Почему бы, когда возникают объективная потребность и желание дать панораму жизни современной французской молодежи, не прибегнуть к языку документальной прозы, к форме сделанных по свежим следам репортажей, к жанру научных статей? Какой богатый, насыщенный точными сведениями материал могли бы мы получить в руки! Ведь тому, что нас интересует, вооруженные новейшими методологиями и изощренными техническими средствами социологи посвящают свой труд, а многочисленные специализированные журналы — богатые информацией страницы. Отдавая предпочтение повестям и рассказам, мы в первую очередь руководствуемся мыслью о том, что они более привлекательны для широких кругов читателей, но также еще и предположением, что, как это ни парадоксально, они к тому же еще и наиболее информативны. Не случайно ведь знаменитый французский психолог Жак Лакан — его, как ученого, трудно заподозрить в недооценке научного знания — однажды сказал, что «истина всегда принимает форму художественного вымысла».

Литература дает человеку надежные ориентиры. Она улавливает все сиюминутное, хрупкое, разрушающееся и, как правило, обладает гораздо большей силой проникновения в глубинный смысл истории, чем слишком абстрактная, а зачастую и несвободная от предрассудков историческая наука. Ну и, кроме того, научным открытиям, статистическим данным и репортажам свойственно устаревать, тогда как, приобщаясь к миру искусства, мы всегда вправе лелеять надежду, что общаемся с ценностями вечными. Взять, например, великих властителей прошлого. Большинство из них навсегда кануло в реку забвения; иных же мы в лучшем случае знаем по именам да по застывшим маскам. А вот Манон Леско, Жюльен Сорель, Пьер Безухов, Алеша Карамазов будут жить вечно и, кстати, останутся вечно молодыми.

Когда предлагаешь перевести на русский язык французский роман, то, естественно, стараешься, чтобы это был шедевр. Когда же составляешь тематический сборник, то от подобной претензии приходится отказываться, во всяком случае на первых порах. В мозаике иной камень выглядит вроде бы сам по себе и не очень изящно, но без него не обойтись. Несмотря на это, по окончании труда, после многочисленных отборов видишь, что в общем и целом детали картины, даже будучи взятыми порознь, могут за себя постоять.

Хотя способность литературы проникать в суть вещей практически безгранична, — чем и объясняется наше никогда по дремлющее стремление получать при чтении отнюдь не только эстетическую информацию — надежда на то, что действительность благодаря ей предстанет перед нами в зеркально незамутненной чистоте, совершенно несостоятельна. Литература имеет обыкновение пропускать все жизненные факты сквозь призму субъективного видения писателей. Поэтому в определенном смысле сборник малых литературных форм имеет значительные преимущества перед романом: сочетание многих точек зрения дает картину более приближенную к тому, что можно назвать объективной действительностью.

Еще одно достоинство сборника — большой совокупный жизненный опыт. В данном случае этот опыт получился поистине необъятный. Начать с того, что в книге представлены писатели трех-четырех, а то и пяти поколений: от ветерана Андре Дотеля, родившегося в 1900 году, до Катрин Риуа, Жана-Марка Робера и Патрика Бессона, родившихся в 50-е годы. Казалось бы, о молодежи наших дней должны писать преимущественно молодые авторы. Однако, несмотря на то, что приоритет при составлении сборника был отдан материалу, а не именам, и несмотря на то, что количество прочитанных на предварительном этапе рассказов и повестей оказалось поистине необъятным и среди них немало произведений принадлежало писателям, пришедшим в литературу за последние десять лет, в конечном счете большинство сохранилось за мастерами старшего поколения: за Эрве Базеном и Жильбером Сесброном, Эмманюэлем Роблесом и Роже Гренье, Роже Вриньи и Полем Гимаром, Даниэлем Буланже и Бернаром Клавелем, Юбером Ниссеном и Полем Саватье, чьи даты рождения рассеялись в диапазоне от 1911 до 1931 года. Почти столь же прочная репутация и у некоторых писателей, родившихся в начале 40-х годов: у Жана-Мари Гюстава Леклезио, у Жана-Люка Бенозильо, у Жана-Пьера Энара.

В том, что костяк отобранных произведений принадлежит перу названных писателей, сыграл, естественно, большую роль критерий качества. А также критерий метода. Дело в том, что многие молодые авторы тяготеют к различным модернистским направлениям и их рассказы, с нередко богатой, но слишком уж закодированной информацией требуют, пожалуй, отдельного, самостоятельного издания.

Помимо возраста, который принимается во внимание, когда говорят о жизненном опыте людей, учитывают обычно образование, профессию, знание своей страны, равно как и знакомство с другими странами, приобретаемое во время путешествий. Столь желательное для писателя филологическое образование получили в разное время Эрве Базен и Эмманюэль Роблес, Роже Вриньи и Жан-Мари Гюстав Леклезио, Катрин Риуа и Патрик Бессон. Андре Дотель по образованию философ, Жильбер Сесброн, Жан-Люк Бенозильо — юристы, а, например, Даниэль Буланже некогда закончил семинарию. Ну а что касается профессий, освоенных на разных этапах жизни писателями, чьи произведения встретились под обложкой нашего сборника, то все перечислить даже и не представляется возможным. При этом, однако, есть такая профессия, которая объединяет почти всех авторов: Э. Роблеса, Д. Буланже, Б. Клавеля, Э. Базена, Ж. Сесброна, П. Гимара, Р. Гренье, Ю. Ниссена, С. Фаскель, Ж.-М. Робера, Ж.-П. Энара, К. Риуа, П. Бессона и многих других, изрядно потрудившихся на поприще журналистики.

Многие из авторов нашего сборника работали также в кинематографе и на телевидении. Например, Даниэль Буланже написал сценарии более чем к шестидесяти фильмам, причем работал с такими известными режиссерами, как Луи Малль, Роже Вадим, Жан-Люк Годар, Франсуа Трюффо. Случилось ему и самому сниматься в кино. А Поль Саватье первоначально был драматическим актером, потом стал писать сценарии для кинофильмов и, наконец, полностью посвятил себя литературе. Сценарная работа — очень хорошая школа для новеллиста. В свою очередь, новелла зачастую оказывается превосходным прототипом сценария. У истоков многих полнометражных фильмов мы обнаруживаем весьма короткие рассказы. Сценарную школу прошли также Э. Роблес, Р. Вриньи, П. Бессон.

История литературы наполнена рассказами о путешествиях, совершенных классиками. Вспомним хотя бы историю русской литературы: кто из наших великих писателей не путешествовал? Не случайно составители литературных энциклопедий считают своим долгом приложить к биографическому очерку, например, Гёте, Шатобриана или Флобера карты с нанесенными на них маршрутами их странствий. Что же касается современных писателей, особенно если они являются одновременно журналистами, то путешествия для них — просто обязанность. Так, Э. Роблес посетил Китай, Индонезию, Камбоджу, Южную Америку, Ю. Ниссен ездил в Алжир, Китай, Скандинавию, Д. Буланже был в Бразилии, в Чаде, А. Дотель долго жил в Греции, Ж.-М. Г. Леклезио преподавал французскую литературу в Индокитае, С. Фаскель объездила весь Ближний Восток, Б. Клавель прочно обосновался в Канаде, а у П. Гимара вообще репутация морского волка, избороздившего волны всех морей и океанов и даже совершившего кругосветное путешествие. Если же перечислить путешествия всех писателей, еще не упомянутых в этом списке, то окажется, что нет на Земле такого уголка, где бы не побывал тот или иной из них.

Можно смело сказать, что коллективный автор нашего сборника имеет все необходимые качества, чтобы предпринять обстоятельный рассказ о современной французской молодежи. Хотелось бы остановиться на некоторых ключевых моментах этого коллективного повествования. Одним из наиболее ярких произведений современной французской литературы, несомненно, является открывающая сборник повесть «Дом одинокого молодого человека». Несмотря на сравнительную молодость Патрика Бессона — он родился в 1956 году, — у него уже большой писательский стаж. Первый свой роман «Мелкие любовные треволнения» он опубликовал в 17 лет, и за ним сразу же укрепилась репутация талантливого писателя. Сейчас на его счету десять романов, несколько пьес и книга очерков о современной литературе. Повесть «Дом одинокого молодого человека» связана узами преемственности со всеми его предшествующими произведениями и вместе с ними соотносится одновременно и с личной биографией автора, и с биографией его поколения. Меняются лишь перипетии и имена персонажей, а суть остается едина. Некоторых своих героев писатель охотно наделяет автобиографическими чертами, других себе противопоставляет, но независимо от этого между ними обнаруживаются параллелизм, духовная общность, игра зеркальных отражений. Так, умонастроения Эрика, с которым читатель вот-вот познакомится, отражаются в умонастроениях Одили, те и другие вместе — в умонастроениях персонажей других повестей Бессона. При этом общей и доминирующей чертой всех его героев является неприятие сытого, лишенного признаков духовности, существования. Отсюда стена отчуждения, вырастающая между ними и старшим поколением. Типично, например, высказывание Одили о ее взаимоотношениях с матерью, о том, что они всегда были чужими друг для друга, что у них не было никакого взаимопонимания, никакого общего интереса.

Героев Бессона пугает застойность, неподвижность вещей, медленное течение жизни, единообразие будней, а главное, одиночество, отчужденность. Как правило, их взаимоотношения с окружающей действительностью принимают форму романтического протеста, ярко вспыхивающего в одних романах и повестях писателя и более открытого в других. Протест этот чаще всего оборачивается против самих его носителей, против их друзей и возлюбленных. При этом может показаться, что Патрик Бессон сам участвует в романтическом протесте, что он разделяет со своими персонажами их умонастроения, что их кругозор является его собственным кругозором. Это вовсе не так. Бессон обладает великолепным даром стилистического перевоплощения, он тщательно рассчитывает тот эффект, который должна произвести на читателей речь его персонажей. Например, когда читаешь записи Эрика Короны, то с первой страницы о нем создается впечатление как об очень умном, очень наблюдательном и одновременно жестком, бесчувственном, механическом человеке. А когда автор воспроизводит диалог Эрика с Поль Хагеман, то перед нами предстает ранимое существо. И оказывается, что совсем он не бесчувственный, что он боится жизни, боится любви, боится всего и прячет свой страх под различными масками. Он — символ поколения, которое ищет спасения от пустоты, бесцельности существования, неприкаянности в развязности и в агрессивном нарушении того, что окружающие называют благопристойным поведением.

Углубившись в страницы повести, читатель догадается также, что за внешним налетом цинизма и бесстрастности ее героя скрываются доброта, нежность, сочувствие. На это, кстати, еще в 1980 году обратил внимание Матье Гале, авторитетный литературный критик из влиятельного журнала «Экспресс»: «И вот посреди этой зияющей пустоты, — писал он, — которую раньше, может быть, назвали бы отчаянием, вдруг обнаруживаются небольшие фразы, которые говорят о любви так, как о ней не говорили уже очень давно».

«Дом одинокого молодого человека» — это повесть о воспитании чувств, повесть о становлении характера. Герой ее прошел через страдания, познал горечь утраты любимого существа. Писатель запечатлел сложный период в его жизни. Собственно становление уже закончилось, но он медлит вступать в жизнь, ему необходимо еще побыть одному. Большинство в эти годы, наоборот, стремится пребывать среди сверстников. Одиночество в юности — удел сильных и цельных натур и одновременно хорошая жизненная школа. В открывающей сборник повести Патрика Бессона, как в увертюре, звучит эта главная тема, проходящая в виде различных вариаций едва ли не через все произведения сборника. Однако трактуется эта тема разными авторами по-разному.

Не будем поддаваться искушению однозначно определить одиночество как символ социального неблагополучия. Порой оно — не что иное, как естественное экзистенциальное состояние, известное человеку с тех пор, как он ощутил себя человеком. Ведь несмотря на общеизвестное высказывание Джона Донна, утверждавшего, что люди являются частью континента, на самом деле мы все-таки острова. Одиночество отнюдь не обязательно зло; во многих случаях оно дарует благо. Когда-то Мильтон называл одиночество своим лучшим другом, когда-то монахи отгораживались от мира стенами своих келий, дабы строить духовные храмы вдали от мирской сутолоки, и мудрейшие люди всех времен, от Сенеки до Вольтера и Ницше, констатировали, что благодаря одиночеству мы обретаем цельность, суверенность, индивидуальность, в конечном счете обретаем свободу.

Именно так понимает это состояние Патрик Бессон. Однако жизнь соткана из диалектических противоречий, и слишком долгое испытание одиночеством рискует стать источником страданий и страха. А с другой стороны, в процессе размышлений одинокого человека рождается потребность в общении, возникает желание помочь людям. И, наконец, прошедший школу одиночества человек начинает, как правило, испытывать потребность в любви. Одиночество и любовь — это два важнейших механизма, два чудеснейших инструмента, с помощью которых писатели изучают общество, идеи, нравы, психологию людей, и не случайно было подмечено, что французский роман редко говорит о любви как таковой: чаще он использует любовную интригу для других целей.

Если в жизни любовь может служить средством разрушения социальных условностей, средством, заключающим в себе фантастическую энергию, то в литературе она чаще всего выполняет функции мощного анализатора социальных противоречий. Подтверждение тому легко найти и в «Невидимом древе» Э. Роблеса, и в «Отливе» П.-Л. Рея, и в «Эмме» К. Лепрон, и в «Грейпфрутах на завтрак» К. Риуа, да и в ряде других рассказов тоже. Это не случайно. Ведь любовь является тиглем, в котором символически переплавляется и возрождается личность. Любовь — это революция на уровне личности. Однако, будучи средством единения, любовь может стать и сильным катализатором страдания, когда преодолеть одиночество не удается.

Следует также сказать, что в современной французской литературе, дабы заполнить лакуну, оставшуюся после того, как обнаружилась несостоятельность политических утопий, получила определенное распространение любовная утопия. Рильке в свое время мечтал, что «когда-нибудь любовь перестанет быть делом только взаимоотношений мужчины и женщины и станет делом человечества, общающегося с другим человечеством», станет основой вообще всех взаимоотношений в человеческом обществе. Приблизительно в таком ключе решает проблему преодоления социальных противоречий Андре Дотель.

Впрочем, говорить об этом писателе, что он в своем творчестве решает какие-то проблемы, не совсем правильно. Ведь Андре Дотель выглядит настоящим антиподом литератора, желающего поведать читателю свои мысли. Он рассказывает просто из удовольствия и еще для того, чтобы выразить свое удивление тем, что on повидал за свою долгую жизнь. Исходным материалом его новелл служат конкретные, весьма реалистически воссозданные детали быта, но только преображенные поэтической фантазией писателя, безгранично верящего в торжество жизни. С самых первых книг у него обнаружилась тяга к буколическому преображению действительности, где описания растительного мира чередовались с описаниями пробуждающейся любви, рассказы о путешествиях чередовались с изображением сцен деревенского быта. Его жизненная и писательская философия сводится к тому, что чудеса мира находятся на расстоянии вытянутой руки. Начав активную писательскую деятельность в возрасте 43 лет, он, можно сказать, изобрел магическое средство, с помощью которого он остается и, должно быть, навсегда останется вечно молодым — в большинстве книг, число которых уже перевалило за шестьдесят, писатель рассказывает о молодежи. Его творчество посвящено прославлению мироздания, увиденного глазами детей, подростков, юношей и девушек. В его произведениях, прекрасным примером которых выглядит «Зимняя сказка», мы не найдем ностальгических мотивов. Его творчество сугубо не трагично. Дотель сумел создать воображаемый мир, где царит согласие между людьми и где неведомо зло. Конечно, нужно признать, что это мир нереальных детских грез и столь же нереальной, вечно торжествующей любви. Однако такие миры и такие писатели нужны, потому что они делают менее угрюмым существование в нашем бренном мире, утрачивающем идеалы.

Для многих современных литературных героев, да и для писателей тоже, любовь оказывается единственной реальной ценностью в пустом и безнадежном существовании. Тем трагичнее складывается для героев ситуация, когда рушится и эта последняя надежда. Трагедию социального одиночества любовная драма многократно усиливает. Характерна в этом отношении повесть молодого писателя Пьера-Луи Рея. История о том, как взаимное непонимание двух любящих друг друга людей привело к самоубийству героини, позволила автору произвести весьма тщательный и искусный социально-психологический анализ, завершившийся весьма нетрадиционными выводами.

Этой же теме посвящена и сделанная в более классическом ключе повесть «Невидимое древо» блестящего мастера французской прозы Эмманюэля Роблеса. Через все его творчество проходит мотив тоски по миру, где человек жил в гармонии с природой. Большинство его романов посвящено изображению социальной и политической борьбы и неустанно рассказывает о том, как под натиском первобытных диких страстей и ненависти рушится мечта о потерянном рае. Слабый свет братства едва пробивается в мире насилия, где трагедии разбитой любви словно вехи отмечают бренное человеческое существование. С этими двумя повестями как бы перекликаются рассказы «Смерть под фанфары» Жана-Пьера Энара и «Любовь» Роже Вриньи. Правда, они, несмотря на их минорную тональность, все же более оптимистичны. Ведь их герои в битве с судьбой сражаются до конца и, если принять отстаиваемые ими системы ценностей, одерживают победу.

Характерно, что в сборнике практически не оказалось произведений с политической тематикой. Здесь отразилась реальная, объективно существующая тенденция снижения интереса к политике у французской молодежи. Единственное исключение — рассказ «Прекрасный месяц май» Даниэля Буланже. Кстати, этот рассказ, с юмором освещающий события уже более чем двадцатилетней давности, частично объясняет сложившуюся ситуацию. Молодежь во Франции перестала быть политически активной силой. Последний всплеск ее активности пришелся на 1968 год. К тому времени в стране создалась высокоразвитая модернизированная промышленность и значительно возрос национальный доход. Ну а всякий рост, всякая научно-техническая революция, естественно, чреваты перекосами в сфере распределения материальных благ, что, в свою очередь, ведет к недовольству существующими социально-политическими структурами, к пересмотру шкалы духовных ценностей и, как следствие, к утрате жизненных ориентиров. Вот через подобную болезнь роста французское общество и прошло в 1968 году, когда всю страну — но интенсивнее всего Париж — потрясли студенческие волнения. Правда, до настоящей революции дело не дошло: просто произошел кризис технократического сознания, кризис потребительских идеалов и ценностей, произошел пересмотр стереотипов. После чего правительство произвело некоторые реформы — прежде всего в сфере образования, и жизнь вошла в привычную колею. Вскоре после того «ирреволюция», как ее назвал один писатель, дала материал для десятков пьес, романов, новелл, но тем самым революционная тема оказалась закрытой. И сейчас для революционных настроений у французов практически никаких оснований. Чтобы убедиться в этом, достаточно представить себе в роли революционера любого персонажа из повестей и рассказов этого сборника. Взять, например, Дени Маджеру из повести «Отлив» или, скажем, «одинокого молодого человека», или девочек-подростков из «Езды по кругу», или, наконец, Пьера Вилькье. Их конфликты с обществом имеют весьма локальный, весьма частный, отнюдь не политический характер.

Несмотря на колоссальное имущественное неравенство и связанное с ним недовольство многих людей, в частности молодых, общественно-политическими структурами страны, Франция в материальном отношении является вполне благополучной, даже процветающей страной. А вот социальные противоречия там существуют, они сильнее всего проявляются в духовной сфере, и литература активно ими занимается. О духовном кризисе современного французского общества говорится во многих из представленных здесь произведений: в «Вечерней трапезе» Ж.-Л. Бенозильо и «Езде по кругу» Ж.-М. Г. Леклезио, в «Искушении Пьера Вилькье» А. Надо и «Нормандии» Р. Гренье, в «Эмме» К. Лепрон и «Грейпфрутах на завтрак» К. Риуа. Выявляются симптомы тех или иных социальных болезней. Так, Ж.-Л. Бенозильо показывает, какое негативное воздействие способны оказывать на детей и подростков средства массовой информации, как жестокость, культивируемая псевдоискусством, ведет к жестокости в жизни. Об агрессивной силе телевизионных и кинематографических образов, активно вторгающихся в реальную жизнь и наполняющих ее звуками выстрелов, рассказывается и в новелле Поля Саватье «Как в кино». С другой стороны, перекликается тематически «Вечерняя трапеза» и с другими рассказами. Например, она выглядит чем-то вроде пролога и к «Руке», и к «Езде по кругу».

Если Бенозильо в своих рассказах порой отдает слишком большую дань назидательности, то автор «Езды по кругу» умеет более искусно облекать уроки морали в эстетически совершенные формы. Леклезио — писатель самого первого ряда, чья известность уже давно перешагнула границы Франции. Будучи прирожденным писателем, писателем от бога, он кладет в основу своего творчества опыт своих чувств. И всем своим творчеством стремится подтвердить некогда сказанные Полем Валери слова о том, что «самое глубокое у человека — это кожа». Искусство Леклезио зиждется прежде всего на умении найти точный языковой эквивалент для выражения разнообразных гамм ощущений. Правда, он избегает психологического анализа и его персонажи похожи порой на роботов. Это можно заметить и на примере героинь «Езды по кругу».

Симптоматично, что именно Леклезио, любящий город, способный, как никто, описывать город с его ритмами, с его сиренами и несчастными случаями, одним из первых во Франции обратился к проблемам экологии. Поскольку ему удалось пожить в таких странах, где человек сумел не потерять контакта с природой и сохранил верность своей изначальной натуре, Леклезио крайне болезненно и резко реагирует на дегуманизацию, пропитывающую поры современного технократического общества. В этом, кстати, его позиция смыкается с позициями таких писателей, как Эрве Базен и Бернар Клавель. А с Андре Дотелем его сближает другой интересный момент: произведения Леклезио населены преимущественно детьми, подростками, молодыми женщинами. В одном интервью писатель признался, что зрелость, «взрослость» в его образной системе соответствует не вызывающему у него симпатии индустриальному обществу.

В этой связи следует сказать, что французской литературе, как и нашей литературе, как и большинству других современных литератур, свойственно противопоставлять гипертрофированным формам урбанизации доиндустриальный, деревенский мир, как колыбель исконных человеческих ценностей. Можно даже обнаружить некоторые сходные процессы в нашей литературе и во французской. Есть во Франции, например, то, что у нас называется «деревенской прозой». Ж.-М. Г. Леклезио вряд ли можно отнести к числу «деревенщиков», а вот «очарованного сказочника» Андре Дотеля — вполне. А чем не «деревенщик», например, Бернар Клавель? Герой-эпоним его рассказа «Боби» вырвался на простор городской жизни, избежал необходимости зарабатывать на жизнь тяжелым крестьянским трудом, и писатель его не осуждает: что с Боби взять? Однако симпатии Клавеля не на его стороне: истинная героиня рассказа — его мать. Особой любовью к сельской провинциальной жизни, к простым труженикам проникнуто и творчество Эрве Базена, певца природы, названной им в одном из романом «зеленым храмом». Интересным образцом деревенской прозы является и наполненная грустным юмором новелла Инес Каньяти «Индюшка». Есть во Франции, как мы убеждаемся на примере ряда других произведений нашего сборника, и отчетливо выраженная «городская» проза.

Как-то так получилось, что в сборник удалось включить всего четыре рассказа, принадлежащих авторам-женщинам. Похоже, принцип тематического отбора сыграл в данном случае против них. Это, несомненно, случайность, не отражающая реального положения вещей. Дело в том, что в литературном мире Франции представительницы прекрасного пола играют очень активную роль и создают добрую половину всей книжной продукции. Радует, однако, что читатель познакомится с Катрин Риуа. На небосклоне современной французской словесности она, несомненно, является звездой первой величины. По образованию Катрин Риуа филолог. Она защитила диссертацию по Генри Джеймсу и в настоящее время преподает американскую литературу и английскую лингвистику в Сорбонне. Ее перу принадлежит уже больше десятка романов, несколько публицистических книг, романизованные биографии, в том числе биография Брижит Бардо. Персонажи ее книг, подобно анонимной героине рассказа «Грейпфруты на завтрак», пытаются успешно либо безуспешно выбираться из замкнутого мира, на прозябание в котором их обрекла было судьба. Одним из главных компонентов ее незаурядного таланта является великолепный юмор, благодаря которому ей очень хорошо удается пародирование современных нравов. Правда, за это некоторые критики склонны считать манеру ее письма несколько аморальной. В действительности же она придает большое значение моральным принципам. Все дело в том, что ее система моральных ценностей не совпадает с системой, принятой ее оппонентами.

Одним из наиболее остросоциальных рассказов, представленных в сборнике, является рассказ Катрин Лепрон «Эмма», иллюстрирующий некоторые жизненные, или, точнее, антижизненные правила современного технократического общества, в соответствии с которыми человек оказывается ценен не сам по себе, а лишь как один из механизмов, необходимых для функционирования сложной производственной системы. Главными героями в этом рассказе, который можно было бы назвать «производственным», являются технологические процессы и отведенное на них время, а сама Эмма служит лишь придатком к ним. Спасибо, однако, палочке-выручалочке, называемой любовью, благодаря ей героиня начинает постепенно обретать черты живого человека. Это чувство все-таки действительно способно иногда оказать людям реальную помощь как в литературе, так и в жизни.

В заключение хотелось бы сказать, что цель данного сборника — не только рассказ о французской молодежи, но и знакомство с новейшей французской литературой, с некоторыми ее тенденциями. Она сейчас находится на одном из наиболее интересных этапов своего развития. Был в ее истории период — приблизительно с начала шестидесятых до середины семидесятых годов, — когда она находилась в состоянии кризиса из-за чрезмерного увлечения многих молодых писателей авангардистскими теориями, из-за чрезмерной ее идеологизации и политизации, а главное — из-за того, что законодателями литературных мод во Франции на некоторое время стали ученые-структуралисты, занявшиеся комплексным микроанализом эстетических явлений и попытавшиеся подменить язык художественной прозы формализованным языком лингвистики, этнологии, психоанализа, социологии и некоторых других гуманитарных наук.

Сейчас французская словесность вновь обрела самостоятельность и активно восстанавливает свои силы, о чем, в частности, свидетельствуют и встретившиеся под этой обложкой повести и рассказы. Хочется надеяться, что жизненный и литературный опыт представленных в сборнике писателей, равно как и опыт героев их произведений, окажется и интересен, и полезен нашим читателям, в первую очередь молодым.

Пока передавали сводку погоды («катастрофические масштабы наводнений в…»), мальчик не отрывал глаз от тарелки с брюссельской капустой, но, услышав выстрелы, мгновенно приподнял голову. На экране какой-то человек, согнувшись пополам и прижимая руки к животу, качнулся в сторону полицейского, револьвер которого мог бы еще дымиться, если бы с некоторых пор оружие не обрело свойства меньше дымиться, но больше убивать. (А дымятся ли «першинги» или «СС-20»?) Малыш вновь уставился в тарелку с капустой и, сморщив нос, нехотя попытался подцепить кочешок зубцом вилки.

— Это они через спутник передают, — говорит мать. — С ума сойти, чего только не увидишь, когда напрямую, с другого конца…

— Весь день ко мне придирался этот кретин Ренар, будь он проклят, — перебивает ее отец. — В конце концов я…

— Ешь овощи, — обращается к мальчику мать, а он бормочет что-то неразборчивое в ответ и поглубже вонзает вилку в капустный кочанчик.

— И как только земля носит таких зануд? — продолжает отец. — Надо их…

— Зачем так кипятиться? — перебивает мать. — Это бессмысленно. И будь поосторожнее. Кругом безработица, а ты…

— Я кипячусь, когда считаю нужным, — возражает отец. — Тебе-то этот мерзавец не проедает мозги по восемь часов в день…

— Съешь ты, наконец, капусту? — сердится мать.

— Слушай, что тебе говорят, черт возьми! — взрывается отец.

Малыш подскакивает и, торопливо подняв руку, подносит вилку ко рту, на зубце ее по-прежнему болтается капуста.

Теперь на экране можно было разглядеть человека с ружьем в руке. Пригнувшись, он бежал по улице среди полуразрушенных домов и перевернутых автомобилей, охваченных огнем. Объектив подрагивающей камеры едва успевал следить за тем, как мужчина рывками перебегал с одного места на другое, будто остерегаясь невидимых противников, готовых броситься ему наперерез. Так, среди взрывов, поднимающих вокруг него невысокие вулканы земли и обломков, он преодолел несколько десятков метров. И вдруг, рванувшись вперед, резко остановился. Спина у него словно подломилась, руки взметнулись. Уронив ружье и спотыкаясь, мужчина сделал еще три-четыре шага и упал лицом вниз. Камера тоже сделала резкий рывок и, выпустив его из поля зрения, с молниеносной быстротой пронеслась по фасадам изрешеченных пулями и продырявленных снарядами домов, на секунду поймала в объектив силуэт танка, поворачивающегося в облаке пыли на другом конце улицы, скользнула по забрызганному грязью заплаканному лицу маленькой девочки, забившейся в подворотню дома, и, наконец, вновь отыскала тело человека, все еще лежавшего на животе с вытянутой правой рукой и повернутой вверх ладонью. Чуть подальше медленно и величественно оседало рушащееся здание, изрыгая обычный бытовой хлам: обломки мебели, кухонную утварь, рваные занавески, лубочные картинки и велосипеды без колес. В этот момент на фоне руин, на которые была направлена камера, показалась фигура человека: лицо обмотано шарфом, в руке — револьвер. Он быстро приблизился к распростертому на земле телу, сначала ударил лежавшего ногой в живот, затем приставил дуло револьвера к его затылку и выстрелил. Три раза. Во всяком случае, было видно, что рука стрелявшего трижды дернулась, словно брезгливо отстраняясь от того, что совершила, — рука иногда выглядит так в подобных обстоятельствах. Вытянувшееся на земле тело дрогнуло только раз, от первого выстрела.

Пока передавали этот сюжет, сопровождавшийся беспрестанным мельканием слова «эксклюзив» в правом верхнем углу экрана, малыш сидел неподвижно, держа вилку — до рта он ее так и не донес — в приподнятой руке.

На экране вновь появилось лицо ведущего. И ребенок, нахмурив брови, опустил вилку с нетронутой брюссельской капустой. Тарелка слегка звякнула.

— Немыслимо, — вздыхает мать, — эти парни совсем с ума посходили…

— Ты думаешь, девочка?.. — спрашивает малыш.

— Какая еще девочка? Расстели-ка салфетку как положено! И чего ты дожидаешься, почему капусту не ешь? Предупреждаю, что не выйдешь из-за стола, пока…

— Знаешь, какую наглую выходку позволил себе сегодня этот Ренар? — перебивает ее отец.

Мальчик вздыхает, опускает голову, вновь берет вилку в руку и, прижав ее зубцом к краю тарелки, сбрасывает наколотый на него капустный шарик. Затем, зажав вилку в кулаке, вертикально, как волшебную палочку, он «колдует» ею над овощами, плавающими в густом темном соусе. Секунду примеривается, затем с размаху пронзает ни в чем не повинный кочешок — пусть поплатится за остальных. С легким металлическим скрежетом зубцы вилки упираются в тарелку. Тыльной стороной другой ладони малыш откидывает назад упавшую на глаза прядь волос и поднимает голову.

— …и что в моем советском раю я давным-давно попал бы в ГУЛАГ за невыполнение нормы, — продолжает отец. — Ну, можешь себе представить?

— Что такое ГУЛАГ? — спрашивает мальчик.

— Место, куда ты отправишься, если с молниеносной быстротой не покончишь с едой, — отвечает отец. — Налей-ка мне рюмочку, дорогая.

Но «дорогая» не слышит. Открыв рот, она завороженно смотрит на экран. Комментатор просит телезрителей следить внимательно, потому что все произойдет очень быстро.

Президент улыбается. На лице ни малейшей напряженности. Хотя его отовсюду предупреждали об опасности. Но он решительно и невозмутимо отвечал, что риск относится к издержкам его ремесла. Так же, как предусмотренный протоколом костюм, в котором он должен появляться всегда — и под проливным дождем, и в сибирский мороз. Стоя в открытой машине, президент приветствует толпу. Его охранники с напускным безразличием, но очень пристально следят за окружающими и, держа руку в кармане с револьвером, суетятся вокруг машины. Восторженная толпа размахивает знаменами, платками, флажками, букетами цветов, фотоаппаратами, косынками, зонтиками, подзорными трубами, шляпами, а один — ручной гранатой. Секунда — и машину президента слегка заносит, затем она взрывается. Камера сразу попадает в людской водоворот, операторы, видимо, пытаются оттеснить наседающую толпу, так как в объективе мелькают чрезмерно увеличенные лица обезумевших орущих людей, а на заднем плане, на фоне всеобщей паники угадываются распростертые тела и фигуры телохранителей, пытающихся вытащить из горящей машины нечто, напоминающее окровавленных поломанных марионеток. И снова на экране те же кадры, но уже в замедленном темпе. Затем опять появляется комментатор и, стараясь не выдать откровенного торжества на лице, сообщает, что некий кинолюбитель, «не подозревая, что послужит Истории», снял все происходящее с другого ракурса, и благодаря ему можно увидеть случившееся в деталях. Действительно, на сей раз президент снят с верхней точки, как будто тот, кто его снимал, находился на невысокой стене или в кроне дерева. Отсюда лучше виден лысеющий лоб президента. Камера кинолюбителя, подрагивая, следует за автомобилем, который медленно продвигается вперед в кольце телохранителей. Время от времени президент поднимает правую руку, затем опускает ее, снова поднимает, с улыбкой поворачивается то влево, то вправо к толпе. И вдруг замирает, руки у него повисают вдоль тела, голова опущена, как будто он пристально смотрит под ноги, удивившись тому, что оба шнурка на ботинках развязаны или брюки расстегнуты. В ту же секунду — этого почти не видно было в первом варианте — телохранитель бросился внутрь машины, прикрыл собой президента и попытался уложить его на сиденье, загородив собственным телом. Затем — взрыв. Кадры, снятые сверху, все же производят меньшее впечатление, потому что давит перспектива, к тому же сбоку не очень ясно видно лобовое стекло, по которому стекает мозг убитого шофера.

— С ума сойти, — шепчет мать, а на экране вновь медленно проплывают кадры второго фпльма. — Теперь и дня не проходит, чтобы где-нибудь…

— М-м-мда, — говорит отец. — Я сказал ему, м-м-месье, вы хоть и мастер, но все же здесь не Чили и не Аргентина, и у нас члены профсоюза пока еще не валяются с выпотрошенными кишками на дне реки. Хорошо я его отделал, а?

Мать качает головой. Малыш сидит неподвижно, держа вилку на весу. Внимательно проследив за ходом покушения, он спрашивает, умер ли президент.

— Займись лучше капустой, — отвечает мать.

— Я не люблю… — пытается возразить мальчик.

— Что? — кричит отец.

— Ничего, — отвечает ребенок. — Я так просто.

Капуста по-прежнему болтается на зубце вилки, будто засохшая липкая улитка. Мальчик подносит вилку ко рту, поглядев на капусту, осторожно захватывает ее зубами и миллиметр за миллиметром проталкивает в рот.

Справившись с этим, он кладет вилку и теперь с невероятными мучениями пытается протолкнуть еду дальше — на глазах у него появляются слезы. Наконец, слегка икнув, малыш заглатывает кочешок. Целиком. Затем снова берет в руку вилку и вонзает ее в следующий кусок с такой силой, что металл скользит по стеклу и капуста падает на пол.

— Все это плохо кончится, — говорит отец.

— Ты что делаешь? — вспыхивает мать. — С ума, что ли, сошел?..

Зловещий моросящий дождик. Сумерки. Скверная погода. Мрачную картину дополняет длинная светящаяся змея приплюснутых одна к другой машин. Блестит бетонная мостовая. Мелькают желтые, синие, красные фары карет «скорой помощи», полицейских микроавтобусов. Крупным планом — две глубокие петляющие колеи от шип, которые упираются в разделительную бровку. Нетрудно представить себе, какая там свалка. Люди, некоторые в блестящих непромокаемых плащах, сгибаясь под порывами ветра и дождя, разбегаются во все стороны. Самым крупным планом — тряпка; ею вытирают усеянный каплями дождя объектив. Двое полицейских на корточках растягивают длинную металлическую ленту — что-то измеряют. Никаких тел — полицейские ведь не служащие похоронного бюро, каждому свое, черт возьми. Парни в белых одеждах, подхватив с двух сторон носилки, быстро удаляются в сторону машины с красным крестом. Восковые лица двух растерянных людей — их, кажется, уже ничто ни с чем не связывает, — обращены куда-то в пустоту, прямо вперед. Чуть подальше кто-то бледный как полотно (шофер?) разговаривает с офицером полиции, сильно размахивая правой рукой. Теперь камера отыскивает автобус. Мотор сплюснут в гармошку. Шины полопались. Резина и пластик расплавились. Сиденья покорежены. Повсюду валяются или плавают в лужах книги и тетради. Продвигаясь к хвосту автобуса, камера на секунду замерла над десятком белых промокших простыней, аккуратно расстеленных на обочине; из-под них высовываются маленькие ножки, на одной из них нет туфельки, у другой отсутствует ступня. План — на заднее стекло машины. За стеклом — покосившаяся планка с надписью: «Перевозка детей».

«С ума сойти…» — шепчет мать.

Мальчик, в начале репортажа собравшийся было поднять капусту с пола, так и замер в полусогнутом положении с опущенной вниз рукой; щека его почти касалась стола, лицо было повернуто к экрану. Но вот кочешок уже поднят, торчит между большим и указательным пальцами малыша. Стиснув зубы, он секунду разглядывает его, в нерешительности бросает взгляд то на отца, то на мать и наконец, разжав пальцы, бросает капусту с высоты в тарелку, так что капли жира, брызнув на скатерть, образуют на ней «созвездие пятен».

— Ты нарочно это сделал! — кричит мать. — Нарочно! Я ведь только утром постелила чистую скатерть!.. Ну за что бог наказал меня таким ребенком?.. Пьер, ну, Пьер, ты это видел?..

— Получишь оплеуху, — коротко и невозмутимо изрекает отец, не глядя на мальчика.

Голос переводчицы звучит, пожалуй, слишком манерно в данной ситуации. На ней изысканный костюм, и, наверное, она благоухает роскошными духами, тогда как старушка в трауре, чьи слова она переводит («все потеряно, все… за одну секунду я… и мой муж… оба сына… моя малышка»), закутана в традиционный блестящий мешок для хранения картофеля — местные женщины, видимо, носят их вместо платья, и от этой одежды скорее всего пахнет козьим молоком, фукусом, святой водой и нищетой. Нисколько не смущаясь, невозмутимым голосом переводчица продолжает излагать монотонную и вместе с тем сбивчивую речь старой женщины. Мужчины (военные?), обмотав лица платками и вооружившись лопатами, кирками и железными прутьями, расчищают огромную кучу камней; балок и строительного мусора, вблизи которой бродят тощие как скелет собаки, подползают к ней на брюхе, затем, если кто-нибудь из людей грозит им лопатой, опустив голову и поджав хвост, отскакивают назад, снова и снова повторяя свой обходной маневр. Все окутано матовой дымкой, и при таком освещении кажется, что беспощадное солнце нависло над городом. Время от времени тот или другой из спасателей наклоняется (микрофонов вблизи нет, и его возгласов не слышно), достает что-то (коляску с погнувшимися колесами, кастрюлю, часть одежды, мебели, безделушку) и бросает все это сверху вниз. Панорама местности, снятая с самолета или вертолета, позволяет теперь увидеть, что практически весь район опустошен землетрясением. Затем камера вновь обращается к группе, занятой расчисткой обломков, и в этот момент один из мужчин энергичными жестами подзывает других своих товарищей. Они торопятся к нему изо всех сил, с трудом перелезая через камни и балки, кое-где карабкаясь по-обезьяньи на четвереньках, чтобы хоть как-то, но продвигаться вперед. Оператор старается не отстать и догоняет группу, когда все уже стоят наверху, кругом, и что-то разглядывают, но что именно, пока не видно. Камера, будто осознав это, разрывает круг (резко оттолкнув одного из стоящих людей, плечо которого на мгновение попадает в объектив, наполовину закрыв его, и нацеливается на землю). По правде говоря, ничего особенного там не оказалось. Всего-навсего между двумя каменными блоками торчит почерневшая рука, зажатый кулак которой обращен к небу.

— Господи, — говорит мать, — это же…

— Ну понятно, с ума сойти, — прерывает ее отец. — Ты только и знаешь, что повторять одно и то же… Другого ничего не можешь придумать?

— Ну а ты-то каков! Если тебя отчитал начальник, значит, надо…

— Меня? — заорал отец. — Меня отчитал этот…?

Он грохнул стаканом по столу с такой силой, что выплеснулось вино, забрызгав скатерть.

— Скатерть, — застонала мать. — Только утром постелила… А ты, — воскликнула она, резко повернувшись к мальчику, — кончишь ты, наконец, свои фокусы?

Малыш, не шелохнувшись, следил за хроникой землетрясения. Только губы у него чуть задрожали, когда крупным планом показали полусгнившую руку. Затем мальчик снова уткнулся носом в стол, и, пока родители пререкались между собой, он, облокотившись на стол и подперев ладонью левую щеку, развлекался тем, что раскладывал кусочки капусты короной вокруг тарелки. От окрика матери малыш вздрогнул, поднял глаза и заявил, что больше не голоден.

— Я наелся! — повторил он, напрягая голос.

— Не кричи так, пожалуйста! — одернула его мать. — И убери локоть со стола. Ты что, среди дикарей живешь?

— Послушай, — заговорил отец, не переставая жевать и указывая на экран, — семнадцать миллионов детей умрут от голода только в нынешнем году, а ты…

— Я не хочу больше есть, — снова сказал мальчик и всхлипнул. Рукояткой вилки, вертикально зажатой в кулаке, он трижды стукнул по столу: — Я не голоден! Не хочу есть! Не хочу!

— Этот ребенок иногда просто невыносим, — вздыхает мать. — Пьер, сделай что-нибудь.

— Ну так вот, — кричит отец, — нам это уже надоело, хватит! Даю тебе три минуты, и чтоб все доел, иначе… А теперь помолчите немного: спортивные новости…

И он полностью переключился на экран. Мать, поднеся к губам кончики пальцев, стала делать мальчику знаки, дескать, надо поскорее все доесть. Но со слезами на глазах мальчик опять отрицательно покачал головой.

Посеяв панику на площадке противника, игрок в красной футболке, ведя ногой мяч, пулей пронесся по центральному кругу. Блестящий пас — и в игру включается его товарищ по команде, находящийся на правом фланге. Тот останавливает мяч на грани положения вне игры. Продемонстрировав чудо технического мастерства, он принимает мяч на грудь, с груди — на ногу, ловко нейтрализует противника в зеленой футболке, обойдя его, сталкивается с другим «зеленым», снова обходит его, затем еще одного игрока, обманным приемом проведя мяч между его ног, выходит, наконец, к святая святых зеленого поля, прицеливается, собираясь «выстрелить» по воротам так, что его удар наверняка пригвоздил бы вратаря к стенке ворот. Звуки рожков, труб, свистки, голоса поющих и вопли толпы прогремели как гром. Но в этот момент защитник из команды «зеленых» с невероятной скоростью подлетает к игроку в красном и сбивает его известным приемом: наскочив на него сзади, он двумя ступнями подсекает опорную ногу противника. «Красный», взмахнув руками, падает как подкошенный, лицом в траву. Секунду он корчится от боли, обхватив руками левую ногу, странно подогнувшуюся под ним, и замирает, время от времени все же подергиваясь. Двадцать тысяч зрителей взревели. Некоторые вскочили, грозно размахивая кулаками. На экране — перекошенные от ненависти лица. Затем камера выхватывает нарушителя правил, обернувшегося к судье, который бежит к нему, подняв вверх желтую карточку. Мимика игрока, по-видимому, означает, что он здесь ни при чем или что тот, кто лежит на земле, утрирует боль, разыгрывая комедию. По полю наперерез судье бежит игрок в красном, бросается на «зеленого», двумя руками упирается ему в грудь и таким образом пытается оттеснить его. «Зеленый» сопротивляется, хватает «красного» за запястья. И вот уже другой «зеленый» впивается «красному» в плечо. А еще один «красный» тянет «зеленого» за футболку. Следующий «зеленый» бьет «красного» по лицу. Другой «красный» бросается на «зеленого», колотя его руками и ногами. Очередной «зеленый» обхватывает сзади «красного» и пытается свалить его на землю. Вскоре завязывается настоящая драка, «зеленые» и «красные» стрелой летят со всех сторон, игроки падают один за другим. Поднявшись на цыпочки и тщетно пытаясь разнять еще не пострадавших драчунов, маленький черный человечек свистит, свистит, свистит…

— Это… — начала было мать. Но, взглянув на отца, прикусила губу и ничего уже не произнесла.

Следя за ходом матча, малыш незаметно отодвинул тарелку. Когда отец обернулся к нему, тарелка находилась почти на середине стола. Отец взглянул на нее, затем на мальчика — тот выдержал его взгляд.

— Ешь капусту, — говорит отец.

Мальчик отрицательно качает головой.

— Ешь, — по-прежнему очень спокойно повторяет отец, тогда как мать пытается знаками предостеречь мальчика, но он не обращает внимания на ее знаки.

И снова мальчик медленно отворачивается от еды.

Пощечина значительно быстрее поворачивает его голову в обратную сторону.

В то время как дикторша желает телезрителям приятного вечера и предлагает посмотреть очень-очень-очень смешной полнометражный фильм, в котором снималось несколько знаменитых комических актеров, малыш, слегка пошатываясь и почти не видя ничего от слез, возвращается к себе в комнату. Кровать уже расстелена: плюшевый мишка ждет его, уютно устроившись на подушке. Мальчик пристально смотрит на него, вытирая глаза рукавом. И вдруг грубо хватает зверя за лапу, бросает на пол и склоняется над ним. Как это обычно делают, сажая капусту, — а это теперь так модно у нас, — малыш двумя большими пальцами надавливает на глазницы медвежонка и вырывает два красных стеклышка-глаза.

Две девушки решили встретиться в том месте, где улица Свободы, расширяясь, образует небольшую площадь. Они решили встретиться в час дня, чтобы иметь в запасе достаточно времени, прежде чем в два часа начнутся занятия по стенографии. А можно и опоздать. Даже если их выгонят из школы, что из того? Так рассудила старшая Тити, у которой ярко-рыжие волосы, а Мартина лишь пожала плечами, как она делает всегда, когда соглашается, но не желает сказать этого вслух. Мартина на два года моложе Тити, то есть ей исполнится семнадцать через месяц. Хотя выглядят они ровесницами. Однако Мартине, как говорят, не хватает характера, и она пытается скрыть свою робость за хмурым выражением лица или вот, например, пожимает плечами, когда нужно сказать либо «да», либо «нет».

Во всяком случае, идея появилась не у Мартины. Может быть, даже и не у Тити, но первой высказала ее именно она. На лице Мартины не отразилось удивления, и она не разразилась громкими криками. Она только пожала плечами, и таким вот образом они достигли согласия. Правда, возник небольшой спор о месте. Мартина хотела, чтобы все происходило где-нибудь за городом, например, у Мельниц, там, где меньше народу, но Тити сказала, что, наоборот, лучше в самом городе, там, где ходят люди, и так настаивала, что Мартина в конце концов пожала плечами. В городе ли, у Мельниц ли, в сущности, это одно и то же, только бы повезло. Так считала Мартина, но не сочла нужным сказать об этом подруге.

Завтракая вместе с матерью, Мартина и думать забыла о предстоящей встрече. А когда вспомнила, то с удивлением отметила, что ей это безразлично. Иное дело Тити. Она целыми днями размышляла о возникшей идее и не преминула рассказать об этом своему дружку, когда сидела рядом с ним на скамейке и жевала бутерброд. Кстати, он первым вызвался одолжить Мартине мопед, поскольку у той своего не было. Правда, узнать, что он обо всем этом думает, было никак нельзя. Глазки у него узкие, и в них ничего не прочтешь, даже когда он сердится или скучает.

Только очутившись на улице Свободы рядом с площадью, Мартина почувствовала, как запаниковало ее сердце. Так странно — сердце, испытывающее страх, сильно-сильно в самом центре груди стучит: «бум, бум, бум», а ноги сразу делаются ватными, и кажется, что вот сейчас упадешь. Чего же она боится? Сама не знает: голова холодная, в мыслях безразличие, даже скука, и в то же время как будто кто-то посторонний забрался и трясет ее изнутри. Во всяком случае, она сжимает губы и дышит осторожно, так, чтобы никто не увидел, что с ней происходит. Тити со своим дружком уже на месте, восседают на мопедах. Мартина не любит этого дружка Тити и не приближается к нему, чтобы не пришлось целоваться. А вот с Тити — все по-другому. Они с Мартиной настоящие подруги, сдружились год назад, и для Мартины с тех пор, как у нее появилась подруга, все переменилось. Она стала меньше бояться парней, и возникло ощущение, что она теперь неуязвима, — ведь у нее есть подруга. Миловидной Тити не назовешь, но она умеет смеяться, и у нее красивые серо-зеленые глаза: конечно же, огненные волосы — это несколько эксцентрично, но такой стиль ей идет. Она всегда защищает Мартину от парней. А поскольку Мартина — девушка симпатичная, то с ними у нее проблемы возникают часто, и Тити приходит на помощь, может даже врезать ногой или кулаком.

Возможно, идея сначала появилась у дружка Тити. Сейчас сказать трудно, потому что им всем давно уже хочется попробовать, но ребята всегда много говорят и мало делают. Тогда Тити заявила, что нужно всем им показать, что мы можем, не сдрейфим, и что пусть катятся куда подальше эти типы и девицы из банды, и что после этого Мартина уже ничего не будет бояться. Вот почему так сильно бьется сердце в груди у Мартины, — предстоит экзамен, испытание. Она не подумала об этом, но, увидев Тити и ее дружка, сидящих на мопедах в конце улицы и курящих на солнышке, поняла, что мир чего-то ждет, что должно что-то произойти. Однако на улице Свободы спокойно, прохожих мало. По бортику тротуара, по водостоку расхаживают голуби, шевеля своими головками. И все же кажется, что со всех сторон давит томительная, режущая уши пустота, припрятавшая угрозу на крышах семиэтажных домов, за каждым окном, в каждой остановившейся машине.

Мартина замирает, она чувствует в своем сердце холод пустоты, и пот увлажняет ее ладони. Тити и ее парень смотрят на нее, сощурившись от солнца. Они что-то ей говорят, но она не слышит. Наверное, она очень бледна, глаза напряженно застыли, губы дрожат. А потом нее сразу проходит, она начинает говорить немного хриплым голосом, не очень хорошо сознавая, что именно.

— Ладно. Значит, едем? Едем сейчас?

Парень слезает со своего мопеда. Целует в губы Тити, приближается к Мартине, но та его бешено отталкивает.

— Перестань, оставь ее.

Тити резко заводит мопед и пристраивается рядом с Мартиной. Потом они одновременно трогаются, нажимая на акселераторы. Какое-то мгновенье они едут по тротуару, затем вместе съезжают на дорогу и движутся бок о бок в коридоре для автобусов.

Подвластная езде, Мартина больше не чувствует страха. Наверное, вибрация мопеда, запах и жар газа заполнили снедавшую ее пустоту. Мартина любит кататься на мопеде, особенно, когда день солнечный, как сегодня, и воздух нехолодный. Она любит проскальзывать между машинами, повернув голову немного в сторону, чтобы не вдыхать ветер, и любит быстро мчаться. Тити повезло, брат подарил ей свой мопед, вернее, не совсем подарил; он ждет, когда у Тити появится немного денег, чтобы ему заплатить. Брат Тити не такой, как большинство ребят. Он приятный парень, знает, чего хочет, и не тратит своего времени, как другие, на всякую хвастливую болтовню, чтобы набить себе цену. Мартина, в общем-то, не думает о нем, лишь на несколько секунд представляет себе, будто они вместе гонят с огромной скоростью на его большом мотоцикле «Гуцци» и по пустынной улице. Уцепившись за юношу обеими руками, она чувствует на своем лице силу ветра, а когда на виражах земля опрокидывается, как в самолете, испытывает головокружение.

Две девушки катят вдоль тротуара в западном направлении. Солнце стоит в зените, оно жжет, и свежему воздуху не удается рассеять сонливость, которая давит на асфальт мостовых и цемент тротуаров. Магазины закрыты, железные шторы опущены, и это еще больше усиливает ощущение оцепенения. Несмотря на рев мопедов, Мартина иногда различает на какое-то мгновение ропот телевизоров, что-то бормочущих на нижних этажах домов. Слышатся мужской голос и музыка, которая раздается на дремлющей улице так же причудливо, как в пещере.

Тити теперь идет впереди, напряженно выпрямившись в седле своего мопеда. Огненные волосы развеваются на ветру, а куртка, как у летчиков, пузырится на спине. Мартина едет позади, в том же ряду, и когда они проезжают мимо витрин, то краем глаза замечает в них два силуэта, похожих на всадников из ковбойских фильмов.

Внезапно страх снова наполняет Мартину, и в горле у нее пересыхает. Она вдруг замечает, что улица уже не совсем пуста, что все как будто заранее предопределено, что они приближаются к тому, что должно произойти, и уже не могут свернуть никуда в сторону. Тоска становится такой сильной, что у Мартины перед глазами все начинает кружиться, как будто вот-вот ей станет дурно. Она хотела бы остановиться, присесть где угодно на земле, у какой-нибудь стены и прижать колени к груди, чтобы сдержать удары сердца, посылающие волны по всему телу. Ее мопед, замедляя ход, виляет на мостовой. Тити, прямо держась в седле своего мопеда, уже далеко впереди, едет, не оборачиваясь, и солнце искрится в ее огненных волосах.

Самое ужасное, что люди ждут. Мартина не знает, ни где они стоят, ни кто они такие, но знает, что они здесь, всюду, по всей улице, и что их неумолимые глаза следят за мчащейся вдоль тротуара кавалькадой из двух мопедов. И чего они ждут, чего? Чего хотят? Может быть, они стоят на верхних балконах белых домов или скрываются за занавесками? Может быть, они далеко, сидят в машинах и подстерегают с биноклем в руках? Мартина видит все это в течение тех нескольких секунд, когда ее мопед виляет на мостовой и замедляет ход около перекрестка. Но вот сейчас Тити посмотрит назад, вернется к ней и спросит: «Ну? Ну, что? Что с тобой? Почему ты останавливаешься?»

Мартина закрывает глаза и наслаждается мгновеньями темноты, единственно прекрасными за весь этот жестокий день. Когда она вновь открывает глаза, улица выглядит еще более пустынной и еще более белой, течет большой рекой асфальта, плавящегося в лучах солнца. Мартина крепко сжимает губы, так же, как несколько минут назад, чтобы не поддаться страху. Но тех, что смотрят, затаившись, из-за своих ставней, из своих машин, она ненавидит так сильно, что ее губы снова начинают дрожать, а сердце сильно колотится. Все эти переживания приходят и уходят настолько быстро, что Мартина ощущает охватывающее ее опьянение, как если бы она слишком много выпила и накурилась. Она еще замечает краем глаза лица тех, кто выжидает, кто смотрит, мерзких типов, притаившихся за своими шторами, замерших внутри своих машин. Мужчин с массивными лицами, глубоко посаженными глазами, раздутых, с неопределенными улыбками, в глазах у них блестит огонек желания, огонек злобы. Женщин с жесткими чертами, смотрящих на нее с опасением, завистью и презрением, лица девчонок из школы стенографии, лица парней, все они кружатся, приближаются, гримасничают. Опп все здесь, Мартпна угадывает их присутствие за окнами баров, за выступами опустошенной солнцем улицы.

Когда она вновь трогается с места, то видит, что Тити остановилась перед следующим перекрестком, на автобусной остановке. Тити сидит вполоборота, ее ярко-рыжие волосы разметались по лицу. Она тоже бледна, потому что страх скручивает ее внутренности и в горле у нее застревает комок. Это, конечно же, палящее солнце нагоняет страх и голое небо без единого облачка над седьмыми этажами новых зданий.

Мартина останавливает свой мопед рядом с Тити, и они обе неподвижно застывают, сжимая ручку газа. Они ничего друг другу не говорят, друг на друга не смотрят, но обе знают, что езда по кругу начнется сейчас, и сердца их бьются сильно-пресильно, но теперь уже не от волнения, а от нетерпения.

Улица Свободы лежит пустая и белая, и солнце, висящее в зените, давит своей тяжестью на тени, пустые тротуары, тихо скользящие автомашины и дома с окнами, похожими на угасшие глаза. Как все это может быть таким спокойным, таким далеким? Мартина вспоминает о моторах мопедов, которые могут греметь, как гром, и в следующее мгновение она видит, как улица поднимается и бросается под пожирающие ее шины, а окна разрываются на тысячи осколков, рассыпающихся по асфальту маленькими острыми треугольниками.

Все это из-за нее, из-за нее одной: дама в синем костюме ждет автобуса, не обращая внимания на девушек, и как будто спит. У нее раскраснелось лицо, потому что она шла по солнцу, и под жакетом ее синего костюма белая блузка прилипла к коже. Ее маленькие глазки глубоко сидят в глазницах, они ничего не видят, разве что совсем немного, украдкой, как бы самый конец улицы, откуда должен прийти автобус. На ее правой руке чуть покачивается черная кожаная сумочка с позолоченной застежкой, отражающей солнечные блики. Туфли на ней тоже черные, немного прогибающиеся под тяжестью тела и заметно поношенные.

Мартина смотрит на даму в синем с такой настойчивостью, что та оборачивается. Однако маленькие глазки скрыты тенью от надбровных дуг, и Мартина не может встретить их взгляд. А зачем она пытается поймать этот взгляд? Мартина не понимает, что с ней происходит, что ее тревожит, что беспокоит и раздражает одновременно. Может быть, это из-за слишком яркого солнечного света, жесткого и жестокого, отяжеляющего лицо женщины, заставляющего потеть ее кожу, вспыхивающего острыми лучами на позолоченной застежке ее сумки?

Мартина резко нажимает на акселератор, и мопед подпрыгивает. Она сразу чувствует движение воздуха на своем лице, и оцепенение спадает. Мартина вырывается вперед, за ней Тити. Два мопеда с треском мчатся по пустынной мостовой. Дама в синем провожает их взглядом и видит, как через два квартала мопеды сворачивают направо. Пронзительный рев моторов внезапно смолкает.

Несколькими кварталами дальше, невдалеке от вокзала, с места медленно трогается груженная мебелью и картонными коробками синяя машина. Это старый грузовик с высокой посадкой, выкрашенный в неприятный синий цвет, прошедший миллион километров и сильно пострадавший от резкого торможения и переключения скоростей сменявшимися шоферами. Перед синим грузовиком узкая улочка запружена машинами. Проезжая мимо бара, водитель пригибается, но не видит ничего, кроме тени в глубине зала. Он устал, ему хочется есть, а может быть, мешает слишком сильный свет, который отражается от плавящегося асфальта. Водитель щурит глаза, морщится. Синий грузовик быстро едет по узкой улочке, и, когда он проезжает мимо подъездов, рычание мотора усиливается. В кузове поскрипывает мебель, ударяются друг о друга картонные коробки с вещами. Тяжелый запах мазута наполняет кабину, перемешивается с голубым дымом, растянувшимся по всей улице. Старый грузовик равномерно раскачивается, трясется, рвется вперед и чем-то напоминает разгневанное животное. Перед его капотом взлетают голуби. Почти не замедляя хода, он минует перекресток, еще один перекресток, вероятно, тот миллион километров, что он проехал по улицам города, дает ему приоритетное право проезда.

Вторая, третья, вторая. Скорости скрипят, мотор стучит, делает перебои. В витринах магазинов быстро скользит синий силуэт, немного напоминающий разъяренное животное.

Там, на тротуаре дама в синем костюме по-прежнему ждет. Она только что, вот уже в третий раз, посмотрела на часы, но стрелки, кажется, остановились в этом бессмысленном положении: двадцать пять минут второго. О чем она думает? Ее раскрасневшееся лицо бесстрастно, солнечный свет едва оттеняет впадины глаз, нос, подбородок. В ярком солнечном свете она напоминает гипсовую статую, застывшую на краю тротуара. Только черная кожа ее сумочки и туфель, отбрасывающая блики света, кажется живой. У ног ее лежит, слегка запрокинувшись назад, тень, вся сжавшаяся и похожая на сброшенную шкуру. Может быть, дама ни о чем не думает, даже о том автобусе номер семь, который должен прийти, а пока едет где-то вдоль пустых тротуаров, останавливается, чтобы подобрать двух учеников, идущих в лицей, а потом старика в сером костюме. Ее мысли остановились и тоже ждут. Она просто смотрит перед собой — то на мопед, проезжающий мимо с диким ревом, то на автомобиль, скользящий по асфальту с характерным теплым шумом мокрой улицы.

Все вокруг неспешно, но что-то готово обрушиться на мир словно молния, вспыхнуть по всему городу, словно знамения, словно сверкание безумного света. Все вокруг спокойно, как во сне, и в то же время чувствуется некое возбуждение, подавляемые крики, ярость.

Мартина едет впереди Тити, она мчится по безлюдным улицам и так наклоняет свой мопед на поворотах, что педаль скрежещет по асфальту, разбрасывая вокруг снопы искр.

Горячий воздух наполняет ее глаза слезами, проникает в рот и ноздри так, что ей приходится отворачиваться в сторону, чтобы дышать. Тити едет сзади в нескольких метрах от нее со своими огненными, развевающимися на ветру волосами, тоже пьяная от скорости и запаха газов. Езда по кругу через город сначала уводит их далеко, а потом постепенно, улица за улицей, возвращает к остановке автобуса, где ждет дама с черной сумочкой. И это круговое движение тоже их опьяняет, движение, которое осуществляется вопреки пустынности улиц, вопреки молчанию белых зданий, вопреки ослепляющему их жестокому свету. Езда мопедов по кругу оставляет борозду в безразличной земле, делает более слышным зов, и именно ради того, чтобы довести до предела это головокружение, катятся вдоль улиц и синий грузовик, и зеленый автобус, катятся именно для того, чтобы круг замкнулся.

В новых домах, по ту сторону от похожих на потухшие глаза окон незнакомые люди, защищенные мембранами своих занавесок, ослепленные пестрящими экранами своих телевизоров, едва живут. Они не видят ни жестокого света, ни неба, они не слышат пронзительного зова мопедов, который похож на крик. Может быть, они даже не подозревают, что это их дети мчатся по этому кругу, их дочери, с еще по-детски нежными лицами.

Сидя в камерах своих запертых квартир, взрослые не знают, что происходит снаружи, не хотят знать, кто носится по пустынным улицам на безумных мопедах. Да и как это узнать? Они — узники гипса и камня, цемент завладел их плотью, закупорил их артерии. На серых экранах телевизоров мелькают пейзажи, события, персонажи. Картинки зажигаются, гаснут, заставляя мерцать голубые блики на неподвижных лицах взрослых. А снаружи, при свете солнца остается место лишь для грез.

Итак, езда по кругу заканчивается здесь, на улице Свободы. Теперь мопеды едут прямо, оставляя позади все эти дома, деревья, скверы, перекрестки. Дама в синем костюме все стоит на краю тротуара, одна, словно погрузившись в сон. Мопеды едут рядом, в одинаковом ритме, и рев их звучит до такой степени в унисон, что мог бы сокрушить мосты и стены домов. Есть на улицах люди, которые затаились в своих машинах, спрятались за шторами своих комнат. Они продолжают шпионить своими сощуренными глазами, но разве это имеет значение?

Почти не замедляя ход, первый мопед въезжает на тротуар, приближается к даме в синем. Когда это происходит, дама, прежде чем упасть, смотрит на Мартину, которая движется на нее вдоль водостока, она наконец смотрит в ее широко раскрытые глаза и видит цвет их радужной оболочки, освещающей ее взгляд. Но это длится лишь сотую долю секунды, а потом раздается крик, крик страдания и удивления, который звенит в пустоте улицы, в то время как два мопеда уносятся к перекрестку.

Снова дует горячий ветер, снова бьется в груди сердце, и рука Мартины, сжимающая черную сумочку, вся в поту. А главное, пустота снова наполняет Мартину, потому что езда по кругу закончилась, и опьянение уже не повторится. Далеко впереди мчится Тити, и ее огненные волосы развеваются на ветру. Ее мопед быстрее, и она минует перекресток, она спасается. А в тот момент, когда перекресток пересекает второй мопед, на него выезжает синий грузовик, внезапно ставший как две капли воды похожим на зверя, его капот подхватывает мопед и придавливает к земле с ужасным скрежетом металла и стекла. Колеса с ревом тормозят.

На улице, в центре перекрестка, снова воцаряется тишина. На мостовой, позади синего грузовика распласталось перекрученное, как белье, тело Мартины. Боли еще нет, пока еще нет, она смотрит на небо широко открытыми глазами, рот слегка дрожит. Но вот постепенно, по мере того, как кровь черными ручьями струится из ее раздробленных ног, ее поглощает ощущение глубокой, невыносимой пустоты. Недалеко от руки Мартины лежит сумочка из черной кожи, как будто кто-то по глупости забыл ее на асфальте, и ее позолоченная застежка поблескивает смертоносным блеском.

С тех пор как Ксавье получил назначение в провинцию, Беатриса скучала. В этом городке с 30 000 жителей никогда ничего не случалось, и она давно уже посетила в окрестностях все, что следовало посетить. Друзья ее остались в Париже, а она не нашла ни времени, ни случая справиться о них. Ксавье был так занят на строительстве своего завода, что если они и встречались, то по нескольку минут в день, и Ксавье едва успевал с отсутствующим видом обнять ее.

Тогда, чтобы развлечься, она вернулась к своему старому пороку, на время забытому из-за хлопот по переезду и обустройству, — к чтению популярных романов с их низменным сюжетом и всегда хорошим концом, от которых она была без ума.

Она охотно уподоблялась очаровательным и элегантным героиням, которые, сменив на каждой странице туалеты и пережив многочисленные приключения — повод проявить свои интуицию, хладнокровие и способность к предвидению, — наконец вкушали счастье в руках рослых, мужественных и богатых мужчин.

Увы, жизнь ее нисколько не походила на истории, которыми она упивалась. И когда скука, праздность, какая-то опустошенность в душе становились непереносимыми, она садилась за руль своего маленького красного «остина» и отправлялась на прогулку. Проехав туда-обратно по деревне, живописного очарования которой она даже не замечала, она неизменно заканчивала свое путешествие в супермаркете. Там, под звуки приятной музыки, которая настраивала посетителей на особый лад и к которой так чувствительна была ее душа, она бродила среди стеллажей походкой сомнамбулы, выглядывая вещи, в которых совершенно не нуждалась и покупка которых даже не доставляла ей настоящего удовольствия.

Ей и в голову не приходила мысль о том, чтобы чем-то заняться. Да она затем и выходила замуж, чтобы избежать печальной необходимости работать. Потому что Ксавье… О! Она очень любила его. Он не был плохим мужем. Трудолюбивый, непьющий, преданный, сдержанный в проявлении чувств, он щедро обеспечивал материальную сторону ее жизни. Можно ли мечтать о большем?

В минуты здравых размышлений Беатриса отдавала себе в этом отчет. Но, возвращаясь в свои мечты, вздыхала: а все-таки, как же мало Ксавье, с его уже обозначившейся лысиной и наклонностью к полноте, походил на тех непринужденных и породистых героев, что населяли страницы романов, которые она ежедневно проглатывала, покупая их в супермаркете по три или четыре за раз. На что она могла надеяться в двадцать пять лет в этой забытой богом дыре? Ее муж, даже при наилучшем стечении обстоятельств, получит новое назначение не раньше чем через два или три года. А пока…

Бульвар был оцеплен неразличимыми в ночи каре из войсковых подразделений Службы безопасности. Поблескивали поднятые перед атакой плексигласовые козырьки. Вылетающие из толпы ругательства тут же подхватывались, с ревом прокатывались над головами, а затем взмывали вверх, к фасадам, окна которых были почти сплошь закрыты ставнями, и там затихали. Отряд манифестантов, состоящий из молодцов, одетых в мотоциклетные костюмы, в разноцветных касках, каждый с красной повязкой на рукаве, двойным заграждением перекрыл все подступы к мосту и перекресток. Они перебрасывались короткими фразами о раненых накануне, о колебании в правительственных кругах, о фильмах. Журналист Лорто опрашивал их о том, какой представляется им будущая республика, ответы были расплывчатыми, но доброжелательными.

— Будет не так, как раньше.

— Вздохнем наконец.

Кто-то бросил:

— Как те ослы, которых разгрузили и не успели навьючить вновь.

Несколько горящих взоров обожгло смутьяна.

Сын Лорто, сидя на закорках у отца, пожелавшего взять его с собой, чтобы тому это надолго запомнилось, взглядом юного поэта осмысливал происходящее на его глазах в два часа утра. Ночь вступала в свои права столь же неотвратимо, как остывает вода, когда засыпаешь лежа в ванной. Кто-то из ребят, стоящих в заграждении, узнал журналиста и братски поприветствовал его:

— Революция, Лорто!

Несколько человек с повязками отозвалось:

— Отведи мальчишку в кино, успеет на нас насмотреться, на следующей неделе будет еще интересней.

— Эй, малыш, в постельку пора!

Но вот шутки разом стихли, послышались предупредительные сигналы, а вслед за этим начались угрожающие приготовления. Двое в шлемах отделились от цепочки, образованной взявшимися за руки повстанцами, и оттеснили Лорто в сторону. Малыш закричал. Он возвышался над пустынным перекрестком, посреди которого вдруг разорвалась граната. Отец поставил его на ноги и потащил к подъезду. Какие-то парни, вооружившись железными кольями, взламывали асфальт, другие подняли решетки, уложенные у дерева, и принялись спиливать его на высоте человеческого роста.

В темноте — почти все фонари были перебиты камнями — двигалась ручная повозка, груженная ящиками, железным ломом, из которого торчала узкая кровать; толкали повозку женщины; этот странный кортеж, казалось, явился сюда из затерянного в веках народного бунта. Улицу уже перекрывала баррикада. Чуть дальше воздух сотрясали взрывы, после которых распространялся резкий запах слезоточивого газа. Лорто почувствовал, как его глаза налились тяжестью и были готовы выскочить из орбит. Он повязал глаза сына платком и повлек его вверх по улице подальше от криков, которые вдруг донеслись с перекрестка, откуда они только что ушли; вслед за этим мостовая содрогнулась от тяжелого топота подкованных железом ботинок, отряд повстанцев, загородившись щитами, удерживал и теснил назад эту навалившуюся на него тяжесть; во взорванной ночи принялись бить колокола соседней церкви. Лорто добрался до здания театра, белый портик которого был сплошь обклеен свежими плакатами яростно-алого цвета — на них были изображены заводы, выплевывающие дым в форме кулака. Юноши и девушки взбегали по его ступенькам, исчезали в проемах, из которых были высажены двери. Лорто последовал за ними, сдернул платок, упавший сыну на рот. Сверкающий позолотой зал театра был освещен, занавес поднят. Под колосниками, как на пикнике, расположилась толпа, оратор через мегафон обращался к залу, бельэтаж и балконы которого со сказочной быстротой заполнялись народом. С галерки сыпался дождь листовок, юный Лорто, подхваченный все нарастающей веселой толпой, бросился поднимать их и исчез из виду.

— Мы захватили центральный телеграф, главное здание факультета, — говорил оратор, которому тут же вручали донесения, — а вот уже и Западный вокзал блокирован. Силой не сломить нашу волю! Завтра в каждом квартале пройдут трибуналы, на которых будут судить изменников.

— Даешь свободную любовь! — выкрикнул кто-то.

Сотни глоток подхватили и стали скандировать: «Свободная любовь, свободный труд! Свободная любовь, свободный труд!»

— Анри, — звал Лорто, — Анри, где ты?

Какая-то женщина взяла потерявшегося мальчика за руку и увела его за кулисы, где был устроен буфет — с пивом и бутербродами, которые тут же готовили выстроившиеся в цепочку девушки. Здесь же на полу, обнявшись, лежала парочка. Анри уставился на нее, но его подвели к стакану молока.

— Где ты живешь? — спросила женщина. — Где твоя мама?

— Я с папой, — ответил мальчуган, ничуть не испугавшись.

— А где он?

— Здесь.

Женщина вывела его на сцену, и оратор объявил, что мальчик по имени Анри находится рядом с ним. Лорто увидел сына и направился к рампе. В тот момент, когда он туда добрался, на сцену вылетела вереница взявшихся за руки, как в фарандоле, маркизов и стрелков. Только что был разграблен магазин театральных принадлежностей и костюмов. Восстание превращалось в маскарад. Оратор попросил всех уняться, и субретки, прелаты, эфебы в туниках примостились в глубине сцены. На авансцену вынесли стол, стулья.

— Никого больше не впускать! — донеслось из мегафона. — Закройте двери. Выделите из своих рядов людей, и пусть они поддерживают порядок! Мы добились свободы, так не будем же ее портить!

— Это праздник? — спросил маленький Анри. — Я хочу спать. — Молодая женщина все еще держала его за руку. Это была брюнетка с яркими чертами лица, сероглазая, в белом свитере и черных кожаных брюках, со стрижкой.

— Благодарю вас, — сказал Лорто.

— Уложите его здесь, — предложила она, — пока не станет спокойней. На улице нешуточная драка. Взгляните!

Со стороны артистического входа и вестибюля, где обычно дежурит сторож, на сцену вносили двух раненых, один из которых стонал от боли, держась за ногу.

— Доктора! — закричал оратор. — Есть ли среди вас доктор? Тихо!

Некоторое время спустя шум утих, раздавалось лишь негромкое гудение голосов; за стол на сцене лицом к залу села группа мужчин. Распахнутые вороты рубашек, всклокоченные бороды, колючие глаза, из которых выкатываются волны усталости — Лорто на минуту представилось, что он попал на заключительный акт долгого заседания революционного трибунала. Анри заснул на брезенте, скатанном и уложенном под подвесками прожекторов и веревками, свисающими с высот, напоминающих пиранезовские. [7]

— Вы далеко живете? — поинтересовалась незнакомка.

— На окраине, — ответил Лорто. — Я оставил машину за мостом Менял, возле Больших магазинов. А вы?

— А я живу напротив, над книжным магазином. Хотите, уложим мальчика там? Позвоните жене?

— Нет, спасибо. Где она, я не знаю. Я живу у матери.

— Ваша жена ушла от вас?

— Она устала от меня. Я ее понимаю. Скажем так: у нее каникулы.

Рабочий сцены в синей спецовке протянул электрические провода, музыка Бетховена приглушила гул.

— Мы в кольце полицейских фургонов, столь милых сердцу посыльного из банка, который все еще воображает, что правит нами, — начал оратор. — Терпение! То, что мы взяли приступом, отныне принадлежит нам, нам всем, без разбора. Мы — новая смена, никогда не виданное лицо, лицо первого встречного, который отныне просто первый, повсюду! Нас всех принимали за сборище краснорожих болванов. Так да здравствует красный цвет!

Раздалось оглушительное «ура!». Лорто взглянул на Анри, но тот спал без задних ног; незнакомка улыбнулась.

— Поразительно, — сказала она. — Мы дышим. Я впервые дышу. Хочется расцеловать весь мир.

— Так не стесняйтесь же, — пошутил Лорто.

Она взяла его за руки и по-братски поцеловала.

— О чем вы думаете? — поинтересовалась она. — Отбросьте все мысли. Нужно отдаться на волю событий. Может быть, это ненадолго, но до чего это прекрасно!

— Отдаться на волю событий я не могу, — сказал Лорто. — Так и стоит перед глазами то, что я увидел еще до первого столкновения, когда только что вылез из автомобиля. Посреди улицы три монахини разговаривали с бородачом шофером, рядом стояли полковник, явно из привилегированного сословия, девицы в таких коротких юбках, что ими все равно ничего не прикроешь, и работник дорожной службы с метлой. Я расслышал несколько слов: культура, аборты. Монахини поддакивали, а одна из них, на вид самая старшая, заговорила о воображении. Анри сидел у меня на закорках, со стороны улицы дез Эколь докатывался гул. Из кафе я позвонил матери, чтобы успокоить ее. Она рассказала, что с балкона нашего дома видела с сотню парней в шлемах, окруживших перевернутый автомобиль в огне.

— А вы чувствуете, как дышится? — спросила она.

— Я просто-напросто думаю о том, что есть материал для недурной статьи. Я ведь журналист. Веду самую эластичную из рубрик: обо всем понемногу. От меня не требуется комментировать, но вот каково происходящее на запах и цвет, каков его ритм…

— Меня зовут Жюдит, — перебила она.

За их спиной по одной из железных лестниц, уходящих куда-то ввысь, взбирались парочки. Председатель импровизированного заседания говорил, сидя в облаке табачного дыма, застилавшего вслед за сценой и зал. Мегафон никак не удавалось отладить, и потому голос доходил до слушателей урывками.

— Пора покончить со старперами, с задницами, восседающими на банковских сейфах, со всем этим смердящим хламом! Мы хотим свежего воздуха! Мы и без ружей поймем, где небо! Им ведом лишь один порядок — порядок цифр в ведомостях, порядок матрикулярных книг! Извините! В стопах наших ног и то больше воображения. Мы направили их на ступени власти! Той власти, где каждый властен свободно развиваться — без проволочных заграждений, решеток, гранат, униформ и сутан!

Энтузиазм достиг апогея, от оркестровой ямы до райка пылко взвилась вверх песня «Дело пойдет на лад».[8]

— Теперь наша очередь задать им перцу! — взвизгнул один из мужчин на сцене. — Поганым металлоломом, вгоняющим их в лихорадку, мы вымостим улицы, и все вместе двинемся по этой сверкающей дороге! Зеленые ковры, на которые они блевали от пресыщения, пойдут у нас на конфетти. Их бесконечную занятость мы заменим праздниками, да такими, что чертям в аду станет жарко! А нам будет жарко, когда мы подбросим в печь дерево с позолотой из их гостиных, где они привыкли трепаться! Пусть подыхают в бронированных ящиках своих квартир! А мы займемся благоустройством небесного свода!

Маленький Анри спокойно спал под весь этот гам.

— Чудесная ночь, — проговорила Жюдит. — Вам удается еще что-то писать?

Она положила руку на голову Лорто, сидящего на полу по-турецки и заносящего в блокнот фразы, которые ему с трудом удавалось расслышать в многоголосом реве.

— Люблю свою работу, — ответил он, записывая речь взявшего в это время слово щуплого мужчины средних лет, чрезвычайно бледного, при галстуке. (Великан держал у него перед носом мегафон.)

— Мы хотим мирно переваривать плоды с древа познания!

Великан перебил его:

— В дерьмо собачье полицейских громил!

Жюдит предложила:

— Давайте отнесем Анри ко мне и обойдем все вокруг, посмотрим. Я не могу больше сидеть взаперти, даже здесь. Хочу на улицу. Держите листовку, я нашла ее в почтовом ящике, пригодится для вашей статьи. В стихах.

Лорто прочел:

— Хорошо, — сказал Лорто, — пошли смотреть баррикады, но Анри возьмем с собой. Будет потом вспоминать.

— Вы как будто бы не верите, что это надолго?

— Ну да!

— Думаете, силы порядка все сокрушат? Слишком поздно, я это чувствую! Так странно, у меня ощущение, что я только что родилась на свет. Пошли! Как вас звать?

— Жан.

Она нагнулась и взяла мальчика на руки. Тот не издал ни звука. Лорто смотрел на них так, как будто они всегда были вместе. Они переступили через спящие и лежащие в обнимку парочки, а возле выхода наткнулись на группу курильщиков, склонившихся над корчащейся от боли роженицей. Два негра держали ее за колени, а здоровенный детина с засученными рукавами требовал воды и простынь.

— Сходите к консьержу, черт побери!

Показалась головка новорожденного. Лорто взял Анри у Жюдит, чтобы ей легче было идти. Мальчик проснулся. Свежий ветер перевязывал корпией раненную разрывами и вспышками ночь. Они подошли к железной ограде перед книжным магазином, украшенным вывеской — птица Феникс выходит из книги, чьи раскрытые веером страницы похожи на языки пламени; Жюдит отперла дверцу.

— Это мы, — сказала она, подняв руку к железной птице, которая покачивалась на своем кронштейне на высоте первого этажа, — это мы все. Мы вышли из пепла.[9]

Лорто поставил Анри на ноги, чтобы можно было пройти в узкую дверцу. В глубине помещения с приятным устоявшимся запахом, похожим на запах бельевого шкафа, находилась винтовая лестница. Жюдит уложила Анри в свою постель.

— В виде лебединой шеи, — заметил Лорто. — Великолепная кровать.

— Но узкая, это ее единственный недостаток. Нашла на барахолке.

Слышались дальние разрывы гранат. Без единого слова они легли у подножья кровати; над их переплетенными телами спал ребенок. Позже, в один голос поблагодарив друг друга, они рассмеялись и погрузились в сон. Когда Лорто проснулся, было позднее утро, все вокруг него было новым и неожиданным и посреди всего этого — оранжевый венецианский фонарик, спускающийся с покрытого голубым лаком потолка. Оказалось, Жюдит сунула ему под голову подушку и укрыла его белым набивным покрывалом с рисунком. Анри возился в ванной, примыкающей к спальне, его крики перемежались с полицейской сиреной, гудками пожарных машин за окном, революционным пением и барабанным боем, несущимися из репродуктора, установленного у входа в театр и подключенного к радиотрансляционной сети. От зеленого растения в углу комнаты, казалось, исходил запах любви. Оттого, видно, что у него был налитой стебель с ровной поверхностью, тяжелый и упругий одновременно.

— Кофе готов, — сказала Жюдит. — Прими душ. Город наш, он ждет нас.

— Потом отправимся к моей матери, — добавил Лорто.

Радио передавало экстренные сообщения. По всей стране один за другим закрывались заводы. Города гордо называли себя, словно соревнуясь друг с другом — было похоже на то, как скатываются одна за другой в таз для варенья ягоды смородины.

— Дело пошло! — обронила Жюдит в то время, как гимн для женского голоса уступил место новому оратору.

— Говорят много, — заметил Лорто.

— Свобода! — воскликнула Жюдит. — Отныне можно все говорить. В ход пошло слово. Теперь это наше золото.

Она надела на шею дюжину ожерелий разной длины, и на ее груди заиграла радуга. Лорто вошел в ее серые глаза. Ему хотелось навсегда застыть так, но Анри тянул его за руку.

Когда они втроем — Анри посередине — спустились вниз, в ноздри им ударил запах хлорки и дыма. У статуй углем были подрисованы ресницы, отчего их глаза казались большими, шеи были повязаны красными платками.

Дойдя до Сены, они отыскали машину, на ветровом стекле которой с помощью трафарета было написано «пресса».

— Приезжай, когда захочешь, — сказала Жюдит, пожала ему руку и проводила взглядом его автомобиль.

Мать Лорто, заслышав поворот ключа в замочной скважине, бросилась навстречу сыну.

— Думала, не переживу. Где вы были? — спрашивала она, целуя Анри. — Бог мой, не пугайте меня так больше! Тем более что тебя ждет сюрприз, Жан! Революции имеют и положительную сторону. Все это приводит в чувство. Тебя ждет Дениз. Она сходила с ума. Мои дети, дети мои!

— Мамочка! — закричал Анри и бросился в глубь коридора.

Дениз опустилась на колени, чтобы поцеловать его, Лорто нежно дотронулся до ее плеча.

— Вернулась, — просто сказал он.

— Если ты не против, — ответила она.

— Мы сейчас же отправимся на улицу, — решил он. — Ты мечтала о перевороте, твоя мечта сбылась.

— Больше всего я хотела, чтобы мы мечтали, Жан.

Он помог ей подняться и задержал на ней взгляд. Несравненные черные глаза.

— А где же вы провели ночь? — спросила бабушка.

— В театре, — ответил внук.

Сегодня утром за чашкой чая я прочел в местной газете следующую заметку: «С прискорбием сообщаем о смерти господина Бенуа К., последовавшей вчера в результате автомобильной катастрофы, Ведя машину на полной скорости, он, вероятно, стал жертвой недомогания. Господин Бенуа К., тридцати лет от роду, был сыном господина Жана К., весьма известного в нашем городе промышленника. Мы выражаем семье К. наше искреннее соболезнование».

Я был знаком с ним, но не удивился, узнав о его смерти. Я давно уже понял, что он принадлежал к тому типу людей, которым суждено рано умереть. Не от болезни: упоминавшееся в газете недомогание, несомненно, было намеком на состояние сильного опьянения. Во всем его существе чувствовался груз прожитой жизни — так было и в двадцать лет, — настолько чувствовался, что мне казалось, трудно было не заметить, как он стареет.

Впервые я встретил его на вечере, в загородном доме его родителей; помню, он неприятно поразил меня своей заносчивостью: не церемонился он и со мной, хотя я не принадлежал к его кругу. Потом мы стали друзьями, или скорее он милостиво приблизил меня к своей особе, а я пошел на это, поскольку в конце концов он был умен. Если принять во внимание среду, к которой он принадлежал, это было более чем достоинство. Жил он в просторном, буржуазного вкуса доме начала века, в фешенебельном квартале города. Я пришел туда однажды июньским вечером, и меня охватило благоухание сада. «Это жимолость», — сказал он мне, полулежа в шезлонге. Помню, небо было тяжелым как свинец, и в предгрозовой атмосфере слились терпкие запахи сада. Выражение лица его стало настолько отсутствующим, что я не посмел обратиться к нему в течение всего того времени, что мы оставались в саду. Ему тогда исполнилось восемнадцать лет, и я завидовал непринужденности, с которой он держался, несмотря на небольшой рост и широкую кость. Мне довелось увидеть его незадолго до смерти. Он похудел, темные очки скрывали усталый взгляд. Но я не удивился этой перемене, настолько красноречиво она возвещала неизбежность конца, который я всегда предчувствовал. Он был из породы отчаявшихся, но — поразительное дело — в том возрасте, когда отчаяние нередко сочетается с романтической самовлюбленностью, он вынашивал в себе невообразимый цинизм, и я уходил от него совсем разбитый. Не было у него к себе ни малейшего снисхождения; я не переставал думать, что и пить-то он начал ради того, чтобы компенсировать эту трезвую и жесткую самооценку. В то время он готовился к экзаменам на степень бакалавра и посещал частную школу для состоятельных детей города. Я ходил в лицей и мог его видеть только по вечерам. Он обставил у себя дома большую комнату, наподобие салона океанского корабля. Она вечно была заперта, и однажды он мне признался, что уборку делает сам. Я вошел туда один-единственный раз и вполне оценил оказанную мне привилегию, когда узнал, что его собственные родители ни разу там не были. Когда я спросил, почему, он ответил своим низким голосом: «Не вижу ничего особенного в том, чтобы иметь собственную комнату. В детстве у меня была хижина в глубине сада, и никто никогда не помышлял туда войти». Должно быть, он уединялся там, чтобы читать, так как я заметил много книг. Впрочем, он был удивительным эрудитом и мог часами рассказывать мне об американской литературе или об архитектуре, или об астрономии. Мне трудно оценить, насколько оригинально он мыслил, так как сам я располагал тогда всего лишь скромными школьными познаниями. И только потом, когда я накопил собственный культурный багаж, я смог понять, насколько основательны были его суждения. Не раз ловил себя на том, что в разговорах я повторял идеи, высказанные им несколько лет назад.

Я не был его близким другом, и в течение многих вечеров, которые мы проводили вместе, он никогда прямо не говорил о своей частной жизни. Тем не менее мы касались самых различных тем, и некоторые из них, как я подозревал, весьма его волновали. Например, мы беседовали о любви — в общих чертах, хотя в эти минуты он держался так, словно за плечами у него был опыт много познавшего и пережившего человека.

Наша дружба продолжалась немногим более года, и я до сих пор прекрасно помню, как ей пришел конец. Это случилось по возвращении с летних каникул, сентябрьским вечером, когда еще стояла жара. Бенуа лежал на кровати в своей комнате: белая майка оттеняла загар. Помню, я удивился, увидев его в такой простецкой одежде, — он ведь всегда был образцом элегантности. Усадил меня в кресло, заваленное рубашками, и, оказавшись рядом с ним, я увидел, что он небрит. Решил, что он болен, но он меня успокоил. Потом сказал просто: «Я собрался уезжать, думаю, что мы видимся в последний раз. Знаете, — мы всегда говорили друг другу „вы“, — я не люблю писать письма. К тому же мне нечего будет вам сообщить. Вам же всегда нечего было мне сказать». Этот грубый разрыв, однако, не удивил сверх меры, так как и с самого начала мне казалось немыслимым поддерживать длительные отношения с таким скрытным молодым человеком. Однако его низкий голос долго и неотступно преследовал, и меня не раз тянуло к его большому дому — побродить там в одиночестве.

Катрин тоже была с ним знакома. Любовь их была неистова и недолговечна, он никогда не говорил о ней. Катрин могла бы рассказать вам о недолгой радости их ночей, об охватывающей его после любви внезапной слабости, когда он запрокидывал голову, смотрел на занимающуюся зарю, и болезненная гримаса искажала его черты. При виде этого обнаженного, распростертого на постели тела с откинутой навзничь головой она пугалась, не умер ли он. Он же лежал без движения, молча, иногда беззвучно плакал. Она тоже молчала в растерянности, не зная, как разделить эту его бесконечную печаль.

Они были мимолетными любовниками, и, пока руки его скользили по горячему телу, а губы произносили бессмысленные слова, он знал, что время уже покрывало забвением нежность ночи. Его взгляд ускользал, и он ничего не мог с этим поделать, она же все надеялась на его бесконечную юность. Глядя на нее, я знал, что в своих длинных сильных руках она сохранила нерастраченным некий дар.

Снег падал с размеренной неиссякаемостью. Из окна придорожной гостиницы не видно было ничего, кроме неоглядной белизны полей. Дорога едва различалась по следам двух-трех недавно проехавших машин. Лишь кусты ворсянки в ближайшем кювете, ивняк да мачта электропередачи темнели на полотне равнины. Удивительное дело: снег вовсе не придает пейзажу расплывчатость, напротив, он подчеркивает его неповторимое своеобразие.

Как никогда четко, вырисовывалась вечно живая картинка деревенской площади с церковью и зданием почты, привокзальные постройки и дуга железной дороги, защищенной барьером. Подобное впечатление производят развалины древних поселений, где само разрушение материи воскрешает целый мир, малейшие приметы которого приобретают властную силу.

Едва заметная в снежной мгле дорога у гостиницы, кусты ворсянки, ивняк и мачта электропередачи неизбежно обречены были на забвение. По крайней мере, так думалось Эмилии. Что занесло ее в эти края?

Деревушка Моке-Гранж, вытянувшаяся вдоль бесконечной улицы, делилась на две части, между которыми пролегали незастроенные триста метров пространства, служившего дорогой, простиравшейся посреди плоской равнины, лишенной сколько-нибудь значительных ориентиров. На этом-то участке дороги и располагалась гостиница с ее пристройками.

— Что ты там высматриваешь в окне? — резко спросила бабушка.

— Ничего, — сказала Эмилия.

В самом деле, ничего. Но там, где нет ничего, трудно не заметить однажды туманные дали. Быть может, Эмилии и не хотелось рассматривать эти дали. Она повторила «ничего», но продолжала глядеть сквозь снежную пелену на застилавший равнину покров. Снег тихо мерцал. Словно на миг отражался в нем невидимый серый купол, после чего свет разгорался. Подобная дрожь, даже в полный штиль, охватывает синеву морей. На деле, конечно, нет ничего общего между этой белизной и морской синевой. Только для Эмилии сходство есть; хотела она того или нет, за окном ей виделось море в конце ущелья, неподалеку от мыса Сунион.

Тогда жизнь шла своим чередом. Никаких забот, если не считать неприятностей с экзаменами. После экзаменов ватагой отправлялись на природу, куда глаза глядят — в лес, в горы, на пляж, в сторону Булони, в Понтуаз, в Мадрид или Афины.

Все перевернулось. Провал на экзаменах совпал — бывает же так! — с денежными затруднениями в семье. Нужно было срочно зарабатывать на жизнь. От службы Эмилия отказалась. Бросать вовсе подготовку к экзаменам не хотелось. Устроиться дежурной в общежитие? Не исключено, но надо было ждать, пока освободится место. Оставалась гостиница бабушки Маргариты.

— Не воображай, что я стану содержать тебя, а ты будешь торчать над книгами, — заявила Маргарита. — Придется прислуживать в кафе, стирать и все прочее.

Эмилия согласилась из принципа. Раз в две недели она ездила на факультет, успевая вернуться с тем же поездом. Занималась в свободные минуты. Торопиться было некуда. Ей нравилось прислуживать в кафе. Будущее не сулило ничего в этой дыре, где тебя неумолимо засасывала безвестность. Оставалась жизнь чувств, в силу тупой монотонности, настолько все — домишко, поля, пустынная дорога, кусты ворсянки, мачта электропередачи — казалось нереальным.

Клиентов было немного, но кафе посещали гораздо чаще, чем можно было ожидать. Старожилы знали, что лучше открыть погребок на обочине дороги, чем посреди деревни, рядом с бакалейной лавкой. Хозяйкам труднее контролировать своих мужей и мешать им наведываться в кафе. Кроме того, на этом отрезке пути заведение — что-то вроде перевалочного пункта. Редкий прохожий или проезжий откажет себе в удовольствии остановиться, хотя бы на миг. Сам факт, что вы остановились, чтобы опрокинуть стаканчик, дает удивительное ощущение путешествия. Вот почему людей тянет выпить, а старая Маргарита умудряется сводить концы с концами.

— Ты вычистила дверной звонок? — спросила Маргарита.

Ей вечно нужно найти какое-нибудь дело. То звонок, то едва заметную паутинку. С утра в эту собачью погоду ни один посетитель носу не показывал. Не надо было мыть стаканы. Трескучий мороз стоял уже несколько дней.

Протирая застекленную дверь, Эмилия то и дело смотрела на снежные дали — картина была столь же прекрасной и неотразимой, как и ее положение прислуги.

Там, где пролегала дорога, появилась, а затем затормозила машина. Из нее вышел молодой человек с бородкой. Он так резко открыл дверь, что Эмилия едва успела отскочить. Казалось, он удивился.

— Закрывайте дверь! — крикнула Маргарита.

— Прошу прощения, мадам, нельзя ли здесь переночевать? В такую погоду мне не добраться до Шарлевиля.

— В привокзальной гостинице сдаются комнаты, это в пятистах метрах отсюда.

— Дайте мне кофе, пожалуйста.

— Вы не обязаны здесь тратиться, — сказала Маргарита.

— Я бы выпил кофе с ромом, если можно.

На Эмилию он не обращал никакого внимания. Едва взглянул, когда та подала ему кофе.

— Проехать невозможно, — продолжал он, обращаясь к Маргарите.

— Надо было оставаться дома.

— У меня инспекционная поездка. Я инженер НОЖД.[10]

— В таком случае вы всегда можете подремать в зале ожидания.

— Много ли народу бывает в этих краях?

— Вам не хуже меня известно, что здесь узловая станция. А почему бы вам не сесть на поезд, раз вы служите в железнодорожном ведомстве?

— Поезд не везде останавливается, — возразил посетитель. — Ездить с инспекцией удобнее на машине. Я выехал из Сольса, но сбился с дороги у одного разъезда. Из-за этого снега… Сколько с меня?

— Это дело Эмилии.

Посетитель выложил монеты стопкой на стол.

— Три двадцать пять, — сказала Эмилия.

Тот пересчитал стопку, вынул одну монетку, положил ее в карман, затем другую, которую подвинул на край стола.

— Это вам, — сказал он.

Затем встал и направился к двери. Он не снимал пальто, когда вошел. Вышел же, не попрощавшись, не взглянув ни на Маргариту, ни на Эмилию, которая сделала несколько шагов вслед за ним. Не закрывая двери, девушка постояла на пороге — хотела посмотреть, удастся ли незнакомцу тронуться с места по снегу.

Прежде чем забраться в машину, он обернулся в сторону гостиницы. Движением руки Эмилия хотела отбросить свои длинные волосы, которые ветер швырнул ей в лицо. Он как-то презрительно пожал плечами и плюхнулся на сиденье. Машина медленно тронулась, затем он с такой яростью нажал на стартер, что его тут же занесло. Он, однако, не остановился, даже прибавил скорости. Хорошо, если не свалится в кювет. Через несколько секунд машина скрылась за снежной пеленой.

— Ты наконец закроешь дверь? — кипятилась Маргарита.

Эмилия дверь не закрывала, смотрела на снег. Свет угасал в наступавших сумерках. Даже полей было не видно.

— Вот и полей не видать, — заметила Эмилия.

— Собери деньги и вытри стол.

Забирая монеты, Эмилия сказала почти громко:

— Это был Бертран.

— Что ты там бормочешь?

Эмилия смотрела на пирамидку монет. У Бертрана была привычка именно так класть деньги на столиках кафе, когда он расплачивался за напитки. Никогда не подавал купюры. Мелочи у него всегда было достаточно. Теперь он носил бородку, но можно ля было его не узнать — ведь повадки-то остались прежние. Он легко сходился с людьми, но потом вдруг умолкал и поворачивался к ним спиной. Теперь он инженер. Ну и что из этого? Конечно, ее он не узнал. Лишь мельком взглянул, садясь в машину.

Встретила она его год назад неподалеку от мыса Сунион. Тогда она путешествовала с двумя подругами в старой машине; разместились временно в саду одной виллы недалеко от Афин, в Экали. Девушки разглядывали окрестности — Рамнонте, Фивы, Пентели. Наконец, Сунион. Эмилию не слишком интересовали достопримечательности. Пока подруги перечитывали странички путеводителя, она отправлялась бродить куда глаза глядят, иногда довольно далеко. Дошла до ущелья на краю дороги. Два холма круто обрывались к узкой полоске моря, цвет которого резко контрастировал со щебнем, покрывавшим склоны, поросшие серым тимьяном и колючими кустами молочая. Голубизна моря была не просто цветом — воплощением радости жизни. Стояла весна. Эмилия услышала чьи-то шаги по камням и увидела Бертрана.

Он остановился рядом. Не обращая на него внимания, она перевела взгляд на море. Так они стояли довольно долго.

— Пойдемте со мной, — предложил он.

Она резко оборвала его:

— Мне надо догнать подруг.

— Пойдемте вместе по дороге, — повторил он.

Она пошла с ним по дороге в сторону мыса. Он не произносил ни слова. Сама она тоже не испытывала ни малейшего желания разговаривать с незнакомцем. Когда они дошли до площадки, где была стоянка автомашин, он протянул ей руку:

— Я хочу с вами еще раз встретиться.

Она пожала плечами.

— По правую сторону спуска от университета есть маленькое кафе… Завтра вечером…

Она не раскрыла рта. Он удалился. Молодой, неважно одетый. На плече у него висела сумка. На следующий день вечером она легко нашла то самое кафе, словно захаживала туда всю жизнь. Бертран сидел на террасе. Она села напротив. Он заказал для нее кофе.

— Меня зовут Бертран Деланд, — представился он.

— Эмилия Ошё, — ответила она.

Помедлив немного, он добавил:

— Живу я обыкновенно. Кончил учебу. Немного вот путешествую, прежде чем начну работать.

Она коротко рассказала о своих экзаменах.

— Все это не имеет значения, так же как и то, что я делаю, — сказал он. — Я хочу пойти с вами к морю, куда глаза глядят.

— Завтра мы будем в Дафни, — сообщила Эмилия. — Море там рядом.

Они помолчали. Наступал вечер. Зажигались фонари. Звезды еще не показывались на бездонном небе.

— Завтра, — сказал он.

Они поднялись одновременно и расстались без рукопожатия.

На следующий день, хотя время свидания и не было назначено, они встретились на краю дороги, ведущей к морю. Посидели в кафе — деревянном домишке, возвышавшемся на скале.

— Сейчас я живу в Париже. Должность получу на Востоке, — сообщил он.

— А я еще учусь, — сказала Эмилия.

Она глядела на море. Он то посматривал на Эмилию, то переводил взгляд на горизонт.

— Словами это не выразить, — вымолвил он.

Это — означало прозрачную бирюзовую гладь воды. Летом легчайшая зыбь простиралась до самых утесов по другую сторону бухты. Приближался вечер. Солнце обжигало скалы. Этот яростный жар не касался моря. Однако свежесть его не чувствовалась. Морю не было дела до того, что его окружало, до солнца, до скал, до людей, которые созерцали его. Оно было чудовищно однообразно. Его ослепительный свет не резал глаза. Оно было за пределами здравого смысла.

— Я хочу с вами встречаться, — сказал он.

— Не знаю, — ответила она.

— Я тоже не знаю.

Что-то неодолимое удерживало их друг около друга. Жужжала оса. На ближнем склоне горы паслись черные овцы.

— Через два дня мы уезжаем, — сообщила Эмилия. — Завтра воскресенье, я буду у церкви по окончании службы.

Он пришел к концу службы. Они опять отправились в кафе, уселись на террасе.

— Вы понимаете, нет. Нет и нет. Начнется работа, пойдут дети, церковь по воскресеньям. Нет!

Она и не подумала расспрашивать его о том, что он хотел этим сказать. За соседним столиком люди разговаривали по-гречески, то и дело повторяя слово «таласса».

— Море, — сказал Бертран.

Он встал и отвернулся от нее. Без тени досады она прошептала: «Убирайся!» Так и не узнала, слышал ли он ее. Она больше не встречала его до того самого дня, в кафе Маргариты, когда валил снег.

На следующее утро снова тихонько посыпал снег. Вымыв полы и вытерев пыль, Эмилия пошла бросить корму курам. Затем поднялась в свою комнату, открыла книгу — лишь бы на несколько минут избавиться от приказаний бабушки. С учебой дело не продвигалось, но в конце концов все должно было образоваться. Бертран… Что ему было нужно? Он был ослеплен, когда встретил ее в том ущелье у моря. Она тоже была ослеплена. Ему хотелось забыть о том, что удел людей — обыкновенная жизнь. Почему? Из-за сказочной красоты вокруг? Думал ли он, что надо что-то беречь, но только что именно? Образ моря, ничего не означавший, и безотчетную, вспыхнувшую на мгновение любовь, которая также ровным счетом ничего не значила. Вчера он ее не узнал, тем лучше. Маргарита, усевшаяся за стойкой с вязанием, пронзительно крикнула: «Эмилия! Эмилия!»

Девушка не спеша спустилась по лестнице:

— Что случилось? Я здесь!

— Ты когда пойдешь на ферму за маслом и молоком? Мне не с чем подавать кофе.

Вчера вечером в метель и темень нечего было и думать, чтобы выйти, само собой, но сегодня спозаранку Эмилии следовало бы пойти по делам.

Перед домом остановилась машина. Эмилия выглянула в окно и узнала Бертрана. Когда он входил, она шмыгнула в кладовку.

Прижавшись ухом к двери, Эмилия слушала и не удивлялась. Допустим, тогда Бертран расстался с ней. У него было время подумать. У нее тоже.

— Добрый день, мадам, — говорил Берхран. — Будьте добры, кофе без рома, бутерброды с маслом.

— Эмилия! Эмилия! — крикнула бабушка.

Молчание.

— Она пошла на ферму, — заметила Маргарита. — Масло вам придется подождать.

Маргарита подала кофе.

— Я знаком с Эмилией, — продолжал Бертран. — Мы потеряли друг друга из виду, но, к счастью, вчера я зашел к вам в кафе.

— Бог с вами!

— Надеюсь, она помнит обо мне. Мне хотелось бы поговорить с ней. Я наводил справки в деревне. Знаю, что вы ее бабушка, знаю, что она прислуживает у вас и намерена продолжать учиться.

— Вы хотите жениться на моей служанке?

Маргарита произнесла это насмешливо, с напускным равнодушием.

— Почему бы и нет? — ответил Бертран.

— Вы уверены, что это ее заинтересует? — спросила Маргарита, глазом не моргнув.

— Не знаю. Прежде всего, я должен попросить у нее прощения, я виноват в том, что она меня не поняла. Может быть… может быть, лучше было бы, если бы она узнала это из ваших уст. Она поняла бы, что у меня серьезные намерения, что я целиком полагаюсь на нее.

— Где вы живете?

— В Шарлевиле. Снимаю первый этаж флигеля на берегу Мезы.

— Первый этаж — значит, сырость. Но устроены вы, разумеется, благополучно. А в церковь вы ходите?

— Иногда.

— Чем занимаются ваши родители?

— Отец — столяр.

— А как вас зовут?

— Бертран Деланд.

— Вот так номер! — воскликнула вдруг Маргарита. — Пальто-то на вешалке. Она ушла на ферму без пальто! А скорее всего и вовсе туда не пошла. Небось заперлась с книжкой в прачечной, под предлогом стирки.

Маргарита встала, чтобы открыть заднюю дверь. «Эмилия!» — громко крикнула она. Молчание. В прачечной Эмилии не было.

— Она пошла на ферму, — сказал Бертран, который следовал за Маргаритой по пятам.

Ферма стояла в двухстах шагах от дороги. Позади кафе была протоптана тропинка.

— Пойду посмотрю с той стороны, — предложил Бертран.

Маргарита вернулась в кафе, ворча себе под нос:

— Идите, если хотите. А я вернусь. Это надо же — без пальто…

Бертран вышел через заднюю дверь, ступил на тропинку, где проехал снегоочиститель. И вскоре заметил на обочине глубокие следы, терявшиеся в заснеженном пространстве. Там рос колючий кустарник. Рядом с ним в снежной пелене на мгновение показался силуэт, возможно, Эмилии. «Эмилия!» — крикнул Бертран.

Девушка слышала весь до единого слова разговор Бертрана с Маргаритой. Когда, заметив пальто на вешалке, Маргарита вскрикнула, Эмилия бросилась в прачечную. Ей вовсе не хотелось, чтобы обнаружили, что она подслушивает за дверью. Она и сама не поняла, как проскочила через прачечную и оказалась на улице. Пустилась по дороге к ферме, потом спохватилась и решила спрятаться за колючим кустарником. Передвигаться по снегу было трудно, и Бертран, разумеется, заметил ее раньше, чем она дошла до того самого места, позади кустарника.

Эмилия была не в состоянии думать и рассчитывать что бы то ни было. Ей хотелось только одного: бежать по снегу все дальше и дальше, не зная куда и зачем.

Она сделала крюк и опять оказалась на дороге. Проще всего было вернуться домой. Но она побежала на другой конец деревни Маке-Гранж — он называется просто Гранж. Там жила старая кузина. Можно было спрятаться у кузины, наплести ей, что попало. Пусть бы Бертран искал ее там на здоровье, все равно не нашел бы, пока она сама не решилась бы вернуться. Не останавливаясь, Эмилия просрочила мимо двери кузины и помчалась по тропинке между двух домов. Остановилась передохнуть по ту сторону плюща, обвивавшего садовую проволочную изгородь. В начале тропинки показался Бертран. Как он умудрился догнать ее так быстро? Она опрометью бросилась дальше через поле.

Местность она знала вдоль и поперек, знала каждый бугорок, который мог скрыть ее от посторонних глаз. Знала, что надо пересечь глубокий ров, прежде чем добраться до фермы Плё. Если бы даже Бертран наткнулся на ее следы, петлявшие в сугробах, она успела бы ускользнуть от него у самой фермы. Она была уже там, а он еще не показывался; она уже бежала вдоль построек, и вот снова перед ней Варезская дорога. Там тоже проехал снегоочиститель. Она рванулась вперед. Через сотню шагов остановилась, огляделась. На снежной равнине не было ни души. Падали редкие хлопья, на горизонте угадывалась полоска голубого неба.

Ну и комедия! С чего это Бертрану взбрело в голову бегать за ней? Если бы, предположим, она ломалась, подождал бы, только и всего. Или бы отказался от любовного приключения, как он уже это сделал однажды. А может, просто она собиралась испытать его, хотя желала только одного — броситься в его объятья. Но дело было вовсе не в этом. Она и сама не знала, в чем было дело. Вдруг она заметила Бертрана вдалеке, на откосе дороги. Он стоял к ней спиной. Должно быть, заблудился около фермы, где следы переплелись, и сделал порядочный крюк, чтобы ринуться ей наперерез. Это ему не удалось. Едва она его заметила, как снова бросилась бежать по дороге, повернув обратно к деревне.

Слева была изгородь. Она обогнула ее и побежала параллельно. Сквозь редкие хлопья виднелся кусочек голубого неба. Она метнулась навстречу этой голубизне. Дальше тянулся откос, у края которого, возле самой реки, росли тополя. Несмотря на бездорожье, она быстро добралась до берега. Оказавшись среди обнаженных деревьев, обернулась и увидела Бертрана, скользившего по склону вниз. По чистейшей случайности он нашел ее след. Быть может, и он решил идти куда глаза глядят, навстречу голубому небу.

Но дело было опять-таки не в голубом небе. Дело было гораздо более мучительным, Эмилии непонятным и имевшим, однако, отношение к самому восприятию света. Не только света вообще, снега, неба или моря. Когда этот неведомый свет заполняет вас, околдовывает тело, на сердце захолонет. Вдруг Эмилия поняла, что она продрогла до костей. Ведь она была в одном платье. И опять бросилась бежать.

Мороз крепчал. Она ощутила это еще сильнее, когда добралась до берега реки. Реку совсем сковало льдом. По берегам лед был неровным, так как уровень воды опустился. На середине, где течение было сильнее, вода замерзла лишь ночью, и корку льда метра в два шириной слегка припорошило. Не колеблясь, Эмилия пошла через реку. Добравшись до середины, она услышала продолжительный треск и решила идти напропалую. И все же благополучно перешла на другой берег и поспешила скрыться в зарослях кустарника.

Там простиралось болото. Утонуть не утонешь, но и передвигаться трудно из-за множества кочек, запорошенных снегом. Она упрямо двинулась в путь, спотыкаясь, то и дело падая, повторяя про себя: «Ничего страшного, не утону. Ничего страшного…» И вдруг вспомнила о Бертране. Если он вздумает перейти реку, можно не сомневаться: на середине лед не выдержит. Только ей подумалось, что надо повернуть к реке, от которой она отошла едва ли на сто шагов, как в ту же минуту она услышала глухой продолжительный треск, а затем жуткий грохот. «Лед провалился», — мелькнуло в голове. И она снова побежала.

Добралась до открытого склона, с трудом вскарабкалась. Остановилась почти наверху, прошептала: «Я тоже погибла». Чудовищный холод пронзил тело. Она посмотрела на голую руку — та была почти белой. Еще четверть, полчаса (откуда знать, сколько) шла вслепую, потом упала.

По-видимому, она находилась на обочине дороги, так как видны были следы шин. Узнать дорогу и окрестности она не могла. Прошептала: «Бертран». Она ни о чем не сожалела, ей было уже все равно. Теперь на снегу сверкало солнце. Неужели это смерть?

Она потеряла счет времени. Опять смотрела на руку. Бесчувственные пальцы напрасно пытались дотянуться до чего-то в снегу. До чего? До цветка… Все вокруг внезапно покрылось цветами. «Фиалки…» — прошептала она.

«Это не фиалки», — тотчас ответил ей чей-то низкий голос. Бертран лежал рядом с нею в заледенелом пальто. Он выбрался из воды и теперь тоже умирал. Она не удивилась. Опять прошептала: «Фиалки». — «Не фиалки, — возразил Бертран. — Перекати-поле. Тут берег моря. Это перекати-поле. Море, — повторил он. — Весна».

Разговор внезапно прервался. Сказать больше было нечего. Свет в глазах померк.

Говорят, то есть, это Мазюро, фермер из Сёй, рассказывает, их подобрали, оттерли снегом, отправили в больницу. Вот уже несколько лет они живут, как и все прочие смертные. И может, доживут до глубокой старости. У их детей глаза цвета моря.

Ночная смена опять насыпала сахару в табельный отметчик. Его часы показывали 2.13. Эмма не глядя взяла свою карточку номер 1115 — в верхней части второй колонки, справа от двери. Сунула в серый ящик. Клац! Так и отпечаталось: 2 часа 13 минут. Эмма часов не носила, ей не надо было узнавать точное время. Часовые стрелки вращались у нее внутри. Сейчас было где-то между 5.48 и 5.55, скорее всего — 5.55, раз идти по Вокзальной авеню ей мешал поднявшийся ветер.

Путь до работы Эмма проделывала пешком. Деньги, отложенные на покупку машины, съел в конце концов столовый гарнитур в деревенском стиле, который самолично выбрала мать. Старая мебель в гостиной семейства Сарро вдруг оказалась приземистой, громоздкой и мрачной. Именно эти три прилагательных употребила мадам Сарро, чтобы выразить свое в ней разочарование (неудовольствие вообще было тем чувством, которое выражалось ею с особым тщанием — отточенным, нередко даже красочным, слогом). Не она заставила Эмму купить столовый гарнитур вместо планировавшейся машины. Эмма сама, когда скопилась нужная сумма, сказала: «Если подумать, то это не такая уж и блестящая идея». («Если подумать» — выражение, которое часто употребляет санитар Жером Сальс.) Она прикинула, что ей пришлось бы выходить из дому так же, как и раньше — на случай, если машина вдруг не заведется. Потом раймондская автострада 4-Л: надо иметь в запасе добрых двадцать минут, чтобы в случае прокола успеть сменить колесо. Вполне возможно, что после того, как будет поставлено запасное колесо, забарахлит мотор. В общем, ей придется отправляться в дорогу даже минут на двадцать раньше, чем если бы она пошла пешком. Игра не стоила свеч. К тому же при всех этих мерах предосторожности не исключена дорожная авария. Поездка на машине могла превратиться в ад. И сколько бы Эмма ни сыпала сахару за завтраком, она не могла помешать времени бежать. Мадам Сарро не поняла последней фразы, произнесенной старшей дочерью, зато все предыдущие — да. «Раз ты теперь при деньгах, — сказала она, — ты должна оплатить мне тот столовый гарнитур, что я видела на днях в „Конфораме“». И добавила: «Для нас это будет уже кое-что».

Весь ужас заключался в автоматизме ее движений при входе в госпиталь: достать карточку 1115, клац, поставить карточку. Сегодняшнее неправильное время еще больше подчеркивало абсурдность ее поведения. Но как быть: в отличие от своих товарок, которые в дни такого вот саботажа табеля не отбивали, Эмма ничего не могла с собой поделать. Как только она переступала порог двери табельной, она выбрасывала руку, хватала карточку, клац, пробегала глазами отбитое время, поворачивалась, ставила карточку на место, выходила — столь же мало задумываясь над своими действиями, как при дыхании и ходьбе. Более того, этот самый «клац» стал ей просто необходим, как электрический разряд или звуковой сигнал какому-нибудь подопытному кролику. Ни панорама госпиталя, открывавшаяся перед ней, когда она доходила до прогулочной площадки, ни гулкая арка центрального входа не имели над ней такой удивительной власти, как это сухое клацанье отметчика, которое открывало в ней двери для другой Эммы — Эммы-прачки-номер-1115.

Я была в оранжевом льняном костюмчике, желтых, очень дорогих сандалиях и вдруг обнаружила, что колготки мои поехали. Пришлось вспомнить, что жизнь у меня не клеится. У других девушек колготки на людях никогда не ползут. А у меня — всегда. И это само за себя говорит.

Я смотрела на него. На своего Шефа. Он сидел в углу, прямо под самой лампой, и черепушка его здорово отсвечивала. Он все лысел и лысел. И вдруг мне его лысина почему-то не понравилась. А раньше, до этой самой минуты — умиляла. Я поняла, что презираю его. Презрение захлестнуло меня. До сих пор я мучилась. И вот, сию секунду перестала. Как-то сразу его возненавидела. Меня словно теплой волной окатило, почти сексуальное было ощущение. Я почувствовала, что полна сил.

Я нагнулась, послюнила палец и смочила колготки в самом верху образовавшейся дорожки, чтобы дальше не поползли. И тут отдала себе отчет в том, что должна что-то предпринять. Какая-то необходимость действовать появилась. Больше так продолжаться не могло.

Шеф встал. Никому ничего не говоря, пошел к двери. Я подумала, что он, конечно, идет в уборную. А может, просто уйдет домой, никому ничего не говоря, даже мне не сказав до свидания. Что, пожалуй, было бы слишком грубо. Обычно он изображает покровительственно-дружеское отношение. Воспитывает. Я — его протеже, хотя способ воспитания у него, прямо скажем, странный.

Я уставилась на дверь. Он ее закрыл. Ничего себе, ушел и ничего мне не сказал! Все, кончено. С меня хватит.

Он сегодня пришел ко мне в шесть. Без мужика-то я не могу. И по этой самой причине опять все у нас с ним начнется. Ведь мерзость одна. Ему еще кажется, что эта пакость чего-то стоит. Ему всегда так кажется. Он себе нравится в этом. А я себе — нет. И пора мне с ним завязывать.

Многого и не надо. Лишь бы чьи-нибудь мужские руки меня касались. Я-то себя знаю. Просто надо с кем-то спать. Мерзость не мерзость, но мужчина, которого я вообще не знаю, все лучше, чем тот, которого я знаю слишком хорошо. Между телом, головой и мной самой должна быть дистанция. Когда страдаешь, ведь всегда хочется, чтобы именно так и было.

С шести часов он со мной занимался любовью, а в половине седьмого встал, оделся и сказал: «До скорого». Все это так недавно было, а теперь он ушел. Я ему нравлюсь, я знаю, как это бывает, когда нравишься мужчине, просто он дурака валяет, показывая, что ему до меня дела нет, очень собой доволен, это же видно. Лишь бы ничего не дать. Скряга.

Я разглядывала свои сандалии. Сквозь колготки просвечивал красный лак на ногтях. Я услышала, что дверь открывается. Подняла глаза и подошла поближе.

Вошел Шеф. На рукаве его белого костюма появилось пятно, от спиртного, конечно. Он разговаривал преувеличенно весело (я прекрасно знаю этот его тон и знаю, насколько он фальшив) с молодым человеком, которого встретил в коридоре. Я решила — это Он. Подошла совсем близко. Шеф удостоил меня приличествующей обстоятельствам улыбкой. И представил мне молодого человека. Понаслышке я его знала. Потом Шеф удалился. Он не хотел, чтобы нас слишком часто видели вместе. Идиот. Очень уж он самоуверен. Краешком глаза я заметила, что он крутится возле мадемуазель Дюран из лаборатории С. А она с трудом удерживает во рту вставную челюсть. Молодой человек слегка отодвинулся от меня. Он смотрел в пол и не знал, что ему делать со своими руками. Я на него глядела в упор. Обычно, когда смотришь так пристально, человек тут же поднимает глаза. Но это был не тот случай. Я подумала, что это с ним такое, а потом поняла, что он не смотрит на меня, потому что знает, что я на него смотрю. Стесняется.

А я разбиралась, нравится он мне или нет. Долго разбираться не пришлось, не нравится. Блондинистый, волосы на шее висят, потертый вельветовый костюмчик, усики. Усатые на меня вообще ужас наводят. Это вконец закомплексованные типы, усы у них вечно в кофе мокнут, и еще, когда они вас целуют, усы неприятно колются. А кожа у меня нежная и чувствительная. Пришлось смириться с тем, что все будет не так просто.

Глаз его я разглядеть не могла, потому что он смотрел в пол. Жаль, мне очень важно, какой у мужчины взгляд. И я подумала: если у него взгляд хороший, это все искупит.

В ту же минуту я заметила, что на него смотрит девушка. Маленькая Жозиана, секретарша Шефа. Девица не бесстрастная, помешанная на брюках в обтяжку. На сей раз она была в розовых, из шелка. Они так тесно ее обтягивали, что впереди виден был треугольничек. В таких штанах недолго и острый цистит заработать.

Я увидела, что она подходит к усачу. Медленно, как бы в обход. Приосанилась, грудь вперед выставила. Ну, точно, курица на птичьем дворе. Я все ждала, когда она начнет пол лапой скрести.

Сейчас или никогда, подумала я. Если не теперь, у меня вообще смелости не хватит. Мне было стыдно, очень противно, но я была жутко обозлена, и, главное, меня подталкивало что-то вроде отчаяния. Я дошла до какого-то предела, ничего перед собой не видела и была способна на все что угодно. Я подошла к Жозиане и сказала ей, что ее хочет видеть Шеф. Она изумленно на меня глянула, открыла рот, будто собиралась что-то ответить, потом передумала, закрыла рот и развернулась на своих каблучках.

Он все стоял и не двигался. Я глубоко вздохнула и выдала:

— Итак, молодой человек, знакомы ли вы с методом Борга?

Я старалась разговаривать игриво и самоуверенно. На самом-то деле на меня словно столбняк нашел. Я ведь не из тех, кто берет на себя инициативу, я обычно жду, пока ко мне подойдут. В человеческих отношениях к гордости всегда примешивается робость. Я вообще-то не из сильных, но очень хорошо умею это скрывать. Если этого не уметь, то совсем пропадешь. Люди ведь на щедрость мало способны. Уязвимость притягивает их, как кровь в воде акул.

Молодой человек выжидающе поднял голову. Посмотрел на меня. Глаза у него были голубые, очень светлые, прозрачные, как морская вода в ясную погоду, и за этой прозрачностью открывалась бездонная глубина. Что-то здесь явно скрывалось: то ли тайна, то ли невинность. Это меня сразу подкупило. Застало врасплох: во-первых, люди с такими глазами вообще могут всего раз-другой в жизни встретиться, а потом, я не была готова к тому, что такой взгляд может быть у научного сотрудника фармацевтической лаборатории. И подумала, что же он там делает, с такими-то глазами; но расспрашивать не стала, момент был неподходящий. Слишком личные завязались бы у нас отношения, слишком настоящие. Я всего такого побаиваюсь. Бог знает куда это может завести. И потому в разговоре всегда стараюсь задавать ничего не значащие вопросы. Люди часто этого не понимают, чувствуют, что я так веду себя неспроста. Но я держусь, и душу никому не открываю. Пусть они сами для начала попробуют. Хотя этого, надо сказать, никогда не случается. И, по правде говоря, все у всех всегда ненастоящее.

Не отводя от меня взгляда, он спросил:

— Так что же такое метод Борга?

Голос у него был низкий, чуть с хрипотцой, не лишенный приятности.

— Победа над робостью за десять уроков, — лихо ответила я все тем же тоном превосходства.

Он посмотрел на меня еще пристальнее. И отвернулся. Все, подумала я, сорвалось. Тем хуже. Придется что-нибудь еще изобрести. Я была в ярости.

Я следила за ним, смотрела, что он будет делать, чем займется, чтобы начисто забыть наш разговор, наше взаимное разглядывание. Непонятно, почему я на этом застряла, все ведь было довольно бесцветным.

Я видела, что он пошел в наш бар и заказал виски. Залпом выпил стакан, потом развернулся, нашел меня глазами, словно хотел убедиться, что я по-прежнему здесь и с места не сдвинулась. Я разозлилась еще больше, ну, в самом деле, что я тут стою как идиотка, будто приросла. На кого я похожа? Мне надо было уйти отсюда немедленно, как это сделал он, влезть в какой-нибудь другой разговор. Я обернулась, чтобы посмотреть, что делалось в зале, у меня за спиной. Люди начинали танцевать. Жозиана плыла в объятиях прыщавого лаборанта. Она так прижималась к нему, что сзади сквозь розовые шелковые брюки вырисовывались ее трусики. Мужество оставило меня. Мне не хотелось танцевать с кем попало. На меня накатила тошнотворная волна, то ощущение бессмысленности жизни, которое так часто меня охватывает и которому я сопротивляюсь изо всех сил. Я просто не могу разрешить себе такие мысли. Если им поддаться, то погибнешь, это уж точно. Нельзя в жизни расслабляться.

И все же я не могла не смотреть на него. Я увидела, что он поставил пустой стакан на стол и взял еще один, и снова залпом выпил его, как и первый. Это становилось интересным. Я забыла обо всех приличиях и, не отрываясь, глядела на него.

Он поставил второй стакан возле первого, потом развернулся на 180 градусов и с опущенной головой подошел ко мне. Он ничего не сказал, но поднял правую руку, как бы приглашая меня на слоу-фокс. Зазвучала музыка, это был «Warum»,[14] маленькая Жозиана нашла эту пластинку на чердаке у родителей, тут было над чем посмеяться. И она в самом деле смеялась, пополам сложившись от смеха. Я тоже подняла руку и вложила ее в руку молодому человеку с усиками. Он прижал меня к себе, как слегка подвыпивший мужчина, и закружил меня, повторяя «warum, warum» и смотря куда-то вдаль. Ему смешно не было. От него пахло травяным шампунем и, совсем слегка, не неприятно, потом. Мне тоже было совсем не смешно.

Музыка смолкла, его окликнули, он отошел на несколько шагов, с кем-то переговорил. Вслед за «Warum» зазвучало «Индейское лето», и я вдруг увидела перед собой светящуюся лысину Шефа, который, в свой черед, обнял меня, прежде, чем я вообще успела на это отреагировать. Тут я впервые заметила, что он на несколько сантиметров ниже меня.

Шеф был в бешенстве. Я это сразу увидела, поняла по его нижней челюсти, она у него иногда выдается вперед, будто он делает для этого большое усилие. Я давно научилась распознавать у него это предвестие гнева.

— Вы рискуете, — сказала я ему тихо. — Пригласили бы лучше Жозиану. Хотя, разумеется, подозрительным может показаться и то, что вы НИКОГДА меня не приглашаете. Но в любом случае вы слишком тесно прижимаете меня к себе.

— Но ты-то что делаешь? — раздраженно прошипел Шеф сквозь зубы. — Что ты делаешь?

— Вы же прекрасно видите, кадрюсь, — ответила я очень спокойно. На самом деле я спокойной не была. Сердце колотилось так, как оно колотится, когда намечаешь цель и знаешь, что достигнешь ее. На сей раз страшно мне не было.

— Но ты не имеешь права так поступать, — сказал Шеф. — Ты не можешь так поступить со мной. Это… Это — аморально!

— И это мне говорите вы! — спокойно возразила я. — Можно подумать, что вам пристало проповедовать верность.

— Я — другое дело! — взорвался он. — Я женат.

Я не дала себе труда объяснять ему всю нелогичность его высказывания. Знала, что это бесполезно, у этого человека весьма странный способ делать умозаключения, но ему он кажется совершенно естественным. Его непонимание — его оружие, и я давным-давно перестала с этим бороться.

— Вы говорите слишком громко, — тем же светским и спокойным топом сказала я ему, тоном, которым обычно со мной говорил он и который навязывал мне, упрекая в «слишком эмоциональном» подходе к жизни и упрашивая — для моего же блага — учиться тому, что он называл «объективностью». Быть объективным значило воспринимать все под тем же углом зрения, что и он.

Он даже побагровел. Слоу-фокс сменился роком. Шеф танцевал плохо, с какой-то злобной поспешностью.

— Осторожнее, на нас обратят внимание, — добавила я спокойно.

Молодой человек с усиками стоял в нескольких шагах от нас и смотрел на меня.

Когда танец закончился, он подошел и сказал, обращаясь и к Шефу и ко мне:

— Тут небольшая компания… Мы решили поехать куда-нибудь, ну, в кабачок, красиво закончить вечер… Сегодня такой хороший вечер…

— Ну что же, — колебался Шеф, сам начавший говорить невнятно, — то есть я не знаю, собственно… Ну да, в общем, я хотел бы…

— Клеманс будет ждать вас, — сказала я нарочито дружески. — Вы же знаете, как она не любит сидеть допоздна. И к тому же будет волноваться.

Садясь в машину, молодой человек сказал мне:

— Жаль, что Шеф не мог поехать с нами. Весьма милый человек, и потом, мне нравятся ваши отношения. Видно, что у вас полное взаимопонимание, а это так редко встречается на работе.

Я ему ничего не ответила.

Проснувшись наутро, я глянула на часы. Семь часов. Я плохо и мало спала. Рядом со мной крепко спал молодой человек. И очень ровно дышал. Невинность на его лице была почти детской. Я громко и четко произнесла:

— Пора вставать.

Но он не проснулся. Я встала и пошла в ванную.

Я смотрела на себя в зеркало над умывальником. Сквозь черты, еще затуманенные сном, на какую-то минуту мне привиделось лицо пожилой женщины. Чтобы развеять это видение, я открыла холодную воду и большими пригоршнями несколько раз плеснула себе в лицо. Подняла голову и снова посмотрела в зеркало. Черты мои вернулись на место, это была я, и мне не было тридцати. Но где-то в глубине взгляда еще скрывалась пожилая женщина.

Я надела пеньюар и прошла из ванной в кухню. Налила чайник и поставила его на плиту. Достала из холодильника масло, из буфета сухарики. Пока чайник закипал, смотрела в окно. Начинался день. Сквозь голубую утреннюю дымку кое-где просматривались окна с еще не выключенным светом. Внизу ветер гонял по тротуару бумажный пакет из магазина «Унипри».

Во рту было нехорошо. Я вспомнила, что на ночь не почистила зубы.

Вода никак не закипала. Я вернулась в спальню. Он все спал. Включила радио. Битлы пели «Hey, Jude», Это его не разбудило.

Он жил в Париже. Его поезд уходил в девять тридцать. Надо было, чтобы он на него успел.

Я вернулась в кухню. Что можно было сделать? Вода закипела. Я заварила чай. Поставила его на поднос, рядом с маслом и сухариками. Подумав, взяла из вазы на столе грейпфрут, разрезала его пополам и положила в две стеклянные плошки, посыпав сахарной пудрой. Маленький завтрак в постели: так легче проглотить пилюлю. Я не хотела чувствовать себя виноватой.

Когда я вошла, от звуков радио он уже проснулся. И смотрел по сторонам, будто не понимал, где находится. Увидев меня, он просиял. Я властно поставила ему на колени поднос.

— Как это мило, — сказал он, несколько изумившись.

— Есть поезд в девять тридцать, — ответила я.

— Я не спешу. И могу провести весь день здесь.

— Но я не могу. У меня работа.

В девять часов, уже стоя на пороге, он протянул мне листочек бумаги с номером телефона.

— Позвони, если захочешь меня увидеть.

Я взяла бумажку и поцеловала его в обе щеки. Закрыла дверь. Сначала мне захотелось побежать вслед за ним, просто от избытка нежности. Я смотрела, как он спускался по лестнице, со спины он был очень юн. В жизни нельзя разрешать себе быть юным. Я дала ему уйти. Я слышала, как он шел, замедляя шаг между этажами.

Я вернулась в ванную. Пустила воду. Проходя мимо зеркала, убедилась, что лицо у меня по-прежнему молодое. Это была маска, но маска — вещь полезная.

Снимая пеньюар, я заметила, что все еще держу в руке бумажку. Нажала на педаль помойного ведра под умывальником и бросила ее туда.

Пора было пошевеливаться. В десять явится Шеф. Этого робкого посетителя он может в порошок стереть. Надо уничтожить следы его пребывания.

Не стоило бы мне, наверное, участвовать в этом конкурсе. Я все время твердил себе: играешь ты кое-как, отвечаешь неточно, а то и совсем невпопад, — нечего и надеяться на какой-либо выигрыш, а уж о первых премиях и вовсе говорить не приходится.

К тому же как-то неловко. Я ведь так давно здесь служу, и если бы мои ответы оказались совсем идиотскими, начальство призадумалось бы: «Выходит, мы одиннадцать лет держим такого болвана!» Предоставляю вам догадываться о дальнейшем — либо меня выбросили бы за дверь, либо я схлопотал бы повышение. Так что я решил отвечать достаточно бесцветно, не пытаясь ни блеснуть, ни проявить откровенную посредственность мысли.

Естественно, надо было бы обратиться к источникам, разузнать поточнее, кому понадобилось устраивать этот знаменитый конкурс. По какому праву? И главное, кто определял, какими будут первые премии? Ведь нам могли бы предложить деньги, или цветные телевизоры, или стиральные машины, или автоматические посудомойки — так нет же: им понадобилось устроить нам отпуск, отправить в путешествие. К черту на рога или в Нормандию — в зависимости от благосклонности случая.

Лично у меня одна мысль об отпуске вызывает дрожь. Я никогда никуда не уезжаю. Мне вполне хватает моих соседей и моего квартала. Один или два коротких выезда к родителям в Виши, еще один к брату — он торгует винами и спиртным в Божоле. И это уже грандиозно.

Одиннадцать лет я делаю макеты для Вальца, издателя почтовых открыток. Благодаря этой профессии знаю все парижские памятники не хуже своего кармана. Все выходные дни брожу по столице. Приветствую улицы, проспекты, которые всю неделю проплывали передо мной на фотографиях. И я вовсе не жалуюсь — у меня потрясная профессия.

Но вот в один прекрасный день Вальц, по всей вероятности, заметил, что продал слишком много открыток, и у него родилась нелепая идея устроить конкурс, чтобы спустить лишние деньжата. Я уверен, он хотел доставить нам удовольствие и действовал из самых добрых побуждений. Мужик он по природе не злой.

В один из понедельников все сотрудники обнаружили у себя на столах письма от дирекции. Я сразу понял, что на нас свалилось. Коллеги же мои ликовали. Вопросы — Вальц специально так задумал — оказались не слишком трудные. А ожидало нас пять солидных премий и двадцать с лишним поощрительных выигрышей. С каким удовольствием я выиграл бы что-нибудь совсем ерундовое — кошелек для ключей, или фарфоровую лошадку, или коробку глазированных каштанов от Потена.

Я захватил вопросник домой, на бульвар Гувьон-Сен-Сир, где жил один, ни в чем не испытывая недостатка; целью моей было заполучить место среди первых пятнадцати.

Но вчера прозвонили отходную. Вывесили результаты проклятущего конкурса. Меня зовут Жан Ле Вастинуа, и я получил первую премию. Кошмар. С этого мгновения я стал объектом ревности и зависти. Мои товарищи больше со мной не разговаривают, избегают меня. Никто не садится рядом со мной в столовой. Так и оставляют по одному свободному стулу справа и слева от меня.

Должен признаться, между первой премией и остальными существует значительная пропасть. Неделя на Барбадосе, в английской части Антильских островов, тогда как у прочих — жалкая пара выходных дней в Турэ, в Ла-Боле, в Дьеппе или Ульгате. Дворец, где номер стоит тысячу франков за сутки, или миленькая гостиница, где в комнатах так пахнет… Ужас, да и только.

Вальц, чтобы еще больше осложнить положение, решил устроить в мою честь коктейль. Коллеги поздравляли меня, делая вид, что страшно рады, однако губы у них кривились от ненависти, а ладони потели от неосуществившейся надежды. Знали бы они… Знали бы они, какое лихорадочное волнение охватило меня, когда мне сообщили об этой премии! Кто соберет мне чемодан? Что с собой брать? А уж как я боюсь самолета…

Сначала я было подумал отказаться от предложения, уступить место Жоселине, девушке из бухгалтерии, которая носит ультракороткие юбки, или же Люку, который вместе со мной делает макеты, но, глянув на начальство, я понял, что это невозможно. Что они подумают, если я отклоню такой дар?

Конечно, я мог бы согласиться, а потом спокойненько остаться дома и вообще никуда не ездить. Я бы устроился поудобнее на балконе, — а живу я в двух шагах от пожарной казармы, постройки XVII века, — и ждал бы себе какого-нибудь пожара, чтобы поглядеть, как они будут выезжать. Однако Вальц отнюдь не дурак. Он принял меры предосторожности, дав мне в последнюю минуту деликатное поручение:

— Привезите-ка нам, Вастинуа, открытки с Барбадоса. Сравним с нашими…

Я, разумеется, изобразил на лице счастье, радость человека, которому выпал выигрыш, превосходящий все ожидания. Я ведь насмотрелся на тех, кто получает призы — на телевидении, на скачках, на матчах. И прекрасно знаю, как надо себя вести. Так что Вальц ни о чем не догадался. Он то и дело хлопал меня по плечу, как это делают люди, обладающие большой властью. И наконец вручил мне билет, наличные (немалые) на расходы, свою дружбу и наилучшие пожелания.

Так уж была устроена жизнь, состоящая нз непредвиденных случайностей, сумятицы, забвений, воссоединений, раскаяний, несостоявшихся свиданий, теряющихся писем, молчащих телефонов… Я имею в виду ее жизнь, или скорее то, что она про себя рассказывала: «Послушай, Маг… (Меня, конечно, зовут не Магом. У меня самое простое имя Жан, но Маг звучит необычно, таинственно.) Послушай, Маг, со мной происходит что-то невероятное. Представь себе…»

А поскольку со мной никогда ничего невероятного не происходило, жизнь у меня была однообразной, без неожиданностей. Мои письма ни разу не терялись; когда мне кто-то хотел позвонить, мой телефон всегда работал, и, если я помечал в записной книжке: Мари-Жо, 18.00, Восточный вокзал — мне не могло прийти в голову ждать ее в полдень на площади Оперы. «Да нет же, Маг, уверяю тебя, мы договорились на полдень, могу доказать…»

Ее жизнь была полна противоречивых доказательств и безупречных алиби.

«Если ты мне не веришь, можешь спросить у моей матери.

— Вот именно, я спросил твою мать. Она мне сказала, что ты ушла с каким-то приятелем.

— С каким приятелем? Она с ума сошла!..»

Жизнь, как и истина, была сумасшедшей и, подобно лицу Мари-Жо, улыбалась, возмущалась, удивлялась. Так было год назад, в день нашей первой встречи в отделе игрушек универсального магазина «Реюни». Это случилось за неделю до рождественских праздников в яростной толчее субботнего дня. Я сразу увидел хрупкую девушку, внезапно остановившуюся у прилавка и тем самым создавшую вокруг себя людской водоворот.

«Вы что-то ищете?»

Она искала меня, то есть искала услужливого продавца, который бы мог решить все ее проблемы, а их было много. Она хотела купить оригинальную, но недорогую игрушку своему крестнику, которого она толком не знала и которому было не то два, не то четыре года, а может быть, и шесть, она точно не помнила. Он жил в провинции, в Бордо, игрушку надо отправить туда, но адрес она забыла…

«В таком случае вам лучше прийти еще раз».

Но это было невозможно. На неделе она работала, а в следующую субботу будет слишком поздно.

«Вы можете взять подарок с собой и отправить его сами…»

Но именно в тот вечер она шла не к себе домой: она была приглашена на ужин в ресторан и ей было неудобно идти туда с покупкой…

Толпа вокруг нас возмущалась. Мари-Жо смотрела на меня потерянными глазами, как будто прощалась со всей жизнью; на самом деле расставался с жизнью я или с тем, что, как мне казалось, было смыслом и образом моего существования. Все это внезапно рухнуло, потеряло объемность, краски, стало походить на чужие идеи или воспоминания.

Мне 26 лет, вот уже четыре года я работаю в управлении сбыта магазина «Реюни» на площади Республики. Должность обязывает меня проходить стажировку в различных торговых отделах, вследствие чего я и получил свое прозвище.

«Для меня ты всегда будешь маленьким продавцом из Мага, — говорила Мари-Жо. — Маг — это также уменьшительное от Магия, и это тебе здорово идет. Мне кажется, в тебе есть что-то загадочное».

Загадочность жила не во мне, не в ней, а в наших отношениях. Их нельзя было подвести ни под одну известную категорию. Чтобы объяснить это явление, мне потребовалось бы много времени, но боюсь, мне его не хватит. Я уже сказал, что жизнь моя была самой заурядной, без драматических или поражающих воображение событий. Мне досталась небольшая, несколько буржуазная и неуютная квартира на бульваре Мажанта. Она принадлежала моим родителям, и до их смерти я жил вместе с ними. Моя мать скончалась прошлой зимой. Она была еще не старой: ей только исполнилось шестьдесят, и у нее была прекрасная улыбка. Каждый вечер, когда я ложусь спать, мама улыбается мне с фотографии, стоящей на моем ночном столике. Я обращаюсь к матери, и она мне отвечает. Это, пожалуй, моя единственная тайна, вечерняя моя молитва. Я, например, жалуюсь: «Сегодня у меня был трудный день. Клиенты невыносимы, а продавщицы смеются надо мной. Хочется все бросить, уехать за город и заснуть на лугу». В ответ моя мать смеется, и я, успокоенный, засыпаю.

В начале моего знакомства с Мари-Жо я часто спрашивал фотографию: «Я познакомился с одной девушкой. Мы встречаемся каждый вечер. Мы сидим в кафе за бокалом вина, она мне рассказывает всякие истории, а я слушаю. Потом я провожаю ее до метро, она мне улыбается, говорит до свидания, и я возвращаюсь домой. Что ты об этом думаешь?»

Улыбка матери ничего об этом не думала. Много раз я допытывался: «У меня странное чувство к Мари-Жо. Я спрашиваю себя, что происходит. Каждый раз, когда я с ней встречаюсь, у меня, как и в первый день, складывается впечатление, что она заблудилась, что она где-то далеко от меня и зовет меня на помощь. Что мне делать?»

Никакого ответа. Больше о Мари-Жо я не спрашивал. Дни шли чередой, и каждое утро в семь часов я отправлялся из дома на площадь Республики, а вечером, как только закрывались двери магазина, — с площади Республики на Восточный вокзал.

Однажды вечером Мари-Жо не пришла на свидание. Не пришла она и на следующий день. На третий день я получил письмо. Она писала, что пыталась со мной связаться, приносила бесчисленные извинения и собиралась сообщить мне «нечто чрезвычайное». Когда мы снова с ней встретились, она показалась мне очень оживленной и беззаботной, она болтала без умолку, но ничего «чрезвычайного» не сообщала. Прощаясь, она взяла меня за руку — и вдруг ее глядевшие на меня глаза наполнились слезами. Я спросил, что ее тревожит. Она встряхнула головой и убежала. С тех пор мы встречались лишь время от времени. Я по-прежнему приходил в кафе напротив Восточного вокзала, ждал ее до 8 часов, затем возвращался домой, где иногда под дверью находил записку, письмо или телеграмму. Мари-Жо не писала длинных писем. Если же я не получал никаких известий, я звонил ей домой, и ее мать отвечала: «Мари-Жо ушла. Я не знаю куда. Я передам ей, что вы звонили». У ее матери был унылый, несколько натянутый голос. Я пытался представить себе, как она выглядит, но для меня она была всего лишь голосом, звуком и не имела лица. Прежде чем лечь спать, я поворачивался к фотографии, стоящей на ночном столике, и говорил: «Когда любишь кого-то, надо для этого человека что-то делать. Что я могу сделать для Мари-Жо?»

Некоторое время спустя — это было летом перед отпуском, — когда Мари-Жо пришла на свидание, я с трудом узнал ее. Она побледнела, губы были плотно сжаты, глаза блестели: она казалась такой маленькой, что хотелось ее обнять и согреть. Она села рядом со мной и, не говоря ни слова, впервые за все время нашего знакомства положила голову мне на плечо. Мы долго сидели так, не шелохнувшись. Затем почти против своей воли я заговорил. Я сказал ей:

— Для чего нужна любовь, если не можешь вылечить любимого человека? Ты больна, Мари-Жо, а я здоров. Мы должны с тобой поменяться.

Она ответила:

— Ты прав, я больна. Если бы ты знал чем…

— Мне незачем это знать.

— Ты не можешь меня вылечить…

— Ошибаешься, есть одно верное средство. Я просто возьму на себя твою болезнь. Мы поступим следующим образом. Каждый раз, когда у тебя появятся заботы или возникнут грустные мысли, ты отбросишь их, сказав: «Это для Мага». Я же тотчас об этом узнаю, потому что мне станет грустно, люди покажутся мне неприятными, по ночам мне будут сниться кошмары, возможно, у меня поднимется температура, и я слягу в постель. Ты же, наоборот, вновь станешь улыбаться, на твоих щеках опять появится румянец, тебе будет легче вставать по утрам, ты будешь лишь думать: «Мне не надо ни о чем беспокоиться, болен Маг, а не я, он обо всем позаботится».

Мари-Жо выпрямилась. Она непонимающе смотрела на меня. Вероятно, она подумала, что я шучу или сошел с ума. Тогда я сказал:

— Я говорю совершенно серьезно. Я уверен, что все получится. Надо только попробовать. Когда-то я читал стихотворение Бодлера «Искупление». Ты его знаешь? В нем говорится приблизительно о том же, только больной — это сам Бодлер, и он просит любимую женщину помочь ему! Мне кажется, что это вполне естественно. Стихи начинаются следующими словами:

Как видишь, идея принадлежит не мне, а кроме того, она не нова.

Мари-Жо в ответ рассмеялась:

— Но в ней нет и ничего хорошего. Если не ошибаюсь, твой Бодлер плохо кончил?

— Только потому, что его недостаточно любили.

— А ты меня достаточно любишь?

По крайней мере, я добился первого результата. В глазах Мари-Жо вновь появилась мягкость, взгляд ее стал увереннее, голос — звонче, и я наконец услышал ее смех, возвращающий меня к жизни.

Прощаясь, я взял ее руки и крепко сжал их, но она сама наклонилась и поцеловала меня.

— Обещаешь выполнить наш договор? — спросил я.

— Да.

— Клянешься?

Она молчала. Не выпуская ее рук, я повторил:

— Клянешься? Мы поменяемся с тобой? Я буду болеть, а ты будешь здорова. Ты мне клянешься?

Она поклялась.

Канун Рождества. После той встречи я больше не видел Мари-Жо. Иногда она мне писала. Во время каникул из Италии приходили открытки с теплыми словами в мой адрес. В сентябре я получил письмо, судя по которому она была счастлива, довольна работой и собиралась расстаться с матерью и переехать на юг. В следующем месяце никаких известий. Не зная ее нового адреса, я не представлял себе, как ее найти. А учитывая мое состояние, я не хотел появляться у ее матери. После того как меня уволили из «Реюни», я устроился работать торговым представителем. Однако дела шли не очень хорошо. Мне пришлось отказаться от квартиры на бульваре Мажанта. Сейчас я живу в пригороде в комнате для прислуги, которую за символическую плату сдает мне приятель. Могу пользоваться кухней и стирать на лестничной площадке. Я не жалуюсь, в конце концов, дело не в деньгах. Меня смущает лишь то, что порой меня начинает мучить одышка, и тогда я вынужден прекращать работу. Бывает, что по вечерам я едва стою на ногах. Сегодня утром я не смог подняться с постели. Сосед любезно дал мне молока и кусок хлеба. Он также принес мне письмо или, вернее, открытку. Я сразу же узнал почерк Мари-Жо и с нетерпением вскрыл конверт. Это было сообщение о бракосочетании. Я закрыл глаза и почувствовал на лице дуновение тепла, которое разлилось по всему телу. Кажется, я заплакал. От радости… Отныне мне остается лишь ждать…

Поворот на скорости 100 километров в нас. В «кресле самоубийц» — рядом с водителем — сидит Алин, воплощение жизнелюбия. Ее бросает вправо, но она продолжает прихорашиваться, посматривая в зеркальце на противосолнечном козырьке. Поморгав удлинившимися ресницами, она красит одно веко, затем второе и в довершение рисует на щеке мушку.

— Муха це-це! — говорит Луп. — Кого будешь усыплять?

На голове у него шляпа (он никогда не носит шляпу), во рту трубка (он некурящий). Измененная внешность, печальный взор, прикованный к дороге, строго очерченной двумя рядами пирамидальных тополей. Еще газу. Сто двадцать! Машина проносится мимо дорожного рабочего в оранжевой куртке, орудующего на обочине малюткой-мотокосилкой, срезающей траву вперемешку с ромашками. Сто тридцать! За такую скорость лишают прав. Но Луи может лишиться кое-чего поважнее, и он плевать хотел на радары. Он мчится вперед, не желая замечать ни окрестностей, ни населяющую их живность.

— Коровы, — все же бормочет он.

Вокруг видимо-невидимо коров — черно-пестрых и красно-пестрых. Волоча тяжелые розовые вымя, они обмахиваются хвостами, отгоняя слепней. Алин знает, что ее брат сейчас более, чем эти коровы, достоин называться жвачным — он все время пережевывает одну и ту же мысль. На участие в этой авантюре она согласилась потому, что очень привязана к нему и одновременно беспечна. Как ни храбрись, а волноваться есть из-за чего: у этого одолженного у приятеля драндулета лысые шины и плохие тормоза; да и рискованно доверять свою жизнь задушенному галстуком и горькими мыслями полоумному, который собирается без приглашения, издали наблюдать за свадьбой собственной невесты. Уступив уговорам мамаши и папаши Дюпонтье, знающих толк в жизни, она согласилась «пойти под венец» с учителем английского (надежное место, продолжительный летний отпуск), и сегодня молодые предстанут перед двумя выдающимися животами коммуны; один, обрамленный трехцветным стягом, принадлежит месье Уару, мэру и уважаемому владельцу 300 гектаров пастбищ; другой, задрапированный белым стихарем в мелкую складку, — отцу Тависсу, кюре в Сент-Обен-ле-Эпине. Как ни злись, но учителя тоже зовут Луи. И если вдруг невеста произнесет во сне имя первого, второй не огорчится.

— Видишь, кто сзади? — опрометчиво произносит Алин.

На горизонте вырисовывается белый как снег лимузин с номерным знаком «94» — департамент Валь-де-Марн. Печальный взор Луи на мгновение загорается. Таких умопомрачительно дорогих чудовищ иногда уступают по дешевке редким счастливчикам американцы или всякие эмиры, и едет такой счастливчик, недоверчиво подпрыгивая на сиденье, у него не путь — траектория. И снова взгляд потух.

— Смотри-ка, этот танк тоже на свадьбу!

Роскошный монстр стремительно вырастает в зеркале заднего вида, оглушительно сигналит и вырывается вперед. За сто пятьдесят! Но Алин и Луи успевают разглядеть пассажиров. Над рулем парит сигара, упирающая одним концом в физиономию со свисающими на крахмальный воротничок щеками. Под сигарой красуется черная «бабочка». Папаша Картен! За его спиной маячат два декольте: одно могучее, отягощенное жемчугами, другое худосочное, с выпирающими костями, как у мертвеца, получившего разрешение на время церемонии покинуть могилу. Мамаша Картен, древняя, как мир, бабушка жениха по материнской линии! Алин не произносит ни слова. Но Луи взрывается:

— Вонючие кожевники! Сам господь учует, что тут несет деньгами, если им вздумалось помолиться на мессе!

Еще один козырь у учителишки: родители сколотили на кожах состояние и его устроили. Это словечко не сходит с уст мадам Дюпонтье. Эта мудрая особа любила произносить безразличным тоном, завидя свою дочь с Луи: «Да, да, моя малышка Мари свободна, я не мешаю ей пробовать, сравнивать…» Но мысль о «достойном положении» и «первоначальном вкладе» в виде «трех комнат и кухни» не давала ей покоя, и она спешила добавить: «Понимаете, Луи, наши бабки были кое в чем правы… Любовь — это одно, а устроиться — совсем другое». Луи задыхается от ярости и вжимает педаль акселератора в пол. Алин тревожится:

— Не станешь же ты скандалить в церкви?

Молчание. Наконец Луи откликается:

— Я просто хочу постоять около прохода. Пусть все видят меня, пусть вспомнят, что я дважды переспал с новобрачной. Пусть она сгорит со стыда, когда пойдет мимо меня под руку со своим учителишкой. Церковь охраняется государством. Никто не может помешать мне войти.

Снова молчание. Луи нарушает его:

— А почему бы нам не протиснуться к ризнице и не поздравить новобрачных? «Счастья тебе, дорогая. А вы, месье учитель, научите ее постоянству, чтобы с вами не произошло то же, что со мной».

И ни слова больше. Брат и сестра провожают взглядом экипаж кожевников и не открывают рта, пока не достигают вершины холма, у подножия которого сгрудились дома деревни Сент-Обен-ле-Эпине и виднеется невысокая колокольня с шиферной крышей и поджаренным на солнце петушком. Утренний дождик прошел, оставив лужи. Жаль! Семейство Дюпонтье решило собрать гостей рядом со своей гордостью — новенькой виллой «Гландьер», а потом провести кортеж 200 метров до церкви, как это делалось в старину. Хороший ливень был бы очень кстати.

Луи сбавляет скорость. Теперь машина ведет себя благопристойно. Даже на спуске она не разгоняется, а едет потихоньку. Дом Дюпонтье шестой по счету от края деревни. Все дома окружены грядками, на которых теснится кочанный салат и мелькают девчоночьи мордашки. Алин повязывает голову платком, Луи сдвигает шляпу набок и глядит исподлобья. Чтобы не загораживать дорогу, машины гостей стоят напротив, на соседском лужке. Их там штук тридцать, всех марок, мощных и хилых — в зависимости от силенок владельцев. Луи останавливается за пять домов от места, стоянки, чтобы не быть замеченным. Отсюда ничего не видно, можно лишь, опустив стекла, услышать смутный рокот голосов. Забыв о предусмотрительности, Луи сдвигается на метр, еще на один и заезжает передними колесами на дорожку, ведущую на лужайку перед фермой. Метрах в десяти зияют широко распахнутые двери. Луи вытягивает шею, он касается щекой щеки сестры.

— Колючий! А подъехали-то мы вовремя!

Действительно, впору зажмуриться. Длинные платья и полосатые штаны приходят в движение. Невеста вся в белом — да, вся в белом! Откинув фату, она занимает свое место — рядом с папашей, инспектором по прямым налогам Альбером Дюпонтье. Лиц не видно — оба смотрят на процессию, во главе которой у юбки своей родительницы вышагивает будущий зять. Следом семенит мадам Дюпонтье, уцепившись за локоть месье Картена, в хвосте — подруги невесты, шаферы, остальные пары (кавалер — из одного клана, дама — из другого), причем дамы, как принято у людей, украшены тем кричащим оперением, которое у представителей отряда куриных полагается носить особям противоположного пола. Единственное исключение — роскошный мундир дядюшки-полковника со сверкающими медалями, нашивками и золотыми эполетами.

— Пошли! — кричит месье Дюпонтье.

Он поворачивается, демонстрируя раскрасневшуюся физиономию и маленькую красную ленточку ордена Почетного легиона на лацкане пиджака. Он делает первый широкий шаг и увлекает за собой дочь, которая с трудом поспевает за ним. На ее лице не заметно ни печали, ни радости, оно безразлично, может быть, даже покорно.

— Давай! — торопит Алин. — Надо опередить их.

Но что это? Вместо передней скорости рычаг переключений выбирает заднюю. Машина резво откатывается назад. Водитель тихо считает: раз, два, три, четыре… Его разум помрачился, он видит лишь одно: лужу. Она голубая, в ней отражается небо. Но к тому же она грязная, в больших коричневых островках, происхождение которых, несомненно, связано с близостью крольчатника мадам Сарм. Видимо, жизнь ее ангорских кроликов протекает в сомнительной чистоте. Кортеж вполне может обойти лужу, но…

— Десять! — торжествующе провозглашает брат.

Ты с ума сошел! — протестует сестра и закрывает лицо руками.

Машина срывается с места. Поворот руля — и она послушно устремляется в заданном направлении. Длина женского шага угадана верно. Невеста и ее отец находятся в двух метрах от лужи, и переднее, а потом и заднее колесо щедро кропит их грязной жижей. «Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега». Мари была бела, как снег. А получилась старая присказка наизнанку: ангел залеплен грязью. Чудесный атлас ее платья, фата, раздуваемая легким ветром, а заодно и торжествующая физиономия и жилет папаши — все безнадежно испорчено, и — негаданная удача! — брызги нечистот долетели аж до пятого ряда, до всех этих праздничных причесок, бархата, муслина дам, таких чистых, таких наглаженных манишек кавалеров. Всеобщее оцепенение! Вопль негодования! Но машина удаляется настолько стремительно, а ошарашенные жертвы приросли к месту настолько прочно, что на запоминание номерного знака времени, конечно, не остается, и не ясно, злоумышленники или просто растяпы исчезли за поворотом, не расслышав запоздалых проклятий.

Это было накануне выпускных экзаменов, в один из тех долгих золотистых вечеров, какие бывают в июне. Я не очень торопилась домой после уроков, вот почему меня устраивало, что начиная с мая учительница оставляла нас после занятий и заставляла писать диктанты, полные всякой чепухи, связной и бессвязной, берущейся невесть откуда, вроде задач с ваннами и испорченными кранами, с поездами, что то и дело гоняются друг за другом или встречаются, с вороватыми лавочниками, которые ни за что не упустят свою выгоду. Все это нисколько не располагало к сдаче экзамена.

А в тот вечер учительница вдобавок сказала мне:

— Помучаешься ты со своим аттестатом, ты же ничего не понимаешь.

Что до меня, я была вполне согласна с ней, я ничего не понимала в этих скучных вещах. И еще потому я не торопилась возвращаться, что повсюду был разлит этот прекрасный золотистый цвет и дома родители, если они сердиты, тоже скажут:

— Вот уж я удивлюсь, если этакая дура получит аттестат. Ты останешься такой же невеждой, как Эрнест, который и подписывается только крестиком, потому что не умеет писать, его вдобавок и в армию не взяли, понятно почему.

Мы, встречая Эрнеста, косились на него, стараясь понять, почему его не захотели взять в армию, тогда как он так хорошо стрелял зайцев, птиц и лис, что днем, что ночью, сам не попадаясь, на что весьма часто жаловался деревенский полицейский.

Так вот, я тащилась по дороге вместе с Сюзеттой, девочкой из моего класса. У нее есть велосипед, но она шагает рядом со мной и рассказывает, что в садах ее родителей полно клубники. Клубники! Ну и врушка же эта Сюзетта. Сегодня утром она сказала даже:

— Я тебе ее принесла, чтобы ты сделала торт.

Она любит торт. Она спрятала клубнику под какой-то кучкой травы, которую накосил на склонах дорожный рабочий, но уже не помнит, где именно. Стали искать, медленно ворошили одну за другой кучки сухой травы, пахнущей диким укропом. Долго искали. В конце концов Сюзетта сказала:

— Наверняка рабочий забрал клубнику.

Я никогда не ела настоящей клубники, никогда. Я сказала:

— Надо напасть на него, чтобы он ее отдал.

А она сказала:

— Теперь, когда он ее съел, это трудно.

И это была правда. Тогда мы расстались. Сюзетта, это самая большая врушка, которую когда-нибудь видел свет, такая врушка, что никто не может ей поверить, даже если в самый полдень она утверждает, что это полдень, но у нее такие ручки, маленькие, очень белые и очень проворные, и потом, у нее есть велосипед и сад, полный грядок с клубникой.

Как только я осталась одна на дороге, ведущей вдоль изгородей, я заспешила, потому что и правда я долго провозилась со всеми этими историями. Я припустилась к дому и бежала, и бежала. К счастью, у меня была сестра, чтобы присмотреть за коровами. Я прибежала как раз в тот момент, когда моя мать собиралась идти в хлев, чтобы помочь моему отцу доить коров. Мой отец ненавидит доить коров один. Он говорит:

— Лучше бы я рожал каждый день.

А мать ему отвечает:

— Ты даже не знаешь, что говоришь.

Едва явившись, я поняла, что в этот вечер будет не до шуток. Лицо у моей матери было замкнутое и серое, как всегда, когда она злилась. Подойдя ко мне и глядя прямо в глаза, она сказала:

— Считаешь, ты пришла вовремя?

А я, я сказала очень быстро:

— Это из-за Сюзетты и ее клубники. Она спрятала ее в траве, и мы ее искали долго-долго. Я хотела сделать торт.

Моя мать уставилась на меня, как если бы я наговорила ей грубостей, а потом закричала:

— Торт? Торт! Так вот тебе торт, чтобы знала. — И она залепила мне пощечину, и тут же кровь бросилась мне в голову, и я почувствовала себя опухшей и красной. Потом она закричала еще пронзительней:

— Ты думаешь, мало мы отдали сил, чтобы ты получила свой аттестат? Уже два года ты могла бы работать по дому или зарабатывать себе на жизнь у других. К четырнадцати годам я уже давно работала. И это все, чтобы такая лентяйка получила аттестат. Вдобавок, если так пойдет, то дура, вроде тебя, даже не получит его.

— Конечно, — крикнула я, потому что с меня было достаточно. — Учительница сказала, что мне будет трудно его получить.

Моя мать выпрямилась с видом оскорбленной добродетели, она вдруг показалась мне очень большой, и я испугалась.

— Что, — закричала она, — что она еще сказала, эта твоя учительница?

— Что я его не получу, — сказала я, — и все из-за задач.

Моя мать схватила ведро, цедило, меня за руку и бросилась вон, волоча меня за собой, и побежала в хлев с таким шумом, что мой отец, преспокойно доивший корову, резко выпрямился.

— Ты что, — спросил он, — сходишь с ума или как?

— С ума, — сказала моя мать, — схожу с ума? Ты знаешь, что наговорила учительница твоей дочери?

— Нет, — сказал он. — Я не знаю.

— Она заявила, что сильно удивится, если девочка получит аттестат!

— Ах, вон оно что, — сказал мой отец.

— И это все, что ты можешь сказать, после того как мы лишних два года продержали ее в школе?

— Что же ты хочешь, — сказал мой отец, — если у нее не хватает способностей, тут ничем не поможешь.

— А почему бы это у нее не хватало способностей? — крикнула моя мать, которая сделалась совсем красной. — Она умеет читать, писать и считать, это что, пустяки? А кто тут у нас ведет счеты, кто пишет письма на рождество и на пасху, как не она? Так почему же ей могут отказать в аттестате? Что им нужно, этим людям?

Я пустилась в рев, мне еще после пощечины хотелось расплакаться, я всегда плачу, когда моя мать кричит, я этого не переношу. Они смотрели на меня оба, мой отец и моя мать, а я рассказывала:

— Чтобы получить аттестат, нужно уметь решать задачи, а я… у меня не получается, и все из-за ванны.

— Ванны? — спросил мой отец.

— Ванны моей учительницы, — объяснила я. — У нее ванна вся в дырах, вот она и задает нам задачи: надо ответить, сколько времени понадобится, чтобы ее заполнить водой и вымыться. Ну как я могу это знать, а?

— Ты видишь, — сказала моя мать.

— Да, правда, — сказал мой отец и задумался. — Все, что ты можешь сказать ей наверняка, своей учительнице, это: чтобы наполнить дырявую ванну водой, нужно очень много времени, а иногда это и просто невозможно. Вспомни, как у нас прохудилось корыто для скотины. Невозможно было удержать воду. Что ты хочешь, это же так. Когда вещи старые, они старые.

— Да, — сказала я, заплакав еще сильнее. — Но она, она все-таки хочет мыться, и вот ей обязательно надо сказать, через сколько времени она сможет в нее сесть.

— Это одержимая, — сказала моя мать. — Я всегда думала так.

— Вдобавок, — сказал мой отец, — она может устроить наводнение. В конце концов, если ей обязательно надо вымыться, могла бы сходить на ручей, как это делаем мы. Там чистая и прохладная проточная вода, ты ей скажи, что после хорошего мытья в ручье чувствуешь себя свежим и как будто новым.

— Нет, — сказала я, потому что не могла себе представить мою учительницу голую в ручье. — Она хочет теплую воду в своей старой ванне, иначе я не получу аттестат.

— Надо что-то сделать, — сказала моя мать.

— Я вижу только один выход, — сказал мой отец. — Я починю ей ванну, и тогда она перестанет задавать задачи детям.

— И правда, — сказала моя мать, просияв. — Ты же точишь ее ножи, почему бы тебе не починить ей ванну?

— Да, — сказал мой отец. — Только это не одно и то же. Надо бы знать, из чего сделана эта ванна, и как велики дыры, надо ли наложить заплаты или только чуть припаять. Ты же понимаешь, ванна это не кастрюля.

— Конечно, — ответила моя мать. — Но уже одно то, что ее спросят об этом, ее успокоит.

Тогда я заплакала еще сильней.

— Это ничего не изменит, — сказала я, — потому что дело не только в ванне, есть еще поезда.

— Какие поезда? — сказал мой отец, начиная нервничать. — Здесь поезд не ходит.

— Нет, — сказала я. — Но она, она ездит в поездах, и они то гоняются друг за другом, то встречаются, это ужасная история, а кроме того, она хочет, чтобы ей объяснили, какой поезд придет первым, где они встретятся и в котором часу, словом, все, а я, я никогда даже не видела поезда.

— Я тоже, — сказала моя мать.

— Я тоже, — сказал мой отец. — Но если на таких скоростях обгонять друг друга или мчаться наперерез, то уж точно произойдет авария. Ты можешь это ей сказать, своей учительнице, и пусть она будет поосторожней. Лучше бы она купила себе велосипед, как все люди;

— Но у нее такие каникулы, — желчно заметила моя мать, — что она может путешествовать и ездить в поезде.

— Она делает то, что ей нравится, — сказал мой отец, снова присев под коровой и зажав между колен ведро для молока, чтобы спокойно доить дальше. — Но с этими сумасшедшими поездами можно плохо кончить. Она должна бы купить велосипед. С ним ясно, когда уезжаешь и куда прибудешь.

— Да, — сказала я. — Но аттестат это завтра. Значит, слишком поздно, чтобы чинить ванну и покупать велосипед.

— Надо придумать что-то другое, — с решительным видом сказала моя мать.

Она пошла доить коров, и сделалось тихо.

— Аттестат это завтра, — повторила я.

— Замолчи, — сказала моя мать. — Слышали, что завтра. Покорми поросенка.

Я пошла, сейчас было не время перечить. Я подумала, что это до смешного грустно — накануне такого важного экзамена заниматься поросенком, но и оставить его голодным тоже было нельзя, бедный поросенок, это же не его вина, и потом, моя мать наверняка что-нибудь придумает, чтобы я получила аттестат, я ее знаю, мою мать, когда прижмет, она может разнести все. Так что я занялась поросенком, ни о чем больше не думая. Я принесла прошлогодней вареной картошки, сморщенной и проросшей, высыпала ее в кастрюлю с кукурузной мукой и, залив теплой водой, все это тщательно размяла и перемешала, чтобы поросенок не подавился. Он был очень доволен, поросенок Арсен. У нас всех поросят зовут Арсенами из-за мэра, потому что он тоже очень жирный, и это меня смешит. Едва заслышав мои шаги, Арсен принялся хрюкать и стучать головой о задвижку кормушки. Такой нетерпеливый.

— Подожди, Арсен, бестолочь, — сказала я, — ты опрокинешь мне ведро.

Он успокоился, засопел около меня. Я смогла вылить ему еду и почесала жесткую щетину на его голове. Я постояла там некоторое время и подумала: хорошо иметь поросенка, который вас ждет, вы приходите к нему, приносите ему то, что он любит, и он вас встречает радостным хрюканьем. Совсем непохоже на родителей или на людей, которые могут вам отвесить пощечину неизвестно за что, лишь за то, что вы хотели им сделать торт с клубникой.

Мне сделалось грустно, и я вспомнила о другом — о школе, об аттестате. Кроме ванн да поездов, у учительницы имелись еще задачи с лавочниками, которые ей предоставляют кредит под проценты, и это ужаснее всего остального, потому что она хочет, чтобы посчитали, сколько ей придется платить в конце месяца или года. Моя мать всегда говорит, что, по-настоящему, учительнице нечего волноваться на этот счет, она каждый месяц получает зарплату, не то что мы, деревенские, и моя мать злится. Что до меня, то я думаю, что учительница покупает в городских лавках потому, что наш деревенский лавочник отпускает в кредит без процентов, он ждет, чтобы люди получили свои пособия по многодетности и расплатились с ним, а это исключает всякие задачи. Надо было бы ей это сказать, учительнице, ну, да теперь уже слишком поздно.

Порою и мой отец в гневе говорит, что наш деревенский лавочник намеренно удлиняет счет. Однажды он заставил меня пересчитать сумму, и у меня получился другой результат, чем у лавочника. Моя мать сияла.

— Ты видишь, — говорила она моему отцу, — я это прекрасно знала: это вор, настоящий вор, как и все другие.

И она пришла в такое возбуждение, что в конце концов разбила тарелку, и мой отец закричал, я заплакала, моя сестра ухмыльнулась и заработала пощечину — чтобы знала, — и тогда она тоже заплакала, а я была очень довольна. Назавтра, в четверг, моя мать отправилась в деревню к лавочнику с моим счетом, с корзиной почти свежих яиц, лицо ее пылало от возмущения, а я плелась сзади. Лавочник проверил свой счет, я тоже, и оказалось, что оба были правы, он, потому что его счет был верным, я, потому что мой мог бы быть верным, если бы я не забыла прибавить и цифры переносов в уме. Лавочник торжествовал, моя мать тоже.

— Переносы, — сказала она, — можно прекрасно обойтись и без них.

— Вовсе нет, — сказал лавочник, — наоборот, это все меняет.

И они довольно долго препирались, окруженные деревенскими женщинами, которые все комментировали, и некоторые из них в тот день ушли, ничего не купив, а я этим воспользовалась, чтобы стащить бутылочку красных чернил, точно таких, как у учительницы. Кончилось тем, что моя мать ушла со своей корзиной почти свежих яиц, которые она отказалась оставить в лавке. Она тем не менее распродала их, хорошие свежие куриные яйца, стучась из дома в дом.

— Это отнимает больше времени, — говорила она, — но, раз уж мы на месте, мы на этом выгадываем. Я за них получила больше, чем у лавочника.

Домой возвратились почти довольные. Я говорила себе: с этими торговцами всегда так, теперь мне надо еще найти тайник для моей бутылочки красных чернил.

Моя младшая сестра и собака погнали стельных коров на водопой к ручью. Я могла не сомневаться, что она очень сердита, моя сестра, достаточно было видеть, как она колотила коров палкой. Она злится, потому что с тех пор как я готовлюсь получить аттестат, это она каждый вечер ходит за коровами и в то же время учит уроки. Это самая большая лентяйка в долине, моя сестра, но она-то свой аттестат получит, она уже умеет решать все задачи учительницы. Я тоже умею делать многое: ухаживать за животными, потому что я их люблю, лазить по деревьям, чтобы увидеть, что делается за круглыми холмами, гладить белье и делать торт, если к нему имеется клубника. Только вот все, что я умею делать, не имеет никакого отношения к аттестату, чтобы его получить, важны только задачи, как будто без них нельзя жить. Вот так.

Вечером, за столом, молчали все, даже моя сестра. На ужин были артишоки, первые артишоки в этом году, и картошка, точно такая же, как у поросенка, но только с треской, приправленной чесноком и петрушкой. Я ненавижу эту еду, но я знала, что время было совсем неподходящее ни напомнить об этом, ни тем более отказываться есть. И потом, то был, помню, такой тихий вечер, с сильным запахом свеженарезанного ржаного хлеба, перемешанного с ароматом ломоноса, который ласковый ветер доносил с берега ручья. Да, прекрасный вечер.

Я пообещала себе, что, вернувшись с экзамена, пойду и вымоюсь в ручье, а после никогда не буду думать о школе, никогда больше.

Вдруг моя мать сказала:

— Не забудь выгладить на завтра воскресное платье. Ты не можешь пойти в школу в блузе, тем более такой грязной.

И правда, где уж было оставаться чистой после поросенка, ведь там пачкаешься обо все. Мне очень нравится мое выходное платье. Ярко-голубое, с пятнами белых виноградных гроздьев и тонкими переплетенными зелеными усиками. Юбка платья не так широка, как мне бы хотелось, но ткань стоит дорого, а моя мать всегда должна сделать два платья из купленной ткани, одно для моей сестры, этой грязной лентяйки, хотя, что ни говори, нельзя же и ее оставить голой, особенно по воскресеньям, и одно для меня, точно такое же, чтобы не было завидно, она нас знала. Я ее понимаю, даже если иногда и бунтую, и моя мать вынуждена мне угрожать увесистыми пощечинами, — чтобы я знала.

Потом она сказала:

— Ладно. Я подумала. Я знаю, что надо сделать, чтобы она получила аттестат.

Мы все стали ждать, а она неторопливо и тщательно собрала крошки вокруг своей тарелки, чтобы добавить их в пищу собаке; нехорошо бросаться крошками, это ведь тоже хлеб. Наконец она решилась, а я не думала ни о чем. Она посмотрела прямо в глаза отцу и сказала:

— Самое главное, чтобы она получила аттестат. Прежде всего потому, что вот уже два года мы этому отдаем все, затем, подумай хорошенько, девушка с аттестатом может на что-то рассчитывать, не то что необразованная, на что такой надеяться, в самом деле, я это знаю по себе. Я думаю так, если девочка его получит, то может выйти замуж за кого хочешь в деревне. — Представь, например, сына булочника с такой женой, как она: она держит лавку, она ведет счета, плюс вся работа по дому, а он может преспокойно делать свой хлеб, и все довольны. То же самое, если это сын лавочника, к тому же она не станет обворовывать клиентов. Я даже подумала о секретарше в мэрии, с таким почерком, как у нее.

Тогда моя сестра стала ухмыляться, делая идиотские жесты.

— Замолчи! — крикнула моя мать.

— Он совсем старый и уродливый! — сказала моя сестра.

— Старый? — сказала моя мать. — Нисколько, это как раз видный мужчина, только он всегда одет в черное из-за траура по своей давно умершей матери. Но все это может измениться, а кроме того, это не твоего ума дело.

Она подождала, чтобы опять воцарился покой, а затем добавила:

— Я подумала также об учителе, эти всегда приезжают холостяками, и если учительницы уже замужем, им, конечно, приходится искать на стороне. Жена учителя, ты только представь! — И она с уважением посмотрела на меня.

— Ну нет! — закричала я. — Потому что с меня хватит школы, а если у него тоже дырявая ванна, опять начнутся задачи.

— Ладно, — сказал мой отец под впечатлением от нашего разговора. — Потом подумаешь, выходить за него замуж или нет.

— Все это обдумано, — нервно сказала моя мать. — Когда есть надежда получить предложение учителя, отвечают да, а потом можно хоть в окно выкинуть эту ванну, если захочется. Но сначала говорят «да» и выходят замуж.

Это успокоило всех, даже мою сестру и меня.

— Вот что я решила, — сказала моя мать. — Завтра девочка отнесет учительнице индюшку, тогда ей уж точно придется выдать аттестат.

— Индюшку! — сказал мой отец, как будто его втягивали в дурное дело.

Моя сестра, эта большая ханжа, снова принялась ухмыляться. Я ее как следует пнула ногой под столом, это сразу привело ее в чувство, и тогда я сказала ей:

— А тебе и индюшки не хватит, чтобы получить аттестат, потребуется, по меньшей мере, поросенок.

Это было не так, но моя сестра расплакалась, а я рассмеялась, потому что представила ее на дороге в школу с этим поросенком. Мой отец и моя мать прикрикнули, и все успокоились. В этот вечер не стоило устраивать цирк или задавать взбучку каждой из нас, это правда. Вдобавок, речь-то шла о моем аттестате, после которого я, как сказала моя мать, могла выйти замуж за кого захочу. Я-то хотела выйти замуж за сына арендатора булочной из-за его русых вьющихся волос и светлых глаз. В какой-то момент я об этом чуть не сказала, но потом вспомнила, что произошло с ним и с его отцом на распродаже телят. У них была лучшая телка на всю округу, и барышники вертелись вокруг, все не решаясь выложить за нее справедливую цену, и тогда, чтобы укрепить свое терпение и решимость, отец и сын пошли в бистро выпить пива. Когда они вернулись, телка исчезла. На привязи вместо нее оказалась другая телка, самая захудалая во всей долине, которую и задаром никто не хотел взять. Пришлось им ее уводить. Вся деревня смеялась над ними, хлопая себя по заду, и это продолжалось день за днем, потому что у нас не любят поляков, они не совсем похожи на других из-за их слишком светлых волос, тем более когда у них хорошие телята. Вот как это бывает у нас. Во всяком случае, я ничего не сказала и правильно сделала. Моя мать вполне способна была раздумать дать мне индюшку.

— Ну, вот что, — сказала она. — Завтра утром я положу индюшку в корзину, и ты ее отнесешь учительнице. У меня как раз есть одна, которая еще никогда не неслась, никогда. Она все время бегает за самцами и никогда не несется. Все, что доныне она сожрала, все при ней, она настолько жирная, что едва носит свой живот, скажу как есть. Ну, так вот, ты отдашь учительнице индюшку и хорошенько объяснишь ей: что можно починить ее ванну и даже одолжить ей велосипед на каникулы, раз уж она так боится поездов. После всего этого я удивлюсь, если она тебе не даст аттестат.

Больше никто ничего не сказал. Я погладила свое платье и затем вышла немного прогуляться в молочных сумерках. Моя сестра шла за мной, держась на расстоянии. Ночь была очень теплая.

Цезарина Бобийо живет на уединенной ферме у подножия Ризу, неподалеку от озера Мертвых. Ближайшая деревня называется Бельфонтен. Цезарина отправляется туда раз в неделю, чтобы купить себе хлеба у Луизоны. Ей она оставляет список продуктов, которые Рене, — это муж Луизоны, он служит на таможне, — привозит ей из Мореза. Уже больше четырех лет, как она живет одна, и ничего, оказалось, можно привыкнуть. Лапша, маниока, одна-две плитки шоколада, килограмм муки два раза в год да еще время от времени кулек апельсинов и пакетик инжира. Это лакомство, его она растягивает надолго. Масло и сыр она берет прямо на сыроварне, куда относит молоко.

Она спускается в Морез только один раз в год, на осеннюю ярмарку. Покупает там сабо и какие-то хозяйственные мелочи. Добирается она пешком меньше чем за два часа, но на обратном пути всегда находится добрая душа, чтобы подвезти ее на машине.

Автомобиль немного пугает ее, но все-таки она получает от езды удовольствие.

Морез для нее — край света. Никогда в жизни она не забиралась дальше. Правда, пока был жив муж и у них имелись лошадь и машина, летом они иногда перебирались через Ризу, чтобы навестить одного из кузенов в Буа д’Амон, на берегу Орб.

Не считая этих путешествий, она даже не помнит, чтобы хоть раз выбиралась дальше Лукового ущелья. Если скотина на тебе одной, не очень-то отойдешь от хлева.

Когда муж умер, их семнадцатилетний сын сказал ей:

— Да распродала бы ты все это. Уехали бы в город. Там и платят лучше и нет всей этой скукотищи.

Она смерила сопляка мрачным взглядом и бросила:

— Коли тебе так скучно, ты не на привязи. Можешь сматываться. Что касается заработка, через пару месяцев мы посмотрим. Если разбогатеешь, приходи рассказать.

Задетый за живое, мальчишка, характером точь-в-точь, как у матери, собрал манатки и уехал назавтра же, с почтовой машиной.

У Цезарины было тяжело на душе, но она замкнулась в своей гордыне. Унижаться перед этим бездельником, чтобы удержать его? Уж лучше подохнуть от тоски в одиночестве. Все распродать? Еще чего! Очень современная идея. Ничего, скоро увидим, как заговорит о городе этот недоросль, никогда не притрагивавшийся ни к вилам, ни к топору! Даже коров ни разу не выгнал на выпас! Этот бездельник не только не смог в школе добраться до удостоверения слесаря, он даже паять не научился! Чтобы выпендриться, он надумал провести от источника воду к мойке, вот так строительство! И потекло отовсюду так, что бедная Цезарина сама же вынуждена была вызвать и оплатить работу настоящего слесаря, который заделал все утечки.

Нет, Цезарина ничего не сделала, чтобы удержать сына. В день его отъезда она даже смогла скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

С тех пор она держит не больше четырех коров. Этого как раз хватает на жизнь вместе с садом и огородом, засаженным картошкой. Куры, несколько кроликов, этого только-только хватит, чтобы им прокормиться — ей и старому полуслепому псу Рено.

Гора Ризу нависает над домом, почти раздавив его темной массой своих елей. Она дает Цезарине дрова для тепла и музыку нескончаемого перешептывания с ветрами всех времен года.

Мальчишка продержался шесть месяцев, не подавая о себе вестей. Но затем ему понадобились бумаги от местного мэра, и он написал. Цезарина ухмыльнулась, проворчав:

— Ну, начинается! Сначала просят свидетельство о рождении, а потом денег!

Она выслала метрику с маленькой любезной припиской. Парень ответил, и они продолжили изредка переписываться. Леон — так зовут ее сына — нашел работу в Антони, под Парижем, куда он частенько наведывается по субботам и воскресеньям. От всего этого не очень-то спокойно его матери, она говорит, что города — это скопища подонков.

Он присылает почтовые открытки с видами Эйфелевой башни или Триумфальной арки. Этого как раз достаточно, чтобы, выйдя из себя, старая женщина сказала почтальону:

— А все-таки надо совсем рехнуться, чтобы променять все это на городскую помойку.

И она широким жестом обводит гору, озеро и все вокруг.

Почтальон отвечает, что не надо мешать молодым жить в своем времени.

Молодым! В свои шестьдесят два года Цезарина не чувствует себя такой уж старой. Это правда, что она родила его поздно, этого мальчишку, зато она не оставила его расти самого по себе, как часто поступают немолодые матери. Она его не избаловала и не была с ним чересчур строга. И если он все-таки смылся, так потому, что в него с детства бес вселился.

Однажды сын прислал такое письмо:

«Большая новость, мама: я пою. Я написал песни. Я не хотел тебе об этом говорить раньше времени, не зная, как пойдет дело, но дело идет. Я пел на танцах и имел успех. Меня собираются прослушать у Патэ и на радио».

Ну и ну, все это, конечно, не затем, чтобы пустить пыль в глаза Цезарине. Петь? Отец здорово пел на танцах и банкетах пожарников всю свою жизнь. Прекрасное дело! Но он не собирался раздувать из этого целую историю.

Спустя несколько недель в другом письме сообщалось:

«Сходи к Луизоне послушать радио, я выступаю в пять часов вечера, в следующий четверг по программе „Европа-1“.»

Пять часов, да еще время на возвращение, так можно не успеть к дойке коров. Поначалу Цезарина ограничилась тем, что, пожав плечами, проворчала:

— Радио! Вздор… Я не брошу мою скотину ради песенки этого психа!

Но мысль эта так и эдак вертелась в ее голове. Она поговорила об этом с почтальоном, и тот ей сказал:

— Надо туда сходить, это важно. Рене вас отвезет, вы быстро доедете.

Цезарина еще поворчала, тем не менее в четверг она пришла к Луизоне на целый час раньше, бормоча:

— С этими переводами часов я все путаю. Разбазаривать время на глупости, да где это видано?

Луизона не дала себя провести и тут же стала крутить ручки своего приемника, чтобы успеть найти нужную волну и настроиться на нее как можно лучше. Старательно напуская на себя чуть насмешливый вид, старуха притворялась, что наблюдает за детьми, играющими на лужайке неподалеку.

— Знаешь, твои дети растут прямо на глазах. Малышка глазастенькая и за словом в карман не полезет. Да и у твоей невестки дочка не хуже. Обе прямо лопаются от здоровья. Когда я думаю, что находятся дураки, которые уезжают в города!..

Час настал. По мере его приближения старую женщину охватывало возбуждение. Она ходила от окна к столу, на котором стоял приемник. Она не осмеливалась спросить: «Ты уверена, что там все правильно?»

Она напрягала слух. Так как радио ей доводилось слушать, только бывая у Луизоны или у других жителей деревни, то с непривычки ей трудно было все понять. Когда Леон жил дома, у него был приемник, но он никогда не выносил его из своей комнаты. Его мать не стерпела бы подобный шум у себя на кухне.

Когда диктор объявил, что Боби, новое имя в песне, сейчас исполнит одно из своих произведений, ни Луизона, ни Цезарина не подумали о Леоне. Прозвучало несколько аккордов гитары, затем чей-то неузнаваемый голос принялся поминать Ризу, сосны, снег, свежесть воды. После первого куплета Луизона воскликнула:

— Это он! Конечно, это он… Ризу и все остальное, вы слышите?

— Парень же сказал: Боби…

В это время Рене влетел как ураган. Он сиял:

— Вы слышите… слушайте… это он…

Все замолкли. Даже дети, которые вслед за отцом взбежали по лестнице.

Песня кончилась, и Рене объяснил:

— Я услышал в машине, по пути…

— Но, черт возьми, — недоверчиво проворчала Цезарина, — Боби… Боби…

— Ну да, — сказал Рене, — Бобийо — это несовременно. Чтобы петь, он должен был сменить имя.

Цезарина задумалась на некоторое время, потом, нахмурив брови, проворчала:

— Несовременно! Ну, я ему покажу! Вот засранец, ему теперь своего имени стыдно! Черт побери! Был бы жив отец, он бы точно добрался до него, чтобы надавать ему затрещин.

Рене снова попробовал втолковать старухе причины, которые могли заставить ее сына сменить имя. Но то были напрасные усилия: она заранее отказывалась слушать и уже направилась к дверям, говоря:

— Ну, ты отвезешь меня? Я уже опоздала к скотине. Достаточно я потеряла времени на всякие пустяки!

Всю неделю старая крестьянка не переставала сердиться. А потом два-три письма от сына, и она немного отошла. В них он писал о пластинке, о гастролях, которые должны были вот-вот состояться вместе с большой знаменитостью, имени которой он не уточнял.

Луизона, которой старуха рассказала об этом, тут же пустилась в догадки, которые быстро вывели Цезарину из себя.

— Я думаю, если бы речь шла о твоем сыне, у тебя заболела бы голова. Она бы у тебя так распухла, что ты уже и шляпы бы себе не нашла!

Голова Цезарины не распухла, но сердце ее билось неровно.

Она стала поджидать почтальона. Но чаще всего маленькая желтая машина проезжала мимо, не сворачивая на ухабистую дорогу, которая ведет к ее дому.

А вот в это утро почтальон приехал.

Цезарина вручила ему конверт, который приготовила три дня тому назад, а рослый Ренуйе отдал ей письмо, которое она распечатала далеко не сразу.

Что-то удерживало ее. Она говорила себе:

— Да что это с тобой, чего ты так трусишь? Это обычное письмо. Неужто ты станешь бояться листочка бумаги, еще и не узнав, что там написано?

Наконец она решилась.

А сейчас давно уже миновал полдень, а Цезарина даже не поставила суп на огонь.

В двадцать пятый раз, никак не меньше она перечитывает письмо:

«Дорогая мама,

ну вот, меня берут на гастроли. Я ною в первом отделении с Шилем Виньо. Мы выступаем в большом муниципальном театре в Безансоне, в среду восьмого октября вечером. Я оставлю пять билетов на твое имя в кассе. Попроси Шарля и Рене подвезти тебя и пусть сами приходят с женами. Увидимся после спектакля. Надо приехать, мама, рассчитываю на тебя. Это, можно сказать, начало гастролей. Скажи всей деревне, чтобы приехали меня поддержать. Мне это очень важно.

Целую тебя. Твой любящий сын.

Боби».

И опять это «Боби» при первом чтении возмутило ее. Затем она уже старалась не читать самой подписи. Теперь она и вовсе не читает. Она пересказывает письмо себе, бормоча, как молитву, когда доит коров, пропалывает сад или собирает хворост.

Мало-помалу она стала и комментировать:

— Безансон, это же не за углом! Что это он себе думает?

Она посмотрела карту в почтовом атласе. Его там даже не оказалось, ведь это в департаменте Ду. Тогда она спросила почтальона. Тот поразился. Он сказал:

— Что это у вас за дела в Безансоне?

— Никаких дел. Просто хочу знать.

Великан посчитал в уме, прежде чем сказать:

— Ей-богу, это больше ста километров отсюда.

Цезарина знает, сколько надо времени, чтобы дойти до Мореза. Она считает. Это займет не меньше 15 часов пешего пути. Это ее не пугает, но чтобы так надолго оставить свой дом, да ни за что.

— Скажи это всей деревне! Ну, конечно! Чтобы они пошли в театр смотреть, как ты там паясничаешь. Как после этого на меня посмотрят? Да на сыроварне все пальцами станут показывать. Будут говорить: вот мать того дурака, который стыдится своего имени и придумал себе кличку Боби, как для собак у богачей. Ни за что в жизни… И потом, что мне там делать, в этом Безансоне! Нет. Да он спятил, этот мальчишка.

Она долго злится, но постепенно слово это начинает будоражить ее.

— Мальчишка. Ну конечно, мальчишка. Тут и думать нечего. Не взрослый же он… Что он подумает, если я туда не поеду? Хоть бы туда поезд ходил.

Она размышляет. О поезде сын всегда говорил, что это совсем неудобно. Все жалуются. Чтобы на него сесть, нужно добраться до Мореза, а потом эта бесконечная узкоколейка. Стыдно за наши места. Леон добирался иногда в Понтарлье. Автостопом. И если попутная машина подбрасывала его до Муш, то там он мог сесть на автобус.

Неужели люди, которые ездят на машинах, не сжалятся над такой старухой, как она, оставят на дороге?

Она погружается в расчеты времени. Вечером, это должно означать около семи или восьми часов. Значит, отправившись поутру, она, должно быть, поспеет. Густав не откажет присмотреть за скотиной. Тут она моя£ет быть спокойна. Под каким же предлогом она его попросит? Неважно, папаша Густав не любопытен. Ему можно сказать, что она должна сходить к нотариусу по семейным делам.

— Так. С этим решено. Но вернуться — другая проблема. Да ездят ли по ночам машины в этих краях? Да и вообще ездить по ночам, какое безумие!

Ее снова разбирает злость. Конченый шалопай, не мог стать ни пастухом, ни лесником, ни слесарем, как все нормальные люди. Или почтальоном! Она ворчит:

— Вот это дело. А я ему, между прочим, говорила. Золотое место, и пенсия обеспечена. А если ты к этому не способен, ну, тогда — дорожный обходчик. Сейчас уже никто этим не хочет заниматься. А работа, между прочим, не пыльная. И столько народу видишь. С каждым поговоришь, все новости знаешь. А услужишь кому-то, сделаешь подъезд к дому, и пожалуйста, подарок на праздник.

А сейчас, что будет с ее сыном? Луизона уверяет, что на песенках можно зарабатывать миллионы. Ну конечно, откуда бы ей это знать! Да она всегда берет сторону молодых. И Леона она всегда поддерживала.

— Знай она, что он будет в Безансоне, наверняка захотела бы его послушать, да и Рене, и все остальные. И, конечно, отвезли бы меня на машине. Даже, быть может, в ресторане бы поели по дороге.

У нее аж слюнки потекли. Она представила себя в большой мягкой машине Шарля, на заднем сиденье, среди двух молодых женщин.

— Да нет же. Никогда я не попрошу ни о чем подобном. Они согласятся. А назавтра вся деревня будет насмешничать. Ну, нет. Надо все-таки иметь чуточку больше гордости.

Она попробовала представить, что сделал бы муж, будь он еще жив. Его дубленое лицо цвета завядших листьев покрывается тысячью морщин. Она строит гримасу, ухмыляется.

— Да ничего! Он ровным счетом ничего бы не сделал, потому что я бы даже не показала ему письмо… Еще не хватало, чтобы он надавал мальчишке подзатыльников прямо в театре, на глазах у всех, и пинком под зад отправил домой.

Так Цезарина проводит четыре дня, проев себе все мозги, от ярости переходя к лихорадочному ожиданию, словно бы сын не мог доставить ей ничего, кроме радости или горя.

В конце концов она решается. Она идет к Густаву и рассказывает ему невразумительную историю про бумаги, которые надо подписать у нотариуса в Лоне. Она говорит ему, что вернется ночью, и Густав обещает, что он переночует в хлеву. У него ни забот, ни скотины. У него маленькая пенсия от лесного ведомства. Но он умеет ухаживать за скотиной и доить коров. И даже может снести молоко на сыроварню.

Никому больше Цезарина не говорит ни слова. Даже почтальону. Как только он проедет, она тронется в путь. Вот так. Решено, и нечего к этому возвращаться.

Цезарина не передумала. И до этого утра дни ее шли спокойнее.

Небо ясное. Погода будет прекрасной, и это уже хорошее предзнаменование. Она подоила коров и, как обычно, с плетенкой на спине, отнесла молоко на сыроварню. Потом она отвела коров на луг, откуда Густав заберет их к вечеру.

В девять часов, едва увидев, как по дороге проехал фургончик почтальона, она спешит переодеться. Она все приготовила заранее на своей кровати перед зеркальным шкафом. Она натягивает черное воскресное платье, в котором последний раз была на ярмарке, надевает темно-синюю фетровую шляпу с серой ленточкой. Она считает, что к этому очень подходит белый вышитый корсаж, к которому она прикалывает свою золотую брошку в виде пальмы. Остается решить с обувью, но по размышлении она приходит к выводу, что в городских туфлях не сможет пройти больше шести километров. Она положит их в плетеную сумку, а сама наденет те башмаки со шнуровкой, в которых ходит на сыроварню. Начищенные и надраенные, они выглядят как новые. Конечно, она найдет где переодеть обувь перед Безансоном.

На дно сумки она сунула кожаный бумажник с деньгами, свидетельство о браке и сберегательную книжку. В последний момент она добавляет туда кусок булки и сыра, яблоко и фляжку водки, настоянной на горечавке. С этой своей сумкой и голубым зонтиком она чувствует себя способной пойти на край света.

Она закрывает дверь кухни и прячет ключ в стене конюшни, которая останется открытой. Ее старый пес, весь в соломе, поднимается навстречу ей и, прихрамывая, подходит, чтобы обнюхать ее башмаки и подол. Он еле шевелит хвостом. Она говорит очень громко:

— Ты останешься здесь, Рено!

Она прекрасно знает, что этого можно не говорить. Уже семнадцать лет, как этот пес здесь и покидает дом, лишь чтобы проводить коров на луг, дальше он не рискует отлучиться. Точно в срок он будет у ворот загона и вернется с Густавом. Он почти ничего не видит и глух, как сова, но умудряется еще передвигаться сам, несмотря на паралич.

Цезарина треплет его по загривку и твердым размашистым шагом, не оборачиваясь, уходит по тропинке, которая огибает озеро и выводит на дорогу возле Шапель-де-Буа. Не столько, чтобы сократить путь, а скорее, чтобы избежать риска: пойди она ближней к Бельфонтену дорогой, наверняка кто-нибудь из деревни предложит подвезти и не преминет осведомиться о цели ее путешествия. Конечно, риск остается и после Шапель-де-Буа, но выбора нет, иначе потратишь слишком много времени. Тем хуже, услышав шум машины, она даже не обернется. Одета она так, что люди могут пройти мимо и не узнать ее.

Она твердо решила, что не проголосует ни одной машине, пока не выйдет на департаментскую дорогу, которая ведет от Сен-Лорана на Муш. Там ей скорее повезет на незнакомых людей.

Она едва взглянула на озеро Мертвых, над которым плывут паруса из тумана и путаются в ветках берез. Она шагает, словно совсем чужая этому миру, который, однако, не покидала никогда. Она отдает себе отчет, что потеряла голову, но что поделаешь, где взять другую, ту разумную, настоящую голову Цезарины. Все-таки это что-нибудь да значит, коли этот мальчишка заставил ее до такой степени потерять себя!

Подгоняемая яростью, она прибавляет шаг. Достаточно пустяка, чтобы она повернула обратно. Вернулась бы домой, где, как кажется, она снова станет той благоразумной крестьянкой.

Но нет, Цезарина продолжает свой путь. Пройдя Шапель-де-Буа, где, по счастью, не встретилось никого из знакомых, она идет по левой стороне дороги, с сумкой в одной руке и зонтиком в другой. Дует приятный ветерок с востока, настоянный на запахах луга и леса.

В какой-то момент в воображении Цезарины проносятся все дела, которые она могла бы переделать за этот день, но тут же она заставляет себя забыть об этом. Днем больше, днем меньше, какая разница? Она идет, чтобы повидать своего мальчишку. Даже если его закидают гнилыми яблоками, все равно это ее мальчик.

— Если разобраться, Боби, может, и правильно сделал, что выбрал другое имя. Если его осмеют, так хоть никто не догадается, что это Леон Бобийо!

На какое-то время она успокаивается. Она проходит несколько километров молча, как будто сжившись с дорогой, которая неспешно разворачивается перед ней. Сейчас перед ней — Луковое ущелье во всю длину.

Внезапно какая-то сила нахлынула на нее и заставила крепко сжать ручку зонтика.

— Осмеют! А почему это над ним будут смеяться больше, чем над другими?

Она слышала, как он пел в своей комнате. Это было нисколько не хуже тех, других, которые горланят по радио у Луизоны.

— Хотела бы я увидеть тех негодяев, которые додумаются запустить в него гнилыми яблоками. Еще чего, ишь ты!

Цезарина совсем разворчалась, когда рядом с ней остановился грузовичок для перевозки скота. У водителя толстое лицо, рассеченное густыми черными усами. Он высовывает голову и кричит:

— Далеко идете, мамаша?

Она колеблется. Нет, эту физиономию она не знает. Из-под козырька фуражки светится насмешливый глаз. Цезарина говорит:

— Безансон!

— Тысяча чертей! Это не близко. Садитесь, я еду в Лабержеман. Это приличный кусок дороги.

Цезарина обходит грузовичок сзади и садится справа от торговца скотом, на сиденье, из которого торчит конский волос.

— Не больно роскошно, — говорит он, посмеиваясь.

Машина трогается. Мотор и кузов сильно гремят.

Выждав, пока машина одолеет подъем, мужчина спрашивает:

— Однако в вашем возрасте такие прогулки это не пустячок.

— Меня это не пугает. И потом, вы же сами видите, свет не без добрых людей. К тому же из Муш, кажется, ходит автобус.

— Это верно. Но, по-моему, раньше двух пополудни он не ходит. Вдобавок он только до Понтарлье.

Цезарина чувствует, этот человек очень хотел бы знать, что она собирается делать в Безансоне. Он долго молчит и только время от времени украдкой бросает на нее взгляды. Она не говорит ничего. Она смотрит за дорогой и очень хотела бы, чтобы торговец тоже следил только за дорогой. Он едет не так быстро, как Рене или Шарль, или почтальон, но тем не менее при таком беспокойном нраве стоило бы уделять дороге побольше внимания.

Как только они оказываются на департаментской дороге, машины все чаще обгоняют их, все чаще попадаются навстречу. Между Шо-Неф и Муш есть небольшой уклон. Мотор шумит меньше, и мужчина пользуется моментом, чтобы спросить:

— А все-таки что там, в Безансоне? Распродажа?

— Вовсе нет.

— А!

Он, кажется, огорчен, и Цезарина, которая не жалует любопытных, втихомолку торжествует. Спустя некоторое время мужчина спрашивает:

— Вы едете к родственникам?

Ей хочется ответить, что это его не касается, но что-то неожиданно заставляет ее сказать:

— Нет. Я еду повидать сына.

— А, понятно. Он живет там?

Она хотела было сказать, что он поет в театре и что она специально пустилась в дорогу, чтобы послушать его, но что-то снова побуждает ее противоречить самой себе:

— Нет. Надо уладить вопрос с наследством.

За ними долго тащится грузовик, которого ей не видно, но чей мотор производит адский шум. Для нее это удобный случай погрузиться в молчание, так ей лучше. Она и будет молчать. Решено. Да что этот красномордый торговец коровами может понимать в песне. Ровным счетом ничего. Так что, когда грузовик обогнал их и с адским грохотом удалился, Цезарина ограничивается по возможности короткими ответами на расспросы любопытного:

— Вы оттуда?

— Да.

— Откуда именно?

— Бельфонтен.

— Я там нечасто бываю…

— Я чаще бываю внизу.

— Да.

— Это ваш муж умер?

— Да.

— Сами-то по хозяйству?

— Да.

— Скотину держите?

— Да.

— На молоко, на мясо?

— На молоко.

— А ваш сын?

Она колеблется. Какой-то голос ей кричит: расскажи правду, будь гордой. Пусти пыль в глаза этому невеже. Но она отвечает:

— Слесарь.

Скорость наводит на нее ужас, но она готова пересесть хоть на комету, лишь бы поскорее оказаться в Лабержеман Сент-Мари.

Алин Булон — гордячка. Если у входа в детский сад, куда она спешит за своим маленьким Жереми, чья-нибудь мамаша начинает любопытствовать, какую роль получил ее муж, она небрежно отвечает:

— Он снимается вместе с Александром Дювернь, скоро увидите его в новой серии «Расследований комиссара Пуавр». Роль небольшая, но некоторые сцены весьма занятны. Вы же знаете, его амплуа — полицейские-неудачники.

И в самом деле, дамы из окрестных домов будут до слез хохотать над забавными приключениями полицейского инспектора, а вместе с тем удивляться тому, как угрюмый, неразговорчивый тип — папаша приятеля их маленьких сынишек — может преображаться на экране.

Робер Булон отнюдь не красавец: тощий, сутулый, вдобавок близорукий, отчего вид у него всегда рассеянный. С Алин он познакомился, когда учился в консерватории, ее очень забавляла его уверенность в собственной неотразимости, а наивность пленяла, и, не желая разбивать иллюзии Робера, она согласилась выйти за него замуж.

Вскоре для них наступили тяжелые времена. Никто не предлагал Роберу Булон роль Ромео, уделом его было играть курьеров и мелких чиновников. Он исполнял эти роли или чересчур сосредоточенно или, наоборот, начинал смеяться в самых неподходящих местах, чем веселил зрителей, и вскоре за ним прочно укрепилась репутация комика. Робер злился, когда, после очередной премьеры, друзья поздравляли его с «успехом», казавшимся ему весьма сомнительным. Все это ужасно его угнетало, он считал, что друзья подсмеиваются над ним. Лишь Алин утешала мужа, уверяя, что и смешные роли могут быть весьма значительны.

Робер уже смирился с судьбой. Но однажды телевидение пригласило его сняться в знаменитом сериале о работе полиции, где главную роль исполнял популярный актер Александр Дювернь. В одном из эпизодов Робер играл так смешно, что режиссер уговорил сценариста включить его героя в следующие фильмы. На протяжении всего года Робер появлялся в каждой серии «Расследований комиссара Пуавр» и стал весьма популярен среди приятелей своего сына. Эта слава придавала ему уверенности, но подчас мечта сыграть героя-любовника наполняла тоской его сердце.

— Ну почему я играю шутов, — сокрушался он, — ведь в душе я трагик!

Он произносил эти слова столь проникновенно, что друзья разражались хохотом, еще больше удручая его. Алин, стремясь вселить уверенность в Робера, уверяла, что любит его именно таким, что он красив как бог и непременно добьется успеха. Она нисколько не сомневалась ни в его таланте, ни в его будущем. А иначе разве пригласили бы его сниматься в пятьдесят девятой серии, и наверняка предложат роль даже в шестьдесят второй. Робер не отказывался ни от одного предложения, его лицо часто появлялось на экране, и его уже начали узнавать на улице.

Камю перестал жать на педали велосипеда. Последние два часа каждое движение давалось ему с неимоверным трудом. Однако икры, ляжки, живот так неистово сопротивлялись этой пытке, что, когда он положил ей конец, страдания его удвоились. Он надолго застыл в неподвижности, испытывая такие муки, что у него даже вырвался по-детски жалобный крик, — лишь после этого он вновь почувствовал чудесную легкость во всем теле, почти благодать.

Он слез наконец с велосипеда, слегка шатаясь, как моряк, ступивший на твердую землю. Ноги его словно разучились ходить — он мог только вертеться на месте, как белка, запертая в клетке. Он уселся на обочине, бросив рядом свой драгоценный велосипед, покупка которого вконец его разорила; каждое воскресенье он старательно, точно часовщик, прочищал машину, а теперь бросил ее как попало в траву и принялся злобно разглядывать. Он не замечал уже элегантности линий, а видел лишь колючий скелет, скованный холодной жесткостью — орудие пытки, хирургический инструмент…

«На этот раз, — подумал Камю, — все, кончено!» И хотя вокруг никого не было, он громко повторил:

— Все, кончено!

Он видел, как его обгоняли все двадцать девять конкурентов — сначала связками, потом поодиночке; они приветствовали его, взмахнув на ходу рукою в перчатке, — жест по сути дружеский, но всякий раз все больше унижавший его. А когда его обошел и Дюкрок (которого остальные прозвали «малахольным»), самый последний — нет, предпоследний! — Камю постарался выжать из себя все, пустил в ход последние резервы сил: «Дюкрок — нет уж, дудки! Жми… жми…» Долгую минуту они шли колесо в колесо, а потом, без особых усилий, малахольный Дюкрок оторвался от него. И сделал гнусный жест рукой напоследок, уже скрываясь за поворотом.

«Все, кончено, — решил Камю. — Я не доберусь даже до финишной прямой. Правила? Да знаю, знаю, но раз уж завтра я все равно пошлю в клуб просьбу об отчислении… И больше никогда, никогда не сяду на это чертово, проклятущее, сволочное седло! Продам велосипед — естественно, дешевле — и куплю мопед. А в субботу выйду прогуляться вместо того, чтобы подыхать и выставлять себя на посмешище… Впрочем, „Камю“ совсем ведь на чемпионское имя. „КАМЮ ЛИДИРУЕТ В СВОЕЙ ГРУППЕ“, „ЖЕЛТАЯ МАЙКА ДОСТАЕТСЯ КАМЮ“. Чего там говорить! Им ведь подавай лишь иностранное или какое-нибудь шутовское имя!»

Молодой человек открыл глаза, когда телефон прозвонил уже трижды. Взгляд его зеленых глаз не был мутным, как у человека, которого разбудили внезапно. Совсем наоборот, он был ясным и каким-то по-звериному острым, однако острота моментально исчезла, сменившись ироничным выражением, от чего узкое, бледное лицо с красивым овалом, с пятнами веснушек на высоких скулах и крыльях длинного орлиного носа, увенчанное белокурыми с рыжинкой кудрявыми волосами, стало еще тоньше. Тонкая верхняя губа была неподвижна, а нижняя, полная, красная и чувственная, двигалась взад и вперед, как бы скрывая улыбку. Чувствовалось, что это не случайная мимика, а отработанное выражение, привычная маска, задуманная давным-давно и ставшая с годами реальнее истинного лица. Даже наедине с собой молодой человек никогда не расставался с этим наигранным и несколько циничным выражением.

Моя дорогая Жозетта!

Вот я и в Сольнуа. Мы даже представить себе не могли, до чего это унылое место. Единственная улочка, окаймленная платанами, да белые и серые домишки.

В кафе, оно же табачная лавка и бар, местные мужчины — до чего же толсты эти фермеры! — не прекращая шумных разговоров, накачивают себя спиртным. Темы для беседы: погода, всегда дождливая, коровы и романы жены мясника. Оказывается, она спит с учителем начальной школы. Ее муж совсем безутешен и стал хуже забивать скотину. Это отражается на качестве мяса, так что хозяйки отправляются за покупками к его конкуренту в соседнее селение, что, разумеется, оскорбительно для Сольнуа. Поговаривают даже о том, чтобы составить петицию с просьбой перевести куда-нибудь учителя.

Зато помещение почты, наоборот, очень приятное, оно представляет собой одну-единственную комнату с розовыми стенами, в глубине — громоздкая, чадящая печь, точь-в-точь как на старых картинках. Почтальон уже с самого утра нетвердо стоит на ногах, но славный малый. В первый же вечер он пригласил меня к себе поужинать. Его жена и восемь человек детей без умолку расспрашивали меня о городе. Представляешь, они никогда не выезжали дальше Бленвиля, их супрефектуры. И даже не знают, что такое закусочные быстрого обслуживания, где мы объедаемся такими вкусными молочными коктейлями.

Милая моя Жозетта!

Мне здесь уже скучно без тебя. Чмокни за меня всю нашу компанию, да не забудь и этого бандита, крошку Луи. Тебя же целую крепче всех.

Алин.

Моя Жозетта!

Идет дождь. На почте словно все вымерло. Хоть бы пришел кто-нибудь позвонить или телеграмму послать. На душе кошки скребут.

Ох, берегись любви! Видишь, до чего я дошла. А все из-за какого-то типа, который не так уж хорош. Из-за этого Роже, с его джинсовой рубахой и мокасинами… Здесь, в Сольнуа, мужчины носят ботинки на каучуковой подошве. Я сбежала не только от него, хотя, конечно, он неважно ко мне относился, но и просто из города, подальше от соблазнов. И чего же добилась своим отъездом? Заживо погребена в глуши.

Обнимаю тебя крепко-накрепко.

Твоя безутешная Алин.

Жозетта!

Ивонна написала мне, что ты встречаешься с Роже. Хочу предупредить тебя как подруга: берегись.

Мне больше нечего добавить.

Целую. Алин.

Любимая моя Жозетта!

Твое письмо меня успокоило. Значит, эта чумовая Ивонна случайно видела вас вместе. Конечно, такая верная подруга, как ты, не стала бы связываться с мерзавцем вроде Роже.

У нас здесь тоже происходят кое-какие события, не слишком важные, но все-таки. Господин Верну, наш почтальон, на днях застал меня на почте в слезах. Моя зеленая папка для бумаг даже вся промокла. Он очень расстроился и сказал мне: «Ну, милая Алин, нельзя же все время быть одной. Надо вас как-то развлечь. Пойдемте-ка на репетицию нашего духового оркестра. Там вы найдете себе друзей».

Я ответила ему, что не умею играть ни на одном музыкальном инструменте. «А мы? — воскликнул он. — Это же сплошной хохот, а не игра!»

Итак, вчера вечером мы с ним отправились на репетицию духового оркестра Сольнуа. Так как я ничего не смыслю в сольфеджио, меня поставили к барабану. Есть лишь одна проблема: я должна сама себе сшить форму. Тебе-то хорошо известны мои способности в этой области. Ну да ладно! Верну обещал, что его жена мне поможет.

Горячо целую, Алин.

Жозетта, Жозетта!

У него голубые глаза и светлые волосы, а одна прядь падает на лоб. Его зовут Ален. Ален и Алин, правда, прелестно? Но это, наверно, сон. Нет, лучше расскажу тебе все по порядку.

Он играет на трубе. Я, конечно, сразу его приметила: высокий, стройный, подтянутый — нечто среднее между Аленом Делоном и певцом Дейвом. Сама знаешь, такие как раз в моем вкусе, и, главное, — не мужлан, как все остальные здесь.

Он тоже обратил на меня внимание, я точно видела. Не сводил с меня глаз и краснел, когда наши взгляды встречались, — тут уж я постаралась. Это ему очень идет.

Вчера было то же самое. Он специально пристроился рядом со мной. А я как раз еще меньше чувствовала ритм, чем обычно, и Лоран Руньяк, это наш дирижер, делал мне несколько замечаний. Ален любезно предложил дать мне несколько уроков и после репетиции проводил меня до дома. Боже, какая чудесная была ночь, как сверкали звезды на бледном небе! И как обволакивала нас таинственная тишина полей. Мы были одни во всем мире!

Ну, я кончаю. Он зайдет за мной, сегодня первый урок, и надо привести себя в порядок…

Целую от всего сердца,

Алин.

Милая моя Жозетта!

Роже пригласил тебя в кино?.. Это же замечательно! Иди, пожалуйста, почему бы и нет. Только не слишком — то привязывайся к нему. Он может причинить тебе столько же горя, сколько и мне, а этого и врагу не пожелаешь, не то что лучшей подруге.

Что касается меня, должна тебе признаться, что я ВЛЮБИЛАСЬ. Просто с ума схожу по его голубым глазам и этой светлой пряди на лбу! А какие у него руки! Сильные, привычные к тяжелой работе. Сразу видно, что это не хлюпик Роже, лицемер городской.

У меня теперь есть своя форма. А когда мы играем вместе в оркестре, — он на трубе, а я на барабане, — наши сердца бьются в унисон, я это чувствую. Ты знаешь, он еще не признался мне в любви, но я думаю, не будет долго тянуть. Я просто сгораю от нетерпения. Кидаюсь тебе на шею.

Алин.

Все в порядке, Жозетта!

Наконец-то! Он сжал меня в объятиях, и наши губы встретились в долгом нежном поцелуе. Я не противилась. Вместо того чтобы чинно довести до дома, он взял меня за талию и отвел в рощу, ту, что начинается сразу за Сольнуа.

Мы шли так, нежно обнявшись, поминутно останавливаясь, чтобы броситься друг другу в объятия с пылкими поцелуями.

Ален провел меня сквозь высокие деревья на поляну, похожую на большую зеленую комнату. Мы легли на ковер из травы и цветов. И тут я испытала первый укол ревности: сколько раз приходил он сюда с другими? Но новый поцелуй сразу же заглушил во мне это низменное чувство.

Не хочу сглазить, только знаешь, Жозетта, так хорошо мне еще никогда не было, а ведь мне трудно угодить.

Мы расстались на заре. Я предложила Алену зайти ко мне, по он не захотел. Я не настаивала: он выглядел очень грустным.

Жозетта, это и есть счастье! Счастье, от которого хочется петь во весь голос, на всю почту.

Здесь посетительница ждет, пока я допишу письмо. У нее грязная голова, а на левой щеке бородавка.

Ну ладно, обнимаю крепко-крепко.

Алин.

Моя обожаемая Жозетта!

Сольнуа кипит. Вчера мясник хотел убить жену! Он бегал за ней по всей лавке с ножом в руке. Пожарники просто на ушах стояли, пытаясь его разоружить. И впереди всех, конечно, был мой Ален. Я боялась, как бы это животное его не ранило, но Ален так же силен, как и храбр.

Короче, этой ночью жена мясника сбежала с учителем. В результате сегодня утром школа, а заодно и мясная лавка оказались закрыты.

Дети носятся по улице, а хозяйки идут за провизией в соседнюю деревню.

Ну а я просто купаюсь в своем негаданном счастье. Мы встречаемся каждую ночь в той же роще, и мне даже стыдно, что я так счастлива, когда вокруг столько катастроф.

Но такова любовь, ничего не поделаешь.

Тысяча поцелуев. Привет Роже.

Алин.

Жозетта!

Мясник безутешен. Кажется, его жена, кроме учителя, прихватила еще и кассу!

Быстренько тебя обнимаю.

Алин.

Жозетта, милая моя подружка!

Это очень печально — то, что ты сообщила мне о нашем маленьком бандите Луи. Умереть вот так, под колесами автобуса, в двадцать лет! С другой стороны, может, так оно и лучше. С его физиономией у него совсем не было шансов найти родственную душу. Ведь все девчонки смеялись над ним, даже мы с тобой, хотя теперь и оплакиваем его. Без любви жизнь — ничто.

Теперь-то, когда любовь переполняет меня, я это особенно понимаю. Сейчас весна, и природа поет вместе с нами. Я такая счастливая, что даже Верну мне как-то заметил: «Так-так, мадемуазель Алин, можно сказать, воздух Сольнуа пошел вам на пользу!» Я глупо покраснела, а он добавил: «Хотя, вероятно, есть и другие мотивы… Мотивы духового оркестра». В ответ он получил такой мрачный взгляд, что поспешил убраться без лишних слов.

И все же мне не дает покоя одна мысль. Почему на людях Ален словно сторонится меня, а наедине он так нежен? И почему мы видимся только ночью в роще. Ведь я гораздо красивее всех девушек в Сольнуа; не может же он стыдиться меня.

Целую тебя и Роже.

Алин.

Жозетта, моя Жозетта!

Вот уже два дня подряд я реву, не переставая. Мои глаза уже совсем опухли и покраснели, голос сел, а в голове звенит.

Ален, мой Ален — женат! На другой! На какой-то тридцатипятилетней старухе, и у них четверо детей. Я люблю отца семейства!

Он сообщил мне все это в одну из последних ночей и сам заплакал. Потому что любит-то он меня! Я в этом не сомневаюсь. Но у него есть обязательства перед своими, и он не может их бросить даже ради меня. Я понимаю его благородные чувства, они делают ему честь, но это лишь усиливает мою любовь. Невыносимо! Единственный раз, когда я люблю и меня любят, наша любовь невозможна. Мне опять везет.

Я знаю, как быть. Расстаться с ним — даже думать не хочу. Мы слишком дороги друг другу. Но деревня уже полна слухами, он сам сказал мне об этом. Его жена страдает, а дети сердиты на него за то, что мама плачет. Господи, лучше было бы умереть и никогда его не знать!

Хоть ты-то следи хорошенько за своим Роже. Сохрани его! Он ничуть не хуже любого другого, если к нему хорошенько присмотреться. И к тому же холост.

Помоги мне, посоветуй мне что-нибудь.

Твоя Алин.

Жозетта, моя единственная подруга!

Сегодня утром в деревне состоялся наш праздник. Мы маршировали в форме, через весь Сольнуа, — Ален и я рядом. Мы играли вместе, и все жители Сольнуа сбежались посмотреть, как мы шли в ногу, жили одним ритмом. Каждый, глядя на нас, читал нашу любовь, словно по большой, открытой для всех книге. Это было жутко и упоительно.

Мы прошли мимо лавки мясника, мимо школы. Они по-прежнему закрыты. И хотя мясник, стоявший в оцепенении перед своей пустой лавкой, вызывает у меня некоторую жалость, теперь мне ближе его жена. Но для нас бегство не выход. Об этом нет и речи, Ален мне это еще вчера сказал, когда мы приходили в себя: такого наслаждения, как в эту ночь, мы еще никогда не испытывали.

Он рассказал мне о Соланж — это его жена. Ужасно некрасивое имя, правда? В конце концов, он-то ни в чем не виноват. Говорил, что ему стыдно обманывать мать своих детей, что он никогда не оставит их одних. «Я им слишком нужен и скорей умру, чем брошу их». Я тоже предпочла бы умереть, чем потерять его.

Целую Роже, тебя и будущего маленького.

Алин.

Жозетта!

Не надо приезжать с Роже в воскресенье. Жизнь и так невыносима для проклятых любовников. Ален пытается найти какой-нибудь выход. Я ему полностью доверяю и последую за ним всюду.

Целую. Алин.

Мой Роже, моя милая Жозетта!

Когда вы прочтете это письмо, нас уже не будет в живых.

Да, мы вместе решили расстаться с такой невыносимой жизнью. Раз наша любовь не имеет права на существование в этом мире, может быть, она расцветет в ином, лучшем. По меньшей мере, смерть соединит нас навеки.

Вы единственные мои друзья, единственные, кому мы можем довериться. Вот наше последнее желание: мы хотим, чтобы нас похоронили бок о бок, на кладбище Сольнуа. Пусть нас оденут в форму оркестра. Музыка нас сблизила, музыка соединила, так пускай же она будет нашим вечным счастьем.

Мои бедные друзья, оплакивайте Алин и Алепа.

Будьте счастливы, хоть иногда вспоминайте нас.

Алин.

Ее называют Бюль — Пузырек. Она действительно вылитый пузырек. Я так и не знаю, откуда пришло это прозвище. Может быть, из детства, но Бюль никогда не рассказывает о своем детстве. Она вообще никогда ничего не рассказывает. Бюль пьет, а напиваясь, заговаривается, болтает невесть что.

Когда я познакомился с Пузырьком, она не пила. Тогда она была красива и кожа ее дышала свежестью. Волосы светлые, стрижка под мальчика, глаза темно-карие, по-детски капризная гримаска и великолепный рисунок пленительного рта. Я зашел пообедать в кафе-ресторан «Маленький Париж». Это заведение отличается умеренными ценами, и поэтому его посещает самая разношерстная публика: журналисты, художники без единого су, телевизионщики, бывшие любители путешествий автостопом, бывшие бунтари шестьдесят восьмого, которым не удалось хорошо устроиться в жизни, безработные актеры, спившиеся поэты. Здесь прилично готовят рагу, подают сносный антрекот. Мне нравится приходить сюда. Рассматривать стены, оклеенные плакатами XIX века, со всей серьезностью обличающими страшный порок алкоголизма. Это всегда вызывает улыбку у новых посетителей.

Итак, в тот вечер, я был на грани разрыва с Алин. У нас совсем не ладилось. Почему? Трудно сказать. Виной ли тому наша разница в возрасте? Алин ненамного старше Бюль, а мне давным-давно перевалило за сорок.

А может, это моя вина? И в самом деле я очень вспыльчив, несдержан, часто агрессивен. В вечном смятении, я словно пытаюсь убежать от тоски, въевшейся в кости. Пытаюсь утопить ее в вине. Люблю выпить — что верно, то верно. Так я меньше боюсь смерти, меньше боюсь открывать почтовый ящик, где непременно обнаружу пли судебное извещение, или другое неприятное послание. Часто мной овладевает глухая злоба.

Временами я ненавижу весь мир. Сколько раз, в бешенстве, словно кипящая лава, обрушивался я на Алин, за неимением другой мишени, извергая чудовищные проклятья, оскорбления, самую отборную брань. Бывало и хуже. Дважды или трижды я даже поднял на нее руку. А после долгие часы меня мучила совесть. Алин говорила, что так или иначе нам придется расстаться, что это не жизнь, а кромешный ад. Я соглашался. Шел спать «к себе». Случайно встречаясь, несколько дней мы делали вид, что не замечаем друг друга, потом один из нас — обычно Алин — сдавался. Она шептала мне кротким, дрожащим голосом: «Если хочешь — зайди поужинать». Она всегда говорила «поужинать» вместо «пообедать». Вероятно, эту привычку она унаследовала от своих далеких предков — крестьян. Я заходил. Мы включали телевизор. Алин предлагала привести мне в порядок ногти. Я соглашался. Во мне пробуждалась смутная нежность. Съежившись, Алин прижималась ко мне и начинала рыдать. Слезы портили черты красивого, холеного лица. Какое-то время на нашем небосклоне все было безоблачно, затем ад быстро возвращался. И снова лицо Алин со следами побоев и выражением смертельной ненависти, я — дико рычащий, соседи, которые, потеряв терпение, колотят в стены, угрожая вызвать полицию.

Это была долгая агония, я до сих пор ее помню. Череда бурных ссор и неистовых примирений. Но однажды все оборвалось. Алин — это случилось спустя несколько дней после моей первой встречи с Бюль — бросилась в объятья Ксавье, который был в нее влюблен и, хотя жил в Пуатье, уик-энд всегда проводил в Париже, где жила его пожилая мать. Он встретил Алин в библиотеке Бобур, где готовил докторскую диссертацию по философии. Она тоже готовилась к экзамену на право преподавания философии. Ее тогда увлекали Ницше и Коран. Вначале Алин говорила мне о Ксавье совершенно равнодушно. Несколькими неделями позже я стал замечать, что ее рассказы об этом молодом человеке делаются все более сердечными. Не будучи заведомо ревнив, я мало расспрашивал Алин о ее времяпрепровождении. Однако вскоре понял, что они с Ксавье встречаются не только в библиотеке. Несколько раз Ксавье водил ее в кино, в ресторан. Прежде, в роковые минуты наших ссор, она часто грозилась броситься в объятья первого встречного. Я не придавал особого значения ее словам.

Но однажды вечером непоправимое все же случилось. Алин объявила мне, что уезжает в Пуатье, — а это было накануне пасхальных каникул, чтобы провести их с Ксавье, и что между нами все кончено, я должен убираться из квартиры. Она уехала. Потом мы увиделись еще два или три раза, чтобы уладить кое-какие мелкие дела, связанные с нашей совместной жизнью. Через несколько месяцев я узнал от ее подруги, что она вышла замуж за Ксавье, и они собираются поселиться в Эксе, том самом городе, где некогда мы с Алин часами гуляли по аллее Мирабо, вокруг летних фонтанов и цветочного рынка. Больше я никогда ее не видел и ничего о ней не знал.

Мое открытие Бюль предшествовало этой катастрофе. Именно катастрофе, потому что, потеряв Алин, я потерял больше, чем женщину. Я лишился надежды создать семью. А семья — здесь, возможно, вы улыбнетесь, но это моя давняя, горькая мечта. Что-то вроде ностальгии. Десять раз я пытался создать домашний очаг: когда-то с Авивой в Алжире, Мартин — в Марселе, Франсуаз и Мари — в Париже, с Мишель — где-то в южной деревушке… И десять раз терпел неудачу. Почему?

Алин была моей последней надеждой. Я сознавал это, внутренне трепеща. Я любил ее, хотел иметь от нее детей. Я-то, который в молодые годы уже дважды отличился, став отцом вопреки желанию. Я никогда не жил вместе со своими детьми. Их матери видели, как они растут, расцветают, мало-помалу открывают мир. Но Алин вернула мне желание кому-то дать жизнь, вернее, передать ее.

После ее отъезда я стал замкнут. Избегал своих приятелей из кафе. Сидел дома взаперти и почти ничего не ел. В газете, где я работал, меня было слышно только на заседаниях редколлегии. Едва они кончались, я смывался, между тем как мои товарищи допоздна засиживались в баре на углу. Напивался все сильнее и сильнее, под утро бросаясь одетым на смятую постель. Будучи литературным обозревателем, я перестал читать материалы прессы, необходимые мне для работы. Это плохо отразилось на моих статьях, и несколько раз мне пришлось выслушивать нарекания главного редактора.

Когда я познакомился с Бюль, Алин еще не ушла от меня, но я знал, что она уйдет рано или поздно. Возвращаясь домой, я боялся открывать дверь. У меня начинался спазм в желудке от страха найти наше жилище пустым и обнаружить на столе, на самом видном месте, записку с одним только словом: «Прощай».

Итак, в тот вечер, избегая чужих взглядов и «знакомств», я занял столик в самом глухом углу кафе. Заказав яйца по-русски, фаршированные помидоры и пол-литра Костьер дю Гар, без особого интереса принялся листать «Монд». Посетителей было немного. Лишь у стойки трое парней, судя по всему солдаты в увольнении, вели шумный разговор, что явно начинало раздражать Виктора, хозяина кафе.

Вдруг вошла Бюль и, подойдя к стойке, заказала уже не помню какой сок. Виктор обслужил ее, они перекинулись несколькими словами. Чувствовалось, что Бюль здесь не впервые. Трое вояк почти сразу же заинтересовались ею. Последовали двусмысленные грубые шутки, пошлые намеки. Бюль делала вид, будто не слышит. Но ребята, уже изрядно подвыпив, не унимались. Выведенная из себя, Бюль резко схватила стакан и очутилась передо мной: «Можно к вам присесть?» — «Да, конечно». Я едва поднял глаза. Бюль села. Но не тут-то было. Один из солдат подошел и спросил ее: «Не пойти ли нам потанцевать?» Вскинув голову, я довольно грубо дал понять этому самозванцу, что ему лучше убраться и не надоедать Бюль. Завязалась потасовка. Парень был силен, я же взбешен. Я дрался так, словно защищал Алин. Драка кончилась быстро, поскольку вмешался Виктор и с помощью своего громадного, как шкаф, бармена просто вышвырнул парней за дверь. Они покорно удалились, выкрикивая пьяные угрозы.

А Бюль осталась. Я заказал ей еще сока. Мы поговорили о том о сем. Она меня очаровала. Бюль сказала, что ее зовут Бюль-Пузырек. Она сама не знает почему. Кажется, в детстве мать называла ее Буль-Шарик, потому что тогда она была пухленькой. Но как и почему «у» превратилось в «ю» и Буль стало Бюль — она совсем не помнит.

Еще она рассказала, что перебивается случайными заработками и влюблена в рок-музыканта. Она спросила, чем я занимаюсь в своей жизни. Я ответил, что я журналист и писатель. «А что вы пишете?» — «Стихи, а еще романы и детские сказки…» Она поинтересовалась, нравится ли мне «Под вулканом» Малькольма Ловри. Это была ее настольная книга. Все складывалось замечательно. Ведь я тоже, хотя бы раз в год, перечитываю эту прекрасную вещь. Еще она спросила меня, нравится ли мне рок — «музыка молодых». Я дал ей понять, что не считаю себя таким уж старым.

Она стала рассказывать о своем детстве в маленьком провинциальном городке центра Франции, где молодежи скучно до смерти. В прямом смысле до смерти, которую они находят в бешеных, на грани самоубийства, гонках, «одалживая» машины у горожан. Виктор подсчитывал выручку, стоя у кассы. Клиентов по-прежнему было мало. Вдруг над Парижем разразилась страшная гроза. «Я боюсь грозы», — призналась Бюль и добавила: «Когда я была маленькая, молния убила мою собаку. Такую милую собаку, настоящий черный шарик».

Прошло довольно много времени. Виктор дал нам понять, что собирается закрывать кафе. Дождь прекратился. Я спросил у Бюль, где она живет. «На острове Сен-Луи. У меня маленькая квартирка на пятом этаже». Я предложил проводить ее. Она согласилась. Мы вышли на улицу. Мокрая мостовая была исполосована тонкими лучами света от фонарей. Из темноты возникла машина и пронеслась мимо, обдав нас брызгами. Улица Сан-Круа-де-ля-Бретонри была почти пуста. Лишь одна-две человеческих фигуры, промокшие до нитки, прятались в подворотнях, напоминая о существовании живых людей. Мы поднялись по улице Бур-Тибур, пересекли Риволи и пошли по Пон-Луи-Филипп. Ветер гнал над Сеной вздувшиеся, словно пропитанные чернилами тучи, заодно подгоняя запоздалые речные трамвайчики. Вдали мерцала огнями знаменитая Эйфелева башня. Очень быстро очутились мы перед дверью Бюль. Еще несколько слов, и, пожелав друг другу «спокойной ночи», мы расстались.

Меня послали освещать военные события куда-то на край света. Эта бессмысленная война затянулась, жертвы и зверства с обеих сторон все росли. Я был далеко от Алин. Спал на камнях, ел легкий для желудка рис, ночами, когда группа отдыхала, созерцал холодные звезды над острыми вершинами скал. Я стал похож на дерево этой страны, узловатое и почерневшее.

Меня не было в Париже пять месяцев. Вернувшись, я получил поздравления редакции. Мои репортажи пользовались большим успехом. Меж тем я не забыл Алин. И Бюль тоже не забыл. К ней я не питал иных чувств, кроме огромной нежности. Я разглядел в ней то, что она столь тщательно скрывала: хрупкость и ранимость ее существа.

Через два дня после возвращения я решил пойти пообедать в «Маленький Париж». Виктор неизменно возвышался над рядами чашек и стаканов. Он спросил меня, как было там. Он плохо понимал, зачем нужна была эта война. Я постарался объяснить ему. И вдруг: «Знаешь… Бюль… это ужасно…» Я ничего не понял. Тогда Виктор рассказал мне все. Через неделю после моего отъезда нз Парижа отец Бюль погиб в автокатастрофе. Его маленькую машину буквально раздавил гигантский трейлер. Бюль обожала отца. И с того дня Бюль запила. Но вначале ни Виктор, ни хозяева других кафе в округе, куда все мы ходим — «Овернский вулкан», «Попугай», «Ночная птица», «У Али»… — никак не связывали этот ее срыв со смертью отца.

Я ушел от Виктора. Ноги сами привели меня к порогу «Попугая». Бюль была там. Она уснула, сидя на стуле, уронив голову и закрыв лицо руками. Бернар, хозяин, указал на нее взглядом — «Опять перепила». Его слова причинили мне боль. Остальные посетители говорили о ней грубо и пошло: «С такой даже переспать противно». Я подошел к Бюль, мягко поднял ее голову. В белокурых волосах играли солнечные блики. Она медленно открыла глаза. Долго всматривалась в меня, словно перед ней стоял чужой, незнакомый человек. Наконец узнала: «Патрик…» Голос ее звучал хрипло, взгляд блуждал, ладони были влажными.

В ту ночь Бюль спала у меня. Я уложил ее на продавленном диване, который никак не соберусь починить.

С той ночи для нас обоих и началась ужасная жизнь. Бюль схватилась за меня, точно утопающий или маленькая испуганная девочка. Лицо ее стало одутловатым. За несколько месяцев моего отсутствия она растолстела. Девичья ее красота погибла.

Наутро, проснувшись и выпив обжигающего шоколада, уже трезвая, она всласть выплакалась. Просила прощения за причиненные хлопоты. Между тем столь знакомый и привычный мне квартал медленно превращался в джунгли. По глазам некоторых я читал: «Как может он спать с такой девицей?» Но у меня не возникало желания говорить им, что я не сплю с Бюль. Появились и другие нелегкие заботы. Я просил своих приятелей — владельцев кафе — не спаивать Бюль, дабы потом не пришлось выкидывать ее за дверь. Но, по-моему, некий скрытый садизм побуждал их наливать ей, а она, конечно, никогда не отказывалась от бездонного, неисчерпаемого последнего стаканчика.

Сколько раз приводил я Бюль к себе домой ничего не соображавшую, скандалившую. Бывало, говорил себе, что лучше выставить ее пинком на улицу. Но у меня не получалось. Ее растерянное лицо было так трогательно. Я знал, что она ни к чему не приспособлена. Кроме того, бывали в самом деле замечательные мгновенья. Я открывал для себя другую Бюль, веселую, умеющую приготовить изысканное блюдо, пришить пуговицу бедному журналисту, способному лишь играться со своей пишущей машинкой. Ее восхищала красота старых улочек Марэ. В такие минуты всем для нее святым она клялась больше не притрагиваться к стакану. Но тщетно. Безжалостный ад быстро возвращался.

Главной причиной нашего разрыва с Алин было именно мое пьянство. Но я Бюль не оставлю. Мы никогда не будем любовниками, это точно. Она придает смысл моему существованию. Когда ее нет рядом, я беспокоюсь: «Чем она занимается? Не пьет ли? Не пошла ли с каким-нибудь мерзавцем, которого ничего не интересует, кроме секса?» И когда она забывается пьяным сном, я наблюдаю за ней, примостившись на стуле около дивана, поглощая виски. У меня возникает впечатление, будто мы с ней скованы одной цепью, приговорены к одной и той же казни.

Я потерял Алин. Бюль потеряла отца, которого так любила. Возможно, мы вместе состаримся, только я — раньше.

Ну вот я и поведал вам о нашем общем крушении. Моросит холодный дождь, оставляя легкие стежки на стеклах окон. Я приготовил горячий бульон. Сейчас пойду на поиски Пузырька. Все тем же долгим вечерним маршрутом: «Овернский вулкан», «Попугай», «Ночная птица», «У Али»…

Уже стемнело. Бюль всегда боится конца дня.

Стоял прекрасный ноябрь, бесспорно, самый прекрасный за последние сорок лет. Тот день, двадцатое, был самым прекрасным из всех дней месяца, а каких только, господи боже, соблазнов не таит в себе прекрасный ноябрьский день! Никогда еще в квартире не было так тепло и так спокойно. Да и обеим молодым женщинам нечасто случалось быть более спокойными и более красивыми. Чтобы такую гармонию нарушить, требовалось не меньше, чем большое несчастье. Это и был тот самый случай. Для обеих молодых женщин истекали последние минуты дня, который они еще полагали прекрасным, хотя несчастье уже произошло и отдаляла их от него лишь очень небольшая дистанция неведения. Позже и одна, и другая будут говорить, что временами их охватывало тревожное предощущение беды, но, как это всегда бывает, все обнаружилось после случившегося. На самом же деле обе молодые женщины, ни о чем дурном не думая, наслаждались моментом, упиваясь словами любви, доставленными им от далеких мужей авиапочтой.

— А что такое Тапажос? — спросила Элен.

— Река, — ответила Анна. — Роже пишет, что им пришлось переходить ее вброд, так как мосты унесло…

— Да, — сказала Элен, — Пьер описывает это на следующей странице: «унесло в половодье, что вовсе не облегчает нашего продвижения вперед. Роже считает, что надо все бросать, если еще неделю мы не найдем развалин».

— Ой, — вздохнула Анна, — хоть бы они все бросили и вернулись. Нельзя же вечно кормить москитов и каждый день делать по тридцать километров в условиях…

— По двадцать, — возразила Элен. — Пьер пишет: «Мы делаем по двадцать километров в день в условиях…»

— А Роже пишет «тридцать километров», — повторила Анна.

— Так ведь он на десять лет старше, — сообразила Элен. — Двадцать плюс десять — это тридцать: счет правильный.

Дикторша телевидения вполголоса выводила свою любимую арию: она читала метеосводку бюро прогнозов по стране. Если бы молодые женщины прислушались, они действительно могли бы испытать тревожные предощущения, о которых будут упоминать позже. В сообщении говорилось, что тот день был последним прекрасным днем необыкновенно прекрасного ноября, бесспорно, самого прекрасного за последние сорок лет. Так вот, зона очень низкого давления, расположенная над Шотландией, должна была переместиться и обрушить на Францию холодный и влажный северо-восточный ветер. Той же ночью воздушные потоки с берегов Атлантики грозили низкой облачностью и ливневыми дождями, на западе предполагался туман и моросящий дождь.

Но дурные вести долетали только до одного уха из четырех. Остальные три были мобилизованы на слушание (с купюрами) старых писем, помеченных штемпелем Мато Гроссо и полученных не одну неделю назад, писем, повествовавших о любви, страданиях, трудностях, опять о любви, отчаянии, надежде и опять о любви.

— «Для этого времени года здесь слишком влажно, — прочла Анна. — Если за две недели мы не найдем развалин, то Пьер считает…»

— Вообще говоря, — сказала Элен, — если они еще затянут с возвращением, то найдут две развалины здесь.

— «Вчера я поймал бабочку, — прочла Анна, — и надеюсь привезти ее тебе; у нее темные крылышки, они такого цвета, как бывают твои глаза, когда…»

Дальше Анна не читала; она ворковала, или, если угодно, токовала, заменяя многие слова стыдливыми «и так далее» и зарываясь в подушки, как тетерочка на жнивье.

Элен улыбнулась. Каждая из них получила по три письма, и Элен, в свою очередь, выяснила, что у лианы листья такие же бархатные, как у нее, то есть у Элен, кожа, когда… Завидовать друг другу им не приходилось, и даже сердца у них одинаково (легонько) сжимались при мысли о том, какое огромное расстояние давно разделяет отправителей и получательниц этих писем, разбросанных сейчас по ковру в этой уютной и тихой комнате, где все так хорошо!

— Как странно, — сказала Анна, — странно думать о мужчинах, которых мы, хоть они нам и мужья, толком не знаем. Мы стали женами двух лекторов, они были великолепны в зале «Плейель», а на кого похожи сейчас, обросшие, все в ссадинах и царапинах…

— А уж это, моя милая, — сказала Элен, — такая у них работа. И за двадцать тысяч километров они от тебя или в соседней комнате, — дела не меняет; как бы там ни было, а мужчины всегда живут двойной жизнью. Из трех женщин две (третья — просто клуша) умирают от желания узнать, каковы их мужья «на работе», но не тут-то было…

— Хм, — вздохнула Анна, — мне бы очень хотелось, чтобы работа Роже была в соседней комнате!

— Письма написаны три месяца назад, — сказала Элен, — еще две недели, и…

Рок избрал именно эту минуту, чтобы объявиться в невыразительном облике комментатора теленовостей:

«Из Белема сообщили, что экспедиция братьев Шове внезапно оборвалась трагедией. Как известно, Пьер и Роже Шове отправились изучать район между реками Арипуаном и Журуэной. На лагерь наших соотечественников ночью напало индейское племя, доселе не вступавшее в контакт с цивилизацией. Чудом спасшиеся носильщики экспедиции рассказали, что один из братьев — увы! — убит, другой взят в плен индейцами, похожими на известных Живарос. Вот последние фотографии двух путешественников…»

Жюли сойдет с поезда на Северном вокзале в десять часов пятьдесят минут, и, прикоснувшись к ее волосам, Антуан вновь ощутит свежесть и запах моря, вспомнит о побережье, где впервые ее повстречал. Когда Жюли приезжала в Париж и бежала ему навстречу, Антуан представлял себе, как она, огибая дюны, возвращается с пляжа, где, наверное, прогуливалась вдоль полоски пены, намываемой волнами на прибрежный песок. Жюли тридцать лет, у нее трое детей и беспокойное сердце. Каждый месяц, встречаясь с Антуаном, она собиралась сказать, что решила порвать с ним, но, уезжая вечером, забывала о своих намерениях. В промежутке между двумя свиданиями она забрасывала его проникновенными письмами, которые переворачпвали душу Антуану. Жюли преподавала философию учащимся первых и выпускных классов лицея в Дюнкерке, и ее античная красота производила на них большее впечатление, нежели утонченные пояснения, которыми она сопровождала анализ текста в соответствии со своей специальностью и страстью.

Антуан преподавал в Париже учащимся той же ступени английский язык и часто, отвечая на письма Жюли, напоминал ей о различии, которого они коснулись в первом же разговоре: в романах, написанных на английском языке, фразы обладают контуром и рельефом, почти прозрачной эпидермой, позволяющей видеть первозданность вещей, их подлинные краски, нерв их существования, в то время как во французском языке каждое слово как бы соотнесено с другим, служит своего рода промежуточным звеном между предметом повествования и его обозначением. Антуан любил подразнить Жюли, упрекая ее в том, что она слишком доверяет уловкам комментаторов. Но когда, встречаясь с ней, он по памяти цитировал несколько английских фраз, смысл которых, без его помощи, она улавливала с трудом, в этих строках звучали все оттенки нежности и признание в любви, которая влекла его по жизни как течение реки среди цветущих лугов. У Антуана, разведенного с женой, было двое детей, которые жили в Ларошели с матерью и, конечно же, говорили о нем только тогда, когда надо было подчеркнуть, по какому пути идти никак не следует. Он был высок и хорошо сложен, старше Жюли на десять лет и, чтобы отдохнуть от книг, которые его окружали, по нескольку часов в день играл на виолончели.

В этот день Антуан вышел из своей квартиры на улице Песталоцци ровно в девять часов. Со вчерашнего дня он старался убить время. Его короткие встречи с Жюли оставляли такой тяжелый осадок — он вспоминал о днях, которые с первых же минут были отравлены неизбежностью прощанья, так что ему приходилось мобилизовывать всю свою умственную энергию и сдерживать нетерпение, вынуждавшее в три укуса проглатывать фрукт, который хотелось бы смаковать долго. И если он вышел так рано (проезд на метро до Северного вокзала занимает менее получаса), то только для того, чтоб хотя бы в воображении продлить наслаждение тем отрезком времени, которое, как только остановится поезд Жюли, полетит так быстро, будто обезумевшие часы начнут перемалывать его.

У Антуана был союзник: погода. Зима заблудилась где-то на Востоке. Ласковое солнце, поднимаясь в пока еще белесое небо, спотыкалось о трубы. Антуан не станет держать Жюли взаперти или водить ее под зонтиком в кино, в ресторан только для того, чтобы не уподобиться угрюмым любовникам, прикованным к постели. Нет, нынешней ранней весной они могли бы выходить на улицу когда заблагорассудится и в любое время возвращаться в квартиру Антуана, чтобы друг у друга в объятьях пережить мгновения любви, подобные высшему наслаждению или смерти. Задержавшись у прилавков рынка Муфтар, Антуан думал об этом, возлагая надежды на теплые дни ранней весны.

Подготовилась ли Жюли, уезжавшая с севера на рассвете, к такой погоде, надела ли что-нибудь оранжевое или красное — цвета, столь живо ассоциирующиеся со светом и солнцем и так гармонирующие со всем ее обликом! А может быть, под блестящим плащом на ней будут черные юбка и блузка? К той или иной цветовой гамме Жюли подбирала соответствующие духи: Антуан знал, что к оранжевому и красному подходит туалетная вода с резким ароматом, а с черным сочетается более благородный, тонкий и стойкий запах духов, что сохранялся в простынях и диванной подушке и после отъезда Жюли. Вот так, наслаждаясь красотой первых овощей, разложенных на зеленом ложе прилавка, Антуан уже вдыхал аромат Жюли, ощущал ее, прикасался к ней руками. Со скоростью сто километров в час поезд мчал эту женщину к Парижу, но в тот же вечер она снова уедет, ибо начнет сматываться нить, конец которой удерживали в Дюнкерке ее дети и некий посторонний человек — их отец.

Несколько позже Антуан спустился по ступенькам станции «Санзье». Линия метро проходила от Ля Вилетт через Восточный вокзал к Северному, куда можно было доехать за несколько минут. Множество пассажиров ожидало поезда, упорно не желавшего показаться в туннеле, поворот и наклон которого был виден по расположению ламп. Ребенком Антуан задумывался, а не появится ли вдруг из этого ада вереница чудовищ или уродов Абеля Ганса. Тридцать лет спустя навязчивая идея не совсем рассеялась и глубина бездны все еще манила его. Поезд, пришедший со станции Ля Вилетт, остановился у противоположной платформы. Антуан проследил за движением силуэтов в полосах света и тени. Совсем скоро он тоже выйдет здесь, но уже вместе с Жюли. Он мысленно одел ее в черное. Из-за духов. Он угадывал в себе пьянительные и глубокие чувства, а не просто пылкое и поверхностное влечение. Он возьмет Жюли за руку, поведет ее вверх по улице Муфтар к рынку, чтобы у нее создалась иллюзия бесшабашного времяпрепровождения, которым наслаждается супружеская пара, знающая, что у нее вся жизнь впереди, но на самом деле он будет вести ее кратчайшим путем к улице Песталоцци и, ускоряя шаг, подталкивать, тащить за собой, помогать подниматься, чуть ли не волочить вверх по лестнице, не считаясь с тем, что у нее слабые легкие и одышка, откроет дверь квартиры, где накануне расставил изогнутые набухшие тюльпаны, которые она любит, снимет с нее плащ, пахнущий морем и табаком, обнимет ее, затем отстранится, полюбуется ею и после чашки кофе предложит прогуляться, побродить по улицам, чтобы чуть отстраниться от любви, прежде чем предаться ей, и в то же самое время обеими руками, покрытыми пятнами, каждое утро напоминавшими ему как монаху трапписту о неотвратимости и необходимости смерти, он уже расстегивал бы «молнию», наполняя ладони еще не проснувшейся округлостью плоти, потихоньку, — узкая юбка затрудняет шаг, — повел бы ее к кровати, а она шептала бы, что хотела еще подождать, по столь нетерпеливая мужская страсть создает у нее ощущение, будто все их встречи спаяны в одну, отрицают ее ночной отъезд и кажется, что она растворяется в свете, победив время.

Поезд двинулся в сторону ратуши Иври. Гнусавый голос из станционных громкоговорителей что-то пробормотал о задержке, о минутах… Пассажиры стали уточнять друг у друга, о чем речь, но все одинаково плохо расслышали объявление. Антуан присел в одну из желтых раковин-кресел, расставленных вдоль стены. Если в десять с четвертью поезд метро не появится, он поедет на такси. Совсем рядом на бульваре Гобелен они постоянно курсируют. Где-то за Санзье, наверное, случилась авария или какое-то происшествие, и он может застрять здесь. Он представил себе, как Жюли выходит из вагона, идет вдоль поезда, а он с нежностью любуется ее походкой танцовщицы, касающейся земли только пальцами ног и никак не иначе. Жюли помахивает сумочкой. Глаза ее красноречивы. Она решила не говорить ни о разрыве, ни о вечернем отъезде. Заметив вокзальные арки, преобразившиеся в зеркала, в которых мелькают удаляющиеся составы, она скажет Антуану: «Я дарю тебе вечность, не упусти ее!» А он, расточитель вечности, находится в нескольких километрах от нее, под землей, в темноте, среди людей, охваченных то злобой, то паникой…

Теперь он не грезил. Перед ним вырос африканец в серой ливрее, фетровой шляпе с каймой и длиннополом пальто. Неброской элегантностью одежды он напоминал распорядителя бюро похоронных услуг, — он видел таких в Соединенных Штатах, — и этот человек подчеркнуто вежливо спрашивал, почему поезда метро не идут в сторону Ля Вилетт. Антуан ответил, что ему об этом известно не больше, чем другим, но чернокожий посмотрел на него так, словно сомневался в правдивости ответа.

У африканца были синие губы, переходный — от зрелости к старости — возраст, мутные — видимо, от перенесенной трахомы — глаза. Вот он приосанился, снял шляпу, обнажив седую голову, отчего сразу определился его возраст, стукнул себя по лбу, открыл рот и… Нет, он не запел псалом, а стал извиняться, что не признал Антуана раньше.

«Теперь я вспомнил… Когда я был шофером у Седара Сенгора, я несколько раз заезжал за вами и отвозил в его резиденцию».

Нога Антуана ни разу не ступала на землю Сенегала. Тем не менее он задумался, прежде чем ответить. Обманщики и нищие, которые слоняются в метро и пристают к пассажирам, не бывают так аккуратно одеты. Судя по костюму и речи, этот гигант сам вполне мог бы быть послом.

— Вы ошибаетесь, — пробормотал Антуан. — Я никогда не встречался с вашим президентом и вас тоже не знаю.

Африканец надел шляпу и улыбнулся — его-то не проведешь, он читает в душах других, как в открытой книге.

«Аудиенция была короткой, ваше превосходительство. Извините, что нарушил ваше инкогнито», — произнес он, стараясь говорить доверительным шепотом, но так, что его, пожалуй, было слышно с другой платформы. И прежде чем раствориться в толпе, добавил: «Оставляю вас с вашей секретаршей, я ее тоже узнал».

Антуан повернулся в сторону, указанную затуманенным взглядом. Там стояла молодая женщина во всем белом, чем-то напоминающая портреты кисти Гойи, написанные еще до кризиса в Кадисе, преобразившего его творчество и подтолкнувшего к изображению сцен насилия: лучезарное лицо, задорный носик, нежные и таинственные черные глаза. Она несмело улыбнулась, и щеки ее вспыхнули.

«Он принял вас за мою секретаршу, — сказал Антуан, — а у меня ее никогда и не было».

Рассказ об этом инциденте он преподнесет Жюли как своего рода прелюдию к необыкновенному дню, и если понадобится, приукрасит его. Ведь Жюли обожала удивительные истории, интересовалась знамениями судьбы, открывающейся людям в непредвиденных обстоятельствах, и воспринимала их всерьез. Не была лп тому примером ее встреча с Антуаном?

Это произошло в тот день, когда она, изнемогая от усталости, бросила лицей, детей, мужа. Добралась на машине до границы и, заперев дверцы, пошла пешком по заповеднику, где дюны, поросшие пучками песчаного колосняка, напоминают головки маленьких жителей Сахары с их мусульманскими прическами. Чтобы полнее насладиться одиночеством, Жюли держалась подальше от тропинок, обозначенных цветными столбиками, придерживаясь лишь одного ориентира — соединяющей небо и море огромной каймы, что мелькала в просвете между песчаными горбатыми холмами. Часов у нее с собой не было, а по свинцовому небу нельзя было даже приблизительно определить, который час; к концу дня ей стало казаться, что она заблудилась в пространстве и времени. Напрасно поворачивалась она спиной к морю и, удаляясь от берега, искала машину. Она потерялась, и казалось, что даже столбы и деревья, по которым она старалась ориентироваться, переместились. Она подошла к точке пересечения двух тропинок, не зная, по какой из них пойти. Обе тянулись почти параллельно береговой линии. И именно в этот момент, подталкиваемый судьбой как жетон палочкой крупье, явился Антуан. Его «академия» была на каникулах, и он решил побывать в заповеднике, который пользовался широкой известностью.

Антуан привел заблудившуюся Жюли к тому месту, откуда выехал сам, и уже на его машине они разыскивали в темноте автомобиль Жюли. Когда приключение закончилось, они обменялись адресами. С первых же писем влечение, преобразившее их в минуту встречи (не только плотское, но и духовное), огромная потребность терзать себя одними вопросами и утешать другими, стало нарастать, как дрожащий, неотвратимый и затмевающий небо столб мрака и песка. В один прекрасный день Жюли наконец согласилась приехать к Антуану в Париж. Чтобы положить конец этой испепеляющей страсти. Но все заготовленные ею слова замирали от прикосновения губ Антуана. Она стала приезжать каждый месяц и при любом удобном случае не забывала напомнить, что все еще прикована к перекрестку дорог, где ее нашел Антуан. Если бы ее ученица в домашней работе позволила себе прибегнуть к подобной гиперболе, признавалась Жюли, то получила бы выговор или ноль. Ноль или нет, но все начиналось сначала, и, перечитывая некоторые ее письма, Антуан представлял себе, как страдает Жюли из-за собственной нерешительности, которая происходила не от слабости ее характера или врожденной робости, а от страха перед выбором, уже сделанным в глубине ее души, в тех тайниках, где нет места словам.

Да. Жюли, — Антуан судил об этом по многим признакам, — однажды порвет со своим мужем, с детьми, прошлым, со всем пока еще естественным для нее ходом жизни. И это будет не столько уступкой любви, которая убывала с наступлением каждого нового равноденствия, сколько проверкой подлинности ее чувств. Антуан догадывался об этой внутренней борьбе, ощущал удары ее неровного учащенного пульса. Понимал, что если Жюли откажется от него, то сразу станет рассматривать их прерванную связь как уступку чувственности, которой она в течение нескольких месяцев не могла противостоять из трусости, и будет считать, что разум наконец одержал верх над ее слабостью. Хотя для Жюли было чрезвычайно важно (на этот счет у Антуана были такие веские аргументы!), чтобы их отношения не сводились к плотским наслаждениям, как это зачастую случается с любовниками, которые встречаются украдкой; Она стала бы доказывать, что руководствовалась не выбором между двумя мужчинами или стремлением упорядочить отношения с ними, а необходимостью предпочесть ту из двух жизней, которую ей предстояло прожить вместе с одним из них до конца. Антуан опасался, что она ради детей встанет в эту позу, бросит ему противоестественный вызов, приняв неотвратимое решение, и уговаривал себя тем, что придя жить к нему в подобных обстоятельствах, Жюли окажется другой женщиной, и их счастье никогда не будет прочным.

Незнакомка, суетившаяся рядом с ним на станции «Санзье», достала из кармана своей белой куртки малюсенькие часики и поднесла их совсем близко к глазам. Близорукая девушка никак не могла разглядеть, который час. Антуан пришел ей на помощь. Она поблагодарила, стала оправдываться. Дескать, забыла очки, а без очков… Фраза потонула в печальной улыбке, пронзившей душу Антуана и заставившей его спуститься с высот, где он парил. Это был зов о помощи, снисходительности и понимании. Молодая женщина, судя по легкому акценту, иностранка, чувствовала себя затерянной в окружающем мире, не защищенной от любой насмешки, уязвимой, и она признавалась в этом своей улыбкой. Вот такие птички и попадают в лапы кошки или первого встретившегося хулигана, размышлял Антуан. Это восхитительное существо из плоти и чувств, достойное того, чтобы восславить случай за его божественные возможности и поразмышлять о тайнах творения, было во власти любого грубого слова. Антуан чувствовал, что это именно так: стоило показать этому неуверенному и прекрасному созданию, что высказанная ею мысль — нелепость, глупость, что произнесено неподходящее слово, и она, подобно стене, у которой ползет основание, рухнет.

Антуан поинтересовался, куда она едет, и девушка начала рассказывать ему чуть ли не всю свою жизнь. Она слушала курс лекций в университете Жюсье, но сегодня утром ей пришлось пропустить занятия, потому что она забыла очки, и вот возвращается за ними на улицу Жорес, где у нее студия.

Антуан мысленно нанизывал ей на нос очки то с одной, то с другой оправой, но ничего хорошего не получалось. Тогда он представил себе нечто другое: провожая ее, он выступает в роли поводыря и больше с ней не расстается. И сразу же в его воображении возникла Жюли, походкой танцовщицы плывущая по перрону Северного вокзала. Не обнаружив Антуана у края платформы, там, где он обычно ждал ее, она повернула назад, прижала руки к груди — от этого жеста из-под выреза пуловера выпорхнуло облачко духов, аромат которых рассеивало ее дыхание. Затем она, наверное, позвонила к нему домой и, не дождавшись ответа, полагая, что он еще в дороге, стала снова прохаживаться по перрону, потирая руки и заклиная судьбу.

Ожидание на станции «Санзье» выглядело иначе, сближало пассажиров. Из уст сыпались вопросы, завязывались беседы, люди смотрели на молодых парней, юных марсиан, красующихся в наушниках и пританцовывающих на платформе. «Еще немного, и начнется праздник», — сказал Антуан и представился.

Незнакомка ответила учтивостью на учтивость, но вначале он уловил только ее необыкновенное имя. Ее звали Миртэа. Она поспешила заметить, что это смешное имя и что друзья зовут ее просто Тэа. Антуан не знал, как подбодрить ее. Из этого затруднения его вывел вновь появившийся африканец. Он посмотрел на них и еле заметно поклонился.

— А вы и в самом деле не тот человек, которого он якобы узнал? — спросила Тэа.

— Уверен в этом так же абсолютно, как в том, что вы не моя секретарша.

Надоедливый африканец опять ушел, а время ожидания, которое определил для себя Антуан, истекало. Он сказал Тэе, что возьмет такси, иначе кое-кто на Северном вокзале будет ждать и беспокоиться. Дрогнула ли у Тэи хоть одна ресница? Он злился на себя за ребячество: зачем понадобилось говорить кое-кто, вместо моя подруга, возлюбленная или женщина моей жизни? Как будто он не хотел упустить малейший шанс…

«Я слежу за тобой, — призналась ему однажды Жюли, — и заметила, что ты не можешь смотреть на привлекательную женщину, не прикидывая, повезет ли с ней. Я не утверждаю, что ты ее мысленно раздеваешь, но держу пари, наверняка обдумываешь, какую власть могут иметь над нею слова и цитаты, которыми забита твоя голова…»

Приступы ревности у Жюли были сродни инстинктивной реакции людей, которые сами ищут повод для сомнений. То есть она ревновала часто и по малейшему поводу. Эта исстрадавшаяся женщина испытывала огромную жажду абсолюта.

— Я еще успею сделать крюк и подвезти вас на улицу Жорес, — сказал Антуан.

Тэа засомневалась. Этот незнакомец… к тому же у нее при себе мало денег и она не сможет оплатить свою долю. Но кто ее об этом просит? В любом случае Антуану пришлось бы брать такси… Они поднялись и, покидая перрон, вынуждены были пройти мимо ненормального африканца, который при их приближении встал в позу камергера.

— До свидания, ваше превосходительство.

— Кого вы обманываете в данный момент, — спросила Тэа, — этого чернокожего или меня?

Антуан взглянул на нее. Она задала этот вопрос только для того, чтобы избавиться от страха, который внушала ей необычность ситуации. Но в сущности, что знал он, Антуан, о женщинах?

— Мы уже старые знакомые, — пробормотал он.

У него было свое лекарство от путаницы в мозгу. Любуясь световыми бликами на мокрых крышах машин, Антуан дал волю своему беспутному воображению. Вот он предлагает Тэе заехать к нему и… потеряв терпение, вдруг появляется Жюли, — ее взгляд вынести невозможно. Нет, он предлагает Тэе проводить ее до квартиры. Она живет в студии и очень смущается из-за царящего в ней беспорядка, делает вид, что не может найти очки, а сама, улучив момент, запихивает под кровать рубашку или колготки, забытые на стуле. Или Hie…

«Вы испанка, не так ли?.. — И так как на ее лице мелькнула та загадочная и многозначительная улыбка, которая не поддается описанию, он добавил: — Я отвезу вас в Орли, и первым же самолетом мы улетим в Барселону».

Опасаясь несчастья, Жюли мчится на улицу Песталоцци и по дороге пытается найти подтверждение своих смутных предчувствий в строках его последнего письма, которое она восстанавливает в памяти.

Антуан когда-то дал ей ключ, которым она ни разу не воспользовалась. На этот раз он ей пригодится. Жюли войдет, сразу же заметит, как готовился он к ее приезду, увидит аккуратно расстеленное на кровати покрывало, чистые пепельницы, скатерть, очищенную от крошек, тюльпаны… Она подойдет к виолончели, прислоненной к стене книг, прикоснется к струнам, которые прежде пели для нее, затем присядет у письменного стола, отодвинет бумаги и, оглядев жилище, в котором чуть не поселилась навсегда, прибившись к хозяину этого дома, как корабль к рифу, начнет писать свое последнее письмо к нему.

— Я из басков, а не из каталонцев, — ответила Тэа. — Посмотрите, свободное такси!

Когда они сели в машину, произошло замешательство, каждый ожидал, что другой укажет, куда ехать, и удивленный шофер повернулся к ним.

— На Северный вокзал, — прошептала Тэа.

Антуан перебил ее: «Сначала на улицу Жорес».

— Нет, — возразила Тэа. — Не нужно, чтобы она беспокоилась.

Дальнейшие события подтвердили ее правоту, потому что такси попало в пробку и застряло на мосту Сен-Мишель. Они воспользовались этим, чтобы обменяться адресами. У Тэи не было телефона. Около Восточного вокзала она попросила остановить такси. Протянула Антуану маленькую, округлую и теплую ладонь и не отнимала ее несколько секунд.

— Спасибо за Барселону, — сказала она. — Я буду помнить об этом.

Белым пятнышком в пестрой толпе пересекла она поток автомашин, а шофер в это время подмигивал в зеркало Антуану.

На Северный вокзал только что прибыл поезд, и поток пассажиров растекался по выходам, как река по рукавам.

Антуан на минуту застыл в нерешительности. Впервые с тех пор, как они встретились, Жюли была в синем, и платье, и пальто были синие, но не того оттенка, что носят школьницы и их наставницы, это была синева фресок, в которой ощущается спокойная и грозная сила — цвет этот ей совсем не шел. И Антуан понял тогда то, что так настойчиво пытались ему подсказать с самого утра разные «знаки свыше»: Жюли приехала с намерением положить конец их связи, и на этот раз она не отступится.

В сценариях Мадам Бовари… Не прерывайте меня, слово «сценарий» принадлежит самому Флоберу. Не надо думать, что оно вошло в язык со времен изобретения кино, оно зафиксировано уже в 1764 году. Итак, в сценариях Мадам Бовари, которые хранятся в Муниципальной библиотеке Руана под шифром G G 9, — их может прочитать всякий, кому придет охота, благодаря изданию Жана Поммье и Габриеля Лё-лё у Жозе Корти, а также сборнику клуба Благовоспитанного человека — аббата, пришедшего за своим зонтиком в гостиницу «Золотого льва», зовут Гренье. В романе он станет Бурнизьеном. Литературные персонажи по фамилии Гренье могли бы пасть и ниже: у того же Флобера, у Фолкнера. (Я уже не говорю о печальном горемыке, фигурирующем в одном из самых слабых романов Бальзака, о Шарле Гренье, по прозвищу «Цветущий Дрок», дезертировавшем из шестьдесят девятой полубригады и присоединившемся к банде, которая напала на Западный почтовый дилижанс, — его казнили в 1809 году.)

«Все персонажи этой книги — чистый вымысел, и Йонвиль-лʼАббе на самом деле не существует, как, впрочем, и Риёльипр.», — отвечает Флобер одному из читателей, который вмешивается не в свои дела. Нам, однако, известны главные действующие лица газетной хроники, ставшей для него исходной точкой: Дельфина Деламар и ее муж Эжен, чиновник санитарной службы, преждевременно почившие в Ри, одной из деревушек Приморской Сены.

Совершенно случайно, путешествуя по Нормандии, я оказался в Ри. Проезжая по той самой улице, дома которой ничуть не изменились со времен Флобера, даже не успев еще въехать в деревню, я уже заволновался. Было бы от чего, кажется, и в то же самое время я говорил себе, что не зря. Незадолго до этого я посетил Вифлеем и Гроб Господень и остался в совершенном равнодушии. Места рождения и смерти личности, избранной нашей цивилизацией в качестве бога, значили для меня гораздо меньше, чем обстановка, в которой старик Флобер развернул действие своего романа. Тем не менее Дельфина Деламар, урожденная Кутюрье, — не одно и тоже, что Эмма Бовари. Флоберу, видно, мало что было о ней известно, ровно столько, сколько газеты, да жители Руана могли сообщить в связи с ее самоубийством, если только допустить, что именно самоубийство имело место, а это не было подтверждено никаким официальным документом или материальным доказательством. Дабы создать образ своей героини, он использовал немало прототипов, начиная с того, что мог обнаружить в себе самом. Но не в этом дело. Без сомнения, в Ри витал легкий призрак той, что была немного похожа на Эмму. Такова подчас сила книжного слова. Да и сама Эмма Боьари не стала бы известной всем женщиной, если бы не читала так много. В сценариях, раз уж я заикнулся о них, она завещает, чтобы ее похоронили в бархате, а волосы распустили поверх савана. Об этом она вычитала в какой-то книге.

Не исключено, что и сегодня нелегко быть молодой женщиной в деревушке Ри.

В тот вечер Пьер Вилькье вернулся к себе совершенно измученный. Сил у него хватило только на то, чтобы упасть в большое кресло в гостиной около печки. Небо в этот послеполуденный час быстро потемнело, стало матовым и свинцовым. Облака, которые обычно в этой долине беспорядочно теснили друг друга, оживляя ее пейзажи, на сей раз сгрудились и застыли. Только Рона совсем рядом по-прежнему катила свои воды, тяжелые и бурные, омывая гранитный выступ с развалинами феодального замка, угрожая ниже по течению затопить виноградники на берегу, если бы внезапное возвращение холодов не прекратило лившие в последние дни дожди. К счастью, прежде чем выйти за покупками, Мари позаботилась доверху наложить дров в чугунную печку, от которой по всему дому, в том числе и верхнему этажу, распространялось ровное тепло. Сквозь полуоткрытую, в мелких квадратиках стекол дверь кухни время от времени до него долетал легкий запах капустного супа и лука-порея.

Пьер Вилькье ногой затолкал подальше с глаз свой старый портфель, снял, скомкал и швырнул в угол жилетку и отправился надеть свой старый халат. В самом деле, этот последний день в коллеже был выше человеческих сил — настоящий ад. На этот раз его ученики перешли все границы. Раньше, стоило ему лишь перешагнуть за порог, он заставлял себя тотчас выбросить из головы это место и забыть все. Но вот уже некоторое время навязчивый запах коллежа, пропитавший даже одежду, преследовал Пьера; и самое ужасное было в том, что ему никак не удавалось избавиться от недовольства самим собой, того тягостного ощущения, что он больше не на высоте положения, что все катится само по себе. Эта мысль одновременно преследовала и парализовала его, и так день ото дня, и, чтобы найти в себе силы избавиться от нее, он, возвращаясь привычным кружным маршрутом по берегу, сверх всякой меры удлинил свой путь домой. Хотя приходилось проделывать многие километры пешком, эти прогулки у воды, по грязным рытвинам и волокам, успокаивали его. Тем более что в этом месте, где сужалась река, а ветры то и дело налетали порывами, можно было вдыхать и на полную грудь насыщаться воздухом дальних краев, дожидаясь, пока первые капли дождя расплющатся о лицо. В другие дни, когда погода бывала получше, он садился на каменную скамью под липой, у лестницы, где начинались первые булыжники набережной, и там, наедине с рекой, убеждал себя, что освобождался от груза всяческих мыслей.

В тот вечер, однако, он постарался как можно скорее оказаться в своем доме с белыми жалюзи. С него достаточно! Пять часов беспрерывных занятий, в наихудших условиях, все это в конце концов измотало его, опустошило. Они его доконали: на уроках во второй половине дня стоял непрерывный галдеж, как будто в классе сговорились, и управиться с этим не было никаких сил… Весь репертуар был в этот раз пущен в ход: сплошной шум, беспрерывная болтовня, птичьи крики, хрюканье, шарики жеваной бумаги, свист, стук парт, стоило ему лишь отвернуться, как за спиной разворачивались дерзкие и лицемерные сцены, и им не было конца. Предел издевательств — он даже понять не успел, как и когда они это провернули, — обнаружился уже перед уходом; его шляпа оказалась до краев заполнена мелом. До сих пор он постоянно запрещал себе прибегать к мерам наказания — разумеется, из принципа, но еще и потому, что твердо знал: стоит поддаться этому однажды, как кончишь тем, что потеряешь контроль над собой и совершишь нечто непоправимое. Во всяком случае, директор коллежа никогда и пальцем не шевельнул, чтобы прийти ему на помощь, и он был почти уверен, что этот последний не преминет воспользоваться самым ничтожным инцидентом, чтобы покарать его.

С горечью вспомнил он тот день, когда его, вчерашнего выпускника пединститута, назначили на первое в жизни место преподавателя английского языка. Стояла осень, хотя в этой части Виварэ ее все еще можно было принять за лето, когда он с каким-то ликованием в душе вселился в этот маленький семейный пансион, теперь превратившийся в гостиницу. Это было почти пятнадцать лет назад. Тогда как Турнон был в те времена всего лишь большим захолустным городом, истерзанным скукой и ветрами, ему, новичку и энтузиасту, он показался тихим и полным очарования. Да к тому же на первом же году работы в коллеже он познакомился с Мари — красавицей Мари, как звали ее тогда, — преподавательницей начальных классов. Ему открылась прелесть прогулок вдвоем по размокшим полям, игры в прятки за изгородями, позабытые на виноградниках гроздья, минуты отдыха в тени ив, где можно было перевести дух. В конце концов они поженились и при двух своих зарплатах смогли снять дом с садиком на берегу Роны, о котором оба столько мечтали и который с тех пор не покидали ни разу. Что особенно приводило их в восторг, так это постоянная близость реки, этот неиссякаемый круговорот воды в двух шагах от дверей, так что летними ночами, при открытых окнах, отчетливо слышался нежный и мощный перекат без конца набегающих волн и неутомимая толчея легкого прибоя у основания моста, где, казалось, вода становилась светлей. Кстати, по этой же самой реке в дни каникул они уезжали на пароходе к своей тете, жившей около Авиньона, чтобы провести там отпуск.

Он втайне надеялся на более быстрое продвижение по службе и, возможно, на новое назначение где-то под Парижем, но, как ни расходилось это с его представлением о самом себе, учителем он оказался весьма посредственным, не потому даже, что плохо преподавал, а из-за полного отсутствия дисциплины на каждом его уроке. Год от года ситуация все ухудшалась, что в конце концов обернулось для него враждебным отношением директора и пренебрежением других преподавателей.

Поначалу Пьер Вилькье не придавал этому никакого значения. В его глазах профессиональная деятельность была не более чем житейской необходимостью. Он решил вернуть свой долг обществу в форме, которую сам определял как «минимальный вклад». В самом деле, он чувствовал себя не особо связанным подобными обязательствами; свое истинное призвание он видел в другом; ибо он решил без остатка отдаться этой тайной и единственной страсти — поэзии. Занятию, если только оно может считаться таковым, в общественном мнении скорей неблаговидному и ничтожному, — он и сам, случалось, не боялся рассматривать его под таким углом, — но страсть эта вселилась в него наподобие скрытого недуга, как смутная, разгорающаяся лихорадка, державшая его в вечном возбуждении и беспокойстве, заставлявшая доискиваться смысла во всем, с чем бы ему ни пришлось соприкоснуться. Действительность, таким образом, будто процеженная сквозь его существо, мало-помалу откладывалась в каком-то постоянном уголке его «я», в творческом тайнике, в тишине которого затем все перемалывалось, перестраивалось, пока не приходило в порядок, логика которого неизменно ускользала от него самого. Одно удачное слово, одно редкое созвучие, вдруг вырвавшиеся из этого тайника, скрашивали радостью многие дни его жизни, и лик мира в его глазах от этого менялся. В какой-то мере за это он и полюбил провинцию: время здесь текло по-другому. Сущий пустяк посреди неподвижно однообразных буден зацепит и уже не отпустит вас. Иные события, на которые и внимания не обратили бы в любом другом месте, тут имеют очертания, вес, и даже сама их незначительность вдруг властно напомнит вам об утраченной и вдруг снова ожившей реальности…

Именно так сочинял он свои стихи — с терпеливым прилежанием насекомого, которое ткет свою паутину или кокон. Ему не было дела до того, когда он разрешится от этого бремени; он стремился лишь к неземному совершенству, к неосязаемому и изящному равновесию рифм и вокабул, к невидимому и хрупкому грузу слов; он старательно перемежал дыхание с паузами, твердые слоги с выверенным ритмом скандирования, затухающий или набирающий силу голос со звуковым рядом стиха; он бережно расходовал свои материалы, и таким-то вот образом, помимо его воли, складывалась строфа, всегда неустойчивая, готовая разрушиться, распасться на составные части, но лишь до того момента, когда благодаря неожиданной инверсии, или небывалой форме множественного числа, или новому слову вся эта масса вдруг застывала, сцепленная неразрывно, нерасторжимо. Работа над поэмой иногда напоминала ему приготовление гипса: то и другое приходится сбивать долго, пока смесь остается жидкой. И вдруг, внезапно, когда вы этого даже не ждали, начался процесс затвердения. Вот он, момент, когда надо было работать быстро, наверняка распорядиться каждой деталью, но уже бывало слишком поздно: тесто «схватило». После этого в крайнем случае всегда еще бывало возможно что-то подправить тут или там, но ничего действительно существенного уже нельзя было ни прибавить ни убавить: поэма, напротив, вырвавшись из своей оболочки, уже жила — стремительная и совершенная, как нежданный и краткий свет, вдруг разорвавший ночь.

Потом он старательно переписывал каждую поэму на очень белые большие листы и отсылал почтой в разные парижские газеты, где у него сохранилось еще несколько друзей, которые сами там перебивались от поэмы к статье, от надежды к разочарованию. Они помогали ему всем чем могли, и в конце концов с десяток поэм удалось опубликовать в различных выпусках влиятельного литературного журнала, который издавал Лемерр и вокруг которого группировались все крупные современные поэты. Но трудно было заставить заметить провинциальную поэзию; впрочем, его это не волновало: он творил неторопливо, с невозмутимостью человека, знающего, что перед ним вечность; вся его радость, вся воля сводились к поддержанию этого незаметного и преходящего горения, от которого вдруг могли вспыхнуть молнии и разгореться пожары.

Несчастью было угодно, чтобы о его публикациях, появляющихся тут и там, понемногу узнали в коллеже, и это только удвоило возбуждение и сарказм учеников по отношению к нему. Что же до преподавателей, которые до тех пор принимали его скорей всего за чудака, ничего более о нем не зная, то они были донельзя шокированы тем, что сочли нетерпимым высокомерием, и стали за его спиной перемигиваться и обмениваться улыбками сообщников. Из-за нескольких опубликованных поэм, которые могли быть привезены из Парижа и — конечно, без его участия — ходили по рукам, вокруг него образовалась странная пустота. Отношения с его коллегами или с теми из них, кого он считал близкими себе, неумолимо менялись, пока не испортились вконец. Не и силах найти этому объяснения, он стал отмечать про себя, что люди отворачивались от него даже с риском прослыть крайне невежливыми. Конечно, так как его поэзия была далека от академических канонов, это вызвало подозрения у начальства, которое стало видеть в нем провокатора. То, что он считал лучшей своей частью, оказалось, несло в себе такую разрушительную силу, что его отношения с окружающими окончательно испортились и распались. По странному эффекту обратной связи, поэзия мгновенно разбила те немногочисленные дружбы, которые ему удалось завязать, оставив его совершенно наедине перед искусственным безразличием, а то и перед спорадическим проявлением враждебности.

Только Мари оставалась верна сама себе, доверчивая, как если бы ничего не произошло, хотя визиты, которыми она привыкла обмениваться, тоже сделались более редкими. Когда он это заметил и сообщил ей, она с улыбкой ответила, что не придавала никакого значения и не питала никаких иллюзий на этот счет, что до сих пор относилась к ним как к чистой условности. Все же ему только и оставалось, что в недоумении задаваться вопросом: может ли творчество сжигать настолько, чтобы кругом них образовалась пустыня, а сами они постепенно оказались отрезанными от остального мира?

В последнее время директор коллежа не упускал ни единого случая заглянуть к нему в класс, якобы для того, чтобы восстановить порядок, а на самом деле, чтобы выставить его на смех. Ученики нисколько не обманывались на этот счет и, едва закрывалась дверь, безжалостно начинали шуметь с новой силой. Взгляд, который бросил на него инспектор академии в ходе своего ежегодного визита в коллеж, заставил Пьера Вилькье вздрогнуть, и, будто затравленный зверь, он отдал себе отчет в том, какая опасность ему угрожает. Действительно, в глазах администрации его положение было далеко не блестяще. Он подумал даже, уж не идет ли речь об его увольнении в этот самый момент? Уволенный из императорского коллежа в Турноне, он наверняка никогда больше не найдет преподавательской должности. А что умел он делать другого? Он чувствовал себя приговоренным… И что бы он сказал Мари? Им, без сомнения, пришлось бы оставить дом на берегу Роны; но чтобы уехать — куда?

В тот вечер, замкнувшись в себе и избегая откровенного разговора с Мари, Пьер Вилькье взвешивал в своей голове все «за» и «против». Беспорядки на его уроках приняли характер необратимый; он чувствовал себя выбитым из седла…

Уже почти наступила ночь; сколько ни напрягай слух, кроме ударов отдаленного колокола, пробившего одиннадцать часов, уже ничего не было слышно. Даже Роны, которая тем не менее продолжала свой скрытый бег совсем рядом в темноте, окутываясь своими испарениями. Мари, чувствовавшая себя в это последнее время уставшей, закончив дела, удалилась спать, ничего не сказав ему, а он даже не заметил, когда это произошло. Обессиленный, он сидел в кресле, обхватив голову руками, сосредоточившись только на движении маятника настенных часов…

Медленным шагом он подошел к книжному шкафу, в нижнем отделении которого по привычке складывал свои рукописи. Его черновики и наброски представляли собой неровную стопку школьных тетрадей, перегнутых газет, вырванных из различных журналов страниц, где были напечатаны его поэмы, разрозненных листков. По правде говоря, во всем этом не приходилось рыться подолгу, тут и бумаг-то не больше чем на одну полку. Ценнее всего был этот переплет с чистыми листами веленовой бумаги, куда он старательно переписывал те из своих поэм, которые считал наиболее отделанными. Когда он открыл красную кожаную обложку и стал осторожно переворачивать страницу за страницей, у него возникло ощущение, что он проходит путь и переживает заново основные моменты своего существования, как если бы в этом бесформенном и фрагментарном хранилище отразились время и усилия, полностью отданные творчеству, но больше не принадлежавшие ему.

Вглядываясь в свой собственный почерк, красивый, с безукоризненной каллиграфией, чуть-чуть наклонный на фоне прямых линеек, легший на бумагу ровными, от края до края страницы, рядками стихов, безо всяких завитушек, с той предельной простотой, что подчеркивала серьезность творения, он чувствовал себя отстраненным. Страница за страницей разворачивались перед ним ровные колонки различных поэм, со строго соразмерными строфами, построенные по неумолимым метрическим законам, в которых зачастую с одного взгляда узнавалась форма сонета. При виде этого стремительного, убористого почерка, спаянного в естественный кристалл букв и штрихов, как многогранный метеорит, свалившийся с неба и существующий сам по себе, он вдруг почувствовал себя неспособным даже притронуться к этому гладкому, острому, как лезвие бритвы, монолиту, казавшемуся настолько чужим и отстраненным, что невольно отдалял его, автора, от себя; короче, он требовал от творца безоговорочного самоотречения, претендуя на полнейшую независимость от его воли в чем бы то ни было.

Колокол еще раз едва слышно ударил вдали. Ему показалось, что он услышал голос Мари, вздохнувшей спросонок и позвавшей его в спальню наверх. Звук родного голоса вывел его из оцепенения и созерцания неодушевленных форм. Именно в это мгновение, по контрасту, он с ужасом вспомнил коллеж; перспектива с раннего утра снова оказаться на помосте, лицом к лицу со своими разбушевавшимися учениками, сковала его страхом. Нет больше ничего общего, не осталось больше ни единого мостика между этими двумя несовместимыми мирами, по крайней мере, если пытаться сохранить не только ясность ума, но, вместе с последними силами, также способность мыслить. Не тут ли, по всей очевидности, и должен он что-то разрубить?

Пьер Вилькье тогда поднялся и откинул задвижку печной дверцы. Внутри на угольном ложе спокойно дремал огонь, казалось, тоже бесплотный и почти прозрачный от накала. Его неощутимый жар заставил Пьера на мгновение отпрянуть. Затем медленно, листок за листком, он стал отправлять туда свои поэмы, которые, не успев даже вспыхнуть, немедленно обугливались, свертываясь в трубочки, тотчас уносимые в глубину печи током воздуха, тянувшего через открытую дверцу.

Итак, его творение, отвоеванное шаг за шагом у усталости и отчаяния, раздвинувшее рамки будней и вобравшее в себя ход необратимого времени, в конце концов оказалось побеждено, ибо продолжать обманывать реальность стало для него невозможно, и с этого самого момента оно почти без сопротивления дало себя унести силам тлена, которым так противилось раньше. Эта попытка обмануть действительность явилась чистой иллюзией; вылившаяся в угрозу самой жизни того, кто ее носил в себе, она рухнула под беспрестанным давлением грубой и банальной реальности. Родившееся из ничего, его творение в ничто и обратилось. Поступок непоправимый, конечно, но совершенный хладнокровно, с полным сознанием цели, продиктованный необходимостью и без малейших эмоций. Пьер Вилькье старательно, столько, сколько смог, все это удерживал в руках, но теперь, когда обозначились пределы, он не собирался играть роль мученика — он отрекся. И сможет ли кто-нибудь в чем бы то ни было его упрекнуть?

Ему осталось только закрыть дверь печки, за которой огонь, возбужденный неожиданной порцией топлива и все такой же неуловимый, вспыхнул и разгорелся. Вся эта бумага, которую он проглотил, даже не насытившись, заставила его биться в бессмысленных и недолгих конвульсиях, а по истечении минуты огонь снова безжизненно угас…

Когда рано утром Пьер Вилькье выбрался из-под жаркого пуховика, под которым еще спала Мари, у него было чувство, что все вчерашнее ему приснилось и что сам он был не вполне от мира сего, настолько неуравновешенным теперь казался его поступок. Падев халат поверх ночной рубашки, он сунул ноги в старые стоптанные туфли и подошел к узкому овальному окошку, выходившему в сад. Приподняв занавеску, он увидел, что ночью выпал снег… Так вот отчего-было так, подозрительно тихо! Держась рукой за перила, он бесшумно спустился по лестнице и прошел в кухню, где еще с вечера Мари приготовила все для завтрака. Осторожными движениями сняв удлиненное тонкое стекло с керосиновой лампы, стоявшей на столе, он зажег ее фитиль от своей зажигалки. Пьер Вилькье позавтракал из своей большой фаянсовой чашки — местами она была выщерблена, но хозяин никак не решался расстаться с ней, — он налил туда теплого молока и макал в него толстые куски хлеба с маслом. Откинувшись после этого на стуле, он даже позволил себе выкурить одну из тех тонких сигарет, которые сам иногда привозил из Парижа и хранил для исключительных случаев.

Уже с крыльца, закрыв за собой входную дверь — всякий раз, когда ею хлопали чересчур резко, затемненное матовое стекло звенело в своей деревянной раме, — он заметил, что аккуратный слой снега, все прикрывший в саду, был усеян множеством черных пятен. Они были повсюду; оставив на ступенях свой портфель и трость, он сделал несколько шагов, в сад, присел на корточки и надел очки, и вот тут-то он догадался, что эти пятна могли быть только выбросами из печи; в самом деле, то был именно пепел, который в виде тонкой хрупкой пленки устлал землю и рассыпался тотчас, стоило только прикоснуться к нему. Все его бумаги, брошенные вчера в огонь, были тут — обугленные, превращенные в бесчисленное множество тончайших лепестков, в тысячи засушенных бабочек, которые после кружения в ночном воздухе рассеялись по всей округе, и ветер с неуловимым шелестом продолжал гнать последние из этих пушинок.

Подхватив свой портфель, Пьер Вилькье с решительным видом зашагал по направлению к коллежу, отмечая металлическим наконечником трости каждый свой шаг по булыжной дороге. На удивление спокойный, он все же по мере приближения к коллежу начинал испытывать какое-то лихорадочное волнение и глухую дрожь, подкатывавшие откуда-то изнутри. Время от времени с его уст срывались угрозы, а губы дрожали от гнева. То, что он старался сохранить неприкосновенным в себе, то, что ставил превыше всех надежд, было сломано навсегда. Ему больше нечего было терять; вернувшись на землю, он ощутил, что стоит на ней гораздо увереннее и почти что свободен; ну а что до его обидчиков, так теперь им придется расплачиваться!

Такого еще никогда не видели: он вошел в коллеж с опозданием на несколько минут, когда занятия уже начались. Быстрым шагом направился к своему классу и, проходя мимо кабинета директора, даже не подумал извиниться или поприветствовать его. В длинном застекленном коридоре, который ему предстояло пройти, уже было слышно, как шумят, окликают друг друга и хохочут на своих скамейках его ученики. Когда он появился на пороге, лицо его было мертвенно-бледно, а тело наэлектризовано дикой, безумной, самоубийственной решимостью. Не медля ни минуты, с неподвижным взглядом, он захлопнул за собой дверь, поднялся на подмостки, где стоял учительский стол, и с такой силой хватил по его краю тростью, что куски ее разлетелись по всему классу. Немедленно воцарилась тишина, все в мертвенной неподвижности застыли на своих местах. Бертен, безобидный лодырь, который все еще хихикал где-то в уголке класса, был выставлен за дверь — и никто не посмел вступиться за него. Чтобы пресечь еще не до конца улегшийся шумок, Пьер Вилькье принялся решительным голосом диктовать английский текст, перевод которого следовало сдать в конце урока. Лишь в этот момент стало абсолютно тихо, слышна была только капель — это тающий снег стекал с края крыши на карниз. Прохаживаясь между партами и не ослабляя бдительности, он заметил, что в класс заглянул директор и тут же скрылся: он победил!

Расположившись в глубине класса, он наконец расслабился: неожиданно для самого себя он подумал о грязных и белесых берегах Рены, о ее пляшущих желтых волнах, несущих, как всегда в это время года, пену и сучья:

— По-моему, я счастливо отделался, — вот и все, что он сказал самому себе.

Известная серия американских комиксов, начатая в 1938 году в газете «Спиру».

Псевдоним Фредерика Дарра (р. 1921), автора популярных полицейских романов. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

Герой романов Агаты Кристи, частный сыщик.

«Головорезы» — так во время национально-освободительной войны алжирского народа колонизаторы называли повстанцев.

Скорбящая мать (лат.) — традиционный в христианском искусстве образ богоматери.

Бартоломео Коллеони (1400–1476) — итальянский кондотьер. Согласно завещанию на оставленные деньги в Венеции ему был воздвигнут памятник (скульптор Андреа Вероккьо, открыт в 1496 году).

Пиранези Джованни Баттиста (1720–1778) — итальянский гравер. Его графические «архитектурные фантазии» поражают грандиозностью пространств (цикл «Виды Рима», изданный в 1748–1788).

Песня времен Великой французской революции.

По представлениям древних, Феникс — сказочная птица, в старости сжигавшая себя и возрождавшаяся из пепла молодой и обновленной; символ вечного обновления.

НОЖД — Национальное общество железных дорог Франции.

Снэк — разг. от снэк-бар (англ.) — ресторан-закусочная.

Имеется в виду танцовщица, которую специально нанимают, чтобы приглашать танцевать посетителей бара.

Тьюппер Вэа (англ.) — тьюпперовская распродажа.

Warum (нем.) — почему.

Здесь: Уильямса! Уильямса! (англ.).

Экорше (фр. écorché — «освежёванный») — анатомический рисунок или скульптура, изображающий человека или животное, показывающий мускулы без кожи.

Английское ругательство.

Боулинг — разновидность кеглей.