Поедая твою плоть, я возрождаюсь с новой силой.

Как утренняя роса накормит утренней свежестью жаждущий цветок, так кровь твоя напитает мои жилы. Расти, расти, силушка, не по дням, а по часам. Крепни, крепни моё телушко, силы мне свои отдай.

Кап-кап. Кап. Кап-кап.

Где-то медленно стекала вода. Мозг подкинул Мадине видение: низкая пещера, сырые от влаги стены и капающая на каменистый пол вода.

Кап-кап. Кап. Ка-а-ап. Кап-кап.

Немного подумав, Мадина отвергла этот вариант. «Кран протекает», — лениво подумала она, не спеша открывать глаза.

Чувства возвращались не сразу, по очереди. После слуха вернулось осязание. Мадина ощутила, что сидит на чём-то довольно твёрдом, прислонившись щекой к стене. Стена была шершавой, неровной и ледяной. Мимолётно изумилась этому. До ноздрей Мадины донеслись тонкие запахи диких трав, каких-то цветов и свежести. Ко всему прочему, она уловила пряный и дразнящий аромат дыма.

Всё это так не вязалось с обычной домашней обстановкой, что Мадина против воли напряглась. Теперь она наконец могла открыть глаза, но отчего-то страшилась. А вдруг взору откроется совсем не то, что намеревалась увидеть?

Короткой вспышкой мелькнуло последнее воспоминание. Таинственная игра огней на тёмном небосклоне. Нереальный, словно из ниоткуда, мистический зов. Противоборство Мадины с навалившимся сном. Чьё-то предупреждение ни в коем случае не засыпать: «Заснёшь — уже не проснёшься!»

Мадина вспомнила, что должна была сделать пять шагов, чтобы прийти куда-то. И она их сделала, все пять шагов сделала! Но последний шаг дался с огромным трудом — в сон клонило неудержимо. Так она заснула или нет? «Не проснёшься, не проснёшься», — отчаянно бились в голове слова.

Она спит или нет? Глаза были закрыты, это точно. Что увидит она, когда откроет их? Заснула или проснулась? Так и не найдя ответа, Мадина решила, что пора. Глубоко вздохнула и медленно приоткрыла веки. А после изумлённо распахнула их.

Мадина оказалась в небольшой берёзовой рощице. Где-то за деревьями блестела вода — пруд или озеро, она не могла разглядеть. Сама же сидела прямо на тёплой земле, прислонившись к огромному валуну. Чуть поодаль, впереди, на небольшой полянке, горел костёр. Лишь когда глаза Мадины привыкли к полутьме и яркому огню, она разглядела вокруг костра людей.

Наверное, с десяток девушек — длинноволосых, стройных, в лёгких сарафанах и босиком — безмолвно кружились в грациозном медленном танце. На голове у каждой был венок. Девушки казались невесомыми, лёгкими, словно сотканные из тумана.

Кап. Кап. Кап-кап. Ка-а-ап. Мадина повела головой на звук. Слева от неё лежала груда камней, которую венчал глиняный кувшин грубой работы. Он был доверху наполнен водой и чуть наклонён, из-за чего излишки проливались, едва стекая по стенкам.

Мадина поднялась. «Твою библиотеку… Где бы я ни была, надо валить отсюда», — решила она. Критически оглядела себя. На ней была всё та же шёлковая летняя пижама: топ и шортики василькового цвета. Далеко, да ещё ночью, в такой не уйдёшь. Но попытаться стоило. Ведь как-то она оказалась здесь. Знать бы ещё, где это «здесь»…

Ей хотелось подобраться поближе к танцующим девушкам, к тёплому огню, но она чувствовала, что если будет медлить, то не сможет уйти. Босоногие танцовщицы явно не видели Мадину, да и не ведали, что она здесь, совсем близко.

— Куда угодно, лишь бы отсюда, — пробормотала она и развернулась спиной к костру. Сделала один шаг…

Ка-а-ап. Кап-кап. Кап. Ка-а-ап.

Мадина замерла. Только сейчас она поняла, как сильно её мучит жажда. Губы будто покрылись сухой коростой, а горло пересохло и разбухло настолько, что Мадина чуть не задохнулась. Воды, воды! Хотя бы один глоток вкусной прохладной воды!

Она лишь оглянулась на кувшин и в следующую секунду была уже возле него. Осторожно, но немного нетерпеливо Мадина взяла сосуд в руки и поднесла к пересохшим губам. Несколько маленьких и торопливых глотков — и по горлу потекла живительная вода. Напившись, она поставила кувшин обратно на камни и облегчённо выдохнула.

И тут прямо позади пронёсся шелест, дробившийся на разные голоса.

— Сестра, ты пришла, пришла! Сестра! Ты вернулась! — шептали они. — Мы тебя ждали! Сестра!

Мадина медленно развернулась.

Их было двенадцать.

Вначале они показались Мадине одинаковыми, но чем дольше она их разглядывала, тем больше находила различий.

Ткань сарафанов была полупрозрачной, за ним легко угадывались стройные силуэты танцовщиц. К удивлению Мадины, ни на одной из них не оказалось нижнего белья, всё просвечивало сквозь ткань.

У каждой на платье был вышит узор, спускающийся от самой груди к ногам. Он же был вышит по всему подолу. Но узоры отличались: у одной были вышиты алые маки, у другой — быстроногие олени, у третьей — свободолюбивые ласточки. Волосы тоже отличались цветом, наличием или отсутствием кудрей.

Девушки с радостью взирали на Мадину и улыбались, словно давно ждали встречи с ней и наконец дождались. Одна из девушек — рыжеволосая, с глазами цвета меди и вышитыми на платье лебедями — вышла вперёд и… поклонилась. Мадина, и без того изумлённо изучающая их, обомлела. При этом остальные девушки отошли на приличное расстояние, сбились кучкой и начали перешёптываться друг с другом.

— Сестра, родная! — проговорила рыжеволосая. — Как мы рады, что ты пришла на наш зов. Нам так не хватало тебя.

— Простите, — хриплым голосом сказала Мадина. — Но я ничего не понимаю! У меня никогда не было сестёр. Я вас не знаю. И что значит — пришла на зов? Почему я?

Рыжеволосая улыбнулась.

— Конечно, ты можешь не помнить нас. Не все из нас помнят свои прошлые жизни.

— Прошлые жизни? — Мадина почувствовала, как тело охватил озноб. Только бы не простудиться… Хотя то, что она ощутила, не было похоже на начало болезни. Скорее, это было предчувствие. И далеко не приятное.

— Я Лыбедь, — рыжеволосая вновь поклонилась. — Однажды мы все были сёстрами. Очень давно… Теперь же, спустя круговерть веков и жизней, мы вновь можем объединиться.

— Объединиться… — словно в бреду произнесла Мадина. — Но я… совсем непохожа на всех вас! У вас явно европейские, точнее, славянские корни. Я же — татарка! И имя моё арабское, означает «золотой город».

— Одно из имён, — поправила Лыбедь. — У нас у всех накопилось с десяток имён. Но первоначально матушка нарекла тебя Заряной — «озарённая». Однако с именами разберёмся позже, — сказала она, видя изумление Мадины-Заряны. — Ночь коротка, нужно поторопиться. Наше счастье, что она лишь началась. Судя по твоей вышивке, ты можешь говорить с лисицами…

— О чём ты? — Мадина начала уставать от изумления.

— Вышивка на твоём платье, — кивком показала Лыбедь. — У тебя вышиты лисицы.

— Что? — Мадина опустила взгляд и только теперь заметила, что одета так же, как остальные. Только у неё по подолу бежали друг за дружкой огненно-красные и бурые лисички. — Но как? — поразилась она.

— Вода. — Лыбедь указала на кувшин, который стоял у ног Мадины. — Это зачарованная вода. Если бы ты не выпила её, мы никогда бы тебя не увидели. Она же и открыла твою сущность.

Казалось, удивляться уже дальше некуда. Ан нет! Мадина даже рот приоткрыла, переваривая известие. Вода — это всегда вода! Никогда Мадина не представляла, чтобы та обладала какими-то неизвестными науке свойствами. Во всякую заряженную воду не верила…

— Слушай меня внимательно, сестра, — вновь заговорила Лыбедь уже без улыбки. — Сегодня самая волшебная ночь в году — Купальская. Ночь, когда распускается волшебный цвет папоротника. Знаешь?

Мадина неуверенно кивнула. Конечно, где-то читала о таком. Она вообще любила фэнтези. Но считала всё сказкой, не принимая на веру. А тут либо она с ума сошла, либо чудеса взаправду бывают…

— И мы должны найти его до рассвета.

— Зачем? — уточнила Мадина.

На это Лыбедь только улыбнулась. Очень печально.

— Всему своё время. Когда отыщется заветный цветок, тогда ты получишь ответы. И как вернуться домой — тоже, — она грустно усмехнулась. — Вот только, куда это — домой?

Лыбедь отступила на несколько шагов. Мадина насторожилась:

— Эй, ты что, решила оставить меня одну?

— У каждой из нас свой путь в поисках. К тому же у тебя теперь есть помощник, — ответила та и крутанулась на месте.

В тот же миг исчезло всё: Лыбедь, другие девушки, костёр, кувшин с колдовской водой.

— Постой! — вскричала Мадина в темноту ночи. Но лишь ветер вздохнул утомлённо. Впрочем, не так уж было и темно: красные лисицы на платье Мадины сияли рубиновым светом.

Решив уже ничему не удивляться, тем не менее произнесла вслух почти жалобно:

— И что же мне делать?

— Первым делом — сплести венок. Что это за мавка в Купалу да без венка? — раздался рядом чей-то бархатный голос. Мужской.

— Кто это? — испугалась отчего-то Мадина.

— Это я, Рычет, — из-за куста с невероятной грацией вышел — нет, выплыл — лис. Чёрно-бурой масти, с лоснящейся в рубиновом свете шерсти. — Готов помочь тебе, Заряна, в поисках, чем смогу, — он вежливо, но с лукавым взглядом склонил голову набок.

Если Мадина до этого ещё кое-как держалась на ногах, то теперь так и села. Точнее, плюхнулась со всего размаху в мягкую траву. Лис засмеялся, тут же отбросив напускную вежливость.

— Давай собирай цветы, плети венок. Без венка цветок папоротника никогда тебе не покорится.

Мадина недовольно покосилась на своего «помощника», который улёгся под одной из берёз, явно не собираясь помогать. Насупившись, она попыталась подняться с земли, ухватившись за какой-то сорняк.

— Стой, не трогай! — вдруг завопил Рычет, подскочив на месте.

— Поче… — недоумённо проворчала Мадина, отдёргивая руку от растения.

Но было уже поздно: она успела его коснуться. Мадина ничего не почувствовала. Но Рычет беспокойно заметался, ворча под нос:

— Угораздило же… Хорошо, что ночь… Не так опасно…

— Что ты там бормочешь? — не выдержала Мадина.

Рычет перестал суетиться и замер. Только пышный хвост выдавал его чувства: вытянувшись в струнку, едва заметно подрагивал. И костра не нужно было, чтобы это увидеть — рубиновые лисицы горели очень ярко.

— Вот скажи мне, как ты вот так запросто могла вцепиться в борщевик? — преувеличенно вежливо поинтересовался лис.

— Во что?

Во взгляде Рычета промелькнуло удивление.

— Как, ты этого не знаешь? Что же ты за мавка такая! Без венка, в растениях не разбираешься…

Мадина почувствовала раздражение.

— Сделай милость, поясни: с чего ты взял, что я мавка? — потребовала она.

— Если тебе по нраву зваться русалкой, так и скажи…

— Я не русалка! Я живой человек!

— Да ну? — усомнился лис.

Мадина наконец вскочила с места, готовая… Она даже сама не понимала на что. Хорошенько пнуть этого говорящего оболтуса? Или затопать и заорать? Внезапно тыльную сторону правой руки будто обожгло огнём. Мадина вскрикнула от боли.

Лис приблизился к ней и ткнулся мордочкой прямо в её ладонь.

— Поверить не могу! — прошептал он. — Борщевик-таки обжёг тебя!

— И не верь! Сказал бы лучше, как боль унять, — огрызнулась Мадина.

— Иди за мной, — вздохнул Рычет с видом обречённого.

Он повёл Мадину к воде, которую та заприметила ранее. Большая вода оказалась небольшой речушкой, которую можно было перейти вброд. Лис подвёл её к самому краю песчаного бережка и велел опустить ладонь в реку.

— Это должно помочь, — с сомнением сказал он.

Мадина присела и опустила руку по локоть в воду. Спустя минут пять она почувствовала, как боль утихает, словно это река вымывала её из тела Мадины. Уже через минуту боль окончательно ушла. Она вынула руку и поглядела на ладонь. Никакого следа от ожога. Ничего.

— Как странно… — вновь забормотал Рычет. — Кто ты такая? Будь ты мавкой, ну ладно, русалкой, борщевик сжёг бы всю твою ладонь. Она просто бы обуглилась. Вместо этого он просто обжёг тебя как человека или животное. Но если бы ты была человеком, река не смогла бы исцелить тебя. А вот русалку родные воды — да, исцелили бы. То есть ты и русалка, значит, мёртвая и живая одновременно.

— Что ты городишь? — испуганно посмотрела на него Мадина. — С чего бы я была мёртвая?

— Собирай цветы! — отрывисто гавкнул лис. — Собирай и плети венок! Иначе упустим шанс отыскать Цветок!

Мадина заозиралась, подстёгнутая ворчливым помощником. На берегу речки росло достаточно цветов, отдыхающих от дневного зноя. А лисички на подоле платья горели ярко, поэтому вскоре у ног Мадины лежала целая охапка цветов и душистых трав.

Пока она собирала, а затем плела, успела рассказать Рычету о том, как проснулась от ярких огненных всполохов, как услышала чей-то зов, слышимый только ей, как сделала пять шагов, борясь с напавшим сном, как очнулась на здешней поляне и увидела кувшин с колдовской водой, как напилась из него…

Лис внимательно слушал и кивал, думая о чём-то. А сама Мадина вдруг вновь вспомнила напутствие: «Заснёшь — уже не проснёшься», от которого сердце отчаянно встрепенулось. Она заснула или проснулась? Ни живая ни мёртвая… Что это всё значит? Рычет точно что-то такое знал, но станет ли он делиться с ней своими мыслями?

Но вот венок сплетён. Широкий, душистый.

— Что теперь? — Мадина держала в руках венок и с упоением вдыхала терпкий аромат трав.

— Теперь ты должна заговорить его, — пояснил лис. — Скажи такие слова: «Землица родная, росою умытая, вложи в венок мой щедрость свою. Водица студёная, ветрами обласканная, вложи в венок мой мудрость свою. Огонь яростный, солнцем разожжённый, вложи в венок мой отвагу свою. Мой веночек моею судьбой пусть станется да укажет на путь к волшебству купальскому». Повтори!

Мадина повторила всё слово в слово. И вдруг случилось невероятное! Венок в её руках задрожал, заискрился. Змейками заскользили по стеблям золотые да серебряные нити.

— Надевай скорее! — закричал Рычет.

Мадина трясущимися руками надела венок на голову. Сияющие нити в ту же секунду соскользнули с венка на её тело, тёплыми ручейками пролились на её руки. В одно мгновение Мадине стало так хорошо, уютно… Она ощутила небывалый прилив сил, захотелось мчаться по лесу, звонко крича от радости. И чтобы платье непременно вилось следом белым облаком…

И она побежала. Удивительное дело: ступни едва касались поверхности. Тепло земли, прохладная свежесть росы наполняли тело и душу Мадины. Мягкий ковёр изо мха ласкал стопы. Мадина засмеялась во весь голос, её переполняло безудержное счастье.

Рычет нёсся рядом, взлаивая время от времени. Мадина на бегу нагнулась и коснулась его спины, намереваясь погладить. Пальцы ощутили жестковатый мех. Лис выгнулся спиной, подпрыгнув вверх, и ласково боднулся головой о её ладонь, не прерывая бега.

Так и мчались они вдвоём: чёрно-бурый лис и черноволосая девушка в лёгком платье. Бежали, казалось, не разбирая дороги, но Мадина чувствовала, что её влечёт куда-то с непреодолимой силой. Туда и держали они путь по ночному лесу — берёзы давно уже сменились клёнами, дубами, вязами…

Внезапно лес расступился, и они очутились на крохотной полянке. И Мадина, и Рычет остановились как вкопанные. Над поляной реяли сотни, тысячи крохотных огоньков — светлячки. У Мадины дух захватило от такого прекрасного зрелища. Она догадалась, что именно сюда и влекло её. Но почему? Почему именно сюда? Мадина завертела головой, пытаясь всмотреться в ночь сквозь мельтешащие огоньки. И увидела.

На поляне, немного сбоку, росло несколько кустарников, три или четыре — во тьме сложно понять. Но между ними был какой-то источник света, прикрытый густыми ветвями. Не светлячки — свет был довольно ярок, хоть и неприметен, если специально не глядеть. И уж точно не огонь, иначе бы кусты горели. Что же там такое? Может, чей-то включённый фонарик? Но тогда был бы луч света…

Все мысли Мадины были прикованы к таинственному источнику света в кустах. Любопытство взыграло, и она торопливо подошла к тому месту. Их оказалось всё же четыре, и, чтобы разглядеть, что там, между ними, следовало раздвинуть густые ветви. Рычет продолжал стоять на краю поляны, не рискуя подойти ближе.

Мадина присела на корточки и осторожно отвела в стороны верхние ветки. Странное дело: едва она это сделала, как те, повинуясь, словно бы отошли в сторонку. Мадина раздвинула следующие ветки, и те поступили так же, как и предыдущие. Наконец она отвела в стороны ветки в третий раз. То, что она увидела, заставило сердце затрепетать — на небольшом пространстве между кустами ярко горел необыкновенный цветок. Похожий на мак, он испускал тёплый красновато-золотой свет.

— Папоротник. Цветок папоротника.

Оказывается, Рычет всё-таки решился подойти ближе.

— Ты нашла его! Невероятно! — продолжал говорить он, не сводя взгляда с цветка. — Ты самая неопытная из сестёр. Недаром твоё имя Заряна. Ты и впрямь озарённая…

— Что мне теперь делать? Нести к… — Мадина не договорила.

— Погоди, — остановил её лис. — Прежде чем сорвать его, дотронься до него и скажи: «Цвет волшебный, свет загадочный, озари эту ночь, озари мою душу. Расскажи, мой милый, всю правду мне, всю истину». После этого ты можешь задать ему любые вопросы. Он на всё ответит, всё, что знает, покажет и истинный путь укажет.

Мадина кивнула и повторила волшебные слова, легонько касаясь сияющих лепестков. Какие же вопросы задать ему? В голове сначала пронеслись вполне себе бытовые вопросы: о работе, о недавних отношениях, которые она сама разорвала… Но все они казались какими-то мелочными и нереальными. А потом яркими вспышками вспомнилась вся эта ночь и всё то, что привело её сюда.

— Почему я? Для чего всё это нужно? Что теперь делать? И ещё: кто же я? — шептала она цветку.

Едва она задала последний вопрос, как пространство вокруг изменилось.

***

…Звуков не было. Мадина оказалась на берегу той же самой реки, у которой встретила таинственных девушек, назвавшихся её сёстрами, но чуть выше по течению, там, где она становилась широкой, где в самой середине темнел страшный омут. Был летний погожий день. На берегу толпилось много людей: похоже, сюда пришли все жители ближайшей деревни.

По тому, как они были одеты — по-простому, в лаптях — Мадина поняла, что оказалась в далёком прошлом. Люди от мала до велика были чем-то взбудоражены. Вскоре она нашла и причину этого. Покачиваясь на волнах, на плоту стояла грубо сколоченная клетка. И в клетке были люди. Мадина ужаснулась, когда разглядела, что это маленькие девочки, окружающие ещё молодую, но уже измождённую женщину. Одну из дочек, совсем кроху, та держала на руках.

Мадина с лёгким изумлением разглядывала их. Странность заключалась в том, что многие были близняшками. Мадина насчитала целых четыре пары двойняшек, а ещё были тройняшки. Лишь самая старшая девочка, на вид лет девяти, и самая младшая, которой было не больше двух, не имели своей пары. Вдруг девочка на руках матери обернулась и посмотрела прямо в глаза Мадины. И та всё поняла. У девочки были яркие голубые глаза и пшеничного цвета волосы, у Мадины — карие глаза и вьющиеся чёрные волосы. Но эта разница не помешала ей узнать в девочке саму себя.

Следом пришло понимание. Эта женщина, что держит кроху, — её мать. Девочки, что обступили женщину и волчатами глядят на толпу сквозь прутья решётки, — её сёстры. Мужчина, что гневался и кричал больше других, — её отец. Он одним из первых запрыгнул в лодку, следом проделали это и остальные. Три лодки, полные сильных мужчин, повели лодки и плот на середину реки. Выплыв, шестеро пытались удержать свои лодки на месте, остальные трое — и отец Мадины среди них — топорами стали рубить узлы, связывающие брёвна плота.

Мадина с ужасом наблюдала за чудовищной казнью, она кричала, рыдала, но никто не слышал её — здесь она была лишь бесплотным призраком. В отчаянии Мадина прижала руки к ушам, чтобы не оглохнуть от своего крика. Брёвна распались, и клетка канула в омут…

***

… Когда же она отняла руки от ушей, то услышала:

— Это случилось на Русальной неделе. Поэтому мы все, кроме матери, стали русалками…

Мадина открыла глаза, которые зажмурила, чтобы не видеть, как тонет. Перед ней сидела Лыбедь.

— Сестра! — воскликнула она и всхлипнула. Та обняла её, и Мадина разрыдалась. — За что он так с нами?

— Наша мать была ведуньей. Но даже не в её силах было подарить своему возлюбленному то, чего он жаждал больше всего. Наследника. Наш отец так желал иметь сына, что с каждым рождением дочери потихоньку лишался рассудка. Да ещё рождались почти всё время близняшки. Только я и ты родились без пары… И ты стала последней каплей, родившись тринадцатой дочерью. Ему пришло в голову, что наша мать — злобная ведьма, продавшаяся нечистой силе, которая хочет извести и его, и всю деревню. То, что мы росли не совсем обычными девочками, лишь подкрепило его веру. А когда он вдруг заметил, как ты гладишь лисёнка, который неизвестно откуда взялся…

— Выходит, это всё из-за меня? — испугалась Мадина сквозь слёзы.

— Глупая, — ласково прошептала Лыбедь. — Конечно же нет. Это произошло бы так или иначе.

Прошелестели тихие тени. Мадина подняла голову. На полянке оказались все её сёстры. Увидев их, она радостно вспыхнула. Плача и смеясь, девушки кинулись обнимать её. А Лыбедь смотрела на волшебный цветок.

— Я снова вижу его, — прошептала она.

Мадина подняла на неё взгляд.

— Однажды в Купальскую ночь мы все вышли порезвиться. Я тогда нашла его, — Лыбедь не сводила глаз с цветка. — И загадала желание. Вернуть нам всем жизни, но никогда не уходить туда, за грань. Это было страшно. С тех пор минуло много веков и много жизней в разных обличьях. Но каждый раз, когда мы вновь возвращались, нас не оказывалось друг с другом.

Мадина вдруг явственно ощутила: та тоска, которая съедала сердце с самого детства, была тоской по сёстрам. Когда она это поняла, то её душа будто распалась на кусочки и не спешила собраться снова. А Лыбедь продолжила:

— Когда я загадывала, то не учла этого: оставаться рядом друг с другом. И всякий раз каждая из нас чувствовала себя одиноко. У нас были друзья, семья, возлюбленные, дети… Но какая-то часть в нас томилась от неясного одиночества. Как самая старшая, я всегда в итоге вспоминала, что же значит эта тоска.

Она улыбнулась Мадине:

— И тогда я решила вновь найти волшебный цветок. Но у меня ничего не получалось, пока однажды не сумела отправить зов… Так, на тот зов первой сумела откликнуться Лада. С тех пор мы по крупицам собирали друг друга, как разбитую вазу. Тебя долго не удавалось позвать. Мы собирались каждую Купальскую ночь, чтобы отправить зов и объединить усилия в поисках. И вот ты наконец вернулась к нам, а ещё нашла заветный цветок. И поэтому ты должна загадать желание. Только твоё желание он исполнит, ты его хозяйка.

— Что именно я должна сделать?

— Просто пожелай, сестра. Всё, что хочешь. Помни лишь, что от твоего желания будут зависеть и наши судьбы.

Мадина вновь наклонилась к волшебному цветку.

— Я хочу… — прошептала она.

В тот же миг, когда было озвучено желание, мир закружился в ворохе огней и звуков…

***

…Купальская ночь была в самом разгаре. Тринадцать девушек пели и танцевали вокруг костра, радостно смеялись. Круговорот жизней будет длиться столько, сколько им будет нужно. И неважно, переродятся ли они дочерьми одних родителей или подружатся, встретившись в младшей группе детского сада или школе. Тринадцать сестёр будут неизменно встречаться друг с другом ещё в раннем детстве. Раз за разом. Жизнь за жизнью. Всегда и всюду вместе.

Страница автора в ВК

https://vk.com/darya.kirichenko90

3

«Ну всё. Нет пути назад. Не смогла перепрыгнуть костёр. Ещё и над землёй парю. Нашла цветок папоротника», — Марья судорожно вспоминала, когда могла его найти. Но вспомнить не могла, как бы ни хотела. Тут вспомнила, что с такими, как она, делали в старину, и поняла, что обречена.

Существо приближалось, но девушка и двинуться не могла. Ужас наполнял её мысли, овладевал телом и дыханием. За речной девой парили и маленькие милые карапузы зелёного цвета, и пеньки, покрытые мхом и почти сухие, лишь с одной живой веточкой, и такие же девы, и даже коротышки в лаптях и шляпках соломенных, но в современной одежде: все духи и хранители древние пробудились. Все, кого люди называли нечистью за то, что не похожи на них и обладают сверхспособностями.

На голову Марьи лёг её венок, и она вздрогнула.

Речная дева была совсем рядом. От неё пахло рекой и немного рыбой, лицо было покрыто кожей, но по скулам, вискам и лбу, в месте, где начинали расти волосы, поблёскивала маленькая чешуя. Марья вдруг поймала себя на мысли, что дева ей нравится, что она совсем не такая страшная, как писали в преданиях и былинах.

Русалка махнула рукой, и девушка почувствовала под ногами твёрдую землю. Кожу жгло и покалывало. Она постепенно начала слышать голоса. Нет, совсем не людские, а какие-то странные. Тяжесть неведомых сил пропала.

Дева снова заговорила:

— Милая Марья, тысячу лет мы терпели людские издевательства над нами и всем нашим миром. Но люди — не самое страшное. — Русалия потянулась к девушке и взяла её руки в свои. — Смотри.

Голову Марьи пронзила невероятная боль. Мелькали картинки с видами разрушенных селений, выжженной земли и страдающих существ и людей. Из тумана видений возник мужчина с кровавыми глазами и чёрными губами в окружении уродливых чёрных существ, чем-то похожих на сгоревших до угольков орков.

— Помоги нам. Помоги своему народу. Он уже совсем близко, Марья. Это колдун Рокул. Он уже знает, что мы нашли замену нашей главной покровительнице, и скоро будет тут. Главное…

Русалку прервали человеческие крики. На неё и существ бежали парни с обожжёнными руками, в которых виднелась крапива.

Существа с шипением удалялись от полянки. Огрызались, показывали клыки и шептали что-то в унисон, отчего землю потряхивало.

Марья стояла неподвижно, но когда её хлестнули крапивой, упала без чувств. Проснулась в старинном доме, полном всяких трав и корений, подвешенных к потолку. Над ней хлопотали мама и бабулька, которую половина их города обходила стороной. Что-то булькало на плите, мурлыкал кот и слышался постоянный шёпот старушки.

— Ох, очнулась, милая, — с улыбкой сказала бабушка. — И надо было им так, пред всем народом. Ох, нечистые! Предупреждала я их. Видать, другого выхода не было. Совсем тяжко стало им. Ох и трудно тебе придётся, ох и тяжко. — и начала бубнить, обмакивая застиранную до лохмотьев тряпку в жуткую массу и обтирая тело Марьи.

Мама не могла вымолвить ни слова и просто беззвучно рыдала.

— Теперь ты такая же, как я. Только сильнее во сто крат, милая. Не нужно тебе корений да трав никаких.

Бабуля села на стул рядом с лежанкой и затянула длинный рассказ.

Марья вслушивалась в каждое слово, даже редкие всхлипывания матери не прерывали плавное течение бабкиной истории, из которой следовало, что она ведьма. Не такая, о которых в детстве небылицы рассказывали, а добрая. Она дева ведающая теперь, смена предыдущей царицы, их надежда на победу в битве со злом.

Неожиданно бабуля замолчала. А потом твёрдо сказала, что теперь Марье нужно отдохнуть перед долгим путешествием и обучением. Вздохнула и покинула комнату с дочерью, которая будто онемела от шока.

Марья осмотрела себя, ощупыла. Всё было как прежде. Пыталась махать руками и плавно, и резко, как в фильмах, ничего не выходило. И только погрузилась в мрачные безрадостные мысли, как горшочек, стоявший рядом с постелью, пошевелился, с треском разломился на части и превратился в маленького милого человечка. Черты его личика были мягкими и плавными, половину его занимали большие глаза небесно-голубого цвета, обрамлённые длинными ресницами. Носик малюсенький, округлой формы, вздёрнутый и покрытый веснушками.

Человечек размялся и, поклонившись Марье, сказал:

— Здравствуй! Я Малюта, домовёнок. Здесь, чтобы помогать тебе. Помочь во всём… вставай, пойдём скорее. Некогда отдыхать, как сказала Лигурия. Да и стара она уже для этого, уж семьсот минуло годков-то, и подозрительно ведёт себя, кабы предательницей не была! Некогда! Он уже совсем близко.

Малюта спрыгнул на пол и махнул маленькой пухлой ручонкой так, что какая-то сила снова подняла Марью на ноги и заставила идти.

— А как же мама? — только и смогла пискнуть Марья.

4

— А что мама? Она знает, что ей делать, — с улыбкой сказал Малюта. — Ты думаешь, просто так тебя выбрали? Мать твоя знала, что рано или поздно это случится. Да-да, она одна из нас. И все коренные жители селения вашего — тоже. Старейшина ваш, Иван Фёдорович, волхв светлый.

Тут домовёнок с размаху врезался в ногу Марьи.

— Ты что остановилась-то? Нам идти надо. Тёмные совсем рядом.

А Марья встала на пороге не в силах двинуться. Волной накрыли воспоминания, как раньше книги разные странные на чердаке находила, мама потом ругалась. Ссорились с матерью и тогда, когда Марья увлеклась былинами, рунами и славянскими обычаями. Странные знаки под ковриком в прихожей тоже вспомнила и мамины шепталки. И шорохи рядом, когда прогуливалась с подругами. И никто, кроме неё, их не слышал.

— Она тоже ведьма? — только и смогла спросить девушка.

Маленький домовёнок рассмеялся и повёл её дальше.

Они прошли в лес к реке, где произошли все события, и забрели прямо в воду. Марья попрощалась с жизнью, но житья нормального после того, что случилось, ей бы уже не дали. Лучше сгинуть. Но тут река перед ними раскрылась, словно дверца в доме. А когда они зашли, закрылась. Малюта прошептал что-то и начертил огненные знаки защиты на обратной стороне реки.

Маленький помощник провёл Марью в подземелье, где на неё воззрились старейшины города. Они были серьёзными и что-то обсуждали, но увидели Марью, встали и поклонились в пояс.

На стенах пещеры загорелось множество знаков и надписей. С этой минуты началось её обучение премудростям ведающих дев и мужей. А Малютка стал лучшим другом и помощником в изучении науки колдовства.

Семь дней и ночей без сна и отдыха училась Марья. Оказывается, много чего умели ведающие, шоу экстрасенсов нервно курит в сторонке. Но было запрещено старейшинам показывать свои способности, поэтому научились они жить, утаивая свои умения. И приезжим вечный спектакль показывали, ведь многим ведающим было за пятьсот лет. Доживают до ста и объединяют силы, чтобы тело новое дать волхву. А Марья не такая, она новорождённая, поэтому и выбрана. И не простая, а появившаяся в союзе тёмных сил и светлых.

Настал день, когда мерцать стали знаки на стенах, то загораясь чёрным огнём, то вспыхивая кроваво-красным. Собрались снова старейшины, только присоединились к ним и молодые, и совсем ещё дети. Увидела Марья среди них маму и бабушку.

— Рогул близко уже. Должны мы дать ему отпор. Устал мир от тёмного мага, — сказал Иван Фёдорович. — Малюта, готова Марья?

— Готова.

— Марья, — седовласый старец с длинной густой белой бородой, похожий на Деда Мороза со старых новогодних открыток, обращался к ней. — Теперь ты поведёшь нас. От твоей отваги и смелости зависит судьба наша, судьба мира светлого и доброго.

Марье преподнесли её венок и платье льняное, на котором огнём горели ряды обережных символов, и держали поклон, пока маленькие домовята не облачили её в эту рубаху.

Вдруг потолок пещеры с грохотом раздвинулся.

— Веди нас, — сказал Малюта, толкнув Марьину ногу.

Она взяла домовёнка в руки и шагнула, куда вело сердце и душа. Они прошли через весь город, постепенно покрывая его невидимыми символами, чтобы нечистые до людей не добрались, и вышли на поляну. С неё открывался вид на долину, где все травники собирали запасы лечебные. На Марью с войском надвигалась тьма.

Марья содрогнулась, видя, как шевелится и приближается чёрная стена из разного рода чёртей и прочих безобразного вида существ.

Да, не тех люди нечистыми зовут, ох не тех.

Во главе безобразных тёмных созданий стоял человек, облачённый в чёрные одежды, с посохом в руках, в середине которого горел кроваво-красный рубин с чёрной серединой. Марья вышла к нему навстречу, полная решимости принять бой, и прошептала:

— Перуне! Вми призывающим Тя, Славен и Триславен буди! Здравия и множество Рода всем чадам Сварожьим дажьди, Родам покровительства милость яви, прави над всеми, вще из-Родно! Тако бысть, тако еси, тако буди! — И подняла руки к небу.

В ту же секунду появились у неё в ладонях небольшие шары: один огненный, другой водный. Марья опустила руки и соединила, теперь и у неё было оружие: меч, состоящий из воды, воздуха и огня. Она аккуратно поставила его на землю с едва заметным поклоном. И Мать Земля дала ей свои силы.

На небесах громыхнуло, сверкнула молния. Ряды тьмы шелохнулись, как жуткая вязкая жидкость, готовая в любой момент выплеснуться на тебя.

Тёмный маг обернулся, сверкнув чёрными злобными глазами. Марья вскрикнула от удивления:

— Отец?

5

Это был удар под дых. Решительность на секунду покинула Марью, но она собралась и, глубоко вздохнув, посмотрела прямо в глаза тёмному магу.

Она вспомнила, как тот играл с ней, когда она была ребёнком. Носил вкусняшки и катал на плечах. Тогда всё было так хорошо. А потом что-то произошло, и отец ушёл. Пропали все совместные фотоснимки из всех альбомов. Мама при упоминании отца испепеляюще смотрела на дочь и всех остальных, кто только смел упомянуть его Постепенно всё успокоилось и забылось. Мама работала, Марья училась и помогала ей во всём. А тут вот как всё оказывается…

Она вздрогнула, услышав громкий и злобный смех человека, стоящего напротив. Хотя человеческого в нём было мало.

— Отец? Ха-ха-ха! От твоего отца ничего не осталось. Он давно сгинул. Теперь есть только я — Рогул! Всемогущий и всесильный! Скоро весь мир будет у моих ног. Тебе не жалко своих людей? Ты мелкая девчонка, ничего наверняка не умеешь. Не успела научиться. Не могли дать соперника посерьёзнее? Только насмешили. — Он снова громко расхохотался.

Марья собралась и выпалила, сама не узнав свой голос:

— Ты, тёмный и жестокий, Рогул, и тем временем жалкий, — в её голосе промелькнуло презрение. — Приносишь много бед и разрушений нашей доброй земле, убиваешь невинных людей и существ, пытаешься нарушить миропорядок, который строили веками. Мне жаль тебя.

Марья сама не поняла как, но сделала так, что земля задрожала и начала поглощать нечисть одну за одним. Потом девушка подняла руки и, ловко управляясь с мечом, вывела в воздухе замысловатые фигуры и знаки. Засверкали молнии, полил дождь, сопровождаемый сильными порывами ветра.

Битва началась.

День сменялся ночью, а ночь днём. Стояли добрые существа не на жизнь, а на смерть. А тьма всё прибавлялась и прибавлялась.

Силы были на исходе. Помощи ждать неоткуда. Ряды белых магов и существ стремительно редели. Время от времени слышался зловещий смех Рогула. Марья не обращала на него внимания. Но вот и она не выстояла и упала без сил.

— Она слышала, как суетились над ней маленькие домовята, друзья Малюты. Но потом и их не стало.

— Вдруг смех раздался рядом. Марья открыла глаза. Над ней стояло это чудовище в облике её отца с горящими глазами и занесённым мечом.

— Зачем погубила людей своих? Так они сразу стали бы моей силой, моим войском, а теперь век не смогут пользы принести. Без сил. Какое удовольствие видеть, что никто не может устоять пред силой моей и мощью? Ты бы знала, как это сладко и приятно — покорять, убивать и властвовать. — Он снова расхохотался так громко, что эхо раздалось на много километров вокруг. И ещё выше занёс меч.

Движение вниз. Мощное и сильное. Казалось бы, всё закончено…

Но в последний миг, собрав оставшиеся силы, Марья укатилась из-под смертоносного оружия и вскочила на ноги. Через доли секунды из-под меча тёмного полетели искры. Он вонзён был в камень с такой силой, что вошёл по рукоятку.

Настал Марьин черёд смеяться. Она вспомнила известные ей заклинания, заговоры и действа сковывающие, да применила разом. В этот миг от девушки остался только силуэт от такого напряжения и отдачи. На это отдала все силы, которых и так сохранилось немного. Последним движением ослабевших рук Марья разрубила вражеский меч, из-под которого летели искры и вырывалось чёрное пламя.

Пространство содрогнулось и загрохотало, осветилось ярким белым светом. Марья закрыла глаза и упала без чувств. Её битва завершилась.

***

Марья открыла глаза. Встрепенулась. Она жива! А что с остальными? Девушка окинула комнату взглядом. Это была её комната. На календаре — седьмое июля. На кухне грохотала посуда. Ветер развевал шторы, через них проникали солнечные лучи.

Марья быстро встала и побежала на кухню. Там спокойно занимались своими делами бабушка и мама.

— Мама, мамочка! Бабушка! — вскричала Марья, и слёзы брызнули из глаз.

Олеся Михайловна с Валентиной Ивановной с удивлением посмотрели на неё.

— Что случилось, Марьюшка? — только и успели одновременно спросить они и тут же были заключены в объятья.

— Вы живы! Всё хорошо? Мы победили, да?

— Ты о чём, внученька? Скверный сон приснился? — тихо спросила бабушка.

— Сон? Это был сон? — Марья с изумлением уставилась на женщин.

— Да, милая. Ты, видно, фильмов страшных пересмотрела на ночь. И время уже, нужно травы собирать. Умывайся и иди завтракать скорее. Что-то ты сегодня поздновато проснулась. Теперича жарко будет на поле, — спокойно, с улыбкой сказала мама.

— Хорошо, мамочка. Сон… да фильмов, наверное, пересмотрела. Готовилась.

Марья, ничего не понимая, повернулась и пошла в коридор. Быстро взглянув в зеркало, она увидела, как женщины переглянулись и бабушка поднесла палец к губам, а мама кивнула. И снова загремела посуда.

На столике возле зеркала что-то шевельнулось. Но там лежали только связки ключей, сумочка бабушки и стоял кувшинчик, с ромашками. Марья помотала головой.

— Сон, просто сон. Этого не было. — И тут на миг ей показалось, будто бы кувшинчик подмигнул ей. — Тьфу! Быть такого не может. Надо раньше ложиться спать. Попрыгаем через костёр, запустим венки — и спать.

Она прошла в ванную комнату и включила холодную воду. Умылась. Не помогло. Поэтому разделась и нырнула под холодный душ.

Пока Марья пыталась прийти в себя в ванне, кувшин превратился в Малютку — маленького домовёнка. Он быстро побежал на коротеньких ножках в кухню, к женщинам, по пути заправляя букетик в широкую соломенную шляпу и отряхивая с себя воду.

Олеся Михайловна увидела его, наклонилась и взяла в руки.

— Скучать будешь, да? — спросила она, поправляя его букетик.

— А вы точно уверены, что это хорошая идея — ничего не рассказывать? Да, я знаю, что добро снова восторжествовало, но… но нам нужна царица! Та, которая будет защищать нас и впредь.

— Успокойся, Малюта. Это будет правильно. Раз она сама вернула время аж на две недели и даровала всем свою энергию. Этого никому не удавалось раньше. Демон этот, Рогул, теперь томится в темнице магической. И открыть замки ею наколдованные вряд ли кто сможет. Очень уж мощные, не видывали мы таких ранее. Так что хорошо всё. Будем жить как жили.

Домовёнок вздохнул. Спрыгнул на стол с рук бабушки, потом на стул, а с него на пол и поплёлся восвояси.

— А ты куда, родимый? — окликнула его Валентина Ивановна, она была женщина добрая и мудрая, много пережившая и видевшая.

Она с трудом поднялась и взяла его на руки.

— Оставайся, милок. Нам спокойнее будет. Только ты кувшинчиком-то быть перестань. Не сможет она повсюду тебя таскать. Да и зачем Марье кувшин на учёбе или работе? Потерпи, милый. Потерпи, родимый.

Женщина поставила его на стол и начала кружить над ним руками, шепча и приговаривая. Через секунду на столе лежала серебряная подвеска. Миг — и серебро снова превратилось в Малюту.

— Ну вы даёте, Валентина Ивановна. Не разучились. Мне в кувшине тесно было, а тут штуковина такая малюсенькая, а в ней так просторно и хорошо.

Послышался хлопок двери, и через секунду зашла в кухню Марья, домовёнок еле успел спрятаться.

Бабуля торжественно надела на неё подвеску, наказала не снимать никогда, мол, оберег это, талисман.

Они позавтракали вместе, собрали Марью и проводили на сбор травяной.

Всё было как раньше. Подружки весело закружили её в потоке новостей, но Марья замечала на себе взгляды тех, кто был в подземелье.

— Да ладно, быть такого не может. Я ведьма, да ещё и главная. Это всё же был сон.

Страница автора в ВК

https://vk.com/yuliya33120

***

— А коли отец мой худое удумает в нашу сторону? — спросила Марья, тревожно теребя подол сарафана. — Мы ж без свадьбы загуляли, не по-людски это, позорно.

— Так любовь же у нас! — с жаром воскликнул Иван и крепко обнял суженую. — А коли мы любим друг дружку, какой же в том позор может быть? Тем более ребёночек у нас скоро будет.

— Ой, страшно мне, Ванечка… Предчувствие дурное. Бежать бы надо нам из села… Прям завтра! Пока не случилось чего.

— Да куда бежать-то? Не боись, ладушка, родители мои тебя как родную дочь примут. Опять же, тут какое-никакие хозяйство у нас, изба. Земля есть, я начну нам с тобой дом строить.

— Ну… хорошо, — не хотела Марья больше огорчать любимого, хотя спокойствия на душе не было, томилось всё внутри.

Решила девица, пока время до праздника вечернего есть, сходить к Евдокии, что на отшибе села жила. Дурную славу старуха себе заимела: местные молвили, будто колдовством она промышляла. Однако ж нет-нет да и захаживали к ней по своим нуждам: болезным — хворь убрать, одиноким — любовь приворожить, бездетным — ребёночка обрести. На всякие, говорят, Евдокия обряды способна была.

— Здравствуйте, бабушка Евдокия, — поприветствовала Марья старуху, учтиво поклонившись.

— И тебе не хворать, девица. Заходи, чего на пороге мнёшься? С какой бедой пришла?

Марья прошла в избу, однако с ответом замялась, потому как даже себе не могла пояснить причину тревог. Заметив состояние гостьи, хозяйка сама повела разговор:

— Вижу, гложут тебя думы нехорошие, тяжёлые о будущем. Знать хочешь, как оно там?

Девица, так и стоя глаза в пол, коротко кивнула.

— В грядущее заглядывать грешно — можно настоящее потерять. Никогда так не делала и не буду, хотя есть у меня и такой дар. Но в этом не стану тебе помогать, даже не моли.

Марья, поникнув ещё больше, повернулась было выйти из избы ни с чем, но тут Евдокия схватила её за локоть и усмехнулась:

— Неча такой торопыгой быть. Эх, молодость… Помогу не этим, но другим кой-чем. Держи вот.

С этими словами протянула старуха Марье куклу, смастерённую из берёзовых веток, перехваченных крест-накрест да нитью чёрной перемотанных. Таких же Купавок, только с красной ниткой, ленточками и цветами девицы готовили к Купальской ночи и вместе с венками отправляли в речку, загадывая желания.

— Непростая то Купавка, обережная, заговорённая на то, чтоб исполнить самое заветное желание владельца своего. Есть же такое у тебя?

— Есть, бабушка, — от волнения Марья почувствовала, как щёки загорелись.

— Да только условьице одно есть. Чай не маленькая, понимаешь, что способности у меня не от бога, а от чёрта даны. Вот с ним тебе и надо договор заключать. Согласишься коли — исполнится желание, да только откуп чёрт за то стребует. Ох как стребует…

— Какой откуп? — оробело спросила девица.

— А кто ж его знает? Чёрт он и есть чёрт — чё хотит, то и творит. Для каждого своё выдумывает. Да порой такое, что человек и сам уж не рад, что с нечистой повёлся. Ну так что, хорошо подумала? Готова ли?

— Готова, бабушка…

День медленно укутывался в тонкое сумеречное покрывало. Матери и бабки загоняли детей в дома, запирая все засовы крепко-накрепко, дабы малых нечистая ночью не утащила, хотя те и рады были бы участвовать в задорных гуляниях. А вот девицы тонкими ручейками, по двое-трое, стекались к реке, весело щебеча и трепетно сжимая сплетённые венки и куколок из берёзы.

На поляне в это время парни совершали последние приготовления к Купальской ночи: собирали ветки и хворост, складывали к тому месту, где скоро будет зажжён огонь, считавшийся живым, целительным, исполняющим желания и заодно предсказывающим будущее: кто выше прыгнет через пламя, не опалив одежду, тот счастлив будет весь год, а если пара перескочит, не разделив рук, то непременно свадьба в скором времени у них сыграется.

К полуночи девицы спустились к речке, чтобы отправить венки плавать и бросить Купалок в воду. Марья, которой немного полегчало после похода к Евдокии, спустила свой венок на воду и стала следить за ним. Однако тот, всего немного проплыв, вдруг накренился на один бок и в несколько мгновений потонул совсем. Вздрогнула девица, вернулась тревога к ней, заползла чёрной змеёй в душу, сердечко в груди затрепыхало часто-часто. Ноги у Марьи резко подкосились, рухнула она на колени прямо на землю и стала раскачиваться в стороны, будто былина на ветру.

— Эй, Марийка! — встревожилась Настасья, чей венок даже поплыть не успел, как расплелся и расплылся травинками-стебельками по водной глади. — Худо тебе?

— Венок… видишь? Я того и боялась, — бессвязно бормотала подруга.

Потом вдруг вскочила, будто что-то вспомнив. Полезла за пазуху и достала оттуда куклу обережную, которую Евдокия вручила. До последнего Марья надеялась, что не придется к чёрту за подмогой обращаться. Да она б и не стала, коли б венок не потонул — дурной знак. Поднесла Купавку к устам и нашептала заветное желание, которое чёрт должен исполнить: чтоб с Иваном навечно быть и чтоб ни одна сила, хоть светлая, хоть тёмная, их не разлучила.

Как ни старалась Марья всё делать украдкой, а Настасья всё равно подметила да услышала, что загадано. Хоть и не ведала девица, что куколка Евдокией заговорённая была, но смекнула, что теперь супротив подружкиного желания её Купавка уже навряд ли сработает.

Настала пора прыгать через костёр. Сцепили руки Иван да Марья крепко-крепко, да и скакнули, когда их черёд настал. Так и не разделились пальцы влюблённых.

— Ну что, спокойна теперь за нас, ладушка? — спросил Иван, нежно обнимая возлюбленную.

— Да вроде бы, Ванечка. Всё ж вот не ведаю, как матери с отцом сказать про нас.

— А и не говори ничего. Вещи только собери свои. Завтра на нашем месте у реки повстречаемся в полдень, в дом родительский поведу. Чего время-то тянуть, скоро маленького от народа не укрыть будет, — нежно погладил он возлюбленную по едва наметившемуся животу.

Догуляв до самого рассвета, молодёжь стала расходиться по домам.

Марья, как и велел парень, прокравшись в избу, стала тихонько складывать в мешок вещи, отрезы тканей. Брала только самое необходимое. Всё равно ж платья скоро не впору станут, а там она смастерит себе новые, благо матушка всему обучила, да и руки откуда надо растут.

Отца дома не было, дежурил на полях в ночную. А там хоть праздник, хоть не праздник — всё одно кому-то сторожевать надо. Когда явится, поест да спать завалится и не заметит, как Марья со двора с тюком уйдёт. А чтобы матушка случаем не приглядела мешок с вещами, девица его в сарай спрятала.

***

— Вот ты где, дрянь! — Анисий влетел в избу, сжимая в кулачище хлыст. — Убью суку гулящую!

Марья, накрывавшая стол к завтраку, вмиг бросила хлопоты и вжалась в угол комнаты ни жива ни мертва. Оцепенела так, что ни слезинки проронить, ни слова сказать от страха невмочь. Отец её завсегда имел крутой нрав и руку тяжёлую.

Замахнулся Анисий было на дочь, но Дарья прикрыла её собой. В тот же момент беспощадный удар со свистом рассёк воздух и обжёг спину. Крупная баба небывало тонко всхлипнула, будто ребёнок, и, не удержавшись на ногах, рухнула на пол, словно приговорённая косой молодая хлипкая трава. Головой ударилась о лавку, да и смолкла.

— Э… мать… подымайся! — опустился Анисий на колени перед женой. — Ну ты чего, Дарьюшка, а? Холодно на полу-то. Помёрзнешь, захвораешь не дай бог.

Он неуклюже попытался поднять Дарью и на лавку усадить. По грубому, вспаханному бороздками морщин лицу текли совсем не мужичьи слёзы.

Глядя на остекленевшие глаза родительницы и струйку крови, стекавшую из уголка рта, Марья вмиг всё поняла. Матушку-то не спасти уже, бежать надо на условленное место, там Ивана ждать, да уговорить его из треклятого села уехать куда подальше. Не даст отец им жизни тут, изведёт. Грех хоть на его душе, а Анисий им его не простит — уж знала Марья родителя нрав. Бочком-бочком, по стенке девица тихо прошелестела к двери и выскочила из избы.

Встречались влюбленные у реки, где стояла старая сосна с раскроенным грозой стволом. От изуродованного дерева надо было пройти ещё чуть сквозь высокие заросли камыша. Место было тайное, сельчане туда не захаживали, потому как нужно было знать, куда наступать, дабы в топи ногой не завязнуть.

Марья бежала вдоль берега, как вдруг навстречу ей невесть откуда Настасья выскочила. И лица на ней нет! Слёзы рукавом рубахи утирает. Бросилась к ней Марья, хоть и сама была не в себе после случившегося. Настасья пала перед девицей на колени, обняла за ноги и ещё пуще зарыдала.

— Что такое, Настенька? Ну, подымайся, ты чего?

— Прости ты меня, Марьюшка! Грешное дело я сотворила. Погубила Ивана твоего.

Тут и Марья сама не удержалась на ногах и на землю осела.

— Как? Что ты такое говоришь? — прошептала она, потому как голос вмиг потеряла.

— Да позавидовала я вашему счастью с Иваном, самой мне он люб был. Ну и рассказала утром отцу твоему про вас да про то, что ты понесла. Анисий меня за шкирку взял и выпытал, где у вас место для встреч. Я однажды за тобой проследила и узнала, что тут оно. Отец твой сюда побёг. Я за ним ринулась. Иван… Иван… — и снова зарыдала.

— Где, где мой Ванечка? — вырвалась Марья сама не своя из рук Настасьи и побежала к старой сосне.

Там на бережку увидела только обувку возлюбленного, подхватила её и прижала к груди, которая ходуном ходила — вот-вот, казалось, разбитое сердечко наружу выпрыгнет.

— Потопил Анисий Ивана. Как кутёнка потопил, — всхлипывала Настасья за спиной подруги. — Ничего я не сделала, дура, забоялась, что он и меня того… Нет мне прощения! Коли проклянёшь, права будешь, заслужила я.

Но Марья уже не слышала. Так и не отпуская последнее, что у неё от Ивана осталось, вошла в реку. Дальше и дальше заходила, пока совсем с головой вода её не накрыла.

Вот так и сбылось желание Марьи быть с Иваном навечно, чтоб никто и никогда их не разлучил. А уж на этом свете или на том влюбленных неразлучными сделать, чёрту без разницы. Рогатый с копытами откуп взял, какой ему захотелось, да и был таков.

Страница автора в ВК

https://vk.com/lizaglum

Речной стрекозой Лиза порхнула к зеркалу. Ароматный можжевеловый гребень погрузился в чёрную гладь волос и лодочкой скатился от виска к шее. Преодолев порог, он закончил путешествие в районе талии.

— Куда-то собираешься? — сведённые брови придали юному лицу Алисы карикатурной строгости.

Лиза, появившаяся в дверном проеме, приняла возмущённо-вопросительную позу. Ладони легли на пояс, обозначив острые углы локтей.

— За грибами, — отчеканила Лиза, не отрывая глаз от зеркала.

— Да ты же сыроежку от поганки отличить не можешь, — сыронизировала Алиса.

Лиза сделала вид, что пропустила колкость мимо ушей. Алиса тем временем мысленно пыталась сложить немногословность, яркую одежду и торопливые жесты сестры в один пазл.

— Можно я с тобой, Спичка? — Алиса облокотилась на спинку стула, на котором сидела Лиза.

Чтобы растопить лёд, она назвала сестру домашним прозвищем. В их тандеме Лиза обладала взрывоопасным характером, поэтому именовалась Спичкой. Алиса, напротив, была рассудительной и копила эмоции в себе.

— Ну уж нет, Коробок! — сверкнула глазами Лиза. — Я пойду одна.

— Свидание с лешим? — пошутила Алиса, обняв сестру за плечи.

— Проклятье сиамских близнецов! — вскочив со стула, Лиза выпуталась из объятий Алисы. — Почему при раздаче сестёр мне досталась рыба-прилипала? — Почувствовав лёгкое покалывание в левой руке, девушка отрезала: — Если не беру тебя с собой, у меня на это есть причина.

Алиса замерла. Руки еë сплелись на груди крепким узлом. Многозначительно хмыкнув в сторону сестры, она вышла из комнаты. Лиза тем временем нажала на экран смартфона и заговорила вполголоса.

— Через полчаса у оврага под танцующей сосной.

Воровато оглянувшись по сторонам, она скормила мобильник худенькой сумочке. В этот самый момент за дверью в стену вжалась Алиса. Ей казалось, что учащëнное дыхание вот-вот выдаст еë присутствие. Шаги, направлявшиеся в сторону спальни, заставили Алису вздрогнуть и перестать дышать. По другую сторону укрытия выход Лизе преградила мама.

— Я за грибами. — Лиза попыталась юрким мылом проскочить мимо родительницы. Но трюк провалился.

— Никуда не пойдёшь, — спокойно произнесла мама. — Объявлено штормовое. Да и рискованно в лес одной. Сходим вместе в выходные.

— Мам… — отчаяние мячиком покатились вниз по невидимой лестнице.

Лиза развернулась и, сделав несколько шагов, тяжелым мешком плюхнулась на кровать. Сумка, висевшая на плече, длиннохвостым котом приземлилась рядом.

— Пойдём, дорогая, мне нужна твоя помощь, — погладив Лизу по голове, мама мягко увлекла дочь за собой.

В коридоре на них наткнулась растерянная Алиса.

— Лисëнок, у тебя же тренировка по бегу! Поторопись, минут через десять зарядит дождь.

Алиса кивнула. Как только мама с сестрой скрылись, она на цыпочках вернулась в комнату и достала из сумки Лизы телефон. На экране высветилось: «Я на месте, жду тебя». Звук маминых шагов заставил девушку спрятать телефон в задний карман джинсов.

— Меня вызывают на операцию, надо ехать прямо сейчас. Лиза взяла ужин на себя. Я подвезу тебя.

Рука Алисы покорно легла в мамину ладонь, в то время как вторая нервно нащупывала телефон.

***

Жаркий костёр взлетал к небу. Пламя танцевало, озаряло лица. Кто это стоит, прислонившись к берёзе, и смотрит на неё так внимательно? Симу бросало то в жар, то в холод от нахлынувших воспоминаний. Она нервно теребила кончик косы и ужасно хотела вернуться домой, но словно приросла к месту и не могла пошевелиться. Увидела, как высокий смуглый парень шагает прямо к ней. Мигом нахлынули воспоминания. А стоит ли ворошить прошлое? Сердце трепетало, как мотылёк, опаливший крылышки, но отступать было уже поздно.

— В прошлый раз ты уже отступила, — услышала она тоненький голосок, — и теперь стоишь на краю. Подумай, куда будешь делать следующий шаг.

Так и стояла Сима на месте, вслушиваясь в голос, который звучал рядом.

Шажок, ещё шажок… Начинай искать, дружок! Неожиданно детская считалочка вспыхнула в голове неясным значением, и Серафима начала проваливаться в чёрную дыру воспоминаний.

Вот она маленькая. На голове венок затейливый, носик задорной пуговкой с веснушками.

— Бабулечка! Возьми меня на полянку заветную, — крутится возле бабушки и мешает собираться.

— Далеко идти. Устанешь, домой запросишься, — хмуриться бабушка. — А мне трав лечебных надо собрать.

Но Сима всё ластится да ластится. Обещает не хныкать и во всём слушаться. И вот идут они с бабушкой по лесной тропинке и примечают, как лес гудит, как птицы щебечут, как цветы разговаривают. Всё девчушке интересно, всё знать хочется. Бабушку расспрашивает да запоминает. Дошли они до полянки, домой Сима не запросилась.

А на полянке ягод полным-полно. Наказала бабушка внучке землянику собирать, да песню напевать и под ноженьки глядеть, шагать осторожно. Ещё попросила не звать, не кликать её, что бы ни случилось. Ушла за берёзки подальше, не видно даже платочка. Затянула Сима песню и стала ягодки собирать. Приседает, под листки заглядывает, старается. А ягодки и сами навстречу тянутся.

Да только не заметила Сима, как за камушком притаилась злая гадюка. Протянула руку за земляничкой и наткнулась на холодную змеиную спину. Бросилась гадюка мгновенно в атаку и укусила Симу за пухлую ручонку. Укусила и все силы отняла. Смотрит на Симу и смеётся довольно, извивается в траве.

— Бабушка! Миленькая! Беги скорее ко мне! — закричала, задыхаясь от ужаса, Сима, позабыв про просьбу старушки. Да и как тут не позвать на помощь, если гадюка того и гляди ещё раз укусит?

Замелькал за деревьями яркий бабушкин платок. Быстро очутилась она рядом с внучкой, словно крылья у неё выросли. Стукнула она гадюку толстой палкой по голове, и замерла та бездыханная и неподвижная.

— Ах, ты червячина кусучая-злючая! Ах ты дрянь скользкая! Сколько лет с тобой сладить не могу, как ни стараюсь. Опять ты опередила меня, мерзкая гадина.

Горячие слёзы закапали из глаз бабушки на Симину руку, и ранка потихонечку затянулась. Вернулись силы, зарумянились щёчки. Только вот бабулечка в то же мгновение сделалась маленькой и сгорбленной. Присела она на камень и вздохнула горестно.

— Ах, Симушка! Красавица ты моя, золотко ненаглядное. Долго я теперь помочь никому не смогу. Отняла у меня проклятая червячина все умения и силы. Через тебя подобралась, хитрая гадина. Ну ничего, главное, что ты у меня живёхонька.

Что за…

Вдруг лампочка в купе часто заморгала и погасла, оставив меня в кромешной тьме.

Дверь в купе со скрипом отворилась, и в проёме показался силуэт мужчины в офицерской форме и плаще. Он медленно, бесшумно подходил ко мне, словно летел по воздуху. В свете редких фонарей, мелькающих за окном, и вспышек ярких молний, я рассмотрел на нём серую форму офицера Вермахта: сбоку, на груди, вышивка орла со свастикой…

Он сел напротив и тоже откинулся на спинку сиденья, потонув во мраке тени от верхней полки.

Рука, сжатая в кулак, легла на стол, и я увидел на его пальце серебряное кольцо со свастикой. Кольцо, которое я так хорошо рассмотрел сегодня днём. Кольцо, лежащее сейчас в моём кармане…

Лица незнакомца было не рассмотреть, но его тяжёлый взгляд я ощущал физически. Напряжение росло. Полминуты мы сидели молча, глядя друг другу в глаза. И наконец, не выдержав, я с дрожью в голосе произнёс:

— Кажись, их бин чуть не отложил кирпичей в штаны. Ду бист ист… э-э… хенде хох. Короче, ты кто?

Мужчина молча снял фуражку и положил её на стол. При взгляде на неё сомнений не осталось — рядом сидел настоящий офицер немецкой армии времён Второй Мировой войны.

— Не стоит так мучиться, — спокойным голосом ответил попутчик. — Я нахожусь вне времени и пространства уже долго. Проблем с языком нет. Я хорошо понимаю русскую речь.

— Это ведь тебя я сегодня откопал? — мой вопрос был абсурдным, но терзаемый сомнениями, я не мог не задать его.

— Да. Моё имя Вальтер Шульц. Там, в лесу, ты осквернил мой прах и забрал из могилы то, что тебе не принадлежит. Ненависть ко мне ментально связала наши души, и теперь, пока конфликт не будет разрешен, мы будем вариться в одном котле. К сожалению.

— Почему же ты не в аду? Или куда там после смерти отправляют ублюдков вроде тебя? Должно же быть справедливое наказание вам, уродам, за то, что творили на моей Родине!

Лица моего собеседника по-прежнему не было отчётливо видно, но я заметил, как его затрясло от гнева, как вспыхнули во тьме глаза, а ладони сжались в кулаки.

⠀— Да кто ты такой, чтобы судить меня! Я сполна расплатился за свои деяния. Погиб на чужой земле. Лежу в лесу, в безымянной могиле, без возможности отпевания. Я даже не смог проститься со своими близкими!

— Всё фашистское отродье заслужило подобной участи! Вы сами пришли с войной на нашу землю. Насиловали, грабили и убивали! Да я ненавижу всю вашу нацию!

Немец резко встал, схватил меня за грудки и с силой рванул на себя. Теперь я смог в деталях рассмотреть лицо призрака. Глядя мне в глаза, он с гневом процедил сквозь зубы:

— Я солдат, а не палач! И честно сражался против коммунистического строя. Но я никогда не воевал с гражданским населением! — потупив взгляд и ослабив хватку, офицер уже тише сказал: — Помоги мне.

Он резким движением оттолкнул меня, и я, ударившись головой о верхнюю полку, потерял сознание…

Невесть как я снова очутился в лесу и, кажется, попал в небольшой лагерь фашистов. Из глубины чащи доносились крики и частые звуки выстрелов.

Солдаты суетятся, бегают, что-то кричат друг другу, несут на себе пулемёты и орудия. Радисты передают последние данные по рации…

Меня никто не замечает. Брожу в окопах между солдатами словно призрак. Чувствую, как словно магнитом непреодолимо тянет куда-то. Иду на этот зов.

В пулемётном гнезде сидит Вальтер и с грустью вглядывается в напряжённые лица друзей. Все понимают, что их сегодня ждёт. Они видели жуткое предвестие грядущей ожесточённой битвы в виде артобстрела, уничтожившего большую часть батальона. Немцы слышат разносящееся эхом по лесу «Ура-а-а!», и им страшно. Вальтер тоже боится…

Он вспомнил воодушевляющие речи командиров, полных энтузиазма молодых бойцов, рвущихся совершать подвиги. Тогда никто из них не боялся смерти. Все верили в фюрера, способного изменить и перевернуть судьбы всех, кто сражался за него. Солдаты смеялись, врываясь в бой. Мечтали задать русскими такого жара, чтобы те надолго запомнили, как сражается непобедимая немецкая армия!

И что теперь? Практически весь батальон уничтожен. Осталась жалкая сотня человек, загнанных в лес. Боеприпасы на исходе. И скорее всего, это будет их последний бой.

Грохот орудий стал совсем близко. Русские воистину гостеприимный народ. Не жалея патронов и гранат, они щедро угощали ими немецких солдат.

Пригладив светлые волосы, Вальтер надел на голову каску и поцеловал нательный крест. Развернув пулемёт в сторону врагов, он стал нещадно поливать их очередями.

Адреналин и азарт битвы захлестнули разум. Немец слышал и видел других солдат, таких же, как и он, стрелявших друг в друга, кромсая тела на части, уничтожая веру человечества в добро и сострадание…

А я лежал рядом с пулеметом Вальтера и, закрыв голову руками, боялся оторваться от земли.

Патроны закончились… Вальтер перестал стрелять, и неожиданно рядом послышался пронзительный детский плач. Мы оба повернулись в сторону звука и увидели, что среди трупов солдат стоит девочка четырех лет и громко кричит. А рядом парнишка лет восьми пытается дотянуться до её руки, чтобы повалить девчушку на землю.

Бросив оружие, Вальтер, прикрываясь от пуль трупами товарищей, подполз к детям. Он подхватил на руки малышку и, прикрыв её своим телом, побежал в лесную чащу, унося подальше от поля битвы. Я же, следуя за ними, хотел поднять пацана, но мои руки прошли сквозь него…

Мальчик быстро вскочил и, крича немцу, чтобы тот отпустил его сестрёнку, бросился вслед за ними.

Отчего-то парнишка показался мне смутно знакомым…

Немец вынес чудом уцелевшего ребёнка из эпицентра боевых действий. Он отпустил девочку на землю, но тут же получил толчок в спину. Это парнишка набросился на своего врага. Расправив худенькие плечи, мальчик принял боевую стойку, готовясь ринуться в драку, защищая малютку, спрятавшуюся за спиной брата.

— Nein! Не бояться. Я не убивать. — Вальтер поднял руки вверх, показывая, что безоружен. — Hier ist es gefährlich^*! Уходить в лес!

^{*Здесь опасно}

Но дети стояли как вкопанные, тараща огромные перепуганные глаза на врага. Тогда Вальтер снял со спины армейский мешок, в котором лежала банка тушёнки, и сунул его в руки мальчику. Голодные дети с недоверием приняли ценный подарок. Пацан с опаской пожал руку Вальтеру и, сам не веря в то, что говорит это врагу, произнёс:

— Спасибо, немец. Ты… добрый.

— Weg von hier! Schneller^*! Уходить туда!

^{*Прочь отсюда! Быстрее!}

Мальчик кивнул и вместе с малышкой они убежали в глубь леса.

Только теперь я вспомнил, откуда знаю малого. Это же был… мой дед! Я видел его фото в семейном альбоме!

Стоя с открытым ртом, пытался переварить полученную информацию.

Дед рассказывал историю, как во время войны, когда фрицы пришли в их края, все бабы, старики и дети ушли в лес. Там они и жили до глубокой осени. Но вскоре пришли наши солдаты и выбили фашистов из родного села.

Когда взрослые сказали, что сюда идут наши бойцы, все обрадовались и стали обниматься, утирая слёзы. Дед с младшей сестрёнкой тоже радовались. Тайком улизнув от взрослых, они побежали встречать освободителей.

Вот только они не представляли, в какую мясорубку попадут…

Издали заметив немцев, они поняли, что заблудились и вышли не с той стороны. Дети развернулись, и хотели бежать обратно, но со всех сторон начался такой массивный обстрел, что, испугавшись, они упали и не могли даже головы от земли оторвать, не говоря уж о том, чтобы бежать.

И в этот момент им на помощь пришёл тот, от кого спасения совсем не ждали. Мало того, что немец вывел детей из-под обстрела, так он ещё и отдал им свою провизию, благодаря которой дети пару дней были сыты.

Дедушка не знал, что потом стало с тем немцем, но всегда с благодарностью вспоминал о нём.

И вот теперь этот немец стоит рядом со мной и смотрит вслед убегающей детворе.

— Охренеть, Вальтер. Это что же получается, ты сейчас спас мой род?

Тем временем стрельба и взрывы снарядов практически прекратились, сменившись на смех и громкую русскую речь. Вальтер понял, что его отряд уничтожен и «Иваны» добивают раненых.

Достав из кобуры пистолет, он бодрым шагом отправился обратно, на поле битвы.

Я пытался встать перед ним, удержать. Кричал в лицо, чтобы он спасался, бежал в лес! Но немец проходил сквозь меня, не слыша голоса.

Внезапно нам под ноги прилетела граната.

Я успел только открыть рот. Вальтер же, как опытный солдат, прыгнул в сторону и, упав на землю, закрыл голову руками…

Прогремел мощный взрыв!

Стоя в образовавшейся воронке, я радовался, что был призраком. В противном случае, от меня и мокрого места не осталось бы.

А вот немцу повезло меньше…

Он был тяжело ранен. Осколком гранаты разорвало бедренную артерию. Алая кровь пульсирующей струёй била из раны, с каждым новым ударом сердца сокращая жизнь. Быстро теряя силы, контуженный взрывом Вальтер метался по земле и рычал от боли, безуспешно пытаясь зажать рану рукой.

Я ненавидел немцев. До этого момента. Но смотреть на страдания человека было выше моих сил. Опустившись на колени рядом с раненым, я хотел оказать первую помощь, но мои полупрозрачные руки проходили сквозь его тело, не встречая сопротивления.

Вальтер из последних сил полз по земле, волоча за собой раненую ногу. Добравшись до большого дуба, он с трудом сел, прислонившись спиной к стволу дерева.

И я узнал это место…

Огромный дуб. В пятистах метрах отсюда есть пруд. А в трёх километрах к северу от пруда начинается болото…

Именно здесь я откопал немца.

И ожесточённый бой тут проходил. Всё-таки не соврал мой источник. Только я копал не там. Надо было пройти дальше ещё около двухсот метров, и там…

Стоп! Откопал немца…

Так он что, сейчас умрёт? Прямо здесь?

Моё сердце рвалось на куски.

Там, в поезде, перед тем, как отправиться в прошлое, Вальтер просил меня помочь ему. Но я не знал, как это сделать… Да и как тут поможешь, если в своём времени я уже выкопал его кости.

Прислонившись спиной к дереву, я сел рядом с немцем. Рваная рана на бедре всё так же сильно кровоточила. Но Вальтер, кажется, уже не обращал на это внимания. Достав дрожащими руками из внутреннего кармана плаща фотографию и серебряный портсигар, немец чиркнул зажигалкой и затянулся папиросой последний раз в жизни.

С нежностью в глазах он смотрел на фото улыбающейся жены с новорождённым сыном на руках. Напоследок поцеловав снимок и спрятав его в портсигар, немец услышал приближающиеся шаги. Сделав последнюю затяжку, он затушил бычок в луже своей крови. Подняв глаза к небесам, Вальтер перекрестился и зашептал молитву.

Из-за дерева, держа раненого на мушке, к нам вышел старый советский солдат с седыми усами. Звякнув орденами, он перезарядил винтовку и прицелился в немца…

— Nun, das ist das Ende^*…

^{*Что ж, это конец}

Раздался громкий выстрел. Вальтер бился в предсмертной конвульсии, по его груди стало медленно расползаться кровавое пятно…

Перед моими глазами всё вспыхнуло ярким светом и тут же погрузилось во тьму… Очнулся я с первыми лучами солнца, лёжа в своём купе. Немца рядом не было.

— Ну нихрена себе сон приснился…

Я потёр глаза руками и для достоверности ещё раз огляделся по сторонам.

— Или всё же не сон?

На столе лежала записка. Я взял её в руки и снова перечитал.

Valter Schultz

Lindenstrasse 18a. 38118. Berlin

Задумчиво глядя в окно, я размышлял над увиденным:

— Кажись, за мной теперь должок, немец.

***

Спустя неделю в компании других копателей мы выехали в лес. Туда, где я нашёл останки. Указав ребятам точные координаты места страшного боя, я оставил их и отправился в глубь чащи.

Без труда нашёл огромный дуб, под которым принял смерть немецкий офицер. Осторожно извлекая из земли останки Вальтера, я нашёл и его серебряный портсигар с сильно потрёпанной временем фотографией красивой женщины с пухленьким младенцем на руках.

Я понял, о какой помощи просил меня Вальтер…

Связавшись с немецкой организацией по перезахоронению останков солдат Второй мировой войны, мы договорились о предании земле 238 бойцов, найденных в лесном массиве.

Мои люди, как и я раньше, не хотели поднимать кости врагов с поля битвы. Но быстро поняли, что со мной лучше не спорить. Договорились так: скелеты и жетоны солдат — в обмен на военные трофеи, коими земля здесь была усыпана. Так и подняли всех.

Пробив адрес из записки, найденной в поезде, я вышел на связь с сыном Вальтера, тем самым младенцем с фотографии. Пригласил его посетить Россию. Как же плакал этот милый старичок над могилой отца на немецком кладбище в городе Апшеронске…

Я стоял в стороне, наблюдая за похоронами. И не сразу заметил, как подошёл старый знакомый. Поравнявшись со мной, Вальтер молча поправил козырёк фуражки и, гордо вскинув подбородок, сложил руки за спиной. Какое-то время мы молча наблюдали за процессией, но всё же я первый прервал тишину:

— Те дети в лесу… Там был мой дед. Спасибо, что спас их. Можно сказать, я тебе жизнью обязан. И да… мне жаль, что с тобой произошла та хрень, которую я видел.

Немец коротко кивнул. И не отрывая взгляда от своей родни у могилы, произнёс:

— Ты оплатил долг. Сделал больше, чем я хотел. Не думал, что ещё когда-либо увижу своего мальчика. Спасибо за это.

— Надеюсь, теперь ты обрёл покой? Перестанешь меня преследовать?

Вальтер улыбнулся и, глядя мне в глаза, сказал:

— Связь времён сильнее, чем ты думаешь. Так что, может быть, мы ещё встретимся.

Немец подмигнул, и его образ растворился в воздухе, словно никогда и не было.

Пока я соображал, что же он имел в виду, ко мне со словами благодарности подошёл сын Вальтера со своей взрослой внучкой.

Милая девушка с длинными светлыми волосами. Она улыбнулась… И я пропал. Её нежно-голубые глаза словно спокойное бескрайнее море затягивали меня всё глубже в свой омут. А я даже не сопротивлялся. Покорно шёл ко дну. Со мной не бывало такого, чтобы с первого взгляда — и наповал. Влюбился как мальчишка. Да и в кого! В правнучку офицера вермахта!

— Охренеть, Вальтер! Похоже, я продолжу твой род!

Посмеявшись над своими же мыслями, я пригласил родственников немца к себе в гости…

***

Призрачные образы советских солдат мирно беседуют, сидя на камнях памятника у вечного огня. Но вот, словно появившись из туманной дымки, во главе с офицером к ним подходят призраки суровых солдат вермахта. Русские медленно встают и… приглашают их присоединиться к посиделкам у огня. Бойцы некогда враждующих армий весело общаются между собой.

Старый солдат с седыми усами смеётся, позвякивая орденами, над шуткой немецкого офицера. А тот, достаёт из кармана плаща серебряный портсигар и угощает собеседника папиросами.

Для них война давно закончена. Они свободны. Но грех убийства очень тяжкий… И не могут их души вознестись к небесам. Так и живут среди нас. Стараются донести до своих потомков, что война — это зло. Не нужна она. Никогда и никому. Но не слышим мы голосов предков. Утрачена связь времён…

Каждый солдат мечтает вернуться домой. Даже спустя десятки лет после войны. И неважно, на чьей стороне он сражался.

Сколько же ещё их, неприкаянных душ, ходит по просторам страны? Но в наших силах заглушить эхо войны.

Не надо воевать с мёртвыми. Они своё уже отвоевали…

Давайте всегда оставаться людьми.

Страница автора в ВК

https://vk.com/mraktalant

Прошло много лет, прежде чем вспомнил Савелий продолжение истории, но к тому моменту жизнь повернула колесо времени со скрипом, и сказка превратилась в быль…

Вот лежит на берегу дар Росиницы, ждёт свою хозяйку, а кто видел её? Куда исчезла? Только колокольчик в венке прозвенит:

— Далеко.

Зверобой ответит:

— Но не далече села.

Тысячелистник подскажет:

— Почти рядом.

А боярышник с базиликом смахнут остатки усталости с разума и добавят:

— Вчера видели, собирала иван-да-марью, розу вплетала, папоротник искала.

Дубовые и берёзовые ветви завершат:

— Явится, коль позвать. Покличь.

Сердца стук: тук-тук, тук-тук, в малой рощице заря занимается, в большом ельнике леший ветви качает, туману наведёт. Тропка узкая, сердечко махонькое, как птичка. Вынь из него веры, что останется? Дрожит ладошка, крепко держит венок. За босыми ножками следит проказник, то шишку подкинет, то грязи разведёт. Дождя нет, а скользко.

Идёт девица за судьбой, за любовью чистой, изредка на лешего насердится:

— У, Маракуша, охальник!

Никогда боязно не было, зачем ей тени чужие? У неё своя крепкая, чуткая к силе тайной. Вот осердится на лешего, и идти легче. Вроде он слышит, боязничает, за кроны прячется, землёй укрывается.

Тут из правого дупла, что в большой ели, где долбил дятел, да выдолбил Банник себе на корыто, шёпот слышится:

— Алёнушка, долго, год за год, день за денёк, рука об руку ждала, не выждала, собиралася, да сбор чисто для другой готовила. Вон чистотел сыпется, дорогу указывает.

Алёнка с детства хромой веры не имела, страху сама пути из избы чинила, так и теперь востро ухо держала да всё больше прислушивалась, нежели слов разбирала. Рубаха её тонкой льняной работы кружевом подшита, белым жемчугом по нарукавникам оторочена, мелькает средь зелени, ожерелье на шее позвякивает, камушек о камушек так дзинь-дзинь. Затихла. — Кто мне на тропе соратник? Кому веточку дарила?

Алёнка оглянулась. Действительно: сыплет чистотел путь мимо тропочки, за ельник, к речке Белой. На той реке много странных вещей, непонятных уму, сердцу зато близёхоньких.

В ответ Алёнке:

— Озеро Мирное. На озере духу дух соратник, плоть к плоти тянется, там простор другим просится простым да умом коротким. Кому Росиница дары дарила, о ком воды молила, тому к реке путь держать, в голубой воде обряд довершать. Любо миру мирное, любо голосу громкое, любо веданной неведанное, а жениху любо мудрое.

Коль хочет милая да за милым быть, слушает пусть радостно, помнит слово в слово.

Песня слышится где-то рядом. Девушки поют.

⠀

— Куда, милая, ходишь?

— Хожу по сердце его чистое.

— А что, милая, просишь?

— Прошу его себе грешного.

— А как, милая, жить будешь?

— По совести, да по желанию.

— А любить, милая, будешь?

— Люблю по всевышнего совету

Да тайному знанию.

— А как, милая, себя растеряешь?

— Растеряю — соберу в руках его.

— А кто он, милая, знаешь?

— Знаю, помню сквозь века его.

— А коль отвернётся?

— Буду жить честью да совестью.

— А коли погубит?

— Не погубит, не в его это силе

Да жизненной повести.

— А куда, милая, ходишь?

— По что — мне уже ведомо!

Хожу по следам его,

По дыханию его, по взгляду,

По небесному свету.

— И думаешь, повстречаешь?

— Думаю, не расстанемся!

— И думаешь, будете счастливы!

— Думаю, постараемся!

⠀

Всё дальше уносит голоса ветер. И когда поднялся? Стопы трава заплетает, тут и страх первый в пятки вдарил. Леший чудит: очнулся, из бора выбрался, в очи еловыми лапами тычет. С тропы уводит, дурманом окутывает, мысли путает.

— Ах, Маракуша! Чего удумал? — Алёнка громко крикнула спугнуть мохнатого.

Унялося. Вроде всё покойно, идти не хочется. Вон и озеро видится. Но песня странная будто цепляет то за волос, то за подол, кружить хочется и в хоровод. Будто и озеро уже задурманено, илистое дно кажется, пни да серость заполонили место.

Повернула Алёнка к реке. Неведомо откуда — кот, огромный такой, улыбается. Чудо странное. Кот обыкновенный, серый, правда, дикий, в руки не даётся и идти не велит. Всё норовит под ноги. И не кот это вовсе — человек. Вона как глаз с хитрецой смотрит.

— Маракуша, брысь. — Алёнка подняла веточку, а забросить в толстобокого не успела, исчез.

Опять песня внутри завела с душой разговор. Тут и ветер теплом к груди прижался, и звёздочка первая к речке ведёт, светит. Куда-то сомнение пропало. Ножкам мягко, сердцу легко. Алёнка сама не заметила, как на берегу оказалась. Не успела из-за куста выйти, как заметила движение…

Точно кто-то круги да хороводы водит по воде, а и нет никого. Ни духу человеческого, ни чужеродного. Тишина. Только лёгонько звучит колокольчик возле уха.

— Кто ты, ведомое иль неведомое? — спросила Алёнушка.

— Ха, комарица больше меня тебе ведома. Я что? В ушко игольное залез, из ушка вылез. Ты ж меня сама зазвала.

— Я? — Алёнка оглянулась. — Да кто ты зазывной такой. И чему мне в обиду ставишь того, что не делала? Не звала я никого.

— Да как же, а кто мысли по всему игольнику раскидал? Песнь Купальскую заговорную вымыслил? Оно-то вона как у вас, у людей. Всё просто. У нас же за любую весточку ума ответ держать. Пела внутрях-то? Али нет?

— Пела. Так как не петь, коли слышится?

— Вот и напела меня.

— Да кто ж ты?

— Представлюсь. Шкряток я, Афонька. Ток не домовитый, а речной. Росиница мне указ дала служить тому, кто ожерелье имеет. Есть в нём сила богатая. В пятой жемчужинке от начала свет великий заложен. Тому свету тьма ведома, но хоронится он её.

— Как же ты мне услужить можешь, коли и не прошу я ничего?

— Ой ли? — Афонька зазвенел смехом. — Зачем тебе-то просить? За тебя прошено. Ваш дух милость оказал, судьбу показал. Так-то чего просить, ум короток, коса длинна.

— Это у меня-то ума нету?

— Коса есть. Вон кака хороша, зерниста, колосиста. — Афонька дёрнул за косу девушку.

— Ты чего, махаться? Мал, да визглив, а туда же. Лапы убрал! Или что у тебя там?

— У меня? Показаться?

— Будь любезен, хоть разок. Отчего-то не боюсь тебя и кажешься ты мне близок и знаком.

Тут Алёнку с другого плеча за косу — хвать! Она обернулась. Ничего себе мал. Стоит пред ней хлопец плечами широк, очами хвастлив, рубаха-косоворотка шёлком голубым вышита, по всему ряду пуговок вроде как васильки цветут.

— Хорош?

— Хорошее видали. Мал, говорил. А сам? Зачем волос дерёшь? Принято у вас, что ли, так?

— Это у вас принято, а здесь, в заповедном краю, предписано. А мал я когда хочу, — обиженно пробурчал Афонька.

— Каком краю? Речка вроде моя, бережок сердцу милый.

— То-то твоя, а говоришь, ум. Ближе носа ничего не видишь.

— Так покажи.

— Смотри.

Вдруг поблёкли краски, дым густой, как из люльки дедовой, окутал пространство, загремели трубы призывно, зацокали кони, и аромат городской вдарил в голову. Разошлось… Стоит девушка посреди ларей с товарами, рынок не рынок, ярмарка не ярмарка, народу много, да народ странный, ходьми ходит, руками щупает, примеряется, а Алёнку будто не замечает.

— Где это мы?

— Край заповедный, Маруськино обзывается. Раз в год здесь чудная продажа идёт. Торгуют и тёмные, и белые, и серые, и золо́тые, да не за деньги отдают, товар на два меняют. Кому повезёт, тот судьбу встретит.

— А что за товар-то в ходу? Чем оплату берут?

— Так чем богата, тем и берут. Только у тебя богатства-то вон коса одна.

— Почему одна? Есть ещё Росиницы подарочек.

— Это ты брось. Чудо на чудо не меняют. Твой оберег двух таких Маруськино стоит. А вот судьбу свою ты обменяла, седьмой годок уж пошёл. Помнишь? Да где уж вам помнить. Шёл по вашему селу слушок: приехал барин, за старый материал новым отдаёт. Помнишь?

— Помню.

— Чего отдала?

— Старую прялку, ещё прабабкину.

— Угу. Та прялка нить судьбы вашего рода тянет, чуть не так пошла, бабушка твоя, опосля матушка, в светлой горнице закроются, натянут волос свой, вплетут в ткань узорами, и пойдёт снова прибыль. Теперь искать нам её на ярмарке. Меня Росиница отослала помощником. Мы с тобой поверх того связаны ещё. Я тоже как-то… — Афонька почесал затылок. — Должок не отдал, вот теперь маюсь с тобой, отдаю. Как найдём прялку, свободны оба. Правда, изменить уже ничего не сможешь, пока волос не отрастёт. Потому и плата за товар — коса твоя.

— Да и так я свободна. Что ты меня морочить удумал?

— Коли не веруешь, покажу. Хочешь?

— Хочу.

Схватил Афонька кнут с прилавка да как вдарит в дорогу, пыль столбом. Тут дождь мелкий пошёл, прибил к земле духоту и пелену, грязи развёл под ноги. И видится Алёнке странное: не ожерелье у неё на шее, а верёвица серая, длинная, тянет, дышать тяжко. Той верёвицей, как кушаком, перехвачена рубаха Афоньки, далее верёвица по рядам ведёт к палатке малой. Там за прилавком Стрыгун торгует… Пышет от лица жар чумной, брови чёрные с пеплом седины сдвинуты. Торгует верёвицами, хомутами да удавками невидимыми. Подошла к нему женщина лет тридцати, плечи худы, щёки впалы — в чём жизнь теплится? Дитя отдала малое, свои оковы тут же бросила и взлетела голубкой в небеса. Дитя кричит, а супруг Стрыгуницы ей песню ноет, завывает, унимает свет. Вот люльку вкурил, втянул душонку нежную, упала тряпицей плоть человечья.

Алёнка оцепенела, горячо в груди, мокро очам, страсть вдарила в солнечное сплетение, прошла морозом по горячей коже, в горле криком осела, кинулась к чёрному остановить, но кушак помешал да и голос отнял кто. Афонька обнял молча, на ухо шепчет:

— Чужой судьбы не меняй, жалость — штука каверзная, крепись духом, голос верну. Нам надобно искать то, что барину отдала. Пошли по рядам, чем крепче сила, тем тише слово. Иди со мной об руку, всё примечай, а торговаться не спеши. Обещай!

Алёнка зарылась в рубаху солёную от слёз, кивнула. Грудь отпустило, рыдания вошли в тело Афоньки и там эхом растворились. Одно слышимо в ответ:

— Терпи.

Терпит. Смотрит на непотребства, молчит. Тут балаган шумный по правую сторону. Чёрт жжёный, хвост пухом, глаз углём, тело пузырём, представляет страхи людские на показ, за верёвки дёргает искусно, вроде как кукол тряпичных воспитает по своему подобию. Алёнка видит: одна из них сроду Даниле, пуговки голубые вместо глаз, то от напасти какой увернётся, твари ползучей, то от угла мрачного. Чем больше страху на него нагоняет нечисть, тем меньше образ делается, вот и иссох почти, солома сыпется из тельца полотняного.

Вспомнила сестрица, как болеет Данила, из дому не ходит, людей чурается, ножки слабы да хромы. Нет мочи мимо пройти, ноги ведут к балагану. Дёргает Афонька за кушак, а толку? Вроде как сила в Алёнке возникла, чистая, большая, род вперёд толкает, попробуй перебей.

Подошла она, усмехается, чёрта хвалит.

Кукольник чернявый, так-то верно. Одно не споймаю — зачем травишь до смерти, глянь, представление-то окончание имеет, а не выкупят мелкого, задаром работаешь?

Хворь его поедом сожрёт. Тебе выгода есть, да прибыли нет.

— Коли хошь — выкупай. Чего отвлекаешь? За него страх беру твой. На шнур посажу, плясать заставлю, что собака служить мне станет. Торгуемся?

Алёнка призадумалась. Страх… А какой он у неё? Малый да хлипкий, тельце смоляное, ручки-палочки. Неужто обменяет?

— Меняю.

Тут что-то ей на плечи легло тяжкое, глыбкое, что колодец без дна, косу скрутило в кулак. Алёнка вздрогнула, но виду не показала. Взяла куколку у смоляного, соломой подбила, за пазуху схоронила. Дальше они по рядам ищут с Афонькой.

В самом конце у закусочной «Дыра от бублика» старушка торгует. Скрипит голосом, лохмотьями ветер гоняет:

— Кому новую жизнь хорошую, чиню-починяю, латаю, тку, волос к волосу, слово за слово, белым серебром чернь заматываю. Иглы вострые, нити хлёсткие. Подходи душу торговать, за малый напёрсточек с серебром — малая, за большой — старая.

Позади старухи — прялки строем. Настасьи Филипповны, прабабки, третья.

Афонька Алёнку отодвинул. Сам вышел вперёд.

— Почём, бабушка, прялочка, вон та, с узором по краю?

— Тебе-то зачем, соколик? Смотрю на тебя, нет, окромя глупости, в тебе судьбинушки. А за глупость уж плата взимается. То-то занесло в Маруськино.

— Ты говори, да не заговаривайся. Надобно. Зачем — не твоя беда.

— Надобность она тоже имеет цену. Больно молод духом. Не осилить тебе такой пряжи — помрёшь.

— Так тебе какая напасть? Жизнь моя. Бери, сговорились.

Протянул Афонька ладонь. На ней монетка золотая, янтарём кант по кругу. Старушка монетку взяла, прялку выдала. Говорит:

— Куплено.

Афонька в ответ:

— Уплочено, — и добавляет: — Здравия тебе, бабушка, и благоденствия за работу твою. Мою плату крепко держи, от себя не отпускай, мал золотник да дорог. Ну, с богом.

Схватил прялку — и бегом в другую сторону.

Старушка побледнела. «Стой!» — кричит. Монету обратно отдать желает, а прилипла к ладони, как вросла. Вот и скрылась из виду ведьма старая.

Сердце у Алёнки успокоилось, от щёк огонь отошёл. Вроде полдела сделано, да не всё на свои места поставлено. Повернёт ли тропка к свободе? Ряд за рядом, переулок за проулочком. Отпустило и тут же страхом, что чёрт одарил, шею скрутило, к земле тянет, голосом неведомым шепчет:

— Хороша краса, крепка коса, глубо́ко страх хоронится, а взять ближе мерещится. Тянет чёрная мгла за верёвицу туда, где решение неминуемо.

Крепко держит руку Афоньки девушка, да и не она держит, а он её, будто молча слово умеет высказать. И слов-то с ним рядом не надобно. Идут нога в ногу. Вот и палатка Стрыгуницы видится. Дым мохнатый духами полнится, всё чаще свою трубку раскуривает сила вечная, серая, кашель обуял: чем ближе, тем сильнее.

А Стрыгун хохочет, из правой козьей ноги табаку достаёт, с левого кармана горящей главой убиенного подкуривает. Песню похвальную, весёлую поёт, копытом пристукивает, бровью проводит:

⠀

— Кум куме товар торгует,

Чёрт в обиде ссору чует,

На позор ведёт душонку,

Собирает на кисет.

Раскурю себе тыщонку.

Тыщу душ отдам в ответ.

Светлоокие, хмельные, непокорные, седые.

Зазываю, подходите, счастье — ходовой товар.

Кто там во дыму? Степан? Родомир? Оксана? Ольга? Не, Афонька-хулиган.

Ты чего здесь воду мутишь,

Полынью речную крутишь?

Во Маруськино попался не за ради батагов?

⠀

— Я к тебе, Стрыгун.

— Ты ли? Может, она? Бледна, сирота духом, сердцем ведьма.

— Может, и я? — Алёнка выступила вперёд. — Ведьмой зовёшь? Зачем вам душа тёмная, муть болотная. Ведуньей звали — не ведаю, просто знаю. Белой рыбицей, говорят, могу озеро полонить, сети рыбакам полны набивать. Говорят много, слух такой сельский: в одном месте скажут, а до вашего Маруськино дойдёт. Я ж за откупом пришла. Смотри, какая коса, пшеном светит, в кулак не сожмёшь. Не ты ли просил моего себе? Отдам. Ослобони меня с молодцем от тяжести.

Стрыгун за косу ухватил, откуда только в руках ятаган взялся, резанул — и отпустило. Афонька от неожиданности на землю пал, ноги не держат. Алёнка засмеялась, звонко так, будто роса полевые колокольчики щекочет. Коса из рук Стрыгуна на шею ему скользнула, крепко перехватило дыхание, страх купленный к языку жмётся, слова не даёт.

Алёнка хохочет, речкой звучит.

— Ну что, здравствуй, отец неназванный, не ты ли мне опалу дарил? Не ты ли мне имя давал, Росиницей называл, бело тело в дух обращал? Вот и время пришло поквитаться.

Сняла ожерелье с шеи, пятую бусинку обломила, свет застил мир, слепит. Афонька ладонью укрылся, звон в ушах, образ Алёнки растаял. На её месте стоит дева грозная, белым платьем ветер подгибает, взглядом звёзды перемешивает. Хотел сказать, тут и дух вон.

Очнулся у реки. Сознание в себя принял, отряхнулся, венок возле подобрал. На берегу костёр горит, ночь, темно. Возле костра девица спит, кафтаном укрыта. Подошёл, присмотрелся — Алёнушка. Добудился. Коса при ней, краса при ней. Рядом прялка Настасьи Филипповны.

— Ты чё меня, нехристь, пробудил? Венок отпустила, только прилегла. — Оглянулась Алёнка. — Глянь, ночь уже, как время прошло, не упомню.

Подол огладила, косу поправила, спохватилась.

— Ой, кажись, подарок Росиницы утеряла. Ты не видал? А ты кто вообще? А откуда бабушкина прялка? Я её годов семь как заезжему продала.

— Я Иван Ильин, села Белого сын. Раньше Афонькой кликали, да то всё сказка, нынче я Руси человек, земли парубок. Вот, возьми. — Из-за спины протянул Алёнушке венок.

— Мой, точно мой. А где нашёл-то? Сама пускала, там по течению пошёл, да за поворотом скрылся.

— Где нашёл, там уже нет, а прялка — мой тебе подарочек на жизнь новую. Росиница подарок забрала взамен счастья. За бусинки не переживай, чего купить нельзя, сделать можно. Хочешь, одарю?

— Хочу. Только поздно жемчужинки-то искать. Вон у озера гулянье слышится. Песни поют. Пойдём.

Алёнка взяла крепкую ладонь и запела:

— Куда, милая, ходишь?

— Хожу по сердце его чистое.

— А что, милая, просишь?

— Прошу его себе грешного.

— А как, милая, жить будешь?

— По совести, да по желанию.

— А любить, милая, будешь?

Люблю по всевышнего совету

Да тайному знанию.

— А как, милая, себя растеряешь?

— Растеряю — соберу в руках его.

— А кто он, милая, знаешь?

— Знаю, помню сквозь века его.

— А коль отвернётся?

— Буду жить честью да совестью.

— А коли погубит?

— Не погубит, не в его это силе

Да жизненной повести.

— А куда, милая, ходишь?

— По что — мне уже ведомо!

Хожу по следам его,

По дыханию его, по взгляду,

По небесному свету.

— И думаешь, повстречаешь?

— Думаю, не расстанемся!

— И думаешь, будете счастливы!

— Думаю, постараемся!

⠀

Как думаете, Иваном-то лучше, чем Афонькой? А при такой Алёнке, глядишь, и чином выйдет.

Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец.

Савелий поправил ветку, глянул на ребятню глазом чёрным из-под брови седой, люльку закурил.

— Сказ этот только на ум пришёл. Было время, я дитям другой сказывал, про Халю. Да где мне, колоде рассыпной, упомнить. Ну, коли даст бог ума в следующую купальскую ночь, я вам и тот расскажу. Придёте?

Страница автора в ВК

https://vk.com/poetry__evergeni

21.06.20**. Всё там же

День начался с неприятностей. Утром я, как и собирался, пошёл к Ждане за ответами на мои вопросы. Но то, что случилось, совершенно выбило меня из колеи. Ждана застыла около печки, словно прислушиваясь к какому-то далёкому звуку и глядя в печь остекленевшими глазами. И глаза эти, обычно травянисто-зелёные, были жёлтыми, как у кошки. Или волка. Я тихо окликнул её, но она не услышала. Тогда я окликнул ещё раз, уже громче. Ждана вздрогнула, резко обернулась ко мне, рукой смахнула с припечка горшок. Осколки разлетелись по полу, она охнула, а лежавшая на полу соломенная циновка вдруг вспыхнула.

Я остолбенел. Пальцы похолодели, в ушах зашумела кровь, живот мерзко свело. На ватных ногах я сделал пару шагов назад и привалился к двери. Сердце бешено колотилось где-то в горле, и голос Жданы не мог прорваться сквозь этот шум. Кажется, она что-то кричала мне, но я не слышал. Я лишь царапал ногтями дверь, пытаясь найти выход из горящей избы. Сквозь туман в глазах я видел, как Ждана схватила кувшин и выплеснула его содержимое в огонь. Пламя потухло, а по полу разлилась кроваво-красная лужа.

Когда огонь погас, я медленно сполз по двери и сел на пол. Ждана подошла и нависла надо мной.

«Ты чего, оглох? — спросила она. — Я ему кричу воды неси, а он стоит, рот разинув. Пришлось морсом заливать. Жалко. Чего застыл-то?».

«Я огня боюсь», — честно ответил я.

И рассказал ей то, о чём знали только мои родители и мой психоаналитик. Как в детстве мы с другом Колькой жгли тополиный пух, как подул ветер и огонь перекинулся на Кольку, как на нём загорелась одежда и он живым факелом метался по скверу, а я стоял и смотрел, не понимая, что нужно делать. Правда, я не стал рассказывать, что Колька выжил, но не смог смириться со своей новой внешностью, подсел на героин и умер, как настоящая рок-звезда, захлебнувшись во сне блевотиной. Я просто сказал, что друг сгорел у меня на глазах и с тех пор я панически боюсь открытого огня в любом виде. Даже газовой плиты. Я и курить-то начал, чтобы побороть свой страх.

Ждана опустилась рядом со мной на колени, накрыла мою ладонь своей и посмотрела мне в глаза. И столько в её глазах было сочувствия, понимания и ласки, что я напрочь забыл обо всех подозрениях и вопросах, которые хотел задать.

«Огня не надо бояться, — она погладила меня по руке. — Его уважать надо. Сегодня день особый, праздничный. Солнцеворот. Вечером будет большой костёр у реки. Тебе нужно этому огню дар принести, проявить уважение, попросить забрать твой страх. Я тебя научу. Вечером».

Её лицо оказалось очень близко, а тёплые губы легонько коснулись моих губ. Тут нас и застал Белояр.

Лесник открыл дверь так резко, что я вывалился в сени, а Ждана упала на меня. Недолго разбираясь, Белояр ухватил меня за шиворот и выволок на двор.

«Ты чего удумал, проходимец! — рычал лесник, встряхивая меня, как пустой мешок. — Хоть пальцем Ждану тронешь — от тебя и костей не останется! Понял?»

Я кивнул. Белояр поставил меня на землю и ушёл в избу, громко хлопнув дверью. Из-за забора послышался дружный смех проходивших мимо парней с охапками хвороста.

«Что, полюбовничек, не видать тебе отцова разрешения?» — шутливо спросил один.

«Ты поаккуратнее со Жданкой-то, — добавил второй. — А то кончишь как Мирослав. На прошлый Солнцеворот он к ней целоваться полез, так она на него так глянула, что бедолага враз вспыхнул и сгорел заживо».

«Бредни это всё! — вмешался третий. — Он спиной к костру стоял, попятился, наступил в огонь, вот и загорелся. Нет тут никакой ворожбы».

«Эх, тяжко без ведьмы-то, — вздохнул первый. — Волки совсем озверели. Каждую ночь в деревню приходят. Скоро в избы залезать начнут. Надоело уже ночами в сенях караулить!»

Парни пошли дальше. Я перевёл дух и медленно побрёл следом. Вся деревня готовилась к празднику. Украшали дома, готовили пир, тащили поленья и охапки хвороста для костра на берегу реки. Девушки плели венки. Праздник, известный мне под названием Иван Купала, здесь отмечали так, как это делали до прихода на Русь христианства, то есть в день летнего солнцестояния — самый длинный день в году. И весь этот день в деревне царила предпраздничная суета.

Я бродил как неприкаянный, боялся вернуться в дом Белояра и обдумывал произошедшее. Что-то не давало мне покоя, ворочалось в мозгу, словно червяк. И лишь снова увидев тех парней, что встретил утром, я понял что. «Нет тут никакой ворожбы», — сказал один из них. И теперь я понял, что он прав. Здесь нет никакой мистики!

Как я мог быть таким доверчивым? Как будто не будущий учёный, а самый обычный наивный дурак! Придумал себе страшную сказку и сам в неё поверил. Оборотни, ведьмы, проклятия, другой мир или другое время. А всё до обидного прозаично. Это самые обычные сектанты-родноверы. Ушли в лес подальше от цивилизации и творят здесь что вздумается. Может, и поганки жрут, как и положено язычникам. И ещё неизвестно, что было в отварах, которыми поила меня Ждана. Под наркотой и не такое привидится, в любую чушь поверишь.

Нет никакого лесника-оборотня. Есть волки, которые повадились ходить в деревню. Может, после того, как загрызли в лесу старуху-ведьму. Говорят, со зверем такое бывает: раз попробовал человечины и уже не остановится. Они и ломятся по ночам в двери. А деревенские мужики их отгоняют. Волка-то я и видел. Наверное, Белояр отпугивал его каким-нибудь горящим поленом и случайно поджёг. И руки себе обжёг. А в том горшке на припечке были угли из печи. Упали на циновку, вот она и загорелась. И никакой магии. Ну а червивое молоко… Не знаю, может, у коров какая-то инфекция, вот молоко и свернулось. А глупые бабы с перепугу приняли это за червей.

И Ждане я, выходит, нужен просто в качестве билета в большой мир. Увезу из деревни, помогу устроиться в городе и стану неинтересен. А я-то уж губешки раскатал: отважный попаданец спасает деву в беде от отца-оборотня и ведьминого проклятия. Вопрос только в том, что она планирует делать со мной дальше? Что деревенские со мной сделают, если поймут, что я их раскусил? Есть ли у меня вообще шансы уйти из деревни без их разрешения? Видимо, придётся ей подыграть. Пойти в лес искать цветущий папоротник, чтобы он нас «вывел». А потом сдам её в полицию — пусть разбираются. Вот только я же действительно люблю её…

***

— Кириллушка, ты здесь? — голос Жданы прозвучал от двери сарая.

Кирилл захлопнул блокнот, в котором писал и быстро убрал его в накладной карман армейских штанов. Хороших, «несгораемых» штанов, заказанных пару лет назад из США. В таких хоть в костёр шагни — не обгоришь.

В небе над деревней полыхал закат, заливая сарай огненно-красным светом. Ждана стояла в дверях, и её рыжие волосы пылали в лучах закатного солнца. Из одежды — только белая рубаха до пят, на голове венок из диких лилий, жёлтых и оранжевых. Второй такой же венок она держала в руках.

— Везде тебя ищу. Праздник в самом разгаре. Я отцу сонного зелья подлила, так что его можно не бояться. Пойдём со мной, пора. Вот и венок тебе сплела. Если примешь, конечно. — И робко протянула ему венок.

Он замер на секунду, решая, как поступить, и шагнул навстречу. Она надела на него венок, взяла за руку, повела за собой к реке, где на берегу возвышался праздничный костёр и деревенские с весёлым смехом прыгали через пламя. При виде языков огня Кирилл снова замер. Живо представил, как огонь жадными щупальцами хватает его за ноги и за руки, обволакивает, пожирает заживо, словно хтоническое чудище.

— Я туда не пойду! — вырвал руку из её тёплой ладони. Вместе со страхом пришла и злость. Слова сами слетали с языка: — Не буду участвовать в ваших глупых ритуалах. Это всё обычные суеверия, а вы просто сектанты и сами себя обманываете. Мы живём в двадцать первом веке, в мире нет колдовства и богов. А я нужен тебе только для того, чтобы сбежать от отца. Так ведь? Заморочила мне голову этими сказками и просто используешь! — сорвал с головы венок и бросил в сухую траву.

— Зачем ты так, Кириллушка? — она смотрела на него сквозь слёзы — Какие сказки? Я всегда тебе правду говорю, помочь хочу, уйти с тобой и жизнь вместе прожить. Но коли не люба тебе, так и скажи.

Показалось или трава у неё под ногами легонько дымилась?

— Не люба, — буркнул Кирилл и отвёл взгляд.

Ждана закрыла лицо руками, задрожала от слёз, резко развернулась и убежала в поле за деревней.

— Ну и гори тогда всё огнём! — разнёсся над деревней её звонкий голос.

Следом деревенские один за другим закричали:

— Пожар! Покос горит!

И в закатное небо поднялся столб дыма от горящей травы.

Люди побежали кто в поле, кто в деревню за вёдрами. Все прекрасно понимали, что в такую жару огонь быстро доберётся до изб. Кирилл стоял как вкопанный, его то и дело толкали и обзывали как придётся. А он широко раскрытыми глазами смотрел в поле, где в кольце огня стояла Ждана и сама пылала, словно огненный демон.

Тяжёлая рука легла ему на плечо.

— Твоя работа? — сиплый голос лесника раздался над ухом. — Чем ты её так разозлил?

— Что это т-т-такое? — заикаясь спросил Кирилл.

— Ведьмино проклятие. Расплата за мою подлость и невыполненное обещание. Ждана — непростая девушка. У нас с женой моей Любавой долго не было детей. Вот она и решила пойти к ведьме за помощью. Та сказала, что беде нашей легко помочь, но в качестве платы потребовала ребёнка. «Коли родится дочь, растите её и любите, а как минет тринадцать вёсен, приведите ко мне. Я её в ученицы возьму».

Я испугался, хотел отказаться. Но Любава меня уговорила. Сказала, что тринадцать лет — это много. Мало ли что случится за это время, придумаем что-нибудь. И согласилась. Тогда ведьма велела: как потухнет огонь в костре на Солнцеворот, взять из него горсть тёплой золы и принести ей.

Так и сделали. Она золу в отвар высыпала и дала Любаве выпить. А через год Ждана родилась. Да вот только Любава этого не пережила, сгорела в горячке. Должно быть, это ведьма её наказала за попытку обмана. Когда Ждане исполнилось тринадцать, ведьма пришла за обещанной платой. И я её убил. Отнёс тело в лес и оставил волкам на растерзание. Да только она и после смерти нашла способ мне отомстить.

Ждана с тех пор сама не своя стала. Ночью встаёт с постели и идёт во двор. Стоит, руки к небу подняв, и поёт, а в глазах огонь горит. И волосы, будто раскалённый металл, светятся. Не девка, а Жар-птица. Того и гляди, обрастёт перьями и улетит. И волки в лесу ей воем отвечают. А если её окликнуть или испугать, поджигает всё, на что посмотрит. Чуть дом не спалила. Вот и стал я её на ночь в избе запирать, от беды подальше. А как сожгла она Мирослава, так и вовсе решил от людей подальше держать. Она, правда, убегать повадилась. Недавно ночью сбежала, пришлось волоком в дом тащить, все руки мне пожгла. Теперь вот усыпить меня пыталась.

— Она знает? — только и смог спросить Кирилл.

Лесник отрицательно покачал головой.

— Спаси её, парень. Проклятие ведь не навсегда, а покуда не полюбит она кого всем сердцем и ей не ответят тем же. Вижу, любит она тебя. Коль и ты её любишь, иди и скажи ей. Тогда проклятье силу потеряет. Иначе она своей силой всю деревню сожжёт, никого не пожалеет.

Кирилл не мог пошевелиться. Он знал, что должен спасти любимую, но для этого ему нужно было преодолеть свой страх. Пройти к ней сквозь горящее поле. Все сомнения минувшего дня развеялись, как дым. Он был в центре самой настоящей волшебной сказки с ведьмами и проклятиями. Страшной, но волшебной. И только он мог привести героев сказки к счастливому концу, неважно, какой ценой.

И он шагнул навстречу своему кошмару. Прошёл по сгоревшей траве, обжигая ступни. Задыхаясь от дыма, минул стену огня, подошёл к Ждане и обнял её резким, порывистым движением, словно схватился за раскалённую железку. Миниатюрная девушка едва доставала макушкой ему до плеча. Цветы в волосах обуглились, рубаха почти сгорела. От её жара лопались сосуды в глазах и взгляд застилала кровавая пелена, а кожа на руках и груди шипела и плавилась, будто стейк на сковороде.

— Я люблю тебя! — сквозь рёв пламени прокричал Кирилл, чувствуя на лопнувших губах вкус собственной крови, а в тяжёлом воздухе — запах своей плоти.

Только не сказал Белояр ему всей правды. Утаил, что проклятие спадёт лишь тогда, когда Ждана своей силой погубит того, кто ей мил.

Вслед за кровавой пеленой пришла тьма. И во тьме Кирилл слышал её голос:

— Потерпи немножко. Скоро будешь дома. Ваши лекари слабые, им с такой бедой не справиться. Я твои раны подлечу и домой отправлю. Нельзя тебе здесь оставаться. Разные у нас дорожки, не пересекаются. Мне на роду написано одной быть, а у тебя вся жизнь впереди. Встретишь ещё свою судьбу. Тебе к родным нужно, они тебя любят и ждут. А я здесь должна остаться, своей семье помогать. Они теперь все моя семья, а я им всем мать. Я тебя всегда помнить буду, и ты меня не забывай. Но не ищи, всё равно не найдёшь. Только погибель свою сыщешь. Спи, любимый.

***

Кирилл открыл глаза. В них словно воды налили: и по ощущениям, и по качеству изображения. Но даже сквозь муть он видел, что находится в своём привычном мире и времени. Судя по обилию белого цвета и монотонному писку приборов, в больнице.

— Надо же, кто к нам вернулся! — раздался над ухом голос Андрюхи, младшего брата. — Мы уже и не надеялись. Ну и соня! Две недели в бессознанке провалялся.

— Что случилось? — прохрипел Кирилл и сам испугался своего голоса.

— Тебя в лесу нашли. Была гроза, и ты угодил в лесной пожар. Обгорел немножко. Но ничего страшного! — судя по голосу, брат улыбался. — Врачи говорят, всё поправимо. Зрение восстановится, руки тоже. Нейрохирургом тебе, конечно, не быть, но ты вроде и не планировал.

— Вот как, значит. А какое сегодня число?

— Двадцать второе июня.

Кирилл вздохнул. Вот и прояснилось всё. Выходит, он заблудился, попал в грозу и пожар, обгорел и провёл две недели в коме. И всё это был просто сон. И деревня, и Ждана, и ведьмино проклятие.

— Мы только не поняли, чего ты был в одних штанах и кроссах на босу ногу, — продолжал трещать брат.

Кирилл вздрогнул.

— Блокнот! В кармане штанов был блокнот?

— Не-а. Ничего там не было. Даже телефона. Пойду родителей позову, они за кофе пошли. Смотри, не усни опять!

Кирилл прикрыл глаза. Значит, всё-таки сон.

— А, это! — Андрюха снова заговорил, стоя в дверях палаты. — Твой медальон мама домой увезла. От греха подальше, мол, разные люди в больницах бывают. Правда, шнурок пришлось разрезать, он через голову не снимался.

— Какой медальон?

— Ну такой, с этим славянским символом. Как свастика, только много лучиков.

— Коловрат.

— Ага, точно. Прикольный, я у тебя его раньше не видел. Судя по виду, старинный. На раскопках спёр?

— Нет, — слабо улыбнулся Кирилл. — Знакомая подарила. Чтобы не забывал.

Страничка автора в ВК

https://vk.com/evgeniyaoman

Оксана замерла. Подпевала и против воли проваливалась в такой же июльский вечер десять лет назад. Тогда она, едва отметив совершеннолетие, поехала в деревню с друзьями. Всё было по традиции: и венки из разнотравья, и гадания, и костёр. Молодёжь гуляла у озера. Весело, шумно, бесшабашно.

— Прыгнем? — крикнул Володька, с которым они собирались пожениться.

Одноклассник, рыжий и рукастый, ходил за Оксаной с самого начала школы. Как признался после первой ночи (на сеновале, конечно!), та девочка украла его сердце, лишь взглянув. Всё время звал её Бедой из-за песни «У беды глаза зелёные».

— Давай! Только держи как следует, ладно? — ответила Оксана.

— Не надейся, не отпущу!

Да не знал Володька, что споткнётся, взлетая над огневым облаком. Чтобы не обжечься, пришлось паре расцепить руки. Как запричитали остальные!

— Горе накликали!

— Ой, плохая примета!

Влюблённые лишь отмахнулись. Кто в наше время верит в приметы? Прыгнули заново, крепко сжав пальцы. И пошли себе дальше. Купались до утра, катались по росе, смеялись досыта.

А по осени забрали парня в армию. Ни мгновения не сомневалась Оксана, что дождётся. Ошиблась. Через месяц семья получила страшную весть. Сослуживец «заигрался» с оружием и случайно выстрелил. Володька погиб на месте…

— Окса-а-ана… — громкие возгласы Ленки словно пробудили её. Смахнула слёзы, огляделась. Вечер подступал стремительно. Горизонт почти проглотил солнце. Но от комплекса «Кантри-хоум», где они остановились с мужем и подругой, шёл свет. «Экотур не для дур» — так называлась программа выходных. Номера между деревьями оказались удобными и необычными. «Дом Бабы Яги» и «Дом-сундук» сразу полюбились гостям.

— Я тут, — отозвалась и пошла навстречу.

Ленка, знакомая с детства, знала многое. И за обедом твердила, что самое верное средство — костёр.

— Ну ты куда делась? Держи красоту.

Ленка протянула венок. Ароматы растений перемешались, а цвета радовали глаз. Колокольчик и роза, зверобой, мак и ромашка — получилось нарядно.

Оксана поблагодарила подругу, распустила чёрную косу и надела венок.

— Так, а селфи-то: Мы просто красотки! — щебетала Ленка.

Себе она сплела украшение из берёзовых веток и цветов марьянника. К рыжему каре подходило отлично.

— Идём гадать! Мужики уже костёр разводят. Там столы накрыты: рыбка улётная, плов. Фруктов море и шампанское. Сервис на пять с плюсом.

— Идём, — кивнула Оксана и взяла подругу под руку, решив отогнать воспоминания и наслаждаться этой самой минутой.

Они почти дошли до поляны, как на тропинку выскочила старуха в чёрном платье и белом платке. Откуда взялась — непонятно. Жильцы гостиницы относились к категории 30–50 лет. А до ближайшей деревни было километра четыре в гору.

Девушки отступили, но старуха не спешила пройти. Остановилась, всмотрелась в каждую. Что-то шепнула и упёрла палец чуть не в лицо Оксане:

— Тебя ночью ждёт испытание. Коли не испужаешься — сбудется желание тайное. Только помни: оглядываться нельзя.

— Где нельзя? — непослушными губами спросила Оксана.

— Сама в лесу поймёшь.

— Скажите толком! — рассердилась Ленка.

— А ты, милая, не серчай, торопись к реке, не то опять проворонишь счастье.

— Какого… — не успела договорить «милая» и зажала рот руками.

Старуха исчезла, как и не было её.

Девушки взвизгнули и помчались, придерживая венки.

— Что случилось?

Высокий брюнет в белом поймал красавиц на лету. Видом он напоминал кавказца, но то напроказничали гены. Сергей Иванов приходился мужем Оксане.

— Да бабка странная попалась, — выпалила Ленка и задышала ровнее, поправляя сарафан цвета горчицы.

— Напугала нас, — добавила Оксана.

Сергей рассмеялся, прижал к себе жену, чмокнул в висок.

— Нечего шастать по лесу. Пойдёмте перекусим. И обуйся уже!

Троица двинулась к столам, где в окружении свечей теснились яства. Оксана почуяла урчание в животе и взялась за плов. Ленка налегала на шампанское. Сергей, уткнувшись в телефон, хватал пёстрые канапе.

В центре поляны «танцевал» костёр, будто был заодно с людьми. Женщины в платьях под старину громко пели. От реки доносился смех. Праздник проходил везде и сразу.

— Ой, Ксан, а гадать-то! — опомнилась Ленка.

— Иду, — Оксана отложила ложку.

Сергей мигом отреагировал:

— Вас никто не украдёт? Или проводить?

— Проводить, — ответили хором.

Он убрал айфон, взял подруг за руки и повёл к берегу. Пробирались небыстро: деревянные лесенки-спуски были облеплены туристами. Река почти неслышно плескалась, озадаченная наплывом людей. Солнце спряталось, но мелькали вспышки камеры: работал приглашённый фотограф — коренастый бородач в джинсах и жёлтой рубахе.

Он заметил новеньких, подошёл и предложил «сочные кадры» на память. Ленка, обожавшая фотосессии, оживилась.

— Ленок, начинай! — Оксана подтолкнула подругу к реке.

Сама зашептала мужу на ухо, как ей хочется в номер. Тот сказал, что через часик сбегут: «Атмосфера крутая, но за рыжей надо следить!» Оксана засмеялась.

— Посмотр-рите на меня. И так же шир-роко улыбайтесь!

Фотограф с очаровательной картавостью был тут как тут. Щёлк-щёлк! — снимал он быстро.

— Оксан, пора! — вновь привлекла внимание Ленка, зыркая по сторонам.

— Ага.

Девушки сняли венки, присели. На счёт «три» отправили украшения вплавь. Они не замечали, что мужчины за ними наблюдают. Сергей — за женой, думая, разведутся они или протянут ещё пару лет вместе. Фотограф Егор — за Еленой Прекрасной, как окрестил про себя яркую Лену. От неё, невысокой и пухленькой, летели полчища искр, и Егор ощущал покалывание в теле.

— Ура! Смотри, как далеко! Это точно к долголетию.

— Оксан, да к замужеству!

— Кому как!

Подруги прыснули и вернулись на лесенку.

— Довольны? — уточнил Сергей, отогнав серьёзные мысли.

— Да! — ответила за двоих Ленка. — Теперь — костёр. Обязательно надо прыгнуть!

Фотограф делал снимки других женщин, но поглядывал в сторону компании.

— Хорошо, — согласился Сергей и повёл спутниц на поляну.

Там разомлевший народ веселился вовсю. Песни, догонялки, игры. Ленка сняла сумку, разулась и махнула к костру. Оксана чуть притормозила, но одна из «руссконародок» закричала: «Через огонь пройдут все! Ты ж не ведьма?»

— Не зна-аю, — протянула Оксана.

Все рассмеялись.

— Давай, ведьма. Я сфоткаю, — предложил ей муж.

— Сейчас.

Прискакала Ленка, обняла пару и сказала, дыхнув шампанским:

— Я точно знаю, что от бесплодия помогает! Всего-то разок перелететь!

— Етит твою раскудрит, Лена! Зачем при нём? — отодвинулась Оксана.

Следом возмутился Сергей:

— Что за бред?

— Она пр-равду говор-рит!

Тихий голос рядом был настойчив. Обернулись — к ним незаметно подошёл Егор.

— С чего вы взяли? — фыркнул Сергей. Ему было неприятно обсуждать такой вопрос, но интерес победил.

— Мою бабушку долго не могли р-родить, но купальский костёр-р выр-ручил. Метод провер-ренный.

Оксана молчала, но закипала. Тема мучила до скрежета сердца. Ещё приметы эти дурные. И вид мужа — как привыкла за семь бездетных лет к его ухмылкам! А вдруг не случайно она сюда приехала?

Чувствуя, что расплачется, в секунду взмыла над костром. Приземлилась — и ринулась к реке, подвывая.

— Куда ты? — бросился следом Сергей.

Он успел схватить только край платья — Оксана скрылась под водой…

Сергей нырнул в ту же секунду. Он считал, что догонит Оксану, хотя в темноте это было непросто. В реке тут и там торчали головы туристов. Вдобавок супруга отлично плавала.

А на берегу фотограф общался с Еленой Прекрасной. Они примчались с поляны и стояли у воды. Ожившей и голосящей.

— Что произошло? — размышляла Лена вслух.

— Не пер-реживайте, вер-нётся подр-руга и р-расскажет.

— Знаете, мне очень неловко. Это я предложила сюда приехать. Люблю тематические мероприятия. И так было здорово! Но чёрт за язык дёрнул.

— Елена, не кор-рите себя вдогонку: смысла нет. А я, скажу честно, р-рад нашей встр-рече!

— И почему же? — улыбнулась Ленка.

Егор уставился на кокетку, не мигая. И не заметил, как рядом появилась гостья.

— Уже сдружились? Ай шустрые, не ожидала. И правильно: нельзя вам откладывать чувства.

Старуха, та самая, с лесной тропинки, улыбалась тонкими губами. Голос её был на удивление звонким. Она потуже завязала платок и протянула руку застывшей Ленке:

— Марья Степановна.

— Э-э, Лена, — пожала та сморщенную ладонь.

Егор опомнился:

— Бабусь, ты пр-ро что?

— Это твоя бабушка? — удивилась Ленка.

Фотограф кивнул и выжидающе смотрел на старуху.

— Как про что! Судьба не зря вас свела. Не майтесь. Хорошо всё будет у зеленоглазой. Испытание ей послано.

— За что? — хором спросила молодёжь.

— А вот за что. Однажды…

Марья Степановна недоговорила: на берег выбрался, фыркая, Сергей.

— Не могу найти Оксану. Вы вызвали спасателей?

— Не торопись, милок. Ей самой себя спасти надобно. А ты ступай чаю выпей, не то простудишься, — подмигнула старуха.

***

Пока над водой шли разговоры, под водой хозяйничала тишина. До двенадцати оставалось не больше получаса.

Оксана поддалась неведомой силе. Не двигала руками и ногами, ошарашенная. Слёзы без спроса текли из глаз, а сердце царапало дурное предчувствие. Тут раздался всплеск, и чья-то рука скользнула по плечам девушки.

— Кто ты? — еле пробурлила вопрос.

— Не спеши, скоро всё узнаешь! — донёсся тонкий, будто детский, голосок.

Резкая остановка — и Оксана на другом берегу. Вокруг никого, но звуки есть. Пересмех, шорохи. Всё кажется зловещим. Гостиница и люди далеко-далеко.

— Уф, ты лёгкая, но я отвыкла от таких заплывов.

Оксана вздрогнула: рядом появилась девочка со взрослым лицом. Ростом с первоклашку. Какая-то прозрачная. И глаза… очень знакомые глаза.

— Я Аксинья. Садись, разговор есть.

Она хлопает в ладоши, и у деревьев возникают качели. Особы в белом втискиваются на сиденья, мокрые с головы до пят.

Аксинья хлопает ещё раз — и дует сильный тёплый ветер.

— Пока сохнем, расскажу. А то тебе скоро бежать!

— Куда?

— За папоротником конечно! Только верь каждому слову. Я — твоя сестра. Нерождённая. В вашем мире мне было бы тридцать пять лет. Есть ещё брат Ксений, ему двадцать пять. Мы живём дружно, но сегодня заспорили.

— Где живёте?

— В стране нерождённых. Причины совершать детоубийства у мамы были, конечно… Но расплачиваться — тебе и новым поколениям. История рода, чтоб её!

— Мама никогда не говорила! Подожди, а как мы общаемся? — тёрла бледное лицо Оксана.

— Секрет в этой необычной ночи. Мы с братом решили тебе помочь. Он на стороне огня, поэтому нашептал Ленке, что ты должна прыгнуть. А я уверена в папоротнике, поэтому подхватила тебя. Спасибо чудо-предмету!

Аксинья щёлкнула пальцами — на землю упал зонт радужной расцветки.

— Это палочка-выручалочка. Нажмёшь одну кнопку — паришь над землёй, нажмёшь другую — на любой глубине не утонешь.

— С ума сойти!

— О, в параллельных мирах и не такое бывает. Мы отвлеклись. Значит, слушай. Полетишь к заветному кусту. Одна, я не могу перейти рубеж. Через десять минут распустится цветок. Ты его срываешь и бежишь к реке, не оглядываясь. Нечисть одолеет, заговорит знакомыми голосами — держись!

— А если оглянусь?

— Сокровище исчезнет, и ты останешься без детей. Мы с Ксением подождём тебя здесь. Поторопись: хотим кое-что рассказать. О муже твоём нынешнем и том, который не случился. Володька — помнишь такого?

— Да…

Зонтик издал сигнал.

— Всё. Пора!

Аксинья протянула фонарик и сложенный вдвое листок.

— Тут заговор. Читай не спеша — и увидишь цветок.

— Спасибо! — кивнула не пришедшая в себя Оксана.

— Удачи! И не вздумай креститься или молиться. Нельзя!

Послушав сестру, Оксана шагнула к лесу. Шепчущий, он таил опасность. Но отступать в эту ночь не приходилось. Она не понимала, почему верит в приметы и страну нерождённых…

«Всё будет хорошо! Случайности неслучайны!» — твердила мысленно. Такие лозунги помогали всегда. Сначала отстояла экономический, хотя родители мечтали о врачебной династии. Потом боролась за смену вектора: на пике успеха в банке ушла… печь торты. Только ленивый не заламывал руки: «С твоим талантом! Ты смыла карьеру в унитаз! Как же стабильность?» Она молчала и трудилась. Допеклась до студии и мастер-классов по городам.

— Найду! Бабка же сказала, всё сбудется, если не испугаюсь! — это Оксана произнесла вслух и чуть быстрее пошла по тропке.

Чудилось, что деревья — шайка бандитов, которые тянут злые руки. Но она упорно читала заговор, подсвечивая фонариком лист:

— Море-океан, остров Буян, там русалки косы плетут, там лешие по полю бредут, там потерчата песни поют, огнями дорогу мне освещают, чтобы идти мне да к месту гиблому…

По сторонам она всё же озиралась. Вот показалось, что цветок спрятался меж веток. Нет — это светлячки устроили бал в серебристых платьях. Промелькнуло что-то красное — тоже не он! Всего-то упаковка от чипсов маскировалась под лесную жительницу.

Оксана договорила последние фразы громче:

— Ночь священная да колдовская, тебе меня вести. Коли душа моя дрогнет, навек ей духом неупокоенным обратиться да папоротник цветущий сторожить, путников пугать, к свету не пускать!

Тут же задул со страшною силой ветер. Захлопали ветки. Листья зашипели, застонали, заохали. Оксана съёжилась и остановилась на развилке. Направляла фонарик туда-сюда. Небо было мрачное, по бокам шныряли тени.

— Что, девка, не страшно? А какой клад ищешь? — прогрохотал кто-то за спиной.

Оксана вскрикнула, обернулась. Никого.

— Думай, думай! Веришь ли в силу папоротника? Нужно ли и вправду тебе дитё? Твой ли суженый рядом? — тонкий шёпот доносился отовсюду и переходил в визг.

Девушка только поднесла троеперстие ко лбу и открыла рот, да вспомнила наказ Аксиньи. Взвыла, отшвырнула фонарь дрожащей рукой, закрыла глаза и уши, досчитала до десяти.

Выдохнула. И пошла, куда сердце поманило. Ровно в чащобу папоротниковую угодила. Будто в круг заколдованный попала: стихло всё в секунду. Листья-опахала достигали середины елей, красуясь друг перед другом.

Оксана хотела двинуться вглубь, как вдруг это случилось. На глазах искательницы в самом сердце куста засветился огонь долгожданный…

— Ура! — шепнула она, скрестив пальцы.

Бутон как по считалочке набирал силу. Раз-два-три — и раскрылся дивный цветок. Переливался, точно жаром дышал. Не мешкая, Оксана схватила его и, твердя про себя желание, сорвала. Развернулась и припустила по той же тропке. Ноги сами вели.

«Ха, не так и страшно было», — успела подумать и услышала за спиной мамины слова:

— Дочечка! Вот и время правды. Первый раз я отказалась от ребёнка из-за карьеры. Только зарабатывать нормально стала! Пришлось…

Оксана замерла. Но отмахнулась и зашагала вперёд, крепко сжимая находку.

— Когда тебе стукнуло три, мы решились на второго, о сыне молились. Ты говорила, что хочешь расти одна. Я забеременела, но ты заболела сильно. Диагноз никак не могли поставить. Месяц прошёл, и я сделала аборт. Через неделю хворь исчезла. Загадка!

Оксана ощущала дрожь во всём теле, как при простуде. Сильно хотелось обернуться, но держалась. Плакала в голос и шла.

— Беда моя!

Оксана споткнулась, чуть не упала. Нечисть обрела голос Володьки, первого жениха. Хрипловатый, весёлый.

— Рассказать, почему я погиб? Оглянись. Помнишь, как мы делились секретами?

«Беда» вздрогнула, пробормотала:

— Тайну сердца открываю, правду стойко принимаю…

Она едва повернула голову, как резко зажгло ладонь. Цветок спас!

— Не сдамся! — закричала Оксана и побежала.

Злобный хохот летел вслед.

Она неслась, не замечая, как наглые ветки царапают лицо и руки. Растрёпанная, с давно размазанной тушью под заплаканными глазами. Белое платье превратилось в серое, но девушка думала о другом. В голове стучало: «Я смогу, всё выдержу ради малыша, который мне даже снится!»

Цветок больше не своевольничал: застыл холодным ярким пятном, освещал путь и дарил надежду, что испытания даны не зря.

Как часто бывает, обратная дорога показалась короче. Оксана решила сперва, что и речка, и качели ей померещились, но нет! Лёгкий скрип, болтовня и смех слышались совсем близко.

— Аксинья! — завопила она что было мочи.

— Ох ты, сумела! Иди скорее к нам! — прилетело в ответ.

Ещё несколько метров — и новая встреча. Маленький брюнет в белом одеянии точно такими же зелёными глазами смотрит на сестру и улыбается. В его мимике явное сходство с отцом. Оксана стоит, зажав рот.

— Это Ксений, наш младший брат. Но о нём позже. Сначала завершим ритуал. Зайди в воду, проговори желание и брось огнецвет.

— А я считаю, что прыжка через костёр достаточно. Хорошо же вышло, — звонкий голос Ксения похож на мамин.

Оксана качает головой. Сил почти не осталось. Медленно идёт, не веря, что страшный лес позади. Встаёт на колени, шепчет: «Пусть у меня родится ребёнок!» и аккуратно опускает в воду цветок-невидаль. Течение подхватывает его и быстро уносит.

Плеч девушки касаются лёгкие ладони. Она поднимает голову: две пары зелёных очей светятся теплом.

— Теперь всё будет хорошо! — хором говорят Аксинья и Ксений. От них веет неуловимой свежестью.

Оксана шумно выдыхает: «Спасибо!» Долго умывается. И только сейчас понимает, какой мешок усталости на неё свалился.

И вот уже трое, взявшись за руки, идут к качелям. В центре — живая, настоящая красавица, а по бокам — они: мудрые, прозрачные, нерождённые.

Усаживаются. Аксинья хлопает в ладоши — на сиденье возле Оксаны приземляется термос с травяным чаем. Та жадно пьёт вкусный напиток и потихоньку расслабляется. Ночь здесь кажется доброй. Никаких лишних звуков. Пахнет мятой, смородиной, лимоном.

— Готова? — уточняет Ксений.

— Да. Меня уже ничем не испугать.

— Зато удивить можем, — прыскает в ладошку Аксинья и начинает рассказ…

***

У гостиницы в это время на лавках сидели четверо. Сергей — уставший, в изрядном подпитии. Ленка и Егор — ближе, чем принято у малознакомых людей. И Марья Степановна — поодаль, напряжённо смотрящая в небо.

— Уже скоро, — кивнула она, прервав песню тишины.

— Вы про что? — вскинулся Сергей.

— Жёнушка твоя явится, а ты расквасился. Вонища как на спиртзаводе. Шёл бы на боковую.

— Откуда вы знаете? Может, она утонула давно.

— Не дождёшься, — хихикнула старуха.

А фотограф зашептал Елене, усилием воли запрещая себе целовать крохотную мочку: «Бабку зачали именно в купальскую ночь. Она ведунья!»

— Да ладно? — Ленка резко повернулась и слегка коснулась губ Егора. Покраснела и обрадовалась, что ночь выдалась тёмная.

— Пр-равду говор-рю!

Марья Степановна погрозила пальцем:

— Внучек, уж всё-то не рассказывай. Не пугай будущую супругу.

Егор и Елена деланно засмеялись, но глаз друг с друга не сводили.

***

— Надо же, нечисть какая образованная пошла! Всё-то знает! — хлопнул себя по коленям Ксений.

К этой минуте Аксинья поделилась историей их родительницы. До сих пор не простившей себе грехи. Версия старшей сестры полностью совпала с той, что слышала в лесу Оксана.

— С мамой я поговорю. А с Володькой что? И про мужа вы что-то сказать хотели, — напомнила она.

Тут в разговор вступил брат:

— Всё страшно и пошло. Но уж как есть. «Се ля ви» на вашенском. Сергей давно-о-о задумал провернуть выгодное дельце. Его тётка, кухарка, подслушала однажды разговор. И узнала, что у твоего папы есть два очень редких алмаза. И подарить их он собирался внукам.

— Какие ещё алмазы?! — изумилась Оксана.

— Дорогие, — с серьёзным видом произнёс Ксений.

Аксинья хмыкнула:

— Ну вся в меня, торопыга!

Брат нахмурился:

— Не перебивайте! Нам скоро в дорогу. Значит, тётка посоветовала Сергею обратить на тебя внимание. Он уж планов понастроил, мысленно за границу переехал с кучей отпрысков. А ты — бац! — и за Володьку выйти захотела. Ну, Сергей решил не откладывать наличное счастье. Договорился со знакомым, чтоб «случайно» забыли ружья разрядить. Мальчишки-то любили баловаться с оружием. Первый раунд он выиграл.

— А с детьми осечка вышла! Ха-ха, как я только ни лечилась. А уж анализов сдала — на цистерну хватит.

Оксана смеялась, но лидировали нотки истерики. Аксинья и Ксений помолчали. Снова взяли героиню ночи за руки и сжимали их.

— Ну вот, — кашлянул Ксений. — С годами он понял, что алмазы задерживаются. Но вроде и привык к тебе. Так что пока весь в раздумьях: то ли разводиться, то ли проворачивать кражу века.

— Сергей выяснил, где находятся сокровища, — добавила Аксинья. — И снова выбор за тобой. Главное, что правда открылась.

— Если честно, я в растрёпанных чувствах! — ответила наконец Оксана. — Но рада, что чуть больше поняла о своей жизни. Эх, жаль, вы не можете быть рядом. Из нас вышла отличная команда!

— Это точно! — синхронно произнесли напарники.

Зонт снова ожил. Громкий сигнал, потом второй.

— Ну всё, дорогая, время расставаться! Верь в себя и смотри вперёд. Что случилось — того не изменить! — Аксинья провела тонкими пальцами по лицу младшей сестры и подмигнула.

Ксений улыбнулся, погладил Оксане руку и сказал: «У тебя всё получится! А на маму зла не держи!»

Все встали.

Аксинья похлопала, и термос с качелями исчезли. Протянула сестре зонт:

— Он поможет быстро доплыть до берега и пропадёт. Тебя ждут. А мы полетели.

— Прощай! — снова в голос проговорили нерождённые.

— Прощайте, — с грустью сказала Оксана, глядя, как в небо взмывают два шустрых облачка. Помахала и с зонтиком пошла к реке.

Нажала кнопку, нырнула. Помощник лихо подхватил уставшее тело и понёс в привычный мир.

Она вышла из воды подобно Афродите: с улыбкой на лице и необычным блеском в глазах.

— Оксана! — крикнула Ленка и рванула с лавки навстречу.

Фотограф схватился за камеру. Сергей тёр осоловелые глаза и что-то мычал. А Марья Степановна перекрестилась и тихо исчезла. Ночь расставила всё по местам…

***

Год спустя

— Слушай, а далеко уплывшие венки и вправду были к замужеству!

Ленка сосредоточенно отмывала нектарины и клубнику. Свежекупленный запах лета обещал наслаждение.

— Какие? — повернулась от плиты Оксана. Плов из киноа с курицей был почти готов. Чайник закипал, а в холодильнике дожидались очереди эклеры и «Павлова».

— Ровно год назад мы спускали их на воду. Ты ещё спорила, что к долголетию!

Оксана хмыкнула: «Точно! Уже год промчался, даже не верится!»

Ей порой казалось, что те события приснились. Но жизнь регулярно убеждала в обратном.

Она поговорила с родителями о нерождённых детях и алмазах — раз. Развелась с Сергеем, который во всём признался, — два. Постоянно пекла торты на заказ для старухи из леса, милой Марьи Степановны — три.

И вообще, за двенадцать месяцев произошло столько всего — Оксана не успевала отмечать перемены.

В прошлом августе она, пытаясь отвлечься, полетела в Тулузу на кондитерский мастер-класс. И умудрилась склеиться с коллегой-французом. Как половинки macarons, над которыми они трудились. Пьер, худощавый блондин под сорок, отлично говорил по-русски и немедленно прилетел за зеленоглазой déesse в Россию.

А Ленка и Егор вплотную занялись открытием сети кофеен. И очень обрадовались, что могут включить в меню изысканные десерты от профессионалов.

Работа вперемешку с любовью так закружила Оксану, что она не заметила главного. В ноябре джинсы начали сильно жать жали в талии, а еда стала плохо усваиваться.

— Mon surce d’orge, сделай это! — Пьер смущённо протянул ей как-то утром тест на беременность.

— Да не может быть, — ленилась вылезать из кровати Оксана.

— Спорим на бутылку «Мoet & Chandon»?

— Замётано.

— Что?

— Потом объясню.

Оксана-таки побежала в ванную. Через несколько минут её слёзы и дрожащие ладони доказали победу француза…

— Мать, ты тут?

Ленка накрыла стол, пока подруга окуналась в воспоминания.

— Да! Давай скорее есть.

Оксана тяжело опустилась на диван и стала массировать затёкшие ступни. Со дня на день ожидались роды. Поэтому на сегодня и назначили трезвый мини-девичник. В пижамах и тапках, без наворотов. Расписаться Ленка и Егор решили первого августа. Сама Оксана с января носила фамилию Дюбуа.

— Ну, за прощание со свободой! — чокнулись они компотом и засмеялись.

А через час ехали на такси в роддом. Пьер и Егор мчались туда же из кофейни.

Ровно в купальскую полночь на свет появилась девочка. Здоровая и темноволосая. С родимым пятнышком на бедре. Очертаниями оно походило на листок папоротника. «Не иначе Аксинья и Ксений постарались», — успела подумать Оксана и провалилась в сладкую дремоту.

Начиналась новая глава жизни.

Страница автора в ВК

https://vk.com/po_tanina

***

Захлопали ставни. Ветер завыл, заскрёбся по стенам, застучал в дверь невидимым кулаком.

Брат с сестрой забираются с ногами на кровать, прижимаются друг к другу, накрывшись с головой одеялом, и смотрят на бабушку сквозь узкую щелку. Та замирает. Не моргает, не дышит.

— Чу! Кто там? — оглядывается она и машет рукой детворе: — А ну, скройтесь.

Бабушка встаёт с кресла, к окну подходит, смотрит всё туда, смотрит. Но видит ли что-то?

— Нэнэ, что там? — осмеливается спросить малышка Мали.

— Тссс, не отвлекай!

Дин пихает плечом сестру и пробует подглядеть — что же за окном происходит. Но стоит высунуть только нос из-под одеяла, как тут же бабушка оказывается рядом. Как успевает так быстро перемещаться?

— Чу! Разбулгарились! — ворчит она. — Время позднее. Ночь вон скребётся уже, забрать к себе хочет.

Дин прячется под одеяло так резко, что локтем задевает сестру. Между ними начинается перебранка, а бабушка гладит их поверху, успокаивает напевом: без слов, только мелодия. И дети, слушая ее, затихают.

Дин снова выглядывает:

— Нэнэ, а историю нам доскажешь?

— Что ж с вами делать-то, раз спать не хотите.

Возвращается в кресло, берёт в руки спицы и в такт их стуку сплетает слова:

— Вечером то было иль ранним утром, кто ж разберёт, когда смотришь, смотришь, а разглядеть ничего не могёшь… Человек шагает к воде, замирает, прислушивается, и ящерка его затихает, натягивается, что та леска. Удержать готова хозяина, чуть лишка наклонится человек в балахоне — она дёрнет назад, подсечёт, как рыбку, потянет да вернёт из далей чужих.

— Куда человек тот направляется? — шепчет малышка Мали, натянув одеяло, словно косынку.

— Кто ж его знает? — напевает старушка. — Сердцем он слушает, сам не ведает, куда оно тянет. Достаёт человек бинокль, к глазам прикладает. Не дышит сначала, а потом как завоет, ну точно волк.

— А что? Что он там видит? — вклинивается Дин.

— Чу, — пальцем указательным бабушка машет и мальчонка проводит по губам, словно заклеивает их.

В окна ветки деревьев заглядывают и под слова бабушки спектакль показывают. Переносятся дети на тот обрыв, видят всё и слышат, как тот человек, даже мысли звучат в их головах, словно это он историю им сейчас свою ведает.

***

Я вижу. Огонь такой яркий, облизывает деревья и пышет страстью. Люди вокруг него, воют, пляшут, берутся за руки и прыгают через пламя. Я вижу: тот человек, кого я ищу, совсем рядом. Дотянутся смогу. Только… Чувствую, как боль пронзает всё тело. Я слишком далеко шагнул. Так нельзя. Могу не вернуться, застрять безвозвратно. Кто поможет тогда уже нам двоим?

Что же делать? В следующий раз могу так близко не подобраться. Луна яркая и огонь — когда ещё так свезёт?

Или вернуться, переждать, признаться, что не получилось, ветер дул не в ту сторону, искрами всё застило. Но как? Не могу я уйти, чую, что сейчас верный шанс. Надо попробовать с ящеркой связь растянуть, но вытащит ли она нас двоих? Что, если я сорвусь? Не у костра окажусь в чужом мире, а с обрыва камнем кинусь в своём?

Нет. Нужно подумать хорошенечко, хоть пару вдохов, ночь только вступает в права, время есть. Шагну обратно, примерюсь, взвешу всё и повторю.

Ой! Что это? Откуда тут пчёлы? Или это искры огня долетели до меня из чуждого мира? И жалят, жалят. А-а-а-а! Вот же угли, залитые хмелем! Что происходит? Кто это? Что вы делаете? Отпустите!

Тыц-туц, тыц-туц.

Захороводило, затянуло, не остановиться, не выпутаться из пляски ветра со временем. Глаза вижу. Голубые, как ясное небо. Где я? Пламя трещит. Людской гомон летит. Что со мной?

Тыц-туц, тыц-туц.

Не в своём мире я. Тяжко-то как. Воздух не тот, лес чужой.

Ящерка моя, вытяни, забери…

Да что б вас короеды изъели! Чего вы творите?

— Ой, глянь, очухался, кажется, я ж говорила: вода холодная всегда помогает!

Голос-то какой приятный у голубоглазки, так бы и глядел на неё да слушал и слушал.

***

Дети прикорнули на подушке, глазки прикрыли, старушка поводила большим пальцем по лбу сначала Мали, потом Дину. Прислушалась к дыханию — кивнула, убедившись, что окутал их сон крепкий. Подошла к окну, пригляделась: ставни поскрипывали от ветра, а у самого леса горел свет. Луна ли то была, костёр путников каких или звезда упавшая прогоняла ночную тьму?

Нэнэ устроилась в кресле, поправила плед и застучала спицами — к ней сон не шёл. Уже которую ночь. Там родители детворы. Вернутся ли? Стужа такая, что даже в доме дрожь пробирает.

День пролетел за заботами и вот уже снова вечер. Брат с сестрой в кровать улеглись и смотрят на бабушку.

— Давай спросим? — толкнула брата Мали.

— Сама спрашивай.

— Ну ты же старший, она тебя больше любит.

— Неправда.

— Это чего это вы там шумите? А ну быстро спать!

— Нэнэ, — осмелел Дин. — Чем же закончилась история с тем дяденькой?

— Так я же вчера всё и рассказала. Вы уснули, я не виновата.

— Я говорил тебе, она никогда не повторяется, — шикнул на сестру Дин.

— Нэнэ, ну пожалуйста, расскажи ещё раз, он попал куда-то. Там был костёр, люди…

Старушка покачала головой, взяла из корзинки клубок, вчера начатый, и застучала спицами, создавая платок и сюжет истории.

***

Мужчина открыл глаза, а на него смотрела девица. Волосы светлые, на голове венок, платье в пол белое с вышивкой, в руках кувшин, а во рту…

— Пф-ф-ф, — прыснула она на него воду.

Он зафырчал, как котяра, сел и заморгал, пытаясь сосредоточиться.

— Где я?

— Не знаю, где вы, а мы в лесу, — бросила другая девица, темноволосая, стоявшая чуть поодаль. — Манюнь, выдыхай, видишь, живой, айда обратно к костру, скоро полночь, а у нас планы. Ты помнишь?

— Да-да, я сейчас, Ириш, — отмахнулась и присела, подогнув белое платье, Манюня.

— Кто вы? — прошептал мужчина и лёг обратно на землю, перед глазами кружились пчёлы или искры, долетавшие от костра.

— Мы… Наверное, нас можно назвать друзьями, — с улыбкой, вздохнув, пояснила Манюня. — Со школы вместе и вечно куда-то попадаем. То Ирка предложит в горы уехать, то Васька в Африку всех затянет. А сейчас вот — в лесу, пытаемся традиции ночи Ивана Купала испробовать.

— А я? — мужчина потёр лоб.

— Это и нам интересно. Вы нас так напугали, как медведь вышли из леса, только что не рычали, а высвободившись из хватки ветвей, как подкошенный ничком возле нас и упали. Мы осмотрели — ран явных нет. Но как вы попали сюда? Может, заплутали?

— Да, точно. Я заблудился.

Мужчина встал и пошатываясь подошёл к костру, попытался подступиться к пламени, шагнуть в него, но искры обжигали.

— Может, он того? — Ирина покрутила у виска и с сожалением посмотрела на блондинку.

— Не знаю, — Манюня порывалась поймать незнакомца и отвести от костра, но тот лишь отмахивался.

— Ёлы-палы, не ловит тут сеть, со скорой облом, — вышел из-за дерева Васька. — Оба-на, а чего это он? Хочет проверить себя на огнеупорность?

Девчонки демонстративно вздохнули. Васька спрятал в кармане телефон и дёрнул за локоть мужчину.

— Эй, чувак, ты бы это… поосторожнее.

— Мне надо связь поймать, — пробурчал незнакомец.

— Какую? Инопланетную, что ли? — усмехнулся Васька.

— Так! — Манюня цыкнула и ударила слегка по щеке незнакомцу.

Тот опешил, Манюня хлестнула по второй щеке. Ей показалось, что взгляд у мужчины чуть прояснился.

— Давайте сначала. Кто вы? Как оказались в лесу? И чего в огонь кидаетесь?

Мужчина схватился за голову.

— Не знаю, не понимаю.

Попятился, упёрся в дерево спиной, а с ветки взметнула птица, оставив мужчине подарок. Прямо на лбу он белёсым пятном растёкся. Троица друзей поморщили носы, с трудом сдерживая смех.

Но мужчину это не расстроило, он стёр пальцами подарок, понюхал, лизнул, отчего Иру чуть не вывернуло, и снова подошёл к огню.

— Да, я на верном пути. Спасибо, пернатик. Вот только не пройду через костёр, не пускает меня, дотянуться бы до нити, которая сможет вернуть меня домой, — бормотал мужчина, примериваясь к пламени то ногой, то рукой.

— И как вы её достанете? — встала рядом с ним Манюня.

Мужчина осмотрелся, потёр лоб, вновь поднёс к лицу след от подарка. Хмыкнул.

— Вы говорили про традиции Ивана Купала…

Манюня пожала плечами.

— Ну да, есть одна. Мы как раз к ней готовились. Взявшись за руки, нужно прыгнуть через костёр…

Мужчина так посмотрел на Манюню, что та почувствовала, как вспыхнули жаром щёки.

— Нет-нет, — она попятилась. — Прыгают же те, кто вместе хотят быть навеки. Я… мне…

Подругу оттолкнула Ирина, ухватила незнакомца за ладонь и потянула.

— Зато я готова, — подмигнула она ему, обернулась и прошептала Манюне: — Трусиха!

А мужику словно всё равно было с кем прыгать, он тут же дёрнул за руку Иру и шагнул с ней к костру. Но путь им преградил Васька. Насупился. Руки в бока упёр. Подбородком вверх кивнул:

— Ты тут того самого. Не чуди. Я тут мужик и моих девчонок в обиду не дам. А ну, отпусти её! — ударил по руке незнакомца, в которой почти незаметно спряталась маленькая ладошка Ирки, и поиграл плечами, словно боксёр.

Незнакомец улыбнулся, сделал шаг от Иры и протянул руку Васе:

— Раз девчонкам не позволяешь, так сам со мной прыгни.

Ирка расхохоталась, а Васька побелел.

— Да ты… да ты… я ж тебе сейчас как заряжу в бубен!

***

Сплелись два мира и два времени. Трещал костёр, стучали спицы, скрипели ставни, сопели дети, а девушки поглядывали на незнакомца, так жаждущего оказаться в пламени.

Оказавшись без напарника по прыжкам через огонь, он расхаживал, бормотал что-то, посвистывал, словно звал кого-то. Причём из костра.

— Странный он, может, из психушки сбежал? — расплетала и заплетала обратно косу Манюня, устроившись поодаль, возле дерева.

— Да ну тебя. Может, он ролевик. Там где-то реконструкция идёт, а он первый раз в нашем лесу, заплутал, — присела рядом с ней подруга.

— Ну, Ирка, ты, конечно…

— Что?

— Злыдня, — Манюня закинула косу за спину, встала, стряхнула пыль, травинки.

— Я, может, и злыдня, а ты дурында, — ухватила Ирка подругу за подол. — Неужто и правда прыгнешь с чужаком через костёр? А Васька как же?

Манюня посмотрела на друга, влюблённого в неё с детского сада. Но сердцу-то не прикажешь, не видела она в нём возлюбленного.

— Хорошо, я готова, — подошла она к незнакомцу. — Я прыгну с вами, только…

Он склонил голову.

— Вы хоть имя-то скажите, а то… костёр же в эту ночь необычный, судьбы, говорят, сплетает.

— И ты веришь в это? — он взял её ладонь в свою и посмотрел в небесно-голубые глаза.

Она сглотнула комок, взгляд не отвела и прошептала, перебивая еле слышную чечётку зубов:

— Прыгай выше, держи крепче, думай дальше, знай, кто краше.

Васька дёрнулся было остановить милую сердцу, но откуда взялась коряга? Уронила парня к ногам Ирки, а та смотрела на Манюню и удивлялась:

— Откуда она слова такие знает?

Костёр затрещал, искры взметнулись, туманом заволокло поляну, где отдыхали ребята. Васька закашлялся, Ирка тёрла глаза. Пламя разгоралось, поднималось всё выше и выше.

— Чёрт, где вода? Надо тушить, — буркнул Васька. — Манюнь, ты там как?

Ирка побежала за костёр, отгораживаясь рукавом от обжигающего пламени, и вскрикнула.

— Что? Что там? — бросил всё и побежал туда же Васька. — Что с Маней?

Ирка и Васька замерли. На земле, скрючившись, лежала Маня, одежда исчезла, на коже виден пепел, видимо, одежда сгорела, и судя по всему, мгновенно, так как следов ожогов не наблюдалась. А из волос выглядывала…

— Это что, ящерица? — взвизгнула снова Ирка и спряталась за спиной Васьки.

Ирка смотрела на Манюню, на ящерку. А Васька оглядывался по сторонам.

— Ну и куда мужик-то ваш делся? А?

Манюня хлопала ресницами, ничего не понимая, Васька скинул рубаху, прикрыл подругу, скинул ящерицу и не заметил, как та побежала, ловко огибая костёр. и забралась на плечо к Ире, коснулась мочки уха, словно что-то прошептала.

— Ой, ребят. Вы простите меня. Загостилась я, мне пора.

— Куда? — в унисон спросили друзья.

Но Ира не слышала их, хвост тёмный распустила и протянула руку к костру, пламя взметнулось, искрами мужскую руку прорисовало. И… Жар поднялся такой, что Васька с Манюней зажмурились, а когда открыли глаза, на месте костра увидели только ящерку.

— Меня ждут. А вы будьте счастливы! Ваш мир прекрасен, но мой сердцу ближе.

***

Мали и Дин проснулись. Наверное, стук ставни их разбудил или… храп бабули? Она голову опустила, а руки не выпускали спиц.

— Давай подшутим? — предложил брат.

Тихонько высвободился из одеяла, спустился на пол, взял клубок и, распуская нить, принялся наматывать её вокруг стула, по комнате разбрасывал, на картины закидывал. А сестра наблюдала за подрагивающими ресницами бабушки и видела, как губы той зашевелились:

— Сплетай крепко, сцепляй надолго, где бы вы ни были, найдёте друг друга, узнаете, вызволите из беды, если только…

— Апчхи, — Дин выронил клубок, тот укатился под кровать.

— Ах ты, негодник! — бабушка встала с кресла и упала, запутавшись в нитях.

— Нэнэ! — закричала Мали. — Нэнэ, с тобой всё в порядке?

— Открой дверь, — прошептала старуха.

— Зачем?

— Открой, говорю я тебе…

Дети побежали наперегонки и завизжали, запустив в дом стужу и тех, кого так долго ждали.

— Ура! Ура! Мама с папой вернулись!

Старушка перекрестила воссоединившуюся семью, сложила тихонечко клубки со спицами, накинула шубу, укуталась шалью и, не попрощавшись, в ночь вышла. Здесь ей больше делать нечего, её ждут другие селения и детвора, жаждущая услышать легенды и вместе с героями их отправиться в приключения.

Страница автора в ВК

https://vk.com/tvorchectvo_zhannadi

Добротная бабушка в народном костюме открыла калитку и вошла во двор.

— Юля! А ты де? — голос бабки Таруси. — Чаго закрылася и сьвет не гарыть?

— Бабушка Таруся, — заплакала Юля, перелезла через окно, подбежала и обняла старушку. Руки Юли колотила дрожь.

— А ты чаво-то? — погладила по голове Таруся.

Бабушка взяла руки девушки в свои и удивилась:

— Соль? Заходил кто, что ли? Ой, бяда! — Таруся помахала головой. — Небось мамкой называлась?

Юля закивала и начала вытирать слёзы.

— А что ты робишь? Етая соль все очи выест и не буди ни якой красы! Пойшли со мною!

Юля выскочила за калитку на свет фонарей. Бабка Таруся хлопнула щеколдой и кулаком помахала в темноту двора.

— Я ж тябе покажу, выдра болотная! Будет тябе Купала!

Бабка увела девушку к себе в дом, а со двора донёсся скрежет:

— Моя девка! Моё время!

***

— Дачушка, выпи молочка, — бабка Таруся протянула белую кружку с красным орнаментом. — А ты чаго в обычном платье? Сягодня ж Купальская ночка. Нельга у нас так. От русалья и пришла за тобой!

Юля сделала один глоток и посмотрела внутрь кружки: опухшие глаза в отражении грустно смотрели на неё. Старушка вздохнула и продолжила:

— Что с табой рабить? Яна ж и сюды зараз приде. Мамка ж твоя делов натворила в прошлом году…

Юля поставила кружку на стол и спросила:

— А причём тут мама?

— А вось причём. Она пошла искать тот треклятый цвяток. А его нельзя искать — можно найти случайно. Кто искал и нашёл — не возвращаются. А кто шёл и случайно нашёл, там есть варианты. Мати твоя хотела лучшей жизни для табе. Я ж ей казала, дачушка, не хади, не принесёт табе счастья. Кажный год гине хоть одна деука. Но кто слухае старую Таруську, — бабушка притопнула ногой. — А сейчас русалья след взяла, не отпустит тебя просто так. Мати згинула, и ты тож! Тока если…

Таруся подошла к старому шкафу с красным орнаментом и достала платье с вышивкой, как своё.

— Юлька, дачушка. Вариантев немного. Если сейчас едешь в город — выдра болотная за тобой побежит, конечне. Но машину не догонить. Да и город русалки тярпеть не могут, там своих чудиков хватает. Но тогда возвращаться сюды тебе нельга. Усё. Токи в городе сможешь жить, бо русалья може ждать тебя вечно.

Юля подошла и посмотрела в окно. Тёмный двор маминого дома как раз напротив бабки Таруси. Одна лампочка на столбе около калитки заморгала. На улице звучали песни, смех, иногда лаяли собаки. Лампочка продолжала моргать, как будто завлекая Юлю выйти. Старушка продолжала:

— Или могёшь пайти на луг к молодёжи. Там зараз гулянья. Песни, хороводы, прыжки праз кастёр. Кали ночь выдержишь. Будешь с хлопцами да деуками. Не будешь одна, то русалья перебесится и с первыми петухами отстанет от табе. Тольки платье абярежнае надень. Канешне, один на один с русальей оно не спасёт. Но! — бабка Таруська подняла палец. — Если рядом человек, то ничего не зробить. Зубами тольки постучит.

Юля продолжала смотреть в окно. Мимо пробегали девушки по двое или гурьбой. Никто не ходил один. На секунду Юле показалось, что тёмная рука с перепонками высунулась через просвет между штакетинами забора. Со звонким смехом пробежали три девчонки-подростка. Дорога между дворами снова опустела, начал моргать второй фонарь. Тыц! Тац! Тыц! Тац! Они стали ещё покачиваться, как колокола, хоть на улице было безветренно.

— Ну, что вырашила? — спросила старушка, и Юля подпрыгнула от испуга.

Она взяла платье в руки и осмотрела его. Красивое, с красными узорами: девушка с поднятыми вверх руками, какие-то птицы, завитушки, солнышки. Я положила платье на стул и почувствовала, что руки покалывает и кружится голова.

— Ну, давай! Няма часу, — сказала бабулька и посмотрела в окно.

Один фонарь стал быстро-быстро моргать и погас. Часть дороги погрузилась во тьму. Юля посмотрела на зарядку телефона: тринадцать процентов.

— Ёшкин кот! — ругнулась Юля. — Я как тот витязь на распутье.

— Какой витязь?

— Сказочный. И что делать?

— А ты не думай, делай уж. Я, конешне, крапивой дом обложила — русалья не войдёт. Эт не соль твоя. Но и мы не выйдем. О! — похлопала по руке бабушка Таруська. — А може, у мяне жить останесся? Правда, выходить нельга. Но зато жить будешь. А русалью я в хозяйство возьму, усё ровно буде табе ждать. ― Подмигнула старушка и улыбнулась.

Юля положила платье и взяла телефон:

— Я выбрала дорогу!

Она поставила кружку на стол, сняла телефон с зарядки и достала из кармана платья ключи от машины.

— Я в город поеду.

— Добра. Вазьми оберег на шею. Он да паможа, — старушка достала из кармана круглую подвеску с солнечным символом внутри, лучи которого направлены внутрь.

Бабушка Таруся завязала шнурки и сзади перекрестила Юлю. Девушка подошла к двери, взяла на пороге крапиву подолом платья и вышла на улицу. Луна становилась ярче. Второй фонарь погас, и дорога между домами погрузилась во тьму. Юля включила фонарик в телефоне и быстро пошла к калитке. Луч шевелился, извивался, как живой организм. Юля открыла щеколду и толкнула дверь. Скрип! За подол платья кто-то дёрнул один раз и сразу же ещё.

— Ах ты ж! — Юля развернулась и со всей силы махнула крапивой позади себя.

— Ай! Ты чего, совсем дурная?

В свете фонарика Юля увидела девочку, чертами лица похожую на бабушку Тарусю.

— Уф! Ты чего пугаешь? — возмутилась Юля. — Ты кто вообще?

Девочка теребила толстую косу:

— Хотела до машины довести.

Она опустила голову. Но Юля успела рассмотреть необычный цвет глаз: васильковый. Как фотограф, она всегда ловила красивые моменты.

— Бабушка послала? — ласково спросила Юля.

Девчонка подняла голову, хихикнула и потянула Юлю за руку:

— Пошли, — она отбросила крапиву в сторону и отвела Юлю к соседнему дому под фонарь.

— Смотри и слушай, — девчонка перебросила русую косу с одного плеча на другое.

Шарк! Шлёп! Звучали тихие шаги в кусочке тьмы между двумя домами. Медленно шла русалья и улыбалась, выставляя вперёд острые, как иглы, зубы. Она остановилась ровно на середине дороги и позвала:

— Иду! Моя!

На улице в эту минуту никого не было, так что русалья спокойно нырнула во двор бабки Таруси и сразу же выскочила:

— Тварина! Но я подожду, — юркнула обратно во двор Юлиного дома. — Не уйдёшь! Найду!

Юля стояла на месте и сжимала одной рукой ладошку девочки, а второй — оберег на шее. Он вдруг стал горячим, но не обжигал. Удивительным образом теплота успокаивала и дарила надежду, что всё будет хорошо.

— Ты не сможешь уехать на своей машине, — девчонка отпустила Юлину руку и показала в сторону луга. — Пошли венок сплетём и прыгнем через костёр. Утром русалья уйдёт — и ты свободна.

— Юля ущипнула себя и вздохнула. Плик! Плик! Она посмотрела на телефон — оставалось шесть процентов зарядки.

— Так кто ты? Почему я должна верить?

— Я Тайя. Сама решай: верить или нет.

Юля покрутила головой: свой тёмный двор с машиной за воротами, калитка старушки и луг с голосами и песнями. Выбор так себе.

— Ладно, показывай дорогу.

— Тайя взяла её за руку и повела к костру на звук песен. Мимо пробежали стайкой девочки-подростки, а следом за ними парни, громко переговариваясь между собой. Юля выдохнула. Но сзади слышалось тихое: «Шлёп! Шарк!» Тайя обернулась и бросила сзади берёзовую ветку, которая из ниоткуда появилась в руке.

— Дрянь! Она моя! — раздалось шипение.

Юля обернулась, но никого не увидела. Она передёрнула плечами и ускорила шаг.

Тайя привела Юлю на луг, но не к костру, а к окраине леса, под берёзу.

— Эй! Мы так не договаривались, — возмутилась Юля.

— Да-а, — засмеялась девочка. — Давай венок плести научу.

— Я не хочу венок. Я вообще ничего не хочу, кроме утра и маму найти.

— Мамы нет, смирись. Тебе нельзя уходить! Погибнешь. Русалья за нами шла, во-о-он она сидит, — Тайя рукой показала на три метра в глубь леса, за куст.

Юля сначала ничего не увидела, но приглядевшись, заметила: зелёные волосы, которые мимикрировали под кусты; перепончатые руки, которые лежали на земле и тянулись ближе к окраине леса; белые зубы, которые стучали друг о друга; белую слюну, которая капала иногда на землю. Юля села на траву и снова взяла в руку тёплый оберег.

— Не бойся, русалья тебя не тронет здесь. А вот в лесу — да.

Тайя сорвала с берёзы семь веточек и стала крутить венок. Она показывала и рассказывала как нужно, смеялась, а Юля слушала и не слышала. Она вспоминала прошлый праздник. Мама звала дочку с собой в деревню, но где там, это же «фу, деревня». Юля всегда любила город. Большие дома, много людей, техника. У неё даже выставка фотографий была на тему «Романтика города». Мама уехала, ничего не сказала, а Юля опомнилась только через три дня. Приехала в деревню, а дом открыт и мамы нет. Она приходила только во снах и просила не искать. Мама говорила, что любит её и всегда будет рядом.

— Венок готов. Запомнила? — голос девочки вернул к реальности Юлю.

— Ага, пошли ко всем.

Юля надела венок и пошла к молодёжи около костра.

Горела Купала, горела,

Купала на Ивана.

А я, молода, тушила,

Решетом воду носила.

Девушки взяли её в свой маленький хоровод. Он двигался по часовой стрелке внутри большого мужского хоровода, который бежал против неё. Юля не знала слов и словно связанная пленница, неслась вместе со всеми. Девушка почувствовала, что ей становится жарко и спокойно. Как будто что-то вливается в неё, как в пустой сосуд молоко, и наполняет жизнью. Песня закончилась, и все разомкнули руки.

— А теперь прыгаем через костёр! — крикнул зычный мужской голос.

Все как по команде выстроились цепочкой напротив огня. Парочки крепко стиснули руки и улыбались друг другу. Юля тоже оказалась в очереди. Она смотрела, как задорно и без страха все прыгают. За кем-то вслед неслись искры, кто-то прыгал сбоку, а кто-то высоко над серединой костра.

— Прыгай! — Тайя подтолкнула Юлю вперёд.

Юля так засмотрелась, что не поняла, как пришло время покорить костёр. Она разбежалась и прыгнула. Показалось, что время остановилось: огонь медленно приближался.

— Мама! Не надо! — крикнула Юля.

Она увидела свою мать, которая срывала огненный цветок папоротника, а сзади хищно улыбалась русалья.

Свет от цветка падал на лицо женщины, превращая её в неземную красавицу. Она кокетливо поправила венок и сорвала огненное чудо.

— Я нашла, — прошептала она и развернулась, чтобы отправиться обратно.

Юлина мама нос к носу столкнулась с русальей, которая стояла за спиной. Огромные хищные глаза смотрели с надеждой.

Юля как будто смотрела кино с замедлением. Вот русалья подходит и становится прямо за спиной мамы. Она с цветком разворачивается и утыкается прямо в пышную и мокрую грудь русальи. Крик! Цветок падает, мама делает шаг назад, спотыкается и оседает в куст папоротника. Она сразу же поднимается и, перекрестившись, убегает. Сама того не замечая, Юлина мама ногами топчет упавший цветок. Искры летят во все стороны, как будто великан бьёт кувалдой по железу. Раздаётся шипенье, треск и крик русальи:

— Не-ет!

Русалья падает на землю и поднимает остатки цветка, который постепенно гаснет. Его разноцветные всполохи, как траурная песня, подходят к концу. Цветок становится угольным, и русалья прижимает его к себе. Слёзы текут по её перекошенному лицу.

— Хороший мой. — Она гладит цветок. — Я смогу, в следующем году ты снова взойдёшь.

Чёрная пыль осыпается в руках, и русалья поднимается. Неприятный скрежет зубами раздаётся по всему лесу. Русалья принюхивается, как поисковая собака.

— Найду, — воет она и несётся в туже сторону, что и Юлина мама.

Русалья бежит, и ветки хлещут её по перепончатым рукам, кустарники цепляют за ноги, но хищница не обращает внимания и спешит, постоянно принюхивается и иногда роняет слюну, которая на земле превращается в чёрные ягоды белладонны. И вот впереди замаячила спина женщины. Русалья одним прыжком её настигает и валит на землю, вгрызаясь острыми иглами-зубьями. Она на секунду поднимает лицо и смотрит на луну, а кровь стекает по подбородку. Мама ещё жива и пытается сбросить огромную тушу зла, толкает и тоже кусает в ответ.

Русалья смеётся и душит Юлину маму. Женщина бьётся как муха в паутине, цепляется ногтями за землю, хрипит и обмякает, как тряпичная кукла. Русалья садится рядом, вытирает руками кровавый рот и гладит свою жертву.

— Моя! Теперь моя! Цветок! Будет хорошо!

Она ловко копает под кустом небольшую ямку, затаскивает труп и убегает. Слышно, как песни поют на лугу, где-то ухает сова, в лесу перекликается молодёжь. А тёплый ветер гладит зелёный орешник, под которым лежит Юлина мама.

Через минуту русалья возвращается с кустом папоротника, открывает перепончатый кулак — там угольная пыль от цветка. Русалья посыпает этим сокровищем мёртвую женщину и причитает. Юля пытается выделить слова сквозь вой ветра, который появился из ниоткуда:

— Будешь новым цветком… Кто ищет, найдёт погибель… На крови не будет счастья… В покое… Я … свобода. Навсегда.

Русалья ставит куст папоротника на грудь Юлиной мамы и закапывает всё. Орешник с папоротником на секунду загораются синим светом и гаснут.

— Жди меня. Я приду в следующем году, — шипит русалка.

Слышен крик петуха, и солнце встаёт. Русалья превращается в дымку и исчезает. Юля присматривается к месту, чтобы запомнить его, и тут картинка пропадает, и Юля чувствует запах палёного мяса. Боль врывается в голову.

— Ай!

Юля лежит на земле, а рядом молодой чернявый парень опускает обожжённые ноги в ведро с ледяной водой. Молодёжь столпилась с одной стороны. Стоит гул, который не разобрать.

— Алё! Скажи что-нибудь? В больницу едем? — спрашивает парень.

— В больницу, ― повторяет Юля, ― не надо. Ай! Ты кто?

— Ян, — отвечает парень.

Юля садится и смотрит на ноги: кроссовки без подошвы и стопы в саже. Девушка проводит по волосам и кривится: неприятный запах становится ярче.

— Мама! — Юля вспоминает, что увидела. — Я знаю, где она.

— Нельзя, — говорит Тайя и командует Яну: — Меняй воду!

От Юли начинают отходить любопытные, и снова слышны песни, звуки прыжков, плеск воды. Девушка встаёт и пробует идти. Боль невыносимая, Юля падает на траву и плачет. Ян садится рядом и обнимает её.

— Всё будет хорошо. Я как увидел, что ты упала в костёр, следом прыгнул и вытащил тебя. Удивительно, что только стопы немного подгорели. Не переживай, заживёт!

— Заживёт, — эхом повторила Юля и вытерла слёзы. — Мне пора!

Она вздохнула, стиснула зубы, поднялась. Из середины оберега отделился серебряный луч, который превратился в дорогу.

— Нельзя, — Тайя вцепилась в руку. — Не вернёшься!

— И не надо, — крикнула Юля. — Скатертью мне дорога.

Юля ступила на серебряный путь, где под кустом ждала русалья.

— Моя! Теперь ты моя! — прошипела русалья и протянула руку, чтобы схватить девушку. — Ай, ё! Дрянь!

От руки русальи пошёл пар. Нечисть помахала рукой и пошла параллельно с Юлей. Русалье приходилось обходить деревья, пробираться через кусты, а дорога девушки была без препятствий.

— На месте, — пробормотала Юля, когда увидела цветок папоротника около орешника.

Невероятно притягательный оранжевый цветок с ярким ароматом ванили, который любила Юля. Амулет в руке перестал светиться, и дорога пропала.

— Не уйдёшь! — заголосила русалья и набросилась на девушку.

— Нет! — зазвенел голос матери.

Призрак не дал русалье прикоснуться к дочери. Юля остолбенела. Мама легонько поцеловала её в щёку и забрала амулет.

— Не смей трогать мою дочь! Ты что, не знаешь про заклятие матерей?

Белёсый призрак матери наступал на русалью, которая пятилась назад, прижимаясь к цветку папоротника, как будто искала там защиты.

— Так знай, — продолжила мама Юли, — если мать даёт себе клятву защищать ребёнка, то после смерти она остаётся и помогает. Нет ничего сильнее материнской любви.

Призрак взмахнула амулетом, как кнутом, и ударила русалью по руке. Та стала светиться тёмно-синим цветом. Русалья приложила к перепончатой руке цветок, и всё прошло.

— А я тебя не боюсь, — клацнула зубами она и пошла в наступление. — Ты призрак, дунешь — и нет тебя. Ха! Ху! — русалья дунула, и призрак пошёл рябью.

— М-мам! — Юля пришла в себя, упала на колени и заплакала. — Это ты, — вздохнула она.

— Я, — сказала мама и побежала глубже в лес, а следом — и русалья.

Цветок продолжал гореть. Юля подошла к нему, погладила бархатистые лепестки, засунула нос в жёлтую серединку и вдохнула приторный аромат ванили.

— Почему? — произнесла она вслух вопрос. — За что? Будь ты проклят! — крикнула она.

— Лят! Лят! — ответило эхо и добавило голосом бабки Таруськи: — Бяги, деванька!

Юля оглянулась в ту сторону, куда убежала мама, и на секунду замерла. Потом резко сорвала цветок и поспешила в сторону луга к костру. Поднялся сильный ветер. Деревья хватали за платье, за венок. Корни подставляли подножки и цепляли подол. Лес наполнился сначала стоном, а потом угрозами. Юля бежала и плакала, прижимая цветок к груди. Она опустила голову и старалась не слушать.

— У-у-у, дрянь! Цветок! — раздался нечеловеческий вопль русальи.

Юля ускорилась как смогла и уже вдалеке увидела свет костра. Осталось каких-то несколько минут, и она выйдет из лесу. И тут она споткнулась об очередную корягу. Цветок упал на землю и отскочил в сторону.

— О, ты здесь? — Юля услышала знакомый голос.

Она подняла голову и увидела Яна, который помогал ей после костра.

— Странная ты. Убежала с ожогами в лес. Нашла цветок?

— Типа того, — сказала Юля осипшим голосом и показала на горящий папоротник.

Парень взял волшебный цветок, усмехнулся и прижал к себе.

— Здорово! Спасибо, — и пошёл в сторону поляны.

Юля засмеялась: сначала тихо, а потом так громко и сильно, что потекли слёзы. Она руками рвала траву и разбрасывала около себя. Русалья тихонько подкралась к девушке и понюхала её. Потом погладила по голове, вздохнула и побежала за парнем. Юлю окутал туман. Рядом ухнула сова, издал свой последний крик заяц.

Через минуту вернулась русалья. Она скалила зубы и тащила за ногу мёртвого Яна.

— Цветок мой! Нельзя!

Она повторила с трупом всё то, что уже видела раньше Юля в костре. Только теперь это была не мама. Когда папоротник засветился синим, русалья села около Юли, взяла её руки в свои:

— Ты и я — охранять. Подруга навеки. Следить за моим ребёнком.

Юля посмотрела в глаза русальи и кивнула. Почувствовала, что начала меняться. Сначала волосы стали лёгкими, как волосинки на кукурузе, потом зачесались пальцы. Запахло кровью, цветами, тиной. Юле очень захотелось искупаться.

— Пойдём, сестра, — русалья потянула её к озеру. — Ныряй!

Юля зашла в воду и хотела окунуться, но не смогла — белый туман стал стеной.

— Стой! Не иди! — Юля услышала голос матери.

— Иди ко мне, доченька, — в тумане прозвучал призыв мамы.

Юля остановилась и посмотрела на себя в воду.

— Твою ж мать! — крикнула она и вылезла из воды.

— Я тебя жду, доченька, — звала мама из озера.

— Не слушай, — говорила мама из тумана.

И тут запел петух. Весь мир поменялся. Юля стояла на окраине болота. Рядом прополз уж и квакнула лягушка, как будто засмеялась.

— Юлечка! Дачушка! ― донёсся из глубины леса голос бабки Таруси. — Ты де?

— Я тут! — крикнула она.

— Стой на месте! Бягу!

Через пять минут бабушка Таруся с большой палкой подошла к Юле и посмотрела в глаза:

— Жива — и слава богу! Я ж казала, не хади. Ну хто ж слухае Тарусю! Пайшли, чаем напою и спать.

Она обняла Юлю и вывела из лесу. Яркое солнце обогрело и наполнило уверенностью, что жить она здесь не будет.

***

Маленькая Тайя шла по лесу и собирала жёлтые цветы календулы. Она подошла к старому деревянному дому и постучала в дверь с высеченной молнией:

— Па, ты дома?

— Тара, доченька, заходи, — ласковый женский голос ответил из-за двери.

Красивая белокурая русалка сучила нитку, а огромный черноволосый воин, перематывал клубки.

— Добро пожаловать, доченька, — гыркнул он и улыбнулся.

В дом вошла уже не девочка Тайя, а бабушка Таруся.

— Ой, ну вы смешные! Скока можна с гэтым цветам забавляться? Ма, твоя русалья жрёт и жрёт.

Русалка засмеялась и подмигнула мужу. Он подошёл к дочери, обнял её и сказал:

— Цветок живой. Ему питаться нужно.

— Но почему людьми? — топнула ногой Тайя, в которую превратилась бабушка Таруся.

— Потому что за всё нужно платить, — ласково сказала русалка.

— Но она же убивает людей!

— Они сами выбирают лёгкий путь: найти цветок. А ведь нужно, чтобы цветок сам нашёлся. Русалья просто выполняет свою работу.

— Жестоко! Ладно, помогу этой Юле. Ведь через год русалья снова придёт?

Папа кивнул, а мама улыбнулась сама себе. Тайя шмыгнула носом, схватила клубок ниток и выбежала из дома.

— Как думаешь, когда успокоится? — спросила русалка.

— Никогда. Она вся в тебя, — с любовью посмотрел на жену великан. — Пусть помогает, такая у неё доля.

Страничка автора в ВК

https://vk.com/steischa_tut