3:16 Серебряная свадьба — Возможно

3:44 Наутилус Помпилиус — Прогулки по воде

3:00 Обстоятельства — В моих глазах

3:33 Princesse Angine — Джудит

3:42 АлоэВера — Георгины

2:45 Наадя — Спаси (Diervoodoo remix)

3:40 Кино — Место для шага вперед

4:01 Дайте танк (!) — Я

3:15 Noize MC — Двадцатые годы

4:17 Наутилус Помпилиус — Скованные одной цепью

5:29 Би-2 — Волки

2:44 Монеточка — Последняя дискотека

3:28 Princesse Angine — Перестать убивать

2:33 Ночные Снайперы — Вечер в Крыму

2:50 Гречка — Здесь были

3:11 Порнофильмы — Дядя Володя

4:52 Shortparis — Страшно

2:51 Макодзеба — Торпеда

4:16 Noize MC — Все как у людей

3:43 Пикник — Герой

3:18 Palina — Деготь

3:16 Агата Кристи — Серое небо

4:29 Shortparis — Говорит Москва

2:00 Гокки — Мышеловка

© Володина Ася

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Открывает глаза. Темные волосы, запорошенные ранним снегом, кажутся совсем седыми. Кажутся ли? Кто знает, что еще произошло за эту ночь?

Правый кулак сжимается и разжимается, а губы шевелятся, повторяя одно и то же:

После того как ее отпустили, пресса все еще молчала. Время от времени что-то всплывало в Сети, но сайты, которые публиковали подробности происшествия в центре города, вдруг оказывались недоступны. Было ясно, что сверху спустили настоятельную рекомендацию не нагнетать, но этим же всё только усугубили. То и дело всплывали сообщения из зарубежных источников: испытывая одновременно недоверие и почти радостное возбуждение, оттого что в очередной раз смогли поймать кого-то на лжи, люди всё больше раздували истерию, преувеличивая число жертв и участников. Подарок — и Софья так и не узнает, насколько добровольный, — преподнесли ей в соцсетях: всплыла запись происшествия, на которой было видно, как Софья загораживает собой девочку. Позже появился неприлично воодушевленный пост мамы этой девочки, а затем начались поспешные поиски героини. Так и появилась пресловутая позитивная повестка, в которую смогли вцепиться новостники, а затем и блогеры. Каждому было что выжать из этой истории. В соцсетях уже пачками вызревали теории заговоров, где Софье отводились самые разнообразные роли: от актрисы, играющей роль реальной женщины, запертой где-то в застенках, до провокаторши и специально подготовленной наемницы служб безопасности.

Ее осаждали журналисты и опасались соседи, так что пришлось сменить квартиру и прическу — она сожалела об обеих. Софья боялась, что придется уволиться, — на это намекали косые взгляды директрисы и коллег. Однако совершенно внезапно голос в защиту подали те, кто в школьных делах чаще выступает обвинителем: дети и родители. С некоторым недоверием, граничившим с паранойей, она наблюдала, как навязшие в зубах, почти пошлые и едва понятные слова — смелость, честь, самоотверженность — вдруг восставали из мертвых. Обыденными стали восторженные записки с невнятно-ребяческими признаниями на ее столе. В коридорах и школьной соцсети то и дело появлялись фан-арты, на которых она представала то супергероиней в трико, то спецагентом в костюме и черных очках, а то и солдатом на совсем уж внезапном танке. Рисунки снимали быстро, часть из них она забирала домой. Вслед за детьми подключились родители — те самые родители, которые еще месяц назад устраивали скандалы из-за каждой тройки за сочинение и требовали не докучать их ребенку книжками (такими депрессивными, неэффективными, неактуальными и не конвертируемыми в успешность, как было сказано в одном родительском чате). По мановению волшебной палочки (о нет, это был топор) из надоедливой училки она превратилась в трофейную жену. Родительские комитеты бились за право получить именно ее классное руководство. Биться, впрочем, пришлось с ней же: Софья выслушивала все просьбы и вежливо отказывалась, не принимая подношения, среди которых порой мелькали и хрустяще-белые конверты.

Директриса Елена Георгиевна, отмеченная профессиональным клеймом «как-бы-чего-не-вышло», страшилась родительского недовольства. Что ни говори, а в школе оказался человек, замаравший руки — пусть даже в крови преступника. Елена Георгиевна с метрономом в руках наблюдала за тем, в каком именно положении зафиксируется маятник учительской славы. Только убедившись в незыблемости образа новообретенной героини, Елена Георгиевна чуть смелее расправила плечи, а затем и вовсе вдруг обнаружила крыло, под которое оказалось так кстати взять доселе неприметную русичку. В память о погибших провели концерт, лицом которого стала новая звезда — причем буквально лицом: огромное и не самое удачное фото Софьи торчало весь вечер на экране проектора. Председательница родительского комитета торжественно вручила ей грамоту, завуч выступил с речью, в которой сравнивал учительницу чуть ли не с Янушем Корчаком, а директриса, смело глядя в камеру, заявила, что именно школа взрастила такого выдающегося педагога и разве что не признала в Софье украденную из роддома дочь.

Кусочки трансляции концерта оказались в новостях, так что школа смогла-таки урвать свою минуту славы. Выучиваясь читать, слышать о себе в третьем лице, Софья все больше теряла ощущение реальности — как происходящего, так и самой себя. Схожее чувство одолевало ее лишь однажды, когда во время затянувшегося карантина она месяцами таращилась в веб-камеру, видя то и дело зависающую картинку с собой же. Та женщина, которая смотрела на нее с экрана, даже не была на нее похожа. То, что о ней говорили, и близко не соответствовало той истине, которую знала о себе Софья. В один момент, чтобы сохранить хоть что-то свое, она попросту подменила обесценившееся за бесконечным повторением слово «героиня» на «персонаж». Так и получилось наконец посмотреть на себя откуда-то со стороны, через призму экранов, чуть равнодушно, чуть оценивающе, чуть предвзято, как смотрят отшумевший сериал — может, и с историей, но уже настолько замыленный тысячей, сотней тысяч постов, что даже интерес к нему кажется совершенной безвкусицей. Что-что, а безвкусицу Софья не терпела (даже «ребята» в ее голове кривились от очередного упоминания геройства). Потому она сочла сериал «Соня в царстве дива» одним из тех, чья популярность угаснет при появлении нового инфоповода.

А пока что картинкой на постере этого сериала, его маскотом оставалась девочка. Девочка носила розовый рюкзачок со Смешариками, варежки, шапку со смешным помпоном, пепельные кудри, голубые глаза, молочные зубы не в полном комплекте и такое правильное имя Настенька — все как и положено для картинки, которая должна вызывать зрительскую эмпатию. И Софья понимала, что только эта девочка, которой там не должно было быть, которую она даже толком не помнит, только она и смогла стать ее спасательным кругом. Иначе из школы ее сразу бы уволили под благовидным предлогом — как нестабильную, как убийцу. Так что в социальном смысле девочка спасла Софью в той же степени, что и Софья ее в реальности.

Того самого мальчика, который пол-урока держал девочку на коленях посреди класса. Неповоротливого, медлительного и такого безобидно-безотказного Васи Горностаева.

Васю можно было выпихнуть отвечать первым, Васю можно было попросить пронести в школу сигареты, у Васи можно было занять денег и забыть об этом. Васю можно было использовать. В пятом классе его пытались за это дразнить, но за лето Вася вырос и расширился в плечах куда быстрее одноклассников, так что одним неловким движением мог зашибить сразу парочку шутников. Поддевать его исподтишка было скучно, вот насмешки и заглохли. О Васе благополучно забыли.

До того как история с Олей дошла до кульминации — из-за Васи в том числе.

Директриса содрогнулась, а ученики возликовали: очередное громкое дело в их школе! Можно было пересказывать, как все было на самом деле, попутно теряя суть этого самого дела, щедро сдабривая домыслами, восхваляя Миронову, высмеивая Горностаева, передразнивая училку.

Наконец-то было кому их услышать.

Соцсети пестрели свидетельствами очевидцев и мимо проходящих. Скриншот с Васей и Олей всплывал повсюду. Васина ранняя возмужалость сыграла против него же: здоровый парень, удерживающий на коленях хрупкую девочку, провоцировал самые дикие версии. Где-то ему накинули пару-тройку лет, где-то окрестили сыном матушки Николаи, где-то проставили спектр диагнозов, а где-то и вовсе записали в педофилы.

В аккаунты Васи незамедлительно пришли диванные рыцари и принялись отстаивать честь девы, не стесняя себя каким бы то ни было кодексом. Вася отключил комментарии и закрыл сообщения. Его вещи в раздевалке то и дело сбрасывали на пол и остервенело затаптывали. Вася носил одежду с собой. В столовой места внезапно оказывались заняты. Вася покупал пирожок и шел есть в коридор.

Вася все понимал и надеялся перетерпеть: он помнил, как после урока в пятом классе его задержала Софья Львовна и сказала что-то про испуганного зайца, который становится львом, и про то, что надо представлять, как будто они все за стеклом и орут себе же в зеркало — это все про них, а не про него.

Но и зеркало бьется от удара.

Однажды в обед Вася спускался по лестнице, и его толкнули. Он пролетел до самого низу и расшиб нос, но никто не помог. Ребята кучковались вокруг и смеялись. Кто-то все же протянул руку. Когда Вася потянулся, рука исчезла и тут же показался средний палец. Смех, поток брани, снова смех. Кто-то вытащил телефон и начал снимать.

— Ну давай-давай, поплачь!

Горностаеву было двенадцать лет, и он твердо знал от отца, что мальчики не плачут. Встал, зажал нос, сделал шаг вперед и тут же получил сильный толчок в спину. Такой же, как в прошлый раз. Он резко обернулся и стиснул кулак, когда увидел сбоку Олю. Вася отшатнулся. Повернулся. Побежал. Остальные, казалось, только этого и ждали. С улюлюканьем его загнали в женский туалет и заперли.

— Ребята.

Двадцать пар глаз смотрят на нее. Настороженность, любопытство, благоговение, страх — и никогда доверие. Они слушались ее, они уважали ее, они хвастались обладанием ею перед другими классами и школами. Но они боялись ее.

После случившегося многие дети вели себя пришибленно. Были среди них те, кто в свое время сказал Васе слишком много, но были и те, кто переживал, что так и не сказал ему ничего.

Оля за последнюю пару недель заметно осунулась.

Едва ли она могла предвидеть, как именно срикошетит ее месть.

Едва ли она могла догадаться, что травить мальчика окажется проще, чем не имеющую ни одного аккаунта матушку. Матушку будто и не задело — она попросту исчезла из кабинета и списка педсостава на школьном сайте. О новой кандидатуре пока не заговаривали, решив повременить с занятиями до следующей четверти, а то и года.

Тем временем Софья вживалась в роль классного руководителя. Сама она видела себя максимально далеко от какого бы то ни было руководства, поэтому почерком первой ученицы написала в ежедневнике «План», поставила цифру 1 и обвела точку рядом. Когда точка распухла до размеров отъевшейся мухи, вдохновение окончательно покинуло Софью. Сейчас главным было не допустить появления нового врага. Или не стать таковым для них. Оля вновь могла бы попасть под удар, но после случившегося ее не трогали. Избегали, побаивались, но не трогали.

Так же как Софью.

Популярные, спорные, пренебрегаемые, избегаемые, средние — среди социометрических групп Софья всегда считала себя средней, но за последние пару месяцев она, кажется, побывала в каждой из них. После всех шатаний им была нужна именно средняя учительница, так что Софья нашла среднее решение и предложила вместо классного часа отправиться в больницу к Васе.

Вечером родительский чат разрывался. Кто-то не хотел отпускать ребенка в больницу (далеко, долго, бесполезно, заразно), кто-то до сих пор обвинял во всем Васю («Не хватало только связываться с суицидником и садистом!» — написал кто-то, но потом быстро удалил). Сначала она пыталась объяснять, почему это важно. Потом плюнула и написала, что договорится с остальными учителями, чтобы не было домашнего задания на весь следующий день. Как она и ожидала, этот аргумент перевесил любые этические колебания.

Началось все плохо. Васе было стыдно, ребятам неловко. Инна, мать Васи, взглядом цеплялась в каждого, отыскивая виновника несчастья. Оли это не касалось: на нее Инна смотрела куда теплее.

Чтобы отвлечь нахохлившуюся женщину, Софья предложила выпить кофе, надеясь, что та хоть на пять минут согласится оставить подбитого птенца. Нехотя, с оглядкой, но Инна вышла из палаты.

На улице она тотчас вытащила пачку тонких сигарет и затянулась. Софья, кутаясь от холодного ветра в шарф, невольно залюбовалась: высокая, стройная, с нежным лицом, пальцами пианистки и волосами женщин с картин Боттичелли, она напоминала статуэтку — из тех, что стоят на верхней полке за стеклом бабушкиного серванта. Восхищаться, но не трогать. Как все невысокие женщины, Софья привыкла смотреть на людей снизу вверх, но рядом с Инной ее это не смущало и не раздражало: казалось, только такого взгляда мать Васи и заслуживает.

Почему же они развелись? Вернее, как они — такие разные — вообще могли сойтись? Софья представила, как Инна, морщась, перебирает мужнин гардероб, отпихивая пропахшие костром вещи от своего шелкового брючного костюма, наверняка прячет от него любимую куртку лесника, которую отстирать невозможно, а выбросить боязно, как Андрей принимается ее искать и они начинают ругаться — из-за мелочи, все как будто бы из-за мелочи, но картина семейного счастья складывается из таких вот мелочей, которые копятся и копятся, пока семья не идет трещинами, рассыпаясь, усыхая до того самого «брака», которым хорошее дело не назовут.

Андрей не был похож на человека, который готов отступаться от своего. И он явно не привык смотреть снизу вверх. На собрании в актовом зале, стоя перед возвышающейся сценой, он тем не менее говорил с остальными на равных.

Инна первой нарушила молчание:

— Надеюсь, вы знаете, что с этим всем делать.

— Я тоже надеюсь. — Софья не могла напрасно подбадривать ее. — Понимаю, вы хотите конкретный план-перехват, но его нет. Я просто пытаюсь быть честной с вами.

— Что ж, возможно, и это уже немало. — Красивое изящно-нервическое лицо исказилось. — Знаете, я все еще не понимаю, как так можно. Как дети могут быть такими жестокими?

Софья хмыкнула:

— С недавних пор я тоже задаюсь этим вопросом, только… Как люди могут быть такими жестокими?

— Конечно.

В глазах Инны промелькнуло понимание. Она знает.

Естественно, она знает. Все знают. В мельчайших подробностях. Пока Софья выдумывает истории об окружающих, они-то знают настоящую историю о ней. Рука отозвалась болью, и Софья поторопилась продолжить:

— Это мы их учим жестокости. Я уверена, большинство тех, кто заливал грязью аккаунты Васи, уже давно отпраздновали совершеннолетие. Дети по мозгам, взрослые по виду. Как же на них легко повлиять, уму непостижимо.

Инна закусила губу.

— Сколько лет было тому… которого вы?..

— Девятнадцать. Только исполнилось.

— Еще совсем мальчишка.

— Да.

— Вам жаль его.

— Ему промыли мозги. Но это не оправдание.

Вечером, уже вернувшись из больницы, она увидела сообщение. Одно слово: «Спасибо». Не ответила. Ей все еще было неловко из-за той вспышки гнева, но довези он ее до дома, ситуация стала бы еще двусмысленнее. Что было делать, начни он напрашиваться на чай или пустись в откровенности по дороге? Хотя до двадцати она ездила на поездах, синдром попутчика так и не стал ей близок. Тем более он неуместен в отношениях с отцом ее ученика. Школа всегда была островком безопасности: мужской коллектив насчитывал стандартный, чуть варьируемый набор.

Васю выписали в конце декабря. Андрей мотался к сыну и едва у нее появлялся, но обещал заехать первого января. Софья даже не спрашивала, где он будет в новогоднюю ночь. Знала — с семьей.

Есть бывшие жены, но нет бывших семей, а Новый год, как известно, праздник семейный.

Для нее же он самоотменился вместе с родителями. Вот кто любил праздники, конкурсы, песни под гитару, поиск подарков по карте сокровищ. Отмечать без них она не приучилась, а как с ними — уже не могла. Даже срубленные елки казались чем-то неправильным, ведь Софья с детства привыкла наряжать сосну у входа в дом. Эту сосну посадили за год до рождения Софьи, эта сосна росла с Софьей вместе. Сейчас в давно запущенном саду сосна давно переросла дом и остальные деревья, как переросла когда-то свой дом и Софья. Она не бывала там зимой с тех пор, как все случилось.

В новогоднюю ночь она привыкла после салюта выпивать бокал мадеры из родных мест и ложиться спать, ничего не ожидая от грядущего года.

Но в этот раз она ждала Андрея — да, не в ночь, да, днем первого января, но все же.

Она украсила квартиру еловыми ветками. Приготовила подарок, потратив уйму времени на выбор упаковки. Впервые в жизни приготовила «мимозу». Сожгла пирог — еще один почти утраченный навык. Сделала новый, волнуясь, сможет ли угодить Андрею. Само слово «угодить», промелькнув в голове, не вызвало в ней протеста. Вспоминались только старания матери: она сама просыпалась за час до остальных, чтобы испечь Соне блинчики с топленым маслом да сделать мужу гренки с яйцом посерединке, как он любит.

«Как он любит» вдруг стало важнее всего — и днем, и ночью.

И все же к вечеру тридцать первого она, уставшая и голодная, рухнув на диван, вдруг поняла, что старается ради человека, который в этот самый момент, возможно, решает, что семей бывших не бывает, и пишет ей сообщение «Ты очень хорошая, но…».

— «Ты слушаешь? Ты ведь тоже часть этой картины…»

Историк прекратил чтение, снял очки и нарочито тщательно их протер, прежде чем заговорить:

— Вы это серьезно задумали, Софья Львовна? Ставить у нас? Такое?

Она не различала в его голосе осуждения — лишь искреннюю озабоченность. Это и приободрило ее, заставив с жаром настаивать на своем. Николай Александрович кивал, но не соглашался, ссылаясь на Елену Георгиевну. Софья же намекала, что завучу с его репутацией не составит особого труда убедить директрису дать карт-бланш.

Все знали, что споры с инициативным Николаем Александровичем всегда давались директрисе тяжело: подспудно чувствуя его правоту, она могла лишь вяло отбрыкиваться от лишней ответственности. Многократный учитель года, автор пособий, статей, олимпиадных заданий, не жемчужина, а целый бриллиант их школы, он оставался вечным укором, примером того, кем она могла бы стать, если б не занырнула в беспросветное болото административной деятельности. Ей не хотелось признавать, что харизматичный историк, перешедший к ним из гимназии для одаренных детей, в глазах многих (в том числе и ее самой) был куда лучшим претендентом на роль директора. Но она понимала и другое: на месте директора он бы не продержался и года — не хватило бы гибкости. Даже ее годами отработанных акробатических навыков не всегда хватало. Он это знал, она это знала — так и сохранялся существующий баланс сил.

Поэтому Софья и пришла именно к нему. Он перевел взгляд на календарь и пожевал губы.

— На последнем звонке красиво бы вышло…

— Вместо очередного капустника!

— Пожалуй, это само по себе аргумент, не правда ли?

Они обменялись понимающими усмешками.

Софья решила использовать последний аргумент:

— У вас есть Тимофей, — пробормотала она. — А если он захочет участвовать, то и остальных будет не сложно убедить. Будет потом в мемуарах вспоминать свой первый опыт на сцене…

— Знаете, на что давить, Софья Львовна.

Николай Александрович, невзирая на свою показную скромность, был крайне чуток к удачам своих учеников. Дня не проходило без припоминания — так, мимолетом — писателя, художника, бизнесмена или политика, которого выпестовал лично Николай Александрович. Однако, поскольку большинство этих историй относилось к его прошлой работе в гимназии, профессиональная ревность толкала его искать новые таланты уже в обычной СОШ. Класс, находящийся под его руководством, всегда был чуть равнее остальных: больше конкурсов и олимпиад, больше творческих работ, больше благодарных выпускников и абитуриентов лучших вузов. Встречая пятиклассников, он уже видел в них будущих новых людей, потому пестовал ребят с особой тщательностью. Не все выдерживали окружение звездного класса — к старшей школе ребята попроще утекали в соседние параллели. Николай Александрович принимал это как должное, считая формой самоочищения системы. Сейчас на очереди за россыпью медалей как раз стоял его 10 «А». Староста класса — заводила, олимпиадник, спортсмен, красавец и разве что не состоящий в правильной партии Тимофей Вихрев — как раз собирался поступать на актерское мастерство и посещал подготовительные курсы при театральном училище.

— Я поговорю с Тимофеем. Если согласится, то и с Леной как-нибудь справлюсь.

В кабинет директрисы Николай Александрович заглянул с коробкой пастилы из недавней поездки на учительскую конференцию. Разливая чай, он посетовал на захиревшую школьную репутацию, помянул добрым словом Софью Львовну, повздыхал из-за грядущего выпуска, поразмышлял вслух о том, как хорошо было бы повысить внеклассную активность, поведал, как ходил давеча с супругой в театр…

Елена Георгиевна, директорским локатором уловив хождение вокруг да около, тотчас встрепенулась: как бы чего не вышло! Николай Александрович, используя весь свой обширный инструментарий манипуляций, уловок и убеждений, к концу часа запутал директрису настолько, что она, нервно крутя в руках кончик когда-то густой косы, изнуренно выдохнула:

— Николай Саныч, ты уже сам все решил, так чего меня спрашиваешь?

Тимофей загорелся сразу, а следом за ним охотно потянулись и остальные. Софья была удивлена, разглядев темноволосую макушку Веры Мозырь — девушки строгих взглядов, короткой стрижки и серых глаз, вечной соперницы Тимы за медали, награды, почет и призвание.

Тима шел в театральное, а Вера на журналистику, так что обоим было не избежать экзамена по литературе. Софья давала им дополнительные материалы после уроков, проверяла конкурсные работы, готовила к олимпиадам. Там, где Вера старалась, Тима выезжал на таланте. В отличие от Николая Александровича, Софья как раз больше ценила трудолюбие, но с Тимой работалось куда душевнее. Объяснялось это просто: мальчик писал стихи. Года два назад из тетрадки с сочинением выпал листок; Софья сразу увидела столбики слов, но вчитываться не стала: мало ли, может, случайно попалось. Закладки стали появляться все чаще. Софья прочитывала и возвращала в тетрадь без пометок. Где-то на пятой закладке под стихотворением был пририсован плачущий Пушкин и робкое: «Совсем все плохо, да?».

Обычно Софья не переступала границы, но тут сдалась: плохо было не все и не совсем. Вооружившись зеленой ручкой, она подчеркнула недочеты, надписала лучшие варианты и дала краткую рецензию. Так все и повелось, без слов. Тима сочинял о разном и по-разному, чуть наивно, чуть беспомощно, но с чувством, толком и, пожалуй, даже вкусом. Софья продолжала ему помогать по мере сил.

С Верой не то, с Верой не забалуешь. Вера угловатая, резкая до грубости — смотри не порежься! В прошлом году она занималась выпуском школьной газеты, не стесняясь командовать старшеклассниками и как будто даже Софьей. Она определяла рубрики, порядок выхода и планы газеты. Софья вычитывала некоторые из ее работ, иногда давала рекомендации — по большей части смягчая излишнюю категоричность, но Вера чаще игнорировала ее призывы. Софья предупреждала о последствиях, Вера только отмахивалась. Закончилось все предсказуемо печально: Вера опубликовала большой материал о нехватке секспросвета среди несовершеннолетних, и, конечно же, разразился скандал. В школе случилось разбирательство по поводу дальнейшей судьбы газеты: Елена Георгиевна выступала за закрытие, Николай Александрович бился за свою подопечную, но его никто не поддержал; напротив, многие, в том числе родители (а ходили слухи, что именно кто-то из них подал жалобу на непристойный материал), встали на сторону директора. Софья, которой и так досталось за то, что она умолчала о планах Веры, сохраняла спасительный нейтралитет. Она помнила взгляд Веры, которым та одарила ее после новости о закрытии газеты, — полный презрения, разочарования и чего-то такого же склизкого. Вера даже собиралась перейти в другую школу, но Николай Александрович, испугавшись потерять потенциального номинанта на Пулитцер, смог удержать Веру.

Вера больше не спрашивала ее советов, не одалживала книги, не справлялась о новых конкурсах. Софья смотрела на девушку, вспоминая свои шестнадцать лет и представляя, как бы она отнеслась к чужой трусости. Однако в последние месяцы Вера словно бы подтаяла — Софья связывала это с известными событиями. Хоть и нарочито небрежное, но внимание казалось шагом к примирению. Софья тоже хотела сделать шаг навстречу.

Вера морщилась:

— Жены и любовницы — все как обычно. Токсичные отношения и сплошной male gaze. Как и вся наша литература, впрочем. А вы, Софья Львовна, могли бы выбрать пьесу, где женщину нельзя заменить торшером. Девятнадцатый век вообще не про современные ценности.

Вера была известна своими взглядами; кто-то их разделял, но кто-то считал, что Мозырь монополизировала право на единственно правильные точки зрения на всё на свете. В прошлом году в учительской историк пересказывал крайне резкое эссе о пределах женской самореализации. По слогу Софья сразу, конечно же, угадала автора. Хотела посетовать на грубость, но, послушав ехидные комментарии коллег, не стала. Самым ярым защитником сочинения оказался как раз Николай Александрович. Он, впрочем, часто занимал непопулярные позиции, парадоксально оставаясь при этом популярным.

Николай Александрович вмешался и сейчас:

— Вера, позвольте, вы несправедливы и к эпохе, и к тексту. Вот вы говорите: ценности не такие. А ведь буквально через десять лет после событий этой же пьесы появится ряд незаурядных дам, которые займут свое место в истории. Молодые яркие девушки, чуть старше вас. И конечно, оценки их действий разнятся: скажем, сейчас той же Перовской не принято восхищаться, да и в целом освещать ее деятельность в героическом ключе, как это было раньше, но все же личность она крайне незаурядная, я бы даже сказал выдающаяся, как и многие деятели того периода… А наш спектакль именно об этом. О том, как рождается и перерождается новый человек. Новая женщина в том числе.

— А можно остаться Верой Павловной? Или обязательно быть убийцей, чтобы стать новой женщиной? — Софью резануло то задумчивое восхищение, с которым Николай Александрович говорил о Перовской.

Вера не отвела взгляд.

— Чтобы пойти за мужчиной или даже поехать за мужем в Сибирь, нужна привычка. Чтобы убить, нужна решимость. Если уж хочешь равенства, то получаешь его во всем. Вы же, Софья Львовна, не станете говорить, что у женщины кишка тонка убить?

Софья вздрогнула. Вера тотчас как будто виновато потупила глаза. Затем со вздохом пообещала подумать насчет пьесы. Прочистив горло, Софья уверила девушку, что ее помощь бы пригодилась, и скрестила пальцы: лишь бы не упустить ее вновь.

Казалось, наступила оттепель.

Но в марте вернулись заморозки.

Собрание закончилось поздно. Андрей уже полчаса ждал ее во дворе жилого дома за школой.

— Что-то случилось?

Он всегда улавливал плохой сигнал. Ее это восхищало и раздражало одновременно, потому что закрыться в своей привычно-приличной холодности больше не удавалось.

— Классное руководство случилось. Радуюсь.

Раздражение искало выход. Это Андрею она обязана непрошеным мешком ответственности. Ей придется делать то, от чего она старательно открещивалась все эти годы. В остальном новые обязанности не давали повода для жалоб. Отчаянный шаг Васи в пустоту в чем-то пошел классу на пользу, оздоровил атмосферу и отношения.

— На меня радуешься? — он бросил быстрый взгляд.

— И на тебя тоже. Если честно, голова болит. Давай помолчим?

— Давай.

Андрей обиженно засопел, но ей было не до того. Она тупо просматривала список соцсетей, в которых ей придется искать компромат на своих шестиклашек. И зачем она только пошла в школу?

В университете она даже и не думала о «педагогической карьере»: уже словосочетание звучит как оксюморон, не правда ли? («Ребята» кивнули с пониманием.) Школа была для нее вариантом про запас: так приберегают в шкафу старый свитер, который недостаточно хорош для выхода, но сгодится, чтобы переждать зябкие дни до того, как включат отопление. Конечно, как и многие с ее факультета, Софья со второго курса подтягивала школьников к экзаменам, мотаясь по городу от одного такого же замотанного ребенка к другому. Тогда она не могла понять, что же не так, отчего дети не успевают в школе. От их рассказов впору было хвататься за голову: в самом деле, какие репетиторы, дополнительный иностранный / спорт / музыкальная / художественная школа, если ребенок спит по пять-шесть часов в день? Дайте выспаться и хоть немного выдохнуть — глядишь, и помощь не понадобится. Но родители предпочитали закармливать своих детей всевозможными развивашками — пока не доешь, из-за стола не выйдешь! Она все еще помнила девятиклассницу Женю, которая тащила непосильную программу спецшколы, боясь рассказать родителям о том, что падает в обмороки от недосыпа. Мама же старалась, расталкивала локтями других конкурсников-олимпиадников-льготников, пристроила дочку в лучшую школу. Как можно было ее разочаровать? Пришлось объяснить и девочке, и маме, что из-за нервного срыва они разочаруются куда больше.

Каждый родитель встречал Софью словами о том, насколько необычен их ребенок, насколько труден конкретно этот случай, насколько дурны учителя в их школе. Ей было жаль детей, в какой-то мере она чувствовала себя с ними заодно. Против родителей. Против учителей. Это перешло с ней и в школу, это и стало ей костылем в работе.

Она была союзницей детей.

Сообщницей.

Соучастницей.

А сейчас ей предлагалось их предать.

Дома Андрей обнял ее, они молча сидели несколько минут. Наконец она заговорила:

— Скажи, у Васи остались аккаунты?

— Да.

— Почему? Я имею в виду, после всего случившегося?…

— Что ж теперь поделать. Несправедливо ограничивать его из-за каких-то уродов. Это тоже часть его жизни. Пацан должен держать удар. Из-за этого с Инкой цапались не раз. Она не понимает, что характеру нужна закалка.

— «Что нас не убивает»? Всегда считала это чушью.

— Ты же стала сильнее.

— Лучше б я осталась живой.

— О чем ты?

Софья отодвинулась и обвила руками колени. Андрей считал ее человеком, который цепляется за свой футляр, но что если они с футляром так срослись, что человека в нем не осталось?

Андрей вглядывался в ее лицо:

— Сонь?

Она рассказала о собрании. Андрей молча вертел в руках сигарету. Когда она закончила, он только выругался.

— И что? Ты же не будешь этим заниматься?

— А у меня есть выбор? — Его фырканье возмутило. — Я же специально не брала руководство.

— Это я виноват, получается?

Его враждебность кислотой проникала под одежду и дальше — под кожу, разъедая изнутри. Софья решила отступить.

— Брось, Андрей. Никто не виноват.

Вопреки ее протестам он закурил в комнате.

— Значит, когда у вас травят ребенка — и не одного! — то никому вмешиваться не нужно. А когда в школе находят листовки, то сетевой план-перехват устраивают? И никто не виноват, да?

— Андрей…

— Да нет уж, знаешь ли, виноваты! А знаешь, что самое поганое? Больше всех виноваты именно такие, как ты. Вроде бы хорошие люди с вроде как убеждениями, которые чуть что глазки в пол, а сами под козырек. Горящая хата не ваша, да? Да эта хата по центру стоит! Всем гореть! А никому ничего не надо! Это же трусость! И стоишь ты такая в белом пальто рядом с кучей говна и думаешь, что не завоняешься. Да нет, Сонечка, так это не работает!

Она вжала ногти в ладонь, шрам уже привычно заныл. Тихо проговорила:

— Я ничего не могу поделать.

— Ты — можешь!

Парадный мундир оказался ей не впору. Героиня. Спасительница. Жанна д’Арк, не меньше. Она хотела бы забыть, но он не отпускал, жадно выдавливая из нее подробности того вечера: куда она хотела свернуть? какую музыку слушала? что было на картинах уличных художников? Из-за этого то и дело всплывали новые воспоминания, а детали, казавшиеся незначительно-случайными, обретали смысл, довершая картину трагедии. И каждая новая деталь убеждала ее лишь в одном: она самозванка, и стоит только ему это понять, как он уйдет.

Выпестованная обида прорывалась наружу. Софья медленно сжала и разжала кулак и ткнула в зеркало:

— Смотри, смотри, что там? Вот туда и плюй. Я не могу ничего поделать с мировой несправедливостью, прогнозом погоды и земным притяжением. Я учительница в средней школе. У меня нет блога на несколько сотен тысяч подписчиков, где я могла бы говорить о том, что меня действительно волнует, а не о гаджетах, на покупку которых учительнице средней школы придется откладывать полгода. А что касается Васи, — она знала, что пора замолчать, но не могла, знала, знала же, куда ужалить, — так где же ты был, отец года, когда твой сын так нуждался в поддержке? Может, от меня и воняет, да от тебя не меньше, милый!

Он побелел и попытался что-то сказать, но она не дала:

— Мне рано вставать, я в душ. Будь добр, проветри здесь. И знаешь что, не смей больше курить у меня дома.

Из ванной она услышала, как хлопнула входная дверь.

Когда Софья принесла директрисе малоинформативный отчет об активности своих детей в соцсетях, та даже не глядя рассыпалась в похвалах. Такая учтивость Елены Георгиевны всегда означало одно: тяжелую дополнительную малооплачиваемую работу. Софья оказалась права в своих ожиданиях, но не до конца: предполагалось, что ее труд будет щедро вознагражден.

— Нина Николаевна нас так внезапно покинула, вот и образовалось место. Она сама вызывалась помочь, но видите, как все вышло… Да и ваша репутация в таком деле не помешала бы, сами понимаете… — юлила директриса.

Софья согласилась даже раньше, чем успела как следует об этом подумать. Спустя неделю на очередном педсовете Елена Георгиевна торжественно объявила, что в связи с участием школы в подготовке к выборам подписи в этот раз будет собирать Софья.

— Если все пройдет хорошо, то Софья Львовна любезно согласилась войти в избирательную комиссию.

Удивление на лицах сменилось понимающей усмешкой. Хотя из раза в раз сбор подписей оказывался унизительной повинностью и формой наказания непослушных, участие в выборах награждалось — не столько финансово, сколько привилегиями. Эта высшая форма доверия означала вхождение в ближний круг директора, где распределялись бонусы, надбавки и методические дни без посещения школы. Анна Васильевна, к примеру, работала на полную ставку по четырехдневке, а порой и вовсе выходила на три дня.

После собрания в коридоре ее нагнал Николай Александрович.

«Вот уж кто не приближался к избирательным участкам. Сейчас начнется» — подумала она — и не ошиблась.

— Софья Львовна, я, признаться, обескуражен.

— Отчего же?

— Зачем вам это?

— Что именно?

— Софья Львовна, вы всегда казались мне женщиной более сложного устройства, чем те, кто в этом участвует. Вам-то зачем вносить свою лепту в это действо? Тем более сейчас, когда дети вам так доверяют? — Он раздраженно взмахнул рукой.

— Мы все в нем участвуем. Приходим, не приходим, наблюдаем, игнорируем — участвуем.

Он поморщился:

— Пусть так. Но вы же знаете, что там будет, — он понизил голос до гневного шепота. — Как это будет.

— Не знаю. Я раньше не голосовала.

— Позвольте же, сколько вам лет?

— Достаточно, чтобы не верить в то, что мое мнение имеет силу.

— И вы пошли за сильным? Ради чего, что же вам пообещали? Да неужто оно того стоит, Софья Львовна? Береги честь смолоду, разве нет?

Софья притормозила у двери своего кабинета. Сжав ручку, она пробормотала в пол:

— Я могла бы объяснить, но какой смысл? Вы за меня уже все постановили и вынесли приговор, хотя кому как не вам знать о презумпции невиновности. Всего доброго, Николай Александрович.

По крайней мере, в школе у нее всегда была дверь, которой можно было хлопнуть.

В субботу на предварительную проверку пришли наблюдатели: юноша и девушка лет двадцати — двадцати двух. По их словам, мужчина, в последний момент записавшийся добровольцем, не успел подъехать, но обещался быть ближе к делу. Недовольство Елены Георгиевны все множилось, особенно ее утомлял Егор, наблюдатель от оппозиционной партии, который с порога принялся снимать участок и членов комиссии.

— С камерами кино снимайте, а у нас люди делом занимаются! — возмутилась директриса.

— Раз делом занимаетесь, то и камеры бояться не должны, — сразу отбрыкнулся Егор.

Еще какое-то время они бесцельно препирались в духе «разрешено ли все, что не запрещено», но так ни к чему и не пришли. Члены комиссии и наблюдатели обсудили порядок, уточнили все подробности процесса и разбрелись по домам.

Ночью Софья долго крутилась: то свет фонаря пробивался через шторы, то соседи грохали дверью в отсеке, то взвизгивала сигнализация под окном, а когда Софья наконец уснула, со двора раздалось знакомое шкрябание лопаты. В итоге, когда в шесть утра прозвенел будильник, Софья застонала и залезла с головой под одеяло.

— Соня, подъем, проспали! — Ее разбудил Андрей.

— Можно я не пойду в школу?

— С понедельника — можно. — Андрей уже стягивал одеяло вниз.

Взглянув на гладильную доску, Софья чертыхнулась: встань она раньше, успела бы пройтись утюгом по костюму, но теперь времени хватало только на джинсы с толстовкой. Внутренняя училка бунтовала, но Софья послала ее смотреть календарь: уж в воскресенье можно и расслабиться.

Наскоро позавтракав, они поехали в школу. В четверть восьмого Андрей уже парковал машину во дворе недалеко от главного входа.

Помолчали. Наконец он притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

— Ну что, у тебя все готово?

— Ага. Мы начинаем КВН?

— Да. Ни пуха.

— К черту.

— Прямо в лапы.

Спектакль удалось спасти. Софья сделала вид, что самоустранилась, директриса сделала вид, что не имеет к этому отношения, так что подготовка продолжалась своим ходом.

Как-то раз во время репетиции, в тот момент, когда Тимофей уже разошелся на сцене, у Софьи зажужжал телефон. Она чертыхнулась в голос, тут же поймала усмешку мальчика, выругалась еще раз, но уже про себя и поторопилась наружу.

— Да? — вышло раздраженно.

— Покровская Софья Львовна?

— Мне ничего не надо, спасибо.

— Нам надо. Вас беспокоит…

Она не сразу поняла. И тут проняло — руки вспотели, лицо обдало жаром, в виске забился тревожный молоточек. Реакция, напоминавшая любовную горячку, вывела ее из себя, поэтому она и рявкнула в трубку:

— Что вам нужно?

— Вам нужно, Софья Львовна. Давайте встретимся. Где и когда вам будет удобно?

Софья выдохнула: зовет не к себе. Назвала тот же чайный клуб недалеко от метро, где они впервые встречались с Андреем, — чтобы оказаться на своей территории.

Она увидела его сразу. Под неодобрительным взглядом официанта он щедро сыпал сахар прямо в чайник, едва ли ожидавший такого напора. Софья досчитала до десяти, сжимая и разжимая руку в такт ударам сердца, и решилась подойти.

— Добрый вечер, — выдала учтиво-холодно, усаживаясь за столик.

— Как вы пунктуальны! — Он улыбнулся фальшиво, а может, и вполне искренне. Это Софья с параноидальным стремлением видела в каждом его жесте признаки обмана.

— Это профессиональное.

— Конечно. Как у вас дела? Как в школе, всё в порядке?

Сжала и разжала.

— Всё в порядке.

— Вот и ладненько. — Он вытер губы салфеткой, на которой остался жирный желтый след, и отложил в сторону вилку. — Я, собственно, по какому поводу к вам. Время у нас сейчас неспокойное, после выборов могут быть провокации.

— Почему после, а не до?

— Недовольные повылезали. А вы уже в курсе, что методы у них бывают жесткие. Вы у нас женщина яркая, засветившаяся. Нам-то не жалко, вот только вас же в первую очередь под удар поставили. Хорошо хоть вы не из болтливых.

До сих пор она не дала ни одного интервью и давать не собиралась. С Еленой Георгиевной она, конечно же, блефовала. Этих она боялась куда больше.

Софья затрясла головой:

— Я никому ничего не говорила. Вам не о чем беспокоиться.

Он нервно зыркнул.

— Я не о том, в общем-то. Только сказать хочу, что вам стоит быть бдительной. Кто-нибудь может решить, что сейчас вы удобная цель для некоторой вендетты…

— Помню не зря пятый день ноября…

— Это же четвертого было, как раз в праздник, — он поправил.

— Да нет, нет, вспомнился фильм. Мы недавно на уроке антиутопии проходили, вот и пришлось к слову.

— Вы и фильмы на уроках обсуждаете? — Он изобразил интерес.

— Если это уместно.

— Да, вот у меня сын книжку в руки не возьмет, а как фильм или сериал какой — так сразу. — Он подлил ей чаю и подтолкнул кружку ближе. Софья сделала вид, что не заметила, и повела беседу в сторону.

— Я верю, что рано или поздно в школах будет отдельный предмет по кино. А на занятиях по литературе мы будем изучать среди прочего сценарии. Это же подвид драматургии, по сути.

Он смотрел на нее, прищурившись.

— Интересно говорите. Только вот с выбором фильмов поосторожнее там. Про вендетту говорить совсем не обязательно. Подростки народ такой, чуть что — уже на баррикадах… — Он вздохнул. — Что вы так смотрите? Думали, я совсем дикий?

Она так растерялась, что отпила чаю и тут же поморщилась: сахар!

— Вы меня поняли, да? Телефон, по которому я звонил, мой личный. Сохраните и обращайтесь, если что. Увидите кого-то подозрительного там, взятку у вас начнут вымогать, шкаф вынести понадобится. Обращайтесь. Серьезно, в случае чего угодно. Я обещаю, что помогу. И еще кое-что. — Он помолчал и выдохнул: — Вы меня простите. Я понимаю, что для вас мы как мудаки какие-то. Но надо было убедиться, что вы ни при чем.

Она отвела взгляд.

— Скажите мне только одно.

— Да?

— Если бы не моя внешность, не мое место рождения по паспорту, не мое происхождение, если бы я была русоволосой Машей Петровой из областного центра, вы бы вели себя так же?

Он не ответил, и она продолжила, сняв браслет, как будто сковавший запястье:

— Разве так правильно?

— Софья Львовна, мы про цель, не про средства, понимаете? Пусть лучше один у нас посидит, чем десятки полягут.

Она только закусила губу.

— Вы не первый, кто это мне говорит. Вот только мне кажется, что что-то с этой логикой не то.

Он развел руками:

— У меня к вам, в общем-то, все. — Софья потянулась за картой, но он только замахал руками: — Да я сам оплачу, даже не думайте. Я вас пригласил. Я вам должен.

Она не рассказала Андрею об этой встрече. Стала шугаться теней в подворотне, официантов, дворников, гардеробщиков, уборщиков, пассажиров трамвая. Один раз, когда уже вечером шла по пустынному подземному переходу, позади послышался мужской окрик с характерным акцентом: «Дэвушка!». Софья ускорила шаг. Не выдержав, бросилась бежать, споткнулась на лестнице и уже мысленно прощалась с жизнью, однако тут перед ее глазами возникла перчатка.

— Ваше? — Чернобородый мужчина в толстовке протянул ей руку и помог подняться.

— Спасибо! Вечно я так…

— Испугалась меня?

Она кивнула.

— Семь лет здесь живу, а всё бегаете, — он скривился. — Хорошего вечера.

Софья смотрела ему вслед и проклинала себя. Уж не ей так себя вести.

После этого она заставила себя свернуть страх в трубочку и убрать подальше в ящик.

Под конец учебного года организм засбоил. Май всегда давался ей тяжело, и этот раз не стал исключением, так что накануне спектакля Софья свалилась с больным горлом. Расстроенная, она позвонила Николаю Александровичу, а тот велел ей отлеживаться и приходить в чувство. Рассказал, что на финальном прогоне захотела поприсутствовать директриса, однако, как водится, в последний момент выяснилось, что кто-то где-то как-то напутал с экзаменационными бланками, так что Елена Георгиевна не подоспела.

Утром в день спектакля Софья получила сообщение от Тимофея: «Как вы себя чувствуете? Вы же придете?». Температура сбилась, но голос, как и силы, так и не вернулся. Она заставила себя встать с постели, прополоскала горло ромашкой, налила в термос чай с мелиссой и, натянув маску, все же отправилась в школу, хотя все происходившее там так и осталось для нее невнятным туманом.

Приуроченный к последнему звонку спектакль начался в полдень. Ребята выступали без заминок, а родительский зал оказался благожелательной аудиторией. Отлично сработал Тимофей, которому пришлось заучить огромные куски текста. Софья еще на репетициях заметила, что Вихрев действительно увлечен материалом: он охотно задерживался на репетициях, обсуждал характер своего героя, предлагал удачные правки. И сейчас она с тревогой обнаружила, что каким-то образом в пьесу, а именно в текст Тимофея, вернулись те части, которые они с Николаем Александровичем заблаговременно вырезали, посчитав их слишком провокационными. Когда она услышала первый отрывок о цензуре и самоцензуре, то подумала, что ошиблась, но на третьем эпизоде сомнений быть не могло. Отыскать Николая Александровича, чтобы выяснить, откуда такие перемены, она не могла: тот еще перед началом спектакля усадил ее в первый ряд и сбежал за кулисы.

В зале слышалось удивленное шушуканье школьников и родителей, время от времени раздавался смех и аплодисменты. Кто-то из школьников вытащил телефон и поднял его выше. Сбоку от сцены стоял школьный оператор в огромных наушниках и снимал все на камеру с прямой трансляцией на сайт школы.

Софья перевела взгляд на Елену Георгиевну. Та сидела очень прямо, стискивая в руках кончик косы, и, очевидно, кляла себя за то, что так и не удосужилась зайти на репетицию.

Софья, впрочем, ругала себя по тем же причинам.

Наконец наступил отпуск. Порой Софья думала, что в школу ее толкнула одна лишь жажда вернуть себе лето, утраченное в семнадцать лет. В университете казалось чудовищной несправедливостью, что июнь уходит над подготовку к экзаменам, а июль на практику. Оставался только огрызок августа — не поесть, а так, надкусить.

Она не ожидала, что Андрей засобирается к ней, и не знала, рада ли этому вовсе. Последний раз она привозила к себе кого-то лет тринадцать назад, после полугодовых отношений и официального приглашения со стороны родителей. Старшекурсник Тимур с философского был платником, жившим на пару этажей выше нее. Тимур вполне годился на обложку женского романа о любви простой смертной и эльфа: он эффектно откидывал назад длинные светлые волосы, бросал пронзительные взгляды ярко-синими глазами, говорил на трех языках (эльфийского среди них не водилось, зато была латынь), остроумно шутил, вставлял между делом слова «бифуркация», «диалектика» и «трансцендентность» и утягивал первокурсниц целоваться на крышу общежития на рассвете. Софья так и не могла поверить, что его выбор пал именно на нее, поэтому тихо умирала от восторга все полгода.

А потом Тимур приехал к ней в гости. Он вышел из поезда, скривился в усмешке, оглядев вокзал, и выдал:

— Надеюсь, этот вояж себя оправдает.

Софья из кожи вон лезла, чтобы Тимур не остался разочарованным. Упросила отца повозить их по округе, водила на самые красивые дикие пляжи, на самые заповедные тропы в горах. А Тимур все скучал. Скучал в ее «деревне», как он заявил однажды. Софья тогда проплакала полночи в подушку, сама не понимая, отчего. Когда Тимур уехал на неделю раньше обещанного, папа нашел ее хнычущей в саду и взялся за расспросы. После этого он и сказал главное: Тимуру было скучно не у нее, а с ней.

— Ему публика нужна, не видишь, что ли? С чего тебя на выпендрежников потянуло-то, Сонь? Красивый, конечно, да дрянь пацан. Забудь.

Софья, как и всегда, послушалась папу и удалила номер Тимура, а на его звонки и сообщения не отвечала. После ее возвращения тот покрутился рядом еще с неделю и взялся за новоприбывших первокурсниц. Потом Софья, получив пару наглых ухмылок от незнакомых парней, узнала от одногруппницы, что Тимур то и дело трепался о ней в курилке. И правда, дрянь пацан оказался.

Ей было стыдно за то, что она вообще притащила Тимура домой. Хорошо хотя бы дедушка не застал этого. Не хотела она знать, что дедушка сказал бы о ее выборе.

По большей части дедушка молчал или что-то бормотал себе под нос едва слышно. По-русски говорил плохо и неохотно — в их городе можно было обойтись и без этого. С зятем ладил: тот тоже был не из болтливых. Однако с маленькой Соней дедушка становился словоохотливым — стоило им только выйти в лес, как минуте на десятой его пробивало на воспоминания о братьях, матери, годах в оккупации, высылке и голоде в чужой пустынной стране, раннем взрослении, знакомстве с женой и наконец столь желанном возвращении домой. Ребенком она росла беспокойным, так что гулять они ходили постоянно. Стоило пропустить хоть одну прогулку, как Соня принималась чудить: забираться на деревья, чтобы снимали ее как кошку, с пожарными, прятаться от старших на несколько часов, чтобы весь дом вставал на уши, прыгать из окон, играть со ржавыми гвоздями, вымазывать гуашью деревья, цветы и грядки. Поэтому на семейном собрании было решено каждый вечер Соню проветривать — чаще всего этим занимался дедушка, но, бывало, ходили и всей семьей. Гуляя «куда глаза глядят», они обошли все окрестности.

Если дедушка предлагал выбрать, куда глядеть ее глазам, она всегда тыкала в армянский храм на предгорье. Нагромождение серых, едва ли обтесанных камней, как будто силком втиснутое под черепичную крышу, кружило ей голову. Соня пыталась посчитать, сколько храму лет, но только путалась: выходило аж целых десять дедушек или сто Сонь. В этом сумрачном, спасительно-прохладном здании такие же суровые темноволосые и темнобородые мужчины читали на непонятном и оттого завораживающем языке молитвы. Туристы пытались вызнать, сколько стоят свечки, иконы, записки, а все свободно лежало рядом с ящиком с прорезью — безо всяких указаний. На все вопросы о цене чернобородый мужчина с акцентом неизменно отвечал: «Сколько Бог на душу положит».

Соне шесть лет.

Ей нравится жить в месте обитания разных богов и божков, у каждого из которых есть свое пристанище. Один — внизу, в древней мечети недалеко от шоссе, другой — в армянском монастыре на горе, третий — в ближайшем крупном городе на главной площади в украшенном цветистыми фресками православном соборе, еще один стоит на площадях и зовет в светлое будущее, а люди по-прежнему несут ему цветы, иной вещает из телевизора, одним лишь словом, взглядом, жестом обещая исцелить болящих и воскресить мертвых. Были и те боги, о которых знали только их жрицы — местные гадалки-ведуньи, к которым Соню с опасливым любопытством водила мама. Или же те неведомые боги, к которым в лес приходили люди с длинными волосами, называющие себя шаманами, — оттуда доносился бой барабанов и потягивало чем-то сладко-горьким.

Соне шесть лет.

Она не видит различий и противоречий, не знает о предшествующих им и уже происходящих по соседству кровавых спорах за власть правильного, того единственно верного Бога.

Соне шесть лет.

На вопрос «Кто такой Ленин?» она, фыркая, отвечает: «Памятник». Соня еще не знает, что родилась она в год большого разлома, прошедшего по их засушливо-степной местности чуть иначе, чем все ожидали.

Окна открыты настежь, но воздух даже и не думает заглядывать внутрь. Душно, отец обмахивается газетой и раздраженно фыркает, то и дело переругиваясь с телевизором, затараторившим на чужом языке — том языке, учить который он не собирался: как будто мало ему жены и тестя! Отец передразнивает ведущего новостей, коверкая слова, он считает этот язык ошибкой, искажением своего, родного. В комнату заходит мама, замирает у двери. Ее лицо кривится. Соня подходит к маме и обнимает ее за талию. Та рассеянно гладит дочь по голове, но тут же приговаривает: «Иди-ка поиграй с дедушкой». Соня пытается возразить, что дедушка давно спит, но не успевает: дверь за ней закрыта, а в комнате звенит мамин голос.

На пороге с ворчанием появляется дедушка: опять прервали его послеобеденную дрему. Он недовольно цокает, оглаживая длинную бороду, отодвигает Соню в сторону и входит в гостиную. Раздается дедов окрик — родители смолкают, побледневший отец с пачкой сигарет вылетает наружу. Соня прикладывает ухо к двери и слушает, как дедушка распекает маму: негоже упрекать мужа в том, кто он есть, и едва ли можно уважать того, кто отвергает своих же. Она же с самого начала знала, за кого именно идет замуж. «Рус, рус, рус», — слышится из-за двери.

Соне шесть лет.

Она плетется к отцу, забирается к нему на колени и потихоньку переводит отрывки из того, что успела разобрать. Она и не думает, что так предает маму, ведь главным кажется утешить отца, дергано закуривающего и тут же с раскаянием гасящего сигарету за сигаретой. Соня смотрит на собирающийся в пепельнице букет из едва тронутых бело-желтых палочек и принимается складывать из них человечка. Она уже успела позабыть о ссоре — они случаются все чаще, последний раз они жутко поругались из-за выбора школы, но Соня еще не ходит в школу, Соне еще нет до этого дела, Соня и не подозревает, что не пройдет и пары десятилетий, как ей придется вникнуть в самую суть дела.

Соне шесть лет, а будет двадцать два, когда все случится.

Когда придется выбирать сторону.

Но пока Соне шесть лет, ее мир все еще в порядке. Она все еще невинна, все еще без греха. Она ходит в лес с дедушкой, набирает воду в родниках и гоняет зайцев.

Небо над ней омрачится только в первом классе. В семь лет, в ее день рождения. Ранним сентябрьским утром дедушка наконец отведет ее на охоту, о чем она просила уже полгода. Об охоте она знает только по книжкам и мультикам; знает, что если идти в лес просто так, то приключений не будет, а если как охотник, то пожалуйста.

Соне уже целых семь лет. Соне пора искать приключения.

Дедушка будит ее на рассвете. Они завтракают приготовленными мамой с вечера бутербродами, собирают термос и еду в ее новенький ранец и отправляются в лес. По дороге дедушка тихо объясняет, как устроено ружье и как из него стрелять. Она только зевает и послушно угукает, едва поспевая за его быстрым шагом.

Наконец он останавливается, прижимает палец к губам. Медленно опускается на колени, показывает рукой: мол, давай тоже. Целится. Выстрел. Птица испуганно улетает прочь.

Дедушка крепко выругивается, тут же испуганно ойкает и выругивается снова. Мама всегда на него злится, а дедушка без этого не может. Приучился еще в там, в Узбекистане. Он и его товарищи, такие же переселенцы, справлялись с непослушными вагонетками только отборными ругательствами, вот и сейчас нет-нет да проскочит бранное словцо.

Соня сдерживает смешок, делая вид, что ничего не услышала.

Идут дальше. Соня ноет, что хочет сама понести ружье. Дедушка вешает его ей на плечо и велит следить, чтобы оно не таскалось по земле. Соня кивает, а сама уже жалеет, что попросила. Ружье тяжелое, слишком тяжелое и большое для нее.

Пыхтит от натуги, пытается перезарядить. Дедушка хмыкает, забирает и возвращает уже заряженным.

Указывает на пень метрах в тридцати.

Она щурится и прицеливается. Волосы в глаза так и лезут, спать хочется, есть, пить, но главное — попасть в этот пень, вот же он, рядом. Спускает курок, в руку больно бьет, так что приходится прикусить губу, чтоб не расхныкаться.

Раздается удивленная похвала. Попала! Дедушка обещает, что даст ей выстрелить в цель посложнее.

Вот и нашли. Приходится почти улечься на ружье. Целится в серое брюшко; заяц у водопада, кажется, ничего не замечает. Сбить удается с первого выстрела.

Дедушка хлопает в ладоши и говорит, что у нее талант. Сам же идет за добычей, притаскивает тушку. Только теперь она понимает и заходится в слезливом протесте. Дедушка испуганно бормочет, пытается вызнать, в чем же дело, пока не догадывается спросить, что же такое, она думала, охота? Она хнычет про книжку, волков и Шарика. Тогда он понимает, охает и прижимает к себе хнычущее тельце, объясняя, что так уж устроен мир, что люди — хищники, а сильный побеждает слабого. Лучше не становится, Соня заходится еще более горькими слезами, говоря, что тогда она не будет сильной.

Дедушка гладит ее по голове. Говорит, что в ее возрасте он уже вовсю охотился. Что это был единственный способ не умереть с голода там, где им наказано было жить, там, куда их везли в теплушках бесконечными голодными неделями, делая остановки только для того, чтобы выложить у дороги трупы. Из еды давали пустую похлебку, да и то через день. Их вывезли в пустошь, где перекати-поле не перекатится, да велели рыть землянки. А вдали виднелись абрикосовые деревья. Оголодавшие переселенцы сдирали и запихивали в иссохшие рты еще совсем зеленые плоды, пока их не отогнали прочь. Тогда он чуть не помер — столько абрикосов съел разом.

Он был младшим из братьев, и только он и выжил в той страшной дороге — стараниями матери, которая урезала доли всех остальных ради него, любимого. И вот дедушке десять лет, они вдвоем — вдали от дома, без средств, без крыши над головой. Там и прибился к такому же старику, как он сейчас, который и выучил его охоте.

Потихоньку они окрепли: поставили дома, завели хозяйство, принялись засушивать уже поспевшие абрикосы, чтобы пить чай не пустой, русский, а как здесь принято, — с молоком и курагой вприкуску. Так за соседским чаем дедушка встретил бабушку и больше с ней не расставался — до самой ее смерти, как раз накануне возвращения домой. Тогда уж в тех местах стало беспокойно: национализм крепчал, пришлых шугали, женщин без паранджи оскорбляли. Все больше стычек, все меньше покоя. Бабушка не хотела такой жизни для дочери, родившейся, когда они уже почти перестали надеяться. Дочери болезненной, нервной, слишком хрупкой, слишком нежной для этих мест, дочери, так и названной: «терпеливый цветок». Дочери, росшей со знанием о том, что где-то есть ее настоящий дом, который страшные люди отобрали у нее страшной майской ночью за год до конца страшной войны.

Дедушка и мама похоронили бабушку и в числе первых смогли вернуться домой. Приехав в город, дедушка только озирался, уже сомневаясь, что найдет свой дом. Он не хотел думать: бывший дом.

Когда они постучались, дверь открыл высокий светловолосый мужчина под тридцать. По их напряженным лицам он сразу понял, кто они такие и зачем пришли. Дедушка отодвинул его в сторону и прошел внутрь. Он больше не узнавал свой дом, все было иначе. И все равно — это был его родной дом. Страна менялась, порядки менялись, но дом выстоял.

Переговоры пришлось вести дочери, бойко разговаривавшей уже на трех языках. Та рассчитывала увидеть захватчика, а нашла друга — тоже из семьи переселенцев, только с Кубани. Мужчина согласился продать дом и участок за умеренную цену, но предложил не торопиться и жить пока так: чтобы подыскать жилье себе, чтобы гостям не пришлось выкладывать разом всю имеющуюся наличность, чтобы они с отцом смогли бы для начала найти какую-нибудь подработку. Они пожали друг другу руки — мужчина удержал ее руку в своей чуть дольше положенного. Вечером они пожарили чебуреков, вынесли в сад стол и ужинали там, под распускающейся сиренью, до темноты. Отец давно ушел спать, а они как будто этого и не заметили, сидели и говорили, пока не закричали первые петухи.

Через полтора месяца, когда никто уже не вспоминал, что они здесь на правах гостей, она будет на рассвете красться не из своей комнаты и увидит, что отец стоит на веранде и смотрит на нее через стекло. Она затянет халат потуже, выйдет в утреннюю прохладу и молча сядет на деревянное крыльцо. Когда снова прокричит петух, отец спросит: «Ты же не из-за дома?» Она покачает головой. Он вздохнет с облегчением и скажет: «Так живите уже нормально». Она спросит: «Значит, ты не против? Он же не из наших». — «Как будто наши все хорошие. Он — хороший», — ответит отец.

Еще через месяц сыграют скромную свадьбу.

Сонин папа время от времени будет шутить: его взяли в мужья с домом в приданое; мама будет говорить, что так все и было. После этого он серьезнел и крепко прижимал к себе маму, закапываясь носом в ее густые темные волосы. «А вдруг бы ты не приехала. Как бы я без тебя?»

Так и появится Софья, нарочно названная чужим, греческим именем, в честь старухи-румейки, что помогла дедушке с бабушкой зачать Сонину мать.

Соня слушает мерный дедушкин рассказ и успокаивается. Но стоит ей взглянуть на шерстяной комок, как она вновь начинает всхлипывать.

— Сейчас же нам есть чего кушать! Зачем, зачем мы тогда?..

Дедушка говорит, что никто не знает, как обернется: сейчас не голодаем, а через годик, может, опять что случится. Он твердит про какой-то «дифолт», говорит, что сейчас все нестабильно, а сад, огород и лес всегда прокормят. Поэтому он и взял ее с собой. Случится чего — хоть уметь будет.

Она несогласно машет головой: ни за что!

Дедушка целует ее в лоб и говорит, что, если повезет, так и будет. Лишь бы не было войны, задумчиво говорит он вдруг на русском.

Она выкапывает руками ямку и бережно убирает поникшее тельце.

— Дедушка, а как думаешь, это он или она?

Дедушка только пожимает плечами.

— Лучше, чтобы он. А то вдруг есть зайчонки. Как же они без мамы?

Зайчата, дедушка поправляет ее. Почти не говоря по-русски, он легко исправлял ее ошибки.

Соня закапывает ямку, ставит туда камешек и кладет пучок солероса. Она уже была один раз на похоронах, помнит, что там красиво, но уж очень долго говорят. Поэтому она просит у зайца прощения и велит передать от дедушки привет бабушке, прабабушке, всем его братьям и тете Соне, которая наколдовала маму. У дедушки как будто щиплет в глазах, и он отворачивается. Дедушка плачет, так что Соня только разевает рот. Теперь уже она обнимает его. Под конец Соня торжественно обещает больше никого не обижать и защищать зайчаток.

— Ты сама зайчонок. А станешь львенком, — говорит ей дедушка.

— Почему львенком?

Так она узнала народную поговорку и запомнила ее на всю жизнь.

Андрей суетился всю дорогу: дергался в пробке, перепроверял по сто раз документы, перебирал багаж. С удивлением Софья поняла, что у ее почти неуязвимого Андрея банальная аэрофобия. Только теперь она догадалась, отчего он так не хотел лететь и был готов гнать сутки без перерыва на машине, несмотря на все пробки по пути.

Их рейс, конечно же, задержали — всего на пару часов, но прилетели они совсем в ночи. Уже на трапе она вдохнула полной грудью: южный ароматный воздух был первым напоминанием о доме.

Вторым были таксисты, окружившие их с выкриками на выходе из аэропорта. Крупные перевозчики так и не пришли, дело осталось за частниками, охочими до добычи. Софья с Андреем кое-как пробились к автостанции, взяли билет на ближайший автобус и спустя два часа, выжатые как лимон, все же оказались дома.

Дома.

Как давно она уже здесь не жила?

Пятнадцать лет, с поступления. Она все еще помнила, как ошарашила родителей тем, что прошла первый тур в университетской олимпиаде. Подавалась тайком, не хотела, чтобы ее жалели в случае неудачи. Мама плакала, отпускать не хотела, так что на второй тур повез ее отец. Уже к апрелю стало известно, что она поступила. Родители были уверены, что она пойдет в филиал в трех часах езды от дома, но Соня уперлась: зачем филиал, если в руки дается целый университет. К семнадцати она уже слишком хорошо изучила малую родину и вовсю рвалась из дома.

Жаль только, что в другом месте новый дом она так и не обрела.

Андрей, несмотря на усталость, нашел в себе силы осмотреться.

— Вот, значит, как ты живешь.

— Ты уже видел, как я живу.

— Нет, там другое, — он хмыкнул. — Там ты выживаешь.

Он был прав. Ее съемная квартира больше всего походила на приличный гостиничный номер: белые стены, мебель замусоленного цвета «венге», из личных вещей только одежда и техника. Никаких новых штор и ковров, никаких бытовых мелочей и украшательств. Она как будто специально не оставляла после себя следов, не желая метить чужое пространство. Дом же — старенький, деревянный, расхристанный — напоминал склад: именно сюда стекались книги, пополняя приличную библиотеку, растянувшуюся вдоль одной из стен, здесь старые вещи забивали шкафы, а полки серванта ломились от безделушек, подаренных учениками. Софья не любила сувениры, но избавляться от детских, зачастую самодельных подарков у нее рука не поднималась.

Она раскрыла окна, чтобы выветрить запах затхлости, и поставила чайник на газовую плиту. Стряхнула паутину из угла и села на подоконник. Стрекот цикад был слышен даже в доме. Снаружи он был еще оглушительнее — как запах полыни и степных трав, нагретой за день хвои и морской соли.

Наконец-то.

Она заварила чай с мелиссой и вынесла кружки на лавочку перед входом. Там они сидели почти до рассвета и смотрели на высокое чистое небо, на котором разглядеть можно было все созвездия — совсем не то, что в городе. Вдали слышался вой собак. Андрей лег на спину, положив голову ей на колени.

Софья сбросила тапки и провела пальцами ног по мягким, высохшим иголкам, которые раскидала утомленная зноем сосна. Сейчас Софья как никогда остро чувствовала, что она та самая сосна, которую пересадили пусть и не на голую вершину, но в нелюбимый, далекий город — город без вкуса, неба и запаха, город, который пахнет разве что выхлопными газами да лавочками фастфуда, а обещанными деньгами не пахнет вовсе, поскольку, как известно, не пахнут и деньги.

— Завтра надо к соседям зайти, отдать им гостинцы. Твои земляки, кстати, тоже коренные. На пенсии, сюда переехали уже после присоединения. Присматривают за домом. Когда приезжают гости в течение года, они могут останавливаться здесь.

— За деньги?

— Нет, дом не сдается. В нем можно погостить друзьям.

— И много у них друзей? Ты могла бы подзаработать. Тут, конечно, надо второй дом построить — гостевой. А в этом оставаться самой.

— Дом не сдается, — она повторяет с нажимом.

Он гладит ее по колену.

— Понял, прости. Отвык от такого, сама знаешь, как у нас. Хорошо тут у тебя. Я как будто снова в деревне у деда оказался. А речка будет?

Софья наклонилась и поцеловала его.

— Лучше. Будет море.

Не считая дней, когда Андрей занимался бесконечным ремонтом того, что требовалось починить, все время они проводили в разъездах на взятой в прокат машине. Андрей в ее краях бывал только в несознательном детстве, представления у него были самые смутные, поэтому они и переезжали с места на место. Андрей держался молодцом, испытание домом прошел. Что это значило и меняло ли что-то в их отношениях, впрочем, она едва ли могла сказать.

Из-за внезапного ненастья вместо моря с утра они отправились на кладбище: Софья и без того задержалась с визитом. Андрею предложила остаться дома, но он, конечно же, отказался.

На старом кладбище Андрей вычитывал имена на могилах, фотографируя некоторые надгробия: тут было захоронено несколько писателей, драматургов, поэтов. Наконец добрались и до ее семьи.

Софья надела перчатки и принялась освобождать три надгробных камня от вьюнка и дикого винограда, Андрей молча помогал. Показались имена и фотографии.

— У них были разные фамилии?

— Мама хотела порадовать дедушку тем, что хотя бы она все еще носит их фамилию — больше же никого не осталось. У них с отцом была договоренность: родится мальчик — ее фамилия, девочка — его, ведь все равно замуж. Они так полагали, по крайней мере, — она хмыкнула. — Так и получилось, что я папина дочка.

— Но породой ты в мать?

Софья поморщилась:

— Не люблю это слово, собачье какое-то. Да, я в ту ветвь пошла. От папы во мне только фамилия. Меня это всегда очень злило. Я хотела быть похожей на него. Я хотела быть как он. Не такой… полукровкой.

— Да ладно?

— Так с детства пошло. Мама с дедушкой в одной команде, а мы с папой как бы в другой. Он говорил на другом языке, он был на нас не похож, поэтому мне казалось, что будет честнее оставаться с папой, поэтому я пыталась быть больше русской — для него.

— Поэтому русский язык и литература?

— Наверное. Тогда я этого не понимала. Почему русская филология, почему учиться нужно именно там. Как и не понимала, что, когда дедушки не станет, исчезнет и мамина команда тоже. И она будет винить в этом именно папу.

Андрей задумался:

— Только сейчас понял, что не видел ни одной фотографии у тебя дома. Покажешь?

— Я не помню, где альбомы. — Она повела плечами, продолжая выдирать сорняки и высвобождать слабые стебли высаженных ею много лет назад цветов.

— Ничего себе, какие даты. — Он погладил ее по плечу, а она отшатнулась, в тот же миг об этом пожалев. — А там что? — он кивнул на пустое место сбоку от могилы матери.

— Там пусто. Я выкупила для себя.

— Давно? — присвистнул Андрей.

— Давно. — Она уже едва сдерживалась.

Андрей все понял и отошел подальше.

— Могила Грина в той стороне, да? Гляну.

Софья сняла перчатки и опустила руку в рыхлую после дождя землю. Всматривалась в родные лица и понимала, что вспоминает их все с большим трудом. Конечно же, она знала, где лежали альбомы, но не доставала их уже очень давно, поэтому фото родителей и дедушки сплетались в ее памяти лишь с этим заросшим могильником. В этом году было десять лет. Десять лет назад она и выкупила себе место на кладбище.

Оставшийся день Андрей внимательно следил за каждым ее шагом, а вечером, когда распогодилось, предложил устроить пикник на закате. Софья выбрала заказник в горах, до которого было около часа езды. По дороге она переводила названия, заставляя Андрея оттачивать произношение: вода, камень, скала, вершины.

Когда они вышли из машины, прошлись по можжевеловой роще и забрались на вершину невысокой горы над морем, он наконец решился спросить:

— Ты как?

Она пожала плечами.

— Как обычно.

Андрей гладил ее по волосам. Она уже знала, что он так просто не отстанет.

— Выглядишь расстроенной. Из-за родителей?

— Глупости. Нельзя расстраиваться столько лет.

— Разве?

Отвернулась и стала смотреть на отвесную скалу, выраставшую из моря. Воспоминания так и роились в голове.

— Ее называют горой самоубийц, — она кивнула в ту сторону.

— Почему?

— Альпинисты часто срываются. Там с одной стороны пологий подъем, а с другой скала. Вот со скалы и летают. Бывает, за сезон по несколько человек убивается. Там правда очень высоко.

— Плохое название. Все-таки несчастный случай — не самоубийство.

— А я думаю, что если ты идешь со снаряжением в место с таким прозвищем, то это не только случай, но и выбор.

Андрей покачал головой:

— Может, и так. Ты когда-нибудь думала об этом? — Он спросил, помедлив.

— Да, — она ответила просто.

— И как бы ты?..

— Я бы утопилась. Главное, груз крепко привязать. Чтобы нельзя было развязать уже в воде. А ты? Думал?

Андрей вздохнул:

— Нет, всегда считал это трусостью. Отказом от борьбы, понимаешь? Отказом от выбора. От выбора жить и быть счастливым. — И без перехода: — Сонь, ты счастлива? Сейчас? Со мной?

Она замялась и тут же увидела тень скрываемого разочарования в его лице.

— Не в тебе дело. Просто не люблю это слово. «Счастлива», — нервно усмехнулась. — Из суеверия.

— Отчего так? — он нахмурился.

— Неудачный опыт. Как-то раз, когда я относила к себе весь набор определений в духе «счастлива», «все хорошо» и «впереди долгое светлое будущее», все разбилось к чертям. Зависть богов — кажется, так это называют, да? С тех пор я стараюсь быть осторожнее в формулировках.

— И ждать только плохого? От мира, от людей, от меня?

Софья перевела взгляд на хмурившегося Андрея, который вместо сигареты по привычке перекатывал в руках какой-то прутик.

— Именно это меня и спасло.

Он тихо проговорил, не отрывая глаз от моря, словно боясь спугнуть ее откровенность:

— Может, расскажешь все-таки, что случилось?

До конца отпуска они колесили по стране, нарочно останавливаясь в самых нетуристических местах. После сцены в машине они поссорились лишь однажды.

Андрей как будто потерял интерес к своему каналу. Не сделал ни одного выпуска, не писал статьи, только лишь изредка выкладывал текстовую рекламу на возмущение подписчикам. Софья хоть и не понимала, как работает блог, но все же чувствовала неладное.

Отгадка оказалась простой.

— Ты была права. Тут горячая вода-то не везде, а я со своей рекламой гаджетов за три зарплаты. — Андрей запустил скомканную пачку сигарет в стену номера с пожелтевшими от старости обоями.

Софья пыталась пробормотать, что не бывает плохой работы, но Андрей остановил ее насмешливым хмыканьем.

— Это другое. Ты же не делаешь ничего дурного. — Ей не нравилось, что приходилось отбиваться в ответ на попытку помочь.

— И ничего хорошего. С тем же успехом я мог бы проматывать наследство. Или же быть альфонсом. Хотя нет, не мог бы. Рожей для альфонса не вышел. Да и у тебя из имущества только домик в деревне. Если вообще со мной останешься.

Почуяв упрек, она только развела руками:

— Мне тебя разубеждать или что?

Что-то в ее тоне заставило его отвлечься. Андрей сгреб ее в охапку и принялся щекотать — но не играясь, а как-то отчаянно, зло, не давая ей продыху.

Не выдержав, Софья укусила его за ладонь. Он вскрикнул от неожиданности и затряс рукой.

— Сдурела?

Она поднялась, отдышалась и, приглаживая волосы, выдавила:

— Нужна груша для битья — иди в секцию. Я в два раза тебя меньше. Это подло, Андрей.

Он уперся взглядом в пол:

— Ты права. Прости. Кажется, у меня кризис среднего возраста.

— Больше похоже на подростковый. — Она приблизилась чуть с опаской. — Андрей, если ты выгорел, если хочешь менять профиль, то меняй, но постепенно. Глупо рубить сук, на котором сидишь.

— Ты же срубила.

— Я за него и не держалась.

— А я, Сонь? — Он выглядел совсем поникшим.

Софья прижала к себе его голову и пробормотала куда-то в макушку:

— Все будет хорошо.

В рамках внеклассной деятельности Софье надо было придумать способ, как поучать своих семиклашек, еще и развлекая. Она договорилась с Николаем Александровичем съездить в музей. Дело оставалось за третьим сопровождающим — Софья вслух рассуждала о вариантах: попросить новенькую учительницу Машу или обратиться в родительский комитет. Андрей слушал ее, странно насупленный. Потом пробурчал что-то в духе «твой-то профессор всегда наготове». Софья этот взбрык не спустила и в итоге договорилась до нежданной сцены ревности. Вконец озадачившись, она позвала Андрея с собой на экскурсию.

Андрей кивнул:

— Вот и познакомимся с этим твоим. Заодно будет повод поговорить о тебе с Васей, разведать почву.

Она подавила вздох. Андрея становилось все больше, он проникал в каждый уголок ее жизни, вот теперь и в работу тоже. Он давил со свадьбой, требуя назначить дату, а она все юлила и просила его пока молчать. Ее главным аргументом оставался Вася: проблема так и не была решена. «Неужели у вас нет учителей, чьи дети учатся в этой же школе?» — донимал ее Андрей. У них не было, зато в ее детстве такой мальчик был, и ему приходилось несладко. К маме-педагогу должен был прилагаться в довесок еще и железный характер, чего тому мальчику недоставало. Как недоставало и Васе, не решалась она проговорить вслух. Да, этого не занимать Оле, но если Оля переедет, уйдет в другой класс, попросту рассорится с Васей, что тогда? Неужели Софье придется, как тогда учительнице музыки, бегать по классу и плевать слюной во всех, косо глянувших на ее сына?

Решения Софья не видела, поэтому все больше помалкивала, в то время как Андрей все чаще напоминал, что не будет говорить сыну о женитьбе постфактум.

Утром в субботу перед школой собрались семиклашки. Андрей привез Васю, следом за Николаем Александровичем подтянулись и несколько его одиннадцатиклассников — Софья разглядела среди них Веру и Тимофея.

— Вы тоже пришли. Молодцы, — она приветливо кивнула Тиме.

Он взял Веру за руку.

— Мы здесь как взрослые, приглядим за мелочью, — с ухмылкой ответил Вихрев.

Николай Александрович с Андреем обменялись рукопожатиями и краткими приветствиями, потом к Андрею подошел Тима и сделал совместное селфи. Софья поймала иронический взгляд Андрея и улыбнулась ему, он подмигнул в ответ.

На школьном автобусе они добрались до музея в центре города меньше чем за полчаса. Она села впереди с Андреем, чтобы Васю не смущало присутствие отца. Николай Александрович в центре салона рассказывал по ходу движения исторические факты и анекдоты о городе. Софья только удивлялась, как ее даже самые неугомонные ребята сидели тихо и внимательно слушали. Время от времени салон автобуса взрывался смехом.

— А он и правда хорош, — наклонился к ней Андрей, легонько сжав ее руку.

Софья ничего не ответила, только аккуратно выдернула ладонь, выразительно взглянув на него. Андрей насупился, но ей не было дела до его обид: на сиденьях сбоку расположились старшие ребята.

Музей народного единства был открыт в прошлом году к нужной дате. Ходили шутки, что хотя бы таким образом власти решили напомнить о том, что за праздник, собственно, отмечается. Церемония открытия проходила с помпой, приехали и даже дошли все кому не лень. Еще три месяца после открытия вход в музей был бесплатным, поэтому в центре города по выходным то и дело можно было наткнуться на вереницу людей, стоящих в очереди. Ради здания музея, впрочем, пришлось разрушить несколько памятников архитектуры, но это уже стало настолько обыденным, что едва ли кто обратил внимание. Пару пикетчиков, протестовавших против застройки, благоразумно засунули на пятнадцать суток, а больше желающих повозмущаться не нашлось.

Софья и Николай Александрович выбрали именно этот музей, поскольку в программе по истории маячила Смута, а по литературе — «Борис Годунов». Раньше его читали только отрывками, но после утверждения новой программы с немыслимым количеством текстов «Годунов» полностью переместился в седьмой класс. Было неочевидно, как много дети поймут в этом возрасте, — Софья предполагала, что перенос мог быть этим и обусловлен.

Здание музея представляло собой два этажа, из которых половину занимали общественная зона, лекторий и кафе. Пространство казалось современным, однако в глаза бросались некоторые анахронизмы: слишком тусклый свет в помещении, мелкие подписи к экспонатам и старые стульчики, расставленные по углам, — будто их принесли из какого-то другого места. Экспонаты были довольно редко размазаны вдоль стен, зато повсюду горели экраны. Двое посетителей лениво щелкали в планшетах.

Хоть и предполагалось, что в музее они справились бы и своими силами, отказаться от сопровождения было нельзя. Группу встретила дружелюбная дама лет пятидесяти пятидесяти-шестидесяти, представившаяся Ларисой Сергеевной, которая попыталась выгнать из зала находящихся там посетителей: «За экскурсию не заплачено!». Софья пришла на выручку незадачливым экскурсантам, указав, что в их группе как раз не хватает трех человек. Лариса Сергеевна согласилась, не скрывая недовольства.

Началась экскурсия. Софья встала чуть поодаль, чтобы сфотографировать группу для школьного сайта, и замерла: массивная фигура Ларисы Сергеевны напоминала приму оперного театра. Софья убрала телефон, но снять раз нанесенный на реальность фильтр уже не удавалось.

По ходу экскурсии Софья все чаще стала переглядываться с Николаем Александровичем. Тот принялся встревать, поправляя явные огрехи в тексте, Лариса Сергеевна же велела ему не мешать и продолжила. В очередном зале Вихрев не сдержался:

— А вы про Смуту нам будете рассказывать? Про сильного лидера мы всё поняли, а когда будет про то, к чему это всё привело?

Лариса Сергеевна тотчас вскинулась:

— Больно молоды меня учить. — Повернулась к Софье. — Детей плохо воспитываете в своей школе.

Тима явно собирался съязвить, но вмешался Николай Александрович:

— Прошу прощения за тон моего ученика, но суть его претензий обоснованна. Мне кажется, дети уже уловили, что вы имели в виду.

Лариса Сергеевна фыркнула и хотела что-то сказать, но, наткнувшись на взгляд Софьи, дернулась и отвернулась. Она говорила медленно и вместе с тем скомканно, словно на ходу редактируя заготовленный текст. В конце подвела класс к портрету учредителя музея и напомнила о том, что бывает, когда в стране нет сильной руки.

Софья закинула обновленную концепцию развития образования в стол к остальным, давно уже там забыто пылившимся. Ее чувство языка не пережило неудобоваримые формулировки и пунктуационные ошибки в первом же абзаце, потому она сразу убрала брошюрку подальше, отметив про себя, что говорить о любви к Родине следовало бы на хорошем русском языке. Василий Степанович, казалось, особого участия в делах школы не принимал, на месте чаще всего отсутствовал, а если и объявлялся, то всегда разговаривал с кем-то по телефону, только улыбаясь посетителям с выученной приветливостью. Впрочем, школа была механизмом, способным работать самостоятельно, поэтому отсутствие сильной руки не ощущалось как что-то фатальное.

Новая учительница основ православной культуры оказалась вчерашней студенткой. Взяли ее из экономии: новенькой предстояло компенсировать пропущенные уроки за прошлый год, а нанимать по договору почасовика на рабских условиях куда выгоднее, чем брать в штат уже опытного преподавателя. Поговаривали, впрочем, что девушка Маша получает отчего-то куда больше положенного и что она приходится новому директору родственницей, чуть ли не дочерью (на что отчаянно намекало ее отчество). Но все это оставалось лишь слухами. Василий Степанович свои семейные связи не раскрывал, участия не проявлял, потому новенькую приняли со смесью любопытства и настороженности. Софья отобедала с ней как-то раз и с сожалением пришла к выводу, что очаровательно-ясноокая Маша долго в школе не продержится.

Наступил День учителя. С утра субботы еще не успевшие освободиться от стратегических запасов конфет и чая с первого сентября кабинеты вновь захватили те же наборы, только скромнее.

Софья забыла пропуск дома и задержалась, заполняя на входе кучу бумажек под полусонным надзором охранника. Тот выдал ей одноразовую карту и пожурил за безалаберность. В такой-то день — он ей подмигнул. Софья подмигивания не поняла, но на всякий случай поддакнула. Не заходя в учительскую, она сразу отправилась в свой кабинет, где ее уже ждали одиннадцатиклассники.

После майских событий она опасалась, что бывшая труппа будет требовать благодарности. Но, не считая вспышек Тимы, ребята вели себя вполне пристойно, разве что держались на ее уроках чуть более расслабленно, позволяя себе высказывать вслух то, что вряд ли бы сказали кому-то еще из взрослых. Как они стали для нее своими ребятами, так и для них она оказалась своей учительницей.

В начале урока от класса ее поздравил Тимофей. Она поблагодарила ребят, аккуратно пожала Вихреву руку и приступила к занятию. По программе они добрались до Ахматовой, сегодня ребята должны были отвечать стихотворения на свой выбор. Чтобы обезопасить школьников от соблазна вызубрить готовый анализ, Софья ставила обязательное условие: перед декламацией школьник объяснял, почему выбрал именно то или иное стихотворение. Она боялась, что литература так и останется для них треклятой галочкой в дневнике, поэтому хотела, чтобы ребята пропускали материал сквозь себя, а не сбрасывали балластом после урока. Лучше уж урок как сеанс психотерапии, чем урок как галочка в отчетности.

Софья вызвала Веру. Та, как всегда, с готовностью вышла отвечать.

— Я выбрала часть «Реквиема».

— Отлично, Вера. Почему именно его?

Вера начала перечислять все претензии к Ахматовой: слишком много любви и мужчин, слишком мало поэзии и ума.

— Я вижу ценность только в «Реквиеме». Как будто все, что с ней случилось в тот период, пошло ей и ее творчеству на пользу. Без этой трагедии она так и осталась бы всего лишь авторкой женских стишков. А ты такой холодный, как айсберг в океане. Незачем такое изучать и давать в школе. Как будто женская самореализация ограничивается только служением мужчине.

Вера держалась с вызовом, говорила резко, почти грубо, так что Софья нахмурилась: ей казалось, что этот период они уже проходили. Чем она могла так задеть Веру? Софья посмотрела на ее упрямо сжатые губы и чуть нахмуренный лоб, портившие такое миловидное лицо.

— Что ж, давай мы тебя послушаем, а потом уже обсудим, имеет ли творчество Ахматовой — помимо «Реквиема» — право на существование.

Софья различила в своем голосе внезапную насмешку и разозлилась на себя: да что же это?

Вера набрала дыхание и открыла рот, как…

Домой в тот день она доехала на такси. Андрей был на блогерском форуме, да и дозвониться ему все равно бы не вышло: телефон так и шел рябью. Зайдя в квартиру, первым делом выпила таблетку от головы, затем включила воду в ванной. Села на пол, прислонившись лбом к прохладной плитке, и замерла. Мигрень все же добралась и до завтрака, и до таблетки. Пока ее тошнило, ванна успела заполниться так, что вода едва не переливалась через бортик. Откашлявшись и еще раз прополоскав рот, она заставила себя доползти до крана, вырубить его и спустить немного воду.

Сил раздеться не было, но нестерпимо хотелось продезинфицироваться после этого омерзительного дня. Одежда пропахла душными цветами, своим и чужим потом, его сигаретами и лосьоном для бритья. Случившееся отдавало инцестом. Стоило вспомнить, и ее снова затошнило.

Сил не было: она залезла в ванну в одежде. Вода была недостаточно горячей, но едва ли это могло ее волновать. Она откинула голову назад, пристроившись в такой позе, чтобы молоток в виске хоть немного замедлил свой ход.

…Теплое, даже слишком теплое море. В бухте нет людей, так что она переворачивается на спину и спокойно плывет, прикрывая глаза от яркого солнца. Добирается до камня, который торчит из моря, и укладывается на него отдохнуть. Водоросли щекочут ей ступни, она подбирает их выше и тотчас чувствует, как водоросли оплетают ее запястья и обхватывают щиколотки. Вырывается, но это не помогает. Она опутана водорослями, пригвождена к камню, а впереди виднеется волна. Волна накрывает ее с головой, она задыхается и пытается не глотать, но выбора нет. Она тонет.

— Софья!

Над ней нависал Андрей с дергающимися губами.

Она лежала на полу ванной комнаты. Андрей перевернул ее на бок и постучал по спине, вода продолжала выливаться.

— Ты как?

— Нормально.

— Ни хрена это не нормально! Это, это, это… — он выругался. — Ты хоть понимаешь, как это вообще выглядит? Телефон недоступен, квартиру закрыла на нижний замок и не открываешь, я и так уже весь передергался, а тут еще эта картина маслом! Ты хоть понимаешь, что я подумал? С твоими-то заскоками!

— Не кричи, пожалуйста, мне и так очень плохо, — она еле слышно бормотала.

— Ты пьяная, что ли? Отмечали? — его голос чуть смягчился.

Она прижала колени к груди и так свернулась, пряча лицо.

— Что такое?

— Можешь меня просто обнять?

Он улегся на бок и обнял ее.

— Не холодно?

Он ласково гладил ее волосы.

— Не-а.

— Пойдем в комнату?

— Не-а.

— Почему?

— Не хочу. Я больше не выйду.

— Вообще?

— Вообще.

— Хорошо.

Какое-то время они молча лежали. Наконец она заговорила. Рассказала обо всем, кроме Вихрева. Андрей не перебивал, только вот сжимал ее крепче, да костяшки пальцев перед ее глазами то и дело белели. В конце он задал единственный вопрос:

— Почему ты не хочешь выходить?

— Я только-только перестала бояться. Я не могу, не могу, не могу…

Она раскачивалась из стороны в сторону, бубня одно и то же. Андрей встал и вышел. Хлопнула входная дверь.

Ушел.

Это правильно, это понятно.

Кому нужны сломанные вещи?

Она стащила с себя мокрую одежду и легла на теплый пол, укрывшись халатом. Кажется, все-таки уснула. Когда дверь хлопнула вновь, снаружи было темно.

Андрей в ботинках зашел в ванную. В его руках был какой-то пакет.

— Вернулся?

— Конечно.

Она пожала плечами. Он протянул ей пакет.

— Тебе подарок.

— Не уверена, что мне сейчас до… — Она открыла пакет и замерла. — Что это?

— Ты видишь.

— Зачем?

— Чтобы ты больше не боялась

Она видела, что подарок был для нее великоват.

— И что мне с ним делать?

— Что хочешь. Можешь носить с собой, можешь спрятать, можешь в мусорку выбросить. Только не ту, что рядом с домом.

— Настоящий?

— Да.

— Нелегальный?

— А какой может быть еще?

— Да-да, естественно. Откуда ты?..

— Какая разница?

Она тряхнула головой, не в силах оторвать взгляд от содержимого пакета.

— Тебе нравится? — Он смотрел тяжело.

Сейчас она чувствовала себя куда лучше.

— Да.

— Теперь сможешь выйти?

Она медленно кивнула. Андрей подтянул ее к себе и начал целовать — жадно прикусывая, словно пытаясь протолкнуть язык глубоко в глотку так, что ее затошнило. Она попыталась встать, но он не дал — повалил обратно на пол и начал расстегивать джинсы. Ей не хотелось, совсем не хотелось сейчас. Она укусила его за губу, но он этого словно не заметил, крепко прижимая ее руки к полу и торопливо раздеваясь.

— Андрей! — она почти крикнула, но он не слушал, ему не было дела до того, чего хочет или не хочет она.

— Я для тебя все что угодно сделаю, — сказал он в конце.

Она молча отвернулась и проморгала слезы. Вечером она купила в аптеке таблетки для экстренной контрацепции — впервые.

В понедельник при входе в школу ее сумка запищала на рамке. Охранник поднял на нее глаза и подскочил.

— Здравствуйте!

Это был тот же паренек, что и в субботу.

— Вы это… Извините, что так получилось. Я ж не нарочно, я думал, вы знали.

Софья притормозила.

— А почему вы так думали?

— Меня ж сам директор попросил. Сказал, вы человек в таких делах опытный, все пройдет по плану.

Охранник новенький, приезжий. Он действительно мог быть не в курсе ее истории.

— Понятно. Только вы уж в следующий раз тоже предупреждайте, хорошо?

— Ага. С праздником, кстати!

— Спасибо, прошел уже праздник.

— Как же, сегодня только. День рождения! — удивился охранник.

Софья не стала вдаваться в подробности, только недоуменно покачала головой и пошла вперед. В кабинете закрыла дверь на защелку и опустила жалюзи. Проверила время на своем новом старом телефоне, выданном ей Андреем: до урока еще полчаса. Оглядела класс.

Субботняя сцена все еще стояла у нее перед глазами.

Вопрос «за что» все еще сидел в ее голове.

Она подошла к своему столу и открыла верхний ящик, где лежали аккуратно наточенные карандаши. Непослушными руками потянула из сумки сверток, как раздался стук в дверь.

Она торопливо захлопнула ящик стола.

— Софья Львовна, я же видел, что вы пришли, — послышался голос Николая Александровича.

Она подскочила и отперла дверь. Николай Александрович с порога заключил ее в объятья. Он гладил ее по голове и что-то шептал, пытаясь утешить. И почему только в субботу это был Тима, а не он. Софья мягко постаралась высвободиться.

— Николай Александрович, слухи пойдут… — она усмехнулась.

Он только поморщился:

— Да и бог с ними… Или черт, я уж не знаю теперь. Вы как?

— В порядке.

— Ой ли? — Он смотрел с сомнением.

— Конечно, меня перетрясло, но я в норме.

— Вы уверены? — Он выпалил: — Ко мне подходил Тимофей.

— Даже так.

Этого она не ожидала.

— Мне показалось, что мальчик за вас беспокоится.

— Полагаю, что не показалось.

— Пожалуй. Мне, признаться, подумалось, что он переживает чрезвычайно интенсивно. Понимаете, о чем я?

— О да. Он выбрал не лучшее время для того, чтобы делиться своими переживаниями со мной.

Николай Александрович кивнул:

— Пожалуй, Вихрев не главная ваша проблема.

— Пожалуй. Вот только теперь акция на спектакле, да и сам спектакль… выглядят несколько иначе.

То побелевшее взволнованное лицо, которое склонилось над ней после нападения директрисы, должно было показать ей куда больше увиденного.

Те слова матери Тимофея, которая подошла к ней выразить свою поддержку, должны были сказать ей куда больше услышанного.

«Тима много о вас говорил». Софью зацепили эти слова, но она так и не дала себе труда задуматься, что же в них было такого.

Николай Александрович пожал плечами.

— Да какая, в сущности, теперь разница! Как думаете, что именно спровоцировало этот, с позволения сказать, перформанс? Я грешу на многоуважаемую Ларису Сергеевну из музея. Такая и настучать могла.

— Я хотела бы думать, что это все ошибка. Но все всё знали. Все знали. — Она понизила голос и задала мучивший ее все выходные вопрос: — Вы?..

Николай Александрович встрепенулся:

— Да вы что! Вовсе нет! Я слышал, конечно, о том, что на неделе предполагается проведение учений, но даже не вникал. Никто же не предполагал масштаб и характер! Софья Львовна, я вас уверяю, что я никак не…

Софья остановила его:

— Я вас вовсе не обвиняю. Главное, чтобы теперь вы не оказались под прицелом.

Николай Александрович задумался.

— Я как-то не принял это во внимание. Но, полагаю, они не рискнут так скоро после вас…

— Они?

— Они, он, разница здесь невелика, Софья Львовна, ведь не сам по себе он такое удумал, без санкций свыше не осмелился бы, не из таких он. Он из тех людей, кто и палец себе отрубит без всяких оговорок, если ему скажут, да еще и улыбаться потом будет. Нет, нет, было обсуждение, было согласование. Вас наказали, Софья Львовна, — за что именно, мы пока не знаем, но порка получилась показательной, вся школа только об этом и говорит. Я могу сам с ним побеседовать, но, боюсь, при мне он будет только отнекиваться…

— Не надо. Не хочу прятаться за чужую спину, даже вашу.

Николай Александрович понимающе кивнул.

— Я так и подумал. Он сегодня на месте. Уже с утра. Полагаю, по вашу душу.

— Тогда будет невежливо заставлять его ждать, правда?

Софья закрыла свой кабинет, подергала ручку, сделала шаг по коридору, чертыхнулась, вернулась в кабинет и захватила сумку, с которой и направилась к директору. Николай Александрович предложил подождать в коридоре, но она отказалась. Зашла в приемную, где сидела Маша, которая, помимо всего прочего, была еще и чем-то вроде секретаря директора. Маша вытаращила на нее свои и без того огромные глаза и закусила губу.

— Он у себя, да?

— Ага.

— Один?

Маша мучительно пыталась выдать верный ответ. Очевидно, она не получила дополнительных инструкций, но чуяла, что повод для беспокойства у нее есть.

— Я зайду, — прервала ее раздумья Софья.

Стоило ему войти в кабинет, и воздух сгущался от маятной тоски.

Стоило ей поднять глаза, и она натыкалась на упрямо-нетерпеливый взгляд.

Стоило ему подойти, чтобы сдать работу, как она едва сдерживалась, чтобы не зажмуриться, как на картинке If I ignore it, maybe it will go away.

Шустрый, болтливый, порывистый, легкий на подъем Тима сох от любовной тоски. Красивое, почти девичье лицо вытянулось и побледнело, жидкая бороденка торчала унылыми кустами, глаза запали и казались еще зеленее от теперь уже постоянных синяков.

На удивление он не донимал ее в соцсетях. Когда она только пришла в школу, такое случалось нередко. Тогда, будучи моложе и наивнее, она не раз сталкивалась с чрезмерно энергичными старшеклассниками, которые осыпали ее лайками, комментариями и многозначительными сообщениями. Софье понадобилось время, чтобы научиться отличать подобострастно-услужливую навязчивость школьников, которые боялись остаться без нужной пятерки, от тоскливой липкости безответных страстей. Впрочем, она быстро стала отвечать (или вовсе не отвечать) и тем и другим односложно и прохладно, предлагая писать в рабочее время на рабочую почту. С появлением внутришкольных соцсетей общение учителей и ребят стало проходить под надзором родителей и директора, поэтому поток пубертатного спама пошел на спад.

Он не писал ей в соцсетях, но он писал ей сочинения — многостраничные, пространные, путаные, перемежающиеся со стихами, — и не по заданной теме. Увидев знакомый почерк, она замирала, не зная, как быть: отложить напоследок или впиться сейчас, чтобы освободиться от этой повинности.

От повинности освободиться можно, но как освободиться от чувства вины? Софья не могла не думать о том, что она действительно потеряла нюх и дала подойти Вихреву слишком близко. Стихи, спектакль, учения связали их накрепко, а директорская запись эту связь еще и увековечила.

Получив несколько работ по «Гранатовому браслету», парочку по Бунину и еще кипу по лирике, Софья заключила, что русская литература явно не способствует избавлению от любовной горячки. От бунинского «Он был очень влюблен, а когда влюблен, всегда стреляют в себя» ее вновь стало подташнивать. Давно уже стоило обратиться к психологу, которого в школе завели ее же стараниями, однако Софья боялась. Боялась, что ей этого не спустит с рук директор, боялась, что оскорбится Вихрев. Позволить кому-то копаться в этом бурном юношеском потоке казалось почти предательством.

Ей самой не повредил бы психолог, ведь главным чувством, руководившим ей все это время, оставался стыд. Стоп-кадр с непристойной сценой так и стоял у нее перед глазами. Вся эта история казалась жутким учительским кошмаром, где она преступница у позорного столба, а дети — свидетели ее позора. Вихрев был связан желаниями мужчины и чувствами ребенка, но как разрубить этот узел лаокооновых змей, она не знала. Она попросту боялась. Боялась этой еще не зрелой, едва распускающейся мужественности, этой неуклюжей страсти того, кто застрял между мальчиком и молодым мужчиной, как застревают порой крутящиеся двери в магазине, лишая тебя прохода вперед и выхода назад, оставляя на глазах у остальных, чтобы они — те, кто снаружи, те, кто внутри, — таращились на тебя сквозь эти стеклянные двери: оценивали, осуждали, высмеивали. А еще ей было жаль Вихрева, ведь она сама так и не смогла пройти вперед, будто бы застряв навсегда в той же неловкой полувзрослости: слишком стара, чтобы сойти за свою для школьников, слишком молода, чтобы оказаться своей среди коллег.

Софья не выносила любого намека на неловкость, а вся эта ситуация была апофеозом неловкости. Так она, по крайней мере, думала.

Пока не пришла Наталья.

Софья уже запирала кабинет, как за спиной послышалось неуверенное:

— Софья Львовна?

От неожиданности она вздрогнула и вцепилась в ручку двери. Досчитала до десяти, чтобы отогнать страх. Растянула губы в вымученной улыбке и заставила себя обернуться:

— Да?

Холеная женщина под сорок, блестящие медные волосы до плеч, знакомые зеленые глаза за круглыми очками в тигровой оправе, аккуратно подправленные губы, ни следа морщин. От нее пахло всем тем, чего не было у Софьи, — деньгами, уверенностью, властью.

— Наталья Вихрева. Мы с вами уже встречались. На последнем звонке у одиннадцатых, помните?

Софья медленно кивнула, предчувствуя дурное.

— Мама Тимы.

Наталья усмехнулась, а Софья сразу поймала себя за язык: Вихрев, Тимофей, но не Тима, не Тима же!

— Я хотела бы с вами поговорить.

Софья отвернулась к двери, распахнула ее и жестом пригласила Наталью войти. Чуть помедлив, включила свет, надеясь, что сумеет сохранить лицо, которое потерялось и отчаянно не желало возвращаться на место.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Та отказалась и застыла на входе, внимательно изучая Софью. Она же как будто невзначай облокотилась о стол и убрала подрагивающие руки за спину.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить?

— О Тиме.

— Вас беспокоит его успеваемость? В последнее время он несколько отстает, но…

Наталья прошла вперед и постучала пальцами по парте.

— Нет, я не поэтому. — Ее взгляд скользил по лицу Софьи, как навязчивая муха, которую нельзя отогнать. — Знаете, а в новостях вы выглядели иначе. На выступлении вы были в маске, так что я думала, вы моя ровесница или даже старше.

Софья дернула плечами.

— Мне тридцать три, если вам интересно.

— С вашим… колоритом это не так уж понятно. Я бы могла дать вам лет на пять меньше. Вы же не рожали, да?

— Это так очевидно?

— Мать по глазам видно. По страху за своего ребенка. А у вас страха нет. Вам и терять нечего.

— У меня детей целые классы.

— Не ваших, — Наталья только поморщилась.

— Не моих.

Софья давно уже потеряла счет тому, сколько раз она отвечала на вопрос о собственных детях: неужели, чтобы перейти тот самый рубеж, оказаться своей среди «настоящих взрослых», непременно нужно стать родителем?

— Так зачем вы пришли?

Наталья запустила руку в густые волосы и принялась неспешно накручивать прядь на палец. Она говорила очень тихо:

— Знаете, я хочу с вами поговорить, как женщина с женщиной. Тима ранний ребенок, я его студенткой родила, академ пришлось брать. Его отец был против, требовал аборта. Он преподавал у нас на философском, доцент. Жена, дети и все дела, мы ему не сдались. Надавил так, что меня на экзамене комиссия срезать пыталась. Я сидела в коридоре и ревела, а тут декан подошел, Василий Евгеньевич, вот я ему все и выложила. Он вмешался, помог академ взять и материальную помощь у профсоюза выбить. А у отца его я ни копейки не просила, все сама. Без денег, без няньки, только мама на выходных приезжала из области. Каждый раз дурой называла. Так и говорила: дура, что на философский пошла, дважды дура, что с женатым связалась, трижды дура, что родила. А я терпела, потому что кроме нее и помочь некому, — она грустно усмехнулась. — О философском жалела. О нем жалела. А вот о Тиме нет. Я это к чему? Мы с ним не просто мать и сын. Мы еще и друзья, всегда ими были, понимаете?

Софья только кивнула, боясь, что выдаст себя. Наталья продолжила:

— С Тимой беда. Здесь, в школе. Здесь что-то происходит. Что-то, чего я не понимаю. Но могу догадаться.

Софья попыталась прощупать почву:

— Возможно, вам стоит поговорить об этом с его классным руководителем.

— Прекрасный человек, который мог влиять на Тиму раньше. Мужская рука всегда мальчику на пользу, особенно мальчику без отца, — Наталья только хмыкнула. — Но сейчас дело не в нем, и вы это знаете. Вы. В вас проблема. Одно дело Николай Александрович, и совсем другое вы.

— Потому что моложе? — Софья попыталась изобразить удивление.

— Потому что женщина, — Наталья отрезала почти грубо.

Софья решила, что пора расставить все по местам:

— Я вас очень попрошу подумать, прежде чем вы продолжите.

Та как будто бы ее не слышала.

— Я могу его понять. Героиня. Знаменитость. Привлекательная женщина. Много ли надо семнадцатилетнему? А вам? Не многовато ли?

Софья вскинулась, готовясь к защите:

— Сами знаете, что привлекательные женщины не связываются с детьми. Они чаще спят со своими начальниками или преподавателями. Зачастую женатыми.

Наталья покачала головой с кривой усмешкой:

— А вы злая.

— А к добрым несправедливы.

— Пожалуй, я не с того начала, — помедлив, произнесла Наталья. — Я вас ни в чем не обвиняю. Вы меня неверно поняли.

— Пока что я не могу понять, чего именно вы от меня хотите.

Наталья как-то разом поникла. Почти прошептала:

— Я хочу от него, не от вас. Чтоб мы снова были друзьями. Чтобы он разговаривал со мной. Чтобы не исчезал по вечерам. Чтобы не обманывал, что идет на курсы, а сам шатается неизвестно где! Чтобы все было как раньше! — она отвернулась и всхлипнула. После паузы выдавила: — Помогите мне, пожалуйста. Меня он не слышит.

Помедлив, Софья подошла к ней и погладила ее по плечу.

— Наталья, почему вы решили обратиться именно ко мне?

Та покачала головой:

— Стыдно в таком признаваться, я всегда презирала таких мамашек, даже представить не могла, что сама когда-нибудь, а теперь… Залезла в его комнату, вскрыла стол, пока его не было, а там эти стихи, и в них такое… Вы, вы, вы, всюду вы! А еще смерти, взрывы, террористы, убийства! Это страшно. Мой мальчик как будто заблудился, а я не знаю, как ему помочь. А вы знаете. Должны знать.

Софья, наблюдая за тем, как спадала чешуя враждебности, обнажая беззащитное брюшко материнства, только закусила губу. Ей стало стыдно, и она знала, что за дело. Она пробормотала:

— Знаете, мальчики в этом возрасте очень не любят, когда их так называют. Именно мальчики, девочек это не задевает, а вот мальчики будто видят в этом уничижение. — И без перехода: — Тима ваш единственный ребенок?

— Это так очевидно? — кивнула Наталья.

Софья посчитала это за попытку извинения и кивнула. После паузы выдала:

— Я поговорю с ним.

Родительский комитет пытался было поскандалить из-за незапланированных учений, однако выяснилось, что такая практика уже стала обыденной в других школах — без каких-либо последствий. Директор на собрание не явился, поэтому шишки полетели в ни в чем не повинного Николая Александровича, который безуспешно пытался утихомирить разбушевавшихся родителей, не скатываясь в бесконечное самооправдание. «Я ничего не знал» — не лучший вариант ответа для завуча и классрука. Во время крикливого собрания Софья не раз пожалела, что этот вопрос вообще подняли. В итоге историку пришлось пообещать, что он со своей стороны сделает все возможное, но, по сути, все спустили на тормозах.

Софье понадобилось время, чтобы прийти в себя после беседы с Василием Степановичем. Она не могла уснуть, раз за разом проигрывая тот разговор, выбирая все более едкие реплики, приводя все больше аргументов в свою защиту, но исход всегда был один — директор выходил победителем. После сна, в котором она стреляет в Василия Степановича и пускается в бега через окно, Софья поняла, что, если она не предпримет меры, дух директора доконает ее и вне школы.

Она обратилась за помощью к Андрею. Тот только обрадовался:

— Так давай делать образовательный блог. Давно уже пора валить из этой шараги. Я помогу с раскруткой, сама знаешь. Но будет непросто, понимаешь?

— Не сложнее, чем мне теперь в школе. Андрей, я когда смотрю на него, меня тошнить начинает. Это уже рефлекс. Я так умом тронусь окончательно. Елена Георгиевна хоть человеком была… — она грустно усмехнулась. — Это же я виновата, получается? Раз привела его в школу?

Андрей взял ее за подбородок.

— Чушь. Не будь его здесь, драконил бы кого-то еще. Ты хотя бы можешь ему ответить. У тебя есть вес. Есть Николай Александрович. Есть ученики, преданные ученики. Есть я. Всех не передушить.

Софья медленно кивнула. Он деловито продолжал:

— Набросай пяток тем, на которые ты хотела бы поговорить. Начинать лучше с кратких обзоров минут на десять, можно меньше. Потом уже можно будет затеять более крупный формат, главное — начать. Еще бы название придумать…

— Я уже придумала.

— И?

— «Звонок».

Спустя неделю Софья впервые переступила порог квартиры Андрея. Тут же снесла неустойчивую пирамиду железяк. Огляделась по сторонам и присвистнула. Что ж, квартира была просторной, но…

Была.

— Да уж, — она протянула на входе.

Как Андрей и предупреждал, все вокруг было погребено под пакетами, вскрытыми коробками, распоротыми компьютерами, устрашающего вида и размера подставками и мониторами. Одна комната была полностью отдана под хлам. Другая, очевидно когда-то служившая спальней, была завалена чуть ли не до потолка. К дивану вела узкая дорожка, которую даже Софья — не говоря уж об Андрее — едва ли смогла бы преодолеть без ущерба для себя и окружения. Единственным свободным пространством была почти полностью пустая гостиная, служившая студией для съемок.

Она нервничала. Каждый день в классе она выступала перед парой десятков человек, но это другое. Здесь же она не знала, как встать, куда смотреть, как держать руки, — чувствовала себя как на школьной фотосессии, которые всегда недолюбливала. Фотограф всегда пытался как-то ее растормошить, но с ней эти фокусы срабатывали наоборот: она деревенела и тупела от все более раздраженных окриков.

Однако сейчас это уже не суетливый мужичок с неприятно цепкими руками, а ее Андрей.

— Расслабься, хорошо? — он ободрительно улыбнулся.

— Серьезно, призыв расслабиться хоть на кого-то когда-то действовал?

— Тогда не расслабляйся.

Софья вызубрила свой текст — накануне она сверялась с таймером и репетировала перед зеркалом пару часов. Ей удалось уложиться минут в семь. Андрей улыбнулся, но только губами.

Она забеспокоилась:

— Что-то не так?

— Ты молодец…

— Но?

— Попробуй увидеть себя глазами обычного человека. Того, кто включает тебя утром, за завтраком, пока одевается, едет в метро. Он включает тебя не для того, чтобы услышать лекцию, а чтобы пообщаться. Надо зацепить с первых минут, показать, чем хороша твоя история. Не надо быть такой…

— Училкой, ты хочешь сказать, — вздохнула она.

— Ага, Сонь. Проще надо, без этих твоих заумей. Чтобы тебе хотелось верить. Нужны детали, какие-то яркие сценки. Нам нужна эффектная, сюжетная картинка, понимаешь? Да и…

— Что?

— Я взгляну на остальные тексты?

Софья протянула ему распечатки. Андрей пробежал глазами, на все ему хватило минут пятнадцать.

— Ты не против, если я внесу кое-какую правку? Чуть оживлю. Я добавлю кое-что. А снимать будем завтра.

Она согласилась с облегчением: пытка камерами была отложена. Весь вечер Андрей сидел на кухне и вчитывался в ее опусы, она же в это время пыталась хоть как-то разгрести спальню. Уборка ее всегда успокаивала, словно позволяя расчистить для себя место. Спустя пару часов она чувствовала себя уже чуть вольготнее. На ночь они остались там же, но Софье снова не спалось. Ночевка в гостях давалась ей тяжело: не та жесткость кровати, не тот размер подушки, не так падает свет, даже Андрей как будто пах не так, чем-то прогоркло-уксусным. Проворочавшись час, она встала и прошла на кухню, надеясь отыскать травяной чай.

Кухня была такой же заваленной и в то же время по-холостяцки необжитой, как и остальная квартира. Два одиноких чайных пакетика, прилипших к грязной столешнице, не внушили ей особого доверия, так что она, чуть брезгливо промыв фильтр, налила себе простой воды. Окинула взглядом квартиру и только вздохнула: домом здесь и не пахло. Софья прислушалась к себе и поняла, что дело даже не в квартире — это она была здесь чужой. Это она не хотела переезжать к Андрею.

Это она не хотела, чтобы Андрей рассказывал о ней родителям, Васе и Инне.

Это она не хотела назначать дату.

А хотела ли она выходить замуж за Андрея?

Взгляд бродил по кухне, пока не наткнулся на ее распечатки: видеть свою работу, испещренную чужими гневно-красными пометками, было внове. Софья взяла листы и просмотрела поправки. Чем больше она читала, тем больше хмурилась.

Она сидела на кухне часов до двух ночи, пытаясь понять, показалось ей или нет. Когда она складывала листочки на место, ее руки подрагивали. Она чувствовала себя так же, как когда Тима уткнулся головой ей в колени, обрушив на нее внезапное признание. Измаранной. Непонятой. Использованной.

Захотелось смыть с себя это. Здесь же на кухне, она ополоснула лицо ледяной водой. Намылила руки, кольцо соскользнуло с пальца.

Опять.

Она села на холодную плитку и закрутила кольцо.

— Софья? Ты чего здесь?

Сонный Андрей удивленно заглядывал на кухню.

— Ничего, — резко ответила она.

Андрей сразу же проснулся.

— А конкретнее?

— Давай утром.

— Нет уж, говори.

Она кивнула в сторону стола:

— Я посмотрела твои, так сказать, правки.

— Так сказать?

— Так сказать. Ты все поменял.

Андрей недовольно повел головой:

— Я только уточнил некоторые моменты и добавил пару выводов.

— Это не мои выводы.

— Брось. Мы же говорили об этом сотню раз.

— Ты знаешь, о чем я.

Он вздохнул:

— Я всего лишь убрал твою дурацкую самоцензуру.

— Спасибо, конечно, но это мне решать, насколько она дурацкая.

— Софья…

— Ну уж нет! — Она вскочила и прижалась спиной к мойке. — Не надо этого. Если тебе есть что сказать, говори сам. Я тебе рупор, что ли? Хочешь под статью меня подвести? Передачки сам понесешь?

Раздражение лилось через край. Она прошла мимо Андрея, специально задев его плечом, и направилась в сторону спальни. Судорожно натянула одежду.

— Что ты делаешь? — сквозь зубы процедил Андрей, идя следом за ней.

— Еду домой.

— Ты и так дома.

— Вот уж нет.

— Куда ты собралась посреди ночи, что за дурные бабские истерики, а?

Она покачала головой:

— Прости, Андрей, видимо, я слишком баба для тебя.

Она тыкала в телефон, вызывая такси.

— Не пущу.

Андрей встал у входной двери, скрестив руки. Она только хмыкнула:

— К батарее привяжешь?

— Софья, слушай, я не понимаю, правда, не понимаю, но имей в виду: уходя — уходи, это конец, — отчеканил Андрей.

— Ультиматум?

— Допустим.

— Год скоро, да? А ты меня так ни хрена и не знаешь, Андрей.

Он отошел в сторону. Софья схватила плащ и выскочила наружу.

Металлическая дверь злобно лязгнула.

В такси задергался глаз. Дома она сразу выпила успокоительное. Не помогло. Никогда не помогало.

Усевшись на подоконник с чашкой ромашкового чая, она тупо смотрела в темноту. Ярость понемногу улеглась.

Ну и зачем?

Он не сделал ничего такого. Его взгляд на вещи отличается от ее радикальностью, но это же не повод расставаться, не повод отказываться от своего человека, самого близкого для нее человека.

Или?

Рано или поздно мы превращаемся в то, чего больше всего боимся. Софья могла бы стать Еленой Георгиевной, но, кажется, чем дальше, тем больше ее несет в сторону матери.

Сколько у нее осталось? Лет двенадцать?

Начались осенние каникулы. Впереди маячило знакомство с родителями Андрея и выбор свадебной мишуры. Софья чувствовала себя так, словно из ловушки школьной она угодила в еще одну ловушку — теперь уже брачную.

В пятницу днем она получила сообщение от Тимы:

— А дальше вы знаете.

Он выключает диктофон и ляпает как-то по-детски:

— Ну и на хрена?

Она пожимает плечами.

— Проняло. — Потом тише: — Гормоны расшалились, наверное.

— С чего это вдруг?

Она молчит. Он закатывает глаза.

— Серьезно? Да что с вами не так? — Вздыхает: — Ну и куда вы полезли вообще? Вы чего себя не бережете? Софья Львовна, вы мне точно все рассказали? Все, как было? Может быть, — он понижает голос, — может, кто другой случайно разлил что-то, вот оно и занялось… Мальчишка психанул, например?

Она резко вздергивает голову:

— Нет! Я сделала то, что сделала. Это моя вина и моя ответственность. Я взрослый человек! Тима меня предупредил — он обратился ко мне как к взрослой. Взрослый и должен решать такие проблемы.

— Вы-то решили, конечно, — протягивает он обиженно-задумчиво.

Она закидывает голову выше, чтобы загнать обратно слезы, но ей не удается, и она отпускает себя. Сейчас можно, даже нужно.

— Поймите, я виновата. Я только и думала об этом, пока вы ехали. Все, к чему я прикасалась, портилось. Если бы я только ранила его и умерла бы там сама, то я бы ушла хорошо, ушла бы правильно, да? Вовремя. А теперь я оставила Васю без отца, жену Николая Александровича без мужа, вконец испортила жизнь Тиме, и все зачем? Это вся моя жизнь: или я бью, или меня. Или же стою и смотрю, как это происходит с другими. Я так больше не могу и не хочу. Не буду. Мне надоело. Понимаете? — Софья заканчивает совсем тихо.

Он явно не ожидал от нее откровений. Опасливо пододвигает к ней бумажные платки, избегая ее взгляда. Молчание. Наконец он поднимает голову. Его глаза сейчас совсем настоящие. Он смотрит на нее с горьким сожалением и медленно проговаривает:

— Кроме жертвы, палача и зрителя на казни может быть кое-кто еще.

— Кто же?

— Вы все-таки спасли людей, Софья Львовна. Жаль только, что не остановились на этом.

Он отводит взгляд. Она решает, что сейчас подходящий момент задать тот самый вопрос:

— Что с ними будет?

— Найдем.

— А с Вихревым? Он обратился ко мне. Сам пришел. Понимаете?

Он пожимает плечами.

— Пообщаемся, конечно.

— Он останется на свободе? — Она старается сдерживать напряжение в голосе.

— Конечно, мы за ним еще понаблюдаем, но он же действительно сдал их, да и, — он с опаской глянул на нее, — думаю, вы уже сделали ему мощную прививку от радикализма.

Софья кивает.

— А Василий Степанович?

— Что? Ах да. Конечно, я… мы проверим все, и проработаем.

В ее глазах мелькает тень удовлетворения.

— Спасибо вам.

— За что?

Он выглядит очень уставшим, ей становится его жаль.

— Мне намного легче. Спасибо, что выслушали. — Она с удивлением прислушивается к себе, понимая, что не лукавит. — Оказывается, мне это было нужно. И я могу, теперь могу принять свое…

— Искупление?

— Это все же слишком по-христиански, — она криво усмехается. — Давайте считать, что просто принять свое.

Он косится на решетку на окне, затем на Софью и наконец выходит. Она тоже переводит взгляд на окно, за которым уже занимается рассвет. В кабинете камеры, так что нельзя себя выдавать. Она выдыхает и роняет голову на стол, пряча нервную улыбку. «Ребята» выстраиваются вокруг нее и гладят по голове.

Кажется, все-таки получилось.