.

Хотя Маддалена Ломи не была его первой любовью и хотя женился он на ней при обстоятельствах, которые по всеобщему и совершенно справедливому убеждению не позволяют особенно рассчитывать на многолетнее счастье в семейной жизни, однако же тот год, который продлился их союз, они прожили если не в любви, то в согласии. Маддалена мудро подстраивалась под перепады его настроения, ловко пользовалась его легкомыслием, а если и не могла порой совладать со своей вспыльчивостью, то впоследствии, остыв, обычно не отказывалась признать свою неправоту. Да, она была своевольна и донимала мужа припадками беспочвенной ревности, но сейчас было не время вспоминать об этих недостатках. Фабио помнил только, что Маддалена мать его ребенка, а теперь она больна и лежит в двух комнатах от него — и больна опасно, о чем неохотно сообщили ему сегодня врачи.

Сумрак сгущался вокруг него, и он взял колокольчик и позвонил, чтобы принесли свечи. Вошел слуга — и Фабио с неподдельной печалью во взгляде и неподдельной тревогой в голосе спросил, какие новости из комнаты больной. Слуга ответил только, что госпожа еще спит, а затем удалился, оставив на столике рядом со своим хозяином запечатанное письмо. Фабио окликнул его и поинтересовался, когда пришло письмо. Слуга ответил, что его доставили во дворец уже два дня назад, а сейчас он заметил, что оно лежало невскрытое на столе в кабинете хозяина.

Оставшись один, Фабио вспомнил, что письмо пришло как раз тогда, когда проявились первые опасные признаки болезни Маддалены, и, увидев, что оно надписано незнакомым почерком, забыл о нем. А в нынешнем состоянии напряженного ожидания он был рад любому занятию, лишь бы не сидеть сложа руки. Поэтому он со вздохом взял письмо, сломал печать и с любопытством посмотрел в конец, на подпись.

Там значилось: «Нанина».

Фабио вздрогнул и побледнел.

— Письмо от нее, — прошептал он. — Почему оно пришло именно в этот момент?

Краска совсем сошла с его щек, письмо дрожало в пальцах. Похоже, он оказался во власти тех суеверий, которые приписал влиянию кормилицы в детстве, когда его поймал на этом патер Рокко в мастерской. Он помедлил и, прежде чем приняться за чтение, прислушался, не доносится ли чего-нибудь из комнаты жены. Каким знамением считать это письмо — добрым или дурным? Вот о чем думал Фабио в глубине души, когда придвинул свечу поближе и взглянул на первые строчки.

«Не дурно ли я поступаю, когда пишу вам? — без предисловий начиналось письмо. — Если да, бросьте этот клочок бумаги в огонь и не вспоминайте о нем, когда он сгорит дотла. Я никогда не смогу упрекнуть вас за такое обращение с моим письмом, ведь мы, скорее всего, никогда больше не встретимся.

Зачем я уехала? Лишь затем, чтобы уберечь вас от последствий женитьбы на бедной девушке, которая не годится вам в жены. Разлука с вами едва не разбила мне сердце, ведь мне неоткуда было черпать мужество, кроме мысли, что я уезжаю ради вас. Мне пришлось думать об этом днем и ночью, думать постоянно, а иначе, боюсь, решимость моя поколебалась бы и я вернулась бы в Пизу. Поначалу я так жаждала увидеть вас еще хотя бы раз — ради того лишь, чтобы сказать вам, что Нанина не бессердечна и не неблагодарна и вы можете жалеть ее и вспоминать о ней с теплотой, даже если не любите ее больше.

Ради того лишь, чтобы сказать вам это! Будь я знатной дамой, я поведала бы вам это в письме, но писать меня не учили, а я не могла заставить себя обратиться к кому-то, чтобы он взялся за перо вместо меня. Оставалось лишь одно — тайком учиться писать самой. Это был долгий, долгий труд, однако мной в первую очередь двигало стремление оправдаться перед вами, и это придавало мне терпения и прилежания. Наконец я выучилась писать так, что мне не стыдно за себя — и вам не будет стыдно за меня. И начала писать письмо, мое первое письмо вам, но, не успев закончить его, услышала о вашей женитьбе, и тогда мне пришлось порвать письмо и снова отложить перо.

Я не имела права вставать между вами и вашей женой, даже с такой безделицей, как письмо, я не имела права ни на что — только надеяться, что вы счастливы, и молиться за ваше счастье. Счастливы ли вы? Уверена, да: разве может жена не любить вас?

Мне очень трудно объяснить, почему я решила написать вам сейчас, и все же я не могу убедить себя, что поступаю дурно. Несколько дней назад я услышала (у меня в Пизе есть подруга, которая по моей просьбе сообщает мне обо всех радостных событиях в вашей жизни), что у вас родился ребенок, и после этого я решила, что все же имею основания написать вам. В такое время никакие мои письма не отнимут у матери вашего ребенка ни единой вашей мысли, которая ей принадлежит. По крайней мере, я так думаю. Я так сильно желаю вашему ребенку всяческих благ, что, несомненно, не делаю ничего дурного, когда пишу эти строки.

Я уже сказала все, что хотела, все, что мечтала сказать целый год. Я объяснила вам, почему уехала из Пизы, и, вероятно, донесла до вас, что ради вашего блага мне пришлось пострадать и вытерпеть сердечную боль. О чем мне еще писать? Только два слова — сообщить, что я сама зарабатываю себе на хлеб, как всегда хотела, мирно, у себя дома — по крайней мере, в том месте, которое мне теперь следует называть домом. Я живу у достойных людей и ни в чем не нуждаюсь. Ла Бьонделла очень выросла, теперь ей уже не нужно было бы забираться к вам на колени, если бы она захотела поцеловать вас, и свои салфеточки она плетет быстрее и аккуратнее прежнего. Наш старый пес по-прежнему при нас и выучился двум новым трюкам, но вы, наверное, и не помните его, хотя вы были единственным незнакомцем на моей памяти, к которому он сразу отнесся дружелюбно.

Мне пора заканчивать. Если вы дочитали это письмо до конца, то, не сомневаюсь, извините меня, если почерк у меня нехорош. На нем не указаны дата и место, поскольку я считаю, что для нас обоих лучше и безопаснее всего, если вы не сможете догадаться, где я живу. Благословляю вас, молюсь за вас и с любовью прощаюсь. Если вы сумеете думать обо мне как о сестре, вспоминайте меня иногда».

Читая письмо, Фабио горестно вздохнул.

— Почему же, — прошептал он, — почему же оно пришло в такую минуту, когда мне нельзя даже думать о ней?

Он принялся медленно складывать письмо — и тут слезы навернулись ему на глаза, и он чуть было не поднес письмо к губам. В этот миг кто-то постучал в дверь комнаты. Фабио вздрогнул и ощутил, что виновато краснеет: вошел другой слуга. Лицо его было сурово, держался он напряженно.

— Моя госпожа проснулась, — сказал он, — и господа врачи велели мне передать…

Его перебил один из докторов, вошедший в комнату следом за ним.

— Увы, не могу принести вам добрых вестей, — осторожно начал он.

— Значит, ей хуже? — Фабио рухнул в кресло, с которого только что привстал.

— Сон не укрепил ее, а лишь истощил, — уклончиво отвечал доктор. — Я предпочитаю надеяться до последнего, но…

— Жестоко скрывать от него правду, — вмешался другой голос — голос флорентийского врача, который тоже вошел следом. — Мужайтесь и готовьтесь к худшему, — продолжал он, обращаясь к Фабио. — Она умирает. Хватит ли у вас сил пойти к ней?

Фабио, бледный и безмолвный, поднялся с кресла и кивнул в знак согласия. Он так дрожал, что доктор, говоривший первым, был вынужден вывести его из комнаты под руку.

— У вашей госпожи есть в Пизе близкие родственники, верно? — спросил флорентийский врач у слуги, ждавшего распоряжений.

— Да, синьор: ее отец, синьор Лука Ломи, и дядя, патер Рокко, — отвечал слуга. — Они были здесь весь день, пока госпожа не уснула.

— Вы знаете, где их найти?

— Синьор Лука сообщил, что будет в мастерской, а патер Рокко — что я могу найти его на квартире.

— Немедленно пошлите за обоими. Постойте: кто духовник вашей госпожи? Нужно позвать его, не теряя времени.

— Духовник моей госпожи — патер Рокко, синьор.

— Очень хорошо; немедленно пошлите за ним или ступайте сами. Каждая минута на счету.

С этими словами доктор отвернулся, опустился в кресло, где недавно сидел Фабио, и стал ждать, когда его услуги понадобятся в последний раз.

Слуга не успел еще добраться до квартиры священника, когда туда заглянул посетитель и был немедленно принят самим патером Рокко. Этим почетным гостем был низенький человечек, одетый весьма опрятно и щеголевато и удушающе вежливый. Он поклонился, прежде чем сесть, поклонился, отвечая на обычные вопросы о здоровье, поклонился в третий раз, когда отец Рокко спросил, по каким делам он прибыл из Флоренции.

— По довольно деликатным, — отвечал человечек, неловко выпрямляясь после третьего поклона. — Швея по имени Нанина, которую вы год назад вверили заботам моей супруги…

— Что с ней? — встревожился священник.

— С сожалением вынужден сообщить, что она ушла от нас — вместе с младшей сестрой и их крайне невоспитанной собакой, которая на всех рычит.

— Когда это случилось?

— Вот только вчера. Я сразу отправился сюда сообщить вам, поскольку вы так настаивали, чтобы именно мы взяли ее к себе. Мы не виноваты, что она ушла. Моя жена была с ней сама доброта, а я обращался с ней словно с герцогиней. Покупал салфеточки у ее сестры и даже мирился с рычанием и воровством этой их невоспитанной собаки…

— Куда они пошли? Вы это выяснили?

— Я выяснил лишь, обратившись в паспортное бюро, что они не покидали Флоренцию, однако еще не успел узнать, в какую часть города они перебрались.

— Но почему же они решили уйти от вас? Нанина не из тех, кто склонен к необдуманным поступкам. У нее должна была быть причина покинуть вас. Какая же?

Человечек замялся и поклонился в четвертый раз.

— Помните, какие распоряжения вы отдали нам с женой, когда привели Нанину в наш дом? — спросил он, не без смущения пряча глаза.

— Да, вы должны были следить за ней, но стараться, чтобы она ничего не заподозрила. В то время сохранялась вероятность, что она попытается вернуться в Пизу без моего ведома, а для успеха дела ее было необходимо держать во Флоренции. Теперь я полагаю, что подозревать ее было несправедливо с моей стороны, однако тогда было важно предусмотреть любые неожиданности и воздержаться от излишней веры в мое доброе мнение об этой девушке. По этим причинам я и в самом деле попросил вас тайно следить за ней. Вы делали все совершенно правильно, у меня нет ни малейших претензий. Продолжайте.

— Вы помните, что первым выводом, который мы сделали, последовав вашим указаниям, было открытие, что она тайно учится писать, о чем мы немедленно вам сообщили?

— Да; я также помню, что в ответ настоятельно просил вас не показывать, что вы знаете, чем она занимается, а ждать, когда она воспользуется своим умением писать, и посмотреть, не попытается ли она отправить какие-то письма по почте. В своем обычном ежемесячном отчете вы сообщили мне, что ничего подобного она не делала.

— Ни разу, но три дня назад мы проследили, как она вышла из своей комнаты в нашем доме и отнесла на почту письмо, которое бросила в ящик.

— И вы, разумеется, выяснили, кому оно было адресовано, прежде чем она вынесла его из дома?

— К несчастью, нет, — отвечал человечек, багровея и робко поглядывая на священника, словно ждал сурового выговора.

Однако патер Рокко ничего не сказал. Он думал. Кому она могла писать? Фабио? Но зачем ей было тянуть с этим письмом несколько месяцев, раз она уже научилась владеть пером? А если не Фабио, кому еще могла она написать?

— Сожалею, что не выяснил адреса, глубочайше сожалею, — пролепетал человечек и отвесил низкий, виноватый поклон.

— Поздно сожалеть, — холодно отвечал отец Рокко. — Расскажите, как получилось, что она покинула ваш дом; я этого еще не слышал. Постарайтесь выражаться покороче. Меня вот-вот вызовут к смертному одру моей близкой и любимой родственницы, она тяжело больна. Я весь внимание, но вы вправе претендовать на него лишь самое короткое время.

— Буду сама краткость. Прежде всего, вам следует знать, что у меня есть — точнее, был — подмастерье, нечистый на руку негодяй и бездельник…

Священник презрительно поджал губы.

— Далее, этот шалопай имел наглость влюбиться в Нанину.

Отец Рокко выпрямился и насторожился.

— Но надо отдать должное этой девушке: она никогда ничем его не поощряла и всякий раз, когда он с ней заговаривал, давала ему отпор — спокойно, но весьма твердо.

— Умница! — сказал отец Рокко. — Я всегда говорил, что она умница. Было ошибкой с моей стороны не доверять ей.

— Помимо прочих проступков, в которых, как я теперь знаю, повинен мой разгильдяй-подмастерье, было одно совсем уж вопиющее преступление: он взломал ящик моего стола и сунул нос в мои личные бумаги! — продолжал человечек.

— Напрасно вы их храните. Личные бумаги — сожженные бумаги.

— Так и будет отныне, я прослежу.

— Были ли в числе этих личных бумаг мои письма вам касательно Нанины?

— К несчастью, да. Умоляю, умоляю, простите мне на первый раз такую невнимательность. Более это не повторится.

— Продолжайте. Простить подобное неблагоразумие невозможно — можно лишь остерегаться его в будущем. Полагаю, подмастерье показал мои письма девушке?

— По-видимому, хотя зачем ему это делать…

— Простак! Разве вы не говорили, что он был в нее влюблен (по вашему выражению) и не мог добиться взаимности?

— Да, говорил, ведь так оно и есть.

— Отлично! Разве не в его интересах, раз он оказался не в состоянии произвести на девушку иного впечатления, заручиться ее благодарностью и попробовать завоевать ее таким способом? Показав ей мои письма, он заставил ее полагать, будто она в долгу перед ним, раз он сообщил ей, что в вашем доме за ней следят. Но сейчас вопрос не в этом. Вы предположили, что она видела мои письма. На чем основано ваше предположение?

— На основании вот этого листка, — отвечал человечек и с унылым видом извлек из кармана записку. — Скорее всего, ей показали ваши письма вскоре после того, как она опустила свое письмо в почтовый ящик. Поскольку в тот же день вечером, войдя в ее комнату, я обнаружил, что все они исчезли — и сама она, и ее сестра, и невоспитанная собака, — и заметил на столе вот эту записку.

Патер Рокко взял листок и прочитал следующие строки:

Месяцев через восемь после того, как графиню д’Асколи опустили в могилу на кладбище Кампо-Санто, высшее общество Пизы всколыхнули два известия, вызвавшие всеобщее любопытство и заставившие всех замереть в нетерпении.

Первое состояло в том, что во дворце Мелани будет дан роскошный бал-маскарад по случаю совершеннолетия наследника. Все друзья дома пришли от мысли об этом пышном празднике в полнейший восторг, поскольку старый маркиз Мелани пользовался репутацией одного из самых гостеприимных и одновременно самых эксцентричных пизанцев. Поэтому все рассчитывали, что раз уж он решил устроить бал, то ради развлечения своих гостей будет готов на все и их ожидают самые диковинные и невиданные маски, костюмы, танцы и увеселения.

Второе известие состояло в том, что богатый вдовец Фабио д’Асколи вот-вот возвратится в Пизу после путешествия по дальним странам, предпринятого для восстановления его здоровья и поднятия духа, и, вероятно, снова появится в свете впервые со дня смерти жены на том самом балу-маскараде во дворце Мелани. Это объявление вызвало особый интерес среди молодых пизанских дам. Фабио только в этом году должно было исполниться тридцать лет, и, по всеобщему убеждению, его возвращение в высшее общество родного города главным образом означало, что он намерен найти вторую мать для своей маленькой дочери. Теперь все незамужние дамы были готовы поспорить, что Фабио д’Асколи женится снова, с той же уверенностью, с какой говорила об этом Бриджида восемь месяцев назад.

В обоих случаях слухи оказались правдивыми, хотя это бывает нечасто. Из дворца Мелани были разосланы приглашения, а Фабио вернулся из заграничного путешествия в свой дом на берегу Арно.

Во время подготовки к маскараду маркиз Мелани показал, что намерен не просто оправдать, но и укрепить свою репутацию чудака. Для своих ближайших друзей он изобрел самые экстравагантные костюмы; придумал диковинные танцы, которые должны были исполнить на балу в назначенное время приглашенные из Флоренции буффоны. Сочинил игрушечную симфонию, в которую входили соло на всех до единой звуковых игрушках, какие только изготавливались тогда для детских забав. Уверившись таким образом, что праздник точно не пойдет по наезженной колее, маркиз решил выказать бесспорную оригинальность и в отборе тех, кто будет прислуживать собравшимся. Люди его круга в подобных случаях обычно привлекали своих и нанятых лакеев, однако маркиз решил, что прислуживать на балу будут исключительно молодые женщины: велел отделать две комнаты во дворце под аркадские беседки и поместить туда всех красивейших девушек Пизы, дабы они, в соответствии с ложноклассической модой той эпохи наряженные пастушками времен Вергилия, угощали гостей напитками и закусками.

У этой блистательной новаторской идеи был лишь один недостаток: ее оказалось трудно воплотить. Маркиз прямо и без обиняков заявил, что следует привлечь к делу не менее тридцати пастушек, по пятнадцать на каждую беседку. Если бы от девушек-прислужниц требовалась только лишь красота, в Пизе можно было бы без труда сыскать и вдвое больше. Однако из соображений сохранности золотой и серебряной посуды маркиза было совершенно необходимо, чтобы пастушки, помимо миловидности, обладали еще и самыми надежными рекомендациями с точки зрения честности. Как ни огорчительно, но последняя добродетель оказалась большой редкостью и у девиц, готовых взяться за эту работу во дворце, практически отсутствовала. Шли дни за днями, а дворецкий маркиза лишь убеждался, насколько трудно набрать нужное число достойных доверия красавиц. В итоге он был вынужден опустить руки и примерно за неделю до бала явился к хозяину с постыдным признанием, что все средства у него исчерпаны. Общее число прекрасных пастушек, которых ему удалось привлечь, с прекрасными рекомендациями, составило всего двадцать три.

— Глупости! — вскричал маркиз в досаде, выслушав признание дворецкого. — Я велел вам найти тридцать девушек — значит, тридцать! Что толку качать головой, когда уже все платья заказаны? Тридцать туник, тридцать веночков, тридцать пар сандалий и шелковых чулок, тридцать пастушьих посохов — слышите, негодяй?! А вы имеете дерзость предлагать только двадцать три пары рук, чтобы держать их! Ни слова больше! Не желаю слышать больше ни слова! Добудьте мне тридцать девушек, или лишитесь места! — Эту страшную угрозу маркиз прокричал громовым голосом и безапелляционно указал на дверь.

Дворецкий хорошо знал своего хозяина и не стал перечить. Взял шляпу и трость и отправился на розыски. Нечего было и думать заново пересматривать отвергнутых кандидаток — они были безнадежны. Оставался лишь один выход — обратиться ко всем знакомым в Пизе, чьи дочери находились где-нибудь в услужении, и посмотреть, не помогут ли подкуп и лесть.

После целого дня, потраченного на уговоры, посулы и терпеливое улаживание бесчисленных осложнений, итогом стараний дворецкого стало приобретение еще шести пастушек. Это позволило доблестно повысить общее число с двадцати трех до целых двадцати девяти — и в результате у дворецкого осталась лишь одна забота: где раздобыть пастушку номер тридцать?

Этот животрепещущий вопрос и задавал он себе, входя в темный переулок по соседству с Кампо-Санто по пути домой во дворец Мелани. Не спеша шагая посреди мостовой и обмахиваясь носовым платком после утомительного дня, он прошел мимо девушки, стоявшей на пороге одного из домов и, как видно, поджидавшей кого-то, прежде чем войти.

— Вакхово тело! — воскликнул дворецкий (прибегнув к древнему языческому выражению из тех, которые в ходу в Италии и сегодня). — Да я в жизни не видел такой хорошенькой девушки! Вот бы она стала пастушкой номер тридцать — тогда я с легким сердцем отправился бы домой ужинать. Надо спросить ее наудачу. От расспросов я точно не обеднею, а может быть, и окажусь в прибытке. Постойте, душенька, — продолжил он, поскольку при его приближении девушка собралась было скрыться в доме. — Не бойтесь меня. Я дворецкий маркиза Мелани и пользуюсь в Пизе репутацией человека исключительно порядочного. У меня есть к вам предложение, которое может оказаться вам крайне выгодным. Не удивляйтесь: я прямо перейду к делу. Не хотите немного заработать? Разумеется, честно. Вид у вас, дитя мое, не самый богатый.

— Я очень бедна и отчаянно нуждаюсь в честном заработке, — печально отвечала девушка.

— Тогда мы с вами прекрасно подходим друг другу — поскольку у меня есть для вас приятнейшая работа и много денег, чтобы заплатить за нее. Но прежде чем мы перейдем к дальнейшему обсуждению, прошу вас, расскажите мне немного о себе: кто вы и так далее. Кто я такой, вам уже известно.

— Я просто бедная работница, меня зовут Нанина. Больше мне нечего о себе рассказать, синьор.

— Вы живете в Пизе постоянно?

— Да, синьор, то есть раньше жила. Потом на некоторое время уехала. Пробыла год во Флоренции, зарабатывала шитьем.

— Совсем одна?

— Нет, синьор, с младшей сестрой. Я поджидала ее, когда вы подошли ко мне.

— Вы когда-нибудь занимались чем-то, кроме шитья? Не были в услужении?

— Была, синьор. Последние восемь месяцев я проработала горничной при одной даме во Флоренции, а моей сестре позволяли помогать в детской, ей уже одиннадцать, синьор, и она умеет много полезного.

— Почему же вы оставили это место?

— Эта дама с семейством переехала в Рим, синьор. Они хотели и меня забрать с собой, но сестру взять не могли. Мы с ней одни на целом свете и ни за что не разлучились бы — и никогда не разлучимся, — поэтому я была вынуждена уволиться.

— И вот вы вернулись в Пизу — и вам, полагаю, нечем заняться?

— Пока нечем, синьор. Мы вернулись только вчера.

— Только вчера! Должен сказать, вам повезло, что вы повстречались со мной. Надеюсь, у вас в городе найдется кто-то, кто сможет поручиться за ваше благонравие?

— Хозяйка этого дома могла бы, синьор.

— Скажите же, как ее зовут?

— Марта Ангризани, синьор.

— Как! Знаменитая сиделка? Дитя мое, лучше рекомендации и не найти! Помнится, я звал ее во дворец Мелани, когда у маркиза в последний раз случился приступ подагры, но я и не знал, что она сдает комнаты внаем.

— Они с дочерью владеют этим домом так давно, что я уж и не помню, сударь. Мы с сестрой жили здесь с самого моего детства, и я надеялась вернуться сюда. Однако наша чердачная комнатка занята, а комната этажом ниже стоит, увы, гораздо больше, чем мы можем себе позволить.

— Сколько?

Нанина, трепеща от ужаса, назвала недельную плату за комнату. Дворецкий расхохотался.

— А если я предложу вам столько денег, что вы сможете оплатить жилье на год вперед? — спросил он.

Нанина взглянула на него в немом изумлении.

— Если я предложу вам такую сумму? — продолжал дворецкий. — А за это попрошу лишь нарядиться в красивое платье и подавать угощение гостям в роскошно убранной комнате на балу-маскараде у маркиза Мелани?

Нанина не ответила. Лишь отступила на шаг-другой, ошеломленная сильнее прежнего.

— Вы, должно быть, слышали об этом маскараде, — гордо объявил дворецкий. — Последний бедняк в Пизе слышал о нем. Об этом судачит весь город!

Нанина по-прежнему молчала. Если бы ей пришлось отвечать честно, она была бы вынуждена сознаться, что ее ничуть не интересует, о чем «судачит весь город». Последние новости из Пизы, вызвавшие у нее искренний отклик, были новости о смерти графини д’Асколи и об отъезде Фабио в заграничное путешествие. С тех пор она о нем ничего не слышала. Известие о его возвращении в родной город прошло мимо нее, как и все слухи о бале у маркиза. Веление сердца, чувство, в котором у нее не было ни желания, ни способности разбираться, заставило ее вернуться в Пизу, в старый дом, с которым у нее теперь были связаны самые нежные воспоминания. Нанина была убеждена, что Фабио в отъезде, и рассудила, что теперь ее возвращение не может быть истолковано дурно, а сопротивляться искушению снова увидеть знакомые места, связанные для нее с первым великим счастьем и первым великим горем в жизни, она больше не могла. Вероятно, из всех пизанских бедняков она была бы последней, кого заинтересовали бы россказни об увеселениях во дворце Мелани и кто обратил бы на них внимание.

Однако признаться во всем этом она не могла, и ей оставалось лишь смиренно и с превеликим изумлением слушать, как дворецкий из сострадания к ее неосведомленности и с надеждой соблазнить ее своим предложением описывал приготовления к грядущему празднеству и с особой гордостью расписывал великолепие аркадских беседок и изящество пастушеских туник. Когда он закончил, Нанина принуждена была признаться, что ей будет не по себе в пышном платье, к тому же еще и чужом, и что она сильно сомневается в своей способности должным образом услужить важным господам на балу. Однако дворецкий не желал и слышать никаких возражений и потребовал, чтобы к нему вызвали Марту Ангризани, дабы она подтвердила благонадежность Нанины. Когда с этой формальностью было покончено, к полному удовольствию дворецкого, прибежала Ла Бьонделла — на сей раз без ученого пуделя Скарамуччи, своего постоянного спутника на прогулках.

— Это сестра Нанины, — сообщила добрая сиделка, воспользовавшись случаем представить Ла Бьонделлу великому прислужнику великого маркиза. — Очень славная, работящая девочка, плетет прекрасные салфеточки под приборы — вдруг они понадобятся его светлости? А куда ты подевала пса, моя милая?

— Он не мог пропустить мясную лавку в трех кварталах отсюда, как я ни уговаривала, — отвечала Ла Бьонделла. — Сидит там и смотрит на колбасу. Боюсь, он задумал стащить ее!

— Прелестное дитя, — заметил дворецкий и потрепал Ла Бьонделлу по щеке. — Надо будет и ее нанять к нам на бал. Если его светлости потребуется амурчик, юная нимфа или что-то в этом роде, маленькое и легонькое, я вернусь и скажу вам. А пока, Нанина, считайте себя пастушкой номер тридцать и завтра приходите во дворец, в комнату экономки, примерить платье. Чепуха! Не говорите мне, что вы боитесь и стесняетесь. От вас требуется только одно — очаровательно выглядеть, а ваше зеркало наверняка давным-давно твердит, что вам это по силам. Помните о плате за комнату, душенька, и не лишайте будущего себя и свою сестру. Девочка любит сладости? Конечно любит! Что ж, если вы согласитесь прислуживать на балу, обещаю подарить вам для нее целую коробку мармеладных конфет.

— Ой, Нанина, соглашайся, соглашайся! — запищала Ла Бьонделла и захлопала в ладоши.

— Разумеется, она согласится, — сказала сиделка. — Надо быть сумасшедшей, чтобы отказываться от такой великолепной работы.

Нанина совсем растерялась. Немного подумав, она отвела Марту Ангризани в уголок и шепотом спросила:

— Как вы считаете, во дворце, где живет маркиз, будут священники?

— О Небо, нашла о чем спрашивать, дитя мое! — поразилась сиделка. — Священники на маскараде? Скорее уж турки отслужат мессу в соборе! А если ты и встретишь во дворце священника, что с того?

— Ничего, — сдавленным голосом ответила Нанина, после чего побледнела и отошла.

Возвращаясь в Пизу, она больше всего на свете боялась одного — снова встретиться с патером Рокко. Она не забыла, как обнаружила во Флоренции, что он подозревает ее. При одной мысли, что она снова его увидит, после того как ее доверие к нему поколебалось навеки, у нее ослабели ноги и заболело сердце.

— Завтра в комнате экономки вас будет поджидать новое платье, — сказал дворецкий, надевая шляпу.

Нанина сделала реверанс и не решилась возражать. Мысль, что она целый год сможет жить дома, окруженная знакомыми лицами, убедила ее, что нужно вытерпеть все испытания, которые ждут ее на балу, — чему, естественно, поспособствовали и советы Марты Ангризани, и восторг сестры, которой пообещали конфеты.

— Наконец-то все улажено, какое облегчение! — сказал дворецкий, выйдя на улицу. — Посмотрим, что теперь скажет маркиз. Если не извинится, что назвал меня негодяем, едва увидев номер тридцать, значит он самый неблагодарный дворянин на свете!

У парадного входа дворецкий обнаружил рабочих, деловито готовивших украшения и иллюминацию фасада для предстоящей праздничной ночи. Уже собралась небольшая толпа зевак посмотреть, как ставят стремянки и водружают леса. Среди них, на краю толпы, дворецкий заметил даму, которая привлекла его внимание красотой и соразмерностью фигуры (он был страстным поклонником прекрасного пола). Задержавшись полюбоваться ею, он увидел, как мимо просеменил косматый пудель (облизываясь, словно только что перекусил) — и вдруг резко остановился возле дамы, с подозрением принюхался и принялся рычать на нее безо всякого видимого повода. Дворецкий предупредительно поспешил на помощь, чтобы отогнать пса тростью, заметил, как дама вздрогнула, и услышал ее негромкий удивленный возглас:

— Ты снова здесь, чудовище? Неужели Нанина вернулась в Пизу?

Последние слова дали дворецкому, как человеку галантному, предлог обратиться к изящной незнакомке.

— Простите, синьора, — сказал он, — но вы, я слышал, упомянули некую Нанину. Могу ли я спросить, не имеете ли вы в виду хорошенькую работницу, которая живет неподалеку от Кампо-Санто?

— Ее самую, — отвечала дама с большим удивлением и любопытством.

— Вероятно, синьора, вам будет приятно узнать, что она совсем недавно вернулась в Пизу, — учтиво продолжал дворецкий, — более того, она, скорее всего, вот-вот возвысится в свете. Я только что нанял ее прислуживать на большом балу у маркиза, а при таких обстоятельствах ей достаточно разыграть свои карты — и судьба ее обеспечена, нечего и говорить.

Дама поклонилась, устремила на собеседника крайне пристальный и задумчивый взгляд — и вдруг зашагала прочь, не проронив ни слова.

«Любопытно, — подумал дворецкий, направившись к себе. — Надо будет завтра спросить об этой даме у номера тридцать».

Смерть Маддалены д’Асколи совершенно перевернула жизнь ее отца и дяди. Когда первое потрясение после тяжкой утраты прошло, Лука Ломи объявил, что теперь, после смерти любимой дочери, не сможет продолжать работу в прежней мастерской, по крайней мере не сразу, — ведь каждый уголок здесь связан с Маддаленой и навевает горестные воспоминания. Поэтому он принял предложение поучаствовать в реставрации нескольких недавно найденных древних скульптур в Неаполе и отправился туда, оставив свою пизанскую мастерскую на попечение и в распоряжение брата.

После отъезда мастера патер Рокко велел тщательно завернуть статуи и бюсты в полотно, запер двери мастерской и, к вящему изумлению всех, кто помнил, какой он умелый и толковый скульптор, более туда не заходил. Церковные обязанности он исполнял по-прежнему прилежно, однако реже привычного посещал дома друзей и знакомых. Чаще всего он наведывался во дворец д’Асколи — осведомлялся у привратника о здоровье дочери Маддалены, которая, как ему неизменно докладывали, благодаря заботам лучших пизанских кормилиц росла не по дням, а по часам. Что до переписки с его учтивым маленьким другом из Флоренции, она прекратилась уже несколько месяцев назад. Человечек вскоре после их беседы сообщил ему, что Нанина находится в услужении у одной из самых почтенных дам в городе, и это, похоже, избавило патера Рокко от всякого беспокойства за нее. Он не делал попыток оправдаться перед ней и лишь попросил своего избыточно-вежливого маленького посетителя былых времен дать ему знать, если девушка оставит нынешнее место.

Почитатели патера Рокко, заметив перемены в его жизни и возраставшую сдержанность манер, говорили, что к старости он становится все более чужд мирскому. Его враги (ибо даже у патера Рокко были враги) не стеснялись утверждать, что перемены эти лишь к худшему, поскольку патер относится к людям того склада, смирение которых должно особенно настораживать. Самого же священника не трогали ни хула, ни похвала. Размеренность и строгость его повседневной жизни не нарушало ничего, и даже неугомонная Сплетня, как часто ни пыталась она удивить его, неизменно терпела неудачу.

Такой была жизнь патера Рокко со дня смерти племянницы до возвращения Фабио в Пизу.

Разумеется, священник одним из первых явился во дворец поздравить молодого дворянина с возвращением. О чем у них шла беседа во время этой встречи, достоверно неизвестно, однако вскоре возникли подозрения, что произошла какая-то размолвка, поскольку свой визит патер Рокко не повторял. Он не жаловался на Фабио, а просто утверждал, что попытался дать молодому человеку добрый совет, однако его слова были превратно истолкованы, поэтому патер полагает, что теперь ему желательно избегать дальнейших столкновений, неприятных для обеих сторон, для чего стоит воздержаться от появления во дворце на некоторое время — впрочем, непродолжительное. На это все только изумлялись. И изумились бы еще больше, если бы их внимание не оказалось полностью поглощено предстоящим балом-маскарадом, что помешало им заметить и другое странное событие в жизни патера Рокко. Спустя несколько недель после разрыва отношений с Фабио священник возобновил прежние занятия скульптурой и отпер давно закрытые двери мастерской своего брата.

Обнаружив это, прежние работники Луки Ломи тут же обратились к нему с просьбой дать им работу, однако им сообщили, что в их услугах не нуждаются. В мастерскую заходили посетители, однако их, к вящему разочарованию, неизменно выпроваживали со словами, что здесь нет ничего нового и смотреть не на что. Так и текли дни до тех пор, пока Нанина не оставила свое место во Флоренции и не вернулась в Пизу. Флорентийский корреспондент немедленно сообщил об этом обстоятельстве патеру Рокко, однако то ли священник был слишком занят скульптурами, то ли это было результатом его осторожности и твердого решения не допускать по отношению к себе и тени подозрений без крайней необходимости, — так или иначе, он не пытался ни увидеться с Наниной, ни даже оправдаться перед ней в письме. Утро он неизменно проводил в одиночестве в мастерской, а днем отправлял церковные службы — и так было до дня накануне бала-маскарада во дворце Мелани.

В то утро он снова зачехлил скульптуры и запер двери мастерской, затем вернулся к себе и более не выходил. Раз или два к нему заглядывали знакомые, однако им сообщали, что он не очень хорошо себя чувствует и не может их принять. Если бы они проникли в его кабинет и увидели его, то немедленно убедились бы, что это отнюдь не пустые отговорки. Они бы заметили, что лицо патера пугающе бледно, а обычная сдержанность на сей раз изменяет ему.

К вечеру тревога усилилась, и старая экономка, попытавшись уговорить его съесть хоть кусочек, была неприятно поражена его ответом: патер Рокко впервые с тех пор, как она пришла к нему в услужение, резко и раздраженно оборвал ее. Вскоре она удивилась еще сильнее, поскольку он отправил ее с запиской во дворец д’Асколи, на что последовал незамедлительный ответ, который церемонно вручил ей один из слуг Фабио. «Давненько оттуда не было ничего слышно. Неужели они помирятся?» — думала экономка, пока несла ответ своему хозяину наверх.

— Мне уже лучше, — сказал патер, прочитав послание. — Настолько лучше, что я, пожалуй, пройдусь. Если кто-то спросит меня, скажите, что я ушел во дворец д’Асколи.

И он направился было к двери, но тут же вернулся и подергал ящик письменного стола, проверив, надежно ли он заперт, и лишь затем ушел.

Он застал Фабио в одной из просторных гостиных во дворце, где тот беспокойно расхаживал из угла в угол, комкая в руках несколько листков бумаги; на столе был расстелен приготовленный на завтрашний вечер маскарадный костюм — простое черное домино.

— Я собирался сам писать вам, — без обиняков сообщил молодой человек, — когда получил ваше послание. Вы предлагаете мне возобновить нашу дружбу, и я принимаю предложение. Не сомневаюсь, все советы по поводу второй женитьбы, которые вы пытались дать мне в нашу прошлую встречу, были от чистого сердца, но они меня рассердили, а поскольку я рассердился, то наговорил вам слов, которые лучше было бы не произносить. Если я причинил вам боль, простите меня. Постойте! Дайте мне еще минуту. Я не договорил. Видимо, вы далеко не единственный человек в Пизе, кому приходит в голову, что я, возможно, женюсь во второй раз. С тех самых пор, как стало известно, что я намерен снова выходить в свет и обещался быть на балу сегодня вечером, меня со всех сторон донимают анонимными письмами — оскорбительными письмами, написанными из побуждений, которые я не в состоянии понять. Мне нужен ваш совет, как лучше всего разоблачить отправителей, а кроме того, у меня к вам есть один очень важный вопрос. Но прежде прочитайте какое-нибудь из писем сами: для примера сгодится любое.

И он, вопросительно уставившись на священника, вручил ему одну записку. Патер Рокко, по-прежнему несколько бледнее обычного, сел у ближайшей лампы и, прикрыв глаза ладонью от слишком яркого света, прочитал следующие строки:

Назавтра вечером, в час сбора гостей, указанный в приглашениях на бал-маскарад, Фабио еще не покинул своего дворца, а черное домино еще лежало на столе, нетронутое и забытое. Задерживался он не потому, что оставил намерение ехать во дворец Мелани. Твердая решимость быть на балу осталась непоколебимой, и все же Фабио все оттягивал и оттягивал момент отъезда, сам не зная почему. Словно бы некие неведомые силы удерживали его в стенах опустевшего дворца. Будто к огромному, безлюдному, тихому дворцу в ту ночь вернулась колдовская притягательность, утраченная в миг смерти его хозяйки.

Фабио вышел из своих комнат и заглянул в детскую, где спала в колыбельке его малютка-дочь. Он долго сидел и смотрел на нее, молча и с нежностью вспоминая минувшие дни, а затем вернулся к себе. После визита в комнату дочери на него внезапно нахлынуло одиночество, однако он не попытался развеять грусть, даже отправившись на бал. Вместо этого он спустился в кабинет, зажег лампу на письменном столе, после чего открыл секретер и достал из ящика письмо, которое написала ему Нанина. Не в первый раз внезапное чувство одиночества необъяснимым образом напоминало ему о письме юной швеи.

Он медленно перечитал письмо и потом долго держал его в руке раскрытым. «У меня есть все — молодость, титул, богатство, — печально думал он. — Все, к чему стремятся в этом мире. И все же, стоит мне задуматься, есть ли на свете человек, который любит меня по-настоящему искренне, я могу вспомнить только одного — нищую девочку, написавшую эти строки из преданности мне!»

Перед ним все живее представали давние воспоминания о первом знакомстве с Наниной, о первом дне, когда она позировала ему в мастерской Луки Ломи, о его первом визите в чистенькую комнатушку в проулке. Полностью поглощенный этими мыслями, Фабио сидел и рассеянно рисовал пером на листках писчей бумаги, лежавшей перед ним, какие-то линии и закорючки, фрагменты орнаментов, наброски когда-то задуманных скульптур — и вдруг пламя в его лампе замерцало, заставив его встряхнуться и вспомнить о насущных делах.

Он посмотрел на карманные часы. Близилась полночь.

Это открытие наконец напомнило ему, что пора поспешить с отъездом. Через несколько минут он уже спешил на бал — в маске и домино.

Когда он добрался до дворца Мелани, часть увеселений уже осталась позади. Отзвучала игрушечная симфония, завершились шутовские пляски, сопровождавшиеся взрывами хохота, и теперь гости по большей части восстанавливали силы в аркадских беседках, подкрепляясь перед новыми танцами, в которых должны были участвовать все гости. Маркиз Мелани в соответствии со своей репутацией чудака поделил две комнаты в античном стиле, где подавали угощение, на «легкое» и «тяжелое» отделения. К первому относились фрукты, пирожные, сладости, салаты и безобидные напитки, а крепкие вина и сытные блюда подавали во втором. Согласно распоряжению маркиза, перед началом бала тридцать пастушек распределили по комнатам поровну. Однако, когда гости стали все увереннее перетекать в сторону «тяжелого отделения», десять пастушек, приписанные к «легкому», получили приказ прислуживать большинству гостей, которых жажда и голод одолели настолько, что лимонад и пирожные уже не помогали. В числе пяти девушек, оставшихся в комнате с легкими закусками, была и Нанина. Дворецкий сразу понял, что новизна положения не на шутку пугает ее, и мудро предположил, что, если он поставит ее туда, где особенно людно и шумно, от нее не просто не будет толку — она еще и помешает своим более опытным и уверенным в себе товаркам.

Когда Фабио приехал во дворец, веселье в «тяжелом» отделении было в полном разгаре, и несколько важных гостей, воодушевленных античными костюмами пастушек, перешли на латынь — с густым акцентом и героическим пренебрежением условностями, вроде рода, числа и падежа. Отделавшись от знакомых, которые кинулись на него со всех сторон и осыпали поздравлениями с возвращением, Фабио отправился искать уголок потише. Духота, шум, суматоха после нескольких месяцев тихой жизни совершенно ошеломили его, и он не без облегчения прогулялся по полупустым танцевальным залам в противоположный конец роскошной анфилады, где и обнаружил вторую аркадскую беседку, достаточно уединенную, чтобы оправдать свое название.

Когда он вошел туда, там было несколько гостей, но тут вдали послышались первые ноты танцевальной мелодии, и все они поспешили прочь. Рассеянно оглядев прелестное убранство комнаты, Фабио в одиночестве уселся на оттоманку у двери, а поскольку в маске ему уже становилось жарко и неудобно, снял ее. И не успел убрать ее в карман, как со стороны длинного стола с угощениями, за которым стояли пять девушек-прислужниц, послышался слабый вскрик. Фабио тут же поднялся и не поверил своим глазам: лицом к лицу с ним стояла Нанина.

Щеки у нее совершенно побелели. Похоже, к изумлению при виде молодого дворянина примешивался леденящий ужас. Прислужница, стоявшая рядом, машинально протянула руку, чтобы подхватить Нанину, поскольку та схватилась на край стола, когда Фабио бросился в обход и обратился к ней. Когда он приблизился, Нанина уронила голову на грудь и еле слышно вымолвила:

— Я не знала, что вы в Пизе, не думала, что вы будете здесь. Ох, я держу слово, данное в письме, хотя может показаться, будто я грубо нарушила его!

— А я и хочу поговорить с тобой о письме, сказать, что бережно храню его и часто перечитываю, — ответил Фабио.

Нанина спрятала лицо, стараясь скрыть слезы, навернувшиеся на глаза.

— Лучше бы мы никогда не встретились, — выдавила она. — Больше никогда, никогда!

Фабио не успел ничего ответить, как вмешалась прислужница, стоявшая рядом с Наниной.

— Ради всего святого, не заговаривайте с ней здесь! — сердито воскликнула она. — Если войдет дворецкий или кто-то из старших слуг, ей из-за вас не миновать беды. Дождитесь завтра и найдите более подходящее место!

Фабио сразу понял, что упреки ее справедливы. Вырвал листок из записной книжки и написал на нем: «Я должен сказать тебе, как глубоко уважаю и благодарю тебя за это письмо. Завтра в десять у задней калитки садов дворца д’Асколи. Нанина, поверь в мою верность и честь, поскольку я верю в твои». Затем он отцепил от грозди брелоков, привешенных к часам, ключик, завернул его в записку и вложил в руку Нанины. Его пальцы словно сами собой не спешили расстаться с пальцами Нанины, и он хотел было что-то добавить, но тут заметил, как прислужница, уже хотевшая указать ему на дверь, вдруг уронила руку. Она вся побледнела и уставилась за стол немигающим взглядом.

Фабио тут же обернулся и увидел, что в комнате появилась женщина в маске, с ног до головы одетая в желтое. На ней был желтый плащ с капюшоном, желтая полумаска с густой бахромой, прикрывавшей губы, и желтое домино, отделанное по подолу и рукавам длинными узкими фестонами, напоминавшими языки пламени, которые на легком сквозняке так и трепетали. Черные глаза женщины в прорезях маски сияли недобрым светом, золотистая бахрома над губами с каждым ее вздохом медленно колыхалась. Она застыла перед столом, не шевелясь и не произнося ни слова, и ее сверкающие черные глаза вперились в Фабио, стоило ему повернуться к ней. Его вдруг пробил озноб: он заметил, что домино и маска незнакомки были точно того же оттенка желтого, что и драпировки, и мебель, которые выбрала его жена вскоре после свадьбы для отделки своей любимой гостиной.

— Желтая маска! — испуганно зашептали прислужницы и забились подальше за стол. — Опять эта Желтая маска!

— Заставьте ее заговорить!

— Предложите ей угощение!

— Пусть этот господин спросит ее о чем-нибудь. Заговорите с ней, синьор! Пожалуйста, заговорите! Она скользит по дворцу в своем страшном желтом платье, словно привидение!

Фабио машинально посмотрел на прислужницу, которая шептала ему все это. И при этом увидел, что Нанина по-прежнему стоит отвернувшись и прижимая к глазам платок. Похоже, ей было трудно совладать с волнением от их неожиданной встречи — и, по всей вероятности, именно по этой причине она осталась единственной в комнате, кто не заметил присутствия Желтой маски.

— Заговорите с ней, синьор! Пожалуйста, заговорите! — разом зашептали две другие прислужницы.

Фабио снова повернулся к столу. Из-под золотисто-желтой маски на него по-прежнему сверкали черные глаза. Фабио кивнул девушкам, бросил прощальный взгляд на Нанину и двинулся вдоль стола, чтобы обойти его и очутиться с той стороны, где стояла Желтая маска. Сверкающие глаза пристально следили за каждым его шагом. Их злобное сияние словно бы пронизывало его все сильнее и сильнее — и вот он обошел стол и приблизился к неподвижной призрачной фигуре.

Фабио подошел к незнакомке вплотную, но она не шелохнулась, лишь отвела на мгновение взгляд. Фабио остановился и хотел что-то сказать, однако его снова пробил озноб. Его охватил непреодолимый ужас и неописуемое отвращение; он внезапно утратил всякое представление о том, что окружало его, — не слышал ни перешептывания прислужниц за столом, ни нежных переливов танцевальной музыки, ни далекого гула веселой болтовни. Он отвернулся, весь дрожа, и вышел за порог.

Фабио двинулся туда, где звучала музыка, — теперь ему больше всего на свете хотелось оказаться в самой гуще толпы, — однако в одной из малых гостиных его остановил какой-то господин; он только что встал из-за карточного стола и протянул Фабио руку с сердечностью давнего приятеля.

— С возвращением в свет, граф Фабио! — весело воскликнул он и вдруг осекся. — Что с вами? Вы бледны, и рука у вас холодная. Вы не заболели, надеюсь?

— Нет-нет. Просто испугался… сам не знаю чего — испугался одной женщины в очень странном костюме: она до того пристально глядела на меня, что у меня просто земля ушла из-под ног.

— Неужели вы говорите о Желтой маске?

— О ней. Вы видели ее?

— Все ее видели, но никто не сумел заставить ее снять маску или заговорить. Наш хозяин теряется в догадках, кто она, а хозяйка боится ее до полусмерти. А по мне, с нас довольно и ее таинственности, и ее жуткого наряда, и, носи я громкий титул маркиза Мелани, а не скромное имя Андреа д’Арбино, я бы ей сказал: «Синьора, мы тут собрались посмеяться и повеселиться, так что не угодно ли вам будет подать голос и очаровать нас появлением в более красивом наряде?»

Во время разговора они сели за карточный столик — бок о бок и спиной к двери. Пока д’Арбино говорил, Фабио вдруг поежился от озноба и услышал за спиной чье-то тихое дыхание.

Он тут же развернулся — прямо между ними стояла и смотрела на них сверху вниз Желтая маска!

Фабио вскочил с места, его приятель тоже. И снова сверкающие черные глаза уставились прямо в лицо молодому дворянину, и снова его от этого взгляда пронизал леденящий холод.

— Желтая дама, вы знаете моего друга? — воскликнул д’Арбино с деланой серьезностью.

Ответа не последовало. Желтая маска не спускала рокового взгляда с лица Фабио.

— Желтая дама! — продолжал его приятель. — Прислушайтесь — звучит музыка. Потанцуете со мной?

Взгляд ее наконец устремился в сторону, фигура медленно заскользила к выходу из комнаты.

— Мой милый граф, — заметил д’Арбино, — эта женщина определенно произвела на вас впечатление. Право слово, из-за нее вы еще сильнее побледнели. Пойдемте вместе перекусим и выпьем вина — для вас это явно не будет лишним.

Они немедленно отправились в большую комнату с угощениями. К этому времени почти все гости снова ушли танцевать. Поэтому в комнате, кроме них, почти никого не оказалось.

Помимо прочих украшений, в комнате — что, пожалуй, не вязалось с истинно аркадской простотой — было большое зеркало, закрепленное над стойкой с угощениями. Туда д’Арбино и повел Фабио, обменявшись по пути приветствиями с каким-то господином, который смотрелся в зеркало, небрежно обмахиваясь маской.

— Дорогой друг! — вскричал д’Арбино. — Именно вы приведете нас прямиком к лучшей бутылке вина во всем дворце. Граф Фабио, позвольте представить вам моего ближайшего доброго друга кавалера Финелло, с чьим семейством, насколько я знаю, вы уже давно знакомы. Финелло, граф несколько пал духом, и я прописал ему хорошую дозу вина. Вижу, рядом с вами стоит целая шеренга бутылок, и поручаю вам отмерить лекарство. Бокалы сюда! Три бокала, моя прелестная черноглазая пастушка, — три самых больших!

Бокалы принесли, кавалер Финелло выбрал какую-то особую бутылку и наполнил их. Все трое повернулись к стойке, чтобы удобнее было закусывать, и тем самым оказались лицом к зеркалу.

— Ну, теперь провозгласим тост из тостов, — сказал д’Арбино. — Финелло, граф Фабио — за пизанских дам!

Фабио поднес бокал к губам и уже хотел отпить, когда увидел отраженную в зеркале фигуру Желтой маски. Сверкающие глаза снова вперились в него, голова под желтым капюшоном медленно склонилась, словно в знак благодарности за предложенный тост. В третий раз Фабио поежился от необъяснимого озноба и поставил бокал, не притронувшись к вину.

— Что случилось? — спросил д’Арбино.

— Неужели это редкое вино пришлось вам не по вкусу? — удивился кавалер.

— Желтая маска! — прошептал Фабио. — Опять Желтая маска!

Все трое тут же развернулись к двери. Но поздно — фигура исчезла.

— Кто-нибудь знает, кто такая эта Желтая маска? — спросил Финелло. — Судя по походке, это женщина. Непонятно, в чем дело, то ли в странном цвете, который она выбрала для наряда, то ли в манере красться из комнаты в комнату, — но в ней и правда есть что-то загадочное и жуткое.

— Жуткое — это точно, вот и граф подтвердит, — отозвался д’Арбино. — Именно Желтая маска повинна и в упадке его духа, и в бледности лица, а теперь она еще и помешала ему выпить вина.

— Не могу этого объяснить, — проговорил Фабио, тревожно оглядываясь, — однако она следует за мной уже в третью комнату и в третий раз, кажется, смотрит только на меня. Похоже, нервы у меня слабоваты для балов-маскарадов и всяческих приключений — у меня при виде ее мороз по коже. Кто же она?

— На вашем месте, если бы она выследила меня в четвертый раз, я бы потребовал, чтобы она сняла маску, — заметил Финелло.

— А если она откажется? — спросил его приятель.

— Тогда я бы сам сорвал с нее маску.

— Нельзя так поступать с женщинами, — возразил Фабио. — Постараюсь скрыться от нее в толпе. Извините меня, синьоры, но я оставлю вас допивать вино, а затем, если пожелаете, сможете найти меня в бальной зале.

С этими словами он удалился, надел маску и тут же присоединился к танцующим, стараясь держаться в особенно многолюдных уголках залы. Некоторое время эта тактика оправдывала себя, и загадочное желтое домино больше не попадалось ему на глаза. Однако вскоре начались новые танцы, в которых приняло участие подавляющее большинство гостей в бальной зале: фигуры этих танцев напоминали английские деревенские пляски — дамы и кавалеры выстроились напротив друг друга в длинные шеренги. В этой забаве участвовало пар двадцать, и шеренги вытягивались то вдоль, то поперек залы, а зрителям пришлось разойтись в стороны и расположиться ближе к стенам. Фабио вместе со всеми подчинился этой необходимости и стал смотреть, как шеренга танцоров ждет, пока оркестр сыграет вступление, — и там, на противоположном конце двойной шеренги из дам с одной стороны и кавалеров с другой, увидел Желтую маску.

Он тут же отпрянул и скрылся за второй шеренгой танцоров, разместившейся под прямым углом к первой, — и что же? На противоположном конце двойной шеренги нарядных гостей стояла Желтая маска. Фабио метнулся на середину залы — но тут же обнаружил, что Желтая маска заняла его прежнее место у стены и по-прежнему буравит его взглядом сквозь ряды танцоров, даже теперь, когда лицо его было скрыто маской. Эта слежка стала непереносимой, и Фабио ощутил, как к смутной тревоге, донимавшей его до сей поры, примешивается своего рода злое любопытство. Он вспомнил совет Финелло — и решил заставить женщину снять маску, чего бы это ни стоило. С этим намерением он вернулся в аркадскую беседку, где оставил приятелей.

Их он не застал, — должно быть, они отправились в бальную залу искать его. На столе с угощениями оставалось еще вдоволь вина, и он налил себе бокал. Обнаружив, что рука его дрожит, он осушил подряд несколько бокалов, решив набраться смелости перед предстоящей встречей с Желтой маской. Фабио ждал, что вот-вот увидит ее в зеркале, пока пьет, но она так и не появилась, и все же он был совершенно уверен, что заметил, как она выскользнула из бальной залы следом за ним.

Фабио рассудил, что загадочная незнакомка, вероятно, поджидает его в комнате поменьше, и, сняв маску, прошел по анфиладе, но так и не встретил ее и в конце концов очутился у двери в ту аркадскую беседку, где они с Наниной узнали друг друга. Прислужница за столом, заговорившая с ним в тот раз, заметила его на пороге и тут же обежала стол и бросилась к двери.

— Не ходите сюда, не разговаривайте больше с Наниной! — сказала она, ошибочно истолковав причину, которая привела его в эту комнату. — Она и без того сначала испугалась из-за вас, потом плакала — и в итоге совсем не может работать. Дворецкий сейчас здесь — настроен весьма благодушно, но не вполне трезв. Говорит, раз она бледная и с красными глазами, то уже не годится в пастушки, а поскольку сейчас без нее уже можно обойтись, она может идти домой, если хочет. Мы нашли ей старый плащ, она попытается проскользнуть через комнаты, спуститься в людскую и переодеться. Умоляю, не заговаривайте с ней, а не то она снова расплачется, хуже того, дворецкий может заподозрить…

Тут она осеклась, показала на что-то за спиной у Фабио и воскликнула:

— Желтая маска! Ах, синьор, уведите ее в бальную залу, дайте Нанине уйти отсюда!

Фабио резко развернулся и шагнул навстречу Маске, но та, едва они очутились лицом к лицу, медленно попятилась от него. Прислужница, заметив, что желтая фигура удаляется, поспешила назад в беседку, к Нанине.

Женщина в маске медленно удалялась по анфиладе, а затем свернула в галерею, ярко освещенную и красиво убранную цветами. По правую руку из этой галереи был выход в бальную залу, по левую — в переднюю на верху парадной лестницы. Желтая маска прошла несколько шагов налево, затем остановилась. Сверкающие глаза уставились в лицо Фабио, как прежде, но лишь на миг. Он услышал позади легкие шаги — и заметил, как взгляд Желтой маски сместился. Проследив его направление, Фабио обернулся и обнаружил Нанину, закутанную в старый плащ, который ей дали, чтобы она могла незамеченной спуститься в людскую.

При виде Желтой маски девушка испуганно отпрянула и воскликнула:

— Ой, как же мне выйти? Как мне выйти?

— Сюда. — Фабио показал в сторону бальной залы. — Тебя в плаще никто не узнает, все примут его за невиданный маскарадный костюм. — Он взял ее под руку, чтобы успокоить, и шепотом добавил: — Не забудь про завтра.

В этот миг на плечо ему легла рука. Это была рука женщины в маске, и она потянула его прочь от Нанины.

Фабио невольно затрепетал от ее прикосновения, но сохранил присутствие духа настолько, чтобы подать девушке знак бежать. Нанина, бросив пронзительный взгляд на Маску и приглушенно вскрикнув от ужаса, повиновалась и поспешила в бальную залу.

— Мы одни. — Фабио посмотрел прямо в сверкающие черные глаза и решительно протянул руку в сторону Желтой маски. — Скажите, кто вы и почему преследуете меня, или я открою ваше лицо и сам разгадаю эту тайну.

Незнакомка оттолкнула его руку, отступила на несколько шагов, но не произнесла ни слова. Фабио последовал за ней. Нельзя было терять ни секунды: по галерее приближались чьи-то громкие торопливые шаги.

— Сейчас или никогда, — прошептал Фабио и потянулся к маске.

Его снова оттолкнули, но на сей раз незнакомка одновременно подняла свободную руку и сняла желтую маску.

Мягкий свет залил ее лицо.

Это было лицо мертвой жены Фабио.

Синьор Андреа д’Арбино, тщетно обойдя несколько комнат во дворце в поисках графа Фабио д’Асколи, решил напоследок на всякий случай посмотреть и в галерее, которая вела в бальную залу и на парадную лестницу, и обнаружил своего приятеля лежащим на полу в обмороке, а рядом ни души. Д’Арбино решил по возможности не тревожить гостей и сначала обратился за помощью в переднюю. Там он нашел камердинера маркиза, который подавал плащ кавалеру Финелло, собравшемуся уходить.

Финелло с другом отнесли Фабио к открытому окну в передней, а лакей раздобыл воды со льдом. Этого простого средства и свежего воздуха оказалось достаточно, чтобы привести Фабио в чувство, однако приятели обнаружили, что он словно не в себе. Лицо у него стало неподвижным и невыразительным, и друзья не могли этого не заметить, а когда он заговорил, оказалось, что и голос его неуловимо изменился.

— Я нашел вас в коридоре, — сказал д’Арбино. — Отчего вы упали в обморок? Не помните? Из-за духоты?

Фабио помолчал — ему было трудно собраться с мыслями. Посмотрел на лакея, и Финелло подал тому знак уйти.

— Из-за духоты? — повторил д’Арбино.

— Нет, — ответил Фабио каким-то странным, приглушенным и ровным голосом. — Я видел лицо за желтой маской.

— И что же?

— Это было лицо моей покойной жены.

— Покойной жены?!

— Она сняла маску, и я увидел ее лицо. Не таким, каким я помню его в расцвете юности и красоты, и даже не таким, каким я помню его на смертном одре, но таким, какое я видел у нее в гробу.

— Граф! Бога ради, опомнитесь! Возьмите себя в руки, поймите, где вы, и выбросьте из головы этот жуткий бред!

— Избавьте меня от увещеваний, мне их сейчас не вынести. Теперь у меня осталась одна цель в жизни — разгадать эту тайну до конца. Вы поможете мне? Едва ли у меня хватит сил действовать самостоятельно.

Говорил он все тем же неестественно приглушенным спокойным тоном.

Д’Арбино и Финелло украдкой переглянулись, а граф поднялся с оттоманки, на которую его уложили.

— Мы поможем вам во всем, — заверил его д’Арбино. — Можете полагаться на нас до самого конца. С чего вы думаете начать?

— Маска, должно быть, вышла через эту комнату. Спустимся по лестнице и спросим слуг, не видели ли они чего-нибудь.

И д’Арбино, и Финелло отметили про себя, что он не сказал «кого-нибудь».

Они расспросили всех, в том числе и во дворе. Никто из слуг не видел Желтой маски.

Оставался лишь привратник у ворот. Обратились к нему, и в ответ на их вопросы он подтвердил, что определенно видел даму в желтом домино и маске: она с полчаса назад уехала в наемном экипаже.

— Узнаете ли вы кучера, если снова увидите? — спросил д’Арбино.

— Разумеется, это мой старинный приятель.

— И вы знаете, где он живет?

— Да, не хуже собственного адреса.

— Просите чего хотите, только найдите кого-нибудь подменить вас и отведите нас к нему.

Через несколько минут они уже шагали по темным тихим улицам следом за привратником.

— Зайдем сперва в конюшню, — предложил привратник. — Мой приятель-кучер, наверное, едва успел отвезти даму. Скорее всего, он как раз распрягает лошадей, и мы застанем его там.

Привратник оказался прав. Они вошли во двор конюшни и обнаружили, что туда только что вкатили пустой экипаж.

— Вы сейчас отвозили домой с маскарада даму в желтом домино? — Д’Арбино вложил в руку кучера несколько монет.

— Да, синьор, эта дама наняла меня на вечер: я возил ее и с бала, и на бал.

— Откуда вы ее забрали?

— Нипочем не поверите: от ворот кладбища Кампо-Санто.

На протяжении этой беседы Фабио стоял между Финелло и д’Арбино, которые держали его под руки. Услышав этот ответ, граф пошатнулся и вскрикнул от ужаса.

— А куда вы ее отвезли только что?

— Туда же, на Кампо-Санто, — отвечал кучер.

Фабио внезапно высвободился из рук друзей и упал на колени, спрятав лицо. Из его бессвязных восклицаний стало понятно, что он опасается за свой рассудок и молится, чтобы душевные силы не покидали его.

— Отчего он так бурно разволновался? — испуганно спросил Финелло у своего приятеля.

— Тише! — отозвался тот. — Вы слышали, он говорил, что когда увидел лицо за желтой маской, это было лицо его покойной жены?

— Да, и что же?

— Его жена похоронена на Кампо-Санто.

Из всех, кто в той или иной роли побывал на балу у маркиза Мелани, раньше всех наутро поднялась Нанина. Она пришла в такое смятение из-за удивительных событий, затронувших и ее, что ни о каком сне не могло быть и речи. Часами лежала она в темноте, не в силах даже сомкнуть веки, а едва занялся рассвет, встала и подошла к окну подышать свежим воздухом раннего утра и в полной тишине подумать обо всем, что произошло с той минуты, когда она вошла во дворец Мелани, чтобы прислуживать гостям на маскараде.

Когда она ночью добралась домой, ее одолевало смешанное чувство ужаса и любопытства, вызванное видом жуткой фигуры в желтой маске, которую она оставила наедине с Фабио в дворцовой галерее, и это смутное чувство заглушало все остальные. Однако утренний свет пробудил иные мысли. Нанина развернула записку, которую вложил ей в руку молодой дворянин, и снова перечитала строки, торопливо нацарапанные на бумаге карандашом. Будет ли считаться дурным поступком, знаком, что Нанина забыла свой долг, если она воспользуется ключом, завернутым в записку, и придет в назначенное время — в десять часов — в сады при дворце д’Асколи? Пожалуй, все же нет; пожалуй, последней фразы, которую написал Фабио, — «Поверь в мою верность и честь, поскольку я верю в твои» — на сей раз хватит, чтобы убедить ее, что она не может поступить дурно, последовав наконец зову сердца. Кроме того, вот он, ключ от калитки, лежит у нее на коленях. И теперь ее долг — воспользоваться им, хотя бы для того, чтобы вернуть владельцу в целости и сохранности.

Едва эта мысль пришла ей в голову и убедила отбросить еще оставшиеся сомнения и возражения, как Нанина вздрогнула от внезапного стука в дверь внизу; она поспешно выглянула и увидела перед домом лакея в ливрее, который пристально всматривался в окна, дожидаясь, когда кто-нибудь проснется и выглянет на стук.

— Здесь живет сиделка Марта Ангризани? — спросил лакей, когда Нанина показалась в окне.

— Да, — отвечала та. — Мне позвать ее? Кто-то заболел?

— Позовите поскорее, — сказал лакей. — Она требуется во дворце д’Асколи. Мой хозяин граф Фабио…

Продолжения Нанина дожидаться не стала. Бросилась в спальню сиделки и тут же разбудила ее, чуть ли не грубо.

— Он заболел! — вскричала она, задыхаясь. — Ой, скорее, скорее! Он заболел и послал за вами!

Марта спросила, кто послал за ней, и, услышав ответ, пообещала не терять ни минуты. Нанина бросилась вниз по лестнице сообщить лакею, что сиделка уже одевается. Подбежав, она увидела, насколько серьезно его лицо, и испугалась. Обычная застенчивость мгновенно покинула Нанину, и она уговорила лакея, не пытаясь скрыть тревоги, рассказать ей, в чем состоит недуг его хозяина и от чего он слег сразу после бала.

— Я об этом ничего не знаю, — отвечал лакей, несколько удивленный взволнованными расспросами Нанины. — Мне лишь известно, что часа два назад хозяина привели домой двое синьоров, его друзья, и он был в крайне скверном состоянии, — мне показалось, он не в своем уме. По их словам я понял, что какая-то женщина на балу сняла маску и показала ему лицо, и это стало для него страшным потрясением. Понятия не имею, как такое могло произойти, но когда послали за доктором, он был очень озабочен и сказал, что подозревает мозговую горячку.

Тут лакей умолк, поскольку, к своему изумлению, увидел, как Нанина убегает прочь от него, а затем услышал где-то в доме ее отчаянные рыдания.

Марта Ангризани успела второпях одеться и едва бросила взгляд в зеркало, чтобы проверить, прилично ли показываться во дворце в таком виде, когда вдруг ее шею обвили две руки, и не успела она и слова вымолвить, как обнаружила, что у нее на груди плачет Нанина.

— Он болен, он может умереть! — всхлипывала бедняжка. — Мне обязательно нужно пойти с вами и ухаживать за ним. Марта, вы всегда были добры ко мне, будьте сегодня еще добрее. Возьмите меня с собой, возьмите меня с собой во дворец!

— Тебя, дитя мое?! — воскликнула сиделка, мягко отстраняя ее руки.

— Да, да! Пусть всего на час! — взмолилась Нанина. — Пусть всего на один маленький-маленький часик каждый день. Просто скажите, что я ваша помощница, и меня пустят. Марта! У меня сердце разобьется, если я не увижу его и не помогу ему поправиться!

Сиделка медлила в нерешительности. Нанина снова бросилась ей на шею и прижалась к лицу доброй женщины щекой, которая вся пылала, хотя еще миг назад по ней струились слезы.

— Марта, я люблю его, хотя он и знатный господин, люблю всем сердцем, всей душой, изо всех сил! — шептала она взволнованной скороговоркой. — И он меня любит. Он бы женился на мне, если бы я не сбежала, чтобы уберечь его от этого шага. Я могла таить свою любовь, пока он был здоров, я могла подавить ее, задушить, уморить в разлуке. Но теперь он болен, и это выше моих сил, мне не совладать с ней. Ох, Марта! Не разбивайте мне сердце, не отказывайте мне! Я столько вытерпела ради него, что заслужила право ухаживать за ним!

На последний довод Марте оказалось нечего возразить. У нее было одно великое и редкое для пожилой женщины достоинство: она не забыла собственную юность.

— Идем, дитя мое, — ласково проговорила она. — Я и не подумаю тебе отказывать. Вытри глаза, надень мантилью, а когда будем разговаривать с доктором, притворись, пожалуйста, уродливой старухой, если хочешь, чтобы тебя пустили к больному вместе со мной.

Впрочем, получить разрешение находиться в комнате больного Нанине оказалось проще, чем опасалась Марта Ангризани. По мнению врача, было очень важно, чтобы больной видел вокруг своей постели знакомые лица. Поэтому Нанине оказалось достаточно заявить, что Фабио хорошо знает ее, поскольку она позировала ему, когда он изучал скульптуру, как ее тут же приняли в качестве доверенной помощницы Марты и допустили в комнату больного.

Вскоре оправдались худшие ожидания врача по поводу больного. Горячка перекинулась на мозг. Почти полтора месяца Фабио пролежал в постели на грани смерти — то метался в бреду с неукротимой силой, как бывает при лихорадке, то впадал в безмолвное, неподвижное, бессонное оцепенение, служившее ему единственным отдыхом. Наконец настал благословенный день, когда Фабио впервые сумел насладиться сном, а врач наконец заговорил о надежде на будущее. Но и этой неровной дремоте была присуща жуткая особенность, проявлявшаяся прежде в разгар горячки. Из еле слышных обрывков фраз, которые Фабио то и дело произносил во сне, как и из буйного бреда в те дни, когда рассудок его помутился, с неизбежностью следовал печальный вывод: днем и ночью, час за часом Фабио был одержим одной лишь мыслью о фигуре в желтой маске.

Понемногу телесное здоровье вернулось к нему, и тогда лечащий врач начал все сильнее опасаться за состояние его рассудка. Признаков серьезного умственного расстройства не наблюдалось, однако больной был чрезвычайно подавлен и пребывал в неизменной прострации, вызванной абсолютной уверенностью в реальности страшного видения, представшего ему на маскараде, и это вызывало у врача сильнейшие сомнения в исходе болезни. Он с огорчением видел, что больной хотя и окреп, но ничем не интересуется, кроме одного. Фабио настойчиво требовал, чтобы к нему каждый день пускали Нанину, но стоило ему убедиться, что желание его будет исполнено в точности, как все остальное становилось ему безразлично. Даже когда ему предложили, чтобы Нанина час в день читала ему отрывки из любимых книг, в надежде пробудить у него подобие удовольствия, он лишь вяло согласился. Шли недели, и все же, несмотря на все усилия, никто не мог заставить Фабио даже улыбнуться.

Однажды Нанина начала, по обыкновению, читать ему, но вскоре Марта Ангризани шепнула ей, что больной задремал. Нанина со вздохом прервала чтение и стала печально смотреть, как Фабио лежит возле нее, бледный, слабый, и даже во сне с лица его не сходит скорбное выражение — до чего же он переменился по сравнению с началом их знакомства. Наблюдать, как он мечется в бреду, в ужасные дни разгара болезни было тяжким испытанием, однако смотреть на него сейчас и с каждым днем терять надежду оказалось еще тяжелее.

Ее глаза и мысли были с состраданием обращены к Фабио, когда дверь в спальню открылась и вошел врач в сопровождении Андреа д’Арбино, чье участие в удивительном приключении с Желтой маской заставило его теперь особенно интересоваться ходом выздоровления Фабио.

— Вижу, спит и вздыхает во сне, — сказал врач и подошел к постели. — Главная жалоба остается прежней, — продолжал он, обращаясь к д’Арбино. — Я уже перепробовал, пожалуй, все средства, чтобы вывести его из смертоносной апатии, но за последние две недели не удалось продвинуться ни на шаг. Невозможно поколебать его уверенность в реальности лица, которое он видел (точнее, считает, будто видел), когда сняли желтую маску, а пока он упорствует в своем вопиющем представлении о случившемся, он будет лежать здесь: физически он, несомненно, выздоравливает, однако умственно ему лишь становится хуже.

— Наверное, с ним, беднягой, сейчас нет смысла разговаривать?

— Напротив, как всегда бывает при навязчивых идеях, он прекрасно способен рассуждать о чем угодно, кроме одного — того, в чем заблуждается. Я часами спорил с ним — все напрасно. К несчастью, он обладает обостренной нервной чувствительностью и живым воображением; а кроме того, подозреваю, что его с детства приучили к суевериям. Вероятно, призывать его логически рассуждать о духовных материях было бессмысленно и тогда, когда его разум пребывал в полном здравии. Он по складу своему мистик и мечтатель, а с людьми такого толка наука и логика бессильны.

— А когда вы его урезониваете, он просто слушает или пытается возразить?

— У него на все один ответ — увы, тот самый, от которого труднее всего отмахнуться. Когда я пытаюсь убедить его, что он бредит, он на это всегда требует от меня рационального объяснения случившегося с ним на маскараде. Между тем нам с вами при всей нашей убежденности, что он стал жертвой какого-то гнусного сговора, пока не удалось разгадать тайну Желтой маски. Здравый смысл подсказывает, что граф придерживается на сей счет ошибочной точки зрения, а мы с вами — правильной; однако мы не в состоянии доказать это ему наглядно и осязаемо, можем лишь теоретизировать, когда он просит нас дать свое объяснение; словом, при нынешнем состоянии больного любые наши попытки повлиять на его мнение, очевидно, лишь заставляют его еще сильнее сосредоточиться на бредовой идее.

— Если мы до сих пор блуждаем в потемках, то не из-за недостатка усердия с моей стороны, — немного помолчав, заметил д’Арбино. — Я не прекращаю расспросы и расследования с тех самых пор, когда кучер, отвозивший ту женщину домой, сделал свое сенсационное заявление. Я предложил за сведения о ней награду в двести скудо, лично допросил всех слуг во дворце и ночного сторожа с Кампо-Санто, просмотрел полицейские архивы и затребовал списки постояльцев у хозяев всех гостиниц и постоялых дворов, чтобы напасть на след этой женщины, но везде потерпел неудачу. Если полное выздоровление моего бедного друга и в самом деле зависит от того, удастся ли опровергнуть его бредовую идею вескими доводами, увы, у нас мало надежды исцелить его. Что касается меня, я признаю, что мои возможности исчерпаны.

— Надеюсь, мы еще не капитулировали, — возразил врач. — Необходимые доказательства могут оказаться там, где мы меньше всего ожидаем найти их. Случай, безусловно, огорчительный, — продолжал он, машинально щупая пульс спящему больному. — Вот он лежит, и ему нужно лишь одно — восстановить природную эластичность разума, и вот мы — стоим у его постели и не можем избавить его от бремени, которое не позволяет его способностям проявиться в полной мере. Повторяю, синьор Андреа, — избавить его от бредовой идеи, будто он жертва потусторонних сил, способно лишь яркое практическое доказательство, что он заблуждается. Сейчас он находится в положении человека, которого с рождения держали в темной комнате, и он поэтому отрицает существование дневного света. Если мы не сможем открыть ставни и показать ему небо за ними, нам никогда не удастся обратить его к познанию истины.

С этими словами врач собрался было выйти из комнаты и только теперь заметил Нанину, которая при его появлении отошла от постели и стояла у двери. Он посмотрел на нее, приветливо покачал головой и сказал Марте, которая хлопотала в соседней комнате:

— Синьора Марта, вы, сдается мне, упоминали как-то, что ваша очаровательная и заботливая маленькая помощница живет в вашем доме. Прошу вас, скажите, достаточно ли она бывает на свежем воздухе?

— Очень мало, синьор дотторе. Из дворца она спешит домой к сестре. Право, она бывает на свежем воздухе совсем мало.

— Так я и думал! Об этом говорят ее бледные щеки и опухшие глаза. Вот что, милая, — обратился он к Нанине. — Вы очень хорошая девушка и, конечно, исполните мои назначения. Каждое утро, прежде чем идти сюда, непременно гуляйте. Вы еще слишком юны, вам вредно сидеть взаперти день-деньской, иначе вы попадете ко мне в качестве пациентки и не сможете выполнять свои обязанности здесь. А теперь, синьор Андреа, я весь в вашем распоряжении. Дитя мое, запомните: ежедневные прогулки на открытом воздухе, за городом, иначе вы заболеете, поверьте мне на слово!

Нанина пообещала все исполнить, но говорила рассеянно и, похоже, едва замечала, с какой добротой и дружелюбием обращается к ней врач. На самом деле все ее мысли были поглощены прозвучавшим у постели Фабио. Нанина не упустила ни слова из того, что врач говорил о своем больном и о непременных условиях его выздоровления. «Ах, вот бы найти доказательство, которое исцелит его!» — подумала она, робко скользнув на свое место у постели, когда врач и синьор Андреа вышли.

Вернувшись домой, Нанина обнаружила, что ее ждет письмо, и с огромным удивлением увидела, что написал его не кто-нибудь, а сам великий скульптор Лука Ломи. Письмо было совсем короткое: мастер просто сообщал ей, что вернулся в Пизу и желает узнать, сможет ли она позировать ему для нового бюста — заказа богатого иностранца из Неаполя.

Нанина немного поспорила сама с собой, стоит ли ей ответить на письмо самым трудным для нее способом, то есть написать Луке Ломи, или самым простым, то есть сказать ему все лично, и решила пойти в мастерскую и сообщить скульптору, что никак не сможет послужить ему моделью, по крайней мере в ближайшем будущем. Изложить это должным образом на бумаге заняло бы у нее целый час, а произнести — всего несколько минут. Поэтому она снова надела мантилью и отправилась в мастерскую.

Уже у дверей, когда она позвонила, ей вдруг пришла в голову одна мысль — Нанина сама удивилась, как не подумала об этом раньше. А вдруг она встретит патера Рокко в мастерской его брата? Было уже поздно отступать, однако не поздно спросить, прежде чем войти, не в мастерской ли сейчас священник. Поэтому, когда дверь Нанине открыл один из работников, она первым делом уточнила — встревоженно и смущенно, — где патер Рокко. Узнав, что сейчас он не с братом, она достаточно успокоилась и смогла войти и извиниться перед скульптором.

Нанина решила, что довольно сказать ему, не вдаваясь в подробности, что сейчас она состоит сиделкой при больном и поэтому не имеет возможности подолгу просиживать в студии. Лука Ломи выразил большую досаду, что не сможет заполучить ее в натурщицы, — похоже, он и вправду расстроился, — и изо всех сил попытался убедить ее, что при желании она смогла бы найти время и ухаживать за больными, и позировать ему. Чем сильнее она возражала против его уговоров и посулов, тем упорнее он их повторял. Когда Нанина вошла, он смахивал метелочкой из перьев пыль со своих любимых статуй и бюстов, накопившуюся после его долгого отсутствия, и во время разговора продолжил это занятие, а тем временем придумывал все новые доводы, чтобы заставить Нанину пересмотреть свое решение и согласиться позировать для его новых скульптур, и неизменно получал на них вежливый, но решительный отказ с извинениями; так они и двигались по мастерской в сторону выхода — он впереди, она следом.

Очутившись у дверей, Лука остановился, не договорив очередного довода, перед статуей Минервы. Он уже обмахнул ее, но с нежностью вернулся обмахнуть снова. То было его любимое произведение, единственный оставшийся у него хороший портрет покойной дочери (пусть и считалось, что это скульптура на античный сюжет). В память о Маддалене он отказался расставаться со скульптурой и сейчас, приблизившись к ней с метелкой в руке во второй раз, рассеянно умолк и встал на табурет, чтобы взглянуть на лицо поближе и сдуть несколько пылинок со лба. Нанина сочла это удачным поводом избежать дальнейших настойчивых уговоров. И собралась было выскользнуть за дверь, коротко попрощавшись, когда вырвавшийся у Луки Ломи возглас заставил ее застыть на месте.

— Гипс! — вскричал мастер, приглядевшись к волосам статуи там, где они спускались на лоб. — Здесь гипс!

Он поспешно достал перочинный нож и извлек крошку белого вещества из бороздки между двумя завитками у самой кромки волос.

— И верно, гипс! — взволнованно воскликнул он. — Кто-то делал слепок с лица моей статуи!

Он спрыгнул с табурета и с гримасой подозрительности оглядел все уголки мастерской.

— Я этого так не оставлю, — процедил он. — Статуи оставались на попечении Рокко, и он в ответе, если кто-то крал слепки с какой-то из них. Сейчас же потребую у него объяснений.

Нанина поняла, что он ее не замечает, и решила, что настал удачный момент осуществить задуманное и уйти. Она открыла дверь мастерской и по меньшей мере в двадцатый раз выразила сожаление, что не сможет позировать ему.

— Я тоже сожалею, дитя мое, — отозвался скульптор, с досадой оглядываясь в поисках шляпы.

По всей видимости, он нашел ее, едва Нанина вышла, поскольку она услышала, как он кричит работнику в дальней части мастерской, чтобы тот, если его будут искать, говорил, что он ушел к патеру Рокко.

Когда Нанина наутро встала с постели, сильный приступ мигрени и ощущение подавленности и разбитости напомнили ей, что необходимо следовать совету врача и ради сохранения здоровья чаще бывать на свежем воздухе и ходить пешком. До начала ежедневного дежурства во дворце д’Асколи оставалось еще более двух часов, и она решила потратить свободное время на утреннюю прогулку за городом. Ла Бьонделла с удовольствием присоединилась бы к ней, но ей недавно поступил большой заказ на салфеточки и теперь предстояло весь день сидеть дома за работой. Вот почему, когда Нанина вышла из дома, ее единственным спутником был ученый пудель Скарамучча.

Нанина вышла на окраину кратчайшей дорогой, а пес трусил рядом, как всегда настороженный, время от времени нежно тыкался большим круглым носом ей в руку и то и дело, чтобы привлечь ее внимание, забегал вперед и лаял. Однако все его старания остались незамеченными. Нанина снова задумалась обо всем, что сказал накануне врач у постели Фабио, а эти мысли повлекли за собой другие, не менее важные, связанные с загадочной историей встречи молодого дворянина с Желтой маской. Поглощенная всем этим, она не обращала внимания на ужимки пса. Даже красота утра тщетно взывала к ней. Нанина ощущала свежесть прохладного ароматного воздуха, но едва ли замечала прелестную голубизну неба и яркий солнечный свет, придававшие живость и праздничность даже самым обыденным предметам вокруг нее.

Нанина бродила так целый час, устала и стала искать тенистое местечко, где можно было бы отдохнуть.

Вокруг нее и позади тянулась большая дорога и простирались поля, но рядом стоял деревянный домик — то ли гостиница, то ли кофейня, — за которым раскинулся большой тенистый увеселительный сад с гостеприимно распахнутыми воротами. В саду плотники ладили помост для фейерверков, а в остальном там было тихо и довольно пусто. Людно там бывало в основном по вечерам, когда этот сад становился чем-то вроде лондонского парка Рэнило-гарденс, только в деревне: пизанцы искали здесь чистого воздуха и развлечений после утомительного дня. Нанина увидела, что сейчас в саду нет посетителей, и отважилась войти, собираясь отыскать самое прохладное местечко и четверть часа отдохнуть, прежде чем возвращаться в Пизу.

Обогнув дощатый павильон в уединенной части сада, она вдруг заметила, что пса нет рядом, и, оглянувшись, увидела его за павильоном — он замер, насторожив уши и уткнувшись носом в землю, поскольку, очевидно, в этот самый миг учуял нечто подозрительное.

Решив, что он, должно быть, задумал нападение на какую-то злополучную кошку, Нанина проследила, куда он смотрит. Плотники, сооружавшие помост для фейерверков, как раз отчаянно заколотили молотками. Грохот заглушил рычание Скарамуччи, однако Нанина почувствовала его, положив руку на спину пса. Ей стало любопытно, и она пригнулась, чтобы вместе с ним заглянуть в павильон через щель между досками.

Нанина вздрогнула, обнаружив, что в павильоне сидят мужчина и женщина. Она смотрела снизу, поэтому не видела их лиц, однако узнала — или ей почудилось — узор на платье дамы: она видела его прежде, когда работала в ателье мадемуазель Грифони. Нанина тут же выпрямилась и выискала глазами дырочку в доске примерно на уровне своего роста — там вывалился сучок. Она заглянула туда и убедилась, оставшись незамеченной, что дама в знакомом платье была именно той, за кого она ее приняла, — и увидела не только Бриджиду, как и ожидала, но и патера Рокко. В этот самый миг плотники перестали колотить молотками и принялись пилить. Теперь со стороны помоста доносился другой шум — мерный и не настолько громкий. Он позволил Нанине различить голоса сидевших в павильоне, и она услышала, как Бриджида произносит имя графа Фабио.

Нанина мгновенно присела рядом с псом и крепко зажала ему пасть обеими руками. Другого способа помешать Скарамучче рычать она не знала, а теперь, когда молотки перестали грохотать, его могли услышать. Два слова «граф Фабио» в устах другой женщины вызвали у Нанины приступ ревнивого беспокойства. Что собиралась сказать Бриджида в связи с этим именем? Она никогда не приближалась ко дворцу д’Асколи — тогда по какому праву, по какой причине она взялась говорить о Фабио?

— Вы слышали, что я сказала? — донесся до Нанины вопрос Бриджиды, произнесенный самым ледяным и жестким тоном.

— Нет, — отвечал священник. — По крайней мере, не все.

— Тогда я повторю. Я спросила, что побудило вас так внезапно отказаться от всяких дальнейших опытов над суевериями графа Фабио?

— Прежде всего, результат первого опыта оказался значительно серьезнее, чем я предполагал, поэтому, думается мне, поставленная цель уже достигнута.

— Что ж, однако это не единственная причина.

— Еще одно потрясение может оказаться смертельным для него. Я могу пойти на ложь во спасение, дабы не позволить ему жениться во второй раз, но не могу брать на душу грех убийства.

— Такова ваша вторая причина, однако я уверена, что есть и третья. Срочность, с которой вы послали мне вчера записку с просьбой о встрече в этом уединенном месте, настойчивость, с которой вы попросили — я могла бы даже сказать, приказали — принести с собой восковую маску, — все это, по-моему, указывает на какие-то чрезвычайные обстоятельства. Что же произошло? Я женщина, мое любопытство должно быть удовлетворено. Вы доверили мне уже столько тайн, — пожалуй, вам не нужно раздумывать, прежде чем доверить мне еще одну.

— Пожалуй, нет. Однако на сей раз тайна не такая уж и важная. Вы знаете, что восковая маска, которую вы надели на бал, была отлита в гипсовой форме, снятой с лица статуи, которую создал мой брат?

— Да, мне это известно.

— Мой брат недавно вернулся в студию, нашел застрявшую в волосах статуи крошку гипса, из которого я делал форму, и потребовал от меня объяснений, поскольку именно мне было поручено следить за порядком в мастерской. Я постарался предоставить объяснения, однако они не убедили его, и он говорит, что не оставит этого дела так просто. Поскольку восковая маска больше не понадобится, я считаю необходимым уничтожить ее и попросил вас принести ее сюда, поскольку хочу своими глазами увидеть, как она будет расплавлена или разломана. Теперь вам известно все, что вас интересовало, — а следовательно, теперь моя очередь напомнить вам, что я до сих пор не получил ответа на первый вопрос, с которым обратился к вам в начале нашей встречи. Вы принесли с собой восковую маску?

— Нет, не принесла.

— Почему же?

Едва прозвучал этот вопрос, как Нанина почувствовала, что пудель норовит вывернуться из ее рук, стиснувших ему челюсти. До этого она вслушивалась с таким напряженным вниманием, была настолько поглощена изумлением, ужасом и ожиданием, что не замечала, как пес стремится вырваться, и лишь машинально зажимала ему пасть. Но теперь он отбивался до того бешено, что Нанина поняла: если сейчас не придумать другого способа успокоить его, он высвободит пасть и выдаст их рычанием.

Сама мысль, что она пропустит хотя бы слово из этого судьбоносного разговора, была для нее мучительна, и в отчаянии она попыталась улестить пса, воспользовавшись его привязанностью к ней, — вдруг обняла его за шею и поцеловала в морду, заросшую грубой шерстью. Этот стратегический ход привел к победе. Все эти годы Скарамучча не получал от хозяйки особых знаков внимания, разве что изредка она гладила его по голове или угощала кусочком сахара. Неожиданно теплая ласка Нанины совершенно ошеломила его собачью натуру, и он стал бешено извиваться в ее объятиях, чтобы в ответ лизнуть ее в лицо. Это Нанина без труда предотвратила — и теперь в ее распоряжении оказалось еще несколько минут, чтобы постоять за павильоном и послушать разговор, не опасаясь быть обнаруженной.

Ответ Бриджиды на вопрос патера Рокко она пропустила, однако успела уловить ее дальнейшие слова.

— Мы здесь одни, — говорила Бриджида. — Я женщина и не могу ручаться, что вы не пришли вооруженным. Это простая предосторожность с моей стороны: я не хочу, чтобы вам представился случай заполучить восковую маску, пока я не выдвину своих условий.

— Раньше вы не упоминали об условиях.

— Верно. Помню, я говорила вам, что мне не нужно ничего, кроме невиданной возможности пойти на маскарад в обличье моей покойной соперницы и насладиться своей способностью напугать человека, который жестоко высмеял меня когда-то в мастерской. Все это правда. Но правда и то, что наш опыт над графом Фабио вынудил меня задержаться в городе значительно дольше, чем я намеревалась, и теперь у меня не осталось ни гроша, а между тем я заслуживаю награды. Короче говоря, готовы ли вы выкупить у меня маску за двести скудо?

— В моем распоряжении нет и никогда не было и двадцати скудо.

— Хотите получить восковую маску — найдите две сотни. Я не хочу угрожать вам, но деньги должна получить. Я говорю о сумме в двести скудо, поскольку именно такую награду друзья графа Фабио публично пообещали за сведения о женщине, появившейся на маскараде у маркиза Мелани в желтой маске. Если мне захочется получить эти деньги, достаточно всего-навсего отправиться во дворец, взяв с собой восковую маску, и признаться, что я и есть та женщина. Представьте себе, что будет, если я так и поступлю: ничего плохого мне сделать не смогут, а я разбогатею на двести скудо. А вот вам, безусловно, не поздоровится, если заинтересуются, кто сделал восковой слепок и кто придумал этот кошмарный костюм…

— Бессовестная! Можно подумать, ваши голословные обвинения способны бросить тень на меня!

— Патер Рокко, я впервые за все время нашего приятнейшего знакомства вижу, как вы выходите за рамки приличий. Я оставлю вас, пока вы не опомнитесь. Если вам захочется принести мне извинения за то, что назвали меня бессовестной, и получить восковую маску, почтите меня своим посещением сегодня до четырех часов дня и принесите с собою двести скудо. Опоздаете — и все кончено.

Последовало молчание, а затем Нанина рассудила, что Бриджида, видимо, уходит, поскольку услышала шелест платья на лужайке перед павильоном. К несчастью, Скарамучча тоже услышал его. Он вывернулся из рук хозяйки и зарычал.

Рычание заставило патера Рокко насторожиться. Нанина услышала, как он встал и вышел из павильона. Если бы Нанина сразу сообразила, что делать, у нее, наверное, хватило бы времени спрятаться за деревьями, но она до того растерялась, что не успела взять себя в руки. Не способная ни двигаться, ни думать, она не могла даже вздохнуть и лишь смотрела, как тянется к ней из-за павильона тень священника. Миг — и они очутились лицом к лицу.

Патер Рокко остановился в нескольких шагах от Нанины. Та по-прежнему сидела под стеной павильона и машинально придерживала пса одной рукой. Это оказалось большой удачей для священника. Внушительные клыки Скарамуччи оскалились, косматая шерсть встала дыбом, глаза сверкали, а рычание из сердитого стало свирепым — пес был готов в одну минуту растерзать не только патера Рокко, но и всех пизанских церковников.

— Ты все слышала, — спокойно проговорил священник. — Я вижу по лицу. Ты слышала все.

Нанина не могла вымолвить ни слова, не могла даже отвести от него взгляда. Лицо священника неестественно застыло, а в глазах читалось неутолимое отчаяние, безропотное и бездонное, от которого у Нанины по телу побежали мурашки. Она отдала бы все что угодно, лишь бы встать на ноги и убежать от него подальше.

— Когда-то я не поверил тебе и тайно следил за тобой, — после недолгого молчания продолжил священник с непостижимой тихой печалью в голосе. — А теперь ты поступила со мной точно так же, как я с тобой. Когда-то ты доверила мне все свои надежды. Возможно ли, что это разоблачение и гибель настигли меня за то, что я оказался недостоин твоего доверия, и ты стала орудием возмездия? Возможно ли, что такова кара небесная, — или же это просто случай с его слепым правосудием?

Он с сомнением возвел глаза к небу и вздохнул. Нанина невольно проследила, куда он смотрит. Должно быть, он почувствовал ее взгляд, поскольку вдруг снова посмотрел на нее сверху вниз.

— Почему ты молчишь? Боишься? — спросил он. — Я не сделаю тебе ничего дурного: с тобой твоя собака, да и рабочие рядом, довольно лишь крикнуть. Я не сделаю тебе ничего дурного — и не желаю тебе зла. Возвращайся в Пизу, расскажи, что слышала, верни рассудок тому, кого любишь, и погуби меня. Таков сейчас твой долг — исполни его! Я никогда не был тебе врагом, даже когда оскорбил тебя подозрениями. Я и сейчас не враг тебе. Ты не виновата, что через тебя совершили злодеяние, не виновата, что я отвергнут как орудие справедливого воздаяния и не верну Церкви ее богатства. Встань, дитя, ступай своей дорогой, а я пойду своей и подготовлюсь к неминуемому. Если мы больше не встретимся, помни, что я простился с тобой без единого резкого слова, без единого неодобрительного взгляда — простился с тобой, зная, что первые же слова, произнесенные тобой в Пизе, навсегда погубят мое доброе имя и лишат меня великой цели в жизни.

Проговорив все это с неизменным спокойствием, всегда отличавшим его манеру держаться, патер Рокко некоторое время смотрел на Нанину неподвижным взглядом, а затем снова вздохнул и двинулся прочь. Прежде чем скрыться за деревьями, он сказал: «Прощай», но до того тихо, что Нанина едва расслышала. Когда он исчез из виду, Нанина почувствовала странную растерянность, мешавшую ей ясно думать. Кто кого обидел — она его или он ее? Его слова совсем сбили с толку ее простое сердечко и легли на него камнем. Ее одолели смутные опасения, страх и внезапное нежелание задерживаться возле павильона. Она встала на ноги и, придерживая пса, чтобы не убежал, поспешила из сада на дорогу. Яркое солнце и вид на раскинувшийся перед ней город изменили ход мыслей Нанины: теперь ее занимали только Фабио и будущее.

Нанину охватило жаркое желание поскорее вернуться в Пизу. Она ускорила шаг насколько могла. Слуги, вышедшие отдохнуть во двор, сказали ей, что доктор уже здесь. Едва завидев Нанину, он сразу понял, что с ней что-то случилось, и отвел ее из комнаты больного в пустой кабинет Фабио. Там она рассказала ему все.

— Вы спасли его! — возликовал врач. — Теперь я ручаюсь за его выздоровление. Дождемся, когда эта женщина придет сюда за вознаграждением, а там уж предоставьте мне воздать ей по заслугам. А до тех пор, душенька, ни под каким видом не покидайте дворец без моего разрешения. Я немедленно пошлю за синьором Андреа д’Арбино: пускай придет и тоже узнает от вас об этом необычайном открытии. А теперь ступайте и почитайте графу, как обычно, пока я не позову вас, только, умоляю, ни слова о том, что вы рассказали мне. Его необходимо тщательно подготовить ко всему, что мы имеем сообщить ему, а пока идут приготовления, пусть остается в полном неведении.

Д’Арбино, получив приглашение врача, немедленно явился, и Нанина повторила ему свою историю. Закончив рассказ, она ушла, а д’Арбино с врачом немного посовещались наедине. Незадолго до четырех они снова послали за Наниной и попросили ее прийти в кабинет. Врач сидел за столом, перед ним лежал мешок с деньгами, а д’Арбино как раз объяснял слуге, что если во дворец явится дама по объявлению, которое он дал, ее следует немедленно провести в кабинет.

Когда пробило четыре, Нанину попросили сесть на подоконник и подождать там, пока ее не позовут. Она послушалась, и доктор опустил штору — теперь от дверей в комнату не было видно, что на подоконнике кто-то есть.

Прошло около четверти часа, после чего дверь распахнулась и в кабинет вошла Бриджида собственной персоной. Врач поклонился, д’Арбино пододвинул ей кресло. Она прекрасно владела собой и поблагодарила их за вежливость со всем изяществом.

— Полагаю, я обращаюсь к доверенным друзьям графа Фабио д’Асколи? — начала Бриджида. — Позвольте спросить, правомочны ли вы действовать от имени графа по делам, связанным с наградой, которая предложена в объявлении?

Врач, изучивший объявление, ответил, что синьора совершенно права, и многозначительно указал на мешок с деньгами.

— Следовательно, вы готовы выплатить двести скудо, — с улыбкой продолжила Бриджида, — всякому, кто скажет вам, кто та женщина, которая была на балу у маркиза Мелани в желтой маске, и как ей удалось воспроизвести лицо и фигуру покойной графини д’Асколи?

— Готовы, разумеется, — не без раздражения отвечал д’Арбино. — Мы люди чести и не имеем обыкновения давать обещания, которые не намерены исполнить — при соблюдении всех условий.

— Простите, дорогой друг, но, сдается мне, вы излишне горячитесь в разговоре с дамой, — заметил врач. — Она принимает все меры предосторожности — и поступает совершенно правильно. — Он похлопал по мешку. — Мадам, у нас здесь двести скудо, и мы готовы выплатить эту сумму за сведения, которые желаем получить. Однако… — Тут врач недоверчиво переложил мешок с деньгами со стола к себе на колени. — Однако мы должны получить доказательства, что особа, претендующая на награду, в самом деле заслуживает ее.

Глаза Бриджиды алчно следили за мешком с деньгами.

— Доказательства?! — воскликнула она, достала из-под плаща небольшую плоскую коробку и пододвинула ее по столу к врачу. — Доказательства?! Здесь вы найдете то единственное доказательство, после которого у вас не останется ни малейших сомнений, что я имею полное право на награду.

Врач открыл коробку и взглянул на лежавшую внутри восковую маску, после чего передал ее д’Арбино и вернул мешок с деньгами на стол.

— Содержимое этой коробки, по-видимому, и в самом деле многое объясняет. — Он мягко подтолкнул мешок в сторону Бриджиды, однако руку с него не снимал. — Женщина в желтом домино, надо полагать, была одного роста с покойной графиней?

— В точности, — кивнула Бриджида. — Глаза у нее также были одного цвета с глазами покойной графини; желтый оттенок костюма копировал оттенок драпировок в гостиной покойной графини, а под желтой маской у нее был бесцветный восковой слепок лица покойной графини, который теперь держит в руках ваш друг. Эта часть тайны раскрыта. Теперь остается лишь дать ответ на вопрос, кто была та дама. Синьор, будьте любезны пододвинуть этот мешок еще на дюйм-другой ко мне, и тогда я с удовольствием все вам расскажу.

— Благодарю, мадам, — отвечал врач совсем другим тоном. — Кто была та дама, нам уже известно.

При этих словах он отодвинул мешок с деньгами обратно на свою половину стола. Щеки Бриджиды запылали, она встала.

— Должна ли я полагать, синьор, — надменно произнесла она, — что вы воспользовались моим положением беззащитной женщины и обманом лишили меня награды?

— Отнюдь нет, мадам, — возразил врач. — Мы обязались выплатить награду тому, кто снабдит нас требуемыми сведениями.

— Что же, синьор! Разве я не снабдила вас частью этих сведений? Разве не готова сообщить их полностью?

— Безусловно; однако, к сожалению, вас опередили. Мы узнали, кто была дама в желтом домино и как ей удалось воспроизвести лицо покойной графини д’Асколи, несколько часов назад из другого источника. Следовательно, эта особа получила перед вами преимущество; и все принципы справедливости учат нас, что оно и должно получить награду. Нанина, этот мешок принадлежит вам, подойдите и возьмите его.

Нанина показалась из-за шторы. Бриджида несколько мгновений глядела на нее, словно громом пораженная, потом выдохнула: «Эта девчонка!» — и снова умолкла, задыхаясь.

— Эта девушка сегодня оказалась за павильоном, где беседовали вы с сообщником, — пояснил врач.

Д’Арбино пристально наблюдал за Бриджидой с момента появления Нанины и незаметно подошел к ней поближе. Это было верное решение, поскольку не успел врач договорить, как Бриджида схватила тяжелую линейку, лежавшую на столе вместе с писчими принадлежностями. Если бы д’Арбино не перехватил ее руку, она бы метнула линейку прямо в голову Нанине.

— Можете отпустить, синьор, — произнесла Бриджида, уронив линейку и повернувшись к д’Арбино с улыбкой на белых губах и злобным спокойствием в неподвижных глазах. — Подожду более удобного случая.

С этими словами она направилась к двери и, развернувшись на пороге, уставилась на Нанину.

— Мне надо было быть проворнее с линейкой, — произнесла она и вышла.

— Ну вот! — воскликнул доктор. — Я же говорил вам, что сумею воздать ей по заслугам. Впрочем, мне, бесспорно, есть за что благодарить ее: она избавила нас от необходимости идти к ней домой и силой отнимать маску. А теперь, дитя мое, — продолжал он, обращаясь к Нанине, — возвращайтесь к сестре, только пусть кто-нибудь из лакеев проводит вас до самой двери дома: вдруг эта женщина затаилась где-нибудь в окрестностях дворца? Стойте! Вы забыли мешок с деньгами.

— Я не могу взять их, синьор.

— Почему же?

— Потому что она взяла бы их! — Нанина покраснела и покосилась на дверь.

Врач и д’Арбино одобрительно переглянулись.

— Хорошо, не будем сейчас об этом спорить, — сказал врач. — Сегодня я уберу деньги и маску под замок. А завтра, милая, приходите утром, как обычно. К этому времени у меня сложится представление, какими средствами лучше всего сообщить о вашем открытии графу Фабио. Только нужно действовать медленно и осторожно — и тогда я ручаюсь за успех.

Наутро одним из первых посетителей дворца Асколи оказался великий скульптор Лука Ломи. Слуги доложили, что он чем-то взволнован, и сообщили, что он требует пропустить его к графу Фабио. Услышав отказ, он немного подумал, а затем спросил, находится ли во дворце лечащий врач графа и нельзя ли поговорить с ним. На оба вопроса был дан положительный ответ, и скульптора провели к врачу.

— Сам не знаю, с чего начать, — смущенно признался Лука. — Прежде всего, позвольте спросить вас, была ли здесь вчера девушка-работница по имени Нанина?

— Была, — ответил доктор.

— Говорила ли она с кем-то наедине?

— Да, со мной.

— Так вы все знаете?!

— Абсолютно все.

— Рад хотя бы, что цель моего визита к графу, оказывается, вполне может быть достигнута визитом к вам. К большому моему сожалению, мой брат… — Он замолк, словно не мог подобрать слов, и вытащил из кармана свернутую кипу бумаг.

— Можете говорить о брате без обиняков, — сказал врач. — Я знаю, какова его роль в злодейском сговоре с Желтой маской.

— Я ходатайствую перед вами, а через вас перед графом о том, чтобы все, что вам известно о моем брате, не пошло дальше. Если этот скандал станет достоянием публики, это лишит меня заказчиков. А я и без того довольно мало зарабатываю своим ремеслом, — сказал Лука, и на лице его проступило подобие прежней алчной ухмылки.

— Скажите, пожалуйста, вы пришли с этим ходатайством по поручению брата? — уточнил врач.

— Нет, по собственному почину. Брату, похоже, все равно, что теперь будет. Он сразу же составил полный отчет о своем участии в этом деле, отправил его своему церковному начальнику (а тот передаст архиепископу) и теперь ожидает, какое наказание ему назначат. Я принес копию этого документа, чтобы доказать, что он по крайней мере ничего не собирается скрывать и не уклоняется от последствий, которых избежал бы, если бы скрылся. Закон не имеет над ним власти, зато Церковь имеет — и Церкви он и признался во всем. Я прошу лишь об одном: избавьте его от публичного осуждения. Это не принесет графу никакой пользы, а для меня станет страшным ударом. Сами прочтите все бумаги и, когда сочтете нужным, покажите хозяину этого дома. Я уповаю на его честь и доброту — и на ваши тоже.

Он развернул бумаги и положил на стол, после чего смиренно отошел к окну. Доктор не без любопытства принялся читать.

Признание начиналось с прямого заявления, что, по убеждению подателя сего, часть имущества, унаследованного графом Фабио д’Асколи, отнята у Церкви при помощи мошенничества и подлога. Затем в должном порядке перечислялись всевозможные юридические основания для этого утверждения, в том числе любопытные выдержки из древних манускриптов, розыски и изучение которых, должно быть, потребовали немалых трудов.

Вторая часть была посвящена подробному изложению причин, по которым составитель документа пришел к мысли, что его первейший долг как любящего сына и верного служителя Церкви — не успокаиваться, пока он не вернет современным преемникам апостолов богатства, обманом отнятые у них в былые времена. Составитель документа считал себя вправе в крайнем — и только в крайнем — случае прибегнуть ради восстановления справедливости к любым средствам, за исключением тех, которые вынудили бы его совершить смертный грех.

В третьей части описывалось участие священника в сватовстве Маддалены Ломи и Фабио и рассказывалось, какие надежды он питал на возвращение церковной собственности сначала через влияние на племянницу, а затем, после ее смерти, через влияние на ее дочь. Если бы Фабио женился во второй раз, все эти замыслы потерпели бы крах, и об этом также упоминалось, после чего с исключительным вниманием к деталям описывалось, как у священника зародились первые подозрения о возможности подобной катастрофы.

В четвертой части рассказывалось о сговоре с Желтой маской. Составитель писал, как в тот вечер, когда умерла его племянница, его в мастерской брата одолели мрачные предчувствия касательно второй женитьбы Фабио и как он твердо решил любой ценой предотвратить подобный союз, который знаменовал бы его поражение. Он утверждал, что мысль сделать восковой слепок со скульптуры брата осенила его внезапно и он сам не понимает, что натолкнуло его на нее — кроме, пожалуй, недавних размышлений о суеверной натуре молодого человека, проявления которой он наблюдал в мастерской своими глазами. Далее священник заявлял, что сама мысль о восковой маске поначалу его пугала и он боролся с нею, словно с дьявольским искушением, и, опасаясь поддаться этому искушению, запретил себе даже заходить в студию, пока его брат был в Неаполе; однако при всех добрых намерениях стойкость его поколебалась сначала известием о возвращении Фабио в Пизу, а затем слухами, что молодой дворянин не просто собирается на бал, но и наверняка найдет себе вторую жену.

В пятой части рассказывалось, как священник в итоге предпочел поддаться искушению, нежели отказаться от драгоценной цели всей своей жизни, дав Фабио снова жениться, — и как он изготовил восковую отливку при помощи гипсового слепка, снятого с лица статуи в мастерской брата, а затем дважды побеседовал с женщиной по имени Бриджида (которую знал и прежде); эта женщина по причинам личной вражды с готовностью и охотой согласилась изобразить на маскараде покойную графиню. Она же и предположила, что подготовить Фабио к предстоящей мистификации помогут анонимные письма, и сама их и написала. Тем не менее, утверждал составитель документа, даже по завершении всех приготовлений он все же хотел воздержаться от крайних мер и отказался бы от своих планов, если бы та женщина, Бриджида, не сообщила ему в один прекрасный день, что среди прислужниц на балу будет девушка-работница по имени Нанина. Священник знал, что граф когда-то был влюблен в эту девушку, более того, хотел жениться на ней. Он заподозрил, будто она нанялась прислуживать на бал с тайной целью, и поэтому поручил своей сообщнице сыграть свою роль в сговоре.

Шестая часть была посвящена подробному рассказу о событиях на маскараде и содержала признание, что накануне вечером священник написал графу письмо, где предлагал примириться после возникших между ними разногласий — исключительно с целью вывести себя из-под подозрения. Затем сообщалось, что священник взял на время ключ от ворот кладбища Кампо-Санто, однако не сообщил тому, кто распоряжался ключом, с какой целью он ему понадобился. А целью было сделать жуткую мистификацию с восковой маской еще правдоподобнее — забрать и высадить Бриджиду у ворот кладбища, где похоронена жена Фабио.

В седьмой части составитель торжественно заявлял, что единственной целью сговора было не допустить второй женитьбы молодого дворянина; после этого заявления священник повторял, что такой союз с неизбежностью разрушил бы все его планы добиться полного возмещения церковного имущества, поскольку тогда богатства графа Фабио перешли бы по большей части от ребенка от первой жены, на которого священник наверняка сохранил бы влияние, к другой жене и, вероятно, другим детям, на которых у него не было надежды повлиять.

В восьмой, и последней части составитель каялся в том, что в излишнем рвении интересам Церкви совершил поступок, грозящий опорочить все священство, и в самых сильных выражениях повторял, что о задействованных средствах можно думать что угодно, однако конечная цель его была самая праведная, а в заключение подтверждал готовность смиренно принять любые кары, даже самые суровые, которые пожелает наслать на него церковное начальство.

Прочитав это невероятное признание, врач снова обратился к Луке Ломи.

— Согласен с вами, что от огласки поступков вашего брата никакой пользы не будет, — сказал он, — если, разумеется, церковное начальство исполнит свой долг. Я покажу эти бумаги графу, как только он будет в состоянии ознакомиться с ними, и не сомневаюсь, что он охотно разделит мою точку зрения.

От этого у Луки Ломи гора свалилась с плеч. Он поклонился и ушел.

Врач положил бумаги в тот же шкафчик, куда убрал восковую маску. Прежде чем запереть дверцы, он вынул плоскую коробку, открыл и некоторое время задумчиво разглядывал маску, а затем послал за Наниной.

— Дитя мое, я собираюсь сейчас проделать наш первый опыт над графом Фабио, — сказал он, когда она пришла, — и считаю, что вам необходимо присутствовать при нашем с ним разговоре.

Он взял коробку с маской и, поманив за собой Нанину, направился в комнату Фабио.

Примерно через полгода после описанных событий синьор Андреа д’Арбино и кавалер Финелло отправились погостить к другу на приморскую виллу на побережье Кастелламмаре, что в Неаполитанском заливе. Почти все время они со всей приятностью проводили на море — рыбачили и катались на лодке. Лодка была в полном их распоряжении. Иногда они целыми днями лениво ходили вдоль берега, а иногда плавали на очаровательные острова в заливе.

Как-то вечером они проплывали мимо Сорренто, дул легкий ветерок. Берег манил своей красотой, и они держались ближе к суше. Незадолго до заката они обогнули живописнейший мыс, мимо которого проходили и раньше, и им открылась бухточка с белоснежным песком. Сначала они увидели на каменистых холмах за бухтой виллу, окруженную оливами и апельсиновыми деревьями, затем — тропинку, которая вела от нее по утесам вниз, на песок, а потом — семейный пикник у воды, на благоуханном вечернем воздухе.

Старшие — мужчина и женщина — сидели рядом на песке. Женщина держала гитару и наигрывала простой танцевальный мотив. Рядом с ней, вереща от восторга, возился в песке маленький ребенок, а перед ней плясала под музыку девочка с удивительным кавалером — псом, который презабавно скакал на задних лапах. Веселый смех девочки и живые переливы гитары далеко разносились по гладкой воде.

— Подойдите-ка поближе к берегу, — попросил д’Арбино друга, который сидел у руля. — И держитесь в тени паруса, как и я. Хочу разглядеть лица людей на берегу, а им не показываться.

Финелло повиновался. Подойдя настолько, чтобы рассмотреть участников пикника на берегу и быть сердито облаянными псом, они снова развернули лодку к мысу.

— Приятного плавания, господа! — послышался чистый голосок девочки. Они помахали ей в ответ, а потом увидели, как она подбегает к псу и берет его за передние лапы. — Играй, Нанина! — донеслось до них. — Мы с кавалером еще не натанцевались!

Снова зазвучала гитара, и забавный пес мигом вскочил на задние лапы.

— Я слышал, что он поправился, недавно женился на ней и куда-то увез ее с сестрой и ребенком от первой жены, — сказал д’Арбино, — но и не подозревал, что их убежище совсем недалеко от нас. Еще рановато нарушать их счастливый покой — иначе у меня возник бы соблазн направить лодку к берегу.

— Я так и не узнал, чем закончилась странная история с Желтой маской, — отозвался Финелло. — Вроде бы в нее был замешан какой-то священник…

— Да, но, похоже, никто не знает, что с ним сталось. Его призвали в Рим, и больше о нем никто ничего не слышал. Одни рассказывают, будто церковное начальство приговорило его к какому-то загадочному отшельничеству, другие — будто он сам вызвался взять приход в колониях, среди дикарей и в тлетворном климате, рассчитывая, видимо, погибнуть там. Я недавно справлялся о нем у его брата-скульптора, но тот только покачал головой и ничего не ответил.

— А женщина, носившая желтую маску?

— Ее дальнейшая судьба тоже остается загадкой. Она была вынуждена распродать все имущество в Пизе, чтобы рассчитаться с долгами. Попыталась обратиться за помощью в модную мастерскую, но ее знакомые там не пожелали иметь с ней дела. В итоге она уехала одна и без гроша в кармане.

Пока они разговаривали, лодка подошла к следующему мысу. Они обернулись бросить последний взгляд на берег. Над тихой водой все так же раздавались гитарные переборы, но теперь к ним присоединился женский голос. Женщина с гитарой запела. Девочка и собака пристроились у ее ног, а мужчина оставался на прежнем месте — возле нее.

Еще через несколько минут лодка обогнула следующий мыс, песчаный берег скрылся из виду, а музыка постепенно затихла вдали.