Однажды на загнанном в ковыльную и бесприютную степь аэродроме мне попался на глаза сверкающий своей удивляющей чистотой реактивный истребитель. На его борту синей масляной краской кто-то написал: «Андрей!» Я вопросительно посмотрел на шедшего со мной уже давно знакомого мне летчика.

— Его машина,— сказал летчик.

— Он летает на ней?

— Нет, на новой летает.

— А эта вместо музея?

— Почти. Каждый вновь прибывающий в часть пилот прежде всего получает эту машину. На день, на неделю. По-разному бывает.

— Но, Володя,— возразил я,— не всякому может понравиться такое испытание. Машина ведь старовата.

— Что ж делать? У каждой части свои герои, свои лучшие. У нас один из них — Андрей Пестов. Я не забыл, что вы не захотели про него писать.

— У меня был другой приказ.

— Приказ — конечно! Вы просто боялись взяться за Андрея.

— И это было. Ты прав.

— Помните, как мы с вами познакомились? Невеселое было знакомство. Но вы нас простили. Правда?

— Конечно, простил. С того дня я много думал про вашего Андрея, все ждал чего-то. И, как видишь, не обманулся.

— Да,— согласился летчик.

Я вспомнил день, когда впервые услышал имя Андрея Пестова.

По заданию окружной газеты я отправился на один из аэродромов. Моя задача была простейшей: написать очерк о командире полка. Времени дали очень мало — всего несколько часов, и, кроме этого аэродрома, я должен был посетить еще два.

В ответ на мой вопрос:

— Где найти командира полка? — дежурный по части невесело посмотрел на меня, поправил телефонную трубку на аппарате, ответил вопросом:

— По какому, собственно, делу?

— Я из окружной газеты.

— Это, конечно, очень важно. Но ведь в окружной газете, наверно, и курьеры есть, не только собкоры. А точнее?

— Писать.

— Ага. Так я и думал. Только ему сейчас некогда.

— Командиру полка всегда некогда,— возразил я.

— Ну, раз вы это знаете, так о чем спор!

Пронзительный голос из радиоприемника вдруг как-то резко и неожиданно прокричал:

— Я — Волна-шесть, я — Волна-шесть. Докладываю из квадрата Б четыре.

Дежурный по части впился глазами в приемник. Тот же пронзительный и в общем-то не слишком приятный голос продолжал:

— Иду на высоте пятьдесят метров. Продолжаю поиск.

Что-то щелкнуло, и голос исчез.

— Ему действительно некогда,— устало сказал дежурный.

Однако я запротестовал:

— Я обязан с ним встретиться. И у меня очень мало времени. Я обязан!

— Обязан! Все это понять можно. И я понимаю.— Дежурный прищурил глаза, словно прятал от меня их выражение, потом резко встряхнулся.— Знаете что, вы сейчас поезжайте к другим. А к нам загляните дня через три. Сейчас он не захочет с вами говорить.

— То есть?

— Слышали? — спросил дежурный.— Неужели ничего не поняли? Ему некогда. Мы ищем Пестова и Яснова. Мы ищем лучших пилотов полка. Впрочем, если не хотите уезжать, сидите молча и ждите. Не пожалеете и об этом.

Радиоприемник щелкнул. На этот раз и я впился в него глазами.

— Я — Волна-три. Квадрат Б восемь. Докладывать нечего.

Дежурный карандашом на карте, разложенной на столе, поставил два красных крестика. Карта вся была испещрена такими крестиками.

Из огромного окна я видел почти все летное поле. За время моего присутствия в комнате дежурного на бетонированные дорожки уже приземлились два самолета. Каждого выскочившего из кабины летчика мгновенно обступали другие, что-то говорили, размахивали руками, а потом расходились, понурив головы.

Я тихонько уселся возле окна. Я понимал, что действительно мешаю, но преодолеть свое профессиональное любопытство был уже не в силах.

— Будете ждать? — спросил дежурный.

— Буду. У меня тоже приказ.

— Ну, как хотите.

Спокойный радиоголос спросил:

— Я — Волна-один. Что имеете доложить?

Другой радиоголос — я понял, что с командного пункта,— ответил:

— Проверено восемь квадратов.

Первый радиоголос помолчал, потом сказал:

— Продолжать поиск.

Затрещал телефон. Дежурный торопливо схватил трубку, недолго послушал, заговорил:

— Вика, ничего еще не известно. Ты не волнуйся. К утру обязательно найдем. Через два часа я сменяюсь и тоже туда. Найдем. Или сами придут. Будет номер! Мы их в море ищем, а они уже идут к нам. Не волнуйся. Ну, понимаю, ну, волнуйся.

Он осторожно положил трубку.

— Его жена? — нерешительно спросил я.

— Моя.

— Как же они оказались в море? Что-нибудь случилось с машиной?

— Нет, что вы! У них с машинами ничего не случается.

Мне показалось, что он нарочно подчеркнул все слова своего ответа, как будто и я, в свою очередь, должен был ответить ему в таком же духе. Но я не ответил, мне вдруг увиделись темные и бездонные глаза смуглолицего старшего лейтенанта.

— Да,— сказал я.— Понимаю. Хорошие ребята? Конечно, иначе быть не могло…

Нудный ветер стучал водой по оконным стеклам. Он порядком испортил Андрею настроение: был его первый с июля месяца выходной день, которым он мог распорядиться так, как хотел.

Попадая в соседний городок, Андрей всегда забегал хоть на десяток минут к престарелой чете — сухонькому врачу-ленсионеру и его столь же сухонькой жене. Еще в первый месяц службы в этом полку Андрей, будучи в городке, увидел сквозь решетку забора, как мужчина и женщина, немолодые и чистенькие, пилили дрова.

— Ребята, иду в гости, пить чай с яблочным пирогом,— сказал Андрей.

— Меняешь?

— Меняю. Есть дело. Может, я приду к вам. Короче, держите стул и для меня.

Летчики пошли в ресторанчик. Андрей дождался, когда друзья скрылись за углом, толкнул калитку и вошел во двор.

— Вам кого? — спросила женщина, стряхивая с рук опилки и глядя на летчика.

— Никого,— ответил Андрей.— Нет, вернее — вас.

— Чем можем служить? — спросил мужчина, опуская пилу.

— Знаете, шел мимо, увидел, вы мучаетесь, неудобно стало.— Андрей широко улыбнулся. — Давайте помогу. А?

— Да нет уж, мы как-нибудь сами,— ответила женщина.

Но Андрей уже снял фуражку, положил ее на крашеный подоконник, скинул тужурку, повесил ее на перила крыльца.

— Вот так будет лучше.— Он взял из рук мужчины пилу.

На работу, которую они делали бы весь день, у него ушел только один час.

— Может, чайку попьете? — спросила старушка.

— Вы знаете — не откажусь,— чистосердечно ответил Андрей.— И даже если с вареньем.— Андрей улыбнулся,— Соскучился по чаю с вареньем.

— По дому? — спросил мужчина.

— И по дому,

Андрей умылся. Его провели в маленькую гостиную. Хозяйка ушла на кухню.

На старомодном комоде стояла большая фотография. На петлицах белели крохотные крылышки.

— Сын?— спросил Андрей.

— Да,— ответил мужчина.— Был у нас сын.

Андрей понимающе кивнул.

— Тоже летал. В сорок втором погиб. Здесь, недалеко. Вот мы и переселились к его могиле. Один был он, а больше у нас никого и нет.

— Простите, я не знал,— тихо сказал Андрей.

— Это было так давно.— Сухонький мужчина достал большой семейный альбом, подсел на диван к Андрею.— Вам он понравился бы.

— Да, конечно,— торопливо согласился Андрей.

Мелькали фотокарточки, и Андрей увидел, что со всех смотрит одно и то же лицо.

Потом, за столом, у старого блестящего самовара, они оба, муж и жена, без конца просили Андрея рассказывать о себе, словно в его, Андреевой, юности они находили что-то из того, чего уже никогда не будет у них самих и у их погибшего сына.

Он стал частым гостем в их домике.

Иногда Андрея спрашивали:

— Ну, что ты там нашел?

Он признавался, не стесняясь:

— Ребята, тоскую по дому,— и добавлял: — Когда жил дома, не было сил усидеть в четырех стенах и минуты, а теперь — уткнулся бы лбом в стенку и стоял часами…

Командир полка только ему разрешал брать полковой газик, на котором обычно разъезжал сам: какой бы ни была погода, газик возвращался в гараж идеально чистым.

В этот свой выходной день Андрей хотел взять газик, захватить с собой свободного от полетов и службы Сашу Яснова, купить на городском рынке кусок хорошего мяса, заявиться к старикам, помочь хозяйке делать пельмени и просидеть в теплом доме весь вечер. Однако все эти надежды пришлось отбросить: холодный дождь с северо-запада, с гор отбивал всякое желание вылезать из барачной комнатушки.

Поэтому Андрей лежал на кровати и читал. Один раз постучал в стенку.

Яснов недовольно спросил:

— Ну?

— Послушай. Оказывается, и с умным человеком может случиться глупая история.

— Не хочу слушать. Глупых историй у самого избыток.

— Ну да, было бы лучше, если б мы с тобой сейчас глушили коньячок. Но что поделать? Не запасли. Нет, ты послушай. Однажды в ясный солнечный день, будучи в деревне, Ньютон… Ты знаешь, кто он такой?

— В детстве что-то слышал. Кажется, у него был яблоневый сад.

— Необыкновенные незнания.— Оба усмехнулись.— Так вот, Ньютон отправился на прогулку и проходил мимо старого пастуха, пасшего стадо овец. Пастух посоветовал ученому вернуться, если он не хочет промокнуть от дождя. Ньютон рассмеялся и продолжал прогулку. Менее чем через час он возвращался назад промокшим до нитки от внезапно налетевшего ливня…

В коридоре загремели сапоги. Звонкий голос прокричал:

— Старший лейтенант Пестов — к командиру полка!

— Хорошо,— ответил Андрей.

— Читай быстрее,— попросил Яснов.

— Читаю. Проходя, опять мимо пастуха, Ньютон поинтересовался, каким образом пастух так удачно предсказывает погоду. Пастух снова рассмешил великого ученого, ответив, что о будущей погоде он узнает по поведению своего старого барана.

Яснов засмеялся.

— Рассыльный! — позвал Андрей. Никто не ответил.

Андрей не спеша почистил щеткой брюки и отправился в штаб. Командир полка встретил его в коридоре штабного барака.

— Пестов, чем занимаешься?

— Дождь. Читаю.

— Есть дело, Пестов. Пропали в море рыбаки. Унес их черт в прошлую ночь! Просят помочь. Не они просят. Из колхоза. Найдешь? — Андрей сразу кивнул в ответ.— Возьми двухместный. С кем?

— Яснов,— ответил Андрей.

— Отлично. Приступайте.

По пути к своей комнате Андрей забежал к Яснову, крикнул:

— Одевайся! Полетим!

— Ты что, с луны свалился? — спокойно спросил Яснов.

— Потом увидишь! Одевайся!

Приготовить самолет им помогли механики. Один из них весело сказал:

— Ну, даже у Андрея Пестова такого еще не бывало! На свидание летит на самолете. Прямо как в кино!

Яснов хлопнул Андрея по плечу.

— Пошли!— решительно сказал он.

Поиск продолжался более часа, и в конце концов им удалось за пеленой дождя отыскать рыбацкий сейнер. На минимальной высоте Андрей сделал два круга над рыбаками, Яснов в это время передал по радио координаты потерявшегося судна.

— Интересно,— спросил Яснов у Андрея,— какую рыбку они ловили? Белорыбицу? Или лосось?

— Пузанков,— ответил Андрей.

— Придумаешь,— разочарованно протянул Яснов.— Лучше уж черноспинку. Залом. Вкуснее. Тихо, Андрей!

С берега сообщили:

— Вам на смену идет девятый. Как только встретитесь, можете возращаться.

— Уступим?— спросил Яснов.

— Свое дело сделали,— ответил Андрей.

— Будешь читать про Ньютона?

— Нет, буду рассказывать тебе сказочки.

— Чем ты недоволен? Ожидал от этого вояжа большего?

— Обидно, но именно так.

Вскоре появился второй самолет. Яснов установил с ним связь. Потом они с Андреем вернулись на свой аэродром.

— Смотаемся в колхоз,— предложил Яснов,

— Проверим улов?

— Хотя бы так.

Андрей согласился. Они на газике, под дождем, умчались в рыболовецкий колхоз. Там уже готовился выйти в море буксирный катер.

Дождь налетал на берег, на береговые постройки волнами, он был то ливневым и хлестал, подхваченный ветром, то, стихая ненадолго, рассыпался мелким, но колючим бисером.

— Попросимся к ним? — спросил Яснов.

— А ты хочешь?

— Ну, не предлагал бы.

— Сделаем.

Андрей с Ясновым пробрались к катеру уже промокшими.

— Работники нужны? — спросил Пестов у капитана.

— Бывают нужны, когда умеют работать.

— Умеем.— Андрей улыбнулся, показал свои пальцы.— Возьмете?

— Вы их нашли? — спросил капитан.

— Почти мы,— ответил Андрей. _

— Да не почти! Ваш полковник звонил нам. Знаем.

— Берете? — спросил Андрей.

— Ясное дело, возьмем. Но работенка не из прогулочных.

— В такую погоду на прогулки и не ходят,— ответил Андрей,

— Договорились.

Так Пестов и Яснов оказались в море.

— Больше мы ничего не знаем,— сказал дежурный.— Рыбаки знают не больше нас. Море с утра было буйным. Так что все могло случиться. Как бы там ни было — найдутся.— Дежурный пристально посмотрел на меня.— Почему бы вам не написать про Пестова, а? — спросил он.

— Я должен писать про командира полка,— возразил я.

— Ну, само собой. Но и про Андрея. О такой жизни я мечтал, но у меня такая не получилась.

— Сплошной героизм? — нескладно пошутил я.

— Зачем же? Просто, у меня все было совсем по-другому, но я все время хотел, чтоб так было, как у Андрея. И хочу.

Он опять пристально посмотрел на меня, и мне показалось, что в глазах мелькнула какая-то недоброжелательная мысль, что-то вроде «черт с тобой!». И я не ошибся.

Через минуту он связался с командиром полка и сообщил ему о моем приезде, но тот категорически, как и ожидал дежурный, отказался от встречи, пообещав позднее, дня через три-четыре, приехать в редакцию.

Так я впервые услышал про Андрея Пестова.

Позднее мне удалось узнать некоторые подробности пропажи Андрея Пестова и Саши Яснова.

Однако меня еще тогда предупредили:

— В жизни Андрея это вообще-то рядовая история, имейте в виду. Не придавайте ей слишком большого значения.— Они подчеркнули: слишком большого.

Оказавшись на рыбацком сейнере, Андрей и Яснов первым делом занялись радиоаппаратурой. Андрей удивился:

— Что тут было? Словно они нарочно молотили по ней куском железа.

— Подрались, наверно? — предположил Яснов.

— Не поделили пузанков!

Друзья выбрались из радиорубки, заглянули в трюм. Действительно, в трюме завядали пузанки. Андрей похлопал Яснова по плечу.

— Сезон ведь! Понимать надо.

— Стой!

Они пробрались к отчаянно спорившим рыбакам.

— Что вы, ребята? — вмешался Андрей.— Обэхаэс разберется.

Все притихли. Капитан спасателя приказал:

— Ладно, заводи буксир!

Через полчаса сейнер тащился за буксирным катером.

— Жить в одной коробке,— сказал Андрей,— и драться — не принимаю.— Он ухватился обеими руками за леер.

— Смотри, ветер заходит.

— Завтра вообще будет хорошая погода.

— Угадываешь?

— Нет, знаю. Кстати, сегодня на Руси рыбу не ловят. Двадцать второе сентября.

— Приметы?

— Поверье. Рыба сегодня лешему принадлежит.

Яснов, стоявший рядом, у борта, взял Андрея за локоть.

Неуправляемый сейнер дергался на буксирном тросе, трясся, скрипел. Буксирный катер почему-то сбавил ход, трос погрузился в пенившуюся воду. Боковая волна, громыхая, ударила в борт сейнера. Он накренился, что-то заскрежетало. Не успел сейнер выровняться, как вторая, еще большая волна ударила ему в тот же борт, перекатилась по палубе, ворвалась в поднявшуюся перед Андреем воду.

Призывный крик прорвался сквозь шум.

Что-то опять завизжало. Рваное, в клочьях небо закрутилось перед глазами, смешалось с водой. Руки освободились, повисли в каком-то пространстве, и в ту же секунду Андрей ощутил ладонями сдирающий кожу холод.

Третий, тоже перекатившийся по палубе поток захлестнул его, но он резким движением рванулся вверх. Серой громадой взмылась над Андреем корма, потом стена воды скрыла ее, и, когда он очутился на гребне волны, нависая над вспененным круговоротом, корма уже была далеко.

— Эй, вы! — вырвалось у него.

Но в пяти метрах от себя Андрей увидел голову Яснова.

Он сбросил мешавшую ему меховую куртку и в три рывка оказался возле друга.

— Судорога,— услышал Андрей.

— Держись за меня! — крикнул он.

Корма удалялась, то подымаясь, то опускаясь и исчезая. Догонять теперь уже не имело смысла. Кричать тоже: все равно не услышат. Но Андрей крикнул:

— Э-ей!

«До берета не меньше пяти километров»,— подумал он.

— Держись! — кричал Андрей Яснову.— Можешь что-нибудь? Держись за меня! Крепче!

Одежда уже промокла насквозь, она тянула вниз, но Андрей был сильнее всей этой тяжести.

— Крепче! — закричал он опять.— Ну, крепче, крепче! — и понял, что кричит от вдруг налетевшего, случайного отчаяния, но отчаянию он дал волю только на одну секунду. Он уже знал, как может победить и себя и окружавшую его взбесившуюся воду.

Спустя три часа они выползли на берег, на сырой, холодящий песок. Здесь Андрей на краткие и беспокойные минуты потерял сознание. Очнулся от упорного шепота:

— Андрей, что было, а?

Но Андрей не ответил. Он вскочил на ноги и ощутил странную легкость, словно стал невесомым.

Успокаивалось море. Бесконечный песчаный берег, покрытый зелеными пятнами низких кустарников, показался Андрею самой спасительной землей в мире.

Он наклонился к другу, спросил:

— Ну, что скажешь? Хорошо порыбачили?

— Сними с меня сапоги,— попросил Яснов.

В просвете между низкими облаками над тяжелой синей водой петлял самолет. Андрей замахал руками, хотя и знал, что его не увидят.

— Найдут,— выдавил он.— Найдут!

Яснов улыбнулся.

— Ага,— сказал, возвращаясь к нему, Андрей,— ты уже улыбаешься. Значит, отлично. Жаль, нет огонька. Потерпели крушение двое некурящих. Надо же!

Через час, передохнув, они начали свой путь по берегу. Яснов шел медленно, с трудом, и Андрей в конце концов взвалил друга себе на плечи.

Жилья все не было и не было.

Зацепившись ногой за торчавший из песка корень, Андрей выругался — грубо и зло.

— Прости,— сказал он другу.

— Переночуем? — спросил Яснов.— Ночь не будет холодной. Ты устал?

— Конечно, Сашок…

Андрей опустил Яснова на песок, сел родом.

— Хорошо, что ветер скис и дождь утих,— сказал Яснов.— Что сейчас ребята делают?

— Ищут двух дураков. Один начитался всякой блажи, а другому свежей рыбки захотелось. Осетрины. Вот и соблазнил смотаться в колхоз.

— Как ты догадался?

— А! — Андрей махнул рукой,

Темнело быстро. Друзья устроились на ночлег, улеглись на тонких ивняковых ветках, обнялись.

— Тепло?— спросил Андрей.

— Не очень.

— Да я ж заменяю раскаленную печку, Кое-кому нравилось.

— Грубо.

Андрей что-то буркнул в ответ и тут же уснул.

Его разбудил шум авиационного двигателя.

Чистое утреннее небо сверкало. Самолет шел прямо к берегу, так низко, что Андрей увидел лицо пилота.

— Витя! — закричал он.

Самолет прошел над ними, потом возвратился, сделал петлю и тихо-тихо побрел вдоль берега, показывая дорогу к жилью, вернулся снова и снова показал дорогу.

Андрей подставил другу свое плечо, и они пошли по мокрому прибрежному песку.

Метров через триста они увидели небольшое селение.

Навстречу бежала женщина. Добежав до летчиков, она пошла рядом.

— Вас ищут-ищут,— быстро говорила женщина.— Всю ночь самолеты летали. По радио объявляли. Там не поверили, что вы могли утонуть…

— Вот обидно,— сказал Андрей, обрывая ее.— Не могли вечером пройти еще полкилометра!

— Андрей,— прошептал Яснов,— у нас не было сил, ты забыл.

— Не было сил? — возмутился Андрей.— Ведь смеяться будут!

— Ребята? — Яснов отрицательно покачал головой.

Женщина привела летчиков в натопленный, теплый дом.

Андрей уложил Яснова на широкую лавку, сел к печке.

— Врач есть? — спросил он.

— Да я и есть врач. Акушерка.

— Ага,— усмехнулся Андрей.— Такой врач нам как раз и нужен.

Он поднялся, спросил, показывая на незаправленную постель:

— Можно?

— Да, да! — запричитала акушерка.— Я сейчас спирту принесу.

Андрей быстро взглянул на нее, но акушерка добавила, разочаровав летчика:

— Нашатырного. Растереть дружка твоего надо.

Она убежала.

— Ложись,— приказал Андрей, раскинул по всей кровати красное ватное одеяло.— Ложись. Чего боишься? Женская постель? Теплее будет.— Андрей усмехнулся.— Мне ты можешь доверить.— Потом добавил, строго, но мягко: — Возьму и женю тебя на этой акушерке. Ну, подумаешь, лет на десять она старше. Это модно сейчас.

Уложив Яснова в постель, Андрей прикрыл его потертым байковым одеялом.

Прибежала акушерка. Увидев, что летчик уже в постели, она весело крикнула:

— Вот молодцы!

Андрей и акушерка, вдвоем, в течение четверти часа растирали Яснова.

— Дальше я сам,— сказал Андрей.

Акушерка вспыхнула и ушла.

— Зачем ты ее прогнал? — спросил Яснов, переворачиваясь на спину.— Обидел ее.

— Обойдется.

Закончив растирание, Андрей опять укрыл друга одеялом.— Грейся. Надо и мне заняться своим здоровьем.

Он разделся и принялся растирать себе ноги и поясницу.

За дверью зашумели. Через минуту в дом ввалились два летчика в сопровождении хозяйки.

— Видали! — закричал один из них.— Мы с ног обились, а они тут курорт устроили!

Летчики подхватили Андрея и закрутили по комнате.

— Подождите, оденусь! — запротестовал Андрей.— Ребята, здесь дама! — в отчаянии напомнил он.

— Стецко вас увидел,— сообщил один из них.— Передал по радио. Мы помчались сюда. Всю ночь искали. Никто не спал. Рыбаки — хороши! Хватились вас, когда в колхоз пришли!

Пестова и Яснова на бронетранспортере отвезли в полк. Яснова сразу же отправили в лазарет. Он пытался сопротивляться, но полковой врач замахал руками.

— Тащите его, тащите! Будет упираться — свяжите!

Он посмотрел на улыбавшегося Пестова.

— И ты — тоже,— сказал врач.

— Кто? Я? — удивился Андрей.— Чего это вдруг? Сроду на больничной койке ее лежал.

— А теперь полежишь.

— А вы потом напишете в своей кандидатской диссертации, как Пестова кормили степципципом? — Потом повернулся к окружившим их летчикам.— Ребята, спать… Ребята, простите. Все — потом. Хочу спать.

Он ушел в свою комнату, повалился на постель и моментально уснул.

Проснулся он в полдень следующего дня. Рядом сидел Стецко.

— Как Сашок? — спросил Андрей.

— В порядке.

Андрей широко улыбнулся.

— Хочешь выпить? — спросил Стецко.

— Хотел бы закусить.

— А выпить?

— Смотря что,— ответил Андрей.— Отцу Сашка́ сообщили?

— Нет.

— Моим?

— Тоже нет.

— Правильно. А я боялся, что напугаете их. Что у тебя?

— Коньяк. Командир полка прислал. Надеется.

— На что?

— Что дождешься его дочки, не женишься.

— Легко сказать — ждать десять лет! Где ребята?

— Летают. И мне пора. Вечером — у Ивашиных. Вика сказала, что будет твоя любимая…

— Спасибо. Заливная осетрина — это вкусно.

Андрей переоделся и пошел в лазарет.

Яснов спал. Андрей постоял рядом. Потом увидел на тумбочке какие-то таблетки, поморщился. Еще недолго постоял и отправился на летное поле, к своей машине.

Она — как всегда чистенькая — мирно стояла на своем обычном месте. Кто-то написал синей краской на борту: «Андрей».

— Что за номера? — недовольно спросил Андрей у механиков.

— Сотрешь,— предупредил один,—обидишь всех. От чистого сердца писали. И командир полка разрешил.

— Спасибо, ребята,— ответил Андрей.— Но лишнее…

В стенгазете, висевшей в коридоре штабного барака, он увидел свою фотокарточку и прочитал над ней: «Служить, как Пестов!»

— Не хватало еще! — возмутился Андрей. — Хотел бы я посмотрел на этот полк, если б все в нем были Пестовы! Чудаки!

Ивашин, тот дежурный по части, взял меня под руку и потащил от старой пестовской машины. Я увидел, что к ней, размахивая кожаной курткой, шел большегрудый капитан.

— Тихо,— сказал Ивашин, когда мы остановились под деревянным навесом.

Капитан подошел к самолету, опустил руки так, что куртка коснулась земли, с минуту молча постоял. Потом резким движением вскинул куртку на плечо и повернулся к нам. Не знаю, увидел ли он нас, но мы вышли из-под навеса и направились к нему. И хотя Ивашин шепнул мне; «Андрей», — я и без слов понял его.

Капитан пошел нам навстречу.

— Вот это Андрей Пестов. Вы им интересуетесь,— сказал Ивашин и положил руку на плечо капитана.

Я быстро протянул Андрею свою руку, говоря:

— Давно мечтал познакомиться.

Пестов пожал мою руку:

— Спасибо.

Он испытующе посмотрел на Ивашина, потом спросил:

— Не знаешь, кто сегодня летал на ней?

— Знаю. Сашок,— ответил Ивашин.

— Чего это ему вздумалось?

— Сказал: соскучился по Андрею Пестову, не могу дождаться, когда он налетается, хоть в его старой машине посижу. Подробности узнаешь у него. Сидит с молодежью, ждет тебя. Вечером у нас будет гость,— добавил Ивашин, кивнув на меня.

— Вам с нами понравится,— заметил Пестов.

— О тебе много говорят,— сказал я.

— Ну что ж,— ответил Андрей.— Раз так получилось. Да и… о ком-то надо говорить, вот и выбрали меня.

— Не совсем так,— возразил я.

— Ну, пусть будет даже совсем не так.— Андреи вдруг оживился.— Знаете что, вы, наверно, уже все знаете. Если будете писать, то напишите книжку для того, чтобы взрослые люди, читая ее, вспоминали свои чистые годы и находили в них то, что им необходимо сейчас, то, что потеряно ими самими, выброшено, забыто, в конце концов изуродовано ими самими и жизнью,— и восстанавливали бы все это, очищая свои жизни. Чего не хватит — можете выдумать. О себе одно могу сказать — все равно бы я вернулся в авиацию. Конечно, страшно вспомнить, что больше года был слепым. Но ребята верили, и я верил — с ними и сам.

Мы еще поговорили кое о чем, посмеялись, а потом Андрей ушел, размахивая над головой своей курткой. Шагал он широко. Походка у него была упругая, словно был он весь на сильных пружинах, и каждый толчок ногой одновременно казался мне толчком и для взлета куда-то ввысь. Но ходил он все-таки по земле, и был он очень земным, этот Андрей Пестов.

Я долго смотрел ему вслед.

— Не обращайте внимания,— сказал Ивашин.— Он во все поверил, во все, что с ним случилось. И что слепым был, и что зрение вернулось. И не думайте, он знает, что солнце для него не закрыто.

— Солнце? — спросил я.

— Конечно, — сказал Ивашин. — Оно — его. — Ивашин показал на солнце.— Как вам объяснить? У него такой заряд, неисчерпаемый заряд солнечной энергии. Понимаете? Он ее раздает, и опять колоссальный заряд. Неисчерпаемый.

Я сказал:

— Жил в солнечных лучах. В солнечном луче. Так, а? Именно так — жил в солнечном луче. Так и назовем книгу. Жизнь в солнечном луче.— Я сжал плечо Ивашина.— Скажи еще что-нибудь,— попросил я.

— Скажу,— ответил он.— Считается, что нужно подражать каким-то необыкновенным людям, а вот мне с первой встречи с ним хотелось подражать ему, нормальному человеку. Подражать совершенно нормальному, человеку. Не странно?

— Да нет! — быстро ответил я, уже занятый своими мыслями.

Андрей Пестов вернулся в родной город глубокой ночью. Однако для него время суток уже целый год не имело значения. Для него время суток — день или ночь, утро или вечер — уже целый год не существовало: он ослеп, спасая новую воздушную машину — новый реактивный истребитель.

Родным городом его был Никополь — порт на Днепре, на половине пути из Днепропетровска в Херсон. Город пристроился на высоком берегу, на том самом месте, где когда-то запорожские казаки избрали своим гетманом Хмельницкого, и недалеко от того места, где после полтавского сражения по приказу Петра войска полковника Галагана и Яковлева разорили Запорожскую Сечь у Микитина Рога за участие в измене Мазепы.

Андрей называл свой город чудом света конечно в шутку,— но в эту шутку он вкладывал свою любовь, свою преданность городу, давшему ему жизнь.

Он возвратился в Никополь после долгой разлуки, но не пережил на вокзале волнующих минут встречи с прошлым: он не видел прошлого. Ему предстояло растянуть минуты встречи на более длинные периоды времени. Он понимал свою беспомощность, и в первые дни ни о чем не спрашивал домашних. Сидел на террасе, вскинув лицо вверх, словно смотрел в небо, в свое, на этот раз — черное, небо. О будущем он заставил себя не думать, а прошлое, как будто понимая свою бесполезность, не приходило к нему, но он его и не звал.

Однако оно должно было прийти — неизбежно. И однажды оно вернулось…

За забором кто-то звякнул цинковым бидоном. Андрей резко повернулся, но тут же откинулся на спинку кресла.

Каждую среду Андрей ходил за керосином в лавку, приткнувшуюся к старому складу, в пяти кварталах от его дома. Керосин привозили раз в неделю. С самого утра возле лавки собиралась очередь.

Андрей приходил, ставил бидон на землю, садился на него, доставал из-за пазухи книжку и читал, пока не подходила его очередь. На этот раз книжка оказалась пустяковой, и Андрей читал лениво, то и дело поглядывая по сторонам.

От Бабушкиной школы, сверху, с горы, шел Сергей Густов.

Андрей давно приметил его — видел на ринге, знал, что тот занимается в аэроклубе, встречал и в городе, возле техникума, где учился Сергей. И всегда Густов был ему интересен, как человек другого покроя.

Сергей шел с пустым бидоном тяжело, осторожно ступал на правую ногу.

Андрей обычно занимал две очереди. Отвечал:

— Тут передо мной стоял хлопец. Он пока ушел.

Как только Сергей приблизился к очереди, Андрей сказал:

— Вот наша очередь.

Тот улыбнулся, ответил:

— А я и призабыл.

Он подошел к Андрею, поставил бидон на землю, сел на кирпич, лежавший на траве.

— Нога болит? — спросил Андрей.

— Подвернул.

— Прыгал с Преображенской церкви?

— Почти. С парашютом. Неудачно приземлился. Обидно, скоро соревнования, а я выбыл из строя.

В это время к ним присоседился незнакомый парень, тоже с бидоном, стал рассказывать всякие истории, хотя его об этом никто не просил. Парень хотел поскорее купить керосин, а очередь растянулась на полквартала. Двигалась она медленно, парень все болтал и болтал. Андрею надоела его болтовня, и он сказал:

— Посмотри сюда,— и кивнул на свое колено.

На колене лежала большая кисть руки Андрея, с тяжелыми пальцами. Парень удивленно опустил плечи.

Пальцы, лежавшие на колене, сжались в увесистый кулак.

— Видишь? — спросил Андрей.— Вот так. Проваливай.

Пальцы выпрямились и тут же снова сжались в кулак. Парень покраснел и поспешно отошел в сторону.

— Ты всегда так? — спросил Сергей.

— Нет,— быстро ответил Андрей.— Деликатничал ради тебя.

Сергей покачал головой. Андрей понял: осуждающе. «Нет,— подумал он,— подожди, я тебе понравлюсь… Я хочу тебе понравиться!»

Подошла очередь. Сперва наполнили керосином бидон Сергея, потом уж бидон Андрея. Сергей положил на столик возле керосинщика деньги — ровно столько, сколько нужно было для оплаты керосина, кивнул Андрею и пошел в свою сторону.

Андрей поспешил расплатиться с продавцом, поставил бидон к его ногам, попросил:

— Я скоро вернусь. Пусть постоит.

Он догнал Сергея в сорока метрах от лавки, взялся за ручку бидона.

— Давай я донесу,— предложил Андрей.— У тебя ж нога болит.

— Ладно, сам.

— Нет, отпусти.

— Зачем?

— Не убегу.

Сергей усмехнулся.

— Спасибо,— сказал он.— Мне действительно тяжело.— Он отпустил ручку.— Меня зовут Сергеем.

— Знаю,— ответил Андрей и назвал свое имя.

Потом Сергей рассказывал Андрею о местном аэроклубе. Собственно, аэроклуба фактически не было: были старый ПО-2, четыре планера незамысловатой конструкции — два ПАИ-6 и два А-2 — и шесть парашютов. Занималось в клубе всего человек пятнадцать. Андрей иногда думал про этих немногих — когда в поле его зрения попадали парившие над городом планеры или белые зонтики парашютов. Но все это его мало занимало: другое привлекало его, и он не понимал жизни в небе.

Сергей остановился возле добротного дома.

— Здесь я живу,— сказал он.— Спасибо, что помог. Я б тащился полдня. Зайдешь? — спросил он.

Андрей отрицательно мотнул головой, ответил:

— Подожду. Ты ж выйдешь?

— Попытаюсь.

Сергей толкнул калитку и исчез за забором.

Андрей сел на выбитый из мостовой булыжник. С горы, от Бабушкиной школы, было видно вокруг далеко-далеко. Солнце, забиравшееся в зенит, проложило поперек днепровских протоков солнечную дорогу — оно как будто удесятерялось многочисленными речонками. Андрей улыбался.

Сергей появился минут через двадцать.

— Смотри,— сказал Андрей,— какая солнечная дорога.

— У меня такое впечатление, что солнце для тебя — все.

— Почти все,— согласился Андрей.

Лицо Сергея показалось ему хмурым, раздраженным, хотя тот пытался скрыть свое состояние.

— Что ты?—спросил Андрей.

— А… мачеха. Все не так делаю.— Сергей вздохнул.— Я свободен до трех часов. Куда пойдем?

— Надо керосинчик занести домой. Хорошо?

— Конечно.

Они вернулись к керосиновой лавке. Но она оказалась закрытой. Бидона снаружи не было. Андрей пожал плечами, подумал, махнул рукой.

— Скажу дома, что керосинщик закрыл его в своей лавке. Ты не против?

— Как твоей душе угодно,

Сергей не захотел заходить в дом, где жил Андрей. Он только заметил:

— Знаю этот дом. Твой отец? Он оперировал мою мать. Только и он ничего не сумел сделать. Поздно было. Про него хорошо говорят.

— Я быстро, Сережа! — Андрей убежал в дом.

Его встретила мать.

— Как тебе не стыдно, Андрей?

— А что, мама?

— Керосинщик сам принес твой бидон.— Она подчеркнула вину Андрея.— Больной человек. И немолодой. Тебе не стыдно?

— Ну, конечно, стыдно. Но не сердись,— уговаривал Андрей.— Зато я познакомился с интересным человеком.

— Некрасиво, Андрей.

Он подумал.

— А знаешь, он это сделал с удовольствием.

— Что за новости!— возмутилась мать.

— Он же лечится у папы. Ведь папа его поставил на ноги!

— Папа, а не ты, Андрей. Некрасиво. В шестнадцать лет — не солидно. Я думаю, что такое не повторится. Ты обязательно попросишь у него прощения.

— Хорошо, мама. И полдня буду помогать ему качать керосин. Договорились? Я могу уйти?

— Твои каникулы, не мои. Делай, что тебе вздумается. Только, прошу тебя, не плавай в бурунах за пароходами.

— Но, мама!

— Прошу тебя.

— Сегодня — не буду. Будь спокойна. Не буду.— Он подумал.— Ты, конечно, не веришь?

— Не верю.

— Вот и хорошо. Пожалуйста, мне не верь.

Андрей выбежал на улицу. Сергей ходил вдоль забора. Как только Андрей появился, он пошел ему навстречу.

— Куда? — спросил Сергей.

— На Днепр,— ответил Андрей.— Скоро пойдет «Дмитрий Донской». Вот и поныряем в буруне. Есть что лучше?

Сергей вскинул голову вверх.

— Ну! — запротестовал Андрей.— Там что? Несет тебя, и все. А тут силенка нужна.

— Не будем спорить,— предложил Сергей.— У каждого свои привязанности. А их надо уважать. Согласен?

— Хорошо.

— Ради меня?

— А как бы ты хотел?

— Ради честности.

— Хорошо, ради честности.

Они пошли вниз, к Днепру, к речной пристани.

В первой половине лета на южную, приднепровскую Украину шли воздушные потоки с далекой Атлантики и южных морей, несли с собой теплые дожди, чаще всего — ливни. Зато во второй половине лета суховеи с востока, из донецких пыльных степей, и с юго-востока, с Азовского моря, превращали приднепровский край в раскаленный котел. Андрей любил именно вторую половину лета. Но Днепр приходил с севера, и в августе он нес уже холодную воду, ведь брал он ее где-то в далекой Смоленщине.

Андрей любил воду, и только ветреный, морозящий ноябрь заставлял его проститься — до весны — с днепровской водой, а в конце марта, едва Днепр освобождался ото льда, стосковавшись по воде, он бросался — всего на одну минуту — в мутный весенний поток.

Тогда еще не построили плотину в Каховке, и моря Каховского еще не было. Вся днепровская низина от Запорожья до Херсона — бесчисленное множество больших и порой совсем крохотных рукавов где-то широкой и полноводной реки — была занята знаменитыми днепровскими плавнями, скрывавшими в разное время разных людей — когда-то запорожских казаков, потом беглых холопов, потом партизанские отряды. Голубая и зеленая, со своими законами и своей погодой страна, край малярийных комаров, овощных богатств и рыбацкого раздолья.

На берегу, возле дебаркадера, на котором примостился речной вокзал, на зеленом склоне друзья застали приятелей Андрея. При виде Андрея некоторые из них повскакали со своих мест и замахали руками.

— Твоя команда? — спросил Сергей.

— Постоянной команды нет. Ты будешь?— спросил Андрей.

— Нет,— ответил Сергей и показал на ногу.

— Но ты можешь меня подождать?

— Подожду.

— И не сердись. Привязанности надо уважать,

Сергей улыбнулся.

Если разрешал капитан, Андрей прыгал с ходового мостика парохода. Среди капитанов у него были свои друзья и недруги. На «Дмитрии Донском» хозяйничал убежденный недруг, и Андрей никогда не просил у него разрешения.

Когда разделись, Андрей искоса оглядел фигуру Сергея. Она ему нравилась — типично боксерская, подвижная, с квадратными мышцами на спине и на груди, с легкими натренированными ногами.

— Я тебя на ринге приметил,— сказал Андрей.— Давно, правда. Ты бокс бросил?

— Бросил,— ответил Сергей.

Андрей посмотрел вверх.

— Ага,— ответил Сергей.— Трудно все вместо. Выбрал, что ближе.

Из-за поворота показался старый колесный пароход. Кто-то крякнул:

— Товсь! Пли!

Сергей сед на траву, вытянул ноги, отыскал в воде голову Андрея.

Ребята плыли уже к середине Днепра, ныряли, что-то кричали друг другу.

Пароход разворачивался. За кормой вода вдруг забурлила, волны сталкивались, бросались к берегу, возвращались к корме. В этой кипящей воде то и дело мелькали головы, руки и ноги. Потом вода стихла, но через десять минут, когда пароход пошел от дебаркадера к середине реки, снова закипела за кормой, и снова там барахтались Андрей и его приятели.

Первый выбравшийся на берег парень потерял в воде трусы. Его встретили хохотом, но он нисколько не смутился, сам смеялся, отыскивая что-то в своей одежде.

Андрея постигла та же участь.

— Лопнули,— объяснил он Сергею. — Уже вторые за лето. Но сегодня отменно «Митька» заварил нашу речку.

Андрей поднял с травы брюки, вытянул из кармана яркую косынку и ловко превратил ее в набедренную повязку.

«Ты мне начинаешь правиться», — подумал Сергей.

Что ж было дальше? В самом деле — что было дальше?

Кто помешал?

Это вошла мать,

— Андрей, прости, пожалуйста, но ты вчера спал, и мы не решились тебя беспокоить. Тебе письмо.

— От кого?

— Здесь написано: В. Ивашин. Прочитать?

— Дай мне письмо.

Мать положила письмо на колени сына. Он продолжал сидеть, не двигаясь. Мать поняла.

Как только Андрей услышал, что она ушла, дрожащие его пальцы сперва легли на конверт, потом, полежав недолго, заметались. Он нащупал сквозь бумагу соколиное перо. Пальцы сжали конверт.

Еще на первом курсе, перед первым самостоятельным вылетом, забравшись в кабину учебного самолета, Ивашин неожиданно для Андрея, помогавшего ему готовиться к полету, вытащил из кармана соколиное перо и прикрепил его перед собой.

— Талисман? — спросил Андрей.

— Еще не знаю,— ответил Ивашин.— Может быть…

— Девочка подарила?

— Почти угадал. Жена. Тебе смешно?

— Жена? А, прости… Никому не говорить?

— Я этого не боюсь.

— Когда мне будет туго — отдашь его мне?

— Тебе оно нравится?

— Соколиное!

— Хорошо,— ответил Ивашин.— Но сначала надо его проверить. Вдруг оно приносит несчастье?

— Не может быть. Раз от жены — не может приносить несчастья. Ну, будь здоров! Привези обратно и пух и перья.

Первый полет Ивашина понравился даже инструктору, который вообще был строгим, придирчивым человеком. «Небо — не купол цирка,— говаривал он,— а самолет — не цирковая лошадь…»

Ивашин жил в затерянном на русской равнине маленьком городке, вдалеке от больших дорог. Город был скучноват, но зато небо почти ежедневно расписывали белыми полосами реактивные самолеты: это голубоглазые курсанты из другого, недальнего города пилотировали реактивные истребители. И Володя Ивашин, зная о существовании этого незнакомого еще ему города, с первых своих шагов по земле мечтал о небе, о белокрылых птицах с нептичьими скоростями.

…Рано утром он ушел из дома, отправился к реке и бродил там, в зарослях кустарника, слушал птичьи голоса. Потом искупался в еще прохладной свежей воде и растянулся на прибрежном песке.

В голубом, недосягаемом небе уже кружили маленькие зеленые, стрекотавшие, как кузнечики, самолеты.

Неожиданно его поразил пронзительный писк, вырвавшийся откуда-то со стороны и сверху. Он вскинул голову и сразу же увидел, что там, вверху, высоко-высоко, бьются две птицы. Это они издавали неприятные, пронзительные звуки. (В стороне носились другие птицы. Они то и дело подлетали близко к сражающимся, но не решались вмешаться, отлетали в сторону, метались, и все вместе они казались каким-то клубком, то рассыпавшимся, то снова сжимавшимся, как пружина. Но в центре неизменно оставались две птицы, и ни одна из них не сдавалась, не отлетала в сторону, не пыталась скрыться.

«Чья возьмет? — подумал Володя.— Конечно, коршун…» Он знал, что именно коршуны были хозяевами этого края, но редкие дикие соколы не хотели им уступать.

Володя вскочил и закричал. Клубок птиц распался, и одна из них медленно, словно сопротивляясь, падала на землю.

Вторая сперва взмыла вверх, но потом ринулась вниз, вслед за первой, догнала ее, и новые удары отбросили первую птицу в сторону. Она неловко перевернулась и отвесно упала в кустарник.

Коршун ринулся вслед. А Володя, схватив круглую гальку, бросил ее навстречу коршуну. Тот наткнулся на камень и с криком, немного пролетев, рухнул в воду.

Володя сквозь кусты побежал к месту падения сокола. Он не думал, что птица еще жива: знал, что, коснувшись земли, она все равно умрет.

По пути, наступая босыми ногами на колючки и обломанные ветки, прорываясь сквозь ивняки, он вдруг увидел длинное соколиное перо, и внезапно остановился, словно испугавшись, что переломит его, потом быстро наклонился, подхватил и побежал дальше.

Возле мертвого сокола сидела девочка в цветастом сарафанчике. Увидев чужие загорелые ноги, она подняла голову и спросила:

— У вас нет лопаты?

— Лопаты? — удивился Володя.

— Надо похоронить. Он заслужил.

— Заслужил,— растерянно ответил: Володя. Теперь он узнал девочку: это была внучка лесничего. Она приехала к своему деду откуда-то издалека.

— Надо вырыть ямку,— сказала девочка.

— Хорошо,— ответил Володя. Он наклонился, переложил сокола на опавшие листья, недолго посидел молча глядя на окровавленную птицу.

— Как тебя зовут?

— Володя.

— Володя, — повторила девочка.

Он пальцами разрыл песок. Девочка сорвала большой лист и положила его на дно. Володя переложил туда сокола, другим листом прикрыл птицу.

— Как вас зовут?— спросил он.

— Вика.

— Вика,— повторил он. Непроизвольно тряхнул головой, двумя сильными рывками засыпал ямку песком, потом выровнял песок над могилой погибшего сокола.

— Дай мне перо,— попросила Вика. Володя охотно отдал ей соколиное перо.— Я его буду хранить,— добавила она.— Ты куда? — почти испуганно воскликнула Вика, когда Володя поднялся.

— К реке. Вымыться нужно.— Он показал запачканные руки.

— Можно мне с тобой?

— Можно,— решительно ответил он.

Они пробрались к воде.

— Как ты попал сюда? — спросила Вика.

— Пришел. Ногами.

— Нет, я не об этом. Такое чудное место. Здесь можно купаться?

— Если не боитесь крокодилов.

— Не боюсь.

— Тогда я разрешаю.

— Вот спасибо! Ты здешний?

— Нет, я не из этого леса.

— Из какого?

— Из города.

— Ты не понял. Я думала, ты приезжий.

— Я родился здесь.

— В этом…— Она, видимо, хотела сказать — захолустье, но, увидев его внимательные глаза, осеклась и только улыбнулась.

— Вот именно,— сказал он,— в дыре.

— Ну, вот! Зачем же так? Моя мать тоже родилась здесь. Правда, я в Москве, но мама — здесь. Это не помешало ей защитить диссертацию по хирургии. И дедушка с бабушкой тут живут. Если уж на то пошло, то место рождения ничего не значит. Сколько людей родилось в глуши, а стали знаменитыми на весь мир.

— Обязательно нужно быть знаменитым?

— Нет. Я к слову сказала.

— Нет,— сказал Володя.— Место рождения многое значит. Почти все. Там ведь корни. На родине.

— Ты говоришь как взрослый.

Он разбежался по отмели, с шумом влетел в воду, поплыл к середине реки. Когда он повернул обратно, то увидел, что Вика плывет ему навстречу. Он присмотрелся, и ему понравилось, как она плыла. Девочка, умевшая плавать настоящим кролем, не могла быть безразличной для него, как и для всякого другого на его месте: в юности спортивные качества расцениваются очень высоко.

Володя вышел на отмель, оглянулся. Вика возвращалась к берегу.

По волнам, расходившимся от ее тела, скользили солнечные лучи, переливались, перекатывались, и ему показалось, что девочка оставляла за собой солнечный след.

Он побежал на песчаный склон, упал на песок, засмеялся — не над самим собой, а просто так, от обычной радости. И застыл, подставив спину солнечным лучам.

Вика вышла из воды и села невдалеке.

В небе все еще рокотали учебные самолеты.

— УТ-2,— сказал Володя,— Недалеко тут училище. Пятьдесят километров от нас. Знаменитые летчики там учились.

— Я знаю,— вдруг сказала Вика.— Мой папа там учился. Только давно не летает. Он в гавээф работает.

Володя посмотрел в ее сторону, но тут же отвел взгляд, уткнулся лицом в песок.

— Мне нравятся летчики,— продолжала Вика.— Веселые они, шумные, смелые. Ты, конечно, будешь летчиком?

Володя поднял голову, посмотрел на девочку.

— Да,— ответил он.— Вот закончу десятилетку на будущий год и в училище. Да мне другого пути и нет. Все продумано.

— Почему нет другого пути?

— Зачем тебе знать?

— Я должна знать — почему!

— Да так, я просто сказал. Мечта.— Он усмехнулся.— Мечтать ведь можно? Мечтать никто не запрещает.

— Ты меня проводишь домой? — спросила Вика.

— Тебе здесь не нравится?

— Ой, что ты! Конечно, нравится!

— Ну, еще часик ты можешь побыть здесь?

— Сколько сейчас?

Володя посмотрел на солнце.

— Одиннадцать,— уверенно ответил он.

— Как раз час. Подневольный человек. А ты?

— Никто мной не командует.

— Ты счастливый.

— Счастливый? — спросил он и поспешно добавил: — Конечно.

Володя откинулся на песок и закрыл глаза.

— Искупаемся? — опросил он.

— Я сегодня первый раз в жизни не подчинюсь приказу,— сказала Вика.

— Тебе попадет?

— Но что они со мной могут сделать?

— Завтра не выпустят из дома.

— Мне уже ведь не десять лет! Через год и десятилетку закончу!

— Искупаемся? — Володи вскочил.— Хочешь, я унесу тебя в воду? На руках? — задыхаясь, спросил он.

Вика сжала губы, широко раскрыла удивленные и радостные глаза. Ей захотелось крикнуть: «Да, да!», но она отвергающе повела головой, протянула руку. Володя помог ей подняться с песка.

Они услышали прерывистый гудок и остановились. Из-за лесистого косогора, из-за поворота, выползал речной пароходик. Он отчаянно пыхтел, оставлял за собой длинное дымное облако. Дым, перемешанный с сажей, не рассеивался, а опускался на воду и исчезал в ней.

Пароходик прошел дальше и скрылся за новым поворотом. Володя и Вика бросились в воду.

Когда выходили на отмель, Вика посмотрела в лицо юноши и рассмеялась.

— Что ты? — спросил он.

— Какой ты чумазый!

— Чумазый? — он улыбнулся.— Но и ты не лучше.

— Серьезно? — испугалась Вика.

— Всю сажу на себя собрали мы.

Володя наклонился, набрал горсть мокрого песка и легонько протер им свое лицо.

— Не двигайся,— сказал он и стер с ее щеки серое пятно.

— Еще раз в воду,— предложил он.— Песок смоется.

Они так и сделали. Когда неторопливо выходили из воды, он взял Вику за руку, но не смотрел на нее.

— Надолго ты приехала? — спросил Володя.

— Хотела дня на три-четыре.

— Не передумала?

— Передумала.

— Я хочу, чтобы ты передумала из-за меня.

— Из-за тебя,— сказала Вика.

Они пробыли у реки до четырех часов дня. Володя проводил Вику до дома. Они еще постояли у забора, под старой липой, в ее тени, скрытые ото всех, взявшись за руки.

Потом девочка ушла, а Володя отправился к себе.

Вскоре домой пришел отец с двумя приятелями. Они завалили стол бутылками и всякой закуской.

Отец работал на мясоконсервном комбинате, приятелей у него водилось много, все они любили выпить, и сам отец ничем не отличался от них. Правда, пить он начал с тех пор, как заболела жена, Володина мать, но так втянулся, что остановиться уже не мог.

Володя пошел в больницу, попытался увидеть мать, но она как раз спала. Врач запретил будить ее. Возвращаясь, Володя увидел у крыльца своего дома милицейский пикап. Мужчина в штатском, стоявший у крыльца, пробовал остановить Володю, но юноша прорвался в дом. В столовой по-прежнему сидели отец и его приятели. Лейтенант милиции сидел с ними и что-то писал, второй милиционер стоял у окна.

— Сын? — спросил лейтенант.

Отец раздраженно тряхнул головой.

— О сыне хоть бы подумал,— сказал лейтенант.

— Делай свое дело,— огрызнулся отец.

— Сделаю. Дело нехитрое.— Лейтенант что-то долисал, встал, сложил серые листы бумаги в старую картонную папку, спрятал авторучку.— Придется переселиться,— сказал он.

Один из отцовских приятелей допил водку из стакана, положил кусок колбасы в карман.

Все они вышли из дома вместе и забрались в пикап.

Уходя, отец даже не взглянул на сына.

Володя, прижавшись лбом к оконному стеклу, смотрел вслед пылившему пикапу. Потом улица опустела. Она стала такой пустынной и тоскливой, что Володя зажмурился. Когда он раскрыл глаза, то за окном увидел Викино лицо: она, как и он, прижалась лицом к стеклу.

Покачавшись, словно в нерешительности, лицо исчезло. Володя отскочил от окна.

Вика вбежала в комнату и, секунду помедлив, бросилась к Володе.

— Ты знал?

— Знал. Я все знал!— прокричал он.

Он мог крикнуть: «Что ты понимаешь!» — и махнуть рукой, и прогнать ее, мог заплакать, мог броситься на постель и стучать кулаками по стене, в конце концов он мог просто сжать кулаки, но он ничего такого не сделал.

А девочка говорила и говорила, шептала неуместные и нескладные слова, но ей в простоте душевной казалось, что именно эти слова могли поддержать его.

— …Ты держись. Ты не один. Понимаешь?

Он молчал.

— Понимаешь? — переспросила она.— Для летчика стойкость — самое важное. Откуда я знаю?

Он отрицательно мотнул головой.

— Папа говорил. Поверь мне. А? Почему ты молчишь?

Ее пальцы взметнулись вверх, к его лицу. Он почувствовал, как они обожгли его щеку, а потом вся ладонь прижалась к ней, обжигая и не успокаивая.

Они оба испугались: она — этого прикосновения, он — что она отдернет свою руку. Жесткими пальцами он прижал ее тонкую кисть к своей холодной щеке.

— Тебе страшно? — спросила Вика.

— Страшно? — удивился Володя.

— Тебе никогда не было страшно?

— Было.

— Страшно?

— В сорок втором. В ноябре. Я еще почти ничего не понимал. А фронт — рядом. Все слышно. Гром. Гром без конца. Вот тогда мне было страшно. Я тогда еще ничего не понимал. И потому боялся. А теперь…

— Теперь?

— Я ведь кое-что понимаю. Что толку в страхе? Ты думаешь, я боюсь, что мне придется узнать, почем фунт лиха? Да и не скажу, если и боюсь. Скрою. Так вернее.

— И от меня скроешь?

— От тебя? Нет. Не скрою. Не уходи,— вдруг попросил он.

Вика сжала губы, недолго подумала и сказала:

— Не удивляйся моим вопросам. Я хочу знать всю твою жизнь. Мне нужно ее знать.

— Пойду работать. Десятый класс — в вечерней школе. Не я первый.

— Я хочу быть тебе другом, одному тебе,— сказала она.— Я не уйду, а если буду уходить, то в последнюю минуту, в самую последнюю. И ненадолго. А?

Он не отпускал ее рук, словно опасался, что как только перестанет их сжимать, в ту же секунду останется один.

Через неделю Володя уже отработал свою первую смену на механическом заводе. Возвращаясь домой, он издалека увидел, что на скамейке возле крыльца сидит мужчина в форме летчика гражданской авиации. Завидев Володю, мужчина поднялся и пошел ему навстречу.

— Я Викин отец,— сказал мужчина, останавливаясь перед юношей.— Ты Володя, я догадался.

— Да,— быстро ответил юноша.

— Вот и хорошо.— Летчик взял Володю под руку и повел к дому.— Ну? Поговорим?

— О чем?— растерялся Володя.

— Ну не о девушках же! О самолетах. Согласен?

Это было неожиданно.

— Что ты про них знаешь? — продолжал летчик.

— Немножко.

Они зашли в дом.

— Проходите в столовую,— предложил Володя.

Пока Володя мылся, летчик стоял рядом и изредка задавал вопросы о самолетах, о знаменитых летчиках, о погоде, словно пытался определить, насколько прочна у юноши мечта об авиации.

— Что ты знаешь про Виктора Хользунова? Ага, верно. Комбриг в тридцать лет. Воевал в Испании. А про Каманина что знаешь? Ага, верно, все верно. Как тебе реактивные нравятся? Нравятся. Ну-ну. Ты имей в виду,— продолжал Викин отец,— все будет хорошо, потому что все зависит только от тебя одного, все в твоей власти. Сделать себя настоящим человеком может только сам человек. Никакие боги и никакие силы не смогут противостоять упорству самого человека.

Викин отец принадлежал к тем людям, которые, будучи не очень образованными и к тому же излишне прямолинейными в обращении с другими, прекрасно знали свое дело и поэтому ценились всегда. Люди его склада откровенны и просты. Поэтому он и повел себя с Володей просто, в силу природной смекалки догадавшись, что именно простота является вернейшим ключом к чужой душе.

— Ну, ладно, зятек,— сказал летчик.— Пойдем пообедаем. Ты, конечно, скажешь, что сыт. Да? Ну, вот. Верно, хорошее воспитание в данном случае предусматривает ложь. Но что толку от хорошего, воспитания, когда пуст желудок? Ведь мы с тобой не кисейные барышни, а летчики! Так?

— Летчик вы, а не я.

— Ну, раз я сказал, что мы оба, значит, так оно и есть. Не возражать, я чином постарше.

Приход Володи в дом Викиного деда оказался неожиданностью для всех.

— Папа…— прошептала Вика, но отец не дал ей договорить:

— У летчиков не сентиментальные жены. Проходи, зятек!

Поздно вечером, после ухода Володи, Вика подслушала разговор старших.

— Он же славный мальчик,— говорила мать.— У меня было все время такое ощущение, что все мы в чем-то перед ним провинились. Все на свете.

— Но отец у него! — возражала бабка.

— Ну что ж, отец? Может быть, как раз это противоречие и подчеркивает его достоинства.

Вмещался отец.

— Кстати,— он наклонился к теще,—если принять вашу сторону, то на земле останется не так уж много хороших людей. В свое время и я был для вас не тем человеком, который имел бы право пройти с вашей дочерью под вашими окнами. Но потом ведь вы меня признали!

— Ты стал лучше.

Викин отец развел руками.

— Ну и логика,— удивился он.

— Ну, конечно,— заметил дед,— он спит и во сне видит самолеты, как же тебе не понравится!

— И это,— ответил отец.— Для меня и это очень важно. Мой зять должен быть летчиком.

— И притом — зятек, зятек — без конца! — возмутилась бабка.— Рано о таких вещах говорить.

— Ну вот, атака! Послушать вас, так моя дочь чуть ли не преступница! А у нее хорошее сердце. Парень-то один остался… Мать-то ведь уже не встанет. Один.

— Может быть, нам следует превратить дом в приют? — спросил дед.

— Я не говорил этого. Впрочем, если б матери совсем не было, я бы забрал его с собой. Устроил бы в Москве на работу, на аэродром. Кончил бы он десятилетку. Потом — в училище. И Вика бы его не потеряла. Тихо, не говорите интеллигентных слов. Мать ведь у него здесь.

— Ты сердишься,— заметила жена.

— Пожалуй, ты угадала. Сержусь, на жизнь.

— Чего тебе на жизнь сердиться? — удивился дед.— Хорошая работа, большая зарплата.

— Верно,— ответил летчик,— зарплата большая. Но не летаю!

Он вытянул по столу руки, сжал кулаки.

— Не летаю,— тихо повторил он.

Ему уже никто не возражал, все понимали его состояние, хотя он умел себя держать. Как раз когда отец вытянул по столу руки, Вика вошла в комнату…

Об этом разговоре Вика ничего не сказала Володе.

Прямо с завода Володя спешил к реке, на старое место. Вика с отцом ждали его там: они приходили рано утром, ловили рыбу, купались. С приходом Володи начинались бесконечные разговоры о самолетах и летчиках. Вике, однако, все эти разговоры были интересны. Она как-то неслышно вошла в жизнь авиации еще с детства, поэтому многое знала и даже могла поспорить.

Уезжая, Викин отец сказал Володе:

— Ты держись руками за небо, уж что-что, а небо тебя не подведет.

Следующим летом Вика не приехала, готовилась поступать в институт. В начале июля сам Володя побывал в Москве. На небольшом свадебном ужине Вика вставила в петлицу его простенького пиджачка соколиное перо.

Улетая, он оставил на ее столике, под книжками, записку: «Сегодня годовщина нашей встречи. Хотел бы я весь день провести там, на берегу. И чтоб мне все время казалось, что вдруг раздвинутся кусты и выйдешь ты.

И я опять понесу тебя в воду. Люблю!»

В училище Володя привез с собой и соколиное перо. Даже на экзамены носил его — в кармане.

В начале зимы Володин отец прислал письмо: «Когда встанешь на ноги, не забудь, что у тебя есть я, помогай мне. Я совсем тут сломался. В конце концов это твой сыновний долг».

Андрей Пестов, прочитавший, с разрешения Володи это письмо, сказал:

— Сыновний долг. Хотел бы я дать ему в зубы.

Володя удивленно посмотрел на Андрея.

Весной Волошиной матери стало совсем плохо: болезнь побеждала ее, и ей захотелось увидеть сына.

И это письмо Володя показал Андрею. Тот оказал;

— Письмо вообще-то в расчет не принимается. Нужна телеграмма, да еще заверенная врачом. С печатями. Но,— Андрей взъерошил волосы,— я попытаюсь.

Он разыскал старшину-курсанта, но тот категорически отказался помочь.

— Вранье все, — сказал старшина. — Хочет отпуск получить, вот и все. — И он махнул рукой.

— Удивительно,— сказал Андрей. — Как это наши командиры до сих пор не догадались прервать твое военное образование. Право, Советская власть выиграла бы от такого мероприятия. Одним негодяем в небе все-таки стало бы меньше.

Андрей пошел к командиру курса. В конце концов он добился своего, и Володя Ивашин съездил домой на четыре дни, повидал мать.

Андрей вытянул из конверта соколиное перо и положил его на стол перед собой.

Он слышал шум ветра где-то высоко-высоко. Ветер нес запах воды, и запах воды был смешан с запахом степного края, с запахом его родины, но вот об этом Андрей ранее никогда не думал.

Они шли по городской площади. Сразу за ней начинался городской рынок. Здесь, на площади, занимались своим хитрым и нехитрым ремеслом часовщики, точильщики, сапожники, плотники, старьевщики, и их клетушки теснились одна к другой, и только пивные, в которых продавалось знаменитое в те времена никопольское пиво, могли противостоять натиску часовщиков и их товарищей по мелкой кооперации.

Они остановились возле фотографа, снимавшего влюбленную пару.

Девица густо накрасила губы, а парень, тщедушный и конопатый, лихо закрутил рыжеватый чуб, сдвинул кепчонку на затылок и выставил из ворота вискозной рубашки белые и синие полоски флотской тельняшки. Оба они сидели на фанерном пне, прильнув друг к другу, на глазах изрядной толпы.

— Что за зрелище? — спросил Андрей.

— Такую глупость не всегда увидишь бесплатно,— ответила полная дама с туго набитой авоськой.

Сергей показал на деревянную лошадку.

— Пять лет,— сказал он,— хожу мимо этого пугала, и пять лет оно меня мучает.

— Пошлость? — спросил Андрей.

— Внимание! — вскрикнул писклявым голосом фотограф. — Нет, не так! — Он высунул голову из-под своей тряпки и запричитал: — Нет, нет и еще раз нет! Не так! Вы должны улыбаться, а вы надулись, как мыши на селедочные хвосты! — Он скрылся под тряпкой.

Андрей мгновенно протолкнул лошадку за дверь мясного павильона и сам исчез вместе с ней. Через минуту, когда фотограф снова уговаривал влюбленных улыбаться, Андрей уже спокойно стоял, прислонившись спиной к стене и засунув руки в карманы.

Зрители выжидали.

Наконец фотографу удалось поймать на лицах влюбленных что-то ему одному нужное. Он этим воспользовался и щелкнул своим огромным аппаратом, потом вылез из-под тряпки, торжествующе оглядел зрителей, и взгляд его остановился на куске клеенки с намалеванным видом альпийской деревни. Фотограф понял, что на альпийском фоне чего-то не хватает, сдвинул тощие брови, глаза вдруг бешено и испуганно заметались.

— Конь! — закричал фотограф. — Конь… — простонал он.

Один прыжок — и он оказался у двери в мясной павильон.

— Ты видел? — спросил фотограф у Андрея, стоявшего рядом, у стены.

— Видел,— ответил Андрей.

— Кто?

Андрей пожал плечами, сказал:

— Ускакал.

— Украли! — закричал фотограф.

— Вон она,— сказал Андрей,— показывая на витрину продмага. — Уже успели переработать.

Зрителям шутка понравилась.

Фотограф растерянно смотрел на Андрея.

Из мясного павильона выскочил розовощекий мясник.

— Сюда! — глотая обильную слюну, позвал он.

Фотограф и зрители, в том числе, конечно, и Андрей, последовали за мясником.

В магазине между свиными и говяжьими тушами висела злополучная лошадка.

Мясник потрясал руками и кричал:

— Безобразие! Она могла занести инфекцию! Кто только на нее не садился! И мухи! Да, мухи! Инфекция! Вы знаете, что такое инфекция? Так вот — это зараза! Вот что такое инфекция! Да!

Андрей вышел на площадь, подошел к Сергею, сидевшему на ступеньках скобяной лавки.

— Ну? — опросил он. — Теперь он ее не выставит! Ты можешь спокойно ходить по нашей главной площади.

Сергей вскинул на Андрея глаза, ответил:

— Сделано зло и грубо.

— Да я и сам разочарован, — ответил Андрей.

Он сел рядом с другом, обнял его за плечи. И тут они увидели, что фотограф идет прямо на них, волоча за хвост лошадку.

— Ага,— бросил Андрей,— какой-то язык не вытерпел.

Фотограф приближался.

— Ответные действия,— сказал Андрей. — Но это лучше, чем донос. Я вас слушаю,— сказал он близко подошедшему фотографу. — Слушаю.

В то же мгновение лошадка взметнулась в воздух, ударилась о ступени скобяной лавки и разлетелась вдребезги.

Сергей понял только одно — что сидит на земле, что кто-то с силой оттолкнул его в сторону, со ступеней.

Андрей стоял с другой стороны крыльца и хмуро смотрел на фотографа.

— Ясно,— оказал он. — Никопольские фотографы плохо знакомы с уголовным кодексом. Впрочем, я тоже. Идем, Сергей,— позвал Андрей. Немного подумал и сказал фотографу: — Купи двустволку. Один заряд дроби меня не возьмет.

Он поднял со ступеньки осколок лошадки, повертел в руках, бросил.

— Идем, Сережа. — Он взял друга за руку.

— Что скажут дома?

— Понимаю. Будет, конечно. Бить не будут. Не принают этот самый радикальный способ воспитания. Жив останусь. А что нотации — так я их все наизусть знаю. Я сам виноват.

— Можешь свалить на меня. Моих он не знает.

— Я привык отвечать за свои делишки сам.

— Но сегодня — из-за меня.

— Из-за тебя? Что ты говоришь! Я мечтал об этом.

Сергей усмехнулся. Теперь ему всерьез нравился Андрей. Он сказал:

— Мечтать можно о небе, а не о…

Андрей прервал его:

— Мечтать можно даже о сапожном креме.

Они ушли к Днепру, сели на камнях.

— О чем ты думаешь? — спросил Андрей.

— Опять тебе дома попадет.

— Прошу тебя, не думай об этом. Сделано — так сделано. Назад не повернешь.

— А ты бы хотел повернуть?

— Нет.

Потом Сергея рассказывал о планерах, и Андрей уже понял, что все рассказы о самолетах и парашютах затеваются другом неспроста, а с тайной мыслью, с какой — Андрей уже догадывался.

Невдалеке от них сидел полупьяный белобрысый детина и громко, фальшиво и приторно пел:

Одесса, мне не пить твое вино

И клешем не утюжить мостовые…

Андрей спокойно поднялся и подошел к парню.

— Ты хорошо поешь,— сказал он.— Прямо как Собинов. Но выбирай одно из двух — или ты поешь, но… или ты сматываешься сию же минуту.

Парень порывисто вскочил, что-то хотел возразить, но передумал и торопливо ушел..

— То-то, — заключил Андрей, вернулся к Сергею, сел рядом.

— Ты его знаешь? — спросил Сергей.

— Первый раз вижу. Если б знал, не стал бы тратить свое красноречие. Объяснил бы другим способом.

— Кулаками? Но ведь кулаками ничего не докажешь!

— Докажу!

— Посуди сам. Элементарная логика. Допустим, ты неправ. Это возможно? — Андрей кивнул в знак согласия. — Какая же может быть правота, если ты неправ? Ты можешь убить человека, но правота останется за ним. Это же истина вечная.

— Не будем спорить, а? — попросил Андрей.

— Но когда-то же нужно поспорить?

— Не сегодня, я прошу тебя.

— Хорошо, не сегодня,— согласился Сергей.

…Дома о происшествии на площади узнали буквально через полчаса: фотограф пожаловался матери Андрея.

Когда Андрей появился дома, мать спросила:

— Ты виноват?

— Да,— признался Андрей, садясь к столу.

— Андрей, у тебя столько врагов!

— Мне нравится их иметь, мама. И я не боюсь их иметь. Ты же знаешь, что я не трус.

— И мне поэтому страшно за тебя. Я трусиха, я признаюсь.

Разговор на этот раз оказался долгим и откровенным, но, когда в ответ на гневный возглас Андрея:

— И не хочу быть маменькиным сынком! — мать заметила:

— Ты, по-моему, никем не хочешь быть,— Андрей вскипел.

— Мама! — вырвалось у него.— Как это никем? А море? Да, прозябать я не хочу! Жить так жить, а не существовать! Ты сама учила меня именно так! Как же ты говоришь, что никем? А море!

И в эту минуту Андрей оказался в неведомом мире — он вспомнил о своем море, для которого с детства готовил себя. Любое море, пусть самое плохое. Но — его море. Пусть Баренцево, пахнущее треской и чайками. Пусть Черное — пахнущее камнями и водорослями. Пусть даже Азовское — такое, каким оно однажды открылось Андрею: апельсинового цвета, с запахом соленой тюльки…

— Прости,— тихо сказала мать.

Андрей молча кивнул и ушел в сад, посидел под старой сливой, не спеша поднялся и отправился на пляж. Он искупался, потом растянулся на прибрежном песке.

— Что ты, Андрей? — спросил один из приятелей. Андрей не ответил.

Другой приятель, вислоухий Алька с соседней улицы, поймал стрекозу, достал из кармана большую линзу и направил на стрекозу солнечный луч.

— Шашлык из стрекозы! — радостно крикнул он.

Андрей взметнулся, и через мгновение Алька оказался распластанным на песке. В одной руке Андрей держал линзу, другой прижимал приятеля к песку.

— Подержите ему ноги,— оказал Андрей.

Ему помогли.

Андрей сам одной рукой захватил Алькину голову, а другой рукой направил на его плечо солнечный луч.

Алька сперва сопротивлялся, потом стих, но, когда луч стал печь кожу, закричал.

— Понял? — спросил Андрей.

Алька не отвечал.

И тут его неожиданно посетила странная — для него — мысль: «Ну, хорошо, я прав. Но сейчас я доказал свою правоту? Не доказал. Как же так? Выходит, силой нельзя доказать. Ничего нельзя доказать? Чем же?»

Ему вспомнилось старое, давнее-давнее, еще из военных лет. Андрей жил на Урале, и, как у всякого мальчишки, у него были друзья и враги. С одним из врагов Андрей особенно не ладил. Как только встречались — боролись. Чаще всего побеждал Андрей. Но в один день вся вражда кончилась. Почувствовав, прижимая противника к земле, что тот слабеет, Андрей спросил:

— Чего это ты?

— Батю убили. На фронте.

Андрей резко вскочил, он подумал о своем отце, который тоже был на фронте.

«И тогда ничего не доказал»,— подумал Андрей.

Появился Сергей. Андрей отпустил Альку, бросил на песок линзу.

— Ну? — спросил друг.— Что дома?

— Было дело. Разговор. Не совсем по душам. Но не это главное, Сережа. Понимаешь, мама приказала мне выложить фотографу триста рублей. Лошадка — артельная, не его. Знаешь, для него триста рублей — это много. Но где я возьму триста? Украсть?! Но это значит — опять кого-то обидеть.

Сергей улыбнулся: ему понравилось замешательство Андрея.

— Найдем,— ответил он.

— Где? Под камнем?

— Завтра утром, к семи часам, будь на станции. Триста рублей — это четыре дня работы на разгрузке. Вдвоем. Согласен?

— Конечно, Сережа!

— Теперь идем,— сказал Сергей. — В аэроклуб. Ты должен там заниматься.

— Ты так решил?

— Да, решил.

— И обжалованию твое решение не подлежит?

— Не подлежит.

— Раз ты так решил, значит, все продумал. Спасибо, Серега. Но почему? Ну, вот ты сам. С чего у тебя началось?!

— Хорошо,— уверенно ответил Сергей. — Я долгое время жил у деда, под Чебоксарами, в Чувашии. До его смерти. Он часто рассказывал, как в тридцать третьем году ходил на поиски польской авиэтки, на которой летели полковник Филиппович и средний брат Леваневского, польский летчик. Был перелет Варшава — Красноярск. Разбились.

— Нашли?

— Не знаю. Дед не нашел. С этого, с его рассказов, и началось. И еще. Я увидел дирижабль. Мне было года три или больше, не помню. Но дирижабль запомнил. Зрелище! Ты не видел?

— Никогда.

— И не увидишь. Их время кончилось. Годятся они теперь разве для тушения лесных пожаров да сбора грибов.

— А еще, Сережа?

— Я вообще бредил самолетами, планерами. Понимаешь — это как болезнь. Пришли мы с хлопцами в аэроклуб, в первый раз. Попросились чуть ли не сразу в небеса. Смешно вспомнить. А нам показали на груду ржавых листов, болтов и еще чего-то. Говорят: вот здесь два старых разобранных планера, соберите из них один. Ребята испугались и ушли, а я остался. Конечно, мне помогли собрать планер. Летать на нем, сам понимаешь, было невозможно, но зато устройство, хоть и нехитрое, я изучил в совершенстве. Знал каждый болтик. Ну, пошли!

— Так сразу и пошли? — спросил Андрей.

— Сразу.

— А подумать?

— Что тут думать? Нечего без толку шляться целое лето!

— Каникулы придумал не я, а министр просвещения, и я обязан ему подчиняться. Впрочем, ладно, пошли.

На маленьком местном аэродроме они прежде всего нашли инструктора, Сергей сказал ему:

— К нам пришел новенький. Фанатик авиации. — Андрей отвернулся. — Есть все: сила воли, выдержка и просто сила. Боится только пауков.

— Откуда ты знаешь? — спросил Андрей.

— По глазам видно. Разве ты их не боишься?

— Боюсь.

— Вот видишь!

— Отлично,— сказал инструктор.

— Что — отлично? — спросил Андрей. — Пауки? Будете приучать к ним?

— Конечно,— ответил инструктор. — Все важно. Там, Сережа, в ангаре есть кое-какое барахло. Знаешь? Ну, пусть попытается собрать из трех планеров один.

Андрей усмехнулся.

— Ты ему помоги. Недели вам хватит?

— Хватит,— ответил Сергей. Он взял друга за руку и повел к ангару.

— Ты меня ведешь за руку, как мальчишку.

— А ты и есть мальчишка,— оборвал Сергей.

— Ну, знаешь! — вскипел Андрей.— Катись ты со своим барахлом! Не хочу! Понимаешь ты — не хочу!

Сергей догадался, что больно задел самолюбие Андрея, но сообразил он это слишком поздно и, не видя другого решения, зашагал дальше по зеленой траве.

Андрей минуту размышлял. Перед глазами зеленело поле, и даже небо окрасилось в цвет травы. Злость на Сергея и боязнь потерять друга только на мгновение уравновесились.

Он побежал вслед за Сергеем.

Догнав его, он сперва шел рядом молча, потом с трудом решился сказать:

— Сережа, ладно, для тебя.

Сергей остановился, процедил сквозь зубы:

-— Для Сергея Густова ничего не надо. Понял?

— Я тебе верю! — крикнул Андрей. — Понял ты?

— Ладно, идем.

Они пошли в ангар.

Когда возвращались домой, Андрей заметил:

— У меня такое впечатление, что для тебя каждый планер — что человек живой.

— Ты о чем?

— Да об авиации! Она мне нужна?

— Нужна.

— Знаешь, у Некрасова? Поэтом можешь ты не быть…

— Знаю,— ответил Сергей. — Если человек рожден быть поэтом, значит, он должен быть только поэтом. И только. А что комбайнеры нужнее морских капитанов и землекопы важнее летчиков, так мы с этим еще поспорим. Понял?

— Слишком сложно для меня. Но — хорошо. Только не думай, пожалуйста, что я приношу жертву. Жертвы в моей жизни невозможны. Я сразу брошу, как только мне надоест. Договорились?

— Не надоест.

— Ты все знаешь!

Андрей улыбался, но Сергея его улыбка нисколько не задела, он считал себя правым, считал, что нашел единственное возможное для Андрея решение.

Расстались они возле Бабушкиной школы.

Андрей отправился домой.

Проходя мимо газетного киоска, Андрей увидел книгу, которую с весны искал. Он взял ее и стал перелистывать.

Рядом с Андреем остановилась грузная дама, жившая недалеко от Пестовых. Андрей ее невзлюбил давно. Кроме того, что она частенько вмешивалась в чужие семейные дела, она еще считала себя очень интеллигентной и всегда жаловалась:

— Ах, этот Никополь, эта дыра…

А Андрей любил свой город!

Однажды эта дама сказала матери Андрея:

— Здесь даже хорошую музыку не услышишь. Я уже пять лет не слышала ни единого звука Шонена.

Андрей вмешался:

— Простите, а сонату номер два — тоже?

— Ах, конечно!

— Си-бемоль минор?

— Да, конечно!

Андрей ухмыльнулся, потом сказал, испытывая странное наслаждение:

— А ведь мимо вашего дома возят покойников. И играют траурный марш Шопена. Он ведь из второй сонаты. Да, мама?

— Андрей! — Мать укоризненно посмотрела на сына.

— Но, мама, разве я неправ?

— Ах, Андрей, ты всегда прав. Нехорошо прав. Твоя правота унижает людей.

Дама попросила журнал мод.

— Купите? — спросила продавщица.

— Нет,— ответила дама. — У меня такой есть.

— Есть? — удивилась продавщица. — Мы только сегодня получили.

Андрей вмешался:

— Вероятно, другая причина.

— Какая? — заинтересовалась дама.

— Возраст не для мод,— сказал Андрей, взял свою книгу и пошел домой, окончательно умиротворенный, а про себя подумал: «Вот будет донос так донос!»

Дома, за обедом, уничтожая гусиное крыло, Андрей спросил отца:

— Ты не станешь возражать, если я вздумаю стать летчиком?

— Болезнь печени — наша наследственность, — ответил отец.

— Веское возражение! Я его принимаю,— заметил Андрей. Тогда он обратился к матери: — Тебя не будет шокировать, если я стану прыгать с парашютом вместо исследования тайны котангенса ста восьмидесяти градусов?

— Андрей, — сказала мать,— меня шокирует твой тон и вообще твоя манера разговаривать. Ты так со всеми говоришь?

— Как — так?

— Столь деликатно.

— Но, мама, зачем пугать меня? Мои сверстники лучше всего понимают язык кулаков. Так что… Значит, ты возражаешь? Выходит, я обязательно должен стать летчиком. Прискорбно.

Утром Андрей догнал Сергея возле железнодорожной станции.

— Слушай, — сказал он.

— Слушаю.

— Дома все против.

Сергей хотел возразить, но Андрей быстро добавил:

— Подожди, побереги свое красноречие для более достойного человека, чем я. Значит, надо попробовать. Ну, я молодец?

— Тебе лучше судить самому.

— О себе?

— А ты ждешь, когда тебя будут хвалить?

— Признаюсь, люблю, когда меня хвалят.

— Ну, что ж, и это хорошо.

Четыре дня они провели на товарной станции, разгружали вагоны с цементом. Трехпудовые мешки переносили из вагона на автомашины.

Андрей приходил домой усталый и вскоре ложился спать.

Потом, когда утром пятого дня он не пошел на станцию, мать сказала:

— Я заплатила за лошадь, которую ты разбил. — Она подчеркнула вину Андрея. — Деньги, заработанные тобой, можешь употребить куда угодно.

— Мама, это невозможно,— запротестовал Андрей.

— Возможно,— спокойно ответила мать. — Поезжайте,— сказала мать,— с Сережей вниз по Днепру. Ты же никогда не ездил вниз по Днепру?

— Никогда,— согласился он. — Но я так не могу.

— Тебе приказывает мать.

Андрей подумал.

— Хорошо. Только знай, что ты неправа…

Поездка состоялась.

Андрея позвали.

— Андрей, первые в этом году арбузы! — сказала мать.— Тебе сейчас отрезать или после обеда?

— Арбузы? Да… после обеда,— ответил Андрей.

Мать ушла.

— Арбузы? — спросил себя Андрей.

…Как-то, в курсантские годы, Андрей со своим одноклассником Сашей Ясновым, будучи в увольнении, остановились возле горы арбузов, сваленных прямо на улице.

Покупали арбуз две девушки.

— Что вы, он зеленый! — воскликнула одна, когда продавец положил на весы арбуз.

Андрей протянул к арбузу руку и щелкнул по корке. Звук ему понравился. Он взглянул на хвостик арбуза.

— Прекрасный,— сказал он.

— Простите, но откуда вы можете знать? — удивилась вторая девушка.

— Давайте уговоримся. Сейчас его вскроют. Если я не угадал, я плачу за него.

— А если угадали?

— То вы меня и моего друга приглашаете в гости пить чай с клубничным вареньем.

— О!

— А что? Разве мы такие уж плохие хлопцы? Вы посмотрите на него. Он же красив, как Милица Корьюс!

Все засмеялись.

Арбуз оказался спелым.

Андрей с Ясновым действительно пили чай с клубничным вареньем, но девушки им показались слишком скучными. Обе они учились в университете на философском факультете. Уходя, Андрей даже сказал:

— Вот и вправду неземная тоска.

Андрей протянул руку к столу, провел ладонью по льняной скатерти, нащупал пальцами пачку папирос, придвинул к себе, потом отыскал коробку спичек.

Он достал папиросу, сжал, и тут же резко бросил ее на стол, и оттолкнул от себя и пачку и спичечный коробок, но сделал это столь резко, что папиросы полетели через весь стол, на пол, и скатерть медленно поползла по столу вслед за ними.

Вошла мать.

— Тебе подать папиросы? — спросила она,

— Нет. Выбросить их.

— Но ты полчаса назад просил купить папирос!

— Я ошибся. Не надо. Я ошибся. Ошибся,— еще раз выдавил он.

— Ты хоть одну выкурил?

— Ни одной. Я ошибся.

— Какой ты, Андрей,— прошептала мать.

— Что ты говоришь?

— Уйти?

— Не знаю. ,,

— У мепя пирог в духовке. Он может подгореть.

— Конечно. Мне не скучно, мама. Это так. Пройдет.

Мать ушла…

Полковник Яснов испытал славу дважды. В первый раз в воздушном бою, в окрестностях Никополя, он, уже командир авиационного истребительного полка, сбил в течение сорока минут пять немецких самолетов — и маленькая золотая звездочка засверкала на его груди, и многие газеты печатали его портреты и описание боя.

Во второй раз это случилось после войны, когда отставной, еще, не старый полковник, находясь в госпитале, за полтора месяца написал сто пятьдесят страниц своих военных воспоминаний. Книжка была издана. За ней последовали еще три — и все о летчиках, хотя и не все о летчиках военных.

Сам он объяснял свою славу — и ту, и другую,— таким образом:

— В первый раз я вдруг понял, что мне все равно — вернусь я домой или нет,— возвращаться было некуда, и никто не ждал меня, и не было тех, кто ждал меня еще месяц назад. Во второй раз мое подсознание продолжало считать меня одиноким, хотя я все время был среди людей. Оно считало, что мне не с кем говорить — и заставило говорить с самим собой. Ведь моя первая книжка — разговор с самим собой. Даже спор. А порой поиски чего-то того, чего в моей жизни уже не будет.

После довольно неудачной книги о полярных летчиках, не зная, что делать, каким образом вернуть утраченное спокойствие, он приехал в город, где перед войной жила его семья. Купив букетик ранних цветов, он отправился на кладбище, рассыпал цветы по мраморной плите надгробия и долго сидел на деревянной скамье. Здесь он вдруг понял то, чего не мог понять ранее. Он всегда боялся, что возвращение, в этот город вернет воспоминание о сыне. Ему зачастую казалось, что сын где-то есть, он просто уехал в южные края — светлый, веселый юноша,— уехал к южному морю.

Была середина мая, цвели на бульварах белые акации.

Полковник вспомнил, что жители этого южного шумного города любовно называли свой город звездным, Астрополем, связывая это имя с найденной в развалинах генуэзского замка статуей крылатой женщины, несущей звезды.

Полковник ходил по городу своей юности. Он забрел в развалины старой крепости Иридиополя — радужного города, оставленного в наследство от милетских малоазиатов — они приплыли к этим берегам еще в шестом веке, походил вокруг полуразрушенного замка, построенного в XIV веке предприимчивыми генуэзцам и, теперь здесь в сохранившемся крыле помещался ресторан «Генуэзский замок», посидел среди развалин ханского дворца.

Возвращаясь из старого турецкого предместья, полковник заглянул в пивной бар, где на стене местный художник в порыве восторга нарисовал смеющегося Уленшпигеля с кружкой пива в руках. С другой стороны на полковника смотрел страдающий черт.

Он ушел к морю. Долго стоял, глядя в зеленую спокойную воду. Потом сел на каменной скамье, смотрел прямо перед собой, в темную листву старой магнолии.

На одну минуту, помимо какого-то внутреннего или внешнего желания, он вдруг резко вскинул голову и повернулся. Мимо прошла группа юношей. Полковник невольно посмотрел им вслед. Один из юношей остановился, постоял, повернулся и неуверенно пошел назад. Дойдя до полковника, он сел рядом. Недолго помолчав, сказал:

— Я знаю, кто вы. И простите меня, если я помешал. Понимаете, моего отца звали так же, как вас. И фамилия, имя и отчество. Все так же. Нет, нет! Я знаю, что он погиб. Он был летчиком и погиб в конце войны. Я знаю где, я это точно знаю. И вы совсем на него не похожи. Но вот такое совпадение. Вы не встречали его на войне?

— Нет,— подумав, ответил полковник.

— Я думал, может — встречали. Знаете, ведь однофамильцы всегда запоминают друг друга. А тут еще такое совпадение.

— Как тебя зовут?

— Александром, Сашей,— ответил юноша.

Полковник положил свою большую руку на плечо юноши.

— Моего сына звали так же,

— Я знаю,

— Знаешь?

— Видел на кладбище. Ребята даже шутили, мол, там похоронен я. Простите, что я об этом сказал.

— Мой сын был бы старше.

Юноша помолчал, потом поднялся, но полковник, державший руку на его плече, сжал плечо, и юноша опять опустился на скамью.

— Не уходи,— сказал полковник. — Расскажи о себе. Ты, конечно, хочешь быть летчиком, как отец?

— Да.

— У тебя есть мать?

— Нет, она давно умерла. Я живу у соседей.

— Учишься?

— В десятом классе. Скоро экзамены. Пока еще учимся. Осталось три дня.

В порт входил теплоход. Полковник отвернулся, чтобы не видеть белоснежного красавца. Юноша следил за кораблем.

— Расскажи,— попросил полковник.

— Я все рассказал,— ответил Саша. — О чем еще?

— И я не знаю, что ты должен рассказать, но знаю — должен. Может быть, не сегодня. Но когда? Ночью я уеду. Никогда не вернусь сюда. Тебе не страшно здесь жить? А мне — страшно. Да, вот такой большой, и страшно. Друзья ждут тебя?

— Не ждут.

— Тогда проводи меня до гостиницы.

Полковник жил в гостинице «Атлантической» — современном здании, построенном по проекту местного подражателя Ле Корбюзье.

По дороге юноша показал полковнику дом, в котором жил.

— А я,— сказал полковник,— жил раньше у Карантинной пристани.

— Я там бывал,— ответил юноша. — Знаю ваш дом. Там сейчас Музей освобождения.

Возле ярко освещенного подъезда гостиницы полковник сказал:

— И ты никогда не возвращайся в будущем в города, где что-то оставишь. Правда, говорят, одни возвращаются в прошлое, чтобы набрать там сил, а другие — чтобы утопить их остатки. Но ты не верь. И все-таки не возвращайся. В прошлом, конечно, надо искать силу, но это сейчас так трудно.

— А вы? Нашли?

— Не знаю. До свидания. Мы еще встретимся? Может быть, я зайду к тебе завтра. Но не обещаю.

Ночью полковник уехал. Он две недели метался из города в город, пытаясь понять свое состояние: ему все время казалось, что он не делает чего-то очень важного, решающего, чего-то такого, что он просто обязан сделать.

И когда понял, то на своей «Победе» вернулся в Астрополь.

Он отыскал дом Саши Яснова, зашел во двор. Крохотная собачонка, прыгая по террасе, залилась пронзительным лаем.

Вышла сосредоточенная старушка. Она топнула ногой на собачонку. Та удивленно взглянула на хозяйку и, обиженно взвизгнув, убежала в дом.

— Чем могу служить? — спросила старушка.

— Мне нужен мальчик, у вас тут живет, Саша Яснов.

— Вы его родственник?

— Нет.

— Вы из опекунского совета?

— Какого совета?

— Опекунского.

— Понимаю. Нет.

Старушка пригласила его на террасу, показала худенькой ручкой на большие потертые кресла.

— Садитесь, — предложила старушка, сама усаживаясь в кресло.

Полковник тоже сел.

— Если вы не из опекунского совета, то позвольте узнать, откуда вы? — спросила старушка.

— Как вам объяснить? Я просто случайный знакомый.

— Случайного в жизни очень мало. Помните, что писал Демокрит?

— Демокрит? — полковник удивился.—Это тот, который ослепил себя, объехав полмира? Чтобы зрительные впечатления не ослабляли остроту ума?

— Да, вы помните? Это так редко сейчас. Случайного очень мало. Демокрит был мудрым человеком, и он был прав. Люди, говорил он, измыслили идол случая, чтобы пользоваться им как предлогом, прикрывающим их собственную нерассудительность, на самом деле случай редко оказывает сопротивление разуму.

— Согласен, — сказал полковник.— Должно быть, я ошибся. Может быть, не случайный.

— Я вспомнила, я вас знаю,— сказала старушка. — Вы жили в нашем городе до войны. Авиация. Я знала вашу жену. Понимаю, все понимаю. Но вы не его отец. Это не ваш сын. Вы ошиблись.

— Не ошибся, — ответил полковник.— Я знаю, что он — не мой сын.

— Как странно все совпало.

— Странно?

— В нашем городе было много Ясновых. Когда-то. Теперь совсем мало.

— Где он? — спросил полковник.

— В школе. У него сегодня консультация. Да, да именно так это называется. Знали бы вы, какой он славный мальчик. Экзамены он, разумеется, сдаст. Мы и не сомневаемся.

— Где его школа?

— За углом. Полквартала. Вниз, к морю.

— Благодарю вас,— ответил полковник, поднялся и ушел.

Садясь в машину, полковник неожиданно вспомнил метерлинковские слова: «Позади нас наше прошлое простирается длинной перспективой. Оно спит вдали, как покинутый город в сумраке… кажется мертвым и на вид лишено всяких движений, кроме тех, которыми обманчиво одушевляет его медленное разложение нашей памяти. В действительности же этот мертвый город — часто самый деятельный очаг существования. И соответственно настроению, с которым они туда возвращаются, одни извлекают из него все свои богатства, а другие их в нем топят».

Он подумал вслед за этим: «А я? Что я возьму сегодня в своем прошлом, в своем возвращении в прошлое? Нет, нет! Я возьму все свои богатства!»

Возле школы полковник остановил машину. Он поморщился: что понимал Демокрит в своем четвертом веке до нашей эры? Что он мог видеть, хоть и объехал полмира? Видел он то побоище, которое довелось пережить полковнику? Видел он летающих и сгорающих в небе людей? Видел он горящие многоэтажные города? Не видел! Не видел!

Полковник выбрался из машины. По тротуару вдоль школы бежал Саша.

— Здравствуйте, — сказал он, останавливаясь. — Я увидел вас в окно. Не спросил разрешения, выскочил из класса. Вы меня ждете? Я не ошибся?

— Нет.

— Вы были у меня дома?

— Был.

Полковник сел в машину.

— Садись,— сказал он. Юноша повиновался.— Один ты жить не можешь. Раз такое совпадение, ты должен быть со мной.

— Здесь?

— Нет.

— А экзамены?

— Не сейчас.

— Понимаю.

— Решай.

— Сейчас?

— Твое дело — когда. Вечером я уеду. Я не могу быть в этом городе.

Полковник достал из кармана записную книжку, написал на листке свой адрес, номер телефона, вырвал листок, положил его в нагрудный карман Сашиной рубашки.

— Сообщай мне о ходе экзаменов. Не задерживайся. Денег на дорогу пришлю. Дашь телеграмму. Я встречу. Договорились? И поедем на Кавказ. Да?

Саше на секунду показалось, что большая отцовская рука легла на его плечо, но на плече лежала незнакомая рука чужого человека, которому Саша хотел быть другом.

— Будь здоров,— сказал полковник, сдавил плечо юноши.— Договорились? Передай привет друзьям. Иди.

Они расстались.

Оставшись один, полковник подумал: «Но что ему могу дать я? Только одно — безбедную жизнь. Он ее заслужил, я понимаю. Но нужна ли ему такая жизнь?»

Он сам отличал в себе два воспитания. Первым были все влияния, которые оказывали на него те, с кем сводила его судьба. Те люди, с которыми была долгие годы связала его жизнь,— летчики, народ прямолинейный, порой грубоватый, мужественный и решительный. Второе воспитание началось с госпиталя, с его первой книжки. После ее издания полковник с жадностью набросился на чужие, и ему порой казалось, что он движется от оазиса к оазису.

Он, конечно, не мог принять всего, он совершал отбор, причем отбор настолько придирчивый, что многие действительные ценности он просто перечеркивал, как недостаточно действенные. Застывшее для него имело мало смысла, он признавал только одну постоянную ценность — человека и действие ради человека.

«Что из всего этого я могу дать ему?» — задал он себе вопрос, и ответить не мог.

«Что? — думал полковник.— В первых книжках я описал действительные события и людей, которые сами рассказали мне о своих драмах. Я думал, что жизнь проста. А вот этот мальчик поставил передо мной нечто совсем новое — необыкновенную случайность, такую, какая и права жительства в литературе не имеет. Правильно, последняя книжка не получилась. Рассказ друга, который я использовал слишком точно, утратил что-то очень важное. Не было вымысла. Нужен воздух вымысла. Раньше я считал вымысел кощунством. А теперь?»

Он не стал искать ответа, он решил ждать…

В середине июня, в субботу утром, полковник получил телеграмму:

«Приеду дневным поездом позвоню вокзала Саша».

Но полковник сам поехал на вокзал.

На перроне он встретился с одним своим приятелем — артистом, исполнявшим в местном театре героические роли. В жизни артист был неказист и не всегда разговорчив, но если уж начинал говорить, то без умолку.

— Сына встречаю! — крикнул он полковнику.— Не виделись десять лет. Сейчас ему уже, слава богу, двадцать пять. От первой жены. От первой моей половины. Закончил университет. Химик. Будет работать где-то. Я даже не помню. Забыл. Он писал, я забыл. Такая телячья память. А ты? Кого ты встречаешь? О, не настаиваю. Понимаю.

Полковник снисходительно улыбнулся.

— Счастливец! — продолжал артист.— К сожалению, я уже не могу встречать женщин. Меня крепко скрутили. Но я не жалею. А ведь и я встречал на вокзалах женщин — и каких, мой друт! И все равно не жалею!

— Почему же? — неожиданно спросил полковник,

— Пора, мой друг, покоя сердце просит…

— Ты уверен, что покоя?

— И ничего другого! Убедился на собственном опыта

— Умные предпочитают учиться на опыте других.

— Не для нас, это для гигантов, а мы — посредственности. Я не говорю о тебе, я — о себе.

— Люди рыдают, глядя на твою игру, а ты — посредственность?

Артист рассмеялся.

— Ты пьешь с той минуты, как узнал, что едет сын? — спросил полковник.

— Но у меня есть оправдание.

— Сын — оправдание?

— У меня теоретическое оправдание.

— Даже теоретическое?

— И со ссылками на безусловные авторитеты. Я водку не пью. А великие люди прославляли вино. Послушай, что писал один великий немец о вине. «И какое вино!— восклицает он.— Что за разнообразие — от бордо до бургундского, от бургундского до крепкого сен-жоржа, люнеля, фронтиньяна на юге и до пенистого шампанского! Какое разнообразие белых и красных вин — от пти-макона или шабли до шамбертена, шато-лароза, сотерна, до руссильонского, до пенистого аи! И подумать только, что каждое из этих вин дает свой особый хмель, что при помощи нескольких бутылок можно пережить всю гамму настроений — от легкомысленной кадрили до «Марсельезы», от бурной страстности канкана до бешеного пыла революционного возбуждения и, наконец, одной бутылкой шампанского можно снова настроить себя на самый веселый в мире карнавальный лад!» Вот!

— Удивительно!

Появился поезд. Полковник увидел Сашу в окне. Тот стоял, прижавшись лбом к стеклу. Отыскав полковника в толпе встречающих, он взмахнул рукой и исчез.

Когда Саша выскочил на платформу, он сперва задержался, потом решительно направился к полковнику, протянул руку. Полковник почувствовал, что юноша ждал этой встречи. Он взял его руку и сказал:

— Молодец, что приехал.

Саша не ответил. Он только виновато улыбнулся.

Появился артист со своим сыном — толстым молодым человеком в огромных роговых очках.

— Простите.— Он смотрел то на полковника, то на юношу. Пожал плечами.— Походит на тебя. О! Жду вечером к себе. Есть отличный коньячок. Eau — de vie superieure. «Вода — это высшая жизнь». Запишем пулю. Поговорим. А? Обещаешь?

— Не знаю,— ответил полковник.— Нет, не обещаю. У нас сегодня много дел. Так? — обратился он к Саше.

Артист отвел полковника в сторону, спросил:

— Это сын? Да, да, я понял, твой сын. Он приехал отстаивать права своей матери? Какие права? Послушай, может быть, еще возможен между вами мир? Ради этого мальчика!

Полковник ответил:

— Если б было хотя бы так,— и вернулся к Саше.— Поехали домой, дружок,— сказал он.— Завтра утром, пораньше, мы с тобой начнем странствовать. У нас ведь есть время? В дороге будешь готовиться к экзаменам. Согласен?

— Конечно! На машине? Я мечтал о путешествиях.— Саша смутился, как будто поторопился высказать то, что должен был открыть позднее.

Он ехал к полковнику потому, что уже давно интересовался его жизнью, давно ему хотелось подружиться с этим человеком, узнать его полнее, чем это позволяли сделать его книги. Встреча на вокзале сломила ту внутреннюю неуверенность, которая сопровождала Сашу в пути.

Они провели весь вечер вдвоем, в небольшой ясновской квартире, заполненной моделями самолетов, книгами, морскими раковинами и географическими картами.

Рано утром, на рассвете, они отправились в путь. Полковник считал, что именно многодневная поездка вдвоем поможет обоим лучше узнать друг друга.

В Ростове они заехали к фронтовому другу полковника, отставному авиационному генералу. Подвижный, хоть и грузный, он закружил Яснова по прихожей, крикнул на кухню:

— Стол — горой! Друг приехал!

Потом увидел Сашу, раскинул руки.

— Сынуля? Молодец — парень! Что, конечно, летчиком будет? Отлично. Мой шалопай тоже пойдет по стопам отца. Когда? А, в этом году? Мой тоже. Вот и напарник есть! Что? Я уже договорился насчет своего оболтуса. Обещали! В какое? Ну, и мой туда же. Может, позвонить? Я могу, хоть сейчас. И никаких экзаменов. Все это формальности для кухаркиных детой.

— Но ведь мы с тобой и есть кухаркины дети,— возразил полковник.

— То мы, а не они!

Пока полковник и Саша приводили себя в порядок, генерал позвонил какому-то своему другу.

Войдя в гостиную, Саша услышал, конец разговора:

— Чтоб все было, понимаешь! — Генерал положил трубку, сказал полковнику:— «Повара» вызвал. Кавказскую кухню знает на зубок. Таких закатит цыплят табака, что закачаешься.

— Ты это зря затеял,— сказал полковник.— У нас есть работешка. Хочу машину посмотреть. Профилактика, так сказать.

Генерал замахал руками.

— Да что ты! Нет ничего проще! — Он схватил телефонную трубку, недолго подумал.— Сейчас я вызову двух спецов. За вечер они тебе наведут на твой тарантас такой блеск, что ты неделю качаться будешь. Бесплатно! И не возражай. Мне один вечер с тобой дороже целой армии.— Он поговорил о кем-то.— Через полчаса будут во дворе.

Генерал подсел к полковнику.

— Претензия есть у меня. Что ж это ты про меня ничего еще не написал? Я ж тебе разрешал использовать.

— Не успел еще, подбираюсь к тебе.

— Смотри, чтоб все в ажуре было, и без дегтя. А то ведь на войне всякое бывало.

Потом примчался еще один отставной летчик. Он, едва познакомившись с Ясновым, ринулся на кухню и вместе с женой генерала принялся за приготовление ужина.

— Уметь жить,— сказал генерал,— это значит уметь пользоваться людьми, которые тебя любят. Уметь быть любимым н нужным. А?

Яснов пожал плечами.

— Бог его знает,— ответил он. — После войны я, собственно, узнал в настоящую цену одно — одиночество.

— А сын? — вдруг спросил генерал.

— Это долгая история.

Протяжный автомобильный сигнал остановил полковника, и оказалось как раз кстати, потому что полковник никак не мог решить, можно ли быть откровенным сейчас.

— Профилактика! — генерал вскочил.

В ту же секунду Яснов решил, что появление Саши в его жизни должно остаться тайной, «семейной» тайной.

Пока генерал во дворе что-то объяснял приехавшим мастерам, а полковник терпеливо вместе с мастерами слушал его, явился сын генерала. Был он таким же энергичным, как отец, подвижным, веселым.

— Яснов? — спросил он.— Понятно. Батя притащил своих спецов. Ваша машина будет иметь вид огурчика. Меня зовут Семеном. Назвали как деревенщину. Теперь сами не рады.

Саша удивленно посмотрел на него.

— Ты что? — спросил Семен.— Останешься с ними? Слушать их россказни? Да они ж врут больше! Как начнут, захлебываются! Что ты так на меня смотришь?

— Как?

— Как будто я неправ. Что, ты думаешь, твой отец вчистую получил Героя? Просто повезло. И моему везло. Всю жизнь везло. Что, может, твой отец, ты скажешь, настоящий герой? А?

— Настоящий,— ответил Саша,— не поддельный. Это все знают.

— Может, в ресторанчик смотаемся? У меня деньги есть. Ну?

Я не могу,— ответил Саша.— И не хочу.

Ему стало нестерпимо противно быть вместе с этим парнем, он хотел ему высказать все, что успел про него подумать, но не решился.

— Не хочешь? Или бати боишься? Я так своего не боюсь.

Появилась жена генерала и принялась вытаскивать из серванта парадный сервиз. Вернулись хозяин и гости.

— Утром уедем? — улучив момент, спросил Саша полковника.

— Тебе здесь не нравится?

— Скучно.

— Но ведь вдвоем скучнее?

— Нет. С вами — не скучно.

За столом генерал вел себя шумно, рассказывал всякие истории, вперемежку с анекдотами, которые не всегда были приличными. Полковник искоса поглядывал на Сашу, пытаясь разгадать, как тот воспринимает грубоватость генерала.

— Помнишь,— вдруг спросил генерал,— у нас была игра? Аэродром в Рио-де-Жанейро, в чью назван честь? Вспомнил!

— Сантос-Дюмон,— спокойно ответил полковник.

— Помнишь! В Генуе?

— Колумб!

— В Венеции?

— Марко Поло.

— Смотри, не забыл!

— А ты? Аэропорт в Калькутте?

— Дам-Дам! — радостно воскликнул генерал.

— В Веллингтоне?

— Парапарауму. Язык свернешь.

— В Дели, в Гонконге?

— Палам, Кай-Так. Эх, друже, жизнь ведь игра. И только! — Слушай,— генерал наклонился через стол к Яснову,— я все никак не могу вспомнить подробности твоего боя с этим асом, что летал на машине, подаренной Герингом. Долго вы гонялись друг за другом? Хоть бы написал!

— Я уж призабыл,— ответил полковник.

— Ты напиши. Прочитают — качаться неделю будут.

— Слабо все помнится.— Полковник опустил голову.— Да и кому это теперь нужно?

— Им! — Генерал ткнул пальцем в грудь откинувшегося на спинку стула Семена.— Им, недорослям! И твоему тоже!

Полковник улыбнулся, посмотрел на Сашу. «Врешь, — подумал он.— Этот парень моей породы, этот знает, что ему нужно делать и как делать».

Ночью Саша признался полковнику:

— Муторно они живут. И скучно.

— Скучно? По-моему, наоборот. Слишком весело.

— Все делают другие. Что-то и самому нужно делать.

— Он в отставке. Свое сделал. К тому же он воевал хорошо. Сбил пятнадцать самолетов.

— А теперь?

— Ты бы не хотел так жить?

— Нет. Я должен сам все делать, а то я сойду с ума. Не представляю, как этот Семен собирается быть летчиком.

— А что?

— Мне все время казалось, что…— Он подумал.— Даже не знаю, как сказать. Ну, хотя бы экзамены. Ведь экзамены — это проверка, могу ли я там учиться, хватит ли у меня знаний. Гожусь ли я вообще? Как же без экзаменов? Даже для себя. И так уверен, что его сына примут!

Полковник подумал: «Вот какую ношу я взвалил себе на плечи. Это готовый человек. Непримиримый. Хорошо? А я думал помочь ему сделать жизнь спокойной, выбрать спокойный путь. А он его не захочет».

— Ты спишь? — спросил полковник.

— Нет,— ответил Саша.— Думаю.

— Мне можно знать, о чем ты думаешь?

— Про вас думаю. Только я не скажу, что думаю. Вы спите. Вам за рулем сидеть. До Кавказа далеко. Вы не беспокойтесь ни о чем. Вы — настоящий.

— Вот как? — удивился полковник.

Но Саша не ответил ему, он просто заснул.

Утром они уехали на юг, через кубанские степи, к горам.

Вернулись они домой в конце июля, и на следующий день полковник повез Сашу в авиационное училище, которое сам закончил еще до войны.

Здесь Саша снова встретил Семена. На этот раз из беседы с ним Саша вынес протестующую неприязнь и поэтому в ответ на попытки Семена сблизиться решительнее стал от него отгораживаться.

Разные ребята поступали в училище, из разных городов. Саше даже показалось странным, как такие разные люди смогут овладевать одной профессией, требующей самой высшей степени товарищества в человеческих отношениях.

Были ребята, про которых Саша безошибочно подумал: «Эти — работяги».

Они ему нравились.

И был парень один, увидев которого Саша растерянно огляделся вокруг, в поисках кого-либо, похожего на него. «Этот — лучший»,— подумал он.

…Был экзамен по математике, письменная работа. Семен сидел за одним столом с этим парнем, Андреем Пестовым.

После экзамена, в коридоре, Семен подскочил к Пестову и высыпал на него ворох ругательств. Пестов спокойно смотрел на раскрасневшегося Семена, долго слушал, потом громко спросил:

— А чего ты сюда приехал, если не знаешь такой ерунды?

— Умничаешь! — закричал Семен.

— Хотя бы и так. Умничаю. Вот умничаю, и все.— Он смотрел в упор, презрительно, но спокойно.

Семен убежал. Вечером он добился разрешения на пересдачу экзамена, хотя это и было нарушением общих правил. Увидев Андрея Пестова, Семен в присутствии других ребят ехидно сказал:

— Жаль, что ты ничего не завалил. Тебе б пересдачу не разрешили. Не тех кровей!

— А у меня,— холодно ответил Пестов,— не могло быть завала. Понял? И никогда не будет. Запомни, голубая кровь!

Саша рассказал полковнику.

— Он из Никополя,— добавил Саша.

— Никополя? — переспросил полковник и посмотрел на свою золотую звездочку.

— Это где-то на Днепре. Недалеко от Запорожья.

— Запорожский казак?

— Не знаю.

— Покажи мне его.

Увидев позднее Андрея Пестова, полковник подумал: «Он ведет себя так, словно заранее знает, что будет победителем».

К Ясновым подошел Семен.

— На кого вы так смотрите? А, на этого? Это мой враг!

— Враг? — удивился полковник.— Мне кажется, что он тебя за врага даже не считает.

— Почему это?

— Вряд ли он замечает тебя. У него свой мир.— Полковник повернулся к Саше.— Идем. Мне пора.

Саша проводил его до городской окраины, потом вернулся в училище.

При случае, уже спустя много месяцев, Андрей Пестов спросил у Саши:

— Тот полковник, что привез тебя сюда, твой отец, да? Я его знаю, он приезжал к нам, в Никополь. Отец, да?

Саша вздрогнул, сжал тонкие губы, потом улыбнулся. Со стороны могло показаться, что он застеснялся. Провел ладонью по щеке, ответил:

— Отец.— Быстро повернулся и ушел.

Он сидел, сжав голову пальцами, думал. Но все мысли крутились вокруг одного слова — отец. И вдруг он понял, что не черные мысли давят голову, а что-то безбрежное и светлое, граничащее с нежданным открытием. Он взял лист бумаги и написал полковнику: «Я сказал, что у меня есть отец и что этот отец — вы. Я не знаю, почему я так сказал, прав я или нет. Я боюсь вашего ответа. Не скрываю, что боюсь. Да никак бы не мог скрыть. Боюсь вашего ответа».

Саша ждал письма, но полковник сам приехал в училище.

Они встретились в приемной комнате.

— Здравствуй, сынок,— сказал полковник, и весь мир закружился перед Сашиными глазами — кружились самолеты и пароходы, люди и звезды, все понеслось куда-то, стремительно и с непостижимой скоростью.

Они пожали друг другу руки и сели на диван.

— Сегодня суббота,— сказал полковник,— день увольнения.

— Я заступаю на дежурство.

— И нельзя ничего сделать? Я могу попросить начальника училища.

— Нет, что вы!

— Попроси кого-нибудь. Поменяйся.

— Да, я так и сделаю. Сейчас?

— Зачем же терять время? Конечно, сейчас.

Саша отыскал Семена.

— Нет, не могу. Сегодня день рождения моей красавицы. Завтра встретишься со своим батей.

У окна сидел Андрей Пестов и читал толстую книгу о какой-то давней войне. Не подымая головы он сказал:

— Иди. Я все сделаю. Сам скажу, кому надо. Не беспокойся.

Он отложил книгу.

— Ну, что ж ты стоишь? Ведь он ждет тебя.

— Ждет.

— Только веди себя смирно, много не пей… коньяку. Или что там вы будете пить?

— Не знаю.

— Выпей за тех, кто в небе, на гауптвахте, в наряде. И за меня. У меня сегодня одна печальная годовщина.

— Спасибо, Андрей.

— Будь здоров.

Саша убежал.

— Играешь в благородство? — спросил Семен.

Андрей не ответил, погрузился в разбор замысловатой схемы какого-то давнего сражения…

Уже в гостинице Саша и полковник долго сидели молча. Потом полковник, в глубине души волнуясь, сказал внешне спокойно;

— Моя жизнь не имела бы смысла, если б не было этой минуты. Не этой именно. А той, когда я понял нечто очень важное, такое, что, может быть, ты еще и не сможешь понять. Человек не может быть один, жить для себя или абстрактного, всего мира. Для тебя.— Он потрепал Сашу по плечу.— Тебе много приветов.

Саша спросил:

— Можно, я познакомлю тебя с Андреем?

— Ты с ним сдружился?

— Нет еще, Можно?

— Конечно.

На следующий день, вечером, Андрей познакомился с полковником Ясновым.

— Чего тебе хочется сейчас больше всего? — спросил Сергей.

— Отвечать честно?

— Ну, желательно.

— Есть, — сказал Андрей. — Страшно проголодался. — Он подумал. — Можешь радоваться, мне здесь начинает нравиться. И, конечно уж, я век не забуду свой первый прыжок.— Андрей любовно окинул взглядом стеллажи со сложенными парашютами.

— Я очень жалел, — заметил Сергей, — что ты не мог посмотреть на себя со стороны.

— А что? — заволновался Андрей. — Жалкое зрелище?

— Ну, не такое уж, но все-таки на воде держишься ты в сто раз лучше. Красивее.

— В сто?

— Примерно.

— Значит, если я улучшу свой прыжок вдвое, будет уже только в пятьдесят раз.

— А потом в двадцать пять? — удивленно спросил Сергей.

— Именно так. Вот посмотришь, я буду в небе держаться так же, как на воде.

Сергей в ответ что-то пробурчал.

— Что ты сказал? — спросил Андрей.

— Ты хорошо сложил свой парашют?

— Хорошо.

— Можно проверить?

— Проверь. Только, Сережа, есть хочется.

Сергей остался доволен работой Андрея.

— А теперь — домой.

Дорога в город шла по степи, потом пересекала привокзальные пути и вливалась в широкую улицу, посередине которой шествовала линия высоковольтных передач.

— Я не могу,— сказал по дороге Андрей,— отступать. Понимаешь, я бы не вынес, если б какая-нибудь соседка сказала про меня: вот Пестов попробовал, а у него ничего не получилось. Такого у меня в жизни быть не может. Понял? Тебе, наверно, смешно?

— Нет. А почему мне должно быть смешно?

— Я тебе признаюсь в таких вещах!

— Если б не эти твои признания, я бы все еще думал о тебе, как думал раньше.

— Как ты обо мне думал? — Андрей снял сандалеты и пошел босиком.— А, Сережа?

— Неверно думал.

— А я о тебе все время думал правильно. Не ошибался.

— Потому что ты жил двойной жизнью, а я — одной.

— Как двойной?

— Подумай.

— Собственно,— согласился Андрей,— над чем думать? Действительно, живу двойной жизнью. Внутри я лучше, чем снаружи у меня получается. Все кого-нибудь обижаю.

— Чтоб не обижать других, ты можешь свои железобетонные остроты оттачивать на мне. Мою шкуру ты не пробьешь.

— Нет смысла. Не люблю, когда не получаю сдачи.

— Я тебе сдачу буду выдавать раз в месяц. Но полной мерой. Буду ставить к стене и бить. Согласен?

— Трогательная доброта!

Сергей остановился, вскинул голову. Андрей тоже посмотрел вверх.

— Ого! — вырвалось у него.— Мы не успеем!

С юго-запада сплошной стеной, спеша и наползая друг на друга, прорывались из города в степь ливневые тучи.

Серая стена поглотила солнечный диск и из пыльно-серой мгновенно превратилась в тяжелую мутно-синюю глыбу. Потемнело, и ощутимее стал ветер — колючий, порывистый и холодный.

— Ну? — спросил Сергей,

— Решай ты!

— Назад!

Они побежали назад, к ангару.

Издалека и откуда-то не со стороны догонявшей их тучи докатились разрозненные, отрывистые и даже приглушенные громыхания. Дождь все-таки настиг их. Он был столь силен, что в одну минуту сделал бессмысленным дальнейший бег по мокрой и оттого уже вязкой земле. Друзья пошли не спеша.

— Есть хочу! — крикнул Андрей, но шум ливня смял его крик, не донеея даже до Сергея.

У открытой двери ангара сидел инструктор с двумя новичками. На газете валялись ломоть хлеба и надрезанная луковица.

— Подожди,— сказал Андрей одному новичку, протянувшему руку к хлебу.— Угости лучше меня. Путникам, застигнутым грозой, даже ночлег предоставляют. И ты уже обманул червячка, а я умираю от голода.

Ему отдали кусок хлеба.

— Сережа, поделимся с тобой? — спросил Андрей.

— Если ты мне друг,

— Друг.— Андрей разломил кусок и протянул половину Сергею, но тот отстранил руку Андрея.

— Если ты мне друг,— сказал Сергей,— то съешь сам.

— Друг! Все бы друзья были такие, как ты! Вот был бы этот мир!

Он уничтожил остатки ужина за полминуты.

Ливень не переставал, он был из тех, юго-западных, которые льют часами.

— Ну как, новички? — спросил Сергей.— Освоились? Небо — это самая что ни есть романтика.

Из темноты ангара недовольный голос добавил:

— Держи только ремень потуже, чтоб брюхо не лопнуло.

— Эй ты,— сказал Сергей,— старый лопух, никак не можешь третий разряд выполнить, вот и ворчишь.

— Романтик! — опять раздался из темноты скрипучий голос.— Все самое обыкновенное, да и романтика-то твоя тоже самая обыкновенная. Словечко просто модное. Обыкновенная романтика — другое дело.

— Врешь ты,— сказал Сергей.— Романтика обыкновенной быть не может. То, что выдают такие ужи, как ты, за обыкновенную романтику, всего-навсего однодневная необычность. И все. Вы его не слушайте,— обратился Сергей к новичкам.— Он и герою может наплевать в душу. Есть вечная романтика. Это что-то такое глубоко внутреннее, что не позволяет человеку опускаться даже в самых низменных обстоятельствах. Вечная романтика. А он? — Сергей взглянул в темноту ангара.— Он просто не туда попал, ему бы резиновые калоши заливать, а не в небе летать. Ты, слушай! — крикнул Сергей.— Как ты думаешь, Чкалов — романтик или просто хвастун? А? В двадцать седьмом году в Иркутске Чкалов, еще совсем молодой, принимал у Слепнева старую машину. Ну, Слепнев и в двадцать седьмом году уже опытом мог поделиться с кем угодно. «Без излишней нагрузки года три проходит»,— сказал Слепнев. Чкалов в общем остался доволен машиной. Ему предложили погрузить ее на платформу и отправляться в Ленинград. Он возмутился. «Почему поездом? Я на ней полечу!» А ему ответили — нельзя. «Эх, Маврикий! — воскликнул он, обращаясь к Слепневу.— Вот никак не удается зацепить такую машину, чтобы на ней пролететь без посадки несколько тысяч километров! Я бы показал, как надо летать». Ну, что это, а? Хвастовство? Тщеславие? Чего ты молчишь? Нет! Он показал. Через десять лет на самолете АНТ-25 из Москвы на остров Удд. Или вот, слушай. В сорок седьмом году Евгений Яковлевич Савицкий, тридцати семи лет, уже генерал, во главе группы из пяти реактивных самолетов впервые в мире выполнил групповой высший пилотаж. Он мог спокойно наблюдать с земли, но он полетел с другими. Что это? Что ж другое, если не романтика? Молчишь? Вот такие, как ты, все и поганят.— Сергей откинулся на брезент.

Дождь шумел нудно и противно.

Андрей сжал плечо друга.

— Что? — спросил Сергей.

— Ничего,— быстро ответил Андрей.

— Или Амундсен. Старый уже был, и славой был покрыт на веки вечные, а когда экспедиция Нобиле потерпела аварию, он на гидроплане бросился на помощь ей. И он там погиб, в море где-то, даже могилы нет у великого человека. А ты? У тебя будет могила, и цветочки будут на ней расти, бессмертники.

— Сергей,— позвал голос из темноты.

— Чего тебе?

— Ладно, прости…

— Не у меня проси прощения, а у новичков. Им ты хотел в душу наплевать.

Андрей лежал на старом брезентовом чехле рядом с Сергеем и думал о своем друге, о его силе, которую он понял только сейчас, хотя знал о ее существовании и раньше. Он даже не слышал громыхания за открытой дверью, как затихал дождь, как отчетливо звенели голоса проходивших в степи, к городу, поездов.

— Пошли, Андрей, — Сергей положил руку другу на грудь.— Можно идти. Эй, ты! — крикнул Сергей в темноту.— Не уснул?

Из темноты никто не ответил.

— Ушел,— сказал инструктор.

— Ушел? Дождя не побоялся? — удивился Сергей.

— Проскользнул. Стыдно стало.

— Неплохо, а?

— Ты не пощадил его.

— Почему я должен был щадить? Ведь он не пощадил их души? — Сергей указал на новичков, которые влюбленно смотрели в его затененное лицо.— Пошли, Андрей!

В степи пахло намокшей травой.

На следующий день Андрей встретился с Сергеем на аэродроме.

— Завтра я свободен с самого утра. До позднего вечера. А послезавтра меня не будет,— сказал Сергей.

— Как не будет?

— До первого сентября.

— Двадцать дней! Сережа, я сойду с ума без тебя.

— Так надо.

— Чтоб я сошел с ума?

— Я уеду. Дела.

— А завтра? Весь день будешь со мной, да?

— Весь день. Будем делать только то, что тебе понравится.

— Будем шляться. Мое любимое занятие.

— Хорошо. Я приду к тебе в девять часов.

Они расстались. Сергей ушел в город. Андрея инструктор оставил — закончить покраску одного из планеров.

Сергей сдержал свое слово.

Позавтракав, друзья отправились в странствия по городу.

— Смотри! — показал Андрей.

Над дверью одной мастерской висела надпись: «Ремонт радио и кроватей».

— Замечательно.

Они шли дальше. Андрей затащил Сергея в магазин железоскобяных изделий.

— Я давно хотел тебе показать!

Среди хомутов и цинковых стиральных досок висела изящная и легкая скрипка.

— Двадцатый век,— ответил Сергей.— Чему ж тут удивляться?

На тротуаре кто-то бросил недоеденное мороженое. Оно растеклось. Наклонив набок головку, воробей пил сладкое молоко. Другие воробьи пытались помешать ему, но он неизменно побеждал отгонял их.

— Вот эгоист,— сказал, остановившись, Андрей.

— Сейчас половина двенадцатого, — заметил Сергей,— почему не спешишь на Днепр? Пройдет твой пароход!

— Да? — Андрей сел на мусорный ящик.— Хочешь, я тебе покажу там такое, что ты зарыдаешь?

— Знаю, у тебя неисчерпаемый запас цирковых номеров. Но ведь все только цирк!

— Опять не нравится!

— Да нет, нравится, но…

Андрей вскочил.

— Я хочу тебе понравиться! — вскричал он.

— Где тебя такого нашли?

— В капусте.

— Похоже на правду. Но не совсем. В чертополохе.

— Спасибо. Надо будет уточнить в метрическом свидетельстве. Внести изменения.

На столе, возле которого они остановились, висела бумажка. Андрей, увидев ее, прочитал вслух:

— Продается тачка. Слышишь? Купим?

— Обязательно.

— Такой разговор мне больше нравится. Не сердись, Сережа. Я попробую стать человеком. Не будем терять надежду. Папа говорит, что ее труднее всего найти.

— Да, — коротко ответил Сергей,

— Значит, купим?

Андрей обнял Сергея, и так, обнявшись, они пошли вдоль улицы.

У кассы, где продавались билеты на пароход, стояла очередь.

— Постоим? — предложил Андрей,

— Зачем? — спросил Сергей.

— Так просто.

— Ну, давай.

Растрепанная женщина рвалась к окошечку. Кто-то ей сказал:

— Есть очередь, гражданка!

— Я ваш билет не возьму! — закричала женщина.

Тогда вмешался Андрей.

— Займите очередь, мадам, а то вам не достанется билетов.

— Достанется! Я не волнуюсь!

— А я волнуюсь,— ответил Андрей и решительно отодвинул женщину от окошечка.— Волнуюсь потому, что вы лезете без очереди и это вас не волнует.

Люди оценили слова Андрея. Ему оставалось только удалиться. Он сказал Сергею:

— А почему именно сегодня? Пароход в Коломбо и завтра идет, не только сегодня.

— Но завтрашний не останавливается в Аддис-Абебе,— поддержал друга Сергей.

— Можно подумать, что ты там никогда не бывал!

Андрей схватил Сергея за руку.

— Разреши?

Из-за поворота выполз, гремя лопастями колес и извергая тучи сажи, трещавший и стонавший «Дмитрий Донской».

Сергей кивнул. Они вместе сбежали по трапу с дебаркадера, пробежали к откосу, с которого всегда раньше прыгал в воду Андрей.

На этот раз и Сергей принял участие в борьбе с волнами.

Вечером Сергей сказал:

— Меня не будет. Чтоб ты каждый день ходил в аэроклуб. У тебя все отлично получается. Я ж говорил, что ты пилот от природы.

— А, Серега! — запротестовал Андрей.— Не долго думала природа, создав подобного урода. А ты говоришь — пилот от природы. Пожиратель колбасы — другое дело.

Но сам втайне готов был хвастать своими успехами. Перед самим собой. Когда же его хвалили, он обычно только отшучивался.

Андрей проводил Сергея до дома.

— Тоскливо без тебя будет,— сказал Андрей.— Ну, хоть бы знать, куда ты…

— Мне тоже будет тоскливо,— ответил Сергей, прощаясь.

Однако уже вечером следующего дня от ребят из техникума Андрей узнал, куда отправился Сергей: он уехал работать в пригородный совхоз.

Андрей прибежал домой.

— Что с тобой? — удивилась мать.

— Завтра еду в совхоз.

— В совхоз?

— Работать. Остаток каникул.

— Определенно тебя сагитировал Сергей.

— Он меня не агитирует. Я сам иду за ним. Он скрыл от меня, что уезжает в совхоз. Хочет подработать деньжат. Знаешь ведь, что ему не сладко живется. Я буду работать для него. Он-то работал для меня? А? Ты не пустишь?

— Кто тебе сказал?

— Я боялся, что не пустишь.

— Андрей, об этом не может быть и речи. Только береги себя.

— Хорошо, мама, буду беречь. Даже драться не буду.

— Твои драки — не самое страшное.

— Верно, согласен.

Сестра, стоявшая у двери, заметила:

— Ты носишься со своим Сергеем так, будто он лучший человек на земле.

— А он и есть лучший человек на земле,— быстро повернувшись, быстро ответил Андрей.— Он тебе не нравится? Он лучше меня!

— И неправда!

— Это ты — неправда. Вся — неправда! Закрой дверь! Мама,— повернулся Андрей к матери,— прикажи ей закрыть дверь с той стороны, иначе я сам выброшу ее.

Сестра захлопнула дверь.

— Андрей, она тебя очень любит, а ты… — удивилась мать.

— Мама, она вся — лживая.

— Это неверно, Андрей…

— Мама, не будем спорить. А?

Мать согласилась.

Андрей отправился в совхоз рано утром. Почти до самого села удалось доехать на попутной грузовой машине. Сергея он, однако, нашел только вечером.

— Зачем ты-то? — спросил, друг.— Министр просвещения приказал тебе шляться, а ты решил поработать! Или я ошибся? Визит вежливости? Взглянуть левым глазом на сельское хозяйство?

— Нет, Сережа, быть с тобой.

Эти слова обезоружили Сергея, и он на минуту отвернулся.

Возвратились они из совхоза тридцать первого августа. Был мутный день. Искупавшись под душем в пестовском саду, позавтракав, друзья помчались в аэроклуб.

Аэродром встретил их черным каркасом сгоревшего ангара, обожженными досками, планерами, прикрытыми брезентовыми, кое-где опаленными чехлами.

Андрей растерянно посмотрел на друга.

— Помнишь, ночью заснуть не могли? — спросил он.

— Мистика! Просто лягушки квакали и мешали.

У самого ангара возились ребята.

— Придется тебе нажать на папашу,— сказал Сергей.

— Подкинуть бинтов и валерьяновых капель? — спросил Андрей.

— Кубометра два досок. Он может попросить в горкоммунхозе. Ему не откажут.— Сергей подумал.— А оплатить — деньги у нас найдутся. Так ведь?

Подошел инструктор.

— Видите? — спросил он.

— Понятно,— ответил Сергей, пожимая руку инструктора.— Что решили?

— Денег нам никто на ремонт не даст. Все по нашей вине. Решили ребята по вечерам на станции подрабатывать. Я уже договорился. И ребята все согласны. Думаем, через месяц все будет в порядке. А?

— Как техника?

— Один планер сгорел. Три парашюта. А остальное можно восстановить.

Потянулись беспокойные дни каторжного труда, бесконечных забот. Как только кончались занятия в школе, Андрей бежал на аэродром.

С помощью отца удалось достать досок, и это ускорило восстановление ангара. Платить за доски пришлось из денег, заработанных в совхозе.

— Это ж для себя,— утешал Сергей.

— А я ничего,— отвечал Андрей.— Что мне деньги? Разве я знаю им цену?

Аэроклуб теперь отнимал все свободное время. Даже домашние задания Андрей чаще всего готовил на аэродроме. Однажды Сергей прочитал сочинение по литературе, написанное Андреем.

— Хороший у тебя стиль,— сказал он,— таким только дипломатические ноты писать.

— Зато твоим акты ревизии в райпотребсоюзе.

— Ну и диагноз!

— Точный. От природы. Папа еще ни разу не ошибся.

Хотя дома считали, что жизнь Андрея практически решена, что он непременно станет летчиком — и это родителей уже начинало радовать,— сам он еще не верил: море было сильнее неба. Однако показать, что он беспомощен в небе, Андрей, конечно, не мог: это было бы непоправимым ударом по его престижу, по его самолюбию.

…В конце марта, поздним дождливым вечером, Сергей пришел к Андрею домой.

— Ты пришел сказать, что завтра конец света? — удивленно спросил Андрей.

— Как ты догадался?

— У тебя на лице написано.

— Я могу переночевать у вас?

— Что за вопрос! Разве ты никогда не ночевал у нас?

— Спасибо.

— Ты ушел? — вдруг спросил Андрей.

— Я говорил с ними три часа. Она бесилась, не слушала. И он. Потом я ушел. Не вернусь. Осталось всего три месяца до защиты, а там куда-нибудь назначат. Как-нибудь проживу.

— Поужинаем, а? Давай!

Сергей не ответил. Андрей подошел к двери, крикнул:

— Мама, мы будем ужинать! Сережа останется у нас ночевать!

Часы показывали почти полночь.

— Подушку возьмешь в гардеробе,— сказала мать.— Посуду уберешь на кухню.

— И вымыть?

— Если будет желание.

— Но, мама, такого желания никогда не бывает!

— Ну, раз не бывает, то какие могут быть разговоры?

— Отлично!

Мать помогла Андрею собрать на стол, потом ушла. Не успели друзья закончить поздний ужин, как пришел из больницы отец.

— О чем ты думаешь? — спросил Сергей.

— Ты будешь жить у нас,— ответил Андрей.

— Нет, исключено. Попытаюсь устроиться в общежитие. Все будет хорошо. Плохо одно — что я погорячился.

— Нет худа без добра,— сказал Андрей.

— Это из философии рабов,— строго ответил Сергей. Друзья сидели в полутемной комнате.

В столовую из отцовского кабинета пробивался свет.

Отец в защитном армейском кителе стоял у стены, увешанной разными запорожскими, сечевыми древностями, заложив руки за спину, и о чем-то думал. В самые трудные минуты он всегда приходил к этой стене. Это был его музей — обширное собрание принадлежностей запорожского быта.

Отец как-то сказал Андрею:

— Я знаю, что ты насмешник. По натуре своей. И этого из тебя ничем не выбить. Но одну мою просьбу ты должен уважить. Уважай коллекционеров. Это святые люди. Они могут собирать все, что угодно. Марки, монеты, медали, перья, ружья, бритвенные лезвия. Да еще мало ли что! Спичечные коробки, винные и пивные этикетки. Еще многое другое. Но ты никогда не смейся над ними, они творят великое дело, чудаки и фанатики. Договорились?

Андрей обещал — может быть, потому, что сам видел, какой магической силой эта коллекция обладала в трудные для отца минуты.

Кое-чего в ней все-таки не хватало.

— Когда отыщу,— говорил отец,— подарю все музею.

Но Андрей понимал, что отцу будет трудно расстаться со своим собранием. И он его оправдывал: оно помогало отцу побеждать болезни других людей, находить пути к спасению людей, а много таких дорог отыскал отец, вот так раскачиваясь перед стеной, засунув руки в карманы, или заложив их за спину, или поглаживая какой-нибудь старый келеп.

— Сергей, скажи,— попросил Андрей,— когда раньше у тебя бывали такие часы, ты куда уходил?

— Никуда. Мне некуда было уходить. И я в себе самом подавлял самого себя. А теперь у меня есть человек, к которому я могу прийти с чем угодно: и с горем, и с победой. Ты.

Чьи-то шаги на дорожке прекратили движение в памяти. Кто это?

— Здравствуй, Андрей!

Он узнал голос сестры. Она приехала в отпуск, совсем недавно.

— Что я тебе принесла!

Брат не отвечал.

— Мы были в степи. Угадай, что это?

Она осторожно положила на колени Андрея букет степных цветов…

Виктор Стецко родился и вырос в большом селе, в семидесяти километрах от Никополя. Закончил десятилетку, потом уехал в горняцкий поселок, тоже недалеко от Никополя. Там он устроился работать на руднике, жил у тетки, нашел новых друзей и быстро освоился с рудничной, полугородской жизнью, впрочем, этот процесс освоения не требует в наше время каких-либо сверхчеловеческих усилий.

Весной, а точнее двадцать восьмого мая, в субботу, он, получив трехдневный отпуск, впервые отправился в родное село.

Случилось так, что в автобусе, как раз напротив Виктора, разместилась группа днепропетровских студентов. Ребята добросовестно и искренне развлекали девушку, тоже студентку, как определил Виктор. Рассказывали всякие забавные истории.

Однако после получасового концерта Виктору подумалось, что девушке именно этого концерта и не нужно, что она о чем-то размышляет, и на секунду ему показалось, что размышления ее с каждой минутой становятся все сложнее и сложнее.

Вскоре автобус подошел к перекрестку дорог. Здесь Виктор должен был сойти и пешком добираться до своего села.

Он дал сигнал шоферу, взял свой чемоданчик, встал, прошел к двери. Через минуту автобус остановился, двери раскрылись, и Виктор выпрыгнул на обочину дороги. Махнув рукой, он быстро зашагал по направлению к своему селу. Но, услышав за спиной шум автобуса, обернулся. На обочине дороги стояла та девушка и махала рукой вслед уходившему автобусу,

Он знал, что девушка покупала билет до конечной станции. Более того, он знал, что другого автобуса сегодня уже не будет.

Тогда он спросил:

— Вам в какую сторону?

Девушка обернулась на его голос, пожала плечами, поставила на землю чемоданчик.

— Не знаю.

— Не знаете? Но это был последний автобус?!

— Переночую в степи.

Он усмехнулся, сам не поняв, чему именно, немного подумал и подошел к девушке.

— В степи? — насмешливо спросил он.

— Здесь волков нет,— ответила она.

— Зачем вы это сделали?

— Они мне надоели. Не было сил слушать их болтовню.

— А еще?

— Об этом я не скажу.

— Ладно,— сказал он, забирая ее чемоданчик.— Идемте со мной. Я вас не обижу. Не бойтесь. Переночуете у наших, а утром я вас провожу на автобус.— Он усмехнулся. — Только вот, как дома объяснить? Как соврать? Не скажу же я, что привез показать свою невесту?

— Скажи,— ответила девушка.

— Как вас хоть зовут?

— Наташа.— И добавила: — А тебя — Виктор. Я слышала. На автовокзале. Ты был с другом. Он тебя провожал. Верно?

— Ну, ладно. Невеста! Пошли! — Он опять улыбнулся.

— У тебя нет никакой девушки?

— Какая-нибудь есть. У всех есть какая-нибудь девушка. Чего ж стоять на дороге? Идемте в село. Только вы не смущайтесь. Село ведь…

Они пошли по пыльной дороге.

— Разве село — страшно? — спросила девушка.

— У меня только мать, и она работает в совхозе. За скотом смотрит. Вас пугает?

— Нет, ничего. Ты не поймешь.

Он остановился, спросил:

— Что я должен понимать?

Но девушка не остановилась, продолжала идти. Виктор быстро догнал ее.

— Ладно,— сказал он. — Пусть я ничего не понимаю. Да и вы сами не понимаете того, что сделали.

Она остановилась, но он пошел дальше. Однако, сделав десяток шагов, он вернулся и сказал:

— Я еще никогда не влюблялся. А вот сидел в автобусе, смотрел на вас и влюбился. Но если влюбился, не сдобровать вам. Вот что вы наделали!

— Может быть, я хотела этого?

Он поставил чемоданчики на землю, сел на один из них, достал пачку папирос, закурил. Подумав минуту, он спросил:

— А если я не захочу?

Они помолчали.

— Утром я уеду. Но до утра я должна тебе кое-что рассказать.

— О чем?

— Ты неправильно живешь,— сказала Наташа, хотя должна была сказать совсем другое.

— Ого! Откуда ты знаешь? — вопросом ответил он.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты сорок минут говорил со своим дружком, который тебя провожал. Я все слышала.

— Сорок минут подслушивала?

— Я сидела слишком близко.

— Ладно, пусть так. Пусть неправильно живу. Но тебе-то что?

— И я неправильно живу. Но совсем не в том смысле, что ты. И ты меня заинтересовал.

— Ну, ладно, но так же нельзя! Взять, и вот… стоять посреди Днепропетровской области и вести с незнакомым парнем беседу о перевоспитании. Я ж могу оказаться негодяем!

— Пусть. Не у всех бывает такое, как у меня…

— Ладно, все разговорчики. Пошли.— Он поднялся, взял оба чемоданчика.— Идете?

— Иду.

Он прожил восемнадцать лет, но если в школьные годы он узнал о человеческих отношениях не слишком много, то за десять месяцев работы на руднике он наслышался всяких разговоров. Одним он верил, другим никак не мог поверить. Зачастую он знал, что рассказчик не врет, но все казалось столь неправдоподобным, что неверие брало верх. Но так знакомиться еще никому не приходилось. Он был уверен.

Может быть, потому, что взгляды его еще не устоялись, они в значительной степени были взглядами его дружков, людей в сущности своей неплохих, но невысокой нравственности. Они зарабатывали хорошо, много денег пропивали, особенно в первые дни после получки, и дружили с такими девицами, которые мало заботились о своей порядочности.

— Вы хотите меня перевоспитать? — спросил Виктор.

— Я — тебя? — растерянно ответила девушка.

— Может, попробуете? Я ведь могу быть прилежным учеником. И я еще никого не убивал.

— И ту девушку, на которой ты отказался жениться?

— Откуда такие подробности?

— Ты сам говорил своему другу. Было?

— Она живет и процветает. Было, верно. Только ведь жениться надо по любви. Об этом и в газетах пишут. А я ее не любил. Да и вы ж не знаете, что она за птица.

У Наташи был свой план. Теперь он значительно изменился. Она думала уже не только о себе, о своей беде. Это ее в какой-то мере спасало, точнее — подсказывало пути к спасению. Она взглянула на небо. Оно было как бы разделено на две части: одну, с востока, синюю, другую, с запада, красноватую. Летевший с запада большой самолет из розоватого превращался в ярко-белый.

«Пусть он захочет стать летчиком,— сказала девушка сама себе.— Пусть он не остановится. Не только захочет стать им, но станет. Ему подойдет. А я уже не могу. Это жестоко? Все равно мне в небо нельзя».

Она была избалованной девчонкой, единственной в семье, и позволяла себе порой нелепые поступки. Но решение сойти в степи она приняла по другой причине, и о ней Виктор узнал несколько лет спустя.

По дороге он часто поворачивал лицо к своей спутнице и невольно пожимал плечами. Он не влюбился с первого взгдяда, хотя, оглядывая спутницу, пришел к выводу, что втайне мечтал именно о такой.

Девушка заговорила первой:

— Тебе интересно там жить? Словно вся жизнь только и сошлась на вашем руднике. Есть же еще кое-что!

— Что, например?

— Ну, что? Ну, вот… Да вот небо над нами! Тебе никогда не хотелось летать? Мне хотелось. Мечтала. Быть летчицей. Но сейчас это невозможно. А было бы возможно, так и не задумывалась бы. А ты?

— Все мечтают летать, но не у всех получается.

— Конечно, не у всех. Верно. Но почему именно у тебя должно не получиться? Почему именно у тебя? Может быть, как раз у тебя и получится?

Он не ответил. Они шли мимо пруда. На травянистом берегу лежали ребята. Кто-то увидел Виктора, закричал. Виктор помахал рукой.

Потом поднялись по земляной дамбе на бугор, за которым, сбегая вниз, в долину, лежало большое село.

Дом Виктора оказался закрытым.

— Придется подождать,— сказал он.— Я схожу за ключом. Мать, наверно, на ферме. Я быстро.

Он поставил чемоданчики на крыльцо.

— Посидите,— он кивнул на скамейку у стены.

Вернулся он действительно быстро.

— Оказывается, мать уехала,— сообщил он.— К моей старшей сестре. Та родить должна. Соседка сказала. Хорошо, что ключ оставила, а то б туго пришлось.

Он открыл дверь.

Но если до сих пор Наташе все казалось простым — сказать ему, объяснить, если не поймет сразу, убедить, то теперь девушка растерялась. Сперва мысль выглядела так: «Видишь, что получилось из моего безрассудства? Нелепая ситуация и совершенная неизвестность в будущем. Но мне надо спасать себя».

Потом эта же мысль выглядела по-другому: «Что же получилось? Как вообще это могло случиться? Неужели совсем потеряла голову? Отчего? Я боюсь его?!»

Она отмахнула эти мысли, но явились другие: «Все хорошо. Утром я уеду и обо всем забуду. Зачем мне помнить? И он не догадается, зачем я это сделала. И я буду крутиться опять среди лжи. Он? Хороший парень? Может быть. Но я должна уехать — забыть о нем. Мне нужно спасать себя, себя, себя… Остановиться? Но куда же я?»

Она испугалась.

— О чем вы думаете? — спросил Виктор, но она не слышала его вопроса.— О чем вы думаете? — опять спросил он. На этот раз она услышала его слова.

— О тебе,— ответила девушка.— Как все получилось?

— Зачем думать, как? Лучше подумать, что из этого получилось. А? Ну, ладно, вообще можно не думать.

В ответ девушка кивнула. Юноша понял ее движение, как согласие с его последними словами.

— Видите, все правильно,— сказал он.— А вообще подумать надо. Надо ж поужинать.

Он скинул пиджак, повесил его на спинку стула.

Наташа села к столу — не ужинать. Стол показался ей самым надежным местом в доме.

Виктор принялся хлопотать. Он все делал быстро, умело, и ей на одну секунду показалось, что в его действиях есть что-то радостное, словно человек только что сделал какое-то удивляющее открытие.

— Я буду вам писать, можно? — спросил он, доставая из своего чемоданчика колбасу и хлеб.

— Зачем? — спросила она.

— Ну, я ж сказал, что влюбился!

— Но я то не влюбилась!

— Тогда — другое дело,— невесело сказал Виктор. Он сходил куда-то и принес графин домашнего виноградного вина.— Будете? — спросил он. Девушка не ответила.— А я буду. Немного. Можно? Девушка улыбнулась.— Значит, можно. Нельзя? Ладно, не буду.— Он поставил графин на пол, к стене.— Кушайте. Может быть, чай? Вскипятить? А? Ладно, так, раз не хотите.

Она к пище не притронулась. Он тоже ел мало. Беседа сперва не вязалась, но потом все-таки настроилась. Он только слушал. Не отвечал. Один раз он сказал:

— Сам человек мало что может. Вот если б кто поддерживал. Тогда — все можно.

Виктор достал из старомодного гардероба чистые простыни, наволочку, положил на кровать матери.

— Ночь уже,— сказал он.— Пора вам спать. Я буду на веранде. Жарко. Можете открывать окно. Открыть?

Он прошел в спальню матери, открыл окно в сад.

Не бойтесь,— сказал он, возвратившись в столовую.— Я не волк.

Виктор долго не мог уснуть, смотрел на звезды и думал. Но думал больше о небе, о самолетах, чем о девушке, которая спала в его доме.

А она, как легла, так и заснула,— и растерянность, и неуверенность, и беспомощность — все сменилось усталостью.

Среди ночи она проснулась. Сразу же в двери увидела светлый силуэт юноши.

— Зачем ты тут? — вскрикнула она.

— Вы позвали. Я пришел. Я подумал, что случилось.— Он не лгал.

— Я не звала.

— Тогда извините. Но я слышал. Вы позвали. Я сразу проснулся.

— Я спала. Во сне?

Она смутно помнила — да, во сне, она звала его, но там совсем все было не так — была степь, и он куда-то уходил, один, а она оставалась у обочины дороги…

— Я уйду,— сказал Виктор.— Я думал, что случилось.

Занавеска, заменявшая портьеру, колыхнулась.

Он лег на постель и стал вспоминать: она говорила во сне какие-то странные слова, плакала — он это слышал,— и тут же она кого-то упрашивала, убеждала,— а потом в отчаянье говорила:

— Я уйду, я уйду. Я должна уйти.— И опять плакала.

«Что там было? Что случилось в ее жизни?» — спрашивал себя Виктор…

До утра он не заснул.

Утром, позавтракав, они пошли к шоссейной дороге. Он нес ее чемоданчик и не отвечал ни на один вопрос. Любой ответ на любой вопрос казался ему бессмысленным.

Наташа нарвала по дороге полевых цветов. Перед самым приходом автобуса она отдала букет Виктору.

— На память? — спросил он и взял цветы.— Ладно.

Когда автобус отошел, он помахал ему вслед, посмотрел на букетик, повертел его, бросил на траву, но сразу поднял, отряхнул, всунул во внутренний карман пиджака.

— Та,— сказал он себе.

Виктор ходил по степи, свистел, смеялся, кричал. Он разделся и искупался. Вода не успела остыть за ночь.

Искупавшись, Виктор лег на траву, подставив сильную спину жаркому степному солнцу. И вдруг он понял: он, старый, умер, живет какой-то новый человек, незнакомый, еще не известный никому, непонятый еще человек.

По раскаленному небу на юг летели винтовые транспортные самолеты. Но Виктор не смотрел им вслед. Это уже не имело смысла: все было решено.

Вернувшись на рудник, он первым делом сходил в военкомат и узнал о летных училищах. Через неделю он отправил свои документы в высшее училище летчиков.

Друзья заметили перемену. Один из них спросил:

— Уж не женился ли ты?

— Женился.

— Выпьем по такому случаю?

— Нет,— решительно ответил Виктор.

— Ты что, сдурел?

— Может, и так. Еще не знаю. Там видно будет. Будь здоров! — сказал Виктор и торопливо зашагал по шумной улице.

Прошло три недели.

Возвращаясь домой после работы, он еще издали увидел знакомую Наташину фигурку. Девушка смотрела за ограду, пытаясь найти табличку с номером дома.

— Он живет тут, — сказал Виктор.

— Кто — он? — не оборачиваясь, спросила девушка.

— Я.

Наташа обернулась, Виктор сказал:

— Хотя бы написали.

— Я знала, что встречу тебя. Как раз будешь идти с работы.

— Чудеса! Я мог бы работать и во вторую смену.

— Ты какой-то хмурый. Здравствуй!

— Ага,— Он взял ее руку.— Может, познакомимся? — спросил он.— Старого Виктора Стецко нет. Я сам удивляюсь. Куда он девался? Другой парень вместо того. Только имя прежнее осталось. Вот что ты наделала!

— А что ты наделал?

— Что? — Он схватил и вторую ее руку.— Говори, что? — Лицо его светилось откровенной радостью.

Наташа, поняв его мысли, отрицательно покачала головой. Однако радость в его лице осталась.

— А я думал, ты приехала сказать мне… что любовь, мол…

Она еще раз отрицательно покачала головой.

— Как ты жил? — спросила она.

— Что ж мы стоим на улице?

— Через сорок минут уходит автобус. Я должна уехать.

— Сорок минут? — растерянно спросил он.— Останься. Ты не можешь уехать.

— Могу.

— Ладно, пусть так.

Они прошли к дому. Наташа села к столу под темными вишнями.

— Рассказывай,— сказала она.

Он послушно рассказал ей про училище.

— Все хорошо,— заключила она его рассказ.— Ты скоро уедешь. Ты сумел. А я не сумела. Сил нет. Ах, нет, зачем я говорю об этом? Запомни мой адрес. Пиши. Только пиши. Не приезжай. Мне будет приятно получать твои письма. Может быть, и я сумею победить. Не спрашивай, не скажу…

Чем-то чужим и далеким веяло от ее слов, но он тогда не разобрался, чем именно.

Проводив ее к автобусу, Виктор долго бродил по улицам поселка, никого не замечая. Встреча оказалась не такой, какой она ему представлялась ранее. Это его угнетало, но он решил, что иначе Наташа просто не могла.

Она приезжала еще не раз.

В один из сложных вечеров, потрясенная тем, что открылось ей в жизни ее семьи, Наташа осталась в рудничном поселке до утра.

Она не сказала обычных слов: «Что мы наделали?» — она говорила другие слова, и она торопилась сказать их все, они набегали друг на друга, торопили друг друга, словно спешили куда-то, спешили столь сильно, что не могли задержаться и на мгновение. Но, может быть, эти слова спешили потому, что хотели поскорее освободить место самым важным словам. Однако, как ни старались они, те, важные слова, не пришли.

— Не знаю, не знаю,— говорила она.— Никто не виноват. Я знаю, человек должен идти в небо. Не обязательно летать. Нет, именно в небо. Идти все выше и выше. Сегодня быть выше, чем вчера. А завтра — выше, чем сегодня. Внутри. А я не могу так. Ты понимаешь?

Он не ответил, почувствовав, как дрожат губы.

В раскрытое окно ветер затянул запах листвы.

— Вишней пахнет,— сказала Наташа.

— Ты останешься? — спросил Виктор.

— Остаться?

— Ага. Навсегда.

— Не могу.

— Спи,— сказал он.— Ты хочешь спать. Я вижу по твоим глазам. Ты и не проснулась до сих пор.

Он и в эту ночь не уснул. Когда Наташа утром, открыв глаза, увидела рядом его голову, то удивленно улыбнулась, погладила влажный выпуклый лоб юноши и спросила:

— Был сон, да?

— Нет,— ответил он, приподнимаясь. — Сон начнется после того, как ты уедешь.

— Наверное, ты прав. Если ты будешь прав, я найду тебя. Обо мне не спрашивай. Сейчас тебе этого не нужно знать. Ты должен мне поверить. Поверить…

Она говорила много, словно старалась заглушить словами все тайные голоса, которые, как молоточки, стучали где-то далеко.

С этого утра они долго не виделись.

В конце июля для Виктора началась другая жизнь. Он уехал в училище.

Как-то Андрей увидел в тетради Виктора засушенные полевые цветы. Он понюхал их, сказал:

— Еще запах сохранился. Степью пахнут. Сам собирал? — спросил он.

— Нет, девушка подарила,— ответил Виктор.— Конечно, это немножко смешно. А? Хранить цветочки…

— Расскажи,— попросил Андрей.— У меня не было ни одной романтической истории с девчонками. Все как-то не так получалось.

И Виктор рассказал…

А в один майский день, уже в конце второго курса, Виктор показал Андрею телеграмму. В ней было слово — встречай.

— Ты давно ее не видел? — спросил Андрей.

— С тех пор и не видел.

— Писала?

— Изредка.

— Странно все,— заключил Андрей.— Надо встречать? Или ты один?

— Можно не одному.

— Что ж она писала? Любит?

Виктор удивленно посмотрел на Андрея.

— Что ж тогда было?

— Она и сама не знает.

Андрей сказал, подумав:

— Один встретишь.

Поезд приходил в половине девятого вечера. Но Виктор уже с семи часов ходил по перрону. Он даже рассчитал, где должен остановиться ее вагон.

И он сразу узнал Наташу, хотя она заметно изменилась. Она показалась ему совсем иной, но сохранившей что-то неуловимое прежнее.

— Это ты! — воскликнула она.— Тебе так идет форма! Ты стал просто красивый. Не смотри на меня. Я тебя не стою. Не смотри, не надо, Витя. Той девочки уже нет. Другая. Но меня потянуло в прошлое. И вот я приехала к тебе. Нет, не возвращать прошлое. Проститься с ним. Навсегда. Я знаю, утром будет проходить поезд. Я уеду с ним.

В руке она держала большую сумку, на плече — теплый шерстяной пуловер.

— Возьми мою сумку.— Она погладила его по щеке.— Ты другой. Это хорошо? Или плохо? Ничего не понимаю. Плохо, да? Но что поделаешь? Куда?

— Недалеко. Есть комната. Для тебя.

— А гостиница?

— В ней нет мест.

— Ты узнавал? Спасибо. Поезд будет ровно в восемь. Ты меня проводишь?

— Провожу. Но — может быть?

— Нет, Витенька. Больше не смогу. Я сбежала. Я потом тебе расскажу.

— У тебя здесь есть девушка? — спросила она, когда они уже остались вдвоем в старом доме, хозяйка которого — древняя старуха, бабка одного из курсантов, приятеля Андрея,— узнав, что приехала жена, ушла к своим родственникам. Виктор уговаривал ее остаться, но она, лукаво посмеиваясь глазами, говорила:

— У меня дела́… дела́… столько де́ла…

Наташа извлекла из сумки бутылку массандровского муската.

— У вас тут такого нет?

Она отыскала в старинном буфете рюмки.

— Выпьем немножко за твой успех? — спросила она.

— Ладно,— ответил Виктор.

— Опять это ладно! Как только я слышу это слово, мне сразу становится холодно…

— Привычка.

Наташа наполнила рюмки. По комнате разлился запах цветов, словно кто-то нарвал их на лугу и принес сюда.

— Красный камень.— Наташино лицо вдруг стало серьезным.— Слушай меня внимательно, Витенька. Я рада, что ты живешь в небе. А я ползаю по земле. И буду ползать. Что тебе сказать — почему? Так случилось. Неслась сюда, чтоб увидеть тебя. Увидела — и стало страшно. Но вернуться уже нельзя. Вышла замуж. Почему ты не побледнел? Почему? Почему ты так же смотришь на меня, как смотрел? Скажи. Или не говори. Не надо. Давно вышла. Через две недели после нашей последней встречи. Хороший человек. Старше, да. Намного? Достаточно много. Впрочем, мужу я не нужна.

— А мне? — спросил он.— Может быть, мне ты нужна?

— Нет, и тебе! Вот слушай. Совсем немного. Только внимательно слушай…

Она встала, порылась в сумке, достала газету, положила ее перед Виктором. Он только взглянул на бумагу, в упор посмотрел на женщину, и сразу же глаза вернулись к газете. Он прочитал в конце статьи: к двадцати годам лишения свободы… Мелькнула цифра — два миллиона рублей… Запрыгали слова: шайка, народные деньги, преступники.

Виктор отодвинул газету.

Наташа продолжала:

— Видишь? Мама не вынесла. Я одна. Понимаешь? Ничего не осталось. Все конфисковали. Я не плачу. Не удивляйся. Слез уже нет. И когда пришло известие о смерти папы — тоже не было слез. Он умер осенью. Там где-то. У меня ничего не осталось. Даже угла, где жить. Понимаешь? Что я должна была делать? Наш доцент. Любит? Наверно… Но я не могла тогда иначе. Я должна была думать не только о себе. Да нет, зачем тебе все знать? Витенька, родной, зачем тебе все знать? Что ты молчишь? Скажи хоть слово.

— Почему ты мне об этом не написала? Разве я не мог быть тебе мужем?

— Тебе? Витенька,— она схватила его руку,— я тебе писала, много раз, но писем не отправляла. Боялась? Нет. Я была для тебя, ты это сам писал мне, светом с неба. А тут — дочь преступника. Я сошла тогда с автобуса, в степи, потому что искала спасения. Куда угодно, но бежать, бежать, и не смогла. Да и не имела права. Так было лучше, Витя, что свет оставался, а то бы он погиб сразу. Я боялась, что ты не дойдешь до цели.— Она отпустила его руку.— Вот и все. Нет, не все, остального тебе знать не надо.

Он взял ее руку,

— Нет,— сказал Виктор.— Я был тебе нужнее всех.

— Прошло ведь уже почти два года с нашей последней встречи. Так ведь, Витя? Я тебе еще напишу. Я не все могу сказать.

Наташа неуверенно покачала головой.

Даже утомительной ночью, отдавая ей свои силы, которые были ей нужны, он ничего не узнал.

Утром Наташа уехала.

Андрею Виктор рассказал все. Тот вскипел, стукнул кулаком по столу, удивленно спросил:

— Что за маскарад?

А вечером отыскал в столе друга тетрадь с засушенными цветами, связку писем и фотографию улыбающейся девушки. Все это он уничтожил, устроив костер в углу училищного двора.

— Что ты там палил? — спросил Виктор, когда Андрей вернулся.

— Твои реликвии. И прости меня, это ты должен был сделать сам.

— Все сжег?

— Да, и письма, и дохлые цветочки, и фотокарточку. А ее отец — хорош! Ну, скажи мне, твой отец за это, что ли, на войне голову сложил? А? За этих он отдал свою жизнь? Молчишь?

Виктор отвернулся.

— Я сделал правильно,— сказал Андрей.

— Ладно,— ответил Виктор.— Значит, так должно было кончиться…

Отец спросил Андрея, прерывая работу его памяти:

— Ну, юноша, что бы ты хотел сейчас, сию минуту?

— Съездить в степь, на родину Виктора. Ты его помнишь?

Отец удивился, но быстро ответил:

— Помню. Отлично. К вечеру мы успеем вернуться.

Через полчаса отец на своей «Волге», которую он еще год назад купил для сына, повез Андрея в степь.

В село они не поехали. Андрей на вопрос отца ответил:

— Там никого нет. Мне нужен перекресток.

Он четверть часа простоял на перекрестке, лицом в сторону села, где родился когда-то его друг.

К вечеру они вернулись домой.

Письмо, прочитанное вслух матерью вчера вечером, не выходило из памяти. Писала почти незнакомая женщина.

«Вы меня, должно быть, и не помните, мы встречались случайно, но я про вас много слышала,— писала она. — Я любовалась вашей жизнью, мечтала жить где-то рядом с вами. И если вы меня сейчас позовете, я брошу все и приеду к вам».

Андрей сжал зубы до нестерпимой боли.

«Зачислила в мертвецы! — со злостью подумал он.— В мертвецы! Что ж, она думает, я нуждаюсь в сострадателях? Смешные люди! — Он сменил злость на сожаление. — Смешные люди…»

Он вспомнил эту женщину, сестру одного своего приятеля. Была она лет на пять старше Андрея — красивая, яркая — летчики боготворили ее. Андрея она удивляла. У нее было все, но она все равно чего-то искала. В другое время — он знал — он мог пойти за ней, как говорится, и на край света. Но теперь — нет.

«В мертвецы?» — он усмехнулся.

— О чем ты думаешь, Андрей? — спросила сестра, поднимаясь на террасу. — Расскажи мне. Или ты все еще тревожишь свои тайны? О, когда я думаю о тебе, я всегда вспоминаю, что у тебя всю жизнь было дикое количество тайн. Тебе интересно жить, да? — Она чуть не спросила — было.

— Конечно. Никто так не жил, как я. Я все взял, но не вернул никому ничего. Ничего не вернул своей жизни, своей юности. И никогда не верну, все оставлю себе. Навсегда. Тебе до смысла этого слова не добраться. И хорошо. Иначе многое перестало бы для тебя существовать.

— А для тебя?

— У меня — другое дело. Видеть солнце — это высшее, что дано человеку. А я не вижу. Но я видел его больше, чем кто-либо. Но что тебе до этого?

— Андрей, ты меня обижаешь.

— Разве я не имею права?

— Андрей…

— Проводи меня. На кладбище.

— На кладбище?

- Ты же знаешь, что у меня там осталось очень многое.

— Я не могу, Андрей,— растерянно ответила сестра.

— Хорошо, я пойду один,— решительно и холодно сказал Андрей.

— Как ты пойдешь один? — испугалась сестра.

И ей вдруг показалось, что брат не понимает еще полностью своей беды, своего несчастья. И от этого, от непонимания, он столь жесток. Когда поймет, будет просить у людей доброты, сострадания. Так ей казалось.

Но она плохо знала своего брата, собственно, и не могла она знать брата в его подлинную ценность: он всегда жил далеко от нее. У него был свой мир, загадочный для нее, простейший для него самого. Тот, кто входил в этот мир, уже не уходил: этот мир был прекрасен своей высшей силой — силой высоких чувств.

Андрей резко поднялся.

— Я провожу,— прошептала сестра.

— Нет! — резко ответил брат. — Теперь не надо.

— Мама! — позвала сестра.

Вошла мать.

— Он хочет идти на кладбище!

— Да, Андрей,— сказала мать.

— Да, мама.

— Подожди меня.

Мать ушла в дом, но скоро вернулась.

— Я все думала, когда ты пойдешь туда,— сказала она.

— Я боялся, мама.

— Ты — боялся? — Мать сделала едва заметное ударение на первом слове, но от его внимания это не ускользнуло.

— Если бы ты знала, чего я боялся, ты бы не удивлялась,— мирно ответил Андрей. — Но я не скажу, чего я боялся. И ты не сердись.

— Не сержусь, Андрей. Тем более, что я знаю. Ты боялся, что будешь винить Сережу.

— Да, мама!

До кладбища было недалеко — всего двадцать минут ходьбы не слишком медленно. Когда нашли могилу, Андрей попросил мать:

— Оставь меня. Приди за мной, если можешь, через час.

Мать ушла. Она вышла за ограду кладбища и села на скамью.

Андрей встал на колени, пальцами ощупал надгробие. Камень был еще влажным, листва прикрывала его, прятала от солнечных лучей. Андрей присел на гранитную плиту…

Андрей спешил на аэродром, но задержался возле галантерейного ларька. Пробиться к продавщице он не мог: какая-то довольно грузная женщина, почти тучная, немолодая, засунула голову в окошечко ларька, без конца задавала вопросы продавщице:

— Мыло есть? Кружева есть? Подтяжки? А губная помада? — Вопросов было так много, что Андрей в конце концов не выдержал.

— Ну, все? Или еще про корсеты будете спрашивать?

Женщина выдернула свою крупную голову из окошечка и повернулась к Андрею.

— Подумаешь, франт! — возмутилась она. — Не может подождать!

Андрей был уже зол. Но ничего ответить — впервые в жизни — не сумел: на него налетел знакомый парень из аэроклуба.

— Я к тебе! Все побежали в степь,—закричал парень,— а я к тебе! За тобой! Бежим! В степь! Там Серега! Не знаю! Только видел, что упал. Скорее, ну!

А Андрей не мог сдвинуться с места. Парень схватил его за руку, с силой рванул к себе.

Они оба побежали по кривым улочкам, по пустырям — напрямик.

В степи Сергея уже не было.

Лежал в траве поковерканный планер. Андрей остановился, увидев его. Он еще ничему не верил. Ему казалось, что это он сам только что пережил аварию и остался жив и невредим. С Сергеем ничего не могло случиться. Не той он породы.

Андрей вернулся в город.

В больнице, в коридоре, Андрей столкнулся с отцом.

— Папа, как Сережа? — спросил Андрей. — Скажи хоть что-нибудь.

— Планер — это Сережа?

— Что ты можешь для него сделать?

— Ровно столько, сколько может медицина.

— Что она может?

— Я еще не видел. Иду туда. Обожди.

Через полчаса отец вышел.

— Андрюша, как это случилось?!

— Папа, не знаю еще. Что ты можешь сделать? Что может медицина?

— Тебе могу сказать — ничего.

— Папа!

— Кажется, ты считаешь себя мужчиной,— напомнил отец.

— Я могу пройти к нему? — спросил Андрей.

— Иди.

Андрей решительно снял с отца белый халат, накинул его на плечи и, не спросив, в какой палате лежит Сергей, пошел мимо разных дверей и на втором этаже остановился возле одной, недолго постоял, толкнул ее и, войдя в палату, увидел настороженные глаза Сергея.

За ним вошла санитарка, укоризненно посмотрела на посетителя, словно осуждая его за вторжение, но, увидев, что посетитель — сын главврача, быстро смирилась, сказала:

— Просил вас позвать. И никого другого.

Глаза друга закрылись.

— Я в жизни по-настоящему любил только тебя,— вдруг сказал Сергей.— Но я никому, даже тебе, не признавался. Понимаешь?

— Что ж тут понимать? — спросил Андрей. — Я тоже никому не признавался. Ведь все слова, Сергей, да?

— В последний раз у человека всегда бывают глупые желания, да?

— В какой последний раз?

— Самый последний.

Андрей хотел протестовать, но вспомнил слова отца и медленно опустил голову. Глаза Сергея внимательно следили за ним, потом медленно закрылись.

— Сережа… — прошептал Андрей…

— Мама,— сказал Андрей, входя в дом,— Сережа разбился.— И заплакал. Плакать перед отцом он бы не смог, но мать могла его понять. И он заплакал, хотя еще не догадывался об этом.

— Сережа?

— Папа говорит, что медицина ничего не может.

— Андрей, как ты можешь! Ты уже смирился? Андрей! Ты обязан верить!

— Да, мама…

Он ушел в свою комнату, прислонился к дверному косяку, почувствовал, как комок подступает к горлу, как слабеют ноги. Он повалился на свою постель. Он понял, что рыдает, но не верил самому себе. В сознании крутилась одна мысль: «Папа сказал, папа сказал»,— а он не мог ошибаться…

Утром Сергею сделали еще одну операцию. Отец сказал Андрею:

— Иди к нему. Можешь быть сколько угодно. Уже скоро.

— Папа! — вырвался крик у Андрея.

Отец строго посмотрел на сына.

Андрей сидел возле Сергея, пока тот не очнулся. Увидев, что Андрей рядом, Сергей открыл рот, но Андрей перебил его:

— Здесь я. С тобой. Я не уйду. Ты не волнуйся. Все будет хорошо.

Сергей закрыл глаза.

— Ну, ну! — строго сказал Андрей.— Нельзя так.

Сергей широко раскрыл свои спокойные глаза — Андрей даже испугался их — и сказал:

— Одна просьба.

— Скажи.

— Будь летчиком.

Андрей не ответил.

— Ну?

— Летчиком? Но Сережа…

— Ради меня. В память обо мне.

— Что ты говоришь, Сережа!

— Обещай. Скорее обещай. Ну, слышишь? Скорее…

— Сережа…

— Ты не…

— Да, обещаю. Хорошо. Обещаю. Слышишь, обещаю! Слышишь?

Сергей кивнул, улыбнулся. Но это было все, что он мог,— так и застыла на его лице улыбка.

— Сергей! — закричал Андрей, бросился к нему, но Сергей не отвечал. Вошел отец. — Папа!

Отец прошел к Сергею, потрогал лоб, пощупал зачем-то пульс, покачал головой и вдруг спросил:

— Что? — таким растерянным голосом, что Андрей все в один миг понял. Он опустился на стул, закрыл лицо руками.

Андрею стало страшно.

Сергей забыл подогнать ремни, которыми привязываются в полете. В воздухе планер сорвался в штопор. Сергей попытался вывести машину из штопора, но не рассчитал движений. То ли оттого, что он слишком резко отклонил ручку от себя, то ли по какой другой причине, его подбросило вверх, и он головой вышиб фонарь. Удар оказался настолько сильным, что Сергей потерял ориентировку, выпустил из рук управление. Как назло, он вывихнул ключицу,— и левая рука отказалась служить.

Планер тем временем перешел в вертикальное пике. Росла под Сергеем земля, она ширилась, разбегалась с неимоверной быстротой. Он должен был прыгать с парашютом, но отстегнуть ремни не мог. Конец ремня болтался где-то внизу, и нащупать его сразу Сергей не сумел. А когда он все-таки отстегнул ремни и прыгнул, высота была слишком мала. Парашют раскрылся не сразу, а когда раскрылся, было уже поздно.

Теперь Андрей сидел на могиле друга, ради которого, в память которого стал летать. Стал летать — и остался слепым. Но он не слышал в своем сознании и слова упрека. Ни единой мысли о том, что все это произошло по вине вот этого человека, давно уже мертвого, он не находил, да и не искал.

Он прислушался. Где-то далеко шумел реактивный двигатель какого-то самолета.

Пришла мать.

Когда они выходили с территории кладбища, шум двигателя стал много яснее. Самолет летал по кругу над городом.

— Что он делает? — опросил Андрей.

— Я не помню, как это называется, Андрей,— ответила мать.

— Выходит из штопора?

— Нет, нет!

— Боевой разворот? Петля Нестерова? Виражи? Правая бочка? Переворот через крыло? Почему ты не отвечаешь?

— Я вспоминаю.

— Левая бочка?

— Пожалуй, переворот через крыло.

— Переворот через крыло? — растерянно переспросил Андрей…

Толя Лисняк приехал в училище из Запорожья. Были у него удивительные глаза — темно-зеленые, но очень яркие, и именно они удивляли людей.

Сам он был небольшого роста, стройный, даже изящный, если можно сказать так о человеке большой физической силы,— с выпуклой грудью, с точеными сильными ногами. Вообще весь он был сильным, хотя именно это как раз и не было заметным.

Жил он без друзей, обособленно, словно боялся общения, но учился, как и большинство, хорошо.

Лисняк редко получал письма.

Где-то в Запорожье, в прекрасном рабочем городе, одном из редких, чисто рабочих городов, у него жили родители и братья.

Однажды командир эскадрильи в присутствии нескольких курсантов, и в их числе Андрея, сказал Лисняку:

— Вас вызывает начальник политотдела.

— Политотдела? — растерянно переспросил Лисняк.

— Вы испугались? — спросил командир эскадрильи.

— Нет,— опять растерянно ответил Толя,— не испугался.

Командир эскадрильи усмехнулся.

От Андрея не ускользнуло тревожное выражение, появившееся в глазах Лисняка: зеленые глаза стали туманными.

Андрей догнал его возле политотдела.

— Что-нибудь серьезное? — спросил Андрей.

— Серьезное,— ответил Лисняк.

— Знаешь?

— Знаю.

— Тайна?

— Может быть, и тайна.

— Что-нибудь из-за девушки?

— Нет,— решительно, но все-таки растерянно ответил Лисняк. — Я знаю, в чем дело. Но иначе я не мог.

— В чем дело?

Лисняк отвернулся от Андрея, прошел к двери политотдела. Андрей, однако, остался ждать. Появился Лисняк через сорок минут. Растерянность сменилась подавленностью.

Лисняк сел на стул возле окна. Андрей — на подоконник.

— В чем дело? — опять спросил Андрей.

— Все равно узнаешь. Будет комсомольское собрание. И всякое прочее.

Андрей вспомнил, как на первом курсе принимали Лисняка в комсомол. Кто-то его опросил:

— Почему раньше не вступал?

Лисняк встрепенулся, будто испугался, ответил:

— Я не думал об этом.

В зале зашумели. Кое-кто стал горячиться:

— Раз раньше не хотел, то и теперь не хочет!

— Значит, не нужен тебе комсомол!

Тогда вскочил Ивашин, крикнул:

— Стойте! Нужен тебе комсомол? Это мы нужны комсомолу! А потом — мало ли что бывает! Может, все это стоило мучений человеку! А мы, как вороны, налетели. Я предлагаю не давать ответа на вопрос. Председатель, прошу поставить мое предложение на голосование.

Тогда большинство пошло за Ивашиным.

Лисняк ушел, оставив Андрея одного у двери политотдела. Андрей немного подумал и отправился к Яснову, который в этот день дежурил на КПП.

— Как ты думаешь, есть хвост у Лисняка? — спросил Андрей.

— Есть,— ответил Яснов.

— Что?

— Не знаю. Но знаю, что у него что-то было. Иначе он так себя не вел бы. Согласись, что ведет он себя странно.

— Его вызывали в политотдел.

— И что?

— Будет комсомольское собрание. Он оказал.

— Ничего себе! Видно, что-то есть.

— Надо узнать.

— Не скажет.

— В том-то и дело. Что ты думаешь про него вообще?

— Где-то его крепко пришибли.

— Положим, так. Но парень он неплохой. Так?

Яснов согласился.

Собрание созвали вечером того же дня. Никто ничего не знал. Знали только одно: в повестке дня — персональное дело курсанта А. Лисняка, докладчик — начальник политотдела.

И начальник политотдела рассказал почти нелепый случай.

Оказалось: Толя Лисняк при поступлении в училище скрыл, что был осужден судом за участие в хулиганском побоище, что отработал около года в исправительно-трудовой колонии. Ни в одной анкете, ни в автобиографии, нигде он не указал об этом. И только теперь, в конце второго курса, запорожский военкомат сообщил командованию училища «самый важный» факт из жизни Лисняка. По тому, давнему делу было назначено новое слушание в суде, поскольку обнаружились новые, усугубляющие вину многих участников факты.

— Видимо,— сказал начальник политотдела,— и вашего Лисняка эти факты не сделают голубым и розовым. Так надо понимать.

Начальник политотдела говорил еще о высоком долге, о чести. Но Андрей был уверен: если б Лисняк не скрыл правду, его не приняли бы в училище. Никогда. Ни в коем случае.

Правильно ли он сделал? Если человек мечтал стать летчиком, шел к мечте, имел ли он право добиваться исполнения мечты всеми возможными способами?

Андрей усмехнулся. Его толкнул в бок Стецко.

— Ты чего? — спросил Стецко. — Недоволен?

— Да вот не могу понять, кто прав.

— Прав тот, у кого больше прав.

— Старо. И я сомневаюсь.

Андрей услышал слова начальника политотдела:

— Конечно, кое-что зависит от вас. Вопрос о его пребывании в училище зависит от нас. От вас — о его пребывании в комсомоле. Видимо, придется решить вопрос не в его пользу. Мало того, что Лисняк поступил нечестно, он не нашел в себе сил признаться. Приди он к нам, в политотдел, мы бы его наказали, но вопроса об исключении из училища не ставили бы.

Вот здесь в сознании Андрея что-то щелкнуло, закрутилось какое-то колесо, засверкали огни.

«Неправда, неправда! — кричал сам себе Андрей.— В любом случае вы исключили бы его из училища!»

Сам Лисняк рассказал то же, что говорили и до него. В конце он добавил:

— А что скрыл — так иначе я б не поступил в училище.

— Конечно,— сказал начальник политотдела.

— У нас не притон,— добавил комсорг училища.

— Понимаю,— ответил Лисняк.

Выступали курсанты. Андрею показалась противоестественной та жестокость, с которой они говорили о поступке Лисняка. Все они предлагали исключить парня из комсомола и из училища.

Стецко спросил Андрея:

— А ты что? Как ты?

— Никак,— ответил Андрей. — Не знаю. Но я не хочу этого.

— Скажи.

— А что я скажу? Не знаю, что можно сказать. Одно знаю: так нельзя, так не должно быть.

От голосования Андрей уклонился.

Кто-то потребовал ответа от воздержавшихся. После изрядного шума Яснов сказал:

— А я просто не уверен, что имею право решать такой вопрос. Моральное право.

Это возмутило прямолинейных:

— Как так?

— Элементарно просто. Человек всю жизнь мечтал о профессии летчика. И его можно понять, когда он скрыл случай, который закрыл бы ему доступ в училище.

— Уж не оправдываешь ли ты его? — спросил комсорг училища.

— Если б знал — оправдываю или нет,— то не воздержался бы, а голосовал определенно. Рядовая логика.

Остальные воздержавшиеся присоединились к нему.

Тогда спросили Андрея:

— А Пестов вообще не голосовал. Почему?

Андрей ответил коротко:

— Слабы мы решать такой вопрос.

Такое заявление, конечно, вызвало бурю протестов. Однако Андрей не смутился.

— Вот ты скажи, да, именно ты: почему ты тут оказался? Мечтал? Неправда! Ты случайно попал сюда. Да, тебе нравится летать, но призвание твое — работать штукатуром. Замазывать дыры. Неужели ты ни разу не сравнивал, как управляешь машиной ты и как Лисняк? Сравнивал, и не раз! У тебя самолет превращается в воздухоплавающее корыто, а у него — в птицу! — Андрей обратился к Семену.— А ты? По наследству попал сюда. По дороге отца, честь ему и хвала! А ведь тебе в сто раз лучше на земле, чем в небе. Форсить перед девчонками — это ты умеешь. А вот летать никогда не будешь уметь. А он — уже умеет!

Это были направленные удары.

— А я? — спросил Андрей.— Почему я тут? Когда я сравниваю себя и Лисняка, как мы управляем машинами, я всегда смеюсь над собой. Вот почему мы и слабы. Конечно, решение принято. Тем хуже для авиации. Все, что имел вам сказать.

Он спросил себя: «А почему не встал сразу? Почему не защитил?» Ответ пришел тут же: «Струсил? Не струсил, но смолчал, не знал, что сказать, а ведь знал! А это — одно и то же, что и трусость…»

После собрания к Андрею подошел Семен. Глухим, но самоуверенным голосом он протянул:

— Ты, Пестов, заработаешь! Что-то умным стал.

— Иди ты! — отрезал Андрей.— Уж не драться ли будем?

— Будем!

— Давно я не дрался. Но ты не забудь перед дракой выпить бесалола, а то будет гигантское расстройство желудка. Я не хочу с тобой говорить.

Андрей оттолкнул Семена. Он знал, что тот не бросится догонять, и ушел, не оборачиваясь.

Теперь Андрей догадался, что нужно делать.

Но действовать без согласия Лисняка он не хотел.

Что он знал про него? Очень мало. Но был человек, который нравился, который попал в беду. Глядя в свое прошлое, он мог бы остановиться, смириться, остаться тем, кем он был, но этот человек не смирился, не остановился, он пошел дальше, хотя пошел ценой такого шага, который в современной морали расценивается как преступление.

Андрей боялся одного: как бы не умерла в эти часы мечта у Лисняка. Конечно, если бы он знал его лучше, то не боялся бы за него. Андрей думал: «Главное, чтоб мечта держала его до последней минуты, не отпускала до тех пор, пока она ему не будет в тягость».

Он нашел Лисняка в читалке. Сел рядом, положил пальцы на твердые руки. Лисняк не шевельнулся.

— Трудно,— сказал Андрей,— я знаю.

Лисняк не ответил. Андрей повторил свои слова, добавив:

— Но нужно держаться до последней минуты.

Лисняк опять не ответил.

— Хорошо,— сказал Андрей.— Понимаю тебя. Ты прав. Прав, что не отвечаешь мне. Я не заслуживаю. Я в твоих глазах — баловень. Понимаю. Но ты еще изменишь свое мнение обо мне.

Лисняк не ответил.

— Тоже верно. Кому ты можешь верить сейчас? Никому. Но себе ты должен верить.

Андрей ушел. Он долго ходил по училищным коридорам, потом пошел на спортплощадку, покрутился на перекладине, но это его нисколько не успокоило.

Была дорога каждая минута, потому что в любую минуту те, от кого все зависело, могли принять окончательное решение.

Андрей сказал друзьям:

— Нужно новое комсомольское собрание. Я дам повод.

— Без смертельного исхода? — спросил Яснов.

— Не уверен.

— Уже обнадеживает. Спасибо.

— Все зависит от вас,— сказал Андрей.— Постарайтесь разорвать меня на множество кусков.

— Придется собирать — не очень весело.

— Зато я буду спать спокойно: друзья собирали меня по клочку.

— Согласен,— сказал Ивашин.— Слово за тобой. Точнее, дело. Мы не подведем.

Утром курсантам по плану предстояли самостоятельные полеты.

Уже на аэродроме Андрей узнал, что Лисняку летать запретили.

— И навсегда,— добавил сам Андрей. Для него решение командования не явилось неожиданностью.

Он отыскал глазами Лисняка. Тот сидел в стороне, под деревянным навесом, на старом колесе, и смотрел куда-то в степь.

Руководитель полетов объявил:

— Пестов — в машину.

Андрей подошел к Лисняку.

— Проводи меня. Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты обязан проводить меня.

Лисняк поднялся, но в лицо Андрею он не смотрел.

Когда они подошли к самолету, Андрей быстро заговорил:

— Знаю, ты бы хотел выйти в последний полет. Каждый хотел бы. В твоем распоряжении всего одна минута. Вместо меня. Быстро. Одна минута. Решай. Или будет поздно. Я могу передумать. Могут помешать. Быстро!

Глаза Лисняка благодарно сверкнули, но сверкание их показалось Андрею вспышкой невероятно большой зарницы, будто глаза были горизонтом, а сверкала душа. Лисняк проворно забрался в кабину, закрыл фонарь, надел там шлемофон и увел с собой в небо зеленую машину.

Андрей лежал на бетонной плите и глядел в небо, где светлой птицей шла его машина. Он знал, что если те полчаса, которые положено пробыть в небе, он пролежит здесь, то никто не догадается, что вместо него в небе Анатолий Лисняк. Никто не подойдет к нему. Кто будет причинять боль?

Руководитель полетов всегда доверял Пестову и в последнее время не проверял его готовность.

— Ты пилот по призванию,— говорил он Андрею.

И вот теперь Андрей злоупотребил доверием. Мысль о доверии заняла в его сознании ничтожно малое время, но она появлялась. Можно было объяснить ее появление внутренней совестью Пестова, но можно было серьезно ошибиться потому, что Андрей, решив использовать любые обстоятельства, сознательно выключил руководителя полетов из соучастников. Андрей знал, что его ждет в худшем случаем гауптвахта и строгий выговор от комсомольского собрания.

Лисняк выполнял в небе не то, что было запланировано. Урок был посвящен переворотам через крыло, а Лисняк, видимо, никак не мог вспомнить тему последних теоретических занятий.

Андрей вытянул руки по бетону, нагретому солнцем.

Ему вспомнилось, как однажды, еще на первом курсе, Стецко предложил Лисняку провести праздник в их компании. Лисняк сперва отказался, но потом согласился. Однако в последнюю минуту почему-то передумал.

— Зачем ты его звал? — спросил тогда Андрей у Виктора.

— Земляк все ж таки.

— Одиночка.

— Не все способны врываться в чужие жизни по твоему методу.

— Верно,— согласился Андрей.

Сам Андрей любил волевых людей, они его притягивали магнитом своей воли, и поэтому Лисняк заинтересовал его.

Как-то, когда Андрей был явно неправ, причем шел на это сознательно, чтобы выяснить отношение Лисняка, тот только строго посмотрел в лицо Андрея и сказал:

— Не к лицу тебе.

Андрей улыбнулся, ответил:

— А я негодяй, мне все равно.

Андрею даже хотелось, чтобы Лисняк дал ему в зубы — так он был неправ,— но тот только пожал плечами и тем же глухим голосом сказал:

— К чему тебе? Ни к чему.

Он усмехнулся и отошел от Андрея.

Лисняк прекрасно приземлил машину.

Когда она застыла, Андрей вскочил и бросился к ней.

Он обнял выбравшегося из кабины, улыбавшегося Лисняка. И так, обнявшись, они шли к командному пункту.

Лисняк на ходу расстегивал ворот комбинезона. Но теперь он не улыбался. Лицо стало строгим.

Руководитель полетов сразу спросил:

— Пестов, ты белену ешь?

— Изредка,— ответил Андрей.

— Понятно, ты сегодня белены объелся. Я тебе ставлю двойку.

— Ну, раз заработал…

— Стоп! — Руководитель полетов все понял.— Вот как? На что же ты надеялся? Что я покрою? Даже тебя я не покрою. Ты нарушил приказ начальника училища.

— Знаю,— ответил Андрей.

— С ним будешь и говорить.

Через час Андрея вызвал к себе начальник училища.

— Значит, ты осмелился нарушить мой приказ? Говорят, что ты нарушил его в полном уме! Так? — спросил генерал.

— Так точно, товарищ генерал, я сделал, зная, какие последствия могут ждать меня.

— Ты заслуживаешь того же, что и Лисняк,— исключения из училища. Ты что, не понял, для чего я приказал не допускать его к полетам?

— Понял.

— Зачем ты так сделал?

— Я знал, что судьбу Лисняка мне не изменить, что ему никогда не летать, вот и решил доставить ему возможность побывать в небе в последний раз.

— Он твой друг?

— Никак нет. Просто одноклассник. Я даже плохо его знаю. Но я хотел бы иметь таких друзей.

— Так почему ты это сделал?

— Я сказал.

— Ну, еще раз.

— Товарищ генерал, человек всю жизнь, с пеленок, мечтал летать, с трудом добрался до цели, и тут его выбрасывают, а вернуться к цели он уже никогда не сможет, ему не позволят. Почему так? Вспомните генерала Каманина.

— Причем тут Каманин?

— Ему было шестнадцать лет, когда он подал документы в летную школу. Но принимали с восемнадцати. И он… Я запомнил его подлинные слова. Вот что он писал. Слово в слово. «Стало досадно, что так поздно родился, и я исправил ошибку природы, переделав в документах год рождения, снова отправил их на следующий год. Повезло!» Это он сам писал: «Повезло!» Значит, он мог обмануть, и это считается теперь чуть ли не первым подвигом в его биографии?

— Но то Николай Каманин!

— А это Анатолий Лисняк.

Генерал нахмурился.

— Но собрание постановило,— сказал он.

— Товарищ генерал, мне все время казалось, это я виноват, что собрание оказалось не на высоте. Я поздно сообразил. Как переубедить ребят? Если убить мечту, то нужно считать себя преступником — мне так думается.

— Говорят, ты с гордецой. Верно?

— Верно. Пусть с гордецой. Но я понял, что за трагедия для Лисняка исключение из училища.

— Ты можешь так же объяснить всем?

— Могу.

— Один?

— Я никогда не жил один, товарищ генерал.

— Ты мне начинаешь нравиться. Но ведь ты нарушил мой приказ.

— Я заслуживаю наказания, самого строгого, но справедливого.

— Зацепка?

— Разве я должен прятаться?

— Молодец! Иди! Посмотрим.

Созвали в срочном порядке комсомольское собрание. Пришел и начальник училища. Увидев Яснова, он спросил у него:

Ну, а как ты? Держишь нейтралитет, или у тебя есть продуманная позиция?

— Пестов — мой друг.

— Поздравляю.

— И то, что сделал он, можно считать — сделали мы. Потому что мы знали. Мог сделать и я. Но ему было просто удобнее.

— Ну, что ж, послушаем, что скажут про вас другие.

Но друзья Пестова так повели собрание, что в итоге и Пестов и Лисняк, получив по строгому выговору — за разные провинности,— оба не были исключены из комсомола. Вместе с тем собрание рекомендовало командованию воздержаться от исключения Лисняка из училища. Была победа.

Андрей первым выскочил из зала, где проходило собрание, и нашел Лисняка. Тот сидел у окна, смотрел на тихие березы. Андрей обнял его сзади, похлопал по груди, быстро заговорил:

— Все в порядке, парень! Слушай, все в порядке. Ты остаешься. Понял? Ты понял? Ты остаешься. Мы победили. Иначе и не могло быть. Не могло. И не будет никогда иначе, потому что иначе — против человека. Был бы человек! А? Ну, что? О, прости. Теперь плакать нельзя. Победители не плачут. Ты же знаешь. Ты… Ну, хорошо, я подожду. Тебе не идет плакать. Но иногда — полезно. Я только не знаю, когда полезно. Я вообще ничего не знаю. Я думал, во всем могу разобраться, но оказалось — не могу. И не думай про ребят плохо. Не всем дано сразу понимать истину. И никто не учит понимать сразу. Все по плану. Я шучу. Не сердись на ребят. По-своему все были правы. Даже те, которые могли потребовать моей смертной казни.

Он взял Лисняка за плечи и повел с собой.

Лисняка отправили на гауптвахту. Следом на ним, правда, на меньший срок, отправился Андрей.

— Надо ж узнать, что за дом на курьих ножках,— сказал он.— И не пугайте меня Бармалеем. Не боюсь.

Бармалеем звали старшину на гауптвахте — человека довольно сомнительных качеств. Но личностью он был примечательной во многих отношениях. В частности, узнав, за что посажен на гауптвахту Пестов, он сказал:

— Человек — волк. А ты нарушил волчий закон жизни. Я тебе покажу здесь, что значит волчья жизнь.

— Побереги для себя,— грубо ответил Андрей.

Старшина рассвирепел.

— Ну, ударь! — холодно сказал Андрей.— Я тебе дам сдачи. Генерал не поверит, что я начал. Ну? Ударь?

— Пять суток строгача! — закричал старшина.

— Хоть тысячу,— согласился Андрей. — Только не забудь написать рапорт о замене простой на строгую. Не то я выйду, будет много шума.

Но старшина не внял предупреждению Андрея и, заменив форму содержания, не отметил этого нигде. Андрей, конечно, воспользовался самоуправством ненавистного служаки. Он доложил в рапорте о многих злоупотреблениях старшины, была назначена проверка. Старшину уволили из армии.

Позднее Андрей встретил его на улице.

— Вот мы и расквитались,— улыбаясь, сказал ему Андрей.— Волк ведь ты. А волков убивают. Но я дарую тебе жизнь, чтоб ты попробовал еще повыть по-волчьи. Чтоб жизнь тебя заставила выть. На гражданке тебе, видно, не сладко живется. В сантехники подался. Точнее, в слесари по унитазам, И — хорошо. Тебе не понять, что человек для человека — брат. А потом уж все остальное. Брат, понимаешь? Эх! Волчье племя. Где тебе понять голубую страну!

Андрей испугался двух слов — голубая страна. Как они могли родиться? Зачем они родились?

Ты об этом еще не вспоминал. Ты об этом никогда не станешь вспоминать. Ты сразу подавишь воспоминание, как только поймешь, что оно подбирается к тебе.

Ты не станешь вспоминать. Будь спокоен, и я не стану напоминать. Но позволь мне самому вспомнить все, что случилось год тому назад. Я сам расскажу себе.

Однажды тебя вызвал командир полка.

— Вот, посмотри,— сказал он, протягивая тебе лист бумаги.— Твое новое назначение. В испытательный полк.

— А если я не захочу?

— Ты не хочешь работать испытателем?

— Я никогда об этом не думал. Только меня?

— Нет, еще Яснов.

— Я имею право подумать?

— Слушай, Андрей,— командир полка покачал головой,— не упускай возможности. Там твое место, твое настоящее место. Там нужны такие, как ты. Решительные, находчивые, сильные. Прости, я знаю, что ты не любишь, когда тебя хвалят, но, поверь мне, мне приятно иметь тебя под своим командованием.

— Так не отпускайте меня!

— Твое место — там. Я понимаю, тебе жаль с друзьями расставаться. Но рано или поздно ты должен будешь с ними расстаться.

— Яснов дал согласие?

— Я не говорил с ним. Решил первым вызвать тебя. Впрочем, ты должен понимать, что приказ есть приказ.

— Это уже приказ?

— Как тебе объяснить? Не приказ, но и не просьба. Это предложение, от которого нельзя отказываться.

— Но все-таки мне оставлено какое-нибудь право?

— Андрей, это распоряжение оставляет тебе много прав, но я, как твой старший друг, а я всегда был тебе другом, не оставлю их тебе. Я хочу, чтобы ты был на своем настоящем, своем единственном месте.

— Приказ есть приказ. Не стану кривить душой — мне нравится работа испытателя, и я мечтал о ней.

— Так в чем дело?

— Полк. Привык. И ребята так переживали за нас с Ясновым, а мы оба уйдем от них. Что они подумают?

— Андрей, таков приказ. Я уже распорядился насчет прощального ужина. Кстати, ты до сих пор не использовал отпуск, которым тебя поощрил командующий округом. С завтрашнего дня можешь считать себя в отпуске. Все. Иди. Пришли ко мне Яснова.

Ты пошел к Яснову. По дороге ты подумал, что вел себя у командира полка не солидно: зная заранее, что подобные приказы не отменяются, ты должен был сразу согласиться и не спорить попусту. Но вместе о тем предложение штаба округа оказалось для тебя полнейшей неожиданностью.

Ты постучал, Яснов ответил:

— Входи. Можно подумать, что я не узнаю тебя по стуку каблуков.

Ты вошел в тесную комнатку Яснова и сразу сел на стул.

— У тебя одного так стучат каблуки, — сказал друг.

— Как?

— По-пижонски.

— Спасибо. Чемодан у тебя в порядке?

— Едешь домой?

— Ты едешь. Но не домой. Вернее, вместе поедем.

— На похороны какой-нибудь твоей дальней родственницы?

— Короче так: тебя вызывает батя.

— Соскучился?

— Он сообщит тебе приятную новость. Тебя приказано направить для дальнейшего прохождения службы в испытательный полк.

Яснов, до того лежавший на кровати, вскочил.

— А ты?

— И меня тоже. Собственно, я не понимаю, чему ты радуешься?

— Андрей, это интересно.

— Согласен. Но жаль оставлять ребят.

Ты поднялся.

— Сходи к бате. Он ждет. Потом зайдешь ко мне.

Вышли вы вместе. Яснов пошел в штабной барак, а ты отправился к себе. На столе в твоей комнате лежала большая черно-белая карта северного Причерноморья времен Крымской войны.

— Прощай, Нахимов,— сказал ты.— Летчику-испытателю не нужно искусство морской войны и вообще войны.— Ты провел потной ладонью по корешкам книг на полке, взял одну, наугад. Это был серый томик Клаузевица.— Все. Летчики-испытатели дивизиями не командуют. И Андрей Пестов не будет командовать авиационной дивизией. Впрочем, он для этого и не годится. На большее, чем летчик-испытатель, он не годится.

Вернулся Яснов..

— Ну? — сказал ты.

— Я слетаю к отцу,— ответил он.— Мне дали двое суток. Я успею побыть со стариком как раз сутки.— Он подумал.— Ты недоволен?

— Понимаешь, Сашок, не могу разобраться. Не могу понять себя.

— Андрей, все идет правильно,

— Надеюсь.

— Отцу передавай привет. Мечтаю половить с ним рыбку где-нибудь в плавнях. Посидеть у костра. Торопись. Через две недели встретимся. Я тоже махну домой.

Ты пожал руку Яснова и ушел в степь.

Небо было тихим, безоблачным.

Ты улегся на траве. От нее шел запах холодной мяты и придавленной полыни.

Ты лежал на спине, широко раскинув руки, и глядел в белое небо.

На лицо наплыла тень, ты ее почувствовал, удивился и не шелохнулся — как ковыль, прижавшийся к земле.

Прямо над твоими глазами повис листок картона,

— Посмотри! — Ты узнал голос Виктора,

О чем-то спрашивали тебя с тонкого матового листка смешливые, узкие глазенки кудрявой девчушки.

— Чья это? — спросил ты.

— Моя,— ответил Виктор.

— Купил в комиссионном?

— Нет, в овощном.

— Каким образом?

— В банке вместо капустного салата оказалась она,

— Неправда, это меня нашли в капусте.

— И ее. Тоже.

— Твоя дочь?

— Моя.

— Вот здорово? — Ты даже вскочил. Ты сразу все понял, но, конечно, по-своему. Ты закричал: — Слушай! Все понял!

— Уж так и все?

— Слушай, знаешь, зачем она все тогда делала — и в степи, на дороге, и потом — ездила к тебе? Она уже тогда поняла, что отец ворует, и ей нужно было вырваться. Она об этом и хотела все время сказать тебе. И ни разу не решилась. Боялась тебя? Но она и верила тебе! Она искала у тебя спасения. А потом она поняла, что у нее будет твой ребенок, и сразу вышла замуж. Ради твоего ребенка, Витька! — Ты схватился за голову.— Какой был я болван, когда сжег твои реликвии!

— Не отчаивайся, читай письмо,— сказал Виктор и сунул в твою руку конверт.

Ты жадно набросился на чужое письмо. Собственно, зачем ты его читал? Что тебе чужая жизнь? Да нет, ты не мог иначе.

Помнишь, в детстве мать спрашивала:

— Андрей, почему ты не вмешался?

— Но, мама, ведь меня не касалось,— отвечал ты.

— Андрей, человека касается все. Иначе жизнь не будет интересна, не найдешь в ней главного — места для себя. Я все хотела — додумайся сам. Но ты такой непоседа, тебе некогда и подумать, Андрей…

— Да, мама.

И ты вмешивался — касалось тебя или не касалось, но все бывали довольны твоим вмешательством. Значит? Ты был справедлив - вот что значит. Я немного завидую тебе, но не той завистью, которая гложет душу, а той, которая ее возвышает, вдохновляет, воспламеняет.

Так и да этот раз.

Письмо написала женщина, но не по-женски оно было кратким, и ты почти сразу запомнил его.

«Дорогой мой Витенька! — писала женщина.— Посылаю тебе фотографию моей дочки. Если бы она не походила па тебя, я бы никогда этого не сделала. Могла ли я сразу тебе сказать о ее существовании? Не могла. Подумай сам. В то утро, вернувшись от тебя, я потеряла отца, дом, мать — все, и у меня оставался только ты. В то утро не стало моего мира. А я все время хотела попросить тебя: вырви меня, и — не решалась. Я для этого и приезжала к тебе так часто — попросить. Но так и не решилась. Связывать тебя я не имела права. Ты должен был идти один. Вот и все. Живи так, как тебе хочется. Будь счастлив».

Ты посмотрел на друга, сел на траву, еще раз прочитал письмо, спросил:

— Ну, и как?

— Если б знал — как, не искал бы тебя.

— Ты ждешь от меня дельного совета?

— Написать ей, чтоб приезжала?

— Она не приедет,

— Почему?

— Как тебе сказать? Ты поезжай.

— Не отпустят. Новые машины. Окружные учения.

— Хорошо. Отпустят.

— Ты, однако, оптимист.

— А что это такое?

— Не знаю. Наверно тот, кому и море по колено.

Вы оба рассмеялись.

Но ты уже знал, что ты сделаешь.

Вы вернулись в поселок. И ты исчез. Виктор пытался найти тебя, но не смог. А ты отправился к командиру полка. Ты изложил ему необычную просьбу. Он даже вытер лоб платком — так ты его удивил.

Ты предложил:

— Прошу выслушать меня внимательно. И ничему не удивляться. Когда я закончу свой рассказ, все станет предельно понятно.

После этого вступления ты рассказал командиру полка историю твоего друга.

— Что ж тут особенного? — спросил командир полка.— Пусть приезжает. Уступите им свою комнату.

— Если б дело было в комнате!

— В чем же?

— Она сама не приедет. Он должен поехать. За ней. Привезти ее сюда.

Подполковник достал из сейфа папку, развязал шнурки, отыскал какой-то лист, пробежал глазами.

— Стецко? — спросил он.— Не могу отпустить. Только через двадцать дней. Не раньше. Сам знаешь — новые машины пришли. Нужно осваивать, проверять их. Учения будут. А как летать на непроверенных машинах? Одну минуту. Почему в плане нет твоей фамилии? Пестов, да? Странно, но почему-то нет.— Подполковник все прекрасно знал, но решил испытать тебя по-своему.

— Понимаю, товарищ подполковник,— сказал ты,— вы уже вычеркнули меня из своих планов. Из полка.

— Ты прав.— Подполковник пытливо посмотрел в твои глаза. — Что же ты предлагаешь? — спросил он.

— Именно это я и предлагаю. Я же просил вас не удивляться.

— Ты обдумал?

— Так точно.

— Выходит…

— Я заменю его. То, что обязан сделать он, сделаю я.

— А он?

— Пусть получает мои две недели. Как раз хватит, чтобы сделать дело.

— Сделать дело! Слова-то какие! Можно сказать по-другому?

— Вряд ли. Ведь очень важно.

— Только потому, что ты Пестов.

— Я могу идти? — спросил ты.

— Да, конечно. Передай Стецко, пусть оформляет отпуск. На две недели. А ты сам в штабе исправь в документах. Вместо Стецко — какой-то Пестов.

— Есть, товарищ подполковник, какой-то Пестов!

Ты выскочил из кабинета и помчался к Виктору.

— Оформляй отпуск! — крикнул ты.— Не теряй золотых минут!

— Ничего не понимаю,— возразил Виктор.

— Вместо тебя остаюсь я.

— А ты?

— Опять с первой буквы! Я не поеду. Вместо меня ты.

— А ты?

— Знаешь что?

— Что?

— Будь здоров! Привет жене. И дочке. А мне надо в штаб.

Проводить Виктора ты не сумел. Но Ивашин, провожавший его, рассказал тебе, что Виктор без конца спрашивал:

— Я должен был отказаться, да?

— Что он получил в ответ? — спросил ты.

— Чтоб не валял дурака.

— Умно. И довольно точно. И даже — тонко,— улыбаясь, сказал ты.

Ты был рад? Я знаю, ты был рад не тому, что твой друг уехал, тебя радовало другое: тебя понимают. Ты отправился в тир и долго там стрелял из макаровского пистолета.

А потом?

Потом был самый жестокий час твоей жизни.

Ты стал летчиком потому, что друг юности, умирая, просил тебя об этом. Ты оказался в горящей машине только потому, что остался в части вместо друга. О чем ты думал в те минуты, когда понял, что двигатель горит?

Конечно, ты думал о машине. Ты не мог о ней не думать — она ведь стоила больших денег и больших трудов твоему народу. Она была нужна. Все понятно. Но, ожидая, когда включится автоматическая противопожарная система, ты не мог не подумать о своей жизни, о тех дорогах, которые связывают тебя с другими людьми. Ты не винил их?

— Нет, я знаю — нет!

Но… может быть, где-то в тайнике все-таки что-то мелькнуло?

У тебя — нет.

Я ведь знаю, что для тебя есть только одна подлинная ценность — сам человек, все остальное может служить только человеку и ценно тогда, когда не противоречит назначению человека, человеческой жизни. Высший подвиг — сама жизнь. Высшее, чего может достигнуть человек, это — героическая жизнь.

Автоматическая система не отказала. Оставшуюся без двигателя машину ты еще ранее повел на аэродром, к земле, и, планируя, отлично посадил ее, но то нервное напряжение, которое помогло тебе спасти самолет, отняло у тебя все силы и, как следствие потери сил, лишило тебя зрения.

Ты остался сидеть в кабине, сразу поняв, что случилось.

Друзья извлекли тебя из кабины.

Володя Ивашин спросил:

— Андрей, ну скажи хоть слово — что с тобой?.

Ты ответил:

— Я ничего не вижу.

— Но огонь тебя не коснулся. Пожарник сработал.

— Знаю.

Подбежал Лисняк. Он схватил твою руку, и ты чувствовал, как дрожат его пальцы. Ты поднял пальцы Лисняка к своим глазам, прижался к чужим пальцам, словно просил, чтобы они открыли твои глаза, но ни пальцы, ни ты сам ничего не могли сделать.

— На тебе нет ни единой царапины,— сказал Ивашин.

— Я ничего не вижу, Володя.

Ивашин закрыл глаза и представил себе, помимо своей воли, темноту, которая окружала тебя в те минуты.

Друзья повели тебя в сторону. Вас догнал полковой врач. Он сперва тоже ничего не понял, но непонимание продолжалось всего минуту.

— В госпиталь,— приказал врач.

Ты оказался в госпитале. Впервые за свою жизнь.

Утром следующего дня приехал командир полка.

Ты сидел в мягком кресле на огромной госпитальной веранде. Он сел в такое же кресло напротив тебя, положил большую руку на твое твердое колено, сказал:

— Вот как все обернулось.

— Вы о чем, товарищ подполковник?

— О тебе.

— Нет. У него так не получилось бы.

— У всех было бы так.— Командир полка хотел добавить: «испытатель», но тут же понял, какой болью это слово отзовется в твоей душе.

— Я понадеялся на себя. Самонадеянность это называется.

— Не преувеличивай. Выслушай меня. Внимательно. Я ночью говорил с командующим округом. Он помнит тебя. Он сказал, что ты еще вернешься к нам. Мы будем ждать.

— Спасибо,— только и сумел прошептать ты.

И тут ты вскочил.

— Витя! — крикнул ты.

Командир полка обернулся. За кленами, по дорожке к веранде шли врач и Стецко. Они разговаривали. Ты по голосу узнал своего друга.

— Витя! — еще раз крикнул ты, сделал шаг вперед, но наткнулся на кресло, в котором сидел командир полка.

На веранду вбежал Стецко. Он бросился к тебе, усадил тебя.

— Вот как все получилось,— встревоженным голосом сказал он.

— Ты о чем, Витя? — спокойно спросил ты.

— Об этом.

— Нет. У тебя так не получилось бы.

— У всех было бы так,

— Я… Ты вдруг по досказал, спросил: — Как твои дела? Она приехала?

— Да.

— Хорошо. Дочка? Похожа?

— Да, Андрей! Да! Но что ж теперь? — Стецко повернулся к врачу. Тот не ответил. Тут Стецко заметил командира полка. — Простите, товарищ командир.

— Виновата машина, — сказал командир полка, поднимаясь. Он положил руку на твое плечо, сжал его, отпустил и ушел.— Держись,— сказал он на прощание.

— Рассказывай.— потребовал ты.

— Что ж рассказывать? Мы вчера получили телеграмму. От Толи Лисняка. И помчались сюда.

— Как ты? Ну, рассказывай. Она сразу согласилась уехать?

— Нет. Не хотела. Но вчера пришла телеграмма, и вот тогда мы уехали. Я ей сказал, что это ты потребовал, чтоб я забрал ее. И она сказала, что с тобой спорить не будет. Андрей, знал бы ты…

— И ты?

— Что я?

— Опять с первой буквы. Давай лучше сосчитаем, сколько будет, если двести тридцать четыре умножить на четыреста тридцать два. А?

— Андрей, прости. Хорошо. Не буду. Только…

— Какие у нее глаза?

— У дочки? Темно-синие.

— Как у тебя. Верно.

Тебе самому показалось странным то, что ты подумал в эти минуты: никогда ранее ты не любил своих друзей сильнее, чем в зти дни твоего самого жестокого часа. Они были тебе нужны, а ты не решался им сказать, но, поверь мне, они и не ждали от тебя слов — они сами знали, что никогда ранее никто из них не любил своего друга сильнее, чем теперь, и этим другом для всех них был ты, только ты, Андрей…

Вошла мать, спросила:

— Андрей, включить радио?

— Зачем?

— Видишь ли, утром, в восемь часов, передавали очень интересное сообщение. Я думаю, что его повторят.

Андрей молчал.

— О рекорде Саши Яснова,— добавила мать.

Андрей повернул к матери лицо.

— Включи,— сказал он.

Мать прошла в гостиную и включила радиоприемник. Диктор уже читал выпуск последних новостей. После сообщения о победе строителей какой-то гидростанции диктор сказал:

— Мы уже сообщали о выдающемся, рекордном достижении советского летчика-испытателя Александра Яснова. Наш корреспондент встретился с покорителем высоты и записал на магнитофонную ленту свою беседу с ним. Включаем запись.

Андрей откинулся на спинку кресла.

После небольшой паузы из динамика вырвался рев реактивного двигателя. Кто-то кашлянул.

— Простите, Александр Артемьич, Центральное радиовещание уже передало сообщение о вашем рекордном полете. Не могли бы вы сказать несколько слов нашим радиослушателям?

— Спасибо,— ответил Яснов.— В принципе сказать можно. Но вообще говорить рано, поскольку инженеры и конструкторы еще не проверили машину. Ведь достижение предельной высоты не было единственной задачей полета.

— Как ваше самочувствие? — спросил корреспондент.

— Доктор остался доволен, а это самое главное.

— Приборы работали нормально?

— Об этом вам лучше расскажут инженеры. Во всяком случае, я их работой доволен.

— Не хотели бы вы сказать пару слов родным и близким?

— Спасибо. Обязательно. Четыре слова для Андрея Пестова. Андрей, мы ждем тебя!

Андрей сжал поручни кресла.

— Два слова для отца: скоро приеду. Остальным радиослушателям мне хочется пожелать счастливого дня.

— Сейчас уже конец рабочего дня,— заметил корреспондент.

— Тем более, пусть этот рабочий день счастливо завершится. Пусть будут новые победы.

— Спасибо, Александр Артемьич.

— Пожалуйста.

Опять заревел реактивный двигатель. Кто-то сказал:

— Сашок, тебя вызывает генерал.

Что-то щелкнуло. Диктор объявил:

— Какая сегодня погода…

Андрей позвал мать, попросил:

— Налейте мне шампанского. Я выпью за него. Он заслуживает большего, но что я могу сделать сейчас… Он поймет меня.

— Послать поздравительную телеграмму?

— Конечно.

Мать ушла, Андрей ни о чем не думал, было какое-то умиротворенное состояние.

Мать принесла бокал шампанского.

— Будь здоров! — сказал Андрей, прижавшись губами к холодному стеклу.

— Андрей, тебя очень трудно понять,— сказала мать.— Раньше мне казалось, что я понимала тебя, но теперь вижу, что ошиблась. Ты — неожиданный человек. Друзья понимали тебя?

— Всегда.

— Но я — нет.

— Зато ты понимаешь другое. Кто там? — Андрей повернулся к садовой дорожке.

— Почта.— ответила мать, возвращаясь. — Тебе принесли телеграмму. Прочитать?

— Да, мама.

— Откуда? — спросила мать, пытаясь на телеграфном бланке отыскать город, из которого отправили телеграмму.— Ничего нет. Нет, есть, но какое-то странное название. Я не могу и выговорить. Я читаю, не сердись. «Дорогой мой Андрей,— читала вслух мать.— Ухожу на ответственное испытание. Буду думать о тебе. Это поможет мне победить. Люблю тебя, мой верный вечный друг. Я вернусь. И ты вернешься. Потому что ты нам всем очень нужен. Жди. Твой вечно Саша».

— Все? — спросил Андрей.

— Да,— ответила мать.

— Я не заслужил такой чести. Не заслужил, потому что часто неверно жил,— сказал Андрей.

Он опустил руки вниз. Пальцам стало холодновато.

Полковник запретил сообщать сыну о своей болезни.

— Мальчик не должен ничего подозревать,— сказал полковник.— Мы не имеем права говорить ему, потому что для него самое важное сейчас — спокойствие, собранность, а не всякие житейские мелочи, которые способны потихоньку растравить даже самую крепкую, самую стойкую душу. Вам знакомо это, доктор?

— Я подозревал, что мелочи всесильны.

— Нет, всевластны. Пусть он узнает потом, когда сделает свое дело.

Полковника редко навещали посторонние: медицинское заключение отвергло возможность постоянного общения.

— Только покой,— говорил профессор из Военно-медицинской академии, специально приезжавший из Харькова.— Покой.— А для себя добавил: «Покой отодвинет развязку, но не спасет. Впрочем, мало ли что бывает на этой грешной-прегрешной земле?» И для всех сказал:

— Надо быть готовыми ко всему.

— Ко всему? — спросил лечащий врач.

— А что вас, собственно, удивило?

— И выздоровление?

— А почему бы и нет? О, милый мой, летчики порой выкидывают такие номера, что никакая теория не в силах разобраться в причинах и следствиях.

Но наступило утро, когда на городском телеграфе из далекого города приняли телеграмму для полковника. И в эти же минуты диктор московского радио сообщил о высотном рекорде советского летчика-испытателя Александра Яснова.

Прежде всего телеграмма попала в руки артиста.

— Вот видишь,— сказал он, садясь на стул у постели больного.— Сынок тебя не забыл. Ты только послушай, что он пишет. Я говорил всегда, что он славный парень.

— Читай.

— Я только хотел сказать,— начал было артист, но тут же спохватился.— Читаю. «Дорогой папа. Ты получишь эту телеграмму уже тогда, когда я вернусь. И пожалуйста, не волнуйся — все будет хорошо. Я бесконечно благодарен тебе и с нетерпением жду встречи с тобой. Будь здоров. Вечно твой сын Александр».

— Все? — спросил полковник.

— Все.

— Ради нашей дружбы,— сказал полковник,— пошли ему телеграмму. Напиши всю правду о моем состоянии. Ничего не скрывай. Может быть, он еще успеет.

— Ты переживешь всех нас! — артист вскочил.— Ради нашей дружбы. Ради всех наших встреч за зеленым карточным сукном. Не сердись. Я иду. Я сделаю сейчас же. Сию минуту.

— Да.

Артист убежал.

— Доктор, дайте мне телеграмму.

Врач возмущенно ответил:

— Он унес ее! Что за люди! Крадут телеграммы!

Он выбежал из квартиры. Вернулся через пять минут, сжимая в руке смятый телеграфный бланк.

— Пришлось отнять силой.

— Не сердитесь, доктор. И не выключайте радио. Можете идти, куда вам угодно. Я хочу быть один. Вернее — с ним. Извините. Да?

Врач послушался.

Генерал, вызвавший Яснова к себе, был хмур.

— Твой отец тяжело болен,— сообщил он.— Мы знали. Мы не могли волновать тебя. Это случилось неожиданно. Да и он сам запретил сообщать тебе. Не осуждай нас, мы делали все, чтобы ты лучше справился со своей задачей. А теперь — я уже дал распоряжение. Через три четверти часа ты должен быть на аэродроме. Тебя на бомбардировщике доставят к отцу. Передай привет. Спеши.

— Можно поговорить по телефону?

— Добро.

Генерал куда-то позвонил, и через десять минут Саша уже говорил с отцом.

— Папа! Здравствуй! Это я. Здравствуй. Папа, как ты себя чувствуешь? Как здоровье? Плохо, да? Ну, папа, все будет хорошо. Скоро буду у тебя. Папа, ты слышишь? Я? О, я потом все расскажу. Как ты, а? Отличное самочувствие. Что? Почему ты от меня скрывал? Ну, ладно, твое дело. Но и мое! Ну, дорогой, держись. Я сейчас вылетаю. Я ведь уже на пороге, папа!

Как раз на подлете к городу бомбардировщик попал в грозу и, запросив аэродром назначения, получил отказ в приеме. Тогда пришлось сообщить, кто находится на борту самолета. После этого бомбардировщику разрешили приземлиться.

Он влетел в квартиру, бросил фуражку на столик в прихожей. И — растерялся.

Он мог войти в комнату, где лежал полковник, как угодно,— он был тут хозяином. Мог ворваться, войти осторожно, влететь, проскользнуть — как угодно,— но он вошел робко, бесшумно, боясь разбудить отца.

Полковник спал, но как только Саша отодвинул портьеру, проснулся и сразу протянул правую руку.

Саша быстро прошел к постели, схватил руку, прижался к ней лбом, прошептал:

— Видишь, я здесь. Я спешил к тебе. Почему ты скрыл?

— Нужно.

— Нет!

— Да, сынок,— полковник усмехнулся.

— Нет. Я бы бросил все, чтобы быть с тобой. А ты не поверил?

— Я не хотел, чтобы ты бросал.

— О, папа…

Саша сел на край постели. Руку полковника он не выпускал.

— Я для тебя буду жить,— вдруг сказал полковник.

— Доктор! — Саша обернулся к врачу.— Почему вы молчите?

Мне уже нечего сказать,— ответил врач.— Теперь доктор — вы.

— Я?

Врач ушел, закрыв за собой дверь.

— Папа, папа…

Затрещал телефон. Саша схватил трубку и положил ее на столик рядом с телефонным аппаратом.

— Я буду жить. Ты не бойся. Но ты мог опоздать. Нет, ты не мог опоздать. Это другой кто-то мог опоздать.

— Тебе, наверно, нельзя много говорить?

— Какой может быть запрет, когда ты здесь?

— Нет, ты лежи, молчи. Я буду говорить. Рассказывать. Договорились? Ну, конечно, да. Конечно же. Папа. Слушай. Это все ты. Ничего бы не было, если б не ты. Ты пожертвовал своей личной жизнью ради меня. Для меня. Из-за меня. И не возражай. Я все знаю. Но ты неправ. Ты должен был и сам жить. А я мешал. Нет, не мешал, но был препятствием. Совсем чужой? Нет, да, папа? Ведь ты… я ведь не чужой тебе? Ты мне роднее всех. Ты сомневаешься? Понятно. Еще раньше твои друзья всерьез посчитали меня твоим сыном. Вот тогда я уже был тебе сыном. Понял? С тех пор в моих мыслях ты всегда был мне отцом. Настоящим. По-настоящему.

Саша взял и вторую руку полковника.

— Когда ты поедешь к Андрею? — спросил отец.

— Мы договорились приехать к нему все вместе, его друзья. Можно?

— Ты славный парень.

Саша задумался, отпустил одну руку полковника, положил телефонную трубку на аппарат, опять взял руку.

— То, о чем ты подумал,— сказал отец,— неверно.

— Почему?

— Нет.

— Нет, папа, так и будет.

— Ни к чему.

— Только так.

— Так нельзя.

— Этого мы не знаем — можно или нельзя. Так будет.

— Но ведь она хорошая девочка.

— А ты знаешь?

— Писали ребята, твои друзья.

— Нет. Сейчас это невозможно. Только ты. И вообще только ты.

— Спасибо. Я боялся, что ты сам отнимешь у меня самое дорогое для меня. Тебя.

— Я сказал — этого не будет.

— Спасибо.

— Что ты, папа?

— Не обращай внимания.

— Не надо. Ну, плакать… Не надо.

— Прости. Сами.

— Нет, Андрей Пестов всегда говорил, что человек должен выплакаться, чтоб освободить душу для светлых чувств. Смотри!

Саша вскочил, отпустив руки полковника, подбежал к окну, пошире раздернул гардины.

В открытом окне, за окном, над крышами домов, над рекой, как коромысло, висела разноцветная радуга.

Было странно — сумерки и радуга. А она сверкала — чистая, омытая прошедшей грозой.

Андрей понял, что каким-то непонятным образом перестал жить в прошлом, в воспоминаниях. Все они оказались за невидимым барьером, и даже желая что-либо вспомнить, он, Андрей, ощущая это желаемое, не мог переступить через этот барьер.

Он услышал, как вошла сестра.

— Что? — спросил он.

— Ничего,— поспешно ответила сестра.

— Опять солгала.

— Нет, Андрей!

— Но я же слышу по твоему голосу, что ты скрываешь что-то.

— Но если я скрываю свою тайну?

— Выходишь замуж? Он хороший парень? Я бы ни одному своему другу не позволил на тебе жениться — ты этого не стоишь.

— Андрей!

— Ну, тогда все остальное — действительно твои тайны. Я не настаиваю.

Андрей, как и всегда в эти часы, сидел на террасе, в большом плетеном кресле, вытянув руки на поручнях, глядя куда-то в стену.

— Ничего я не скрываю,— сказала сестра.

— Я уже не опрашиваю.

— Ты стал таким серьезным.

— Я был легкомысленным?

— Да. То есть — нет. Не легкомысленным, а просто безрассудным.

— Вот как?

— Ты бы вспомнил, ну, хотя бы… как ты барахтался в буруне за пароходами. Это же безрассудство!

— Разве я один?

— Нет, но…

— Значит, и они? Что-то много в твоем представлении безрассудных людей.

Андрей вскочил.

Сестра испуганно прижалась к стене.

— Я здесь! — крикнул Андрей.— Я здесь!

Он тут же сел. Лицо его стало, как показалось сестре, неземным, оно светилось какой-то нечеловеческой силой, как будто Андрей на ее глазах превращался во что-то горящее.

Она-то видела, кто молча шел по дорожке, и ее ужаснула мысль о том, что брат, слепой, понял, кто идет к террасе, понял по каким-то одному ему известным приметам.

— Спасибо,— прошептал Андрей.

На террасе появились Ивашин и Лисняк.

— Дай мне твою руку,— попросил Андрей Ивашина.

Тот, почти дрожа, хоть и был мужественным человеком, положил свои темные пальцы на пальцы друга. Андрей быстро схватил руку Ивашина, поднес пальцы к своему лицу.

— Открой мне глаза,— попросил Андреи.

Никто из них, не раз бывавших во всякого рода переделках летчиков, никогда не переживал более ужасной минуты. Лисняк схватился за край стола. Ивашин побледнел.

— Что ж ты медлишь! — закричал Андрей.— Скорее!

Пальцы Ивашина, сжатые пальцами Андрея, потянулись к глазам друга.

— А! — вскрикнула сестра.— Мама! — позвала она.

Пальцы Ивашина приподнимали веки Андрея.

Солнечный луч, до этого прыгавший по террасе, метнулся к лицу Андрея, впился в открытые глаза, словно хотел снова закрыть их — он тоже испугался этой минуты,— но Андрей жестким усилием заставил свои глаза выдержать все, и луч света поверил и заметался в глазах, еще недавно закрытых, ничего не видевших.

— Я вижу,— сказал Андрей.— Я вижу, не бойтесь, вижу. Полдень, да? — спросил Андрей.— Полдень, я вижу.

Ему показалось, что он видит большую белую птицу — самолет, летевший низко, шедший на посадку.

— Это Саша с Витей,— сказал Лисняк.

— Нет,— сказал Андрей.— Чудес не бывает.

Он отодвинул руку Ивашина, откинулся на спинку кресла, вскинул голову. Солнечный луч опять вернулся к нему, осветил лицо, но все поняли, что чуда, которого они все хотели, не произошло: глаза отказались видеть.

Однако уже через час, когда дом наполнился друзьями, и мать с отцом, удивленные ими, хлопотали вокруг празднично уставленного стола, а весть о приезде к слепому Андрею Пестову его друзей уже переходила из дома в дом, и люди шли взглянуть на его друзей, Толя Лисняк, сжав руку Яснова, сказал:

— Я знаю, что нужно сделать.

Яснов понял его сразу.

Через десять минут пестовская «Волга» мчала их, пятерых, на аэродром.

— Что вы, ребята? — спрашивал Андрей.

— Подожди, узнаешь,— отвечал ему сидевший за рулем Яснов.

На аэродроме Яснов быстро договорился с начальством. Люди, заинтересованные необычным экспериментом, а Яснов рассказал им все без утайки — и сомнения, и надежды,— совершенно искренне пожелали друзьям удачи.

«Удачи, удачи…— носилось в сознании Яснова.— Нет, не удачи. Мы знаем, как будет. Как должно быть. На то он и Андрей Пестов…»

А сам Андрей никак не мог догадаться, куда увезли его друзья. И только тогда, когда ему сказали:

— Забирайся в машину, осторожнее,— он понял, что оказался возле какого-то самолета. Он прижал ладони к белому металлу. Голова закружилась. Но он взял себя в руки. Друзья помогли ему забраться в самолет.

Яснов усадил Андрея как раз на то место, где должен сидеть пилот.

— Понял? — спросил он.

— Понял,— ответил Андрей. Рука его метнулась вперед, пальцы легли на приборную доску.

— Это вариометр,— сказал Яснов.

— Понимаю,— ответил Андрей. Его пальцы скользнули дальше.

— Индикатор курса.

— Да, да…

— Это…

— Я знаю, авиагоризонт.

— Ага, Андрей.

— Высотомер. Указатель скорости. Тахометр,— называл Андрей, а пальцы его скользили по приборам. Потом вдруг они беспорядочно заметались по щиту. Андрей называл: это указатель поворота. Да? Я знаю — да. Компас. Опять вариометр.

Он откинулся на спинку сиденья, опустил руки,

— Полетим? — спросил Андрей.

— А ты хочешь? — ответил Яснов.

— Хочу.

— Ну, полетим. Не бойся, буду рядом. Ребята! — Яснов повернулся к друзьям.— Мы сейчас полетим. Освободите машину. Все в порядке, пилот?

Пилот ответил:

— Машина готова к полету.

Яснову поверили все, и Андрей — тоже.

Когда они остались в машине одни, Яснов взял руку Андрея.

— Смелее. Я рядом. Или ты передумал?

— Нет, нет! — Андрей подался вперед.— Полетим! Хорошо. Быть за инструктора?

— Это же учебный. Я понял. Ты этого и хотел?

— Потом, Андрей. Не сейчас. Об этом — потом.

Подготовка обоих заняла немного времени.

— Ну, полетели? — спросил Яснов.

— Да, да,— ответил Андрей.

— Начинай. Не бойся. Все идет хорошо.

При взлете Яснову пришлось трудно. Только на высоте тысячи метров он облегченно вздохнул, удивившись, однако, тому, что ошибок Андрей сделал много меньше, чем он ожидал.

— Ну, Андрей…— прошептал Яснов.

— Что ты сказал?

— Знаешь, я думал…— начал Яснов, но Андрей прервал его:

— Тише!

Андрею почудилось, что в тумане, из-за которого он ничего не видел, все яснее и яснее вырисовываются какие-то небольшие диски, застекленные, усыпанные какими-то точками и полосками. На одном из дисков мелькнул контур самолета. Машина набирала высоту — понял Андрей. Но в тумане все опять смешалось, когда Яснов развернул машину. Однако, как только машина выровнялась, диски снова стали вырисовываться в туманной пелене.

Палец Андрея коснулся стекла, как раз в том месте, где была в этот момент стрелка тахометра. Яснов увидел палец друга и тут же изменил число оборотов: стрелка поползла в сторону, палец двинулся вслед за ней.

— Андрей! — закричал Яснов.— Посмотри вниз! Там — море. Твое Каховское море. И — Никополь! — Он повел машину вниз, и Андрей увидел перед собой водную гладь, водохранилище с белыми речными трамваями, спешившими по своим важным делам. Увидел городские крыши — оранжевую и зеленую мозаику. Увидел телемачту: в нее превратили старую, еще довоенной постройки, парашютную вышку.

— Вижу, вижу,— сказал Андрей. — Разреши, я сам.

— Ну, давай, давай!

Он вел себя в небе как мальчик, вырвавшийся из тесного мира на широкую дорогу.

И когда они, не слишком скоро, вернулись на аэродром, друзья, предупрежденные по радио Ясновым, счастливые, но все-таки растерявшиеся, не сразу смогли настроиться на ту внутреннюю волну, на которой уже работали сердце и воображение Андрея Пестова.

Они впятером пошли к аэровокзальчику, к своей «Волге».

— Это не чудо,— сказал Андрей.— Это — вы.

— Разве чудес не бывает? — спросил Стецко.

— Вы и есть чудо,— ответил Андрей.

В эту минуту он имел право так сказать.

Рядом с их «Волгой», возле машины такси, стояли отец и мать Андрея. Друзья отстали. Андрей пошел один.

— Не бойтесь,— говорил он по пути,— я вижу. Еще не очень хорошо, но вижу.

Он шагал широко, шел упругой походкой, словно каждый толчок ногой был одновременно толчком и для взлета куда-то ввысь, но шел он по своей земле, по земле, принадлежавшей в эту минуту только ему одному — большому земному человеку.