Бреннан МакДонаф нашёл его во время поездки в магазин секонд-хенда Goodwill. Это было через несколько дней после Хэллоуина, и он просто лежал, скрестив руки и ноги, на полке с украшениями и костюмами, которые люди выбросили, а также отдали в дар после праздника. Бреннан поднял сочленённый картонный скелет и держал его на расстоянии вытянутой руки. Его костлявые руки и ноги развернулись и свободно повисли, двигаясь взад и вперёд на заклёпках. Они не были похожи на те, что продаются сейчас — дурацкие мультяшные скелеты или пластмассовые скелеты в Dollar General, в которых вообще не было деталей. Это был старомодный картонный скелет на Хэллоуин, который напоминал анатомическую схему в смотровой в кабинете врача — схему с тремя проекциями, которая показывала мышцы, нервы и скелетные системы человеческого тела.

Бреннан приложил левую руку к бледно-зелёной грудине скелета и увидел, как сквозь щель между его указательным и большим пальцами исходит слабый свет. Он ухмыльнулся.

«Ещё и светится в темноте!»

Двенадцатилетний мальчик уставился на ухмыляющийся череп с крошечным отверстием для подвешивания, пробитым в его макушке.

— Ты будешь моим новым другом?

Бреннан вдруг смутился, что сказал это вслух. Но никого не было рядом и никто не слышал.

Скелет ухмыльнулся ему своими жемчужными зубами и чёрными безглазыми глазницами.

«Ещё бы, приятель! — вроде говорил он. — Я уж точно прикрою твою спину!»

Его спина… Когда он опустил картонное украшение и начал складывать его руки и ноги на туловище, Бреннан скривился от болезненности, которая время от времени пробегала по всей длине его спины, от чуть ниже лопаток до верхней части бёдер. Одна только мысль об этом заставляла мальчика злиться и стыдиться одновременно. Он вспомнил, как рука его отчима Стью скользила по его голому телу в ванной внизу. В этом не было никакого сексуального подтекста… он только вытащил свой ремень из пятьдесят второго размера брюк и отхлестал его им по спине. Всё потому, что он забыл опустить дверь гаража после того, как пришёл сгребать листья во дворе.

Бреннан сунул скелет под мышку и отправился на поиски матери. Он нашёл Пегги МакДонаф — теперь Пегги Комптон — в ряду потрёпанных сумочек, которые выглядели так, будто едва пережили ураган.

— Мама?

Мама нахмурилась, изучая сумочку Louis Vuitton, которая оказалась дешёвой подделкой.

— Хм-м-м? Что такое, дорогой?

— Могу я взять это?

Худощавая женщина с медово-светлыми волосами и в очках взглянула на него. Её хмурый взгляд стал более серьёзным.

— С Хэллоуином покончено, Брен.

— Но… но я мог бы повесить его на свою дверь и украшать на разные праздники, — сказал он ей, подыскивая вескую причину. — Он не обязательно должен быть на Хэллоуин.

— Я не знаю… Стью немного злится, когда я трачу слишком много денег.

Бреннан почувствовал, как у него покраснели уши.

«Ну, это твои деньги… не его!»

Он подумал о своём паршивом отчиме и о том, как трудно ему было последние четыре года. Ленивый, никчёмный, толстый мужчина лет сорока пяти, который правил ими, как тюремный надзиратель, и был готов шлёпнуть или пристегнуть любого из них, если не добился своего или если что-то вывело его из себя. Много раз Бреннан хотел спросить свою мать, почему она вышла за него замуж? Или почему она позволяет ему выбивать из сына всё дерьмо? Но у него никогда не было и, вероятно, никогда не будет такой возможности. Смерть его отца была тяжёлым испытанием для них обоих, но особенно для его матери. Она безумно беспокоилась о том, как они собираются оплачивать счета и проживать день за днём, пока, наконец, не согласилась встречаться со Стью Комптоном и, в конце концов, вышла за него замуж. С того момента, как она сказала «да» в окружном суде, у них не было лёгких дней. Стью оказался монстром, а не человеком, которому нравилось унижать свою новую семью словами и насилием.

— У меня есть несколько долларов, которые бабушка подарила мне на день рождения, — сказал ей Бреннан. — Клянусь, я верну тебе деньги, как только мы вернёмся домой.

Его мама на мгновение задумалась.

— Хорошо… просто пообещай, что ты это сделаешь…

Бреннан ухмыльнулся от уха до уха.

«Ты пойдёшь со мной домой, Мистер светящиеся кости!» — подумал мальчик.

Скелет радостно ухмыльнулся в ответ.

«Я с тобой до конца, приятель!»

Впервые это случилось с моим братом Вилли.

Пруд Чилтон был лучшим местом для катания на коньках в округе Мерфи, возможно, лучшим во всём Теннесси. Всякий раз, когда редкий порыв ветра проносился по лесистым холмам и лощинам, все дети на сельском участке Коппер-Крик-роуд молились, чтобы он превратился в сплошной снегопад, чтобы последовали глубокие морозы, превратив овальный коровий пруд в удовольствие для конькобежцев. После того, как полдюжины дюймов свежего порошка осядут на пустынных полях фермы Чилтон и температура опустится ниже подросткового возраста, его солоноватые воды затвердеют в ледяную поверхность, плоскую и гладкую, как поверхность зеркала.

Так было и в то снежное рождественское утро 1993 года. Вилли тогда было одиннадцать, а мне всего месяц или около того после восьмилетнего возраста. Игра с новыми игрушками и помощь маме в выпечке сахарного печенья постепенно утратили свою привлекательность. Мы забеспокоились, зная, что пруд ждёт. Наконец, после изрядных упрашиваний с нашей стороны, мама дала нам своё согласие, и мы отправились по дороге в старый дом Чилтонов.

Леон Чилтон знал, что мы вежливые, хорошо воспитанные мальчики, поэтому он кивнул в знак одобрения, и мы, улюлюкая и крича, побежали через пастбище туда, где над прудом стояла шестидесятифутовая изогнутая чёрная ветвь древнего сассафраса. Мы пробрались через заснеженные заросли кустарника и ежевики, густо отяжелевшие с южной стороны, и остановились, тяжело дыша, на берегу, наполовину от изнеможения, наполовину от безудержного благоговения. Пруд был красивый. Холодное послеполуденное солнце блестело на его ледяной поверхности, отчего сосульки на ветвях старого дерева сверкали, как алмазные клыки.

— Последний на льду — тухлое яйцо! — сказал Вилли.

Он сел на открытый корень, сбросил ботинки и натянул новые коньки, которые получил утром от Санты.

— Я забыл свои, — простонал я. Я оставил свои коньки на заднем крыльце старика Чилтона. — Надо вернуться. Подожди меня, слышишь?

— Подожди, что, чёрт возьми? — Вилли насмешливо ухмыльнулся. — Я уже не здесь!

И с этими словами он выскользнул на скользкую твёрдость девственного льда. Мне потребовалось добрых пять минут, чтобы добежать, схватить коньки и вернуться к пруду. К тому времени, когда я достиг подлеска, ноющая боль прошила мой бок от слишком быстрого бега. Я нашёл старый пень из гикори и сел отдохнуть. Пока я ковырялся в неподатливом узле на шнурках своих ботинок, я слышал, как Вилли на пруду насвистывал, лезвия его коньков издавали скрипучие звуки, когда он выполнял восьмёрки и скользил на корточках с руками за спиной из одного конца открытого катка к другому.

— Придержи лошадей, Вилли… Я иду!

Я помню, как кричал… прямо перед трещиной. Звук был таким внезапным, таким зловеще ломким, что я примёрз к этому обрубку. Это было безошибочно, и я сразу же точно понял, что произошло. Лёд треснул… раскололся под весом Вилли, когда он перебирал слабое место в замёрзшем пруду.

Я долго сидел там после треска разбитого льда, затаив дыхание, ожидая, когда последуют другие звуки, всплеск жидкости, когда Вилли нырнул в холодную воду внизу, и его крики о помощи. Но, клянусь Богом, я ничего не слышал. Ничего, кроме треска на тонком льду.

Отбросив коньки в сторону, я продрался через кусты, моё сердце колотилось в груди. Я бежал по мелкому берегу, спотыкаясь о камни и замёрзшие коровьи пироги, зовя Вилли по имени. Моя паника переросла в тупое замешательство, потому что, куда бы я ни смотрел, я не видел видимого отверстия в пруду Чилтон. Не было неровной трещины на открытой воде, только шелковистая гладкая поверхность твёрдого льда, испорченная лишь несколькими движениями новых коньков. Но не это меня сразу насторожило. Полное отсутствие звука и движения заставило мою кровь стынуть в жилах.

Пруд для катания на коньках был пуст.

Моего брата нигде не было видно. На минуту я испугался до смерти. Потом я сообразил, что меня обманула одна из обычных шуток Вилли.

— Давай, Вилли! — умолял я. — Это не смешно. Выходи и давай кататься!

Пруд молча смотрел на меня, как огромный стеклянный глаз. Заросли справа от меня загрохотали, и я сердито обернулся, ожидая увидеть старшего брата, стоящего там с широкой ухмылкой на веснушчатом лице. Но это был только зимний кардинал. Красная птица вылетела из зарослей ежевики, на секунду зажглась на спиралевидной ветви сассафраса, а затем полетела на юг, к открытым полям.

Испугавшись, я побежал к дому Чилтонов. Леон был в сарае со своим сыном Джаспером, бросившим школу и тупым, как лягушка.

— Что с тобой, чёрт возьми, стряслось, мальчик? — спросил старик.

Моё дыхание было настолько затруднено, что я мог только молча указать на пруд. Мы втроём сели в пикап Леона Ford и направились через заснеженное пастбище. Мы обыскали чащу вокруг пруда, но там было пусто. Никакой озорной мальчишка не прячется там, сдерживая хихиканье над такой отличной шалостью. Ничего, кроме заснеженной жимолости и замёрзшего дурнишника.

Затем, когда старик и его сын были на другой стороне пруда, я случайно взглянул на лёд и подумал, что вижу… ну, в этом-то и проблема. Я не могу в жизни вспомнить, что я видел. Я потерял сознание, а когда очнулся, то был в своей спальне дома, слыша истерический плач матери, доносящийся из гостиной внизу, и бесполезные утешения отца.

Моего брата так и не нашли. Я мало что помню о тех ужасных днях после. Я помню, как моя мать лежала прикованная к постели от горя, мой отец часами стоял на крыльце, глядя в сторону дома Чилтонов, и плакаты во всех витринах города с изображением Вилли из пятого класса и наградой в размере тысячи долларов. И я помню, как шериф округа задавал мне много странных вопросов, например:

— Ты не видел, чтобы у пруда слонялись какие-нибудь незнакомцы?

После допроса было упомянуто слово «беглец»… ярлык, наклеенный на моего пропавшего брата ради выяснения инцидента, не имевшего логического объяснения. Я попытался рассказать им о громком треске, который я услышал, но они проигнорировали меня. В конце концов, на чистой, безупречной поверхности пруда Чилтон никогда не было такого разрыва.

— Мы заблудились.

Фред Барнетт не хотел в этом признаваться, ни вслух, ни при ней, но отрицать это было просто невозможно. Они уже довольно давно ехали по этому пустынному участку заснеженной сельской дороги, проезжая милю за милей, не видя никаких признаков цивилизации, кроме нескольких ветхих фермерских домов и таких же ветхих хозяйственных построек.

— Я говорила тебе это час назад, — фыркнула Агнес с пассажирской стороны Chevrolet пятьдесят первого года. — Хотя я не должна удивляться. Предоставить тебе возможность превратить простую девяностомильную поездку в бессвязный исход в неизвестность. Клянусь, Фред, ты не смог бы найти свою собственную задницу, даже если бы у тебя был компас и дорожная карта.

Худое лицо Фреда покраснело от смущения.

— Пожалуйста, Агнес… не при детях.

Но его жена не оставила его в покое.

— А почему не при детях? — спросила она. — Они имеют такое же право, как и все остальные, знать, какой полный идиот их отец.

Как обычно, Фред ничего не сказал в опровержение. Он избегал смотреть на женщину, сидевшую рядом с ним, на женщину, о которой он когда-то серьёзно думал с точки зрения любви, преданности и, помоги ему Бог, даже похоти. Он не хотел видеть её здоровенную фигуру с толстыми конечностями, сидящую там, наказывающую пружины двухцветного многоместного сиденья Chevrolet. Он также не хотел видеть выражение самодовольного неодобрения на её пухлом коровьем лице. Вместо этого он направил нервный взгляд в зеркало заднего вида. Дети, два мальчика по имени Тедди и Роджер, сидели, погрузившись в свои комиксы, не обращая внимания на унижение, которое их старик терпел от острого языка их властной матери. Или, может быть, они действительно слышали, что они говорили, и просто игнорировали это. Всё это они уже слышали много раз. Возможно, выходом для них было уткнуться носом в бумажные страницы с раздутыми диалогами и ярко нарисованными картинками. Метод психологического побега, чтобы не сойти с ума.

Фреду хотелось иметь такое убежище, но его не было. С тех пор, как восемь лет назад он женился на Агнес, продавец обуви не мог найти покой. Каждый час бодрствования проводил на передовой, с горечью проглатывая одну жалобу за другой: неудовлетворённость мизерной зарплатой Фреда, выдвижение администрации Эйзенхауэра (Агнес «не любила Айка»), и ворчание, потому что мальчики оказались парочкой «странных бездельников», как и их отец. Конечно, Фред просто послушно кивал на каждое резкое слово, произносил заученное «Да, дорогая» и съёживался под её презрительным взглядом, который был на её массивном лице, как два крошечных чёрных шарика, погруженных глубоко в кадку с салом.

Теперь он снова был под гнётом её гнева, когда он бродил по зимним просёлочным дорогам, понятия не имея, где они находятся.

— Есть какие-нибудь предложения? — спросил он её, отчаянно пытаясь сдержать сарказм в своём голосе. — Ты же знаешь, я никогда раньше не был у твоего брата Бена. Я даже никогда не был так далеко на севере штата.

Агнес, казалось, немного успокоилась, приняв недостатки своего мужа как бремя, которое нужно терпеть, по крайней мере, в то Рождество 1954 года.

— Просто продолжай ехать, а в следующем доме, который увидишь, остановись и спроси дорогу.

— Да, дорогая.

В его словах не было никакого чувства. Теперь они были просто рефлекторным действием, как вздрагивание от кулака хулигана.

Фред поехал дальше. По обеим сторонам узкой заснеженной дороги тянулись мили заброшенных сельскохозяйственных угодий. Некоторые из них были пустыми полями, уже неиспользуемыми, некоторые — густыми сосновыми лесами и болотами. Вокруг царила такая атмосфера отчаяния и безнадежности. Это была земля, не знавшая ни процветания, ни радости, ни шансов стать чем-то иным, кроме того, чем ей суждено было стать навеки — унылой и бесцветной пустошью.

Земля такая же безжизненная, как территория неспокойного духа Фреда.

Агнес сосала леденцы с лимоном, которые купила перед отъездом из Милуоки, и крутила ручку радио, пока из динамика не загрохотала песня Хэнка Уильямса. Тедди и Роджер хихикали и ахали над своими комиксами и прихлёбывали из почти пустых бутылок Nehi Grape, купленных в семейном бакалейном магазине в тридцати милях назад.

А Фред ехал… ехал и ехал.

Наконец что-то появилось среди заснеженных полей и буйного леса. Одинокий фермерский дом стоял в сотне ярдов от края проезжей части вместе с разбросанными покосившимися постройками: амбаром, курятником и туалетом. Однако сначала он не замедлился просто потому, что место выглядело совершенно заброшенным. На подъездной дорожке не было машин, окна дома казались тёмными и зашторенными, а те немногие части сельскохозяйственной техники, что остались во дворе, выглядели так, как будто они давно заржавели и стали бесполезными. Но Агнес было не так легко убедить.

— Останавливайся! — сказала она, положив мясистую ладонь на его тонкую руку.

— Похоже, это место пустынно, дорогая. Я не думаю, что там кто-то живёт.

— Ну, всё равно проверь, — настаивала она. Её пальцы впились в маленькую мышцу, которой он обладал, вызывая всплески боли в его плече. — Я устала бродить по этой богом забытой стране.

Он кивнул, сказал «Да, дорогая» и съехал с дороги на подъезд к уединённой ферме. Мальчики сзади отбросили свои комиксы и вытянули шеи, чтобы посмотреть, куда их заведёт внезапный обходной путь.

— О, да это чисто… — сказал Роджер. — Дом с привидениями!

«Да», — подумал Фред.

Это было именно так, как это выглядело. Дом, населённый только призраками, духовными остатками неживого. Когда он припарковался недалеко от здания и поставил Chevrolet на стоянку, Фред осмотрел его из тепла и безопасности автомобиля. Это был типичный пример среднезападного фермерского дома — двухэтажный, обшитый белой вагонкой, с двускатной крышей и выступом крыльца, покрытым одеялом нового декабрьского снега.

Он рассматривал окна со своего наблюдательного пункта. Некоторые были обшиты досками или покрыты листами толя, а другие были просто закрыты ставнями или жалюзи. Узкое крыльцо было пустым. Никакие живописные кресла-качалки или романтические подвесные качели не украшали его, только голые половицы и обветренная входная дверь без сетки.

Агнес ткнула его мясистым локтем в рёбра.

— Ну, что же ты ждёшь? Выйди и спроси.

— Я действительно не думаю, что здесь кто-то есть, — сказал он ей, зная, что спорить об этом бесполезно.

— Послушай меня, — сказала Агнес таким голосом, который сообщил ему, что ей лучше не перечить.

Фред пожал плечами и, открыв дверь, вышел на холодный послеполуденный воздух.

— Можно я пойду с ним, мама? — спросил Тедди. — Я должен пописать.

— Я тоже хочу, — Роджер натянул пальто и настоящую енотовую шапку Davy Crockett. — Очень сильно.

Агнес нахмурилась, отчасти из-за отвращения, а отчасти из-за слишком кислого лимонного леденца.

— Хорошо, идите. Но вам лучше заниматься своими делами и делать это правильно. Это определённо последний пит-стоп, который мы делаем, пока не доберёмся до вашего дяди Бена.

Мальчики вылезли из машины и присоединились к отцу, который шагал по вязкому снегу и медленно шёл к крыльцу дома.

— Держу пари, там призрак, — сказал Тедди. — Человек без головы, который носит с собой окровавленный топор, ищущий новую башку взамен потерянной.

Роджер хихикнул от удовольствия.

— Нет, даже лучше… плотоядный упырь, который раскапывает кладбища и взламывает гробницы.

Фред оглядел детей, которые перебежали двор и запрыгнули на крыльцо.

— Вам, мальчики, лучше было остаться в машине.

— Нам надо пописать.

— Хорошо. За домом есть туалет. Но вы, мальчики, будьте осторожны. Не упадите в яму.

Братьям это показалось забавным. Их смех звенел в деревенской тишине резким вторжением, когда они исчезали за стеной дома, разбрасывая комья снега и грязи под ногами.

Фред постучал в верхнюю панель входной двери. Звук его костяшек пальцев по голому дереву эхом разнёсся по старому дому. Он долго стоял там, прислушиваясь, ничего не слыша внутри. Он попытался ещё раз, на этот раз приложив больше усилий. Всё ещё не было ответа.

Он повернулся к машине. Агнес хмуро посмотрела сквозь ветровое стекло Chevrolet, показывая ему, чтобы он попробовал зайти сзади.

Фред знал, что ему не будет покоя, пока он не сделает так, как она сказала, поэтому он покинул пустое крыльцо и обошёл правую часть дома. Обогнув его, он заметил, что дверь в туалет открыта, но внутри никого нет.

«Может быть, они действительно упали?» — сказал он себе.

Но его внезапный страх исчез, когда он заметил их следы на снегу, ведущие в уборную, а затем обратно в заднюю часть старого дома.

— Тедди, Роджер… вы здесь?

Он подошёл к сетчатой ​​двери и обнаружил, что внутренняя дверь открыта, обнажая тёмный интерьер летней кухни. Неохотно он вошёл внутрь.

Его глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к мрачному окружению. Летняя кухня была почти пуста. В тесной комнате было всего несколько ящиков, кучи мусора и старые газеты. Он прошёл в тёмный угол, где верёвка была переброшена через потолочную балку. На конце верёвки была грубая деревянная перекладина.

Фред присел на корточки и осмотрел пыльные доски пола прямо под перекладиной. Широкое липкое пятно окрашивало доски в ржаво-красновато-коричневый цвет. Кровь. Очевидно, хозяин этого места был охотником и использовал летнюю кухню для разделки своей дичи. Перекладина была бы достаточно прочной, чтобы подвешивать за задние ноги крупного оленя.

Он стоял там и долго смотрел на хитроумное изобретение. Вскоре его воображение разыграло ужасную сцену. Он мог видеть Агнес, висевшую на перекладине за пятки, обнажённую и покорную… затравленную. И он был охотником, стоящим перед ней с длинным ножом в руке, готовым зарезать её, как свинью.

Фред оторвал взгляд от перекладины и прогнал тревожную картину. Сначала он был потрясён такой мыслью. Но опять же, он не мог не признать затянувшееся удовлетворение. Он был уверен, что какой-нибудь психиатр нашёл бы подходящий термин для его ужасных маленьких фантазий или, может быть, какое-нибудь высокомерное объяснение скрытой ненависти пассивного мужа к своей властной жене. Не то чтобы Фред когда-либо додумался рассказать психиатру о своих мечтах. В те дни и время раскрытие таких вещей о своей психике могло привести вас в резиновую комнату в доме отдыха.

Шум откуда-то внутри дома привлёк внимание Фреда, и он вошёл в рабочую кухню. Он снова крикнул:

— Привет, есть кто дома?

Стропила заскрипели над головой, как будто кто-то прошёл по верхнему этажу.

— Тедди? Роджер? Вы, мальчики, там наверху?

Он не получил ответа.

Обычная кухня была ещё более загромождена, чем соседняя комната. Там была простая обстановка: шкаф, старая железная плита и кухонный стол с четырьмя стульями с прямыми спинками. Ему пришлось перелезть через кучу мусора на полу. Мусор был повсюду: мешковины, картонные коробки, набитые пожелтевшими газетами и старыми детективными журналами, и пустые жестяные банки с остатками еды, всё ещё прилипшими к внутренностям, и бутылки. Кухонные окна были закрыты ставнями, сквозь деревянные планки пробивались лишь несколько полос бледно-серого света.

Он перешагивал через коробку журналов «Страшный детектив» и «Настоящее преступление», когда с верхнего этажа донёсся приглушённый смех. Его сердце подпрыгнуло к горлу, потому что он не мог определить, был ли это звук ребёнка или взрослого.

Фред потерял равновесие и ударился о край стола. Среди беспорядка пустых пакетов и грязной посуды была суповая тарелка странной формы, сделанная из твёрдой глины или гипса. Его волнение из-за неожиданного шума опрокинуло миску, заставив её раскачиваться на неровном основании, и остатки куриного супа с лапшой пролились на стол.

Затем он начал замечать некоторые странные вещи. Пара книг лежала рядом с суповой тарелкой. Одной была Святая Библия, а другой — том под названием «Наука бальзамирования Пекни». А плетёная обивка кухонных стульев словно была обновлена ​​узкими полосками мягкой кожи. Он положил руку на переплетённое сиденье ближайшего к нему стула. Это был лучший образец дубления кожи, с которым он когда-либо сталкивался.

На самом деле, она была почти такой же мягкой, как кожа Агнес… и почти такой же отталкивающей на ощупь.

Заклинание жуткости, вызванное изолированным домом, рассеялось, когда по лестнице внешнего коридора послышался топот ног. Тедди и Роджер ворвались на кухню, хихикая, их глаза светились от возбуждения. Они схватили отца за руки и стали тащить его к лестнице.

— Пойдём с нами, папа, — настаивали они. — Ты должен видеть все эти интересные вещи наверху!

Однако Фред не хотел подниматься наверх.

— Мы вторглись сюда, мальчики, — сказал он со всей родительской властью, на которую был способен. — Если владелец вернётся и найдёт нас, у нас будут большие проблемы.

— Ай, давай, папа! Пожалуйста?

Фред был твёрд.

— Нет. А теперь вернёмся к машине.

Со стонами разочарования мальчики побежали по короткому коридору и через кухню к задней двери. Отвернувшись от лестницы, Фред обнаружил, что смотрит в открытую дверь тесной гостиной. Окна были закрыты ставнями, но сквозь мрак он мог разглядеть очертания рождественской ёлки, голубой ели, судя по её внешнему виду. Она была украшена предметами, которые он не мог разобрать в тёмной комнате. Длинные, массивные, бледно-серого, румяно-розового или гнилостно-зелёного цвета. Из комнаты исходило зловоние, похожее на гнездо дохлых мышей… или что-то похуже.

Он хотел было войти и рассмотреть дерево поближе, но что-то подсказало ему этого не делать. Что-то подсказывало ему оставить его в покое.

Когда он добрался до машины, мальчики уже забирались на заднее сиденье. Агнес ждала с яростью на лице.

— Ну что?

— Как я уже сказал, дома никого не было.

Фред завёл Chevy и начал выезжать с подъездной дорожки задним ходом. Волнение мальчиков не уменьшилось с тех пор, как они покинули дом.

— Вы бы видели все те замечательные вещи, которые были спрятаны наверху! — ухмыльнулся Тедди.

— Да неужели? — рассеянно спросила их мать, больше заинтересованная в лимонных леденцах и находке чего-то другого, чем «деревенская станция» по радио, чем в том, что дети могли бы сказать.

— Ага! В одной спальне на стенах висели маски, сделанные из настоящих человеческих лиц, а на спинках кроватей торчали выбеленные черепа!

— И это ещё не всё! — добавил Роджер. — В шкафу висела женская кожа, она была как костюм, с грудью и всем остальным, а ещё была коробка из-под овсяных хлопьев, полная носов. А в обувной коробке была куча забавных штуковин, похожих на волосатые маленькие рты…

Лицо Агнес нависло над краем переднего сиденья, красное как свёкла и разъярённое.

— Хорошо, этого вполне достаточно! Отдайте их прямо сейчас!

Мальчики смотрели на неё со смесью невинности и страха.

— Что отдать?

— Вы понимаете, о чём я! Эти проклятые комиксы!

Угрюмо Тедди и Роджер сдали свои экземпляры «Баек из склепа» и «Склепа ужасов».

С гневным размахом их мать выхватила у них комиксы ЕС и бросила их на половицу к своим ногам.

— Хватит с меня этого мусора! Я не допущу, чтобы мои дети превратились в ненормальных или малолетних правонарушителей!

— Мне кажется, ты преувеличиваешь, дорогая, — сказал Фред, возвращая машину на дорогу. — В детстве я рос среди монстров и призраков. Это просто безобидное развлечение, вот и всё.

Однако Агнес была непоколебима в своём мнении.

— Франкенштейн и Дракула — это одно. Увечья, ходячие трупы и каннибализм — совсем другое. Как и говорит подкомитет Сената, эти проклятые комиксы ужасов разрушают моральные ценности наших детей и ведут их по пути разврата!

Больше нечего было сказать. Дети впали в глубокое отчаяние на заднем сиденье, зная, что никакие нытья или мольбы не вернут им их драгоценные комиксы. И Фред не собирался настаивать на этом. Если бы он это сделал, Агнес обязательно обвинила бы его в увлечении мальчиков жутким и начала бы один из своих бесконечных монологов о его многочисленных неудачах как мужа и отца.

Бесшумно Фред включил передачу и направился на север по уединённой сельской дороге. Они проехали всего несколько ярдов, когда тёмно-бордовый седан — марки Ford модели сорок девятого года выпуска — свернул на поворот и направился к ним по встречной полосе.

— Вот машина, — сказала Агнес. — Посигналь им и посмотри, сможешь ли ты узнать, где мы.

Фред подчинился, посигналив в гудок и помахав в боковое окно. Ford остановился рядом с Chevy, и водитель опустил стекло. Судя по одежде, мужчина был фермером: джинсовый комбинезон, шерстяное пальто и клетчатая кепка охотника на оленей. Он был худощавого телосложения, во многих отношениях его черты были средними, за исключением опущенного левого глаза и глупой ухмылки на щетинистом лице.

— Простите, — почти извиняющимся тоном сказал Фред. — Но не могли бы вы сказать мне, как добраться до Плейнфилда?

Мужчина в машине застенчиво улыбнулся и кивнул.

— Конечно. Это примерно в семи милях прямо перед вами. Он небольшой, но вы не сможете его пропустить.

— Спасибо, — ответил Фред. — И счастливого Рождества.

Парень в клетчатой ​​кепке кивнул.

— И вас с Рождеством!

Перед тем, как два водителя закатили свои стёкла, защищаясь от декабрьского холода, их взгляды на мгновение встретились. Тогда они обменялись чем-то, что имело больше отношения к чувствам, чем к словам, сказанным вслух. Фред не мог точно понять, что это было. Возможно, взаимопонимание. Может быть, мимолётная связь между двумя родственными душами, которые встретятся лишь раз в жизни, а затем уйдут, чтобы никогда больше не пересекаться.

И было что-то ещё, что-то слегка тревожащее — разделение тёмных эмоций, таких как одиночество и полное отчаяние. Эмоции, которые лучше всего прятать в самых отдалённых уголках смертного разума… как мусор и грязь, спрятанные за закрытыми ставнями окнами заброшенного фермерского дома.

Дружелюбный автомобилист криво усмехнулся Фреду и поехал дальше. Фред поступил так же. Он взглянул в зеркало заднего вида и увидел тёмно-бордовый автомобиль, медленно едущий перед фермой, которую только что покинула семья Барнеттов. Прежде чем свернуть на разбитую грунтовую дорогу, машина проехала мимо обветренного почтового ящика с фамилией ГЕЙН на боку.

— Не спускай глаз с дороги, ради бога! — отрезала Агнес. — Она ледяная и скользкая! Ты хочешь убить нас всех, прежде чем мы туда доберёмся?

— Нет, дорогая, — ответил Фред.

В его голосе была необычная острота, которую, возможно, мог слышать только он. Он задумчиво посмотрел в лицо жены. Это было обманчивое лицо, мягкое и мясистое, но жёсткое и полное цинизма. Это было лицо бескомпромиссной силы и язвительной насмешки. Лицо, которое было полной противоположностью его собственному.

Возвращаясь к изолированному участку дороги Висконсина, Фред задавался вопросом, каково это — иметь такое лицо и смотреть на мир этими холодными и неумолимыми глазами?

Табби Монро припарковала свой Kia Soul в конце крутой дороги, ведущей к усадьбе на Горном хребте. Накануне вечером шёл сильный снег, но даже если бы его не было, она всё равно не смогла бы наверстать упущенное в маленькой машине. Потребовалось бы что-нибудь посерьёзнее, как говорил папа. Может быть, большой пикап или полноприводный автомобиль. У неё не было ни того, ни другого, поэтому она припарковала Kia, укуталась и отправилась пешком.

Она брела по снегу глубиной по щиколотку, находя опоры, чтобы подняться на высокие места с густым подлеском и худыми стволами Иудиных деревьев, среди которых она играла в детстве. Тогда она и её младшая сестра Мэйбл сделали горы Западной Вирджинии своей игровой площадкой. Острый гранитный выступ вместо носа пиратского корабля, длиннолиственные сосны вместо сказочного леса, старый искривлённый платан за домом для разыгрывания библейских историй. Мэйбл в образе Закхея на ветвях, она в образе Иисуса на улицах Иерихона.

После того, что казалось вечностью карабканья, но длившегося не более пятнадцати минут, Табби очутилась на старой усадьбе. Там прошла её юная жизнь, хорошая и плохая, радостная и трагичная. Она уехала из Горного хребта двадцать лет назад, надеясь оставить всё это позади — бедность, невзгоды, надменные предрассудки горожан, — но на самом деле это никуда не делось. Эти босоногие лета и обморожённые зимы, поношенная одежда и бесплатные школьные обеды… всё было такой же частью её, как кровь, кости и сухожилия.

Она стояла и какое-то время смотрела на усадьбу, прежде чем набралась смелости подойти. Высеченное из крепкого гикори, с промежутками из тёмно-красной глины из поймы, трёхкомнатное строение простояло здесь почти сто пятьдесят лет. Сначала там жили прадедушка Монро и его семья, затем дедушка Иезекииль и бабушка Мисси, и, наконец, папа и мама. После того, как в возрасте пятидесяти семи лет папа умер от чёрного лёгкого, мама была единственным жильцом дома, живя там высоко в небе в одиночестве, занимаясь своим ремеслом для тех, кто в нём нуждался. Эта служба, как и её долгая жизнь, закончились четыре дня назад. Она была похоронена и за ней молились на семейном кладбище Монро, к счастью, до того, как наступили снег и сильные морозы.

Её мать, Латаша, или просто «Тош» для тех, кто знал её лучше всего, была знахаркой с самого раннего возраста, с двадцати девяти лет. Смешивала травы, коренья и горные растения, изготавливала зелья и припарки для всего, что беспокоило людей. Говорили, что она может предсказывать будущее по слюне и пыли и разговаривает с воронами и сойками, как с детьми. И она могла возложить руки на тело женщины, сказать, была та беременной или нет, и определить, будет ли её первенец мальчиком, девочкой или мертворождённым.

Мама Тош честно выполняла свой долг. Её предки были известны в горах Голубого хребта как целители и предсказатели. Её мать была знахаркой до неё, а её отец был седьмым сыном седьмого сына, который никогда не видел своего отца… человека, который мог выгнать молочницу изо рта ребёнка, дуя в неё своим дыханием и божественной водой из глубоких колодцев в самых засушливых местах.

Табби любила и презирала свою мать по разным причинам. Ненависть в основном возникала и гноилась из-за Мэйбл. Милая, не по годам развитая Мэйбл с волосами цвета кукурузного шёлка и глазами, такими же голубыми, как новый, купленный в магазине ситец. Мэйбл, которая мучительно и печально умерла от лейкемии, потому что мама предпочла своё лекарство городской медицине. Если бы Мэйбл родилась в долине, а не в высокогорье, и в семье с лучшими средствами и образованием, у неё мог бы быть шанс. Вместо этого она сморщилась и увяла, как летний цветок на осеннем морозе в свой пятнадцатый день рождения.

Табби поднялась по высоким деревянным ступеням на крыльцо и на мгновение замерла. Папины и мамины кресла-качалки с тростниковыми спинками всё ещё стояли там, как и каменные ступы, в которых Тош перемалывала дикий женьшень, купену и корень оши от артрита и подагры, а также лепестки розы и сушёные ягоды бузины для весеннего тонизирующего средства и тому подобного.

Она прошла через крыльцо и открыла дверь. Никакие замки никогда не преграждали вход в дом Монро. Подъём был слишком пугающим для неуклюжих воров, да и брать там было нечего. Главная комната хижины была красивой и уютной с тех пор, как летом папа получил премию от угольной компании и приготовил место для работы мамы. Из Бекли были привезены крепкие пиломатериалы и гипсокартон, и работа была сделана вручную папой и её дядей Клодом.

Кислый привкус расцвёл во рту Табби. Клод. Она выбросила неприятное имя из головы. Он родился от бабушки Мисси, но получил прозвище Дьявол на семнадцатом году жизни. Бродяга и игрок, пьяница и блудник.

Она переключила свои мысли на другие вещи. Утешительные вещи, а не те, что кусают за живое. В углу, между западным окном и большим очагом из камней с ручья, стояла Дугласова пихта в ведре из-под жира. Мама Тош срубила её и принесла за день до своей смерти. Её мать любила Рождество и всё, что связано с этим временем года. Домик Монро, хотя и захудалый и унылый, никогда не выглядел таким в декабре месяце. Мама всегда украшала крыльцо диким остролистом и вечнозелёными растениями, вязала носки для скудных подарков, которые они получали от Святого Ника, и пекла пироги и печенье из натуральных ингредиентов, которые она собирала в горной глуши.

И больше всего на свете она любила свою рождественскую ёлку и игрушки, которые её украшали. Гирлянды из попкорна, крыжовника и омелы, ленты, звёзды из фольги и снежинки, которые Табби и Мэйбл вырезали из газеты мамиными швейными ножницами. И там были сокровища… особенные сокровища.

Табби посмотрела на верхнюю часть большого шкафа с фарфоровой посудой Blue Willow и хрустальной посудой. Коробка из-под обуви была там же, выцветшая и потрёпанная, как всегда. Она посмотрела на рождественское дерево, опечаленная тем, каким бесплодным оно выглядело. Подтащив кухонный стул к шкафу, Табби подошла и взяла коробку. Она поставила её на столик рядом со стулом Тоши — тем самым, который был загромождён бутылками и баночками самодельных эликсиров и мазей от болезни её матери — и стряхнула пыль с крышки. Грубым почерком Тоши четвёртого класса было написано просто «Семейные ценности».

Она подняла крышку маминого сундука с сокровищами. Внутри было пять украшений, укрытых хлопковым ватином, который когда-то использовался для квилтинга. Шарики из непрозрачного стекла, нагретые в горне мамы Тош и выдутые её собственными губами. Женщина увенчала каждый серебряным стержнем, запечатанным свечным воском, и имена тех, кто умер и ушёл до них, были написаны в знак уважения и любви на поверхности каждого.

Она прочитала имена и дорожила каждым… кроме одного. Её папа Гораций, сестра Мэйбл, бабушка Мисси и дедушка Иезекииль. А потом был Клод.

Она взяла папин и осмотрела его. Стеклянный шар был прохладным на ощупь… настолько, что кончики её пальцев слегка покалывало от холода. И он светился изнутри мягким ледяным голубым светом, как и все остальные. Кроме дядиного шара. Украшение Клода светилось пепельно-красным светом и излучало слабый жар, как детская лихорадка перед всплеском.

Табби однажды спросила о них свою мать, прежде чем уехать жить в город.

— Отчего они светятся, мама? Лисий огонь? Может быть, гриб-призрак или горькая вешенка?

— Ни один из них, — сказала мать ей. — Кое-что особенное. Кое-что вечное.

Она вспомнила, как однажды, когда Табби наряжала ёлку, она чуть не уронила светящийся шар с именем дяди Клода.

— Осторожнее с этим, Таб, — мрачно сказала её мать. — Ты же не хочешь его разбить… и, не дай бог, в этом доме.

В то время её предупреждение озадачило Табби. Она задавалась вопросом, может ли содержимое быть ядовитым?

В частности, по поводу этого украшения она не могла быть дальше от истины… хотя в то время она не знала об этом.

Табби какое-то время баюкала папино украшение на ладони, наслаждаясь мягким сиянием и испускаемым им холодом. Она посмотрела на ёлку, туда, куда его всегда вешала Тош, — на вершине, прямо под ангелом из кукурузной шелухи.

Она шла к дереву, неся украшение, когда носок её туфельки зацепился за неровную доску. Табби споткнулась и закричала, когда шар из стекла и серебра выскользнул из её рук. Беспомощно она смотрела, как он переворачивается и разбивается о старый деревянный пол.

То, что произошло дальше, превзошло все её ожидания… или понимание.

В тот момент, когда стекло разбилось, ослепительное сияние окутало комнату. Ледяной ветер, казалось, пронёсся по комнате, двигаясь от пола к стенам и голым стропилам над головой. Потом холод рассеялся, и тепло наполнило не только дом, но и Табби.

Сияние успокоилось, и на его месте встала форма. Высокий, костлявый мужчина в грязной, выгоревшей от угля одежде, подтяжках и высоких сапогах, защищающих ноги от сырости. На нём был металлический шлем с батарейным фонарём спереди, а в мозолистой руке он держал потрёпанную кирку. На глазах у Табби он преобразился, словно бабочка из кокона, — красивый, здоровый, одетый в костюм, который он никогда бы не смог себе позволить на зарплату шахтёра.

— Папа? — пробормотала она.

В последний раз она видела это лицо среди атласной обивки и полевых цветов, когда Лайл Паскаль в похоронном бюро закрывал крышку гроба перед похоронами.

— Привет, куколка, — сказал он со своей кривой ухмылкой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. Замешательство охватило её, когда она опустила глаза на осколки стекла на полу комнаты. — Что ты там делал?

Худое лицо отца изменилось. Он глубоко нахмурился, и его густые брови сошлись, пока не слились воедино. Это было выражение его лица, когда он хотел сказать что-то, что люди не хотели слышать.

— Табби… ты знала, кто твоя мама? Какой она была на самом деле?

Неприятное чувство охватило её, потому что она сама задавалась этим вопросом много раз раньше.

— Я знала, что она знахарка. Горная целительница.

У папы глаза прищурились от правды.

— Да, она была. Но у неё была и тёмная сторона. Твоя мать была ведьмой, Табби. Колдуньей и заклинательницей. Говорящей с призраками и другими потусторонними силами. Правда, она была доброй женщиной, но могла быть и злой.

— Она… заключила тебя туда? В шар?

— Это она сделала. Тош была любящей женой и матерью, но во многом эгоистичной. Она не могла позволить себе отпустить меня на покой… даже после смерти. Поэтому она взяла мою сущность… мою душу… и поместила её в одно из своих сокровищ. Вместе с другими, которых она любила… и ненавидела.

Это дало Табби ещё кое-что, что не нравилось ей в её матери, наряду с тем, что случилось с её сестрой.

— Я не могу поверить, что она сделала это… удерживала тебя из-за своего желания.

— Как говорится в Библии, загробная жизнь бесконечна. Тысяча лет — всего лишь песчинка в пустыне, — он ласково улыбнулся дочери. — Но она не дала мне возможность двигаться дальше. Услышать, как мой Спаситель говорит: «Хорошо, мой добрый и верный слуга, получи мою награду», — и с этими словами небесный портал, казалось, открылся из стропил наверху, и пернатые руки ангелов протянулись вниз и схватили его. — Не нужно прощаться, Табби, — сказал он. — Мы скоро будем вместе.

Слёзы текли по лицу Табби, когда комната вспыхнула потусторонним светом, и он исчез.

Она стояла там, дрожа и одна, в течение долгого времени. Затем она достала из коробки следующее украшение. Она посмотрела на имя на шаре… имя, которое пронзило её сердце тупой, скорбной болью. Она не уронила его, как это было с отцом. Она осторожно отпустила его на половицы, боясь того, что это принесёт.

Дом снова наполнился ослепляющим голубым светом, а затем он исчез, открывая форму молодой девушки. Всё было именно так, как она боялась… хотя только поначалу.

Призрак стоял там — хрупкий, бледный, кожа вокруг её голубых глаз была тёмной и впалой от болезни. Её ночная рубашка — та самая, которую мама сшила однажды зимой в качестве рождественского подарка — висела бледной драпировкой на её изнурённом теле.

Табби закрыла глаза и помолилась.

«Пожалуйста, Господи… сделай это для неё. И для меня».

Она почувствовала тепло, подобное нежному дуновению весны, на своём лице, и открыла глаза. Та, что была перед ней, теперь была счастлива и полна сил и энергии. Её волнистые светлые волосы роскошно ниспадали на плечи, а лицо было розовым, свежим и полным. Её глаза сверкали, как сапфиры редчайшей формы и красоты.

— Привет, сестрёнка.

Улыбка Мэйбл была похожа на радугу.

— Табби! Ты такая красивая! Совсем не то неуклюжее чучело-сорванец, которого я знала… всего в синяках на коленях и ободранных локтях! Настоящая леди.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, — сказала Табби.

Она едва могла говорить, задыхаясь от эмоций.

— Думаю, лучше, чем раньше, — признала её младшая сестра. — Спасибо, Табби. Спасибо за это.

Табби кивнула, чувствуя себя словно во сне.

— Больше никакой боли, Мэйбл?

— Нет, сестра. Никакой боли. Ни слабости, ни болезни, ни рвоты, ни тоски. Просто блаженство.

— Я рада, — Табби не хотелось, чтобы она уходила, но она знала, что не в её праве мешать. — Давай. Ты задержалась достаточно долго. Папа ждёт.

Мэйбл кивнула.

— Я люблю тебя, сестра. И, пожалуйста… не суди маму так строго. Что она сделала для меня… или не сделала… она думала к лучшему. Так или иначе, это было божье провидение.

Затем она воздела свои тонкие руки к небу и была вознесена.

Следующей Табби отпустила своих бабушку и дедушку. Они смеялись и разговаривали, просто счастливые быть друг с другом ненадолго. Табби больше всего на свете хотелось броситься в объятия бабушки и впитать знакомые ароматы мяты, корицы для выпечки и порошка Gold Bond. И ей бы очень хотелось игриво бороться со своим дедушкой, как когда-то, и чтобы он называл её маленькой чудачкой, пока она не рассмеялась бы. Но теперь они были другими… лишёнными привычек и традиций. Готовые вместе пройтись по небесным улицам.

После того, как они оставили её, взявшись за руки, Табби снова повернулась к коробке. Осталась одна ценность. Его. В памяти всплыли слова мамы Тош, чтобы предостеречь её.

— Осторожнее с этим, Таб, — мрачно сказала её мать. — Ты же не хочешь его разбить… и, не дай бог, в этом доме.

Она подумывала закрыть коробку из-под обуви и вернуть её на шкаф. Но она не могла вынести мысли о том, что он всегда будет рядом. Светящийся, тёплый, красный и полный яда, во тьме… заключённый в стекло и серебро, картон и хлопок.

Осторожно, ещё раз укутавшись от холода, она взяла коробку из-под обуви и вышла из усадьбы. Она спустилась по обледенелым ступеням и встала на нижнюю. Дальше простирался заснеженный двор с островками обветренного камня и ежевики, круто спускавшийся к дороге внизу. Она подумывала взять лопату из сарая для инструментов и закопать проклятую вещь, но знала, что в таком безрассудном поступке таится неуверенность и катастрофа.

Если то, что она увидела в усадьбе, оставалось правдой, то то, что она думала сделать, не только избавит её от последнего украшения, но и послужит правосудию самым реальным и прочным образом.

Табби взяла стеклянный шар из коробки. Даже сквозь перчатки она чувствовала, как жар приливает и уходит, почти обжигая ладонь и пальцы. Она прицелилась в пустое место в пятнадцати футах от себя и с криком освобождения и гнева швырнула его на землю.

Стекло разбилось, и снег превратился из девственно-белого в малиновый от ярости. На этот раз не было яркого света души, вместо этого яростное и настоящее пламя поднималось к небу. Мгновение спустя жжение утихло, и он стоял там, выглядя так, как в её воспоминаниях и кошмарах.

Крупная и широкоплечая фигура, выше и тяжелее папы. Бородатый и похожий на медведя, он огляделся, увидел, что она стоит там, и улыбнулся. Передние зубы исчезли после драки в Грэнтсвилле, но заменены деревенским дантистом с вкладками из нержавеющей стали. Она чувствовала его вонь со своего места на ступеньках. Пот, моча, кислый запах крепких напитков, просачивающийся из его пор.

— Клод, — хрипло сказала она.

Имя было проклятием на её устах.

— Ну, привет, — сказал он, слегка наклонив голову. Серебряная ухмылка скользнула сквозь непослушные усы. — Как поживает моя Малышка?

Это было прозвище, за которое она полюбила его, когда ей было пять лет… и то, за которое она возненавидела, когда он силой увёз её вниз по реке Уиллоу-Крик, когда ей едва исполнилось тринадцать.

— Держусь, — сказала она ему. Её голос дрожал, и ей было стыдно это слышать. — В отличие от тебя.

Клод рассмеялся.

— Ну, это ещё посмотрим, — он сделал пару шагов к ней и остановился.

Остальные оставались стоять на одном месте. Этот нарушил это правило.

— Твоя чёртова мать рассказала тебе, что она сделала со мной? Как я умер и оказался на её чёртовой рождественской ёлке?

Табби ничего не ответила. Просто смотрела на него, глаза в глаза.

— Она сказала тебе, что я покинул дом, не так ли? Что я отправился бродить, как я часто делал. Если да, то она солгала. Она знала, что я сделал с тобой в русле ручья. Так как она могла прочитать любого человека. Изучить его лицо и манеры, узнать его мысли и намерения. Его желания.

— И она прогнала тебя?

— Конечно нет! Она убила меня! — сердито заявил он. — Пришла ко мне глубокой ночью, когда я спал, полупьяный, в кукурузном хлеву. Разрубила мой череп пополам топором, до шейной кости. Потом она и мой брат — моя собственная плоть и кровь — похоронили меня в яблоневой роще за амбаром.

— Ты заслуживал бóльшего, чем это, — сказала она ему. — Она должна была содрать с тебя живьём кожу, пригвоздить к пню и созвать стервятников, чтобы те сожрали тебя по крупицам. У неё была сила сделать и это тоже.

— Но ведь она этого не сделала? Вместо этого она украла мою душу — такую ​​гнилую и наполненную личинками — и заключила её в стекле в своей проклятой шкатулке с сокровищами. Подвешивала меня на зелёных ветвях год за годом, сидела в своём кресле зимней ночью, просто ухмыляясь и злорадствуя, — Клод с ненавистью усмехнулся. — О, как я надеялся и молился, чтобы кто-нибудь раскачал это дерево и я свалился вниз. Я бы вцепился в неё прямо здесь и сейчас, убил бы её и сжёг своей яростью. Но этому не суждено было случиться… до сегодняшнего дня.

— Значит, ты думаешь, что я оказала тебе услугу, освободив тебя?

Он направился через заснеженный двор к ней, его шаги превращали снег в пар.

— Я думаю, что человеческая душа бесполезна и ничтожна… если у неё нет тела, чтобы вместить её. Итак, я поселюсь в тебе. Однажды я был внутри тебя… на этот раз я останусь там навсегда.

Расстояние между ними сокращалось. Табби услышала голос матери в своей голове.

«Стой на своём месте, дочь, — сказала она ей. — Стой твёрдо, как этот сикомор сзади».

Клод казался озадаченным её смелостью.

— Почему ты не убегаешь, Малышка? Ты больше не боишься старого дядю? «Просто подожди, девочка. Оно приближается…»

Когда Клод был в восьми футах от ступеней усадьбы, он наклонился вперёд, чтобы сделать ещё один шаг… но обнаружил, что не может. Он был как вкопанный.

— Что за чёртовщина? — спросил он со страхом в глазах.

— Точно, — сказала Табби.

Для дяди Клода это не было дверью в рай или ангельскими крыльями, чтобы вознести его ввысь. Вместо этого огненные щупальца с зазубренными крючками и шипами вытянулись из-под земли и схватили его. Он метался и кричал, когда Чистилище объявило его своим. Его одежда загорелась, затем загорелась его плоть и кости. Ему не потребовалось много времени, чтобы заплатить цену за злую жизнь, которую он вёл. Со вспышкой чёрного огня и облаком пепла он исчез.

Табби опёрлась на перила лестницы. Запах серы и обугленной плоти заполнил её ноздри, и она боролась с нарастающей тошнотой. Женщина глубоко вдохнула свежий горный воздух, очищаясь, отодвигая момент возмездия позади себя.

Она вышла во двор и остановилась над тем местом, где когда-то стоял Клод. Снег растаял, и под ним была только почерневшая трава и обугленная земля. Табби закрыла глаза и улыбнулась.

— Спасибо, мама, — тихо сказала она.

Когда она обернулась, усадьба была там, как всегда была и всегда будет… если она позволит. Она смотрела на это уже не с обидой или неудовольствием, а с прощением и новой надеждой. Это было место, куда она когда-нибудь могла привести мужа, возможно, родить и растить детей. Она могла даже ослабеть и состариться перед его каменным очагом или качаться в кресле-качалке и лущить бобы на крыльце, когда перед ней зиял рай, обширный и обильный.

И когда она будет наряжать ёлку, то будет вспоминать тех, кто ушёл до неё… не с горем и сожалением, а с любовью. И семейные ценности, которыми она дорожила, будут жить в сокровищнице её сердца, а не на праздничных ветвях.

Праздные руки — мастерская дьявола, так гласит поговорка.

В частности, в моём случае.

Днём они выполняют обычную работу нормальной психики. Но ночью приходит холод. Он пробирается в мою голову, покрывая мой мозг льдом. Мой разум застревает под ледяной поверхностью… крича, требуя облегчения. Именно тогда мои руки раскрепощаются и становятся орудиями зла и разрушения.

Поскольку час становится поздним, а температура падает, они начинают жить собственной жизнью. Они двигаются сквозь морозную тьму, как мясистые мотыльки, привлечённые пламенем. В поисках тепла.

И ветры внутри начинают выть.

Топор дровосека глубоко вонзался.

Вверх и через плечо, широкими, тяжёлыми взмахами он свистел в свежем зимнем воздухе. Он ударял снова и снова, его железная голова сияла, как чистое серебро. Обычному человеку потребовалось бы несколько десятков ударов, чтобы срубить такое дерево. Но дровосек с его ловкостью и силой свалил могучий дуб всего с восьмёрки.

С треском ствол поддался и с грохотом рухнул на землю в глубокие сугробы девственного снега. Он услышал ропот соседних деревьев, но проигнорировал их. Стоя рядом с дубом, он закончил работу, отрезав ветки на растопку, а затем разделив ствол на четвертинки.

Закончив, он отдохнул. Он отложил свой топор и сел спиной к большому валуну. Он не был измотан, даже ни капельки не устал… таков был его характер. Но, тем не менее, он отдохнул, прежде чем продолжить путь к следующей роще. Сидя там, он слушал звуки леса. Кардиналы пели в голых верхушках деревьев, а чёрная ворона смело каркала в зарослях остролиста у дороги. Они звучали в его ушах, как симфония, но он не получал от этого удовольствия. Он не испытывал особого удовольствия от таких простых вещей, или даже от того, что это было снова Рождество… хотя когда-то он ждал его с большим ожиданием и восторгом.

Хруст шагов раздался со стороны заснеженной тропы, которая вилась через дремучий лес. Они были лёгкими и беззаботными, радостно скачущими. Он повернул голову и увидел маленькую девочку, одетую в красный плащ и капюшон. На сгибе руки она несла плетёную корзину с рождественскими сладостями. Из глубины корзины доносился приятный аромат пряного вассала, свежеиспечённых лепёшек к чаю и варенья из крыжовника. Желудок дровосека был пуст, но голода он не чувствовал.

Он хотел позвать её, может быть, даже поздравить с наступающими праздниками, но воздержался от этого. Он не хотел пугать ребёнка.

Потом она пошла своей весёлой дорогой. Дровосек сидел там, вспоминая такого же ребёнка — тоже девочку — из другого времени и места. Ему было больно думать о ней, как и о других. Вскоре мысли его отяжелели, стали гораздо тяжелее топора, которым он махал всё утро, и, несмотря на декабрьский холод, он вскоре впал в лёгкий, но тревожный сон.

Когда-то он был счастливым человеком — человеком леса, лес, казалось, был его частью, как телом, так и душой. Он был полностью в гармонии с природой. С детства он бродил по густым лесам, знал каждую сосновую рощу и тростниковый куст, каждую кроличью нору и улей. В юности его нередко можно было встретить бегущим с оленями, плавающим с рыбой в озере к северу от большого яркого города или борющимся со змеями в зелёных зарослях мха.

Позже, когда молодой человек стал учиться ремеслу дровосека, его семья сделала его жизнь ещё более полной. Его жена была милой, рассудительной женщиной из деревни, а дети — мальчик и девочка — были его гордостью и отрадой. Было приятно вернуться в свой дом после тяжёлого рабочего дня, чтобы найти обильную еду на столе и весёлые приветствия, когда он проходил через дверь. Позже, после ужина, он брал трубку и ложился на скамейку перед очагом. Его малыши сидели у него на коленях, желая услышать о том, как он трудился в тот день, и о том, каких странных животных он встретил.

Затем наступила та роковая ночь десять лет назад, когда жизнь дровосека изменилась навсегда.

В тот день он взялся за особенно упорный лесной массив и потерял счёт времени. Когда упало последнее дерево, сумерки сменились темнотой. Он пошёл по мощёной дорожке, понимая, что время ужина давно миновало. Он был уверен, что получит крепкий выговор от своей жены за такое опоздание.

Когда он путешествовал по тёмному лесу, он понял, что что-то не так. В лесу было слишком тихо. Ни сверчок, ни жаба не пели, и он не слышал одинокого крика ночной птицы. Была только густая и гнетущая тишина, как будто дикая природа леса испуганно замолчала.

Он ускорил шаг. Где-то впереди послышался волчий вой — не долгий, скорбный, а свирепый и странно торжествующий. Он посмотрел в небо. Над верхушками деревьев висела полная луна. Она была бледно-красного цвета… кровавая луна, как её называли в старых сказках. Плохое предзнаменование, предвещающее душевную боль и бедствие. Вскоре он уже бежал к низкому, покрытому соломой строению своего дома.

Вскоре он увидел его впереди на поляне, но в нём не было манящего тепла, как обычно. Из каменной трубы не шёл дым, а из окон не светили фонари.

Место было тёмным и пустынным… как могила.

Добравшись до входа, он обнаружил, что дверь грубой силой сорвана с железных петель. Дубовые доски были в глубоких царапинах, словно от когтей какого-то ужасного зверя.

Когда он собирался войти в дом, перед луной проплыла гряда облаков, окутав лес пеленой мрака. Он услышал движение в чёрной яме дверного проёма, а также низкое гортанное дыхание. Его сердце колотилось в груди, когда он крепко сжал рукоять топора и осторожно шагнул внутрь.

— Ребекка? — крикнул он. — Дети?

На долгое время в доме воцарилась полная тьма. Затем гряда облаков двинулась вперёд, и сквозь оконные стёкла показался лунный свет, обнажая ужас, стоявший перед ним.

Это был волк или что-то похуже волка. Он был высоким и мускулистым, его грубый серый мех блестел в свете полной луны, словно серебряная пряжа. Он присел в центре главной комнаты дома, разрывая что-то своими массивными клыками. Затем он медленно поднялся, встав на задние лапы, как человек. Кончики волчьих ушей касались дубовых балок потолка, находившихся в добрых восьми футах от половиц.

В бледном сиянии дровосек увидел кровавую бойню, учинённую в его доме. Его дочь безвольно лежала на обеденном столе среди разбитой посуды. Его сын свернулся, скрюченный и безжизненный, на переднем камне очага, его голова была смята ​​и отделена от остального тела. Густой смрад свежей крови тяжело висел в воздухе, как пьянящий аромат жимолости и сосны наполняет воздух леса.

Дровосек сделал угрожающий шаг вперёд. Зверь стоял там, держа вялую фигуру его жены. Её одежда была частично сорвана, а горло превратилось в уродливую зияющую дыру. Волк оскалил окровавленные клыки и усмехнулся, потом запрокинул массивную голову и захохотал. Во многом он смеялся как человек.

— Нет! — закричал дровосек.

Он рванулся вперёд, подняв топор для удара. Но он был недостаточно быстр. Прежде чем он успел это осознать, волк отшвырнул женщину в сторону и прыгнул к боковому окну. Он ворвался в проём, унеся с собой створку, сшитые вручную шторы и стекло.

Лесник преследовал его в тёмных зарослях. Он мельком увидел зверя, когда тот прыгал между деревьями, пытаясь убежать. Отправившись в погоню за демоном, он обнаружил, что лес, который он полюбил, стал для него худшим врагом. Ветки деревьев рвали ему лицо и одежду, лиственные лозы лесной подстилки цеплялись за его ботинки, угрожая споткнуться и утащить его вниз.

Мили он шёл по следу волка, ловя лишь мимолётные взгляды, когда тёмные лужи теней уступали место лунному свету. Земля начала подниматься из ложбины долины. Вскоре он обнаружил, что взбирается на зелёные холмы, тянущиеся к югу. Измученный, дровосек боролся с местностью, намереваясь заставить чудовище заплатить за совершённое им злодеяние. Он найдёт зверя и убьёт его или умрёт, пытаясь.

Наконец, он обнаружил, что догоняет зверя. Он сделал паузу, чтобы отдышаться, и увидел волка, присевшего на поросший мхом валежник и смотрящего на него. Его ужасная форма — получеловек-полусобака — была выгравирована на широкой розовой сфере кровавой луны.

Он поманил дровосека длинными когтистыми пальцами.

— Приди, смертный! — насмешливо прохрипел он. — Поймай меня, если осмелишься!

Затем он перепрыгнул через упавшее бревно и исчез из виду. С криком дровосек побежал вперёд с поднятым топором. Он небрежно перепрыгнул через бревно… и обнаружил, что летит по воздуху.

Он выбросил топор и попытался найти что-нибудь, чтобы исправить свою ошибку. Однако он не мог найти опоры. Как камень, он, казалось, бесконечно падал. Мгновение спустя он достиг дна глубокого каньона. Он уловил вспышку острых сланцевых и гранитных валунов, несущихся ему навстречу. Потом он потерял сознание от страшного удара.

Сколько он пролежал там, он понятия не имел. Однажды он проснулся в росистой темноте, измученный агонией. Он едва мог двигаться. С невероятным усилием ему удалось повернуть голову на несколько дюймов. В лунном свете он увидел осколки зазубренных костей, торчащие из его рук и ног, словно иглы дикобраза. Было ясно, что каждая кость в его теле была сломана, и что он сломал шею и позвоночник. Когда боль становилась невыносимой, его разум милосердно служил ему, снова затягивая его обратно в онемевшую тьму.

Когда он снова проснулся, уже рассвело. Он услышал что-то неподалёку — скрип телеговых колёс и стук копыт по камню. Затем, внезапно, он уставился в лицо огромного гиганта с густой белой бородой и проницательными зелёными глазами. Он узнал этого человека по поездкам, которые он совершал в деревню. Кто-то называл его ремесленником, кто-то волшебником.

Мужчина присел и задумчиво посмотрел на него.

— Да, — сказал он, осторожно подняв изломанное тело на руки и отнеся его к ложу повозки. — Я подправлю тебя.

Так он и сделал.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

Том мог сказать, что Кэрол нервничала. Торговый центр был безумно заполнен в канун Рождества. Постоянные покупатели, ищущие выгодные предложения и борющиеся за последний подарок перед завтрашним важным днём. Она держала крошечную ручку Тины слишком крепко… как будто боялась, что ребёнок может вырваться на свободу и уплыть среди волн зимних пальто и сумок с покупками, как лодка, заблудившаяся в море.

— Всё будет хорошо, — заверил он её. — Мы просто собираемся увидеть Санту, а потом пойдём домой. Ничего страшного.

Его жена не выглядела убеждённой.

— Том, там так много людей. Что, если она… расстроится?

— Она будет в порядке. И ты тоже, — добавил он, подумав.

— Давай увидим Санту, — сказала Тина со своей яркой заразительной улыбкой. — Хочу увидеть Санту.

Кэрол глубоко вздохнула и кивнула.

— Хорошо, милая… мы собираемся увидеть его прямо сейчас.

Все трое начали долгую прогулку от одного конца торгового центра к другому, мимо мастерской Build-A-Bear, Rue 21 и Barnes & Noble.

— Мама, ты делаешь больно моей руке! — захныкала Тина.

— Прости, милая, — Кэрол ослабила хватку, но лишь немного.

— Папочка?

— Да, тыковка?

Том был спокоен и расслаблен… скала. Но внутри его желудок словно скрутился узлами.

— Папа, спой песню! — Тина радостно запищала.

Её крошечные голубые глаза блестели, один чуть косо смотрел на другой. Он знал, какую песню она хочет услышать… и только эту дурацкую строфу, а не всю.

— Хорошо, вот она, — он начал петь:

— Что касается меня, то мой маленький мозг…

Не очень сообразителен.

Так что выбери сам для меня подарок, старый Санта…

Какой считаешь правильным!

Тина улыбнулась и захихикала, подпрыгивая в своих ярко-красных кроссовках Gymboree. Том взглянул на жену. Кэрол чуть не расплакалась. Он протянул руку и взял её свободную руку, пока они шли.

— Милая, будь храброй. Хотя бы для неё.

Кэрол кивнула, высоко подняла голову и продолжила свой путь. Когда они направились к Мастерской Санты и к огромному золотому и красному бархатному трону самого Весельчака, она почувствовала на них взгляд. Бредущие мимо покупатели, продавцы в киосках… все с разными выражениями лиц проходили мимо. Удивление, жалость, веселье, восхищение. Как зеваки на окружной ярмарке.

«Перестаньте пялиться на неё! — кричал её разум. — Хватит пялиться на моего ребёнка!»

В это Рождество дети хотели живую ёлку, а не искусственную с чердака. Для этой просьбы была веская причина. Их отец, который девять месяцев отсутствовал, служа своей стране, приедет домой на каникулы.

В тот субботний день Ким Баллард отправилась на её поиски, и её дочь Джордан и сын Дэнни настояли на том, чтобы поехать с ней. Ей хотелось верить, что это потому, что они хотели устроить небольшую рождественскую прогулку со своей мамой, но на самом деле она знала, что они хотели убедиться, что она выберет правильную ёлку. Для папы она должна быть абсолютно идеальной. Все знали, что он это заслужил после столь долгого отсутствия.

Они взяли у Ника большой Dodge Ram, потому что хотели как минимум семиместную машину. Первым местом, которое они посетили, был участок с деревьями на Каштановой авеню в Пайксвилле. Ким обнаружила, что выбора там мало. Большинство из них были ниже шести футов, и многие уже потеряли бóльшую часть своей зелени. Кроме того, владелец участка, капризный старый пердун по имени Элмер Гант, хотел от девяноста до ста двадцати долларов за дерево, которое должно было умереть ещё до Рождества. Ким не собиралась тратить деньги на то, что было бы стыдно взять домой.

— Иногда люди продают деревья прямо на шоссе, — предположила Джордан. Четырнадцатилетняя девочка была точной копией своей мамы: высокая, белокурая и худющая, как ива. — Может быть, мы сможем купить хорошую там дешевле, чем в городе?

Ким согласилась. Они покинули пределы города и направились на юг по сотому шоссе, к реке Камберленд. Они заметили человека с прицепом для лошадей, который продавал несколько деревьев и омелу, которую он подстрелил с вершины дерева из дробовика… это более безопасный способ собрать высокорослую растительность, чем карабкаться вверх и рисковать сломанной шеей. Но деревья были слишком сухими, а омела изрешечена картечью, поэтому они продолжили путь.

Когда они достигли моста через реку Камберленд, где высокие утёсы возвышались над бурлящей внизу водой, они заметили старый пикап, припаркованный с другой стороны, и около дюжины деревьев рядом с ним.

— Я думаю, нам повезло, — сказала им Ким.

На полпути через мост Джордан посмотрела на мать.

— Э-э-э, мама… мы уже почти приблизились, не так ли?

Ким знала, что она имела в виду.

— Не волнуйся. Мы не перейдём черту, ну или как-то так. Я просто собираюсь посмотреть, что этот человек может продать, и мы отправимся домой.

Дэнни оторвался от телефона и игры в Mortal Kombat.

— Что? Ты говоришь об округе Страх?

— Конечно же, о нём, тупица! — рявкнула на него Джордан.

Её десятилетний брат рассмеялся.

— Ты действительно веришь во всю эту чепуху? О том, что это самое зловещее место в штате Теннесси?

Его сестра пожала плечами.

— Эй, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Они добрались до другой стороны моста и свернули на обочину шоссе, припарковавшись за грузовиком — старым Ford, вероятно, середины семидесятых годов. Кузов автомобиля был заражён ржавчиной, а его шины были забрызганы глиняной грязью, красной, как кровь.

Все трое вылезли из Dodge и подошли посмотреть, что у него есть.

— Привет, — сказала Ким с улыбкой.

Мужчина — невысокий, темноволосый, небритый, одетый в линялый комбинезон, фланелевую рубашку и шапку-ушанку — кивнул им, прислонившись к стене кузова грузовика.

— Привет.

Ким шла вдоль ряда деревьев, рассматривая каждое из них. Все они были сочными, зелёными и только что срезанными, их ветки были сложены и стянуты толстой бечёвкой.

— Хорошие, — сказала она.

Она остановилась перед особенно привлекательным, высотой, должно быть, семь с половиной футов.

— Сколько?

Мужчина усмехнулся, демонстрируя гнилые, пропахшие табаком зубы. Было что-то в его лице, что ей не нравилось, может быть, то, как его улыбка сползала вниз с одной стороны и поднималась вверх с другой. Или как зрачки его глаз казались почти такими же большими, как и радужная оболочка. Она едва могла сказать, какого они цвета, настолько они были тёмными.

— Как для вас звучит пятьдесят? — спросил он.

Он достал из кармана комбинезона пачку жевательного табака и засаленным перочинным ножом отрезал верхушку. Ким не могла сказать наверняка, но могла поклясться, что видела, как сок из табака двигался и медленно стекал по плоской поверхности лезвия, прежде чем он убрал его.

— Я не думаю, что вы взяли бы дебетовую карту, не так ли?

Мужчина рассмеялся.

— Нет, мэм… У меня нет возможности продавать таким образом.

Ким открыла сумочку и достала бумажник.

— Боюсь, у меня есть только… давайте посмотрим… двадцать восемь долларов наличными.

Мужчина не стал торговаться или спорить.

— Продано! — он протянул грязную руку и выхватил купюры из её рук. — Я загружу её в ваш грузовик, — он поднял дерево и направился к кузову их машины.

Ким посмотрела мимо старого Ford и увидела вдалеке знак… знак, мимо которого ни у кого не хватало смелости проехать. Нет, если они верили старым сказкам, которые рассказывали в Пайксвилле с тех пор, как она себя помнила.

Чувство страха охватило её, и она чуть не сказала: «Нет, подождите!», но она этого не сделала. Это была самая красивая ёлка, которую они встречали за весь день, и они хотели забрать её домой и украсить, прежде чем позвонить по скайпу старшему сержанту Нику Балларду в 21:00 по центральному времени, 05:00 по кувейтскому времени.

Когда мужчина закрепил дерево в кузове, он направился обратно к своему грузовику и небольшому придорожному участку деревьев.

— Спасибо! — Ким окликнула его. — И счастливого Рождества!

Он повернулся и блеснул своей нервирующей кривой улыбкой.

— Да, мэм. Весёлого Рож… — на его лице отразилось страдальческое выражение, как будто он поймал себя на том, что не может произнести эти слова. — Э-э-э, хорошего настроения.

Они забрались в кабину Dodge, развернулись посреди шоссе и поехали домой. Уезжая, все трое не могли не бросить взгляд в зеркало заднего вида на торговца деревьями на обочине дороги.

— Он точно был странным! — сказал Дэнни сзади, закатывая глаза.

— Нехорошо так говорить о незнакомцах, — упрекнула его мать. — Помни, ты не должен судить о книге по её обложке.

Холод пробежал по её затылку; то ли от декабрьского холода, то ли ещё от чего, она не могла сказать. Она оглянулась и увидела, что Джордан так же напугана, как и она.

— Но я скажу одно. Если бы тот человек сзади был книгой… она, вероятно, была бы написана Стивеном Кингом.

— Придёт ли папа домой на Рождество? — спрашивает Стефани, её лицо с надеждой выглядывает из уютной безопасности её подушек, одеял и плюшевых мягких игрушек.

— Боюсь, что нет, — говорит мать.

Она наклоняется и убирает выбившийся локон со лба дочери.

— Неужели он больше никогда, никогда не вернётся домой?

Мать качает головой.

— Нет, дорогая. Больше никогда.

Стефани начинает спрашивать, почему, но затемнение света обрывает этот простой вопрос.

— Сладких снов, моя дорогая, и счастливого Рождества, — шепчет мать и оставляет её с поцелуем.

Ветер начинает завывать, предвещая приближение зимнего шквала, пока мать идёт по тёмным коридорам старого дома. Вопрос дочери вызывает у неё тонкую улыбку, и она останавливается у окна гостиной. Роща хурмы теснится у северной стены. Скелеты-часовые стоят высокие и мрачные, словно всегда наблюдая.

Нет, больше никогда. Не её дорогой, полуслепой муж. Никогда больше не будет его пьяного голоса раздаваться в их мирном доме, вызывая страх и ужас, и не будет плотских ударов гнева. И его усатое лицо никогда не будет смотреть с ненавистью через обеденный стол, один глаз бледный, другой бесстрастный, искусственный.

«Никогда больше ты не будешь править нами, — сказала она ему в ту ужасную рождественскую ночь год назад… ночь, пронизанную болью и вонючим спиртным. — Никогда больше ты не найдёшь утешения ни перед теплом очага, ни в складках нашего брачного ложа. Никогда больше ты не будешь наслаждаться ароматом моих духов или нежностью моей кожи».

Она провозгласила все эти вещи, и они сбылись. После той зимней ночи папа больше не наполнял их остроконечную конструкцию своим беспокойным присутствием… больше не затемнял мощёную дорожку своей плетущейся пьяной тенью.

Грядёт буря, мощная и рождённая местью. Тёмные тучи кипят над головой, надвигаясь, поглощая землю своим угрюмым недовольством. Снег падает сначала мягко, затем кружится, увеличиваясь как в плотности, так и в интенсивности. Рядом с домом танцует роща, покачиваясь взад и вперёд, деревья оживляются.

Среди ярости метели что-то подмигивает, отражая свет свечей гостиной рождественской ёлки. Затем, когда яростный и ледяной порыв пронёсся по роще, оно падает одинокой градиной, подпрыгивает, катится по заснеженному ковру ночи.

— Расскажи, дедушка!

Честер МакКоркендейл разделял энтузиазм своего младшего брата.

— Ага, давай, дедушка, — уговаривал он, садясь на вытертый коврик перед очагом. — Расскажи нам историю о Призрачном торговце!

Дедушка смотрел на мальчиков древними глазами и улыбался. Он затянулся вересковой трубкой, которую сжимал в пожелтевших зубных протезах, и позволил голубому дыму вырваться из ноздрей, как дыхание дракона.

— Ах, вы, мальчики, слушаете эту старую историю каждый канун Рождества с тех пор, как были по колено кузнечику.

— Но мы хотим услышать это снова, — потребовал Дэвид. — Это как… знаешь, как это назвать?

— Традиция, — сказал ему старший брат. — Давай, дедушка. Никто не рассказывает так, как ты.

Дедушка МакКоркендейл усмехнулся и откинулся на спинку кресла-качалки из орехового дерева, отчего оно сухо заскрипело. Он окинул взглядом тесное главное помещение хижины. Потрескивающий огонь отбрасывал тёплое оранжевое сияние на стены, оклеенные газетной бумагой, на камни очага и на длинные свисавшие с накидки носки — носки, штопанные их мамой с полдюжины раз или около того. Да, это было место, чтобы снова рассказать старую историю, и уж точно самое время.

Однако дедушка не мог не потянуть время немного дольше.

— Вы уверены, что вам нужны истории о привидениях, а не «Ночь перед Рождеством» или рождение Иисуса? Я просто набью вам голову призраками и ужасами, и вы, мальчики, точно не заснёте этой ночью.

— Ты собираешься рассказать об этом или как? — огрызнулся Дэвид, закатывая глаза.

Честер резко толкнул брата локтем. Он не хотел, чтобы Дэвид пересекал тонкую грань между ребяческим приставанием и неуважением к старшим. Это была одна вещь, которую дедушка, каким бы терпеливым он ни был, не стал бы терпеть. Не нужно было ходить на рыбалку, когда лёд тонкий… особенно в канун Рождества.

Глаза дедушки сверкнули.

— Хорошо. Я не заставлю вас больше ждать. Ваши мама и папа уже легли спать, и вам лучше самим устроиться под одеялами, — он усмехнулся над мундштуком своей трубки. — Кроме того, если старый Святой Николай не сможет приехать в этом году из-за этой депрессии и всего прочего, тогда Призрачный торговец может сам объявиться с подарками.

Одна только мысль о горном призраке, стоящем перед их очагом, вызывала восхитительный холодок, пронизывающий их кости. Они лежали животами на ковре, упёршись подбородками в ладони, и ждали, когда начнёт рассказчик.

Дедушка ещё мгновение попыхивал трубкой, почти мечтательно глядя в голубую дымку табачного дыма.

— Говорят, это случилось зимой 1869 года. Не прошло и четырёх лет, как яростно отдавались в долине пушки во время Войны между Штатами, когда старик объявился в городке Мэривилль. Это был ирландец, крепкий и быстрый, улыбчивый и шутливый, его волосы и бакенбарды были цвета ржавых дверных петель. Никто не знал имени этого парня, знали только, что он тащит на спине мешок, полный лекарств и припасов, и несколько деревянных игрушек, которые он вырезал острым лезвием и твёрдой рукой. В то время в Мэривилле не было универсального магазина, а была только промежуточная станция, которая одновременно служила и таверной, и гостиницей. Торговец, как его называли люди, появился в конце декабря, наполненный песнями и историями, и с животом, достаточно большим, чтобы вместить в него порцию пива и бурбона, когда деревенские мужчины были достаточно щедры, чтобы купить ему кружку или две, — дедушка остановился и посмотрел на своих двух внуков. — Я не утомляю вас, ведь так? Вы не чувствуете себя слишком сонными, чтобы продолжать, правда?

— Нет, сэр! — мальчики вмешались вместе.

Пожилой мужчина кивнул и продолжил дальше.

— Ну, это было ближе к сочельнику, когда торговец услышал историю о ребёнке в этих горах Теннесси. Мальчик попал под фургон лесорубов, и его нога была раздроблена, сломана в трёх местах. Старый торговец был человеком большого сердца, и он почувствовал жалость к покалеченному мальчику. Он также узнал, что семья сильно страдала от бедности. Они были бедняками с босыми ногами, и у них едва водилось пару центов, чтобы звенеть друг о друга в кармане.

— Так что он сделал, дедушка? — спросил Дэвид, хотя уже много раз слышал эту историю.

— Ну, он достал свой строгальный нож и кусок белого дуба и принялся за работу. Толпа в таверне затихла, наблюдая, как он вырезал самую искусно сделанную фигуру бегущего жеребца, которую они когда-либо видели. Общеизвестно, что хромой мальчик на горе был любителем лошадей, хотя у него и его семьи не было лошадей, которых можно было бы назвать своими. Вот такую игрушечную лошадку торговец и вырезал из дерева. «Милостивый Боже», — ахнули все, потому что маленький жеребец выглядел так, как живой, что он мог бы промчаться по столешнице дубовыми копытами, если бы старик обладал магией, чтобы вдохнуть в него такую ​​жизнь. Ну, люди в трактире пытались отговорить торговца, но он вбил себе в голову, что в эту же ночь он должен отнести эту игрушку калеке. Бóльшую часть дня шёл снег, и на улице было ужасно холодно. Но сколько бы они с ним ни спорили, сердце торговца оказалось намного больше, чем его здравый смысл. Он собрался, поднял свой рюкзак и отважился выйти в холодную тьму. Узнав от бармена, как добраться до хижины мальчика, он отправился в своё долгое тёмное путешествие в предгорья, а затем к высоким вершинам Аппалачей.

Немецкие часы на каменной каминной полке пробили девять часов.

— Вы уверены, что вам, молодым людям, не хочется лечь спать? У вас был напряжённый день, и вы выглядите весьма уставшими.

— Нет, сэр! — сказали они, их глаза расширились от предвкушения. — Пожалуйста, продолжай.

Дедушка снова затянулся трубкой.

— Очень хорошо… но здесь начинается жуткая часть. Видите ли, этот торговец добрался до Гимблс-Гэпа и внезапно попал в самую сильную снежную бурю, которую горы видели за многие месяцы. Вьюга была такая холодная, просто ледяная, а ветер такой порывистый, что торговец не мог видеть на три шага перед собой. Но всё же он имел в виду навестить мальчика в ту же ночь и побрёл вперёд, сквозь шквалы и глубокие сугробы. Где-то по дороге он потерял ориентацию. Он мог бы тут же повернуть назад и, вероятно, добраться до таверны живым. Но торговец был упрямым парнем и продолжал своё ночное путешествие сквозь ледяную тьму, сжимая эту деревянную лошадь в одной руке в перчатке. Однако борьба за преодоление высоких сугробов и сила дующего зимнего ветра взяли своё. Это утомило его до предела и значительно замедлило.

— Но он так и не попал туда, не так ли, дедушка? — спросил Честер, хотя уже знал ответ.

— Нет, внук, он так этого и не сделал. Его путешествие на гору было напрасным. Кое-кто из трактира забеспокоился и на следующее утро, когда метель улеглась, побежали в гору на его поиски. Во второй половине дня Рождества они нашли его примёрзшим к стволу валежника. Они сказали, что это было ужасное зрелище! Его одежда была ледяной и твёрдой, как камень. Его кудрявая рыжая борода была теперь снежно-белой, румяное лицо его было бледно-голубым, и даже глазные яблоки покрылись инеем. Старик был мёртв, измученный предательским путешествием и замёрзший на стволе упавшего дерева, — глаза дедушки немного сузились, странное выражение появилось на его морщинистом лице. — Тем не менее, они заметили одну странную вещь, прежде чем оторвали его тушу от бревна и понесли вниз с горы. Рука, сжимавшая деревянного коня, теперь была пуста… и на снегу, уводящем от мёртвого тела его создателя, виднелись отпечатки крохотных копыт.

Честер и Дэвид вздрогнули от дивного страха.

— Так это был конец истории?

— Нет, Джордж! — провозгласил дедушка. — Видите ли, каждый канун Рождества Призрачный торговец бродит по холмам и впадинам этих здешних гор в поисках того деревянного коня. Дух этого упрямого ирландца всё ещё мечтает найти ту бродячую лошадь и отдать её законному владельцу… этому хромому мальчику из прошлых лет. Но пока он совершает это одинокое путешествие, его доброжелательность звучит так же ясно, как церковный колокол. Он оставляет игрушки, вырезанные его призрачной рукой, в носках детей этих гор Теннесси, хотя бы ради возможности согреть свои замёрзшие кости у их полуночного огня.

Мальчики ухмыльнулись друг другу.

— Как ты думаешь, торговец оставит нам что-нибудь сегодня ночью? — с надеждой спросил Дэвид.

Дедушка утрамбовал остатки трубки, положил её на подлокотник кресла-качалки и встал. Его суставы хрустели, когда он растягивался.

— Я не сомневаюсь, что вы, мальчики, на рассвете найдёте в своих носках игрушки. Но он не придёт к вам, если вы будете здесь. Лучшее место для того, чтобы ждать его — уютная постель и тёплое одеяло. А пока он должен бродить по горам до полуночи в поисках деревянного жеребца.

Оба мальчика вскочили с пола, желая поскорее заснуть.

— Спокойной ночи, дедушка, — сказали они, направляясь в комнату рядом с комнатой своих родителей и к маленькой кровати, которую они там делили.

— Спокойной ночи, мальчики, — сказал он, направляясь к третьей комнате хижины и своей кровати. — И счастливого Рождества вам обоим.

Вскоре они устроились на удобном пуховом матрасе под тёплыми лоскутными одеялами и погрузились в свой сон. В горной хижине стало тихо и спокойно. Слышно было только потрескивание огня в очаге и одинокое завывание зимнего ветра за инеем оконных стёкол.

Незадолго до полуночи Честер выбрался из постели, стараясь не разбудить спящего брата. История Призрачного торговца была свежа и жива в его памяти. Зная, что ему действительно не следует этого делать, он вышел из спальни и прокрался через главную комнату мимо очага. Он встал на страже за креслом-качалкой своего деда с высокой спинкой, спрятавшись, невидимый, в тени сразу за ней.

Честер ждал, казалось, очень долго. Однако он не чувствовал ни малейшей сонливости. Он присел на корточки, внимательно наблюдая, его уши напряглись, прислушиваясь к малейшему звуку. Раз или два ему показалось, что он услышал, как что-то пробежало по грубо отёсанным доскам дощатого пола, но он понял, что это, вероятно, мышь, которая поселилась там в холодные месяцы перед Рождеством, — грызун, который помог себе выжить их кукурузной мукой и их сыром на зиму, к большому неудовольствию мамы. Наконец часы пробили двенадцать. Честер сидел, затаив дыхание, в предвкушении, прислушиваясь, наблюдая сквозь сетчатое старое кресло-качалку. Он услышал шум в хижине… снова мышь, подумал он сначала. Но нет, похоже, шум произошёл от чего-то гораздо крупнее мыши… возможно, больше похожего на ондатру или ласку. И крошечные шаги тоже были странными. Они больше походили на тихое постукивание, чем на топот острых когтей животных по половицам.

Несколько минут Честер сидел там. Он внимательно слушал, но не мог слышать ничего больше. Затем внезапно и без предупреждения дверь хижины распахнулась. Порыв ледяного ветра, наполненный снежинками размером с гусиное перо, ворвался внутрь, отчего пламя очага захлебнулось и погасло. Потом, с зимним сквозняком, появилась широкая фигура. Он вошёл в хижину, и так же внезапно, как и раньше, сосновая дверь захлопнулась.

Сердце Честера загрохотало в его юной груди. Там, в центре главной комнаты, стоял дородный мужчина, одетый в обледенелые лохмотья. Его широкое лицо было бледно-голубого цвета, а волосы и борода были покрыты инеем и зубчатыми сосульками. Больше всего мальчика напугали глаза мужчины. Они осмотрели комнату, глаза застыли и покрылись тонким блеском льда, зрачки были едва видны.

Так что старые истории оказались правдой. Наконец-то это был он… Призрачный торговец!

Честер, застывший от ужаса, смотрел, как призрак ходит по комнате. Он немного присел, словно ища что-то на полу. Этот странный звук повторился снова… крыса или что это было.

— Я слышу тебя, — прохрипел призрак грубым шёпотом. — Тебе лучше не пытаться спрятаться от меня, малыш. Твои следы привели меня к этой самой двери.

Честер вообще не был уверен, с кем разговаривает Призрачный торговец, пока старик не сунул руку между ящиком для дров и корзиной для шитья его матери и не вытащил что-то на свет костра. Он с изумлением наблюдал, как дух держал крошечное существо в воздухе. Это был маленький деревянный жеребец, который брыкался и ржал, пытаясь вырваться из ледяной хватки руки торговца в перчатке.

— Попался! — торжествующе засмеялся старик. — После всех этих лет я в конце пути.

Честер смотрел, как призрак идёт к каменному очагу. Именно там произошло невероятное преображение. Старый торговец стоял перед сиянием потрескивающего пламени, словно впитывая его золотое тепло. Ледяная внешность призрака медленно таяла, открывая крепкого ирландца в потёртом твидовом костюме, брюках, прогулочных ботинках и коричневой шляпе дерби. Его лицо порозовело, борода приобрела истинный ржаво-красный цвет, а глаза засверкали блестящим орехово-зелёным цветом. Ухмылка скользнула по его румяному лицу, и он удовлетворённо вздохнул.

— Великолепно снова оказаться среди живых, — сказал он вслух. — Хотя бы на короткое время.

Честер смотрел, как торговец ставит деревянного жеребца на каминную полку. Крошечная лошадка вызывающе встала на дыбы, сверкая копытами и недовольно фыркая. Затем он побежал взад-вперёд от одного конца каминного уступа к другому. Старик открыл свой кожаный рюкзак и достал оттуда несколько деревянных игрушек: волчок, конструктор, пару солдат, размахивающих мушкетами и кавалерийскими шпагами. Он положил их в носки мальчиков, удовлетворённо кивая самому себе.

Когда он снова заговорил, то обратился не к себе, а к Честеру.

— Я знаю, что ты там, парень, — сказал он. — Смотришь на меня из-за кресла. Иди сюда, хорошо? Я хочу доверить на твоё попечение очень особенный подарок.

Как ни странно, Честер встал и пошёл к очагу. Как ни странно, его не испугал призрачный ирландец, стоявший перед огнём. Когда он оказался в шести футах от старика, торговец снял лошадку с каминной полки и протянул ему.

— Позаботься о том, чтобы юный Джонни получил этот подарок, хорошо? Я хотел, чтобы он получил его очень давно… но, увы, путешествие сюда было намного дальше, чем я мог себе представить.

— Да, сэр, — пробормотал Честер.

Он потянулся к жеребцу, но тот заржал и огрызнулся на него своими крошечными дубовыми зубами.

— Давай. Возьми же его. Он не навредит тебе, мальчик.

Честер схватил извивающееся животное, и в тот момент, когда его кончики пальцев коснулись его, жеребец снова превратился в деревянную игрушку.

— Я тебе очень обязан, — сказал торговец, вежливо махнув шляпой.

Честер отступил на несколько футов и увидел, как призрак закрыл глаза, глубоко вздохнул и широко улыбнулся.

— Моя работа здесь сделана, — мягко сказал он. — Дорогой Отец, возьми меня к себе, в мой небесный дом.

Затем его массивное тело стало таким же ярким и блестящим, как раскалённая добела подкова в кузнечном горне. Торговец, казалось, растворился в тысяче огненных зол, которые какое-то безумное мгновение кружили по хижине, а затем взлетели вверх по тёмному каналу каменной трубы и ввысь, в снежную ночь.

Честер постоял какое-то время, ошеломлённый. Он посмотрел на свою фланелевую ночную рубашку и свои босые ноги и подумал, не было ли это всего лишь сном? Что, возможно, если он просто ходил во сне? Но потом он посмотрел на носки, наполненные игрушками, и на деревянного жеребца в своей руке, и точно понял, что всё это было.

Он услышал движение позади себя и, повернувшись, увидел дедушку, стоящего в дверях его спальни.

— В чём дело? — сонно спросил пожилой мужчина. — Мне показалось, что я слышу голоса.

Честер улыбнулся, его глаза горели от возбуждения.

— Ты их слышал, — ответил он. Он протянул деду деревянную лошадь. — Мне сказали передать это тебе… или, скорее, юному Джонни.

Дрожащей рукой дедушка взял игрушку, его глаза наполнились детским удивлением.

— Значит, он, наконец, сделал это, — сказал он. — После всех этих лет.

Честер наблюдал, как Джон МакКоркендейл нежно баюкал деревянного жеребца с благоговением, как какое-то великое и долгожданное сокровище. Затем, прихрамывая, старик вернулся к комфорту своей постели… и к мальчишеским снам о давно минувших десятилетиях.