Всякий раз, когда кто-нибудь отворял или затворял массивные, тяжело открывавшиеся и закрывавшиеся кованые ворота, они дребезжали немилосердно всем своим поржавелым убранством из хлипких розеток, подвесок и причудливо-вычурных акантовых листиков. Скрипучие смутные звуки, разрывая тишину сада, долетали до одноэтажного особняка, украшенного лепниной, и, отразившись от него вялым откликом, замирали.

Особняк раскинулся среди сада привольно, словно кичась внушительными своими размерами, однако у тех, кто его возводил для тщеславных хозяев, все же хватило такта не выставлять творение рук своих напоказ всей улице. Фасад виллы был искусно укрыт от посторонних глаз рослыми елями, альпинариями и рядами пышных кустов. И только терраса да зимний сад, окруженный затейливыми решетками, открыто смотрели на город, утопавший в туманной дымке.

После обычного городского жилья шести-комнатные хоромы, рассчитанные на иной, чуждый нам образ жизни, казались каким-то архитектурным анахронизмом. Мы искренне изумлялись, глядя на мраморную облицовку передней и просторную, впору танцы устраивать, ванную комнату с голубым кафелем. Мебель наша совсем затерялась в высоких покоях, отапливать все шесть комнат не было никаких сил, так что смешанная с удивлением радость мало-помалу сменилась досадой. В конце концов от двух комнат с отдельным входом родители отказались.

Вскоре в них поселились молодые супруги, но мы их почти не видели — настолько огромен был сад.

Я слонялся целыми днями как неприкаянный. Тайком баловался сигаретами или, вытащив в сад шезлонг, устраивался в нем с каким-нибудь чтивом.

Все это время теперь вспоминается мне как сплошная тягостная тоска. Однако жизнь моя — при всей ее скуке и праздности — подчинялась известному распорядку. Вернувшись из школы, я обедал и отправлялся в сад, где, похлопывая себя по ноге прутиком и с гордостью озирая цветочные клумбы, прогуливался в компании с гладкошерстным фоксом, неотступно следовавшим за мной по пятам.

Обойдя раз-другой владения, я шел переодеваться и, натянув на себя потрепанные штаны и футболку, выскакивал снова в сад. Мета, сидя на задних лапах и в нетерпении подрагивая хвостом, дожидалась меня у двери. Наступало время «корриды».

Размахивая красной тряпкой, я пускался бегом по дорожке. Мета бросалась за мной, догоняла и, вцепившись в материю, тащила ее к себе, потом отпускала, я раскручивал тряпку над головой собаки, она взвизгивала, рычала, ошалело кружилась на месте, пока, изловчившись, не захватывала опять добычу — уже крепко, не думая отпускать, но я все-таки отнимал ее и пытался удрать; Мета мчалась за мной, мы падали, кувыркались в траве, она прыгала мне на грудь, хватала за руки и, в свою очередь завладев красной тряпкой, пускалась с ней наутек… И так каждый день — до упаду, до колик в боку от смеха и беготни.

Иногда, заигравшись, она забывала о правилах и принималась рычать на меня всерьез, клацала зубами и угрожающе щерилась, показывая жутковатые бледно-розовые десны и нёбо в темных пигментных пятнышках.

Но страх распалял меня пуще прежнего. Я упрямился, не желая ей уступать. И однажды в один из таких моментов она на меня набросилась.

Вышло так, что материя зацепилась, запуталась у нее в зубах, я рванул ее и вместе с тряпкой поднял собаку в воздух. Взвыв от боли, она изогнулась всем телом и шлепнулась наземь. Из пасти торчал клочок красной ткани.

Тут-то она и цапнула меня за ногу. Ошарашенный, я какое-то время не мог опомниться. От испуга, конечно же, не от боли, ведь на месте укуса осталась лишь небольшая царапина. В двух шагах от меня в траве валялась мотыга. Я медленно, не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, потянулся за нею. Собака приникла к земле, устремив на меня умоляющий взгляд. Я стал избивать ее. Брызнула кровь. Поначалу Мета пронзительно взвизгивала, потом закрыла глаза и молча сносила удары острой, рассекающей шкуру и мясо мотыги.

Уж не знаю, насколько хватило бы моих сил и злости, не останови меня отвращение.

Я бросил собаку в саду, и несколько дней мы ее не видели. Лишь в субботу под вечер отец обнаружил ее под стогом сена. Он взял Мету на руки и принес в переднюю.

В глазах ее застыл ужас. Пылавшее жаром тело было покрыто запекшейся кровью, на раны налипла солома. Дышала она прерывисто, вывалив язык и все время облизываясь.

Мать промыла и перевязала ей раны, напоила ее, после чего они с отцом долго гадали, какой изверг мог так изувечить собаку. «Наверно, цыплят воровала», — решили они наконец… Я помалкивал.

А наутро по пути в ванную чуть было не споткнулся о неподвижное тело Меты. Видимо, ночью она пыталась доползти до двери, на воле хотела подохнуть… С потрясенным лицом вбежал я в спальню родителей. Они еще не вставали, ведь утро было воскресное.

— Умерла, — произнес я сквозь слезы и ткнулся лицом в плечо матери — но тут же отпрянул, как только она попыталась погладить меня. В утешениях я не нуждался.

После этого случая я долго не находил себе места. Но потом, очутившись как-то на чердаке, открыл там неслыханные сокровища: целые залежи старых писем, газет, фотографий, оставшихся в виде единственного наследства от прежнего хозяина-землевладельца. Я рылся в пожелтевших бумагах, с наслаждением читал письма, пространные и обстоятельные, писанные заостренным убористым почерком. Часами просиживал я на пыльной балке, погруженный в мир, где были званые вечера и амурные приключения, моды и горничные, рыцари и морские прогулки. Разглядывал фотографии, на которых изящные, стройные господа и дамы красовались то на палубе белоснежного лайнера, то верхом на верблюдах на фоне египетских пирамид, то под аркадами римских палаццо, то в гондолах в Венеции.

Солнечный свет, вливаясь в узкие слуховые окна, выхватывал из полумрака мириады золотистых пылинок. Снаружи лишь изредка доносились отдаленные голоса да размеренно-монотонным, обычно незамечаемым гулом напоминал о себе распростершийся внизу город.

После каждого прочитанного письма я погружался в мечтания. И уже видел себя в седле. Мальчишкой, лихо гарцующим на коне с кавалерийской плеткой в руках. Или маленьким Моцартом, склонившимся над роялем в огромном мраморном зале с двустворчатыми, скрытыми красной бархатной драпировкой дверями, из которых время от времени появлялась горничная в черно-белом наряде, с поздравительными посланиями на подносе.

Так сидел я, в мечтательной полудреме прислонясь головой к стропилу, когда в золоченое марево грёз ворвался вдруг женский голос.

— Ева-а-а! Вылезай из воды-ы! — донеслось из сада, с той стороны, где был теннисный корт.

Я подтянулся к окну, но густая зелень деревьев заслоняла соседний сад. Тем временем Ева, должно быть, выбралась из бассейна — вокруг опять воцарилось безмолвие.

Это имя вмиг лишило меня покоя.

Побросав все свои сокровища, я кубарем скатился вниз. В квартире, как всегда в дневные часы, стояла мертвая тишина. Старики отдыхали после обеда в самой дальней из комнат.

Они получали «Непсаву»[2], газету, которую дед постоянно выписывал еще с того времени, когда был подмастерьем. Всю жизнь проработав часовщиком, он испортил себе глаза и теперь не мог разобрать даже набранные аршинными буквами заголовки. Лет десять уже, как газету ему ежедневно читала бабка. Усевшись к окну, она цепляла на нос очки в проволочной оправе и принималась частить невнятной скороговоркой. Дед, выказывая завидную выдержку или, может быть, просто смирившись с судьбой, слушал бубнившую, как пономарь, бабку, умудряясь при этом улавливать смысл прочитанного. Сама же она никогда ничего не запоминала, кроме разве что сводки погоды, да и то потому лишь, что утверждала, будто ее суставы предсказывают погоду лучше всяких метеосводок.

В послеобеденные часы в моей власти был целый мир. И пространство, и время. Я мог рыться сколько угодно в ящиках и читать упрятанные подальше от меня книги.

Сбежав вниз, я первым делом кинулся к платяному шкафу отца и выхватил из него несколько галстуков. Иначе как в галстуке я и представить себя не мог, думая о возможной встрече.

Затем я бросился в сторону корта, но чем ближе к нему подбегал, тем медленнее становился мой шаг. Воображение уже рисовало мне Еву — гуляющей важно вокруг бассейна, с белым зонтиком, в красном тюлевом платьице и соломенной шляпке, в точности как на картинке, виденной в каком-то романе для девочек. От волнения сердце мое было готово выскочить из груди. Крадущимися шагами я приблизился к изгороди и, раздвинув кусты сирени, окинул взглядом соседний сад, но никого не увидел там. Посреди сада на крутой каменистой горке стояла вилла — почти сплошь застекленная, открытая ветрам и солнцу. Внизу находился бассейн, обрамленный бутовым камнем, а рядом еще один, чуть поменьше, с плавающими на воде кувшинками.

Притаившись, я долго сидел за кустами. По ту сторону забора будто вымерло всё. Это лишь подстегнуло мою фантазию. Я представил, что Ева сидит теперь в комнате, затененной ставнями, и музицирует на рояле. Правда, музыки никакой слышно не было, но это ничуть не мешало мне фантазировать. Во всяком случае, до тех пор, пока из-за дома не раздался вдруг хрипловатый девчоночий голос.

— Гагушки, гагушки, гагушки! — донеслось до меня, потом показалась девчонка, она шла с пригоршней кукурузных зерен, а за ней семенили голодные гуси.

Вся процессия направлялась к ограде. Время от времени девчонка, дразня гусей, бросала им зернышко, те с шумом набрасывались на добычу, потом снова выстраивались за ней и семенили дальше.

Девчонка — мне даже и в голову не пришло, что это могла быть Ева, — шла босиком, ситцевая юбчонка, из которой она явно выросла, едва прикрывала ее голенастые ноги. Неподалеку от моего укрытия она высыпала наконец кукурузу на землю.

— Эй! — собравшись с духом, крикнул я из-за забора.

Она оглянулась. Мне казалось, девчонка должна удивиться.

Но на вытянутом лице ее было не удивление, а скорее враждебность.

— Чего тебе? — спросила она.

— Ничего.

— Тогда не подглядывай!

— Что, нельзя, что ли?

— Вот дурак, — фыркнула девчонка и отвернулась к гусям.

Я стушевался, но с места не двинулся. Она же, делая вид, будто смотрит за птицей, краем глаза следила за мной.

— Ты все еще здесь?! — раздался вдруг ее раздраженный голос.

— Ага, — совсем уже робко откликнулся я, заметив, что она направляется к дому.

— Я пошла! — через плечо бросила она на ходу.

— Не уходи, постой! — чуть ли не завопил я в отчаянии.

— Ну? — Девчонка остановилась и повернулась ко мне.

— Иди сюда, — осмелел я.

— Зачем?

— Надо поговорить.

Она молча двинулась в мою сторону. Я по-прежнему сидел у ограды на корточках.

— Садись.

Она села и, подоткнув под себя подол юбчонки, уставилась на меня. Мне снова сделалось не по себе, я смущенно поглядывал то на ее лицо, то на сдвинутые коленки. Глаза у нее были темно-карие, невозмутимые.

— Давай это… будем друзьями… — выдавил я из себя.

— Вот дурак, — фыркнула она опять. — Да ведь я девчонка, не могу я быть твоим другом.

Ее ответ меня поразил. Я не знал, что сказать, чувствуя, что, вообще-то, она права, но все же не мог согласиться с ней. Мы молчали. Девчонка все так же не отрываясь буравила меня взглядом, потом поднялась, отряхнула подол и таким тоном, будто мы были сто лет знакомы, бросила:

— Ну пока!

Мне очень хотелось ее удержать, но в походке девчонки было столько решительности, что я не осмелился это сделать.

Прихожая, как и все помещения в доме, была огромной и необычной. Мраморные полуколонны разделяли ее на две части. Налево от входа открывались три комнаты и гардеробная, а справа, там, где из стен выступали полуколонны, прихожая расширялась, образуя круглое помещение с необыкновенно высокими, от пола до потолка, окнами по одну сторону и мореной чердачной лестницей — по другую. Отсюда, из круглого этого холла, открывались двери на кухню, в кладовку и в комнатку для прислуги. К деревянной лестнице придвинут был крытый клеенкой стол с пятью стульями. За ним мы обедали.

Родители возвращались с работы поздно. Часов в восемь, а то и в девять на улице хлопала дверца машины, потом скрежетала калитка, и на пологой садовой дорожке раздавались легкие шаги матери. Я бежал открывать ей дверь. Чмокнув меня, она шла умываться, после чего мы устраивались с ней в гостиной. Пока бабушка разогревала на кухне ужин, мама штопала или вязала, ну а я рассказывал ей, что было в школе и как прошел день. Возвращалась она всегда первой, но ужинать без отца не садилась.

Так мы с ней коротали время, пока, спустя час или полчаса, не хлопала снова дверца автомобиля, затем калитка. На бетонной дорожке опять раздавались шаги, но не легкие, как у матери, а стремительные и энергичные. Отцу всегда открывала мать, я же, стоя в дверях гостиной, наблюдал за их встречей, пытаясь засечь в полумраке прихожей момент поцелуя. (Эти встречи и вообще отношения между родителями возбуждали во мне любопытство.) Поздоровавшись с матерью и оставив под вешалкой свой портфель, отец — через гардеробную — отправлялся в ванную. По пути он трепал меня по вихрам и уже издали, обернувшись, спрашивал каждый вечер одно и то же:

— Ну что, старина? Как в школе?

Отвечать ему было необязательно. Да и как бы я смог ответить, если тем временем он уже мыл руки, потом подставлял под струю лицо, разговаривая одновременно с матерью. Все это было настолько привычно, что я не обижался и на большее с его стороны внимание не рассчитывал. Сколько я себя помнил, дальше этого не обязывающего к ответу «Ну что, старина?» его интерес ко мне не распространялся и как сына с отцом ничто другое меня с ним не связывало.

Остальную часть вечера я обычно молчал. Они разговаривали о политике, о работе, о сослуживцах, да с такой откровенностью, как будто меня тут и не было. Мне оставалось лишь слушать, не задавая вопросов, и мысленно рисовать себе тех людей, о которых они говорили. Роль немого участника их разговоров мне нравилась — ведь речь в них велась о министрах, секретарях, председателях.

Во время ужина, за которым я наблюдал, примостившись на лестнице, их беседа не прерывалась. Иногда, отложив ложку в сторону и забыв о еде, отец раздраженным тоном начинал с кем-то спорить. В таких случаях мать, снисходительно улыбаясь, поднимала на него глаза, он спохватывался и снова брал в руки ложку.

Бабка стояла тут же, ожидая, когда они кончат есть и ей можно будет заняться посудой. И при этом пыталась ввернуть свое слово — о том, что в магазине не стало уже и фасоли, и что мяса неделями не достать, и что в хлеб добавляют картошку, отчего он разваливается в руках… Она выкладывала все, что считала нужным, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что родители не обращали на нее никакого внимания.

Бабка — мать моей матери — была женщина невысокая, к старости располневшая. Привычная к домашней работе, на этот счет она никогда не жаловалась, хотя носить свое грузное тело ей было с годами все тяжелей. Она двигалась по квартире охая и покряхтывая, во время уборки то и дело хваталась за поясницу, а если нужно было поднять что-то с пола, то призывала на помощь себе всех святых. Она страшно гордилась дочерью и всякий раз, когда ей случалось оказаться в машине, прижималась лицом к стеклу, чтобы все могли видеть: дочь у нее — птица важная, даже мамашу катает в автомобиле.

Она когда-то служила горничной. Так с дедом и познакомилась, когда он, часовых дел мастер, чинил у статс-секретаря часы с курантами. Зарабатывал он неплохо, так что бабка по его настоянию больше нигде не служила.

Она часто рассказывала мне о своей молодости. Ругала семейство статс-секретаря, но в конце обязательно добавляла: «А все-таки деликатные были люди».

С тех пор как мы переехали на один из будайских холмов, она чувствовала себя не в своей тарелке. Ей здесь не с кем было общаться. Вот она и взяла в привычку полдня проводить в магазине, забыв о распухших ногах и стоя в очередях за всем, что бы ни продавали. Дабы скрыть свое увлечение, она, раздобыв несколько яиц, потом жаловалась часами, как, мол, трудно все доставать. Каждому встречному она рассказывала о дочери, а поскольку знала о ней немного, то выдумывала всякие небылицы, иногда до того сживаясь с ними, что уже и сама в них верила.

Вот она подала второе: жареную картошку и цветную капусту в сухариках — вместо мяса.

Мать, протягивая ей пустые тарелки, пообещала:

— Хорошо, я узнаю, нет ли в городе мяса.

— Привези килограмма три, — оживилась бабка, — я его запеку, и тогда нам надолго хватит. — И направилась мыть посуду.

— Мама! — окликнула ее дочь. — Присядьте-ка на минутку, мне нужно вам кое-что сказать.

Бабка, откуда и прыть взялась, метнулась назад и сгрузила посуду на стол.

— Мы с Гезой тут посоветовались и решили нанять прислугу. Вам уже трудно с такой квартирой.

— Ну вот еще! Я и сама управлюсь, — запротестовала она, и в этом протесте были и радость, что вот, мол, заботятся о старухе, и ревность к той неизвестной, которая будет хозяйничать в доме, и опасение, что ей не на что будет жаловаться, и достоинство человека, который, несмотря ни на что, справляется со своими обязанностями, и благородство: мол, зачем швырять деньги на ветер, пока еще есть она.

— Об этом и речи не может быть. Завтра же девушка будет здесь! — отрезал отец раздраженным тоном, чтобы в корне пресечь дискуссию.

— Хорошо, — тут же смирилась бабка и с готовностью предложила: — Я с утра приберусь в ее комнатке…

— Она сама приберется, — перебил отец. — Хватит с вас, вы свое отработали.

Бабка удивилась, потом, видимо осознав свое новое положение, полюбопытствовала:

— А она хоть надежная?

— Почему бы ей быть ненадежной?! Деревенская девушка. Мне ее сослуживец рекомендовал.

— И сколько ей лет?

— Семнадцать.

— Беда с ними, с такими-то, — засомневалась вдруг бабка.

— Ну какая еще беда?! О чем вы?! — вспылил снова отец. — Уж как-нибудь проследим, чтобы не было никакой беды! Она явится завтра к вечеру. Если к этому времени мы еще не вернемся, покажете ей тут всё.

— Хорошо, хорошо, я не против, хотя… Я ей все покажу… хотя неприятностей с молодыми не оберешься… за ними… — Она не закончила, умолкнув под властным взглядом зятя.

— Все будет в порядке, — словно сам себя успокаивая, сказал отец. — Мы постараемся не задерживаться. Зовут ее — Сидике Тот. Договорились? — И он принялся за еду, считая вопрос исчерпанным.

Бабка только вздохнула — в знак того, что она-то уверена, с молодыми всегда неприятности, и останется при своем мнении. Но, видя, что разговор окончен, поднялась и пошла мыть посуду.

Меня отправили спать. Постелив себе, я взял в руки книгу, но так и не смог прочитать ни строчки. Все пытался представить Сидике. Деревенскую девушку. О крестьянках до этого мне доводилось только читать. Вскоре я погасил свет и закрыл глаза. Но спать не хотелось. Я стал вслушиваться в знакомые вечерние шорохи. Вот под грузным бабкиным телом заскрипела кровать, до меня долетели ее слова, обращенные к деду: она хвалила ему свою дочь, вот, мол, какая внимательная, жалеет ее. Что ответил ей дед, я не слышал — он говорил всегда очень тихо.

В ванной комнате заплескалась вода. По меняющемуся звуку падающей струи можно было следить за тем, как вода заполняла ванну. Я слышал, как мать опустилась в воду, как бросила в мыльницу щеточку для ногтей, даже хруст полотенца, казалось, слышал, но это мне только казалось — все же стены были довольно толстые.

Бабка немного еще поворочалась, что-то еще сказала, мать, затворив дверь спальни, еще пошепталась о чем-то с отцом, потом все постепенно затихло. Сквозь окутавшую дом тишину прорывался лишь отдаленный собачий лай да звучал где-то в городе заводской гудок.

На следующий день бабка встретила меня в дверях. Она велела мне вытереть ноги и потребовала, чтобы я не устраивал беспорядок в квартире. На ней было платье из черного шелка, подаренное матерью и надеваемое лишь по особо торжественным случаям, — я смотрел на нее и глазами хлопал от удивления.

Дверные ручки были до блеска надраены, кругом идеальный порядок, нигде ни пылинки.

Поторопив меня с обедом, она, стараясь не замочить свое платье, наскоро ополоснула тарелки. Потом с книгой в руках, чего за бабкой никогда не водилось, прошла в мою комнату и, даже не нацепив очки, устроилась с ней у окна. Только тут я сообразил, к чему это платье, и порядок, и чистота: из окна моей комнаты было видно калитку.

Я помчался опять в конец сада, к забору. Девчонка сидела на кромке бассейна — того, что поменьше, — и поддевала ногой кувшинки. Спрятавшись за кустами, я смотрел, как она растопыренными пальцами ноги, будто щипчиками, захватывала стебель, дергала, и цветок, описав дугу, шлепался далеко за ее спиной. Эту операцию она повторяла, пока всюду, куда могла дотянуться ее нога, вода не очистилась от кувшинок. Не зная, как начать разговор, я прокричал:

— Дай одну!

Она даже не обернулась, притворилась, будто не слышала, однако ногу из воды вынула. Я понял, что на сей раз застиг девчонку врасплох, и, чтобы закрепить успех, крикнул еще нахальней:

— Дай одну, слышь?

Она стрельнула в меня глазами и с таким видом, будто только сейчас заметила, протянула:

— А-а, это ты? Привет!

Потом собрала цветы, подошла к решетке забора, села и просунула мне одну кувшинку. Остальные же стала ощипывать по лепестку.

— Зачем портишь цветы? — спросил я.

— Низачем.

— Их ведь можно в вазу поставить.

— А мы в вазы цветы не ставим.

Я снисходительно усмехнулся:

— У вас, что ли, вазы нет?

— Да их у нас сколько угодно!

— А девушка у вас есть?

Мой вопрос привел ее в замешательство.

— А я кто? — спросила она.

— Ну, девушка, — повторил я, — которая вместо бабушки готовит и убирает.

Она понимающе усмехнулась и назидательным тоном сказала:

— То есть прислуга. У нас такой нет, мой папа не разрешает маме работать, и она все сама дома делает.

— А моя мама работает. За ней даже машина приходит!

— И за папой моим приходит! А еще… а еще… — замялась девчонка, — когда надо, она и маму возит, если ты хочешь знать!

— А мой папа зато в министерстве работает!

— И мой тоже!

— Ну, значит, они равны, — констатировал я, но она не сдавалась.

— Нет, мой папа важнее, потому что у нас и дом красивей!

С этим трудно было не согласиться, но все же, как и днем раньше, признавать ее правоту не хотелось.

— Это ты — Ева? — спросил я.

— Ага, — кивнула девчонка. — Давай познакомимся?

Встав на цыпочки, мы через ограду протянули друг другу руки. Ладошка у нее была крепкая. Только теперь я заметил, что девчонка намного выше меня. Я долго не выпускал ее руку, держать ее было приятно.

— Пусти, — не выдержала она, — тут проволока с колючками!

Я опять сел на землю, но Ева моему примеру не последовала.

— Мне пора, — сказала она. — Приходи завтра к нам, поиграем во что-нибудь.

— У меня мяч есть, — вскочил я, обрадованный приглашением, — я принесу!

— У меня тоже есть, но приноси, если хочешь.

Наверху послышался стук калитки.

— Ну, я побежал, — сорвался я с места и, на бегу обернувшись, ликующе провопил: — До завтра!

— Ты меня у забора жди! — донеслось мне вдогонку.

Бабка все в той же каменной позе сидела у окна и, держа книгу в вытянутых руках, читала.

— Что, Сидике пришла? — спросил я, врываясь.

— Да нет, это соседка была, — бросила бабка с нескрываемым раздражением.

Разочарованный, я вышел из дома и устроился у подножия ограды поблизости от ворот. Послеобеденное солнце, отыскивая просветы в листве нависающих над асфальтом деревьев, бросало на дорогу веселые блики. Дорога просматривалась из моего укрытия до самого поворота, где она уходила к остановке фуникулера. По долетавшим досюда звукам можно было следить за движением вагончика между городом и вершиной холма, определяя на слух, когда он трогается и когда останавливается.

Время от времени я влезал на ворота, оттуда видно было еще дальше, а когда кто-нибудь показывался на дороге, то спрыгивал и прятался поскорей в кусты.

Девушка прибыла одна. На ней была широкая юбка, под которой угадывалось еще несколько нижних юбок, голову покрывал платок, завязанный у подбородка. В руке она держала продуктовую сетку с газетными свертками — в них, скорее всего, были скатанные — чтобы не помялись — платья. Она заглянула в сад, но меня не заметила; дойдя до ворот, заглянула еще раз, потом отыскала глазами табличку с номером, расстегнула на блузке пуговичку и, вытащив из-за пазухи мятый клочок бумаги, прочла адрес, шевеля при этом губами. Затем снова взглянула на номер, все еще не решаясь взяться за ручку ворот, отступила, опустила авоську на землю и поправила на голове платок. Наконец она нашла кнопку звонка и дотронулась до нее пальчиком. Звонок в доме тут же откликнулся, но никто на него не вышел.

Я удивился, чего это бабка не спешит к воротам и даже не крикнет в окно «Входите, у нас не заперто!», как она всегда делала.

Девушка постояла еще немного, затем попробовала нажать ручку. Створка ворот подалась с пронзительным скрипом. Она испуганно вздрогнула, затем вошла и, осторожно закрыв ворота, неуверенно зашагала вниз по дорожке.

Как только она миновала мое укрытие, я вскочил, обежал дом и забрался в окно веранды. Подкравшись на цыпочках, заглянул в свою комнату: бабка как ни в чем не бывало смотрела в книгу, делая вид, что читает.

— Целую ручки! — останавливаясь у окна, приветствовала ее девушка. — Это дом Тилей?

Бабка подняла глаза, и лицо ее осветилось холодной улыбкой.

— Он самый, милая. Вы — Сидике Тот? Ну, заходите же! Сейчас я открою вам дверь, — сказала бабка и, еле передвигая ноги, двинулась в прихожую.

Обрадовавшись неизвестно чему, я шлепнулся на кровать и замер, прислушиваясь к ее голосу.

— Ставьте, милочка, вещи. Сейчас провожу вас умыться. Поди, устали в дороге. Как, легко нас нашли? Жить вы будете в этой комнатке. Ну, идемте… А как приведете себя в порядок, дайте знать, я представлю вас мужу и внуку…

Заслышав, что и меня будут представлять, я испугался, схватил с тумбочки книгу и, раскрыв ее наугад, стал водить глазами по строчкам. Конечно же, мне было не до чтения. Я ждал, когда распахнется дверь и появятся Сидике с бабушкой. Терпение мое быстро иссякло, я вскочил и выбежал в прихожую. Дед был уже там. Он улыбаясь подал Сидике руку, но ничего не сказал ей, лишь назвал свое имя. Потом дошел черед до меня. Сидике расплылась в улыбке и даже хотела погладить меня по макушке, но, поймав мой разгневанный взгляд, отдернула руку и только воскликнула радостно:

— Тебя Дюрка зовут?! Надо же, и братик мой тоже Дюри!

Тут неожиданно появились родители, застав всех нас в прихожей. Они поздоровались с девушкой. Отец, по обыкновению, коротко. Как обычно, он бросил мне: «Ну что, старина?» — и, давая понять, что прибытие Сидике ничуть не меняет его образ жизни, поставил портфель под вешалку и отправился в ванную мыть руки.

— Так я покажу ей квартиру, — сказала бабка, глядя на мать.

— Нет-нет, мама! — ответила та. — Идите лучше к себе, отдыхайте, я сама ей всё покажу.

Бабка вымученно улыбнулась Сидике, затем зло и обиженно посмотрела на дочь и, оправив на груди свое черное платье, с подавленным видом поплелась к себе в комнату.

Меня отправили в сад, чтобы и там показать всё девушке. От этого поручения я так заважничал, что даже осанку переменил. Выломав тонкий прутик, я шел, похлопывая им по ноге, будто хлыстиком. Сидике обращалась ко мне на «ты». Меня это задевало. И чтобы хоть как-то ей отомстить, я сказал, что такого чудноѓ о, нелепого имени, как у нее, отродясь не слыхал. Ожидаемого эффекта, однако, не получилось. Она просветила меня, что всем девочкам в их роду давали имя Сидония, и вообще, в их деревне оно очень даже распространенное.

Не такими я представлял себе наши с ней отношения. Еще немного, и она бы за ручку меня взяла! Но этот маневр Сидике не удался. Я отпрянул и побежал по присыпанной красным шлаком дорожке. Она — за мной. Думала, я в пятнашки играть с ней затеял. Однако, увидев мою перекошенную физиономию, похоже, сообразила, что никаких общих игр у нас быть не может.

В общем, странно мы с ней прогуливались.

При виде цветочных клумб она оживилась, стала деловито прикидывать, куда и какие цветы надо будет еще посадить, при условии, разумеется, что на это ей удастся выкроить время. Страха она уже не испытывала и выглядела довольно самоуверенной. Это тоже не соответствовало моим ожиданиям. Мне хотелось, чтобы Сидике вела себя с той же робостью, как поначалу, перед воротами.

Она спросила, где у нас огород. Отдельно от сада, за живой изгородью из аккуратно подстриженной сирени, был небольшой участок, но мы им почти не пользовались. Весной родители посадили несколько грядок паприки и помидоров, в другом месте — немного картошки, но в конце концов поняли, что, даже если не пожалеть времени для окучивания, большого смысла во всем этом нет. Была уже осень в разгаре, а у нас только-только появился ранний картофель.

В конце огорода у забора стояла теплица, отапливаемая печкой; словом, даже не теплица, а настоящая оранжерея. Но и она никак не использовалась. За два года, что мы здесь жили, стекла ее повылетели, каркас поржавел, отопительная система мало-помалу развалилась.

Сидике наконец очутилась в своей стихии. Она снисходительно улыбалась, глядя на худосочные, кое-как обработанные растения. Мысль о том, что ей предстоит привести это все в божеский вид, ее окрылила. Бесполезно было показывать ей после этого тюльпанное дерево, все в красных цветах, и плакучую иву, которая отважно устремлялась к небу, чтобы скорбно склониться затем до земли, — ее это не волновало. Все мысли и слова Сидике крутились вокруг огорода.

Между тем наступили сумерки, и мы вернулись в дом.

Мать разогревала на кухне ужин, отец сидел рядом и что-то ей говорил, но, едва мы вошли, он смолк на полуслове и спросил, повернувшись к Сидике:

— Ну как вам понравился сад?

Девушка рассыпалась в похвалах, дескать, такого огромного сада она еще никогда не видела, чтобы столько разных деревьев было, а розы какие красивые, только вот… Она осеклась, но, подбадриваемая отцом, все же выдавила из себя, что огород у нас страшно запущен, но это, мол, поправимо, она вскопает его, по весне засеет, и не надо будет об овощах заботиться. Мать — она уже накрывала, — заслышав об огороде, решительно воспротивилась, заявив, что хватит с нее готовки да стирки-уборки, хорошо, если с этим справляться будет, а огород нам не нужен.

Категорический отказ матери девушку огорчил, и она все пыталась нас убедить, что не так уж и много времени он отнимет и что ей огород не в тягость будет, а в удовольствие.

На столе было шесть приборов. И пять стульев вокруг стола. Шестую тарелку мать поставила напротив лестницы. Мы сидели уже на обычных своих местах, только Сидике все бродила как неприкаянная между кухней и «столовой»: то соль принесет, то пожелтевшие зубочистки неизвестно где откопает и тоже на стол их поставит.

Бабка, неподвижно уставясь в тарелку, молча хлебала суп. Дед сидел во главе стола. К его молчаливости мы привыкли, у него была астма, и чем больше она его донимала, тем реже мы слышали его голос; только ввалившиеся глаза по-прежнему живо поблескивали на изможденном лице старика.

— Да сядьте же вы, — сказала мать девушке.

— Нет, нет! — запротестовала она. — Я на кухне поем, когда вы откушаете.

Я радовался, видя, как быстро слетает с нее самоуверенность.

— Вот ваше место! — шутливо скомандовала мать. — Вы что же думаете, что вас тут объедками будут кормить?!

Сидике, вконец стушевавшись, села на ступеньку, сняла тарелку со стола и пристроила ее себе на колени. Теперь не сдержался отец:

— Да ешьте спокойно. Ведь вы не прислуга у нас… отныне вы член семьи.

Сидике поставила тарелку на стол, но, чтобы дотянуться до нее, ей всем телом пришлось податься вперед. Ложку она держала, зажав в кулаке, и ела прихлебывая.

Наступила глубокая тишина. Родители хранили молчание. Только ложки позвякивали о края тарелок, да падали с тихим всплеском капли, срываясь с ложек, да Сидике с шумом втягивала губами суп. Звуки эти показались мне необычными. Я вскоре сообразил почему. До меня вдруг дошло, что я никогда не услышу больше, как обсуждают свои дела родители, и оборвется та тонкая ниточка, которая еще связывала меня с ними. А Сидике у меня над ухом, ни о чем не догадываясь, с шумом втягивала губами суп. Кроме этого звука, я уже ничего не слышал. Машинально поднося ко рту ложку и пристально глядя при этом на мать, я пнул под столом девушку по ноге.

С перепугу она уронила в суп ложку. Суп брызнул мне на лицо.

— Извини… — повернулся я к ней, улыбаясь.

В пижаме и босиком я на цыпочках тихонько подкрался к Сидике и замер у нее за спиной. Она дошла уже до порога и, склонившись над плитками пола, выковыривала что-то из щели.

— Что ты делаешь?! — крикнул я. Она вздрогнула и бросила тряпку на пол.

— Не видишь? — спросила смятенно, но потом рассмеялась. — Напугал ты меня.

— Что, душа в пятки ушла?

— Даром что не пугливая.

— Может, и темноты не боишься?

— Нет. У нас электричества нету. Мне только на кладбище страшно бывает.

— А я и на кладбище не боюсь. Да нигде.

— Ты же парень. Тебе и не надо бояться, — сказала Сидике, выполаскивая в ведре тряпку, потом вылила воду и задвинула ведро под раковину. — Готово, — выпрямилась она. — А ты почему не спишь?

— Уснуть не могу, потому что… ты не сердись, что я тебе по ноге попал… так получилось… — невинно прикрыл я глаза ресницами, радуясь про себя, что говорю это так спокойно.

— Пустяки, мне вовсе не больно было, это я с перепугу ойкнула.

— Хочешь, я тебе в ванну воды напущу? — спросил я.

— Не надо, я так помоюсь.

— А мы всегда в ванне моемся. Сейчас приготовлю. — Я прошел в ванную и надел оставленные там тапочки.

Сидике вошла следом.

— Вот, смотри, — показал я на газовый бойлер, — как зажигать надо. Сперва воду пускаешь, потом открываешь газ, а как ванна наполнится, то сначала закроешь газ, потом воду. — И несколько раз заставил ее попробовать. Когда вспыхивала горелка, она вздрагивала. Наконец ванна была готова.

— Ну, иди, — сказала она смущенно, — я раздеваться буду.

— Я и здесь могу постоять.

— Нет, не можешь.

— Мне мама всегда разрешает.

— А я нет… ну, иди же… слышишь… — упрашивала она меня.

— Так и быть, — уступил я великодушно и пошел к себе в комнату. Там, присев на кровать, навострил уши в ожидании знакомого всплеска. И одновременно натягивал кеды. За стенкой родители о чем-то тихо переговаривались. Я подошел к их двери, подумал: может, войти? Но они, конечно, погнали бы меня спать, и вообще они не любили, чтобы я к ним совался по вечерам. Хотя в этот день мы и словом не перемолвились. Я прильнул ухом к двери. Они, видимо, уже улеглись: голоса их звучали глухо, будто из-под натянутых до самого рта одеял. «…И крестик на шее носит…» — расслышал я голос отца. «Ну и что?.. Главное, чтобы с работой справлялась», — ответила мать. «Надо бы с ней заниматься хоть иногда…» — «Где же время-то взять? Впрочем, если только ты сможешь?!.»

Из ванной послышался всплеск воды. Я тихонько, стараясь не скрипнуть, прошел на веранду. Окно там было распахнуто. Я выпрыгнул в темноту и долго стоял на клумбе с петуниями, увязнув по щиколотку в земле. Ночь была влажная, теплая, с застывшими без движения облаками. Насторожившись, я всматривался широко раскрытыми глазами в две белеющие неподалеку фигуры и, хотя знал, что это всего лишь мраморные цветочные вазы, почему-то ждал, что они вот-вот дрогнут и шагнут мне навстречу. Но кругом было тихо, лишь ветер чуть пошевеливал на деревьях листву.

Наконец я спустился с клумбы, больно ударившись при этом ногой о какой-то камень. В спальне родителей погас свет. Я снова насторожился, подождал немного и затем, спотыкаясь, нащупывая ногами дорожку, двинулся вокруг дома.

Из окна ванной комнаты, прорезанное линиями фигурной решетки, на траву падало пятно света. Завидев надежный ориентир, я чуть было не пустился бегом. Под окном же остановился и снова прислушался к ночным звукам, однако сквозь лай перебрехивающихся собак и отдаленные шумы города ни малейшего шороха, который бы выдавал присутствие Сидике, так и не разобрал. Окно взирало на меня большим и холодным стеклянным глазом. Мне хотелось увидеть хотя бы размытую тень на узорчатых стеклах, но сквозь них сеялся только ровный свет.

Два нижних стекла в окне ванной были матовые с орнаментом, а две форточки сверху застеклили прозрачными. Заглянуть в них можно было, лишь встав на вторую от подоконника перекладину оконной решетки. Я подпрыгнул. Вцепился в холодную ржавую железяку и, подтянувшись, уперся ногой в карниз. В этот самый момент по стеклу пробежала тень. Я замер, не смея дохнуть, думал, меня застукали, но, оправившись от испуга, сообразил, что это Сидике распрямилась в ванне. «Этак я еще лучше ее разгляжу!» — мелькнуло у меня в голове, и я встал на первую поперечину. Нужно было карабкаться дальше. Однако страх не пускал. А любопытство подстегивало. Наконец я все же поднялся выше. Теперь оставалось лишь разогнуться, и вся ванная была бы передо мною как на ладони. Но я не мог шевельнуться, ноги подкашивались, и руки будто приклеились к холодным, осыпающим ржавчину прутьям решетки. Не знаю уж почему, мне вспомнилась вдруг мотыга с заточенным сверкающим лезвием и гладким, удобно лежащим в руке черенком, а еще — неподвижно застывшие, умоляющие глаза Меты. Я теперь уже слышал, как возится в ванной Сидике, улавливал (или это мне только чудилось) знакомые чмокающие звуки намыливаемого тела, но мысли мои все возвращались к Мете, мне виделось ее тельце с запекшейся кровью на шерсти, с налипшей на ранах соломой и слышался голос матери и мой собственный, идущий откуда-то издали голос:

— Тебе не противно? — спрашивал я у матери, которая, ополаскивая губку в тазу, бережными движениями промывала собаке раны.

— Это что! — оторвавшись, глянула она на меня. — И не такое пришлось повидать! При разборке руин, помню, мерзлые трупы на санках возила.

— Когда? — недоверчиво спросил я и услышал ее слова, сказанные назидательным тоном, с чувством какой-то веселой гордости за пережитое:

— Когда нас освободили.

В ванной сильно плеснуло, и размытая тень, маячившая на матовом стекле, снова выпрямилась. Сидике, как я догадался, вышла из ванны, потом тень склонилась и раздался шум устремившейся в сток воды. От этого звука меня так и подбросило. В панике, боясь упустить момент, я стремительно разогнулся, и лицо мое, тут же взмокшее от волнения, поравнялось с форточкой.

Сидике стояла у ванны на деревянной решетке. Протянув руку назад, она взяла полотенце и, как-то странно скомкав его, вытерла сперва шею. На губах ее играла улыбка. Вот она уложила косы венчиком на затылке и, повернувшись, открылась мне всеми прелестями, всеми сдержанными, пастельными красками своего свежего тела. Затем, растянув полотенце, принялась вытирать спину. При этом она запрокинула голову, и взгляд ее, скользнув по стеклу, вперился прямо в мои глаза.

На какое-то время, пока сквозь испуг до сознания не дошел смысл случившегося, мы оба оцепенели. Потом с губ ее сорвался какой-то невнятный стонущий звук. Она прикрыла губы ладонью, продолжая смотреть на меня беспомощными, округлившимися от страха глазами.

Я, судорожно вцепившись в прутья, всем телом вдавился в решетку окна. Сидике съежилась, пытаясь хоть как-то прикрыть свою наготу, что-то крикнула мне приглушенным, каким-то утробным голосом. И то махала рукой в мою сторону, мол, уйди, я не выдержу, завизжу, то в страхе хваталась опять за грудь, закрывая ее от меня.

В глазах у меня помутилось, и я, то ли спрыгнув, то ли сорвавшись с окна, как подкошенный рухнул на землю. Ощущение было такое, будто мне перебили все кости. От мысли, что она может наябедничать родителям, всего меня с головы до пят пронзил небывалый, панический ужас.

Не разбирая дороги, я бросился в ночной мрак. Страх темноты был подавлен другим, еще большим, вселившимся в меня безотчетным страхом.

Очнулся я у себя в постели. В комнате Сидике хлопнула дверь. Я попытался представить себе ее обнаженное тело, но увидел только ее беспомощные, умоляющие глаза. И опять содрогнулся, и страх возбудил во мне отвращение к этому телу и к этим глазам.

Вырезав в продуктовой сетке дыру, мы натянули ее между сучьями и стали бросать мяч «в корзину». Ева вела в счете. Она разбегалась, подпрыгивала как на пружинах и, вскинув над головой свои длинные руки, легко забрасывала мяч. Исторгнув радостный вопль, она объявляла счет. Я подскакивал к дереву и ловил выскальзывающий из сетки мяч. Теперь очередь была за мной.

По тому, как тряслись у меня поджилки, я уже знал, что бросок не удастся. С замиранием сердца я отбегал назад, отталкивался от земли и, притворяясь, будто считаю шаги, бежал к сетке. По мере того как я приближался к ней, у меня отлегало от сердца, я уже видел себя свободно парящим в воздухе, но в последний момент, удерживаемый какой-то силой, останавливался как вкопанный и глазел на корзину.

— Ну… давай же!.. Оп-ля!.. — самоуверенным тоном подбадривала меня Ева.

Мне так и хотелось залепить мячом в ее вытянутую насмешливую физиономию, но этот порыв оставался лишь внутренним побуждением. Я так же самоуверенно улыбался ей и кричал, кривя губы:

— С ноги сбился!

Затем возвращался на место, опять разбегался, теперь уже вслух отсчитывая шаги, и, оттолкнувшись одной ногой, взмывал в воздух. В эту минуту я словно раздваивался. Видел себя, нескладного, неуклюже подпрыгнувшего коротышку, как бы со стороны, сквозь глумливый прищур Евиных глаз. И видел одновременно Еву, ее нахмуренное лицо, а также корзину, в которую нужно было забросить мяч. Мяч опять летел мимо. Ева с визгом бросалась за ним, крича:

— Сейчас я! Посмотри, как надо! — И забрасывала мяч.

У нее уже было сорок очков, у меня же не было и десятка, когда я предложил перерыв. Мы повалились с ней у ограды на хрустящее покрывало опавших листьев и, с трудом переводя дыхание, уставились в залитое золотистым светом небо. Ева сильно вспотела, но ее запах, хоть я и был привередлив на этот счет, меня не отталкивал. Я с шумом втягивал в себя воздух, стараясь привлечь ее внимание, но она и ухом не вела. Тогда я скосил на нее глаза. Ева лежала зажмурившись. Ее лоснящаяся, с желтоватым отливом кожа была усеяна крохотными жемчужинками. Вдыхая, она широко раздувала ноздри. Вздернутая верхняя губка то и дело отрывалась от нижней и, будто клапан, выпускала наружу воздух. Я смотрел, как по гладкому лбу девчонки скатываются жемчужинки, вползают в раковину чуть вдавленного виска и исчезают затем в густых рыжеватых ее волосах.

На душе у меня было легко и чисто. Мне вдруг захотелось склониться над ней и кончиком языка прервать путь одной из крохотных скатывающихся жемчужинок. Но не успел я подумать об этом, как Ева заговорила:

— Все равно я тебя обставила. Конечно, тебе трудней, ты все-таки ниже меня, и к тому же я лучше прыгаю. Наша учительница физкультуры сказала, что я очень прыгучая. — Она говорила, не открывая глаз, ресницы неподвижно лежали на шелковистой коже лица. Она говорила спокойно, густым низким голосом и настолько уверенно, что мне и в голову не пришло возразить.

Я лежал и думал о том, до чего она все-таки сильная и спокойная и как крепко она забрала меня в руки. И тихонько придвинулся к ней поближе. И тоже сомкнул глаза, наслаждаясь прикосновением ее влажной разгоряченной кожи.

Она шевельнулась. Сухая листва под ней хрустнула, и я испугался, как бы она не отодвинулась. Но Ева, напротив, еще теснее прижалась ко мне. Я даже дыхание затаил.

— Хорошо, — беззвучно шепнул я, думая, что она не расслышит, но она, наверное, каким-то особенным, шестым чувством меня поняла, губы ее дрогнули и раскрылись в обворожительнейшей улыбке. Я повернулся и, осторожно обняв ее, притянул к себе. Ева безропотно повиновалась, открыла глаза.

— Хорошо, а? — снова шепнул я, заглядывая ей в лицо. Она кивнула, все так же очаровательно улыбаясь.

— Я тебя очень люблю, — вырвалось у меня.

— И я тебя, — откликнулась Ева, но едва она это сказала, на лице ее промелькнуло прежнее, бесследно исчезнувшее, как мне думалось, жесткое выражение.

Обхватив ее голову, я прильнул к ее рту губами, но ничего особенного не почувствовал. Тогда я отпрянул и снова припал к ее рту, поводя головой точно так, как это делала иногда моя мать, стоя с отцом в полумраке прихожей. И опять ничего не почувствовал. Ева попыталась было разомкнуть губы, но я с еще большей силой притиснул ее к себе. Она вырвалась и вскочила на ноги. Я поднял глаза, ожидая увидеть смятение и растерянность на ее лице, но на меня, презрительно усмехаясь, смотрело лицо прежней Евы.

— Да ты целоваться-то не умеешь! У нас в Неметладе все мальчишки умели, — сказала она, подхватила мяч и, отбежав на дорожку, стала стучать им о землю.

Я не знал, что значит уметь целоваться, однако подумал: ну, раз не умею, так пусть научит, у кого же еще мне учиться, если не у нее. Но стоило мне увидеть, с каким безразличным видом стучала она мячом по дорожке, как всякая охота брать у нее уроки тут же пропала. Я лежал на траве в той же позе, в которой она оставила меня, вырвавшись из моих объятий.

— Матч-реванш! — неожиданно крикнула Ева таким тоном, будто ничего особенного не случилось, и вскинула мяч над головой. — Ну, иди же! — позвала она. — Сколько можно валяться?!

Я знал, что состроить любую мину мне ничего не стоит, однако на этот раз как ни в чем не бывало подняться и продолжить игру было нелегко. Не зная, как выйти из этого затруднения, я нехотя встал на одно колено и вдруг, вдохновившись внезапной идеей, принялся отжиматься.

Ева немедленно оказалась рядом.

— А ну, кто больше? Давай померимся, — предложила она и, шутя отталкивая от земли свое легкое тело, стала громко считать.

При счете «шесть» я с трудом разогнул локти, руки мои дрожали. Чтобы отжаться в седьмой раз, пришлось собрать всю свою силу воли, на восьмой же, едва оттолкнувшись, я почувствовал, что суставы мои вот-вот вывернутся, и, обессиленный, плюхнулся на живот.

— Десять… одиннадцать… двенадцать… — досчитала Ева и тоже остановилась.

— И тут я тебя обошла! — С этими словами она сцепила руки над головой и покатилась по склону, выкрикивая прерывистым голосом, умолкавшим, когда лицо ее поворачивалось к траве:

— Неси… сюда… мяч… — все быстрее катилась она. — Еще… по…бро…са…ем…

Потом, запыхавшись, вскочила на ноги и, отряхивая юбчонку, недовольно прикрикнула:

— Ну, скорей же!..

— Не могу, я устал! — решительно заявил я, надеясь, что она успокоится, но девчонка язвительно рассмеялась:

— Что, уморился? Эх ты, слизняк! Эх ты, баба!

Кровь бросилась мне в лицо.

— А ты… ты уродина! — в бешенстве заорал я. — И мать твоя тоже уродина!

Она застыла как вкопанная, лицо ее приняло жесткое выражение; пригвоздив меня взглядом к земле, она медленными, размеренными шагами двинулась в мою сторону с таким видом, словно была совершенно уверена, что мне от нее никуда не деться и я буду безропотно ждать ее приближения.

— Что, что, что? — шипела она при этом.

Я не видел перед собой ничего, кроме ее устрашающих глаз. Во мне клокотала бессильная злость. На траве поблизости от меня лежал ее пестрый, в горошек, мяч. Я поднял его и крикнул еще раз:

— И мать твоя тоже уродина!

— Как ты назвал мою маму?

Я отступил, размахнулся и что было сил швырнул ей в лицо мячом. В последний момент она заслонила глаза рукой, но это не помогло. Она пошатнулась и в ярости бросилась на меня.

— Ах ты, скотина! Говнюк! — вопила девчонка.

Повернувшись, я кинулся со всех ног к забору, продрался через кусты и шмыгнул было в лаз, но рубашка моя зацепилась за проволоку, и как я ни дергал ее, как ни крутился, все было бесполезно. Ева подбежала, я уже слышал ее отвратительное посапывание — и рванулся, оставив на проволоке здоровый лоскут материи. По инерции меня пронесло до самого корта, там я остановился и посмотрел назад. Перегнувшись через ограду, девчонка кричала мне тоненьким голоском:

— Вот увидишь, я все расскажу отцу! Он тебя арестует! Он тебя арестует!

Дверца машины хлопнула в этот день раньше обычного, и по бетонной дорожке застучали поспешные шаги матери. Я, еще не отделавшись от испуга, лежал ничком на кровати. Шаги ее звучали все ближе, но я не спешил открывать ей. Мать дошла уже до моего окна, ее тень проплыла сперва по одной, затем по другой его створке.

Рука моя шевельнулась, я хотел было встать, побежать ей навстречу, расплакаться или молча прижаться к ней головой и обо всем рассказать — о Сидике, о своих страхах, о том, как я целовался, — но разум велел мне лежать спокойно. Все равно ведь она войдет! Присядет ко мне на кровать, обнимет за плечи и, притянув к себе, спросит: «Что с тобой происходит, Дюрика?»

Но вот звякнул замок, дверь захлопнулась, и послышался голос матери.

— Мы сегодня идем на прием, — торопливо сказала она Сидике, — к ужину нас не ждите!

И вдруг я уловил свое имя из уст Сидике, в глазах у меня потемнело, внутри что-то оборвалось, будто кто-то железной рукой ударил меня под дых.

Стало тихо. Я лежал, боясь шевельнуться. За воротами сада монотонно урчал мотор. В ванной хлынула из крана вода и неровной струей забарабанила по эмали. Затем мать возилась в спальне. Наконец она заглянула ко мне и, бесшумно приблизившись, тихо спросила:

— Ты спишь?

— Нет, — сказал я с деланым равнодушием в голосе.

— Тогда почему лежишь? — уже громко спросила она.

— Просто так.

— Голова болит?

— Нет.

— Ну ладно, захочешь — потом расскажешь. Меня дядя Шани ждет у ворот. Нас с отцом на прием пригласили.

Я понял, что теперь ей уже ничего не расскажешь. И поднял глаза. Она была в темно-синем костюме и белой блузке.

— Посиди хоть чуть-чуть! — взмолился я. Мать нервно присела на край кровати, погладила мои волосы и спросила:

— Что с тобой?

— Ты такая красивая, я тебя так люблю! — вырвалось у меня, и я ткнулся ей головой в плечо. Она обняла мою голову, глянула на часы и вскочила.

— Надо бежать! Еще опоздаю, меня там отец ждет. А Сидике, между прочим, жалуется, что ты чечевицу не ешь!

— Врет она.

— Ты как это разговариваешь?

— Как умею.

— Еще не хватало мне твои дерзости слушать!

— Ну присядь еще на минутку, — опять заканючил я.

— Да пойми же ты, я опаздываю!

— Ты все время опаздываешь, все время куда-то несешься! — На это ответить ей было нечего, она только попрощалась и, обернувшись в дверях, сказала:

— Пожалуйста, слушайся Сидике и доешь чечевицу!

Дверь закрылась. Под окном, а затем по дорожке сада простучали ее каблучки. Дядя Шани нажал на газ, и машина, взревев мотором, отъехала.

Я вышел в кухню и сел неподалеку от Сидике. Наклонившись над раковиной, она мыла посуду. Маленький крестик, свисавший на золотой цепочке, покачивался в такт движениям ее рук. На меня она не смотрела, продолжала отдраивать дно пригоревшей кастрюли. От резких движений длинная темная коса ее то и дело сползала на грудь, она испуганно встряхивала головой, и коса отлетала за спину.

— Ты что, в Бога веришь? — поинтересовался я.

Сидике шаркнула еще раз-другой по дну кастрюли, потом опустила руки и, прислонившись к краю умывальника, пугливо уставилась на меня.

— Н-нет… — сказала она заикаясь.

— Тогда зачем крестик на шее носишь? — торжествующе спросил я.

— Мне его матушка подарила на конфирмацию.

— Ну а зачем же ты носишь его, если в Бога не веришь? — не отступал я.

Она не ответила и принялась опять за кастрюлю.

— Вот видишь значок Ленина? Если бы я коммунистом не был, я бы его не носил.

— Неужто и ты коммунист? — удивилась она.

— А как же! — ответил я с гордостью. — В том и разница между нами, что ты верующая, а мы коммунисты. Да признавайся уж, что ты верующая… я тоже, если ты хочешь знать, Закон Божий учил.

Она подняла на меня глаза, и я заметил в них удивленный вопрос: «А что, разве и коммунисты должны изучать Закон Божий?»

— Потому что тогда это было еще обязательно, — пояснил я.

Наступило молчание. Меня раздражало, что мне не к чему больше придраться, и немного спустя я опять спросил у нее, но уже утвердительным тоном:

— Так, значит, ты веришь в Бога.

— Да, — ответила Сидике и гордо вскинула голову.

Я обрадовался такому ответу и тут же набросился на нее:

— Тогда зачем же ты ябедничаешь?!

— Я?

— И лжешь к тому же.

— Я не лгу, этого не бывало.

— А кто же тогда сказал матери, что я не ел чечевицу? Я ведь ел! Значит, ты солгала.

— Я это потому сказала, что ты только поковырялся в тарелке и бросил.

— Все равно зачем лжешь? Разве боженька твой тебе это не запрещает?

Она судорожно сглотнула, не зная, что мне ответить. В кухню шаркающей походкой вошла бабка и, подперев сложенными руками свою могучую грудь, остановилась около Сидике.

— Как управитесь, милочка, возьметесь белье гладить, — сказала она.

— Меня барыня на сегодняшний вечер освободила, потому что я в воскресенье понадоблюсь, будут гости…

Бабка бросила на нее разгневанный взгляд и не думая сдавать позиций.

— Во-первых, она не барыня, сколько раз можно вам говорить? Во-вторых, выходной вы получите завтра, а сегодня нужно погладить белье.

— Я не против, я вовсе не потому сказала, — оправдывалась Сидике, — просто такое мне указание было…

— Ты приготовил уроки? — смягчившись, обратилась бабка ко мне.

— Нет еще. А кто к нам опять придет? Что за гости?

— Почем я знаю! — проворчала она обиженно. — Разве мать твоя мне докладывает?.. Иди-ка ты заниматься, Дюрика.

— Опять Пожгаи явятся… Они думают, что у нас тут дом отдыха, — процедил я сквозь зубы, словно бы не расслышав бабкиного призыва заняться уроками.

— Я тебе что сказала?! — вдруг вспылила она.

— Да сделаю я уроки! Отстань от меня!

— Это что же такое деется?! Уже и тебя не тронь?! Хорошо, я отстану… и этот уже огрызается… отстань от него… — фырчала она, удаляясь из кухни.

Сидике молча домыла посуду. Затем вытерла стол и расстелила на нем одеяло. Слушая, как тихонько потрескивает греющийся утюг, она сидела на табуретке, уронив руки в подол.

— Надо водой побрызгать, — сказал я.

— Что-что? — встрепенулась Сидике.

Я поднялся и показал ей, как надо делать. Она тяжело вздохнула и, тоже поднявшись, с равнодушным лицом побрызгала на белье водой. Сделав девушке еще какое-то замечание, я пошел к себе в комнату заниматься. Но из этого ничего не вышло. Меня потянуло к людям, хотелось с кем-нибудь поделиться, излить душу. Тишина нестерпимо звенела в ушах. Я заглянул к старикам. Дед сидел у окна, облокотившись о батарею, и внимал заунывному чтению бабки. Постояв на пороге их комнаты, я почувствовал, что от невнятной бабкиной скороговорки на душе стало еще тревожней, и, закрыв потихоньку дверь, отправился в сад.

Делать здесь мне было нечего, я бесцельно бродил по дорожкам. И немного спустя оказался — конечно же, не случайно — у кустов, ограждавших теннисный корт. Сердце в груди у меня бешено колотилось. В постепенно сгустившихся сумерках я увидел сквозь кроны полураздетых деревьев, как в окнах Евиной виллы зажегся свет. «Должно быть, вернулся с работы ее отец, и сейчас меня арестуют!» — подумал я, и только пятки мои засверкали. Добежав до ворот, я вскарабкался наверх и выглянул на дорогу, но кругом было тихо. «Значит, это не он, иначе машина проехала бы обратно и я успел бы ее заметить!» — пытался я себя успокоить, но в ушах так и звенел тоненький голосок негодующей Евы. Я спрыгнул на землю и помчался во весь опор домой.

В нашей гостиной одна из стен была сплошь заставлена шкафами с книгами. Я решил покопаться в книжном старье, сваленном в дальнем шкафу. Родители держали здесь какие-то семинарские пособия и брошюры, дешевое чтиво в пожелтевших бумажных обложках и несколько нравоучительных книжек для девочек — словом, все, что отжило свой век, утратило актуальность — и, стало быть, ценность.

Встав на выступ книжного шкафа, я дотянулся до верхнего ряда и выудил из-за него книгу в черном кожаном переплете с тисненной в правом верхнем углу золотой надписью: «Святая Библия». Книгу эту я брал в руки всегда с любопытством и тайным трепетом, не раз принимался читать ее, она меня привлекала, потому что будила воображение, и не только поэтому…

Помню, как-то я долго прохаживался у собора. Задрав голову, разглядывал башни, манившие в поднебесную высь. Я знал, что в храме этом меня крестили, и все же войти не решался.

Усевшись неподалеку на бордюр тротуара и положив мяч к ногам, я стал наблюдать за темным сводчатым входом, от которого даже на расстоянии тянуло прохладой.

Мимо, постукивая высокими каблучками, просеменила крашеная блондинка. Я узнал в ней соседку, она жила прямо под нами, на третьем, и поздоровался. Кивнув мне в ответ, она скрылась в церкви.

Я тут же схватил мяч под мышку и устремился за ней. С трепетом приоткрыл тяжелую дверь, вошел внутрь и остановился. Соседка же, подойдя на минуту к чаше со святой водой, двинулась по проходу между рядами терявшихся в полумраке скамей. Я прислонился к холодной колонне и стал за ней наблюдать.

Она уверенно, как будто была у себя дома, подошла к какому-то святому с запрокинутой головой, перекрестилась и, став на колени, забормотала что-то с потупленными глазами. Продолжалось это совсем недолго. Вскоре она поднялась и направилась к выходу.

Я испуганно оглянулся, не зная, куда мне спрятаться, но было поздно, она уже углядела меня.

— Как ты смеешь являться сюда в таком виде? — прошептала она, поравнявшись со мной. Я окинул глазами свою замызганную одежку, подождал, пока женщина скроется, и выскользнул из собора.

Библию мать купила в сорок четвертом году. Отец вместе с тремя товарищами и типографским станком был замурован тогда в подвале неподалеку от набережной Дуная. С внешним миром их связывало единственное окно, через которое мать сбрасывала им по вечерам еду, а по утрам принимала от них листовки. Глухая стена, где было это окно, выходила в безлюдный проулок — однажды отец показал мне его. Обычно мать останавливалась здесь и, убедившись, что вокруг ни души, бросала им что-нибудь вниз через выбитое стекло. Это был знак, что она готова принять листовки. Сверток с ними тут же оказывался рядом с ее корзиной, она прятала его под зелень или смешивала с другими свертками, укладывала сверху Библию и как ни в чем не бывало продолжала свой путь.

Они даже словом перемолвиться не успевали — действовать приходилось молниеносно, постоянно рискуя, что их заметят из дома напротив, подсобные помещения которого окнами выходили в проулок.

Затем мать садилась в трамвай и, прижимая к себе корзину, тряслась на задней площадке — образцовая с виду хозяюшка, которая и продуктов сподобилась невесть где раздобыть, и в церковь поспела. На шее у нее висел бабкин крестик на тоненькой золотой цепочке. Так и ехала она до самого дома, обмирая от страха.

Как-то раз в трамвай сел священник в черной сутане. На задней площадке они оказались вдвоем. У родителей же в свое время было нечто вроде игры — при встрече с попом или трубочистом тут же хвататься за пуговицу. Мать, мельком взглянув на вошедшего, потянулась невольно к пуговице. Молодой пастырь заметил ее движение, перевел взгляд на Библию и наконец с таким выражением, словно хотел загипнотизировать, заглянул ей в лицо. Она опомнилась и чуть было не расхохоталась истерическим смехом. Священник шагнул ей навстречу и, продолжая смотреть в ее смеющиеся глаза, сказал укоризненно:

— Нельзя быть такой суеверной, сударыня!

Трамвай подошел к остановке. Чувствуя, что вот-вот разразится смехом, мать стремительно повернулась и, едва не сбив с ног священника, выпрыгнула в последнее мгновение вместе с корзиной, в которой таились спрятанные под Библией прокламации…

Пристроившись в уголке кресла, я перелистывал легкие, как пушинка, страницы. Искал десять заповедей. На некоторых абзацах я останавливался, затем с лихорадочной быстротой листал дальше, однако такого, чтоб запрещалось ябедничать или врать, так и не обнаружил. Мне что-то припоминалось насчет Иуды, но каким образом связано это имя с враньем, я понятия не имел. Из десяти заповедей на ум пришло одно только «Не убий!». Эти два слова так и стучали у меня в мозгу. Я все быстрей перекидывал страницы, задерживаясь только на тех местах, где разъяснялось, кто от кого зачал и кто кого породил. Затем вскочил и, держа в руках Библию, пошел в кухню.

Сидике гладила. Из-под утюга вырывались клубы жаркого пара.

— Это что? — положил я книгу на стол.

Она долго молчала, глядя на лежащую перед ней книгу и словно бы опасаясь очередного подвоха с моей стороны, потом выдавила наконец:

— Это Библия…

— Вот видишь! И в ней тоже сказано, что нельзя врать! В твоей драгоценной Библии!

— Дюрика, не мешай мне гладить… — беззлобно сказала она.

— Врать горазда! А как отвечать — так сразу же не мешай… Ишь ты какая! — накинулся я на Сидике. Она посмотрела на меня умоляюще, я ответил ей гневным, колючим, безжалостным взглядом.

— А ведь я даже не сказала барыне, что вчера ты за мной подсматривал… и насчет чечевицы я вовсе…

— Ха-ха! — нагло расхохотался я. — С чего это ты взяла, будто я подсматривал! Где? Когда? Ты все врешь опять, сочиняешь! И сраная твоя Библия тоже врет!

Страх и злоба прорвались во мне, я схватил черную книгу и давай рвать страницы, при этом вопя:

— Вот тебе… получай… дерьмо… будешь знать… как врать… получай!

Оставив утюг, она вырвала у меня Библию и прижала к груди.

— Ты зачем это делаешь? — спросила она сдавленным от испуга голосом.

Я набросился на нее, выхватил книгу и шмякнул ее об стену. Библия отскочила и, прошелестев страницами, распласталась в углу.

— Ты зачем надо мной измываешься? — заплакала Сидике. Потом подошла к Библии, подняла, отряхнула ее и унесла к себе в комнатку. Дверь она не закрыла, и я слышал, как она всхлипывает.

Рядом со мной на столе задымилась бабкина ночная рубашка. Я не пошевелился. «Пусть горит!» — подсказывала мне какая-то неопределенная жажда мести. Кому мстить, за что мстить — этого я и сам не знал, только чувствовал, как лицо мое исказилось от злости. У краев утюга нежно-розовая фланелька постепенно превратилась в коричневую. Меня это успокоило. Я подошел к ее комнате и внятным, чеканным голосом прокричал:

— В доме пожар!

Она сидела на краешке кровати, держа на коленях Библию. На этот раз Сидике даже не взглянула на меня: видимо, думала, что сейчас последует какое-то новое издевательство, и приготовилась встретить его безропотно, не оказывая сопротивления.

— Ты что, не слышишь? Рубашка горит! — заорал я.

Она вскочила, сунула Библию под подушку и бросилась в кухню. Контуры утюга между тем оплыли уже густо-коричневым ободком.

— Вот видишь? — насмешливо сказал я.

Она застыла в оцепенении у стола, глядя на вырывающиеся из-под утюга бурые струйки дыма. Овал чистого, светлого лица Сидике вспыхнул вдруг кумачом. Красота его бросилась мне в глаза. Я схватил утюг и грохнул его на решетчатую подставку. Она этого словно бы не заметила — безжизненный взгляд ее был прикован к коричневому пятну.

Немое потрясение девушки подействовало и на меня. Я тихонько погладил ее по запястью.

— Сидике…

Рука ее дрогнула, протянулась к пятну и ощупала его. Я погладил чуть выше. Светлые пушинки у нее на руке едва уловимо потрескивали. Внезапно она обхватила ладонями мою голову. Заглянув ей в лицо, я увидел, как из уголков ее широко раскрытых глаз медленно выкатились две слезинки. И прижался к ее груди.

— Сидике…

— Говорила мне матушка… — голос ее прервался, потом зазвенел фальцетом, — чтоб беды какой не наделала…

— Сидике…

Я погладил ее по лицу, по мягкой, бархатной шее, коснулся даже груди. Заплаканные глаза девушки испуганно встрепенулись. И она оттолкнула меня.

— Дура… — проворчал я, озлобленно посмотрев на Сидике, развернулся и вышел из кухни.

— Ты чем это занимаешься целыми днями? — прервав жестом бабкино чтение, укоризненно спросил меня дед.

Я валялся на их кровати и глазел в потолок. Отвечать не хотелось. «Да ничем я не занимаюсь, — подумал я про себя, — с тоски подыхаю. Хоть бы случилось что!» И живо представил, как в комнату, с прожженной рубашкой на руке, входит Сидике, что-то лепечет, бабка тут же устраивает ей дикий скандал, возможно, даже выхватывает из кармана связку ключей и в сердцах швыряет их в девушку. Ну а я преспокойно лежу на кровати, наблюдая, как Сидике, вся в слезах, выскальзывает из комнаты.

— Может, все-таки скажешь, чем ты занят весь день?! — снова спросил меня дед, повернувшись ко мне всем корпусом и сощурившись за толстенными стеклами своих окуляров.

— …говорю ему, говорю, иди делай уроки, да он разве послушает?!.. В мать пошел… — шурша листами газеты, брюзжала бабка. Она стреляла на меня глазами поверх очков, еле державшихся на кончике носа.

— Я, дедушка, много читаю и уроки все делаю, — невозмутимо ответил я, продолжая глазеть в потолок.

— В твои годы я уже в подмастерьях ходил. Специальность в руках была. Эх, не так ты живешь, брат, — сказал он.

— В твои годы, в твои годы, — передразнил я насмешливо. — Что не так-то? Ну что?

— Валяешься целыми днями, вот что! Размазня из тебя получится! — вскипел дед, но бабка, сердито взглянув на него, энергичным жестом водворила очки на место и проворчала увещевательно:

— Врач сказал, чтобы он отдыхал побольше. Малокровие у него, не видишь разве, какой он бледненький?

— Врач это два года назад сказал, и с тех пор ничего, жив-здоров…

— Да как это ничего? — вскинулась бабка и хотела уж было дать волю словам, но дед покраснел как рак, дернул себя за седой хохол на макушке и знаком велел ей продолжить чтение. Бабка, еще покудахтав немного, взялась опять за газету и, переменив тон, стала читать. Я слушал, поглядывая на дверь, но Сидике все не появлялась. Глаза мои слиплись. Бабка вскоре умолкла и отложила газету. Стул под ней заскрипел — она встала. Я почувствовал, как она наклонилась, укрывая меня одеялом. В нос ударил противный запах старческого дыхания, но отвернуться не было сил. Я заснул.

В доме уже горел свет, когда бабка стала будить меня.

— Вставай, Дюрика… нужно раздеться… — говорила она. — Вот чертовка!.. сожгла, дрянь!.. ну, вставай же… сейчас мы постелем… и ляжешь как следует…

Я разодрал глаза. Сожженная ночная рубашка лежала на видном месте, расстеленная на горке белья. Она уже не интересовала меня. Пока бабка стелила постель и помогала мне снять ботинки, мне не давала покоя мысль, что уроки остались несделанными, но я отогнал ее и юркнул под одеяло.

В ванной комнате зашумела вода. «Опять Сидике моется», — подумалось мне. На минуту сознание мое прояснилось, и я, не испытывая на сей раз никакого страха, увидел перед собой ее свежее, отливающее матовым блеском тело и полотенце в руках, которое она как-то странно комкала… Я заставил себя зажмуриться, но видение не исчезло. Постепенно я погрузился в сон.

Он принес мне успокоение.

Сидике, съежившись, присела на деревянную решетку у ванны. Она улыбалась мне. Потом выпрямилась во весь рост и, качнувшись, поплыла в мою сторону. Я смущенно потупил глаза, но Сидике, тронув меня за подбородок, подняла мою голову. И рассмеялась. Совсем как мать…

Небо было затянуто грязно-серыми тучами. Хлестал дождь. Из прорванных водосточных труб фонтанами била вода. Шквалистый ветер, гуляющий в поредевших кронах, то и дело обрушивал на окно ледяную стену дождя. Все живое — деревья, кусты с поржавелой листвой — внезапно поблекло, даже яркая зелень травы и слепящая желтизна тюльпанника не смогли устоять, влившись в общую серость пейзажа.

В комнате было прохладно. Я уж давно не спал и глядел за окно, в занавешенный тучами и дождем мир. Вылезать из-под теплого одеяла мне не хотелось. Время от времени я снова задремывал, потом просыпался, услышав какой-нибудь шум. Но независимо от того, пребывал ли я в убаюкивающей полудреме или вслушивался в завывание ветра, где-то в дальнем уголке сознания постоянно и все ощутимее шевелился страх. Я боялся дождя, мести Сидике, боялся идти в школу с невыученными уроками, боялся, что меня арестуют; и что целоваться я не умею, и что забыл в саду книгу отца — от этого тоже было не по себе. Но все эти мелкие страхи не выползали поодиночке в конкретной своей реальности, а клубились бесформенно, точно так же, как вздымавшийся над газоном серый мглистый туман.

Впрочем, было мгновение, когда мне показалось, что все еще можно поправить. Можно встать и сделать уроки, пока есть время, и Сидике можно все объяснить, и, наверно, она поймет, однако при мысли о том, что придется выбраться из-под одеяла, по спине у меня пробежали мурашки.

Над головой зазвенел будильник. Значит, времени было уже половина седьмого. Мне захотелось реветь. С трудом пересилив себя, я все-таки выбрался из постели, в один миг натянул одежду и на скорую руку умылся.

В кухне грелась духовка, и оттуда в прихожую, где находился обеденный стол, веяло смешанным с запахом газа приятным теплом. Мать, одетая уже, оживленная, в небывало веселом расположении духа накрывала к завтраку, что-то мурлыча себе под нос. Вилки и ложки так и летали у нее в руках. Сидике стояла у плиты и, сосредоточив все свое внимание, следила за молоком. Оно как раз закипало, над кастрюлькой, наполненной доверху, поднялась шапка пены и, готовая выплеснуться, уже подступила к краям, когда Сидике бдительно перекрыла газ, и пенистая шапка постепенно опала.

— Милости просим! — защебетала мать. — Что нахмурился, медвежонок? — И, наклонившись, чмокнула меня в щеку.

Я пробурчал им угрюмое «здрасте». Сидике же, подстраиваясь под игривый тон матери, бросила:

— Настоящий мужик стал — все время ворчит!

Мать, услышав ее слова, от души рассмеялась.

— Конечно мужик! Славный маленький мужичок. Что прикажешь? Чай? Кофе? Какао? — кланяясь, спросила она, хитро сощурилась и закончила нарочитым басом: — Или, может, миску похлебки?

И опять рассмеялась. Но меня не развеселило и это, я все ждал, что она, как бывало не раз, вдруг вспылит, разозлится.

— Ни того, ни другого, ни третьего! — продолжая смеяться, воскликнула мать. — Знаешь, что ты получишь на завтрак?

Я, усаживаясь к столу, вопросительно вскинул глаза.

— Апельсин! — возвестила она.

— Брось дурачиться, — буркнул я раздраженно, но мать меня не услышала, она была уже у буфета, откуда и впрямь извлекла два огромнейших апельсина и торжествующе предъявила их мне.

Сидике с любопытством приблизилась к матери.

— Апельсин… — неуверенно протянула она.

— А знаешь, кто их прислал? — с сияющим видом спросила мать и ответила тут же: — Товарищ Ракоши!

Меня охватила благоговейная радость.

— Это правда? — спросил я. — Ты с ним разговаривала? Это он мне прислал?

Глаза матери даже не дрогнули, но в улыбке ее мне почудилась фальшь.

— Подошел ко мне и спросил, нет ли у меня сына. Я сказала, что есть. В таком случае, говорит, передайте ему от меня апельсины!

Тут я понял, что это неправда, однако разоблачать ее невинную ложь мне совсем не хотелось. Лишь позднее, годы спустя, я смог представить себе, как во время приема моя мать стоит в очереди для того, чтобы пожать руку товарища Ракоши. Но вот она отходит в сторону и, заметив лежащие в вазе апельсины, вспоминает обо мне, оглядывается украдкой, открывает сумочку и быстро кладет в нее два апельсина. Быть может, при этом она даже улыбается, потому что на ум ей приходят листовки.

— А еще я сказала товарищу Ракоши, что сын у меня не какой-нибудь, а отличник и пионер. Правда, есть у него одна пара по арифметике, но я товарищу Ракоши обещала, что он ее непременно исправит, чтобы быть совсем круглым отличником.

В том, что мать мне врет, сомнений больше не оставалось — не могла она говорить обо мне ничего плохого. Если и говорила, то только хорошее. Мать положила передо мной апельсин, ласково что-то воркуя, и погладила меня по вихрам. Меня это рассердило.

— А это вам, Сидике! — протянула она второй апельсин девушке.

Я не раздумывая стал чистить свой, в то время как Сидике в немом изумлении вытаращила глаза и глядела то на лежащий у нее на ладони оранжевый плод, то на мать, словно бы переспрашивая: «Что, и правда мне?» Честно сказать, я и сам ни разу еще не пробовал апельсинов, однако признать это перед Сидике было стыдно.

— Ешь, чего ты? — небрежно бросил я девушке.

— Я матушке отвезу, — тихо проговорила она, — и Дюрке…

— Отвезите, Сидике, отвезите, — милым голосом подхватила мать. — Ведь они не видали такого!

Апельсин, с которого я еще обдирал кожуру, замер в моих руках. Я положил его на очистки. «Ведь они не видали такого!» — крутились в мозгу слова матери.

Я взглянул на нее недоверчиво, словно бы ожидая подтверждения этих слов, но тут же подумал: наверное, она права, они не видали такого. Я и сам видел их только на цветных картинках в учебнике по ботанике. Невинная материна ложь показалась мне вдруг отвратительной, принимать ее не хотелось. А снисходительный тон, которым она сказала это самое «…не видали такого», отдалил ее от меня, вызвал недоумение и враждебность. И внезапно, в считаные мгновения что-то во мне изменилось: меня поразило собственное высокомерие по отношению к Сидике. Мне вспомнилось, как бесстрастно отец сказал девушке: «Вы не прислуга у нас… отныне вы член семьи». Тогда он казался мне великаном. Наверное, потому, что всегда был таким далеким.

Сидике с апельсином в руках бесшумно удалилась к себе. В дверях показалась бабка. Голова ее была гордо вскинута, она бросила в сторону матери обиженный взгляд, едва ответив ей на приветствие.

— Отнесу деду кофе… — сказала бабка.

— Не трудитесь, мамочка, я сама отнесу, — защебетала мать. — Я и вам принесу! Послабее или покрепче?

— Уж оставь, — отрубила та, — как-нибудь обойдемся!

Резкий тон заставил мать вздрогнуть. Пока бабка скованными движениями разливала кофе, она вертелась возле плиты. Нарезала хлеб, намазала его маслом. Бабка взяла поднос и, уже выходя из кухни, бросила ей через плечо:

— Разговор к тебе есть!

Мать скорчила жуткую гримасу. Бабка, обернувшись в дверях, это заметила.

— Хорошо, — еще более оскорбленным тоном сказала она и вылетела из кухни.

Мать спросила меня, озорно подмигнув:

— Она что, всегда такая сердитая?

Я дернул плечом и уткнулся в кофейную кружку.

Из своей комнатки вышла Сидике и со следами растроганности на лице подошла к матери.

— Не обессудьте, я даже не поблагодарила вас… в первый раз увидала собственными глазами.

— Ну вот еще, пустяки какие, — сказала мать и провела рукой по волосам Сидике.

Тут в переднюю бомбой влетела бабка — на руке у нее развевалась прожженная ночная рубашка.

— Полюбуйся вот! — швырнула она рубашку на стул.

Мать уставилась на бабку с недоумением, но та была слишком разгневана, чтобы пускаться в какие-либо объяснения. За спиной у нее замаячила сгорбленная, сухая фигура деда.

— Мать, не надо… — начал он было вполголоса и умолк, остановленный театральным жестом старухи.

— Вот что ты натворила! — вскричала она. — Гримасничать у меня за спиной — это ты можешь… насмехаться над старой женщиной!.. А ведь я говорила тебе, говорила… да вы разве послушаете… я для вас ведьма старая, что вам слушать меня!.. — Голос бабки перешел в пронзительный визг: — Говорила я вам, что нельзя молодую брать?! Всю одежду мне пережжет!.. все белье!.. что, мне новое покупать каждый день?.. да я денег не напасусь… а ей только бы апельсины жрать… куда мне ее теперь? Куда? — истошно вопила она, потом схватила сорочку и проткнула своим кулачком коричневое пятно. Истонченная ткань рассыпалась в прах.

— Полюбуйся-ка, что прислуга твоя вытворяет! — И швырнула сорочку на пол.

— Замолчите сию же минуту! — прикрикнула на старуху мать.

Сидике вжалась спиною в дверь, судорожно вцепившись в крашенный белилами резной косяк, и глазами — как мне показалось — искала меня. Я понял, что должен сказать что-нибудь. И потупился.

Бабка беззвучно разинула рот и под взглядом матери быстро попятилась к выходу. У деда на лбу вздулись жилы, он закашлялся, горестно повторяя:

— Не надо… это… оставьте…

— Ну хорошо… хорошо! — задыхаясь, прошипела бабка, дернула старика за руку и захлопнула дверь.

Мать постояла в оцепенении, подняла с полу ночную рубашку и неумелыми, угловатыми движениями начала ее складывать. Села к столу и, рассеянно передвигая с места на место приборы, посмотрела на Сидике. Девушка, все так же прижимаясь к двери, застыла в томительном ужасе.

— В следующий раз повнимательней будьте! Я этого не люблю!

Сидике глянула тут на меня.

Я отломил дольку апельсина и сунул в рот.

В воскресенье утром дождя уже не было. Сквозь облака проглянул бледно-желтый диск солнца и тут же скрылся за набежавшим обрывком тучи. Солнце словно бы подмигнуло мне. Кругом все затихло. Странно было, что наверху облака беспрестанно двигались, а внизу, на земле, царил полный покой. Такой тишины я давно не слышал. Ядовито-зеленые стебли плюща, стискивая в железных объятиях ствол уксусного дерева, упрямо карабкались вверх, а капли дождя, перескакивая с одного маслянисто блестящего листика на другой, спускались вниз… так, прыгая по зеленым ступенькам, они достигали земли, где воды уже и без того было достаточно. Она блестела и на газонах, и на бетонных дорожках, мокрые ленты которых взбирались по склону и устремлялись к воротам.

Я стоял у окна.

На улице, за воротами, тоже все было тихо. По хриплым захлебывающимся звукам канатки можно было отсчитывать время. В воскресенье утром ее вагончик поднимался на гору лишь каждые полчаса.

Из кухни донеслось приглушенное позвякивание посуды. Потом распахнулась входная дверь, и на дорожку в халате и в туфлях на босу ногу, с растрепанными волосами выскочил мой отец. Добежав до почтового ящика, он вынул газеты и опасливо, боясь поскользнуться, затрусил назад. Заметив меня, он приветственно махнул свернутыми в трубку газетами и скрылся за дверью.

Я стоял еще долго. Тянул время. Думал о том, что стоит мне отойти от окна, умыться, одеться — и начнется этот проклятый день, который спутает, поломает, разрушит все, что до этого шло так гладко, весело и легко.

Скрестив руки на груди, я стоял, прижав лоб к стеклу. От дыхания окно запотело, я рисовал на нем пальцем, потом снова дышал и опять чертил линии.

За спиной проскрипела дверь. Я оглянулся и увидел бабку с двумя пустыми кружками в руках. Каждый вечер она наливала в них воду и уносила в их спальню.

— Здравствуй, Дюрика, — улыбнулась она, проходя мимо меня по комнате.

Я поздоровался.

— Одевайся скорей. Скоро гости придут.

Не взглянув на нее, я отвернулся к окну. Пятно на стекле мало-помалу таяло, и каракули мои вместе с ним. «Все кончено», — подумалось мне.

Я умылся, аккуратно оделся, убрал постель и, завалившись с книгой на диван, углубился в чтение.

Было уже около полудня, когда у ворот скрипнул тормозами первый автомобиль. В окно я увидел, как выпрыгнул из него шофер и, бегом обогнув машину, открыл задние дверцы.

Сперва из машины выбрался коренастый мужчина, затем — худощавая женщина. И остановились в ожидании. Женщина, заглянув в машину, что-то сказала. Чем-то, быть может посадкой головы, она показалась мне очень знакомой. Наконец распахнулась и третья дверца, и из машины с достоинством вышла сидевшая на переднем сиденье Ева. На ней было синее платьице с белым воротничком и белые гольфы. Они о чем-то заспорили. Ева заглянула в сад и капризно тряхнула головой. Худощавая женщина подошла к ней ближе, и тут, когда они уставились друг на друга в упор, зло сверкая глазами, я увидел, насколько они похожи в каждом своем движении.

Водитель тем временем сел за руль и ждал чего-то, не выключая двигателя. Они остались втроем. Наконец, подталкивая Еву, двинулись вниз по дорожке.

Я отскочил от окна, плюхнулся на кровать и, отвернувшись к стене, закрыл глаза. Сейчас меня арестуют? Или это они к нам в гости пожаловали? Тогда почему ждет машина? Они ведь живут рядом с нами, только вход с другой улицы! Зачем машину оставили? Кого она ждет?

Неужто и правда меня?.. Я сжался в комок. Откуда-то издали, как сквозь вату, донеслись слова матери, она звонко приветствовала гостей. Потом стукнула входная дверь, они вошли в гостиную. А машина как будто отъехала! Я глянул в окно, но с кровати ворот не было видно. Я вскочил, посмотрел. В самом деле отъехала…

Из груди моей вырвался вздох облегчения. Ноги дрожали. Я рухнул опять на кровать, обхватил колени руками, однако дрожь не унялась.

Машины теперь подъезжали уже одна за другой. Слышался скрип тормозов, моторы стихали, хлопали дверцы, затем ворота, опять заводились моторы, раздавались шаги, перед моим окном проплывали тени, потом доносились приветственные возгласы гостей и грохот отодвигаемых в гостиной стульев…

В другое время все эти звуки показались бы мне самыми заурядными, но сейчас они наплывали, сливались друг с другом. Все казалось знакомым, уже пережитым однажды. Видимо, потому, что я ждал этого.

Я не знал, где мне спрятаться. Как улизнуть от них. В саду лужи. И на чердак не подняться — заметят.

Так я и лежал, пока ко мне не заглянула мать.

— Может, все-таки выйдешь? — проворчала она.

Я прикинулся, будто сплю. Она потрясла меня за плечо.

— Что ты делаешь здесь? Все уже собрались! А граф Тиль, видите ли, заставляет себя ждать! Это как понимать?!

Я сменил выражение лица.

— Ну ладно… иду… не кричи…

Мать взглянула на меня успокоенно и сказала:

— Дети в зимнем саду, пойди к ним.

Перед тем как войти, я опять сменил маску. Попробовал улыбнуться.

— Привет! — крикнул я.

Ева сидела ко мне спиной в плетеном соломенном кресле и, уставившись в одну точку, смотрела в сад. Мальчишки Пожгаи стояли над моими разбросанными игрушками, старший пинал детали конструктора.

— Ты зачем их пинаешь?

— Низачем, — сказал он, пыхтя и оттопырив до самого носа губу.

— Это же не твое!

— У меня еще больше игрушек…

Я промолчал. Внимание мое было приковано к Еве. Я знал, что придется с ней говорить. Избежать этого было никак невозможно. Либо я сейчас подойду к ней, либо просто сбегу… Но бежать было некуда. Я спиной ощущал на себе колючий взгляд матери.

— Привет, — сказал я, шагнув к Еве.

Она молча кивнула.

Мальчишка как ни в чем не бывало продолжал пинать мой конструктор.

Я рассерженно повернулся и только теперь заметил, что в углу, под огромным фикусом, сидели девчонки Унгвари. Тощие, молчаливо-надменные, они напыжились в своих диковинных платьицах и только глазами постреливали в мою сторону.

— Привет, — крикнул я им. Они что-то прошепелявили, но я не расслышал. Не идти же мне к ним, подумал я и отвернулся к Еве. Ни за что к ним не подойду. Девчонки стали шушукаться. Тогда я пожал плечами и вообще повернулся спиной.

— Привет, — еще раз сказал я Еве.

Она промолчала, только глаза вскинула.

— Ты сюда как попала?

— На машине приехала, — язвительно ответила Ева.

— В гости, что ли?

— Если не против, то да.

— Не сердись.

— Ты меня оскорбил.

— Не сердись, ну.

— Ты мне надоел, и все остальные тоже. Я отсюда сбегу.

— Я с тобой, — вызвался я, думая, что она обрадуется этой совместной акции.

— Ты останешься здесь. Потому что ты трус.

— Я не трус…

— Не подумай, что я уже все забыла. Просто на свете бывают вещи, которые приходится скрывать. Кстати, — добавила она словно бы между прочим, — я на тебя отцу нажаловалась…

— А давайте качели подвесим, — сказал один из мальчишек Пожгаи.

— Подвешивайте, — ответил я и вышел из зимнего сада.

Мне хотелось смеяться. Я знал, что она соврала. Решила меня испугать. Думает, я боюсь ее. Ошибается! И трусить я никогда не трусил. Драться я не люблю. Но это вовсе не трусость. Вот если бы я сбежал отсюда, это была бы трусость. Но я сильный и родителям смело в глаза могу посмотреть…

Тут я задумался. Будто туча, пронесся в сознании страх. А могу ли?.. А вдруг не врет?.. Вдруг и правда нажаловалась?

Вот войду я сейчас в гостиную, а отец ее встанет и скажет мне: «Собирайся. Нас ждет машина». Хотя ведь машина уехала. «Я тебя посажу!» — «Ты не сделаешь этого!» — закричит моя мать. Но он может. Потому что главнее. Вон и дом у них красивее нашего. В голове у меня все перепуталось, все вывернулось наизнанку, нервы сдали. Мне хотелось теперь только плакать. Но лечь я не смел, кто-нибудь мог войти ко мне в комнату. В любой момент.

Я куда-то поплелся.

Сидике… Сидике расскажу обо всем… Но тут из гардеробной меня окликнула мать. Она стояла на коленях перед шкафами с распахнутыми настежь дверцами. Вокруг громоздились кучи белья — скатертей, простыней, салфеток и полотенец. Мать выбрасывала из шкафов все новые и новые кипы.

Ее присутствие меня успокоило.

— Что ты ищешь?

— Да белую скатерть, чтоб ей провалиться! Ты не видел? — взглянула мать на меня.

— Нашла кого спрашивать.

— Да я так спросила, на всякий случай, — до пояса скрывшись в шкафу, пробурчала она, потом вскрикнула, потеряв терпение: — Как сквозь землю проклятая провалилась! Зови бабушку!

— Сейчас позову, — сказал я и двинулся было с места, но мать задержала меня.

— Нет, нет, нет, лучше я! А ты Сидике позови.

— Хорошо.

Она была в кухне. Стоя в облаке пара над огромной кастрюлей с кипящей водой, давила в нее галушки.

— Сидике, поди на минутку, тебя мама зовет… — сказал я.

От непривычно мягкого тона она смутилась. Не знала, бросать ли работу, идти или сперва закончить.

— Дюрика… у меня галушки разварятся. Скажи, что я скоро приду.

Мать с бабкой стояли у ящика с грязным бельем. Его содержимое лежало у них под ногами. Обе, уперев руки в бедра, растерянно покачивали головами.

— Ну что? — повернулась мать.

— Сейчас придет, только галушки доварит.

— Это точно, — сказала бабка.

— Не знаю, не знаю.

— Ты вот всем доверяешь, а потом расплачиваешься!

— Да уж ладно вам! Зачем ей сдалась эта скатерть на двенадцать персон!

— Солдатик ее отслужит, они и поженятся.

— Мама!..

Мать задумалась, но не ответила мне. Во мне закипело отчаяние. Неправда это, она не могла украсть! Я внезапно почувствовал себя виноватым. Как будто это я украл скатерть… И почувствовал, что краснею. Нет, Сидике не могла украсть! Зачем ей? Я тоже не брал.

— Наверно, она завалилась куда-нибудь! — крикнул я возбужденно.

Бабка набросилась на меня:

— Дюри, ты покраснел, ты все знаешь!

— Ничего я не знаю.

Вошла Сидике. Мать — она стояла спиной к ней — заставила себя улыбнуться и повернулась к девушке.

— Вы, случайно, не видели белую скатерть, Сидике?

Та застыла в недоумении.

— Ну камковую, белую!

— Нет, не видела.

— Мы уж все перерыли, — встряла бабка. — Пропала…

— И Дюрика ее не видал…

— Среди белья, что вы гладили, ее не было?

— Нет, нет… Я бы запомнила…

— Вверх дном все перевернули, — сказала мать и разворошила кучу белья.

— Ее точно не было среди глажки?

— Нет, нет, уж поверьте…

До Сидике, похоже, только теперь дошло, что имела в виду старуха. Она побледнела.

— Если сожгли, то признайтесь лучше!

— Прямо не знаю, как теперь накрывать…

— Не жгла я… ее ведь там не было… — бормотала Сидике.

Меня охватило бешенство, я заорал:

— Да не гладила она скатерть, ее там не было!

Мать шагнула ко мне и вкатила мне оплеуху. Тяжелый перстень попал по губе, губа треснула.

— Получил? — прошипела она. — Будешь знать… когда можно орать!

Я уставился на нее. Ко мне подскочила Сидике, но бабка, вцепившись ей в руку, оттащила девушку в сторону.

— Ты украла. Поди для приданого себе присмотрела?

Я схватился за рот. Ладонь была вся в крови. Я машинально, не отдавая себе отчета, размазал ее по лицу. Во рту было солоно и отдавало железом.

— Да вы что… — прошипела мать. — Не смейте… — И отдернула бабку от Сидике.

А я направился было в ванную. Страх исчез. Мне стало все ясно насчет людей. Я их понял. Я боялся их только тогда, когда они что-нибудь говорили.

Сидике стояла в оцепенении.

— А ну, доставайте… — бросила ей в лицо бабка.

— Не надо, мама… не надо… — обессиленно повторяла мать.

Девушка вздрогнула и, закусив побелевшие губы, твердой походкой направилась к выходу.

— Погодите… — упавшим голосом окликнула ее мать, — ну постойте, куда вы?! Мы не хотели…

Они двинулись за ней следом. Сидике это почувствовала. Развернулась. И пошла к себе в комнату. Дверь она не закрыла. Мать с бабкой замерли у порога. Лицо девушки будто окаменело. Я не видел в нем прежней робости. Оно было строгим, как у умершего. И таким же бледным. Замедленными, размеренными движениями она открыла шкаф. В нем почти ничего не было. Две шелковые блузки. Одна бирюзовая и одна белая. Она вышвырнула их из шкафа. Смела на пол с полки свое белье. Выбросила две юбки. И все это без единого слова.

Затем она подошла к дивану и, раскрыв его, выгребла из ящика для белья одеяло, подушку и простыню. Под ними не было ничего… Она шагнула к тумбочке…

Мать сверкнула на бабку глазами. Старуха с испуганным видом ретировалась.

Подойдя к девушке, мать взяла ее за руку и нежно сказала:

— Ну, полно вам, Сидике… полно…

Но девушка вырвалась и распахнула дверку тумбочки. Мать содрогнулась, взглянув на ее обезумевшее лицо, обняла ее и, силком усадив на диван, села рядом.

— Полно, Сидике… полно… — приговаривала она.

Сидике сокрушенно, устало потупила голову. И беззвучно заплакала. Слезы, стекая по круглому личику, собирались у ее носа. Она их не вытирала.

Мать гладила ее голову. Я потрясенно смотрел на них, стоя в дверях.

— Пойди скажи бабушке, пусть накрывает розовой… — прошептала мне мать.

— Хорошо, — кивнул я.

В понедельник утром Сидике уехала домой. Вернуться она должна была к вечеру следующего дня. Однако во вторник вечером не приехала. Мы подумали, что она опоздала на поезд.

Позвонили на вокзал и узнали, что в этот день поездов больше не ожидается и что следующий прибудет рано утром в среду.

Но и в среду она не приехала.

Было уже около девяти, когда у ворот хлопнула дверца машины. Я сидел за уроками. Заскрипели ворота, и на пологой садовой дорожке разнеслись торопливые шаги матери. Открывать ей я не пошел. Даже не сняв пальто, она первым делом заглянула ко мне.

— Занимаешься? — спросила она.

— Ага.

— Что Сидике?

— Не приехала.

— Так я и думала, — усмехнулась мать.

— Наверное, что-то случилось.

— Ну да. Она просто не смеет вернуться.

— Нечего было набрасываться на нее.

— Что значит набрасываться?

— С подозрениями своими.

Мать махнула рукой и хотела было уйти, но все же спросила:

— Может, сядем в гостиной, поговорим?

— Не хочу.

Она замерла на пороге, вернулась ко мне и погладила меня по вихрам.

— Да что с тобой происходит?

— Ничего особенного.

— Дюрика… Я ведь вижу. Почему ты мне обо всем не расскажешь? Ну, бывает, я нервничаю, срываюсь… Признаю. Может, я тебя чем-то обидела?

— Нет.

— Ну не будь же таким упрямцем! Дорогой мой, любимый Дюрика… — Она наклонилась и чмокнула меня в маковку. Я почувствовал, что должен обнять ее, обхватил мать за шею и содрогнулся. Я знал, что любить ее не способен. И она меня не должна. Мать еще раз поцеловала меня и, явно успокоенная, сказала:

— Так придешь?

— Хорошо.

Она вышла. Я уткнулся в тетрадь. Закончил пример и стал слушать шум воды в ванной и приглушенные шорохи матери. Я слышал, как она прошла через гардеробную и села в кресло. Я тоже поднялся и вышел в гостиную. Она положила на стол шкатулку с шитьем и спросила:

— Может, надо зашить что-нибудь?

— Нет, не надо.

Достав из шкатулки свое вязанье, она расправила нити, откинулась поудобней и, с улыбкой поглядывая на меня, заработала спицами.

— Ну, что в школе было?

— Ничего.

— Спрашивали?

— По венгерскому. Пятерку поставили.

Мать довольно кивнула.

— А ведь ты не готовился даже.

— По венгерскому мне и не надо. Я на уроках слушаю. И достаточно.

— Заниматься все-таки надо…

В дверь просунулась бабкина голова.

— Здравствуй, доченька!

— Здравствуйте, мама. А Сидике-то не вернулась.

Бабка тут же оказалась в гостиной.

— Я и думала: не посмеет она вернуться. И почему не посмеет, мне тоже известно.

— Я тоже так думала.

— Говорила я вам!

— Что вы нам говорили?

— Что беды с ними не оберешься.

— Хватит, мама, об этом. Прошу вас.

Бабка мрачно сверкнула глазами.

— Я трех полотенец махровых недосчиталась. Голубых.

— Так вы посмотрите получше…

— Да уже посмотрела. Знаю я, почему она не вернулась.

— Я не думаю, мама…

— Ну а вещи свои забрала она?

— Я не знаю.

— Зато я знаю. Все как есть. Ничего не оставила. Я проверила ее шкаф.

— Все равно я не думаю…

— Полотенца исчезли! Уж как я искала их — нет нигде.

Мать поднялась. Они вышли из комнаты. Я, не двигаясь с места, через дверь наблюдал за ними. Они переворошили весь бельевой шкаф, и ящик для грязного, и белье, приготовленное для глажения. Недоумевающее лицо матери все сильней искажала злость.

В гостиную бабка вернулась с улыбкой, словно бы говоря: «А ведь я вас предупреждала!» Стиснув зубы, мать села, взяла в руки вязанье, но немного спустя отшвырнула его.

— И простыни одной не хватает… — проговорила она задумчиво.

— Я не верю, что это Сидике… — начал я.

— Что значит не веришь? А кто же тогда?

— Ты разве не видела в воскресенье, какое у нее было лицо?

Мать холодно посмотрела на меня и ответила:

— Факты есть факты.

В это время заскрежетали ворота и послышались энергичные шаги отца. Мать устало поднялась.

— Пойду разогрею ужин… — сказала бабка.

Мать пошла открывать. Войдя в прихожую, отец подождал немного, пока глаза не привыкли к полумраку, и наклонился, чтобы поцеловать мать.

— Здравствуй, милая… — сказал он матери.

И, как обычно, пройдя мимо меня, обернулся с вопросом:

— Ну что, старина? Как в школе?

— Ничего, старина, нормально, — огрызнулся я.

Он сдвинул брови, остановился. Портфель застыл у него в руке.

— У мамы три полотенца пропали и простыня, — сказала мать.

— До сих пор не вернулась?

— Нет.

— Ну это уж слишком! — вспылил отец и бросил портфель под вешалку. — И письма не было? — спросил он, покачивая головой.

— Не было… Но ничего…

— Трудовая книжка-то у тебя.

— Можно подумать, она ей нужна там!

— Это верно.

— Ничего, я завтра же съезжу к этой паршивке!

— Как ты туда доберешься? — вмешался я в разговор.

— На машине. Хочешь, вместе поедем?

— Мне в школу.

— Пустяки, — улыбнулся отец. — Один раз можешь и пропустить. Напишем записку, что ты заболел. Ты согласен?

— Согласен, — с изумлением уставился я на отца и тоже расплылся в улыбке.

Легко же было меня уломать.

Над полем, которому не было ни конца и ни края, клубился молочный туман. Вдоль дороги, разбитой-разъезженной конными подводами, смерзшейся, высились голые пирамидальные тополя, похожие на не в меру украшенные кружевным декором башни готических храмов.

Минуло уже с полчаса, как мы свернули с шоссе. Машина подпрыгивала на ухабах, швыряя нас из стороны в сторону. Приходилось все время держаться.

Шофер недовольно ворчал. Белые хуторские постройки — оголенные, заброшенные в никуда — отстояли друг от друга на километры. В обе стороны от дороги к домам тянулись борозды пашни. Даже кустов что-то не было видно. Иногда попадались поросшие осокой и камышом кочковатые впадины, но вместо воды в них блестел только мерзлый, заиндевелый песок.

— Спросить бы надо… — всматриваясь в дорогу, сказал водитель.

— Заедем куда-нибудь, — согласилась мать.

Мы свернули к какому-то хутору, протряслись по широкой, поросшей бурьяном дороге и остановились, въехав во двор.

Но там не было ни души.

— Здесь что, не живут? — спросила сама себя мать, выходя из машины.

Мы потоптались у дома. Двери были закрыты, окна смотрели на нас пыльными, в грязных потеках стеклами. Вскоре откуда-то сзади, еле волоча ноги, появился старик с приплюснутым носом и угловатым лицом. На плечах у него болталась засаленная бекеша, голову прикрывала баранья шапка. Бекеша была не застегнута и надета даже не на рубашку, а на грязную красную майку. На щеках старика чернела щетина. Он вытаращил глаза на машину.

Мне стало страшно. А вдруг она здесь и живет?.. Зачем я приехал сюда?.. Сидике не могла украсть… она не такая… или, может быть, все-таки…

— День добрый! — весело поздоровалась мать и протянула старику руку.

Дед, потерев друг о дружку черные потрескавшиеся ладони, бессильно подал свою. И снова уставился на машину.

— Мы Тотов ищем, дедуля. Не скажете, где они проживают?

Вместо ответа старик покачал головой. Из-за покрытых инеем астр, что росли перед домом, показался худющий пес. Видно было, что ходить ему трудно. Одну ногу он подволакивал. Ощетинив короткую рыжую шерсть, пес двинулся к нам, но, доковыляв до старика, остановился и потерся о его штанину. Старик, заметив собаку, двинул ее ногой.

— Так не скажете? — повторила мать свой вопрос.

— Тотов много тут, — протянул старик.

— У них дочка есть… Сидике… — сказала мать громче, видимо думая, что дед туговат на ухо.

— Тут у всех есть. Но у нас такой нет.

Мать, не зная, как быть, растерянно глянула на меня.

— Ну а где же искать их, дедуля?

Старик опять покачал головой. Дверь в доме приотворилась, и из-за нее выглянула молодая женщина с заспанным лицом. Она, видимо, только что встала — одежда была в беспорядке, наброшена кое-как.

— Папаша, а ну отойдите от них! — в ярости заорала она на старика.

Дед подтянул штаны, повернулся и потащился за дом.

— Вы кого ищете?

— Тотов.

— Тотов тут много.

— У них дочка есть, Сидике.

— Постойте-ка, — задумалась она, повторяя: — Сидике… Сидике…

Лицо ее вдруг просветлело.

— Вам какая нужна, что в магазине работает или та, что у школы живет?

Мать пожала плечами:

— Не знаю. Она в Пеште работает.

— А, которая подалась в прислуги?

— Та самая.

— Вернулась она.

— Вот ее мы и ищем.

Женщина, все еще стоя в приоткрытых дверях, поправила платье, зыркнула на машину и шагнула к нам.

— Проедете по проселку до школы, — показала она, — там налево свернете, и у самого леса. Увидите.

Мы поблагодарили ее. Сели в машину. Она продолжала стоять, провожая нас взглядом. Дед тоже высунулся из-за дома.

Развернувшись, мы поехали назад к дороге. Я оглянулся. Старик был уже перед домом. Пес, заливаясь бешеным лаем, пытался ковылять за машиной.

А старик и женщина все стояли, как завороженные глядя нам вслед.

За приземистым, окрашенным в бурый цвет зданием школы мы свернули налево. Она осталась уже далеко за нами, но леса все не было. Наконец показалась рощица голых акаций, а за ней какое-то длинное строение. Дороги к нему не было, только тропинка. Мы вышли и направились к зданию. На подошвы тут же налип мерзлый песок. Мать, зябко поежившись, запахнула пальто.

— Кошмар… — сказала она.

— Что — кошмар?

— Как люди живут.

Я не ответил.

— Электричества даже нет… — оглянулась она по сторонам.

Мы прошли жидкую рощицу, и глазам открылся заброшенный хутор.

Мать остановилась. Взглянула на меня, потом двинулась дальше. Конюшня стояла пустая, с зияющим черным проемом на месте двери. Мы поднялись на крыльцо или на что-то вроде веранды, тянувшейся вдоль всего дома. Мать снова остановилась в нерешительности, затем постучала.

Никто не ответил. Она толкнула дверь, и мы попали в тесное помещение. Под окном, застеленный ветхим одеялом, стоял деревянный топчан. На стене, крашенной голубой масляной краской, висело распятие. Отсюда открывалась еще одна дверь. Потрескавшаяся, темно-коричневая. Мать в нее постучала.

— Входите, — услышали мы. Это был голос Сидике.

Мы вошли.

Она сидела у высокой печи и чистила картошку. Рядом ползал мальчонка, одетый только в рубашечку, и жевал сырые очистки.

Нож замер в руке у Сидике. Лицо ее тоже застыло. За спиной девушки на железной кровати лежала старуха, до подбородка укрытая периной. Завидев нас, она кряхтя поднялась на локтях.

— Добрый день, — тихим голосом поздоровалась мать и притворила дверь.

— Привет, Сидике! — сказал я.

Сидике вспыхнула, что-то забормотала, вскочила со скамеечки и, поймав руку матери, поцеловала ее.

— Что вы делаете?! — вскричала, отдернув руку, мать. Лицо ее пошло пятнами.

Девушка подбежала к лежащей на кровати старухе и, поправляя подушки, сказала ей полушепотом:

— Матушка… это барыня… госпожа Тиль…

Старуха перевела взгляд на меня.

— А это Дюрика…

Мальчонка, перестав жевать, удивленно взглянул на меня и опять сунул в рот картофельную кожуру. Сидике, подскочив к ребенку, отняла у него очистки.

— Дюрика, это нельзя есть… Садитесь, пожалуйста… вот сюда… — сказала она и смахнула с лежанки пыль. — Пожалуйста…

Мы сели. Мать расстегнула пальто.

— А как же вы… добрались сюда?

— Мы на машине.

Наступило молчание. Старуха приподнялась на локте еще выше и повернулась к нам.

— Из-за меня она не поехала… я одна тут… а Дюри… — проговорила старуха и зашлась хриплым кашлем.

— Ничего страшного, просто мы ждали вас, не знали, что с вами случилось, — сказала мать.

— Я хотела поехать, да не на кого их тут оставить… и скотину тоже…

— Мы вас ждали…

— Я все понимаю, да не смогла вот.

Мать, нахмурившись, опустила голову.

Потом подняла глаза и окинула взглядом комнату.

В простенке между двумя мутными оконцами стоял потемневший от времени комод. Над ним висело облезлое зеркало. Комод был покрыт белой салфеткой. На ней стоял образок в блестящей станиолевой рамочке. А рядом лежала Библия в черном кожаном переплете. И апельсин. Нетронутый апельсин.

Библию я сразу узнал. Внутри у меня все оборвалось. Мать тоже ее увидела и не обратила внимания. Но Сидике, перехватив ее взгляд, вскочила. Рука ее неуверенно потянулась к Библии. Лицо передернулось, и в глазах застыл страх.

— Я… не… ну правда же… вы не подумайте, будто… — залепетала она и прикрыла ладонью рот.

Мать, видимо, что-то почувствовала и встала с лежанки. Взяла в руки Библию, открыла ее. Сидике, закусив палец, издала непонятный мычащий звук. По лицу матери пробежала мрачная тень, скулы на нем заострились.

— Это наша, — глухо сказала она.

Сидике молча, дрожа всем телом, опустилась на скамеечку, но тут же вскочила. И ухватилась за край комода.

— Я не ворую… мы не цыгане… — проговорила она.

Но мать словно бы не услышала ее слов.

— Как она к вам попала?

— Э-э… — силилась что-то сказать Сидике. Взгляд ее перепуганных глаз упал на меня.

— Это я ей дал, — прошептал я, хотя мне казалось, что я кричу. — Это я ей дал, мама! Она не ворует. Мама, поверь мне! Это я ей дал!

Сидике опустилась опять на скамеечку. Уронила руки в подол и заплакала. Мальчонка подполз к ней, пролопотал что-то, она затрясла головой.

— Это я ей дал… — повторял я.

Мать уронила Библию на комод, потом снова схватила ее. Раскрыла, полистала. Бережными движениями смахнула с переплета невидимые пылинки. Мальчишка выудил из кастрюли очищенную картофелину и катанул ее по полу к ногам матери. Мать испуганно посмотрела на него и захлопнула книгу. Тот вскинул глазенками и, будто хищник какой, бросился за картофелиной.

— Моя… — сказал он и впился в нее зубами.

Мать пристально поглядела сперва на меня, потом на Сидике.

— Я верю… — хрипло сказала она и уже другим голосом крикнула мне: — Ты ведь знаешь, какая это для меня память!

— Я знаю… но я подумал, что нам она все равно не нужна…

На это она не ответила. Сидике, приподняв край передника, вытерла слезы. На нас она не смотрела. Старуха лежала на койке с отсутствующим лицом, до нее, уже, видимо, доносился лишь голос собственной боли.

Стало тихо. Только картошка хрустела под зубами мальчонки.

— Это я виновата, что Сидике не поехала… я одна тут… — прошептала старуха, устремив глаза в потолок.

— Вы вернетесь к нам, Сидике? — спросила мать после долгой паузы.

Девушка неуверенно покачала головой и взглянула на мать.

— Тогда я оставлю вам трудовую книжку. Хорошо? И не будем серчать друг на друга.

Девушка молча кивнула.

— А Библию я заберу… для меня это память… — словно оправдываясь, сказала мать.

На это девушка не ответила. Я посмотрел на мать. Она положила переплетенную в черную кожу Библию на угол стола. Достала из сумочки трудовую книжку. Что-то в ней записала, вложила между страничек деньги и протянула девушке.

Мы поднялись. Мать за руку попрощалась с Сидике. Ее руку она держала долго — скорее всего, по рассеянности. По лицу матери блуждала улыбка, как будто мысли ее были далеко отсюда. Наконец она двинулась к выходу.

— До свидания, — сказал я.

И заметил, что девушка хочет наклониться, чтобы поцеловать меня. Я подставил лицо. Но когда головы наши сблизились, какая-то сила отвела нас друг от друга. Я посмотрел на нее. На глаза мои навернулись слезы. Я протянул Сидике руку. Поколебавшись, она пожала ее.

Выходя из комнаты, я оглянулся. На столе, скрывая под плотной кожей порванные страницы, лежала Библия. Мать вышла уже на тропинку. Я не стал окликать ее. Она шла по смерзшемуся в комья песку неуверенной покачивающейся походкой. И время от времени, ища успокоения, оглядывалась на меня, но я не отвечал на ее взгляды.

С упрямой решительностью избегая ответа, я шагал за ней следом.

Грамота об основании может быть и липовой, но само основание все же факт реальный. Оно было, имело место, пусть не тогда, и не там, и не так, как это нам преподносит документ с вымышленной датой. Иногда можно выяснить даже причину фальсификации, но нередко она навеки покрыта мраком. Известно лишь, что свое название это место получило от слова, означавшего на алеманнском наречии соль. Именно из-за соли в незапамятные времена осели на берегу безымянной речки люди, коих хватило на целое поселение. Соляные ключи здесь исправно бьют и поныне. Правда, сам я в знатную эту водицу так и не окунулся, ибо, достигнув преклонных лет, могу вам признаться, что никогда не любил коллективных купаний, однако с балкона гостиницы «Хоэнлоэ» имел удовольствие наблюдать, как радостно плещутся в соляном растворе другие. Ведь если в течение установленного врачами времени вы будете полоскать в сей воде тот или иной свой член или воздействовать ею на какой-либо внутренний орган, как то: желудок, мочевой пузырь, почки или слизистая носоглотки, то есть будете пить эту воду или делать примочки, то непременно поправитесь или, по крайней мере, почувствуете, как отступают физические страдания. Здешние соляные источники известны даже не тысячу лет, как следует это из, вообще-то, поддельной грамоты, составленной в начале второго тысячелетия, а, судя по раскопкам, на полтора тысячелетия дольше, еще со времен до Рождества Христова. Причем археологи обнаружили здесь не только кельтские глиняные сосуды для выпаривания соли (и где еще были тогда алеманны), но и дорогу, по которой древние кельты возили соль, и даже останки какой-то просоленной колымаги, на которой оная перевозка осуществлялась. А соляные источники, кстати сказать, были тут не горячие, а чуть теплые. Чтобы добыть — или, как выражались сами добытчики, выварить — соль, то есть кристаллизовать ее из соляного рассола, первым делом этот рассол надлежало нагреть. И вот, неизвестно уж почему, именем этой операции они даже назвали протекающую тут речку. В этих краях, густо поросших перелесками, единственным и само собой напрашивающимся топливом были дрова. И ради солеварения требовалось сводить лес. Чем они с успехом и занимались. При нагреве раствор выпаривался, терял воду. В общем, делалось это примерно так, как в солнечных и продуваемых ветрами, то есть более счастливых, краях с незапамятных времен поступают с соленой морской водой. Морскую воду запускают в неглубокий бассейн, так называемый соляной садок, запирают ее запрудой и оставляют выпариваться. В литре морской воды содержится 25–26 граммов соли. Каменная соль по происхождению, разумеется, тоже морская — даже розоватая гималайская соль, просто миллионы лет назад море ушло из раствора, а твердый осадок за эти миллионы лет встроился в складки гор. Когда раствор в садках начинает густеть, появляются — в сапогах и раздетые до трусов — приморские труженики и широкими, шире обычной лопаты, перфорированными скребками перемешивают рассол. Проделывают это они многократно. Пока в результате дегидратации на поверхности не проступят первые соляные цветы. Обращенная вовне гладкая грань одного кристалла срастается с гладкой гранью другого. Одно побуждение как бы нащупывает другое. Так и растут они в соляных садках Бретани, Вандеи, Лангедока и других уголков земли, славящихся своей солью. Годы уходят на то, чтобы поверхность раствора покрылась первыми соляными цветами, которые можно снимать, словно пенку, особым черпалом. Во Франции самые известные соляные садки находятся на океанском острове с мрачным названием Нуармутье. Здесь, в замке на возвышении, когда-то влачил каторжную судьбу Аладар Кунц вместе с сотнями немцев, австрийцев и своих соотечественников венгров[7]. Вот уже двадцать лет я все еду туда, хочу взглянуть, но добраться пока что не удалось. Хотя мне, преданному последователю человековедческих штудий Кунца, было бы крайне важно увидеть эти места. Ну, может, следующей весной сподоблюсь. Снятая пенка соляных цветов — так называемая флёр-де-сель — относится к самым дорогостоящим и самым редким сортам поваренной соли. Не знаю уж по какой причине. В самом деле, чем может отличаться один соляной кристалл от другого. Хотя все же есть между ними вполне ощутимая на вкус разница. И не только у соляных цветов имеются отличные от других сортов соли вкус и аромат. Чистым хлористым натрием может быть только соль, полученная в лабораторных условиях. А в природе ничего чистого нет. Кристаллы, встречающиеся в природе, могут содержать в себе еще литий и калий, магний и марганец, железо, кальций, флориды, бромиды, да и йод, если повезет, а также множество органических загрязнителей в пропорциях, меняющихся в зависимости от месторождения. И мы еще ничего не сказали о зловонных сульфитах, то есть солях сернистой кислоты, или сульфидах — солях сероводородной кислоты, тоже весьма токсичных, о продуктах распада растительного или животного происхождения, о поте, тоже, кстати, соленом, обильно стекающем с дочерна загорелых или уже изначально черных береговых работяг. А еще нет возможности до конца очистить дорогостоящую соль от останков разложившейся рыбы и человеческих испарений. Сохраняется в соли и некоторое количество песчинок кварца. Все эти примеси либо застревают на поверхности кристалла, либо кристалл включает их внутрь себя — свое место всякая грязь занимает сообразно удельному весу.

Однако история эта на удельном весе и разновидностях загрязнений, естественно, не заканчивается, поэтому продолжение следует.

В славящемся своей солью городке алеманнов, который на деле основан был кельтами, на холме, возвышаясь над рыночной площадью, стоит собор, а к собору ведет лестница о пятидесяти двух чуть изогнутых по дуге ступенях. Кто-то может подумать, что лестницу эту построили просто из страха Божия. Чтобы торгующие на площади знали и чувствовали, куда должно им подниматься в поисках благодати. Внизу, у первой изогнутой по дуге ступени, лестница своей шириной чуть ли не целиком охватывает всю площадь, затем же сужается наподобие воронки и самой узкой своей ступенью подходит к несуразно маленькому, глубокому и темному входу. Так строились храмы романской архитектуры. На фоне массивной постройки проемы окон и двери ступенчато-углубленных порталов здесь узкие. Позднее, в эпоху готики, изумительная каркасная технология позволит перекрывать большие пролеты, но до тех пор фасады оставались замкнутыми и суровыми и храмы напоминали неприступные крепости. Лестницу построили несколькими веками позднее, уже после готики, в эпоху барокко. Жители городка разобрали похожую на оборонительное сооружение подпорную стену, что окружала храм, и словно бы врезали в холм барочно-изящные, чуть изогнутые ступени, сделав собор устойчивее в статическом отношении и приблизив его к торговой жизни.

В наши дни простодушный турист с изумлением смотрит на замечательную просторную рыночную площадь, по обе стороны которой карабкаются в гору ряды особнячков с фасадами барочного стиля, но построенных еще до эпохи барокко, разглядывает изысканную, вольготно раскинувшуюся внизу площади барочную ратушу и городской фонтан с веселыми медитеранскими росписями альсекко, из бассейна которого, глубокого, с необычно высокими стенками, рыночные торговки не в такие уж дальние времена продавали живую рыбу. Но люди, осведомленные в истории городка, как моя ученая чичероне, знают, что так было не всегда. На протяжении долгих веков, а если быть точными, то целых пяти, пришлось здешним бюргерам трудиться не покладая рук, чтобы из каждого домика сделать пряничный терем с колбасной оградой.

Городок, прославившийся своими соляными источниками, солеварнями и торговлей лесом и построенный на холмах по обоим берегам небольшой реки, постоянно боролся с нехваткой пространства для торговой деятельности. Между тем как все жители, включая и самых бедных, кормились за счет торговли. А выглядело это так, что каждый домохозяин мог иметь три варочных котла, огонь под которыми поддерживали дровами, необходимый для топки лес по речке сплавляли лесопромышленники, а скупленную у солеваров соль в огромных амбарах хранили солеторговцы. Для всех этих работ требовался тягловый скот, для скота нужно было сено, в зимние месяцы сено нужно было где-то хранить. Так что город должен был содержать сенной рынок, дровяной рынок, скотный рынок, соляной рынок и прочая. За счет этой торговли богатые горожане сколотили свои состояния. А самых из них богатых владетель скромного княжества жаловал даже дворянством. И последние стали размежевываться с горожанами менее состоятельными по месту жительства, строя свои дома выше двух еврейских улочек — Untere Judengasse и Obere Judengasse. Разумеется, этих новых дворян никто не считал столь же благородными, как милостью Божией имперских князей и ландграфов, какими бы карликовыми ни были их княжества. Новоиспеченных даже и называли-то по-особому. На алеманнском, а затем, когда оный уже появился, и на немецком их называли городскими дворянами. Stadtadliger. Слову этому в венгерском языке соответствия нет, во всяком случае, я его не нашел. Скорее всего, не нашел потому, что у венгров процесс урбанизации шел совсем другим образом и не только не завершился, но и до середины-то не дошел даже в самых урбанизированных местах. Оно и понятно, ведь процесс этот приходилось чуть ли не каждые полвека начинать заново, порой на века замирала торговля, а стало быть, исчезали ремесла и никто никому не передавал навыки и умения, отчего, в свою очередь, безбожно тупели даже вовсе не глупые люди. В местах к северу от описываемого городка это понятие, городское дворянство, не используют. Разумеется, там известно его историческое значение, но и только. В приморских ганзейских городах Северо-Западной Европы таких наиболее почитаемых бюргеров на латинский манер называли патрициями. Они становились городскими сенаторами. Однако титул патриция они не получали в качестве высочайшей милости со стороны другого лица, а добивались его благодаря способности из поколения в поколение приумножать семейное состояние и обращать богатство — в силу большего или меньшего душевного благородства — на пользу общества.

Ну а к югу, в тех местах, где течет речка Кохер, на протяжении как минимум двух столетий наш городок развивался в рамках иерархических отношений, отданный на милость церковно-светской феодальной аристократии. Городские дворяне принимали в свой круг в лучшем случае тех рядовых обывателей, которые занимали публичные должности, но в целом они составляли особую касту. Из городских анналов известно, что было у них свое питейное заведение, находившееся в верхней части рыночной площади, в сохранившемся по сей день доме номер 11, где располагался трактир «Горный Орел». Владельцем был Шлетц, сам тоже из состоятельных городских дворян. А наискосок, в нижней части площади, в «Городской Вороне» кучковался плебс. Но где-то в конце пятнадцатого столетия между публикой двух трактиров возникло невиданное согласие. Больше так продолжаться не может. За нехваткой места всю рыночную торговлю им пришлось разнести сообразно коммерческим отраслям. И эту топографическую и политическую необходимость поныне хранят названия четырех симпатичных маленьких площадей. Нет в округе другого города, где было бы столько рыночных площадей. Правда, то было отнюдь не предметом гордости, а удручающим свидетельством их беспомощности. Но о том, что они придумали, как поступили, какой нашли выход из затруднительного положения, я расскажу вам в следующий раз.

Нет в округе другого города, где было бы столько рыночных площадей. Положение это, как я уже говорил в прошлый раз, сохраняется и поныне, но это отнюдь не предмет их гордости, а — скажем без околичностей — скорбный знак их общей беспомощности перед лицом своей церкви. Это чувствовали все одинаково, независимо от того, в каком трактире, в «Горном Орле» или «Городской Вороне», они сидели. С тех пор как мир стоит, так уж среди мужчин повелось: пока из дальних земель не объявится ворог со своими превосходящими силами, трындят они в своем кабаке да друг с другом силами меряются, когда же от буйных эмоций вконец разосрутся промеж собой, то за противником далеко ходить не придется, найдут кого отвалтузить в корчме напротив. За отсутствием пришлого ворога случается и наоборот: сперва разгромить пивную соседей, а затем уж заняться собою. То есть сперва против кого-то, а затем уже все против всех. Особенно рада событиям женская половина. Вон он, наш-то, каков. Не одних только нас раз в неделю лупцует. А бывает, что радость направлена на прямо противоположный объект. Ну наконец-то, накостыляли этому извергу. И втихаря еще подбивают, науськивают их, мол, давайте мордуйте, дубасьте, умойте друг друга кровавой юшкой. Не поддавайся этому слабаку. Ну что ты за мудоёб, не спускай ему. А когда муж приходит домой с окровавленной головой, то на раны находится безотказное женское снадобье. Так же и сыновей своих ненаглядных с младых ногтей наставляют они на ратные подвиги. Ну ты что, маменькин сынок разве, неужто ждешь, чтобы мать тебя защитила. Ты нападать должен, бить ублюдка паршивого, а не защищаться. Нет, ты не мой сын, ты не мужик, ты — баба, ну и далее в таком духе.

Но в те времена был у них, у мужчин и женщин, у бюргеров и дворян, большой общий противник в лице настоящих аристократов из рыцарского ордена Комбурга. Он-то их и сплотил в очередной раз, ибо стоял на пути расширения сферы их интересов, каковая экспансия — а не она ли является глубочайшим инстинктом всех смертных — виделась им залогом в борьбе за существование. Как известно, инстинкт этот проявляется не только в спаривании, не только в коммерции, но и в вопросах веры. А проблема как раз заключалась в том, что в их собственном городе у них на пути стояли церковные иерархи. Их главный храм, церковь Святого Михаила, который сегодня немного высокопарно именуют собором, в те старые добрые времена не то что собором не был, а, в соответствии с правовым статусом, который находили справедливым и рыцари, числился чем-то вроде отделения или, так сказать, захолустного филиала той церкви, что находилась неподалеку в Штайнбахе. Ну а что этот Штайнбах-то. Не могли они дольше терпеть церковного надругательства над собой. Ведь деревня, занюханная дыра. У них бабы не приседая мочатся, даже юбку не задирают. Но, по правде сказать, проблема все же была не в престиже их городка. Ведь никто не оспаривал их успехов на ниве солеварения. Да и в главном их храме в нескончаемой череде приделов в честь разных святых на престолах под золотыми дарохранительницами и серебряными купелями настелено столько парчовых, шитых золотом скатертей, что больше себе и представить нельзя. Дело было в другом: вот уж полвека, как им хотелось избавиться от примыкавшего к их храму монастыря, в котором жительствовали в ту пору братья-францисканцы. Да и храм свой немного обузить, кое-что разобрав в нем. Ну, чтобы рынок можно было расширить. Чтобы не нужно было держать соляную торговлю отдельно от зерновой, бакалейной, угольной, дровяной и рыбной. Потому как большие убытки приходилось по этой причине терпеть. А в этом вопросе мнение городских дворян и бюргеров, богатых и бедных, мужчин и женщин было единым. Но, странное дело, публично они говорили вовсе не о торговле, а о чистоте веры, спасении души и высшей благодати.

Говорили о том, что рыцарям-тамплиерам Комбурга придется перед Всевышним держать ответ, если будут и впредь терпеть ужасающее распутство, чинимое францисканцами. И что же это такое, из-за потворства господ тамплиеров горожанам лишаться спасения. Ведь монахи погрязли в скверне и всевозможных богопротивных делах. Самый центр города смердит пороком. В его сердце — греховное логово содомитов. Монастырская братия не умножает познания, не радеет о бедствующих, не учит детей добродетели, а целыми днями бражничает, распутничает, валяется во хмелю. Что не было правдой даже наполовину, вторая же половина наверняка была чистой напраслиной. Зато можно было убедительно доказать, что здание настолько пропитано скверной, что простое изгнание из него монахов или даже предание их праведному огню монастырь этот не спасет, и грехов там накоплено уже столько, что отмыть от них освященные стены никак невозможно. Надо действовать, и незамедлительно. Монастырь надо разобрать. И чтобы ни кирпичика никто не посмел использовать для своих личных нужд. Монастырские камни годятся разве только для того, чтобы ими дороги мостить. Чтоб горожане впредь попирали бесчисленные грехи ногами, подводами, лошадьми и коровами. А к чему привели их общая решимость и общее начинание — об этом мы достоверно расскажем в следующем продолжении.

Ну так вот, возвращаясь к тому, на чем мы остановились, скажу, что городским советникам пришлось около двадцати лет вести клеветнические пересуды в трактирах, собирать лжесвидетельства, фарисействовать и выступать с обвинительными рацеями, чтобы комбургские рыцари отказались от покровительства над храмом Святого Михаила в пользу городка, славящегося своей солью, и передали вместе с тем городскому муниципалитету и сопряженные с правами обязанности. Возможно, они и сами не ведали, каким роковым и каким благодатным окажется этот шаг. Роковым для рыцарей-крестоносцев и церковных начальников и благодатным для становления бюргерской автономии. И пришлось обождать всего пару десятилетий, чтобы узреть для одних печальные, для других же радостные плоды.

Истоком всякого рискованного предприятия завсегда является незаметно действующий интерес, ну а горние кручи идей высятся где-то поодаль. Если взглянуть на ландшафт истории, будет видно, что великий поток, называемый обычно эмансипацией, возникает из маленьких ручейков корысти и несет на своей спине Реформацию. И надо же, как-то так получилось, что в захудалом алеманнском княжестве городской совет получил права, каких никогда еще не имел ни один выборный светский орган власти. Прежде все права принадлежали рыцарскому ордену либо имперским графам, обсуждавшим свои решения в лучшем случае с церковными иерархами, если было на то желание. А не было — так и их гнали в шею. Вельможи обычно вели разговоры с вельможами, равный с равным по рангу. А тут вдруг при содействии городских дворян право голоса даже в делах церковных получили обычные граждане с их смехотворными избирательными процедурами. Позорище и скандал. Однако в тот исторический миг почти никто не заметил произошедшего, ибо случилось так, что, за исключением бедолаг францисканцев, все почему-то были заинтересованы именно в таком решении.

Рыцари — к тому времени уже века полтора — имели свой интерес в местном соляном промысле. Только вряд ли кто смог бы разобраться в хитросплетениях этих связей. В близлежащем Штайнбахе, где рыцари жили себе не тужили в суровой своей цитадели, никаких соляных источников не было и в помине. Однако варницы с необходимыми для выварки соли котлами имелись у каждого. Причем в большем количестве, нежели допускали для каждой семьи законы города. Но с какой бы стати им признавать над собой городские законы. Чихали они на них. И варниц в деревне у каждого было столько, сколько их крепостные могли обслужить. Соляной раствор к варницам Штайнбаха доставляли на барках либо, в засуху или во время разлива, по суше в цистернах. В общем, дело им приходилось иметь не только с городскими лодочниками да возчиками, но и с прочими бюргерами — владельцами соляных амбаров, куда сдавалась вываренная соль на хранение, и с городскими купцами, которые занимались реализацией оной. Таким образом, в негласной этой зависимости сомневаться не приходилось. И зависимость эта приносила немалые барыши. В таких случаях человек разумный, при свете вечерней лампы хорошенько прикинув расклад, приходит к выводу, что лучше ему проявить благородство и широту души и не искать раздоров. Тем временем город буквально кипел от возмущения позорным статусом храма Святого Михаила, предположительными педагогическими огрехами францисканцев и их безнравственными деяниями. Причем в трактире городского дворянства страсти кипели, пожалуй, еще сильнее, чем в пивном заведении рядовых бюргеров.

Здесь я хочу заметить, что своеобразное южнонемецкое это понятие, «городское дворянство», мы могли бы перевести и как лапотное дворянство или как «семисливовое», по числу фруктовых деревьев в хозяйстве, и тогда получили бы привычный в родном языке оборот. Всякий раз, сталкиваясь с этим понятием, я вспоминаю как раз такие эквиваленты. Но выражение «лапотное дворянство» все же вводит почтенных читателей в заблуждение. Оно верно: свое, знакомое слово слышать приятней, чем калькированное чужое, да только при этом не избежать превратного представления о специфическом ходе истории. В нашем-то представлении лапотный или семисливовый дворянин является бедным провинциалом, иногда даже не богаче, чем крепостной или простой арендатор. Ну, может быть, есть у него пара сапог, которую, отправляясь на комитатское собрание, он несет, перекинув через плечо, дабы не запачкать. Право голоса он имеет, а телеги — нет. Так оно было и в нашем краю, где я сейчас живу, так рассказывали мне еще уцелевшие старики из дворян. Ну а на берегах речки Кохер возведенные во дворянство бюргеры были, наоборот, самыми состоятельными даже среди горожан. Состоятельными изначально. А откуда взялись эти состояния, никто и не скажет. Они ведь складывались веками. Улицы, где они жили, были мощеными. А с другой стороны, немцам не так-то просто растолковать, кто такие дворяне лапотные и семисливовые. Перевести им буквально, так они не поймут. Что касается городских богачей, то именно благодаря им за несколько лет до описываемых событий в храме Святого Михаила появились великолепные масверковые окна, два на романском фасаде, три на апсиде и по три в боковых нефах, — с уникальными резными розетками в верхней стрельчатой части и богатыми витражами, дабы не было тьмы, а был свет, в общем, все как положено. Ну а раз уж они оплатили и свет, то понятно, что городу полагалось иметь свой приход, а раз есть свой приход, то приходская церковь должна быть главным городским храмом. О том же, чтобы содержать его в лучшем виде и пышности, позаботятся городские советники.

Так и вышло, как они пожелали. И в следующий раз мы войдем в сам храм, где все боковые приделы, все полотна, все изваяния, все памятные дары, надписи и могильные плиты по сей день сохраняются в неизменном виде. А посему нам придется ответить на непростой вопрос, что же уберегало все это на протяжении стольких веков от многочисленных потрясений. Сдается мне, что не только везение.

Прежде чем в самом деле войти в главный храм городка, славящегося своей солью, мы, уже занеся ногу над пятьдесят второй ступенью знаменитой лестницы, должны бросить неспешный взгляд на торговую площадь, на городок, на реку. Зрелище того стоит. А кроме того, надо упомянуть о том, чего мы не видим. Зато слышим глас, разносящийся по округе. Это колокола. Всего колоколов на массивной романской башне с парой арок на каждом ярусе насчитывается одиннадцать. А на месте, где мы находимся, стояла когда-то огромная липа, древо города, и жила она, говорят, шестьсот лет, подобно ветхозаветным старцам. Под ее кроной собирались, бывало, заодно с городскими дворянами городские старшины, дабы под руководством судьи чинить суд. В таких случаях из ближайшей улочки стражники выводили арестованных воров и мошенников, разбойников, отравителей и жутких колдуний, растлителей и прелюбодеев, содомитов, фальшивомонетчиков и прочую публику, в зависимости от того, кто в данный момент содержался в городской тюрьме. Да их завсегда хватает, этих пропащих душ, этих негодяев. Хотя опыт показывает, что среди них обязательно попадаются и невиновные.

Происхождение алеманнского слова «судья» тоже достаточно интересно. Проследить его можно одновременно в двух направлениях, во времени и в пространстве. Если идти от латинских истоков, то это будет лицо, определяющее наши обязанности, а если идти по германской линии, то судья есть лицо, указующее на наши проступки. Язык, как известно, одновременно направлен на видимое и невидимое. В живом слове аспекты конкретного и абстрактного оторвать друг от друга весьма затруднительно. В слове, насколько мы можем судить, все ориентации и все смыслы одинаково истинны и верны. И после того, как судья, взвесив все обстоятельства, опросив свидетелей и посовещавшись, выносил под старой липой свой приговор, злоумышленника по очень крутой узкой лестнице вели вниз на рыночную площадь, к позорному столбу. Он стоит там и по сей день, только не деревянный, а вырезанный в барочные времена из камня. Обновили и лестницу, сделав ее удобною и простою, о пятидесяти двух ступенях, которые, как указывается в анналах, в лето 1507-е соорудил из песчаника мастер Конрад Шаллер вместе с подмастерьями и каменотесами. Но бывало и так, что злоумышленника поднимали на гору, к лобному месту, где его казнили через повешение, предавали огню или обезглавливали. По таким вот несчастным грешникам звонили в особый колокол. Десятый по счету. Звучащий в тоне фа-диез, по весу он самый легкий. Всего-то 180 килограммов. Звук исторгается из него высокий, переливчатый, беспокойный. А отлит он был еще в лето 1350-е от Рождества Христова в нюрнбергской мастерской Германа Кесслера.

Способы колокольного литья сохраняются неизменными по сей день, и каков будет тембр, высота звучания нового колокола, невозможно определить заранее, исходя из физических свойств материала или арифметических и геометрических параметров формы. Литейщик колоколов — не ремесленник, а виртуоз своего дела. Ну а если он все же ремесленник, то колокол у него будет звучать как треснувшее ботало на корове. В свое время этот маленький легкий колокол называли не только Заупокойным, звонившим по бедным законопреступникам, но еще — Страхобожником, а еще — Лихоимцем. Дело в том, что заказчиками выступали рыцари, но оплачивать работу знаменитого на весь белый свет колокольного мастера должны были за счет налогов бюргеры. Их, по правде сказать, напрягало, что рыцари даже не спрашивали, куда тратить собранные с них денежки. Да ну на хрен, недовольно бухтели они. И бухтели так двести лет. Ну а колокол этот еще и сегодня по воскресеньям причащает грешные души к вечности. То, какому колоколу когда и во славу чего звонить, определял и поныне определяет строгий устав. За упокой души бедных грешников колокол звонил каждый четверг во время семичасовой вечерней мессы, а с наступлением протестантских времен — по четвергам на вечернем богослужении. Своим сиротливым звоном провожал он несчастных на виселицу, на костер или плаху и звонил до тех пор, пока душа бедолаги не покидала тело. Церковный служка на башне следил за тем, как заплечных дел мастер расправляется со злодеем. И когда тот переставал дергаться на веревке или тело его оседало в огне костра, колокол, звонивший за упокой души, неожиданно умолкал. Тишину оглашал лишь восторженный рев собравшейся поглазеть на казнь городской черни. Этим людям казалось, что казнь даровала свободу и их душе. Тем же ликующим ревом они славили палача. Но все же после такого события город на несколько дней погружался в безмолвие.

На колоколе, звонившем за упокой бедных законопреступников, начертана надпись ангельского приветствия: «Радуйся, Мария, благодати полная! Благодатна Ты между женами». Слова надписи отделены друг от друга розовыми мотивами. Слово, розочка, опять слово. Что же касается веры этих славных людей в то, что ритуальное убийство ближнего может хоть отчего-то освободить их, то на этот счет они, скорее всего, заблуждались.

Об остальных колоколах я поведаю вам в следующий раз.

Так вот, о колоколах. Об их звоне, далеко разносящемся над городком, который славился своей солью и в не меньшей мере своим богатством. Я обещал рассказать о каждом из них и о колоколе, звонившем за упокой бедных законопреступников, поведал уже в подробностях. Еще один колокол, Святой Михаил, названный в честь первого покровителя городка в те поры, когда городок был еще католическим, а не протестантским, созывает прихожан на службу по воскресеньям. Благовестит Святой Михаил и по великим праздникам. Зовет к бдению. Если не ради другого, то ради того, чтобы избежать вечных мук. Найти путь к спасению, отбывая духовные повинности. Призывает верующих к молитве. Звучит он низко. Весу в нем 4560 килограммов. От ударов, перенесенных колоколом в ходе столетий, его голос изрядно сел. И пришлось его перелить, что было совершено в лето 2006-е, в мастерской литейщика Бахерта, что в городе Карлсруэ. В городке, славящемся благоразумием, требовательностью, а также солью, Святой Михаил задает главный тон всему колокольному братству. Колокол Михаила — звучащий фундамент города. Во имя гармонии остальные должны подстраиваться к этому одному. Ну а кто и чем ту гармонию меряет, кто творит ее, кому дарует и у кого отнимает, это мне неизвестно.

Быть может, ее творят ангелы, которые, если верить Рильке, стоят у нас за плечом. На тулове колокола рельефными буквицами исполнена надпись — стих семнадцатый главы пятой Второго послания апостола Павла к Коринфянам, в общепринятом на сегодняшний день переводе звучащий следующим образом: Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое. В изложении Лютера это восторженное от мысленной глубины высказывание и по смыслу, и по отбору слов представляется более четким: Darum, ist jemand in Christo, so ist er eine neue Kreatur; das Alte ist vergangen, siehe, es ist alles neu geworden! Его перевод является обобщением того, что сказано было в предыдущих стихах. А в них говорилось о том, что мы, уверовавшие во Христа, уже ни о ком не судим по плоти. Если же и судили когда-то о Христе по плоти, то, после того как Он умер, воскрес и вознесся на небеса, Его естество для нас уже изменилось. И возьмись я на основании перевода Лютера еще раз перевести эту фразу (в чем, вообще-то, нет ни малейшего смысла), то в моем изложении эта фраза звучала бы так: А посему всякий, живущий во Христе, это уже другое создание; его прежнее бытие отошло в прошлое. Лютер здесь даже восклицательный знак поставил, дабы усилить ликующий тон. Я же с определенных пор в своих текстах ни восклицательных, ни вопросительных знаков не применяю.

Далее, в новых козлах, прославляющих мастерство местного плотника Юргена Герке, красуется Искупитель весом в 2333 килограмма. Звучит этот колокол в до-диезе, в среднем диапазоне. В полдень и в семь часов вечера он призывает верующих к молитве. А в другой колокольной арке, в других ко́злах висит Отче наш, изготовленный в лето 1538-е в нюрнбергской мастерской Ганса Глокенгиссера, то бишь Ганса Колокололитейщика. Вес его 1380 кило, и звонит он в 6.30 утра в простодневье, в другие же дни перемежает своими ударами всю утреннюю молитву, сопровождая ее, хотя можно сказать и так, что это верующие совместным утренним славословием сопровождают его чистый звон. Замечательную надпись на нем отлили, отделив слова друг от друга розами. MARIA VIRGO INTERPELLE DEUM PRO POPPOLO CATHOLICO[8]. Но имя заступницы Девы Марии в нюрнбергской мастерской Ганса Колокололитейщика было на особом счету. И его отделили не розочками, а звездочками. Ну понятно, ведь ее называют еще Stella matutina, сиречь Утренняя звезда, звезда путеводная, о которой мы знаем, что это роза, но без шипов. И, поверьте, коль будет на то Божья воля и Он даст нам такую возможность, то о дальнейшем я расскажу вам в следующий раз.

Итак, продолжаю, как обещал. Привратник отлит был и поднят на башню в лето 1299-е от Рождества Христова. Это едва ли не самый старинный колокол в городке, славящемся своей солью. Однако о том, где его лили и кто был тем искушенным мастером, мы ничего не знаем. А звонили в него в те непамятные для нас времена каждый вечер, когда запирали внушительные городские ворота, и утром — когда отпирали. В наши дни этот колокол звучит, когда провожают в последний путь кого-то из прихожан. Дает знать о начале обряда.

Сменой функции он обязан был не случайности, а своему звучанию, которым он отличается ото всех собратьев. Музыкальные знатоки утверждают, что колокол этот издает характерный раннесредневековый звон. Который к концу Средневековья якобы уже вышел из моды, а может статься, забыты были особые добавки, навыки и приемы, которые позволяли былым мастерам добиваться такого звучания. Этого мы не ведаем. По сравнению с ударным тоном основной тон, он же прима, понижается у Привратника на большую секунду. И открыт не гармонии, а внутренней глубине. Звучание этого колокола сдержанное и мягкое. И, как в любой углубленности, есть в нем что-то достойное подражания, истинное. За таким идут. Тулово тоже ровное, без изысков. Тянет он на 1180 кило. И украшен лишь шнуровым орнаментом, пущенным низом «юбки». А еще имеется колокол Солевар. К сожалению, если судить по звучанию, его жизненный путь уже миновал свой зенит. Перевалив за седьмой десяток, мог бы и я кое-что рассказать об этом. Звук его сделался холоднее и строже, хотя сохранил исключительно долгий, словно бы уплывающий в бесконечность гул. Вес его составляет 416 кило, и, по всей вероятности, отливали его в 1506 году в нюрнбергской мастерской Конрада Гноцхаммера. Своим колоколом, Диаконом, обзавелись и члены диаконии, ведающей делами благотворительности. Он новехонький, сказать совсем точно, лит был в лето 2006-е, мая в 26-й день, в колокололитейне господина Бахерта из Карлсруэ, и весу в нем 633 кило. Звук из тела этого колокола язык извлекает по пятницам, в три часа пополудни, в ту минуту, когда Господь наш Христос, движимый любовью к сестрам своим и братьям, то есть ко всем нам, испустил дух на кресте. Совершилось. Звон его светлый и сильный, внутренне гармоничный. А есть еще в храме колокол Безымянный. Наверняка самый старый в городке, славящемся своей солью. По всей вероятности, отлили его около 1260 года, но неизвестно кто и неизвестно где отливал. Надписей, как и декора, на нем нет. Вес его всего лишь 264 кило. Это второй в колокольном подборе колокол фа-диез. У него нет не только имени, но и определенного места в ходе литургии. Зато голос его превосходит все остальные. Знатоки утверждают, что таким пронзительным, дальнозвучным его делают ребра, влитые в тулово. От ударного тона его прима падает на большую терцию. И настолько звук его светел, будто бьют в чистое серебро, короткий удар и за ним — протяженный, долго не гаснущий гул. Крестный колокол звонит во время обряда крещения. Но служит он и сигнальным, отмечая ударами каждые четверть часа. И есть еще на романской, в четыре двухарочных яруса, башне Святого Михаила колокол Благодатный, что славит ищущих благодати мирян и оную благодать возвещает. Что, если разобраться, любопытное положение не только с богословской, но и с психологической точки зрения. Однако сейчас ограничусь лишь указанием, что весит он ровно 214 килограммов и обладает весьма чистым тембром. Наконец, хотя можно было сказать и в начале, надо отметить, что имеется в церкви еще один колокол, весьма тяжелый и древний, вот уже пять веков в него отбивают часы. Потому и зовут его Часобитником. Не колокол — настоящий аскет, имя в точности отвечает функции. Скупая надпись на колоколе гласит, что отлит он в год 1509-й в мастерской Бернхарта Лахмана из Хайльбронна. Несмотря на солидный вес, по форме напоминает он бубенец, но без какого-либо изящества. Тело куцее, можно сказать приплюснутое, так что, скорее всего, изначально он был предназначен для одиночных ударов. Потому и расположили его не в отдельном колоколоприемнике, а на малой храмовой башне, где и места нет для раскачивания. В отличие от полнозвучных собратьев, звучание у него совершенно особенное, диссонансное. Каждый час одиночным ударом он дает понять, что человек, вообще-то, стремится к гармонии и жаждет ее слабой своей душой, но тело его беспрерывно сталкивается с сумятицей и хаосом, от которых ему никак не очухаться.

Разумеется, колокольный звон совершается по уставу. Я имею в виду, что есть строгие правила, когда, для чего и как именно должен звонить тот или этот колокол. Однако нельзя сказать с полной определенностью, подстраивается ли колокольный звон к литургии или это колокола задают порядок богослужения. Но если уж речь зашла о порядке, то первым делом надо бы разобраться, какие законы объединяют всю эту разноголосицу звонов, гулов и призвуков, точнее сказать, каким образом и какие из свойств резонирующих тел вычленяет слух, чтобы в нашем сознании возникла гармония разных колокольных партий. Гармония лестная, сладостная для уха, которая станет затем синонимом руководящего принципа, гармонизирующего отношения людей с историей и друг с другом. Или, может, подобием его высших стремлений. Человек — существо вовсе не гармоничное, только что на куски не разваливается, — но стремящееся к гармонии. Да и как ему не стремиться, если каждый из нас с детства слышит созвучия колокольного звона родного города и доподлинно знает, что точно так же их слышали наши дедушки-бабушки.

В случае с загадкой колокольного звона главный и единственный организующий принцип связан с так называемым ударным тоном. Во всяком случае, так полагают специалисты. Что касается мастеров колокололитейщиков, то они, исходя из пропорций сплава, из тщательно проработанного профиля, формы, литья и предполагаемого веса колокола, как бы внутренним слухом слышат, каким будет звон, его тембр, тональность, регистр и каков будет отзвук, насколько долгим, хотя выразить все это на словах обычно не в состоянии, в лучшем случае могут определить регистр. Низкий, средний, высокий. Умение лить колокола — это в первую голову опыт, который передается от поколения к поколению, а кроме того, будут кстати также удача и счастье, иными словами, мало поднатореть в профессии и набраться опыта, тут еще не помешает и знаменитая искра божия. Не помешает, точно не помешает, хотя сказать, с чем ее, эту искру, едят, сможет, наверное, далеко не каждый. Ясно только, что для получения изумительного долгого гула искра божья нужна, одного только славного мастера недостаточно. И наличие либо отсутствие оной ощутить может каждый, стоит лишь языку соприкоснуться с колоколом.

Весьма долго мог бы я распространяться о профессиональных секретах, связанных с языком, то есть билом. Ведь сам колокол без языка — все одно что еда без соли. Хотя тоже еще вопрос, а является ли язык принадлежностью колокольного тела. Мастера литейного дела сей вопрос оставляют на усмотрение философов с математиками. Пусть ответят, может ли единичное издавать звук. Зато что им точно положено знать, так это из чего составляется сплав, какой формы следует изготовить язык для колокола того или иного веса или конфигурации, чтобы ударный тон был в ладу со всеми другими слышимыми тонами. В городке, славящемся своей солью, на колокольне романского храма, ошибочно именуемого собором, первым начинает звонить колокол с самым высоким звучанием. Звонить «зело складно», как свидетельствовали о нем уже средневековые хроники. Можно было бы начать и с самого низкого колокола, принципиальных препятствий нет, да только, как говорили в те самые давние времена, ни в склад и ни в лад бы вышло. Потому что, хотя мы много чего не знаем про этот ударный тон, одно известно доподлинно: что нет города или селения, где при первом ударе колокола народ бы не вскинул головы. А, понятно. Двенадцать часов. В то время как самый низкий тон услышали бы не все. Вслед за колоколом, дающим самый высокий звук, в храме города, славящегося своей солью, один за другим в перезвон вступают колокола со все более низким тоном, пока, сообразно случаю и порядку, не составится весь канон. И когда напоследок включается колокол самого низкого строя, то голос его среди всех остальных уже с радостным чувством воспринимают все жители. Даже и туговатые на ухо, потому как благодаря резонансу возрастает и громкость большого колокола.

По субботним непраздничным дням, в три часа пополудни, в городке, славящемся своей солью, в честь грядущего воскресенья первым начинает звонить Крестный колокол. Немного спустя голосом чуть пониже звонит Диакон. Созвучия их слышны по отдельности. Тут вступает Привратник, но первые два уже не молчат, а четвертым к ним подключается Отче наш, и когда согласованный звон их разносится по округе, к четверке присоединяется Искупитель. Так, совместно, они благовестят о воскресении. А по непраздничным воскресеньям, возвещая о начале богослужения, в десять часов утра первым звонит Диакон, затем Привратник, Отче наш, Искупитель, а потом и величественный Михаил. И так далее, сообразно строго расписанному по дням уставу. Ну а в следующий раз у нас уже будет случай переступить порог главного храма славящегося своей солью городка. Разумеется, если Всевышний споспешествует нам и в этом нашем намерении.

Неподдельное изумление. Мы испытываем его многократно, когда после стольких прогулок по городку, славящемуся своей солью, наконец-то вступаем в его именуемую собором главную церковь. В самом деле, кто бы мог подумать, что за массивной колокольней романской архитектуры, не менее массивным фасадом и ступенчато-углубленным порталом скрывается исполненный всей возможной зодческой изощренности традиционный трехнефный кафедрал в стиле поздней готики. Строй легких и соразмерных расписных опор, до сих пор сохранивших декор в первозданном великолепии, возносится столь высоко и завершается под сводом столь изумительными розетками, что у наблюдателя не просто дух захватывает, но рождается ощущение, будто храм этот был построен на одном протяженном дыхании. Хотя на самом-то деле трудились над ним веками, прибегая к доделкам и переделкам и всяческим дополнениям небесного и земного характера.

Но поразительное общее впечатление — только первое в ряду наших искренних изумлений.

Чтобы понять второе, нам не обойтись без кое-каких познаний из церковной истории и архитектуры. Разумеется, есть свои преимущества и у темной дремучести. Человек дремучий не станет ничему удивляться, потому что не знает, что ему нужно знать для того, чтобы разобраться в каком-то вопросе, и каким таким образом оные знания связаны с тем, что он видит и слышит. Скудоумие, вообще говоря, помогает нормализовать давление, благотворно влияет на заплывшие жиром и расшатанные алкоголем нервы. И если проблема познаваемости окружающей нас действительности еще никогда не тревожила ум простака, если он, вцепившись в шкатулку с деньгами, существует в сем лучшем из миров как невинный младенец или сочащийся насыщенными жирами гамбургер с пересоленным фри, то ему даже апоплексический удар не грозит — может, только если грабители похитят у него ту шкатулку. И еще вопрос — знает ли он этот медицинский термин, уходящий корнями в седую античность. Что до меня, то, взглянув с колокольни храма, главного в городке, славящемся своей солью, я могу с полной ответственностью заявить, что слово такое есть. Апоплексия, известная в просторечии как кондрашка, а также удар, паралич, повреждение в голове, в наше время зовется инсультом или кровоизлиянием в мозг. Но как бы там ни было, едва миновав тесный и низкий проем раннесредневекового арочного портала, посетитель в изумлении разевает рот, пораженный архитектурной помпой и изощренностью поздней готики. И тут же чуть ли не натыкается на колонну. Массивную, мрачную, грубо отесанную, залоснившуюся от прикосновений, много чего повидавшую на своем веку, явно вырезанную из более древнего, чем церковный фундамент, камня, увенчанную капителью в раннероманском стиле и изваянием, которое обращено спиной к вошедшему. Лишь по огромным, рвущимся к небу крыльям можно догадаться, что это ангел.

Как я уже говорил, когда-то давным-давно в городке, славящемся своей солью, на этом месте находился позорный столб, по изначальному замыслу — атрибут справедливости. Столб языческой справедливости зодчие раннероманской эпохи, так сказать, оприходовали, встроив его в притвор храма. Да и то сказать, сдвинуть с места его все равно было невозможно, ибо столб вкопан в землю на восемь метров. Вы только представьте себе. Восемь метров внизу и четыре сверху. Тут же высилось некогда и судейское дерево, или древо общины, — старая-престарая липа, под сенью которой жители языческого селения, а спустя века — уже обыватели городка собирались для отправления правосудия. Дерево это в связи со строительством храма, разумеется, вырубили, хотя оно могло бы еще и сегодня, в полуторатысячелетнем возрасте, худо-бедно существовать, выпустив из огромного трухлявого обрубка пару живых побегов. Но как раз из него изготовили двери, таящиеся в глубине ступенчатого романского портала, каковые для прочности и вящей помпезности покрыли медными клепками и рельефами. В языческую колонну сбоку, на высоте врезали восьмигранную капитель, и уже на нее поместили дракона, которого поражает копьем архангел Михаил, называемый в Библии князем ангелов, что понятно, ведь имя его означает, что он «подобен Господу», а это дело нешуточное. Взметнув мощные крылья к небу, вот уже семьсот двадцать четыре года стоит здесь архангел, с короной на голове, с густо вьющимися волосами до плеч и бесконечно кротким ликом, вонзающий острие копья прямо в пасть дракона. Стоит с божественным безразличием. Одеяние его роскошно и безупречно, хламида спадает пышными складками и богато расписана. Неокрашенным в композиции остался дракон. Губы у ангельского создания красные, волосы белокурые, корона, естественно, золотистая, щеки горят румянцем, ну а платье украшено пурпурными, синими и золотыми узорами. В плане архитектурном больше всего в этом произведении поражает его остроумная функциональность, а именно что на восьмигранной консоли уместились не только разительно контрастирующие и вместе с тем пребывающие в сладкой гармонии фигуры архангела и ощерившегося дракона, но еще и двухметровая полуколонна, к которой архангел может прижаться спиной и которая в то же время, с помощью следующей консоли, поддерживает в построенном вокруг столба храме весь свод притвора. Эту консоль, которая одновременно служит замковым камнем свода, позднее, сообразуясь с требованиями готики, украсили греческим орнаментом. Вершитель суда Михаил, ангел, подобный Господу, таким образом, не только легко расправляется с драконом, но и играючи удерживает на своих плечах и загривке весь храм вкупе со всеми техническими новациями зодчества той эпохи.

Достоверно известно, что вытесали его и поместили на точно рассчитанное по законам статики место в 1290 году. Вытесали вместе с драконом из цельной каменной глыбы. Копье в руках архангела настоящее. Но на этом череда сюрпризов отнюдь не кончается. И рассказ о действительно удивительной неожиданности нас ждет впереди.

Что действительно обескуражит посетителя главного храма славящегося своей солью города — и именно это будет здесь самым большим сюрпризом, — так это невиданное ни в одной лютеранской церкви обилие живописных полотен, фресок, украшенных барельефами символических и реальных захоронений и памятных алтарей — так называемых эпитафиумов, бесчисленных погребальных ниш, реликвариев и приделов. Просто диву даешься. Из боковых нефов открываются десять забитых произведениями искусства часовен и дополнительных алтарей. А есть еще оссуарий, то есть костехранилище, где один на другом, переложенные принадлежащими им берцовыми костями, в геометрическом порядке громоздятся три тысячи черепов. Au weh, как же больно, какое язычество. Ведь известно, что лютеране всё повышвыривали из своих церквей, оставив только распятие на алтаре. А кальвинисты вышвырнули и его — из ненависти к орудию, на котором замучили Иисуса Христа.

А справа, на стороне южного бокового нефа, среди погребальных мемориалов знаменитых и менее знаменитых персон, есть придел, в котором находится, пожалуй, самое ценное в храме — рельефно-скульптурная композиция, изображающая погребение Христа. Иосиф Аримафейский вместе с другим тайным последователем Христа, Никодимом, укладывают тело Спасителя в богато украшенный барельефами саркофаг. Его только что сняли с креста, через рану в груди из легкого еще вытекает сукровица. На лице, обращенном к нам, еще свеж отпечаток смерти. На лбу видны кровоподтеки от шипов тернового венца. Иосиф Аримафейский стоит в черном плаще у головы Христа, он опускает Спасителя в саркофаг, подхватив его сзади под руки, а Никодим, тоже в черном, держит окоченевшее тело за негнущиеся ноги. Оно еще не обвито белым ритуальным саваном — плащаницу, в соответствии со средневековой иконографией сплошь уложенную складками, пока перекинули через бедра. На заднем плане, на одинаковом расстоянии друг от друга, видны четыре фигуры в хламидах, также с обильными складками, в платках и накидках, с золочеными нимбами вокруг головы, в которых по кругу четкой латинской антиквой написано, кто есть кто. У головы Христа в пурпурной хламиде, синей накидке и с ниспадающими на плечи, разделенными на прямой пробор и тщательно, до последней завитушки вырезанными каштановыми волосами стоит Sanctus Johannes, то бишь Иоанн Богослов. Ладони его раскрыты в изумленном молитвенном жесте. Рядом с ним в белом монашеском платке и выглядывающем из-под белой накидки огненно-красном платье стоит Богородица, Sancta Maria, ее руки подняты к груди и сложены для молитвы, взгляд устремлен на разомкнутые уста Иисуса. Дальше следует Sancta Maria Jacobi, сиречь Мария Иаковлева, чья голова и шея покрыты синим, с белой каймой монашеским апостольником, что есть чудовищный анахронизм, апофеоз вездесущности и свидетельство полного отсутствия исторического сознания, хотя ныне такая деталь считается просто трогательным атрибутом искусства Средневековья. Глаза ее смежила скорбь, в одной руке она держит кончик платка, которым только что вытерла слезы, а другою — вместе с прихваченным краем белого, с золотистой каймой плаща — поднимает к груди позолоченный жертвенный кубок. Sancta Magdalena — третья женщина, третья Мария, бывшая при положении во гроб, хотя трое из евангелистов высказывают на этот счет три разных мнения, от которых, в свою очередь, отличаются апокрифические сказания. Круглолицая Магдалина стоит чуть ли не простоволосая, на темно-русую голову наспех накинут лишь край накидки. Мы видим открытую шею с легкой припухлостью — предки наши соль еще не йодировали. Поясок красного платья, подчеркивающий пышность форм, стянут под самою грудью, а одна рука, положенная на живот, отчасти сокрыта между складками платья, что свидетельствует о многом, во всяком случае относительно ее прежнего образа жизни. Как бы то ни было, вид у нее самый что ни на есть приземленный, вульгарный и немного испуганный. За спинами женщин — окна, расчерченные масверковым орнаментом. Всю скульптурную группу, вырезанную из камня и дерева и раскрашенную глянцевой краской, поместили здесь в 1456 году. Так с тех пор и стоит. Но самое-то удивительное заключается в том, что многие не имеющие цены священные изображения и спиритуальные элементы пространственного декора датируются не только периодом до того, когда в городок, славящийся своей солью, пришла Реформация, но и временем значительно более поздним. То есть они не только не стали жертвами последовавшего за Реформацией варварского иконоборчества, их не только не разломали, не сожгли на кострах и не выбросили на свалку, но, напротив, подобного рода роскошные статуи и рельефы устанавливались в храме протестантского городка, славящегося своей солью, и в более поздние времена. Чем обязан он был не случайности, не переменчивости судьбы, а деятельности одного-единственного человека, чье влияние сказывается до сих пор. Звали этого человека Иоганн Бренц, но о нем — в следующий раз.

Спору нет, немало было людей, жертвовавших жизнью во имя святого причастия — таинства, называемого у римских католиков евхаристией, у протестантов же вечерей Господней, причем жертвовали зачастую добровольно и с радостью. Ибо людям было небезразлично, причащаться ли под двумя видами — хлеба и вина, либо, как принято у католиков, под одним. Человек — такое животное, которое может поставить идею даже выше собственного физического бытия, хотя на поверку идеи нередко оказываются заблуждениями. Из чего напрямую не следует, что любая идея есть заблуждение, равно как не следует и того, что для доказательства правоты идеи нужно жертвовать жизнью. Тем не менее если представить могилы всех этих людей собранными на одной огромной равнине, то ряды их ушли бы за горизонт.

Однако если мы захотим, как то было обещано, рассказать об Иоганне Бренце — легендарно известном проповеднике городка, славящегося своей солью, то на этих понятиях — святые дары, вечеря Господня, причастие — придется остановиться подробней. Ибо это и впрямь вопрос заковыристый, каким образом хлеб и вино претворяются в тело и кровь Христа. Реально, то есть в буквальном смысле. Что следует понимать таким образом, будто вино в чаше идентично пролитой за нас Его крови, а вкушаемый нами хлеб или облатка идентичны принявшему за нас муки реальному телу, истинной плоти Христовой, или же тело присутствует в хлебе, а кровь в вине через пресуществление, то есть метаморфозу, иначе сказать, превращение. Понятие метаморфозы уходит корнями в глубокую древность. Причем не только у Овидия, но уже и раньше, в мифологических сюжетах, столь мастерски собранных и послойно, сообразно с их древностью систематизированных Каро-ем Керени, под метаморфозой понималось изменение физической формы объекта; способность субстанций при известных условиях отбрасывать свои физические и химические свойства, как бы переступать через самих себя и свободно и беспрепятственно перетекать друг в друга. И тогда станут проницаемыми для духа границы между органическим и неорганическим, между животным и человеческим, и станут мужчина и женщина одним, и не будет раба и свободного, иными словами, не будет ограничений по признаку пола и политической принадлежности, а все до единого будут равными. И если мир — одно, то множественность и многообразие лежат не только вовне, но вместе с тем и внутри его, и да будет по этой причине дозволено части ощущать себя целым, то есть самой представлять творение как бессмертное целое.

Испокон веку хотя бы в виде мечты, догадки, радостного сопереживания люди осознавали всю восхитительную совокупность этих вопросов, и поэтому частные, но взаимоувязанные идеи, входящие в эту совокупность, вместе с конкретными представлениями и догадками, мечтами и устремлениями буквально пронизывают Ветхий Завет, греческую мифологию и, благодаря усердию раннесредневековых монахов, увековечивших письменное наследие античности, — всю весьма уважаемую историю христианской церкви. Хотя нельзя исключить и такой возможности, а если нельзя, то и не будем ее исключать, что в ходе еженедельно повторяющегося обряда Христос не присутствует напрямую и не является нам в результате метаморфозы, а мы принимаем кровь и тело Его символически. То есть вино остается вином, хлеб — хлебом, а пролитая за нас кровь и принявшее муки тело — статья особая. Выражаясь более прозаически, мы следуем Христу, и даже не Христу, а множеству генетически и культурно наследуемых представлений, уже не посредством заклания наших ближних или животных и даже не через участвующие в превращении девоционалии, то есть предметы культа, не через пожертвования и обеты, но символически. Так что мы понимаем, как не понять, Иоганна Бренца, магистра философских наук, который достигнет затем и докторской степени, в его стремлении как можно дальше продвинуться в постижении сути вещей, для чего он и приступил к изучению теологии в Гейдельберге, когда в город сей, на весь мир знаменитый своей ученостью, для участия в публичных академических прениях прибыл Мартин Лютер. Нам известно доподлинно, что событие это, ставшее поворотным моментом в жизни Иоганна Бренца, имело место 26 апреля 1518 года. Этот день знаменателен был еще тем, что именно тогда Лютер впервые огласил свои знаменитые тезисы с критикой церкви в публичной дискуссии за пределами Виттенбергского университета. Магистра Бренца и его товарищей по университету идеи Лютера привели в такой восторг, что после диспута они тут же отправились на временную квартиру профессора, дабы продолжить беседу. И продолжали ее на другой, и на третий день, и, можно сказать, всю жизнь.

Разве мог он после случившегося не желать причащаться действительно под двумя видами, то есть принимать не сухую облатку, а настоящий хлеб, и не взирать, как из чаши лакает вино священник, но иметь возможность приложиться к ней, невзирая на сложности с гигиеной, собственными устами. Только надо еще отметить, и это тоже впрямую относится к нашей истории, что к этому времени в городке, славящемся своей солью, навязанные властями служители алтаря сидели уже в печенках у магистратских советников, ибо им приходилось не только терпеть всю галиматью, несомую ими с амвона, но еще и платить за скандальные благоглупости. И поэтому советники городка, славящегося своей солью, уже не впервые в истории решили перехитрить и светские, и церковные власти. Подыскав себе проповедника из числа подготовленных богословов — так сказать, дипломированного спеца, — они объявили, что готовы его содержать, за что тот будет наставлять их на ум, дабы, сделавшись истинными борцами за веру, они обрели путь к спасению. Под запрет этот их шаг не подпадал. И епископ, и имперский князь только плечами пожали. Так и стали они одними из первых в мире, кто изменил установленный порядок. Но поступили они не с бухты-барахты, не наобум лазаря, как епископ, когда присылал им наголову очередного олуха, — кандидат на должность должен был держать перед паствой пробную проповедь, и его либо нанимали общим голосованием, либо гнали взашей и подыскивали другого. Так случилось, что как раз в то время, когда Мартин Лютер в полемике открывал студиозам глаза на христианский мир без индульгенций и иерархии, вызывая неудержимую злобу собратьев по клиру, жители городка, славящегося своей солью, своим умом и своими силами приступили к созданию собственной церкви, свободной от иерархии, каковая позднее, когда их устремления встретились с устремлениями Лютера, получила название пресвитерианской.

Ну а как в эту наполовину уже готовую картину мира впишется — получив степень доктора теологии — Иоганн Бренц, каким образом в городке, славящемся своей солью, он станет проповедником главного храма и фактом этим в течение всей своей жизни будет гордиться больше, чем двумя полновесными докторскими дипломами, об этом — в следующий раз.

Бедный Лютер — он предпочел навлечь на себя проклятие императора и анафему папы римского, нежели гнусным образом предать свои постулаты. Что касается магистратских советников городка, славящегося своей солью, то могли ли они не знать, что протирать штаны в Гейдельберге Иоганну Бренцу осталось недолго. Конечно же не могли. А посему пригласили его на пробную проповедь в церковь Святого Михаила — главный храм, ныне с гордостью именуемый также собором, что находится в городке, на весь мир славящемся своей солью и немалым богатством. Ну а что, имеется ведь у них в главном храме приходский священник. Пусть и свой проповедник будет. Не было никогда в обычае — испытания богословам устраивать. А теперь вот будет. Не все же герцогу Хоэнлоэ поучать их с высоты своего величия, и не все же милостивому епископу решать за них, чью проповедь и о чем слушать по воскресеньям. Не понравится — пригласят другого. Уж как-нибудь сыщется кто-нибудь, чьи слова найдут путь к их сердцу. Пусть свой человек обращается к ним с амвона и пусть за их кровные говорит им дело, а не городит всякую околесицу.

Бренцу, на старинных гравюрах именуемому на латинский манер Иоганнесом Бренциусом, когда он прибыл на испытание, было всего лишь двадцать три года. Едва ли не весь город собрался тогда в Святом Михаиле. И случилось так, что глубокая и простая проповедь этого богослова, человека спокойного и решительного, ничем на их фоне не выделяющегося и, в отличие от предшественников, которые без стыда козыряли свой малограмотностью, не кичившегося даже истинной и очень обширной своей ученостью, настолько пришлась по душе горожанам, что ту проповедь они тотчас отправили за свой счет в печатню, дабы распространять в виде прокламации. Самого же Бренца избрали не мешкая городским проповедником. И даже особенно не задумывались над тем, что эти выборы стали каким-то всемирным событием, хотя надо сказать, что в истории христианства такого еще не случалось. Разумеется, мы, сегодняшние, можем спросить: что и как должно приключиться в истории, чтобы разные вещи вдруг таким удивительным образом сошлись и чтобы возник такой лад между личными побуждениями и общественной надобностью? Когда горожане были уже сыты по горло и рыцарями, и своим герцогом, и епископом, вдруг появился Лютер с учениками. Да, бывают в истории времена, когда вещи естественным образом находят свое место и свою форму, однако за ними грядет обильная череда других времен, когда ничто ни с чем больше не в ладу, никто ни с кем не способен договориться, все стоят в круговой обороне, все пытаются всех победить и когда принцип лада не волнует уже ни одну собаку. И если между людьми еще сохраняются остатки единодушия, то разве в том отношении, что во имя противоположных идей они вместе жгут нивы, сулящие урожай, вместе грабят амбары и опустошают сокровищницы, вместе уничтожают город, вместо того чтобы жить в нем. На справедливый вопрос, как же так получилось, ответить я затрудняюсь и могу поделиться лишь тем немногим, что удалось разузнать.

Когда вскоре после экзамена Иоганн Бренц вступил в свою должность, то в городке, славящемся своей солью, насколько известно, служили уже двое славных его однокашников-богословов, Иоганн Изенманн, священник прихода Святого Михаила, и Михаэль Гребер, священник прихода Святой Катерины, также здравые лютеране, то есть сторонники Мартина Лютера, что серьезно облегчило Бренцу последующие деяния. Знаю также, что все трое терпеть не могли фанаберии и бредятины. Так и начали в полном согласии. Знаю я и об этом. Знаю уже потому, что важнейшей частью духовного кредо был у них принцип коллегиальности. Они почитали не иерархию, как предписывал Рим, а следовали ученикам — апостолам и евангелистам и, стало быть, поступали так, как оно было писано. Или, в меру скромных способностей, хотя бы старались так поступать. Человек ведь хотя существо и несовершенное, но стремиться-то к совершенству может. Первым делом в монастыре оклеветанных незадолго до этого и с позором изгнанных францисканцев эти трое устроили школу с обучением на латыни, потому что считали, что нет знания кроме знания. Та школа стоит и поныне. Сам видел. И школа, скажу я вам, замечательная. Эти трое и плату за обучение отменили. Кто не учится, как хороший поп, до конца своей жизни, тот помрет батраком. И беда это не его, а всего сообщества. Латинскую школу с тех пор содержали на средства, оставшиеся от монахов. И, что вызвало изумление лишь поначалу, посещать ее могли и девчонки, дабы тоже учиться читать и писать по-латыни, изучать математику, теологию и иные науки. Да так много их вдруг объявилось в городке, славящемся своей солью, на обоих берегах — богатом и бедном — протекающей здесь реки, так много девочек по утрам шагали вместе с мальчишками в школу, что мало-помалу укротили свой гнев даже те горожане, которые поначалу, в первом приступе ужаса углядев в этом нововведении адские козни, так разошлись, что хотели уже брать латинскую школу приступом.

Ну а те трое добились, сверх уже упомянутого, того, чтобы советники магистрата освободили от обвинений всех ведьм, ибо таковых нет в природе, и вообще перестали сжигать людей заживо. И не только запретили ворожбу и заклинания, не только проповедовали против всяческих суеверий, но и высмеивали их, и не только высмеивали, но распорядились привести в надлежащий порядок и побелить городской лазарет, основанный еще в 1288 году и в 1317-м отстроенный рядом с источником, который впоследствии стал называться Spitalbach, то есть госпитальный, и превратили его в центр общественного призрения, организовав в нем попечительство над бедными, уход за брошенными больными, систему заботы о нуждающихся вдовах и сиротах и много чего еще. Прописали и в 1543 году напечатали и широко огласили обряд таинства евхаристии и церковной службы, который, что правда, то правда, весьма отличался от существовавшего прежде.

И стояли они на том, чтобы все ими совершаемое и все ими не совершаемое основывалось единственно и исключительно на Священном Писании и на том, чтобы не ожидать от верующих ничего такого, до чего они не могли бы дойти своим умом, изучая Библию. Так «слово» стало для них самым важным словом. Сразу на двух языках — на латинском и на их родном, то есть на алеманнском. А где слово, там и письмо, дабы слово было долговечным. А где письмо, там договор и разум, а где разум, там знание, ну и так далее, на вечные времена. Потому они и смогли остановить насилие и иконоборчество. Ибо не подчинились не только папе, епископу и вооруженным ордам, насылаемым на них императором, но и радикализму собственной системы вероисповедания, нагнетающей истерию. Пришлось им приложить немало усилий, чтобы обуздать не только чужую, но и свою страсть к насилию и коварству и склонность к бесчестным делам. И благословенные их усилия, иначе сказать — чувство меры, сыграли, конечно же, ключевую роль в том, что в городке, славящемся своей солью, религиозная нетерпимость не разгорелась безумным пожаром, как повсюду окрест него. Здесь не было разгоряченных толп, врывающихся в те храмы, где почитали старую веру, чтобы во имя новой вышвыривать, крушить и швырять в огонь реликвии предков. Бренц полагал, что не следует этого делать и в их собственном храме, ибо в их новой вере обильно присутствует вера старая со всеми ее реликвиями. А потому никак было невозможно на что-то набрасываться, что-то вышвыривать и сжигать, без того чтобы навредить тем самым своей собственной вере. Вот поэтому все в соборе осталось как было. А что именно в нем осталось — об этом я мог бы рассказывать еще долго, да только и так уж заговорился, и время мое подошло к концу.