Америку мне открыл кинофильм «Цирк». Сквозь линзу телевизора «КВН» она выглядела иррациональной силой, ополчившейся на крохотного негритёнка; и, засыпая после просмотра, я, как миллионы советских дошкольников, строила планы спасения негритёнка от «америки». Маман пересматривала фильм сто раз по другой причине – когда Любовь Орлова с «американским акцентом» пела «Спи, мой беби, свадко, свадко…», негритёнка передавали из рук в руки, и каждый представитель союзной республики повторял колыбельный куплет на родном языке.

До 1940 года на языке идиш в стране преподавали в школах, техникумах и играли в театрах, и потому Народный артист СССР Соломон Михоэлс пел негритёнку куплет на идиш. Однако после убийства Михоэлса по личному распоряжению Сталина куплет изъяли, а в оттепель снова вернули в фильм, и маман подчёркивала это каждый раз. Она, как и большинство советских людей, не ведала, что Михоэлс отправил Сталину письмо с просьбой организовать еврейскую автономию в Крыму, откуда евреи когда-то начали путь в Россию.

Письмо подписали поэт Исаак Фефер и литературный критик Шахно Эпштейн. Сталину идея не понравилась – Шахно Эпштейну повезло умереть до массовой расправы над членами Еврейского Антифашистского комитета, а Исаака Фефера пытали и расстреляли. Вместо Крыма Сталин отправил евреев создавать автономию в Приамурье со среднезимней температурой минус 23 градуса. И потому доля евреев составляла там крошечный процент, и каждый раз было очень сложно найти на должность первого секретаря обкома партии человека с еврейской фамилией.

Будучи внучкой одного из основателей сионизма в России – Йосефа Айзенштадта, маман старалась не знать, что её дед принимал участие в учреждении объединения «Хиббат Цион» («Любовь к Сиону») на съезде палестинофилов в Катовице в 1884 году. Съехавшись из Англии, Германии, Румынии, Франции и России, именно члены «Хиббат Циона» наметили еврейскую колонизацию Палестины. И слово «колонизация» здесь ключевое.

У моего отца еврейский сюжет в фильме «Цирк» эмоций не вызывал. Родившись в Рязанской губернии, он увидел первого еврея, только поступив в знаменитый ИФЛИ – Институт философии, литературы и истории, созданный в 1931 году на базе гуманитарных факультетов МГУ. А расстрелами и цензурой его было не удивить – за год до моего рождения прошёл XX-й съезд партии. Узнав, что учебники, по которым он обучал курсантов марксистской философии, будут переписаны, отец хотел застрелиться, и маман cпрятала его пистолет.

Идея спасения негритёнка от «америки» владела мной до конца восьмого класса, я даже читала со школьной сцены собственный обличительный стих про Ричарда Никсона. В сочетании с нереально короткой юбкой стих должен был произвести впечатление на красивого туповатого старшеклассника. Но старшекласснику показалось, что я заигрываю не с ним, а с комсомольской верхушкой школы, хотя в комсомол я не вступала по принципиальным соображениям. Идеологическое уже тогда побеждало во мне сексуальное, и старшеклассник исчез из сферы моих интересов.

К тому же я была так озабочена арестом Анжелы Дэвис, что по собственной инициативе собирала в школе подписи за её освобождение. Видимо, она актуализировала во мне образ негритёнка из кинофильма «Цирк». И одноклассники, недоумевая, целый год дразнили меня «Анжелой» с ударением на первом слоге, и сохранилась фотка подружки Оли Чичиной с подписью «Анжеле от Пусикет».

Мы с Олей были главными красавицами класса, но я неотвратимо двигалась в сторону «Анжелы», а она – в сторону «Пусикет». Оля украшала холодильник переводными картинками с очень американскими блондинками, и мне это казалось странным. Потому что в нашей квартире «портреты девушек» исчерпывались Индирой Ганди, вырезанной из журнала, и это удивляло Олю. В результате она вышла замуж за гражданина Франции, чтобы жить в Бельгии; а я – за гражданина Индии, чтобы жить в России.

В девятом классе мы вместе поступили в Школу Юного Журналиста, где известный ныне спортивный журналист Владимир Гескин, а в те времена неизвестный и неспортивный студент журфака делал вид, что учит нас радиожурналистике. И если я впоследствии вела правозащитную радиопрограмму «Право быть собой», на которой и познакомилась с нынешним мужем, обсуждая индийскую демократию, то Оле радиожурналистика не пригодилась.

Школа Юного Журналиста располагалась в здании журфака МГУ, а памятник Ломоносову был культовым местом центровых хиппи. Основатель университета сидел в бронзовых бриджах и бронзовых чулках, а хипповские сборища возле него назывались «встретиться у голоногого». То есть вхождением в «Систему», которая, говоря нынешним языком, была «массовой протестной гражданской инициативой» под руководством Юрия Буракова по кличке Юра Солнышко, я обязана именно Ломоносову.

Солнышко был хорош собою – длинноволос, высок, худ, русоволос, зеленоглаз и глубоко пронаркоманен. Ленточка на волосах означала, «чтоб не снесло крышу», но крышу давно не держала. Он бесконечно напоминал окружению, кто здесь главный, ежедневно обещал дать в морду сомневающимся, хотя при мне так никому и не дал. Свиту его составляли обаятельные маргиналы с кликухами Инерция, Голубь, Страшила, Человек-гора, Леви, Барон, Красноштан…

Сейчас понятно, что в большинстве своём они состояли осведомителями, иначе бы сидели за наркоту, фарцовку и мошенничество, а не разгуливали, мутно зарабатывая на жизнь, прожигая дни по флэтам, раскуривая косяки, слушая западную музыку, читая стихи и болтая об искусстве. Любимой темой в отсутствие Солнышка было обсуждение – стучит он или нет? Правды не знал и не хотел знать никто.

В присутствии Солнышка все смотрели ему в рот, воспринимая его не столько лидером хиппи, сколько паханом с непререкаемым авторитетом. Структура «Системы» казалась единственно возможной и не проростала снизу никакой демократией. Другой вопрос, что, пройдя со временем через четыре вполне либеральные политические партии и будучи в двух из них вторым лицом, я не обнаружила в там особой разницы с «Системой».

Хиппование подразумевало «аморальный американский образ жизни» в «аморальной форме одежды» – распущенные волосы, фенечки с этническими элементами, английские надписи на джинсах и тряпочных сумках. Перечисленное считалось в СССР злостным нарушением общественного порядка и поводом для задержания милицией.

Денег на настоящие джинсы не было, и я, как все хиппующие подростки, вываривала польские джинсы из «Детского мира» в крепком растворе уксуса до линялой американистости. Но милицейский наряд не дифференцировал американские и польские джинсы – подъезжая к кучкующейся хипне, сгребал всех в один уазик, а в отделении индивидуально работал с каждым. Но это был не период планомерной ликвидации «Системы», а «бесконтактное карате». Например, мент тебе – завтра пошлю бумагу в школу (институт, университет) и вышибут тебя оттуда с треском; а ты ему – назовите состав преступления, по которому я задержана, буду жаловаться в вышестоящие инстанции.

Не фарцующего и не сидящего на наркоте, милиция пыталась «брать на понт». Девушек вызывали в отдельный кабинет, грозили изнасиловать или «впаять срок за проституцию». И тогда «по внутренней хипповской инструкции» надо было, глядя в глаза, объявлять:

– Вы не имеете права приглашать несовершеннолетнюю в кабинет без инспектора по делам несовершеннолетних! Вы хотите приставать ко мне? Я сейчас же напишу заявление об этом!

Срок за изнасилование несовершеннолетних в СССР давали внушительный, мент летел распахивать дверь и переключался на душеспасительную беседу о моральном облике комсомолки. При этом они совершенно не понимали, что с нами делать, и не догоняли, что мы имеем в виду. Если диссиденты презентовались монологами о недостатках социализма, то мы несли пургу про мир во всём мире, свободную любовь и спасение планеты. В ментовском понимании это выглядело как «мир, труд, май», и они изо всех сил пытались понять, почему ж мы так несуразно одеты?

Но мы отказывались переодеваться – одежда была важнейшей формой протеста против социализма, ходили даже слухи, что центровые хиппи устраивали голышом на «Марш любви». Это выглядело ремейком общества «Долой стыд!», освобождавшегося в начале прошлого века от «царской морали и буржуазных предрассудков». И советская милиция не трогала членов общества «Долой стыд!», маршировавших в 1925 году по московским и питерским улицам в одной обуви и лентах с надписью: «Стыд – это буржуазный предрассудок!»

Надеюсь, в кагэбешных архивах сохранились документы хипповского «Марша любви», но я так и не увидела ни одного его участника или свидетеля. Тем более что легендирование было главной питательной средой «Системы», любая информация принималась на веру, а сомневаться считалось неприличным. Все делали вид, что в теме – информированность означала степень близости «ко двору». Позже я с изумлением обнаружила этот идиотский стиль в большой политике.

Помимо легенды о «Марше любви», из уст в уста передавалась история выступления против войны во Вьетнаме. В 1971 году американские хиппи начали протестовать против войны во Вьетнаме. Получалось, что они заодно с советской пропагандистской машиной, и это путало карты, ведь «Система» была антисоветской. Никто до конца не понял, был Солнышко Иваном Сусаниным, попом Гапоном, активным стукачом или доверчивым дураком, но все знали, что наркоман – лёгкая добыча для КГБ.

1 июня 1971 года хиппи собрались в культовых местах, а основной контингент – человек сто-двести – набился во дворик у «голоногого» Ломоносова. Облик собравшихся дополняли самопальные плакаты с пацифистской «куриной лапкой» и надписями «Yankee go home!», «Make love, not war». Ожидая команды к выступлению, войско свободы топталось «у голоногого», но ровно в двенадцать дня распахнулись намертво закрытые чугунные ворота перед журфаком, и во двор метнулись три автобуса с милицией. Хиппи были окружены, затолканы внутрь и развезены по отделениям.

Кто-то получил «комсомольскую путёвку» в тюрьму за тунеядство, кто-то в армию, кто-то в психушку, кто-то на отчисление из вуза, кто-то на увольнение с работы. У кого-то нашлись заступники и деньги на взятки, у кого-то не нашлись, совсем не пострадал только Юра Солнышко. Когда я девятиклассницей пришла в «Систему», она зализывала раны.

Горстки лохматых «американских пособников» топтались в «Трубе» – подземном переходе от «Националя» к Красной площади; «на Пушке» – возле памятника Пушкину; на «Маяке» – у памятника Маяковскому; у «голоногого» и перед кафешками «Московское» и «Космос». Как говаривал мой дружок хипповской юности режиссёр Борис Юхананов: «Со Стрита на Квадрат, а с квадрата на Стрит – вам это что-нибудь говорит?»

Солнышко мешал наркоту с алкоголем, и, когда «в крови кончались колёса» выдавал приступы агрессии. Обсуждать состояние его здоровья и интеллекта внутри хипповской «Системы» запрещалось так же жёстко, как обсуждать состояние здоровья и интеллекта Брежнева внутри советской системы. Я периодически попадала Солнышку под раздачу за слишком длинный язык, но под раздачу попадали и более взрослые хиппи. При этом недовольства, оппозиции и претендентов на лидерство в «Системе» не возникало.

Во-первых, никто толком не понимал, как она устроена и где её границы; во-вторых, всем хотелось иметь среду, слушать запрещённую музыку, читать ротапринты запрещённых книг, мотаться по стране автостопом и останавливаться у хиппи в других городах. Это вполне заменяло декларируемое желание вернуться в первозданный мир с помощью любви и пацифизма. К тому же Солнышко был молодёжной суперзвездой, и каждый иногородний хиппи мечтал увидеть его живьём.

Центровую золотую молодёжь в «Системе» разбавляли те, кого теперь называют «гопниками», тогда называли «урлой», а особо начитанные хиппи – «морлоками». И, подрулив в культовом месте к горстке социально близких, иногородний морлок небрежно спрашивал:

– Чё, чуваки, Солнце будет?

И ему отвечали, мол, ждём, или, мол, «безмазовый день». Это означало, что иногородний допущен к диалогу и может «нааскать на ботл» или «нааскать сигарет», чтобы рассчитывать на продолжение диалога и право вписаться на какой-нибудь «волосатый флэт». Поскольку хиппи лепили себя с американских коллег, то изъяснялись исключительно «на американском языке».

Состоял он из перлов типа: «хайер» – длинные волосы; «ксивник» – сумка с документами; «фак-сейшен» – квартира, где можно устроить групповуху; «бёздник» – день рождения; «нааскать» – наклянчить; бессмертные «лайф не в кайф» и «кейсом по фейсу, а фейсом об тейбл» и т. п. Но если американские хиппи бунтовали против «общества потребления», то мы, повторяя их речёвки, жили в условиях «выбрасывания на прилавки и доставания по блату» всего – от лекарств до туалетной бумаги.

И если американские хипповские коммуны состояли из самоорганизованных компаний, захвативших пустующие домах, то наша «Система» расползалась по «государственным флэтам» – дворницким и котельным. И подразумевая «вписку» любого одетого «в форму» на ночёвку, жила, как и всё советское общество, по табели о рангах.

В моём распоряжении были две дедовские комнаты на Арбате, из-за которых и сложилась кликуха «Маша с Арбата, Маша Арбатова». Но, владея «центровым флэтом», я осторожничала с правилами «вписки». Во-первых, соседи немедленно вызывали милицию. Во-вторых, после каждого визита легендарного Красноштана, исчезала ценная книга. Он был мошенником-виртуозом – отследить момент перемещения книги в его жирное подбрюшье не получилось ни разу.

А о приглашении Солнышка я и не думала, хотя с точки зрения хипповского статуса это означало большую звезду на погонах. Но было ясно, что Солнышко установит на моей территории свой порядок. И приходилось проявлять чудеса дипломатии, чтоб, оставаясь в «Системе», открывать двери тем, кого выбрала сама, а не тем, кого выбрала для этого «Система».

Вокруг главной звезды хипповской «солнечной системы», многократно лежавшей в психушках, вращались самостоятельные планеты – художники, литераторы, музыканты и сидящие на документах «выезжанты», предпочитавшие суете в свите Солнышка выверенную дистанцию.

Они, как старшие родственники, брали на себя функции воспитания и социализации молодняка, защищали, если кто-то тянул к девчонкам лапы или убеждал попробовать наркоты. И рассказывали малолеткам, что Америка – «город Солнца», ведь тамошних хиппи никто не волочёт за волосы в ментовской уазик, не грозит выслать за сто первый километр и не бьёт по почкам на цементном полу.

Моя подруга тесно общалась с Юрой Солнышко и даже носила маме-редакторше его графоманский роман «Бегство». При всей своей асоциальности Солнышко надеялся опубликовать его в толстом государственном журнале. Подруга говорила, что к этому моменту у него была язвенная стадия сифилиса, но то ли он не желал лечиться, то ли антибиотики уже не срабатывали в убитом наркотой организме.

В «Системе» практиковалось два подхода к расширению сознания. Одни ставили на стол во время вечеринки тарелку с таблетками, экспериментировали и быстро умирали от передоза. Другие расширяли сознание ротапринтными, а то и рукописными кусками текстов Кастанеды; добавляли к этому неумелые йоговские позы, занятия «приблизительно индийскими» танцами, самопальным тантрическим сексом и тому подобным. Инстинкт самосохранения подтолкнул меня ко вторым, посему я пишу эти строки, а не лежу на Востряковском кладбище.

С неаккуратных ротапринтных страниц до нас долетали аккорды западной психоделической революции, обращённой к традициям индейцев, использовавших галлюциногены. Но если выговаривание имени Кастанеды было пропуском в высоколобую дискуссию, то о Грофе мы вовсе не слышали. Как и о том, что предки индейцев переселились на соседнее полушарие из Северо-Восточной Азии через Беринговский мост, исчезнувший в Беринговом проливе больше 12 000 лет назад.

Но даже зная, что прародина индейцев Алтай; что они родня наших чукчей и коряков, мы ни за что не поехали бы туда расширять сознание. Потому что индейцев сочинили себе с помощью кинопрокатного секс-символа – югослава Гойко Митича. И информацию о свободе и расширении сознания готовы были получать только от «очень хиппующего очень американского американца в очень американских джинсах».

Мы старались быть похожими на этого «очень хиппующего очень американского американца», нас было видно за версту не только по патлатости, фенечкам, бахроме и бусинкам – мы иначе двигались, смотрели и говорили, вызывая ужас, зависть и ненависть. И я благодарна «Системе» за навык говорить и делать только, то, что думаю. И благодарна Америке за то, что она сконструировала хиппи, которым мы подражали, не подозревая, что, хиппуя в СССР, прилагали в сто раз больше усилий, чем наши американские коллеги. То есть были в сто раз свободней, чем они.

Отхипповав, поучившись на философском МГУ, уйдя на отделение драматургии Литературного института и родив сыновей, я попала в клубную жизнь расписного буфета Центрального Дома Литераторов. Эта жизнь, грубо оборванная в девяностые, была цеховой средой, взращивающей молодых литераторов. Великие запросто присаживались к нам за столик с чашкой кофе за 15 копеек и образовывали нас ярче и щедрее, чем профессора МГУ и Литинститут, вместе взятые.

В расписном буфете можно было запросто пообщаться с Павлом Григорьевичем Антокольским и Арсением Александровичем Тарковским; а шестидесятники болели звёздной болезнью и презрительно пробегали в ресторан Дубового зала, на который у нас не было денег. Однажды в буфетном застолье, где литераторши пили кофе под бутерброды с заветренным сыром, а литераторы закусывали водку селёдкой на чёрном хлебе, появился высокий очень смуглый и очень кудрявый парень. Он, как литераторши, пил кофе под бутерброд с сыром и хохотал так, что согревал несколько кубометров воздуха вокруг столика.

Небесный диспетчер осуществил мою детскую мечту познакомиться с негритёнком из кинофильма «Цирк», чтоб «защитить его», хотя защищать было не от кого – в ЦДЛ не существовало человека, не обожавшего Джеймса Паттерсона. Знакомясь, он представлялся Джимом, и любимой шуткой пьяных литераторов было зависнуть над его столиком и пророкотать: «Дай, Джим, на счастье лапу мне! Такую лапу не видал я сроду!» И каждый раз он хохотал шутке, как свежей и подавал свою точёную смуглую руку.

Ещё его называли Пушкиным, несмотря на средние стихи: «Эй, Пушкин! Тебе кофе взять?» И весь зал оборачивался, а он снова хохотал в ответ. Казалось, впитав океан зрительской любви, Джеймс ежесекундно возвращает её обратно. И не верилось, что этот красавчик с безукоризненными манерами – правнук раба.

Прадед Джеймса Патрик Хэгер родился в Америке рабом, белая хозяйка швырнула младенца в огонь, но его спасли. Правая рука почти сгорела, а для работы на хозяев осталась левая. И Джеймс обращался в автобиографической книге к прадеду: «Мой однорукий прадед! Земля, с которой у тебя связано столько надежд, не принесла тебе всходов…»

Отец Джеймса – Ллойд Паттерсон – выучился в ньюйоркском театральном колледже на художника-декоратора, но когда в тридцатые годы чёрным запретили преподавать, вошёл в оргкомитет протестной забастовки. Полиция включила Ллойда «в чёрный список чёрных», означавший «белый билет» – безработицу и голодную смерть. Но тут в негритянской газете появилось объявление, приглашающее группу негритянской молодёжи на съёмки фильма «Чёрный и белый» в «Межрабпомфильм».

И в 1932 году мама Ллойда – Маргарита Глэско – благословила двадцатидвухлетнего сына на поездку в СССР в компании 22 гарлемских деятелей искусств, собранной видным деятелем «Гарлемского возрождения» Джеймсом Мёрсером Лэнгстоном Хьюзом. Хьюза позвали в СССР писать сценарий фильма о преступлениях американского расизма, но после начала съёмок в Крыму проект почему-то закрыли.

Компания во главе с Хьюзом отправилась после этого в Туркестан, а Ллойд Паттерсон остался в Москве, влюбившись в дочь разведчика Первой конной армии Будённого – художницу Веру Аралову. В 1933 году у них родился Джеймс, через два года – Роберт, а ещё через два года – Том. Роберт погиб после войны в автомобильной катастрофе, Том стал телеоператором, а двухлетний Джеймс превратился в мегазвезду советского кино.

Ллойд Паттерсон работал диктором радиопрограмм на англоговорящие стран, но в начале войны его контузило. Не долечившись, он поехал в Свердловск навестить эвакуированную жену и сыновей, а оттуда был командирован работать диктором на радио Комсомольска-на-Амуре. В марте 1942 года тридцатидвухлетний Ллойд Паттерсон потерял сознание, сидя в прямом эфире, его отвезли в госпиталь, но не сумели спасти.

А Вера Ипполитовна Аралова-Паттерсон – любимица Фурцевой – стала главным художником Дома моделей. Она делала эскизы костюмов для лучших театров Москвы, продавала свои картины Министерству культуры и частным клиентам, и одной из первых в стране получила звание Заслуженного художника РСФСР. Именно она в 60-е придумала женские сапоги «казачок» до колен по просьбе Любови Орловой, возмущённой тем, что «у мужчин есть сапоги, а у женщин нет».

После показа коллекции Веры Араловой в Париже, мода на сапоги «казачок» пошла по всему миру. И семья Паттерсонов- Араловых прочно вошла в советский бомонд и вселилась в квартиру одного из самых престижных домов Москвы – в начале набережной Тараса Шевченко. Эта сторона Кутузовского считалась кагэбэшной, а противоположная – цэковской.

Собственно, и в кинофильм «Цирк» Джеймс попал благодаря дружбе Веры Араловой с Любовью Орловой и Григорием Александровым. А когда из Америки приехала бабушка Джеймса – та самая Маргарита Глэско, активистка негритянской организации, благословившая Ллойда на переезд в СССР, Григорий Александров умолял её сняться в роли бабушки негритёнка. Но бабушка Джеймса объяснила, что, если в США её увидят качестве актриски, она дискредитирует свою общественную деятельность.

В пятом классе Вера Ипполитовна зачем-то засунула Джеймса в Рижское Нахимовское училище, и во время военного парада на Красной площади Сталину доложили, что в колонне марширует «негритёнок» из «Цирка». А через много лет Хрущёву пришло письмо от адмирала Ивана Исакова. Приводя в пример Джеймса Паттерсона, адмирал предлагал набрать для службы на флоте чёрных с юга США и водить их на демонстрации, подчёркивая советский интернационализм на фоне американского расизма. Он уверял: «Все остальное сделают их письма к родственникам и мировые средства массовой информации!»

Но пока военная бюрократия присматривалась к этой политтехнологии, Джеймс демобилизовался. Его угнетало навязанное Верой Ипполитовной амплуа морского офицера, и он первый и последний раз в жизни ослушался мать. А ещё отправил стихи на творческий конкурс Литературного института, и Михаил Светлов тут же взял Джеймса учиться в своём поэтическом семинаре и рекомендовал в Союз писателей СССР.

Стихи были графоманскими, но после фильма «Цирк» Джеймс оказался заложником образа «счастливого советского негра», бесконечно используемого то для телеагиток, то для военного шоу, то для литературного. Он был красив, востребован и всеми любим, но столько, сколько мы общалась, за спиной его мрачнел монументальный образ Веры Ипполитовны.

Каждая встреча с Джеймсом в ЦДЛ начиналась с предложения посмотреть новую картину мамы, но я так и не дошла до набережной Тараса Шевченко, потому, что Вера Ипполитовна держала сына на неприлично коротком поводке. Она всегда подходила к телефону сама, учиняла допрос и решала, подзывать Джеймса или нет. Выглядело это светски, но было умелым моральным обыском. Меня Вера Ипполитовна «приняла», выяснив в первом же телефонном разговоре, что я – счастливо замужняя с двумя детьми, ничем «не опасная сыну».

Больше никто из девиц нашей компании не пользовался таким доверием, и в расписном буфете ЦДЛа бывшего морского офицера дразнили «маменькиным сынком».

Ближайшим другом Джеймса был поэт Владимир Дагуров. Они оттеняли и подчёркивали друг друга: один наполовину африканец, второй – наполовину бурят; один – офицер-подводник, другой – врач-фармаколог. Оба открытые, лёгкие и праздничные. Джеймс, как и я, родился 17 июля, но на 24 года раньше. А Владимир Дагуров был старше меня на 17 лет и ухаживал за моей подругой – поэтессой Наташей Зайцевой.

Именно Владимир Дагуров настоял на том, чтоб я подписала первую публикацию хипповской кличкой Арбатова. Именно он в 1979 году руководил компанией литераторов, помогавшей нашей молодой семье переезжать из арбатских комнат в новую ясеневскую квартиру. Таскал мебель, тюки с вещами и ворчал: «Творческие люди, а уже нажили столько барахла!» Именно с ним мы обсуждали, как женить Джеймса, и радовались, когда у него начались серьёзные отношения с прехорошенькой поэтессой Ириной Толоконниковой.

А когда они зарегистрировали брак, ЦДЛовское братство подняло за это не одну рюмку водки и, конечно, обсудило цвет кожи будущих деток. Но до деток не дошло – Вера Ипполитовна не впустила невестку на порог шикарной квартиры и на крыльцо номенклатурной дачи. Джеймс разрывался между женой и мамой, но вторая побеждала с большим отрывом.

В 1991 году привыкшие жить на широкую ногу Араловы-Паттерсоны остались с двумя крошечными пенсиями. Прежде они кормились по факту верности режиму – картины Веры Ипполитовны закупались Минкультом, а Джеймс зарабатывал поездками по стране с чтением стихов от Бюро пропаганды при Союзе писателей СССР. И Вера Ипполитовна почему-то решила, что если молочные реки и кисельные берега обмелели на Родине, они, конечно же, ждут в Америке. Она железной рукой развела сына с Ириной Толоконниковой и увезла в 1994 году в Вашингтон.

Это поразило всех, ведь Джеймс когда-то писал: «Иногда я думаю, как бы сложилась моя судьба там, в Америке? И понимаю, наказан был бы со дня рождения… В тридцати штатах моим родителям грозило бы десятилетнее тюремное заключение, в пятнадцати – смертная казнь. И только за то, что белая породнилась с чёрным!»

Будучи дома культовыми персонажами, Джеймс и Вера Ипполитовна не понимали, что для Америки они всего лишь пожилые экономические эмигранты. Вере Ипполитовне исполнилось 83, а Джеймсу – 60, но она вбила сыну в голову, что, не будучи ярким поэтом на родном языке, он станет звездой на английском, которым почти не владеет.

Какое-то время перебивались продажей её картин, а Джеймс читал стихи нашим эмигрантам. Но количество поклонников живописи Веры Араловой исчерпалось так же быстро, как и количество слушателей Джеймса Паттерсона. В 2001 году Вера Ипполитовна умерла, и Том, живущий в Москве, захоронил её прах на Армянском кладбище в могилу младшего брата Роберта.

Получилось, что если «киномама» – Любовь Орлова в фильме «Цирк» – прятала «негритёнка» от чужих глаз; то Вера Ипполитовна предъявляла его как аргумент сперва в нашей стране против Америки, а потом в Америке против нашей страны. Задумывалась ли эта блистательная женщина хоть раз за свои 90 лет о том, что сделала из Джеймса выставочного пуделя, которого таскала за собой на поводке, не дав не только создать семью, но и остаться в своей стране?

Потеряв мать, Джеймс впал в депрессию и перестал выходить на связь. Пресса сочинила, что «спился и умер в Вашингтоне», но все, кто знал Джеймса, понимали, что это не про него. Потом его показали по телеку исхудавшим и постаревшим на убогой кухоньке социального жилья. С конца семидесятых до конца девяностых Джеймс не менялся – был стабильно молод, красив и элегантен, и потому казалось, что телевизионщики сняли отдалённо напоминающего его старика. Просочились слухи – попал на операцию, там его случайно инфицировали, потом долго лечили от этого.

И 17 мая 2014 года телепрограмма «Прямой эфир» организовала телемост к 80-летию Джеймса. В московской студии плакала бывшая жена – Ирина Толоконникова-Паттерсон, искавшая его все эти годы, а заторможенный Джеймс твердил из вашингтонской студии как попугай, что не взял её в эмиграцию потому, что боялся трудностей. И что реальные трудности оказались серьёзнее предполагаемых.

Рассказывал, как больной и обессиленный потерял однажды сознание прямо за письменным столом, и если б через несколько часов случайно не зашёл социальный работник, лежал бы уже на кладбище. При этом не вспомнил, что точно так же потерял сознание, сидя в прямом эфире, его отец. И тоже в чужой стране. Но с Ллойдом это случилось во время войны; впрочем, и эмиграция стала для Джеймса войной, которую он проиграл.

Ирина Толоконникова-Паттерсон требовала признания, что эмиграция была ошибкой. И Джеймс согласился, хотя это признание было уже не важно ни ей, ни ему, ни зрителям. С экрана смотрел одинокий растоптанный старик, передвигающийся на коляске и не готовый ответить самому себе, зачем, будучи советским символом борьбы с расизмом, ринулся в страну, где его чёрного прадеда младенцем швырнули в огонь, а чёрного отца лишили права преподавать?

И, будучи отставным офицером-подводником, так и остался крошечным негритёнком из фильма «Цирк», которого передают из рук в руки. В одном интервью Джеймс говорил: «Я никогда не хотел уезжать навсегда…» Но «навсегда» уже захлопнуло его безжалостной эмиграционной крышкой, оставив от прошлого только блины со сметаной, которые научилась готовить его сиделка из Камеруна.

Джеймс обещал на телемосте, что вернётся в Россию и у них с Ириной «всё будет хорошо». Ирина плакала, а зал вежливо аплодировал. Меня не было в Москве, в студии сидел наш общий друг поэт Владимир Дагуров, но кто бы там ни сидел, ничего уже нельзя было починить и поправить.

К слову, в 2004 году я переехала на Шмитовский проезд, и оказалось, одна из комнат в бытность квартиры коммуналкой принадлежала отцу Владимира Дагурова – доктору филологических наук, народному поэту Бурятиии Геннадию Дагурову. А Владимир заходил сюда и оставался переночевать. Поражённые совпадением, мы стали копаться с Дагуровым через 40 лет знакомства в датах и накопали невероятное!

Оказалось, его отец – Геннадий Дагуров 1909 года рождения; отец Джеймса – Ллойд Паттерсон 1911 года рождения; и мой отец – Иван Гаврилин 1910 года рождения пересекались теснее, чем мы. Геннадий Дагуров учился одновременно с моим отцом в ИФЛИ, только на разных факультетах. Дагуров на литфаке, а мой отец – на истфаке, но тоже писал стихи. Защитив диплом, мой отец начал работать в Редакционно-издательском институте, а Геннадия Дагурова назначили оргсекретарём Бурят-Монгольского отделения РАППА – Российской ассоциации пролетарских писателей.

Именно тогда Максим Горький написал статью-донос на поэта Павла Васильева со словами: «…А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтобы перевоспитать его. Вывод отсюда ясен и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно „взирают“ на порчу литературных нравов, на отравление молодёжи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние короче воробьиного носа…»

Арестованный после статьи Павел Васильев признал под пытками, что готовил покушение на Сталина. Расстреляв его в 1937 году в Лефортовской тюрьме, начали арестовывать его окружение. Разнарядка пришла и на Геннадия Дагурова, преподававшего зарубежную литературу в техникуме Улан-Удэ. Услышав от родственника о надвигающемся аресте, Геннадий Дагуров написал заявление об увольнении, собрал вещмешок, встал на лыжи и ушёл в тайгу.

Жил охотой, рыболовством, а через полгода вышел к Нюкже – бывшему золотому прииску имени Блюхера в Амурской области – назвался чужим именем, устроился в школу завучем, заработал денег и поехал в приёмную Калинина в Москве. Выслушав Геннадия Дагурова, помощник Калинина посоветовал никому не рассказывать о бегстве в тайгу, ни за что не возвращаться в Бурятию и направил его преподавать в педагогический техникум Нальчика.

Оттуда Геннадий Дагуров ушёл добровольцем на фронт, был ранен, контужен, дошёл до Берлина, стал кавалером ордена Отечественной войны 1-й степени и ордена Красной Звезды. А после войны работал в Советской оккупационной зоне Лейпцига завучем и преподавателем русского-литературы. В это же время мой отец организовывал в оккупационной зоне Лейпцига издательство на русском языке. А позже Геннадий Дагуров получил комнату в квартире, где я в данную секунду стучу по клавишам компьютера.

В 1934-м мой отец стал зам. главного редактора Молодёжного вещания Радиокомитета, и вскоре в Радиокомитет пришёл работать отец Джеймса – Ллойд Паттерсон. И отец, и Ллойд дружили с Юрием Левитаном, с семьей которого нашу семью позже связали сложные перипетии. Говорят, не мир тесен, а слой тонок. И мы с Володей и Джеймсом мистическим образом оказались рядом в многослойном пироге страны, не подозревая, что в предыдущем слое этого пирога наши отцы так плотно пересекались на гуманитарной передовой.

Глядя в окно, у которого когда-то стояли молодые поэты Владимир Дагуров и забегавший с Кутузовского Джеймс Паттерсон, я мысленно черчу на пресненской карте причудливый четырёхугольник. На одной из его вершин породнивший нас расписной буфет ЦДЛ. На другой вершине, на набережной Тараса Шевченко, квартира Араловых-Паттерсонов, куда я так и не пошла смотреть картины матери Джеймса. На третьей вершине четырёхугольника – могила украинки Веры Араловой и её младшего сына Роберта на Армянском кладбище. Почему на Армянском, уже никто не расскажет… А на четвёртой вершине – моя квартира, где жили Дагуровы.

И сложив обнаруженные даты, уцелевшие фотографии и запомнившиеся фразы, можно нафантазировать, как несуразно одетые длинноволосые студенты Дагуров и Гаврилин спорят о поэзии возле здания ИФЛИ в Большом Трубецком переулке так же, как мы будем спорить в буфете ЦДЛ через 40 лет. Или нафантазировать, как позже мой, уже строго одетый и коротко стриженный отец обсуждает решения ХVII партсъезда со строго одетыми и коротко стриженными Ллойдом Паттерсоном и Юрием Левитаном. На них смешные широкие галстуки, в пепельнице гора окурков, а Радиокомитет находится на Страстном бульваре и называется «Студия Радиофильм».

Через три года Радиокомитет выдаст Ллойду «пропуск-вездеход», он побежит на работу под бомбежкой, и его контузит во время налета немецкой авиации. Перед смертью он навестит эвакуированную семью в Свердловске, откуда ведёт программы Юрий Левитан. Радиовышки в Москве демонтированы, а Левитан живёт в свердловском бараке в условиях полной секретности, но друзей к нему пускают, тем более таких, как Ллойд. Геннадий Дагуров находится в это время на фронте, а мой отец заведует в Воениздате отделом, выпускающим листовки и брошюры, поднимающие боевой дух Советской армии, и ездит в командировки как военный журналист.

Несмотря на помощь союзников, Америка казалась нашим отцам, патриотам-трудоголикам – американцу, буряту и русскому – бесповоротным злом. Ллойд Паттерсон попробовал её на своей «чёрной» шкуре; а Геннадий Дагуров хоть и прятался в тайге от Сталина, клеймил вместе со своими студентами происки американской военщины.

Мой отец никогда не говорил об Америке и никогда не рассказывал, что одна из его сестер, закончив факультет иностранных языков, была командирована туда с мужем торговать русскими мехами. В Лос-Анджелесе она родила сына и, вернувшись домой, громко шутила, что мальчик может баллотироваться в президенты США. И дошутилась до того, что в 1953 году её мужа арестовали как американского шпиона и расстреляли бы, не случись долгожданная смерть Сталина. Имущество конфисковали, на работу по специальности не брали, она начала выпивать и вскоре умерла от пневмонии.

Как Ллойд Паттерсон и Геннадий Дагуров, мой отец был человеком начала прошлого века – жил, работал и воевал в чёрно-белом мире. Джеймс и Владимир – люди середины прошлого века, в конце которого СССР и США стали казаться странами-перевёртышами, и Джеймс поверил в это. А для меня, родившейся перед VI Всемирным фестивалем молодёжи и студентов, «Америка», начавшаяся с кинофильма «Цирк», закончилась опустевшими и остекленевшими глазами Джеймса на телемосте. Она всё-таки выманила и высосала «негритёнка». И я не прощу этого ни ей, ни ему, ни себе. И самоуверенно думаю, а вдруг сумела бы отговорить от эмиграции?…

Мчась в Шереметьево по ухоженной Ленинградке, я вспомнила экзальтированного блогера, описавшего как, выйдя из аэропорта Кеннеди, он рухнул на лавочку и зарыдал оттого, что, наконец-то, дышит воздухом свободы. И лёгкие мои встрепенулись навстречу этому волшебному воздуху.

В недавнем перелёте из Парижа компанией «Эр-Франс» нам разломали чемоданы, и когда писали жалобу, администраторша вздохнула:

– Хуже Парижа только Нью-Йорк! Они вообще шлют в пакете куски чемодана с вещами вперемешку…

Я попросила покрепче забинтовать багаж, и упаковщик загерметизировал его плёнкой как ракету перед полётом в космос. Самолёт взлетел, и каждый пассажир от пяти до восьмидесяти выложил на столик перед собой по два, а то и три электронных гаджета. Исключение составил бритый под батон бычара, плюхнувшийся на четыре свободных места возле нас.

Имущества при нём были мобильник и борсетка; и пока самолёт катил по аэродрому, бычара полунормативно орал в мобильник, что, если три грузовика с его товаром не доедут до нужной точки, труп собеседника не опознают ни мама, ни бабушка, ни полиция, ни экстрасенсы.

Муж мой умеет спать в любой позе и при любом шуме, и я в одиночестве в сотый раз посмотрела «Крамер против Крамера», намекающий россиянину на то, что Черномырдин называл «здесь вам не тут». Все видели этот фильм об американской судебной системе, наживающейся на разводах, но не все знают, что люди устали кормить адвокатов, и если в 1960 году в браке состояло 72 % американцев, то сегодня только 49 %.

У нас при разводе можно не трясти грязным бельём, а у них необходимо представить веские основания – описать события и факты, подтверждающие нежизнеспособность брака. Американской судебной системе нельзя объявить, что развод – ваше личное дело, и при всех декларациях о защите частного пространства она сама будет решать, жить супругам дальше или нет. А если в семье дети, пара окажется в юридическом аду.

Закон, конечно, признает «право ребёнка на общение с обоими родителями, получение заботы и поддержки от обоих родителей, право на принятие решений, основываясь на опыте обоих родителей». Но в выигрыше окажется родитель, имеющий деньги на дорогого адвоката, лучше понимающий тонкости английского языка и местного законодательства.

А местное законодательство, принятое демократическим путём, и вовсе может запретить: охотиться на верблюдов; ловить с их спины рыбу; пугать голубей; будить спящих медведей; фотографировать кроликов в июне; наблюдать за американскими лосями с самолёта; уничтожать мышей без лицензии; носить ковбойские сапоги, не имея двух коров; использовать слонов для вспашки хлопковых полей; обувать ноги домашней скотины в ботинки; держать в ванне осла; демонстрировать рептилию на религиозных службах; сажать гориллу на заднее сиденье автомобиля; пересекать границу штата с уткой на голове; чавкать в ресторане; ходить по улице с развязанными шнурками; размахивать руками; бормотать на ходу; играть в домино и покупать матрас по воскресеньям; класть в метро на свободное место сумку; прыгать с небоскрёба; свистеть под водой; носить «козлиную бороду»; кусаться вставными зубами; готовить помидоры с моллюсками; разрисовывать американский флаг «горошком»; откусывать от чужого гамбургера; разговаривать в лифте; разбивать больше 3 тарелок в день; показывать фильмы, где полицейских бьют и толкают; ловить рыбу, не будучи замужем; оголять небритые женские ноги; плеваться в присутствии женщин; смотреть на животных, совокупляющихся возле церкви, школы и общепита; целоваться дольше 5 минут; заниматься оральным и анальным сексом; хранить дома больше двух фаллоимитаторов и т. д.

Все эти экспонаты исторического музея могут быть применены судьёй в ходе процесса, а в силу их разнообразия в одном штате вас могут приговорить к смертной казни за то, за что наградят в другом. Почему нет смысла сравнивать американское правосудие с нашим, в принципе оно иное. В США даже существует премия для выигравших самые нелепые иски имени Стеллы Либек – 81-летней дамы, обжёгшейся в Макдоналдсе кофе и отсудившей за это 2 900 000 долларов.

Среди обладателей премии Кара Уолтон, выбившая два зуба, когда падала из окна клуба, пытаясь смыться, не заплатив 3,5 доллара. Суд обязал хозяина клуба выплатить пострадавшей 12 000 долларов за опасно устроенные окна и возместить расходы на зубы. Премией отмечена Эмбер Карсон, швырнувшая в спутника стакан с напитком и сломавшая копчик, поскользнувшись на этой луже. Ресторан, в котором они находились, выплатил за лечение и моральный ущерб 113 500 долларов.

Джерри Уильямс отсудил 14 500 долларов и компенсацию медицинских издержек за укус собаки, извините, в задницу. Собака сидела на цепи за забором, а пострадавший сперва стрелял в неё из духового пистолета, а потом подставил задницу прямо через забор. Терренс Диксон не смог выйти из ограбленного им дома через гараж из-за захлопнувшейся двери; он просидел несколько дней в гараже, где хранился собачий корм и упаковка колы. Хозяев обязали выплатить ему за психологическую травму 500 000 долларов.

Водитель автомобиля переехал руку жителю Лос-Анджелеса Карлу Трумэну в момент, когда пострадавший свинчивал с колёс декоративные колпаки. Это обошлось водителю в 74 000 долларов плюс расходы на лечение. Катлин Робертсон Остина выиграла в суде 780 000 долларов у магазина, где сломала ногу, столкнувшись с собственным хулиганящим ребёнком. Мерв Гражинский путешествуя в домике на колесах, установил программную скорость 115 километров в час и пошёл варить кофе. Домик на колесах перевернулся, и Гражинский отсудил у производителя 1 750 000 долларов и новый автомобиль той же марки потому, что в инструкции не написали о возможности бросить руль.

И бесполезно анализировать это российскими мозгами, потому что в России, например, обожают иски с суммой в один рубль для защиты чести и достоинства. А американская судебная система заточена на деньги, и люди воспринимают коллективные суды как лотереи. Например, кто-то покупает пакет просроченного сока, ищет сто человек, имевших возможность купить тот же сок в том же супермаркете, и вовлекает их в судебное шоу.

В финале каждый «потерпевший» получает 5 долларов, истец получает больше, а адвокату выплачивается круглая сумма с процентом за каждого «потерпевшего». Наш человек трижды плюнет на пакет сока, но будет при этом считать американский суд, показанный ему Голливудом – эталоном справедливости, хотя американцы считают свой суд продажным и обожают перечислять его громкие постыдные приговоры.

Разбудил стук в дверь, сопровождаемый басовитым испаноязычным ором. Муж плескался в душе; и, не понимая спросонья, где нахожусь, я соскребла себя с кровати и дотащила до глазка в двери. В глазке синел кусок форменного халата горничной и пестрела тележка с «клининговыми прибамбасами». Приоткрыв дверь, я обнаружила крепкую пожилую мексиканку. Один её глаз был целиком залит бельмом, что, видимо, мешало разглядеть табличку «Просьба не беспокоить»; а на пышной груди лежала рация, по какой в России переговариваются охранники.

Мексиканка широко улыбнулась и, чтобы не прерывать монолог в рацию, показала на тележку со щётками. Я ответила знаками, «посмотрите на табличку на двери, хочу спать и умоляю не орать». Она закивала, покатила тележку к следующему номеру и ровно через секунду вернула голос на прежнюю громкость не по злому умыслу, а в силу темперамента. Хотелось понять, зачем горничной рация? Почему эта чёртова рация работает при том, что почти вся техника в номере сломана? И из каких соображений горничной нанимают тётку с бельмом на весь глаз?

Я за интеграцию инвалидов в социум, но всё-таки двумя глазами сподручнее чистить ковёр, замечать перегоревшую лампу в ванной и искрящие провода в гардеробной. Позже мы встретили в лифте молоденькую хорошенькую горничную-мексиканку. На груди у неё висела рация, из которой вырывался басок нашей горничной. Моего скудного знания испанского хватило, чтоб понять, с какой страстью они обсуждали, кто из них что ел на завтрак.

Подушка, обузданная баррикадой из халатов, не сползла на пол, и это ощущалась мелкой победой над американским сервисом. В геометрию душа в ванной я хоть и не с первого раза, но всё же вписалась. И пока муж лепил из багелей бутерброды, готовила чай за 12 минут и 18 нажимов, как заправский бармен. А потом напялила джинсы с футболкой, чтоб не выделяться из бродвейской массы.

Интернет подтвердил, что Публичная библиотека находится на 5-й Авеню, но мексиканец на рецепции замотал головой и отметил нам на карте другое место – поближе. А на вопрос, почему за наши десять долларов в сутки вайфай не попадает в айпад, ответил, что за айпад надо заплатить ещё десять долларов в сутки, но если мы взяли и айфон, то лучше сразу и заплатить ещё десять долларов в сутки и за него. И порекомендовал для завтрака всемирно знаменитый «Zabar’s» на ближайшем углу.

Поскольку мы ещё не знали, что «всемирно знаменитый» в американском понимании, это известный в городе, а то и в квартале, то пошли поглазеть. Всемирно знаменитый «Zabar’s» находился рядом с сельпо, где вчера покупали зонтик. Это был вытянутый на весь первый этаж здания магазин деликатесов и кухонной утвари. Магазин и магазин, видали мы и не такие. Но с правого боку к нему лепилась простенькая кафешка, набитая фриковатыми старушками.

Казалось, что это перерыв в съёмках постмодернистского фильма, не могут же старушки за восемьдесят собраться с утра с наклеенными ресницами, безумными укладками, в пачках кружев и килограммах бижутерии без важного повода. Оказалось, могут. В Ницце и Каннах я видела эту тюнингованную и ботоксозависимую породу, но подобную концентрацию на квадратный метр встретила только здесь.

Они сидели за длинным общим столом в центре помещения, пили кофе с булочками и преувеличенно громко щебетали. Просчитывалось, как рано они встали, сколько часов посвятили причёске и напяливанию восемнадцати колец на десять пальцев, чтобы съесть булочку с социально близкими. А в это время их внуков воспитывали вовсе не Арины Родионовны, а халды из третьего мира, не прочитавшие ни одной книжки ни на одном языке. И воспитывали не потому, что любят детей, а просто не нашли другой работы.

Снова разбудил басовитый монолог мексиканки в рацию. Открыв спросонья дверь в ночной рубашке, я удивилась, как быстро оскотиниваешься в Нью-Йорке – ведь когда живешь в аквариуме на виду у двух домов, защищать границы частного пространства бессмысленно. Мексиканка подмигивала глазом без бельма и рвалась убираться, но мы ещё не пили свой чай за 12 минут и 18 нажимов.

Тело устало за два дня от джинсов и требовало юбки. С российской точки зрения женщины на улицах Манхэттена в основном выглядели халдами. Но и им казались дикостью россиянки, наряжающиеся в супермаркет на «людей посмотреть и себя показать». Да и вообще местный стандарт красоты подразумевал футляры на зубы, накладные ногти и имплантированную грудь; хотя при этом наборе легко допускалась немытая голова, несвежая футболка, треники и пахнущие на весь автобус кроссовки.

В России улыбка неестественно белоснежными зубами называется «обнажил новую сантехнику», а американцы гордятся ей. Георгий Гачев иронизировал: «Зубы важны: все их показывают в рекламных улыбках – как хищность свою и волю сожрать тебя в гонке к успеху».

Подшитую грудь таскать на себе тоже непривычно, это даёт характерную сутулость, видную за версту, но реклама накрывает население ковровыми бомбардировками, и возраст пациенток снижается с каждым годом. По статистике Американского общества пластических хирургов (ASPS), в 2012 году в стране только легально сделано 11 000 000 косметических операций.

Да ещё появился слой, пришивающий хвосты, хоботы, рога и копыта. Ими несложно полюбоваться в Интернете; вживую я видела только однажды, но так и не поняла, через какую именно животину этот экстремал самоидентифицировался. Одна американка и вовсе пришила третью сиську, скроенную из кожи живота и имплантов, чтобы напоминать персонаж из фильма «Вспомнить все» и попасть таким образом в ведущие музыкального телеканала.

Реклама в СМИ приучает к тому, что пластическая хирургия необходимая часть жизни, так же как ботокс и лифтинг. И женщины после ботокса и лифтинга ездят в транспорте в матерчатых масках, как с поля боя. Нам это странно, а им кажется странной тётка моего возраста, донашивающая собственную физиономию. И одна дурында с проамериканенными мозгами спрашивала меня: Почему ты так ходишь? Совсем нет денег на операцию?

При этом ходить в офис «в духах» неприлично, и есть таблички о том, что духи вызывают аллергию. Так что я отложила флакон духов, напялила летний костюм с длинной юбкой и кружевами, а под него… кроссовки. Потому что это нормально для Манхэттена, там ещё и не так ходят. Главным было не нарваться эдаким чудом-юдом на россиян.

Как человека с больной ногой, меня предупредили, что без амортизирующей обуви в Нью-Йорке легко загубить голеностоп. Асфальта, который мы материм в России, здесь нет. И люди ходят в кедах и кроссовках не от хорошей жизни, а от нежелания эндопротезировать голеностоп.

Из соображений рационализма тротуары уложены плитами цементобетона, опирающегося на арматуру. Швы между ними заполнены не то силиконом, не то специальной резиной, и если много ходить не в спортивной обуви, голеностопу каюк. Офисный планктон женского рода, выпархивая из стеклянных дверей Уолл Стрита, меняет каблуки на кроссовки прямо у двери учереждения. До поездки я не подозревала, что для бега по траве нужны одни кроссовки, для бега по асфальту – другие, для бега по бетону – третьи.

Так же, как не понимала, почему американские звёзды на фото бредут по серым плитам, покрытым ровными тёмными пятнами, а из щелей между ними торчит всякая дрянь. И только тут сообразила, что тёмные пятна – плюнутая на цементно-бетонные плиты и растоптанная тысячей ног жвачка с налипшей грязью, против которой не придумано дворницких технологий. К слову, американцы обожают на этом сидеть и лежать.

Со жвачкой у них специфические отношения. Не знаю никакой другой страны, где президент не может, как Обама, оторваться от жвачки не только на церемонии 70-й годовщины высадки союзников в Нормандии, транслируемой на весь мир, но даже на похоронах Нельсона Манделы. А во время военного парада в Индии, беседуя с премьером Моди, достаёт жвачку изо рта перед сотней телекамер и раздумывает, куда бы её прилепить? Для любой другой страны это позорище, но американцы только похихикали в соцсетях.

Я проснулась не от басовитого испаноязычного ора в рацию, а от нежного стука в дверь. За дверью стояла прелестная юная горничная, с которой мы виделись в лифте. Поправляя кудряшки, она по-английски спросила, скоро ли номер освободится для уборки?

– Какая лапочка! С двумя глазами! – обрадовалась мы. – Хотя бы пропылесосит ковёр и ввернёт в ванной лампочку!

Торопливо запили бутерброды чаем формата «12 минут и 18 нажимов» и посмотрели в плане, во сколько российские писатели, любимые министерством, встречаются с читателями и выпивают вокруг начальства. Однако решили отказаться от этого развлечения и двинулись менять бракованный адаптер.

Неприятно моросило, и наш бомжара снова отсутствовал на посту у корейской церкви. Муж отправился в «Staples», а я – в соседний букинистический. Площади на Бродвее жутко дорогие, и если «Staples», торгуя прибамбасами для офисного планктона, мог позволить себе просторные залы, то в букинистическом экономили каждый миллиметр.

Стеллажи уходили под потолок, книги лежали стопками по бокам ступеней деревянной лестницы на антресоли. На столе они были навалены горой, а в полки напиханы так плотно, что извлечь заинтересовавшую не получалось. Симпатичный бородач возле меня долго дёргал нужную книгу, но так и не выдернул; потом полез в кучу книг на столе и заорал «упс», когда они рухнули ему на ноги.

Продавец отошёл, и то, что никто не охранял книги, означало, что их не воруют. Хотя, конечно, если 42 000 000 или 14 % населения страны не умеет читать, книги явно воруют реже. И букинистические выживают не за счёт того, что принесено бесплатно и свалено кучами, а благодаря буму на антикварные издания, запертые в сейф.

В Америке они объявлены предметами роскоши и считаются таким же выгодным вложением, как золотые слитки. Да ещё запущена байка, что в цифровой век бумажные книги будут ценнее старинных икон, и в рамках этой рекламной компании Брэд Питт скупил все старые издания Сэлинджера.

А первое издание «Улисса» с автографом Джойса и вовсе ушло на британской букинистической ярмарке в американские руки за 443 000 долларов. Именно его нелегально вывезли в Британию, когда книга была объявлена порнографической и запрещена в США с двадцатых годов по тридцатые. Цензура лютовала в Америке с 1873 года, как нам и не снилось. Запрет пересылки непристойных материалов по почте охватил «Декамерон» Джованни Боккаччо, «Кандида» Вольтера, «Молль Флендерс» Даниэля Дефо, «Тысячу и одну ночь» и т. д.

Нынешняя Американская библиотечная ассоциация тоже составляет ежегодный список десяти книг, вызвавших наибольшее количество требований изъятия из библиотек и школ. В 2011 году в список попали романы Лорен Миракл, «Голодные игры» Сьюзен Коллинз, «Прекрасный новый мир» Олдоса Хаксли и даже «Убить пересмешника» Харпер Ли. Жалобы указывали на некорректность, откровенность, расизм, религиозное давление и сексуальность текстов.

Перевозку и распространение запрещённого «Улисса» Джойса налаживал любимый советским народом Эрнест Хемингуэй, обилие портретов которого в домах как читающей, так и нечитающей публики конкурировало только с портретами Есенина. Для советского народа Хэм был не столько автором конкретных романов, сколько правильным американским мужиком с бородой.

Наши полагали, что для правильного мужика с бородой естественно застрелиться из охотничьего ружья. В СССР знали, что делают со своими диссидентами, но не подозревали, что в США с ними делают то же самое. Хемингуэю соорудили диагноз паранойя, подтверждая его, он уверял, что ФБР следит за ним, расставив повсюду подслушки. 13 принудительных сеансов электрошока, назначенных психиатрами, разрушили его настолько, что Хемингуэй больше не смог писать. Выйдя из психиатрической клиники Майо, он застрелился.

А недавно ФБР рассекретило материалы, подтверждающие слежку за Хемингуэем с подслушками в психиатрической клинике. Его считали агентом КГБ, хотя Хемингуэй только выразил желание бескорыстно работать на СССР, числился в списках информантов, но не передал в Москву никакой информации, поскольку не знал ничего секретного. ФБР уничтожило выдающегося писателя электрошоковой терапией на всякий случай.

Но если наши относились к Хемингуэю по принципу «не читал, но принимаю», то американцы в основном относились к российской культуре по принципу «читал и сумею продать». Владимир Толстой рассказывал, что Майкл Хоффман включил в первоначальный вариант сценария про Льва Толстого придуманный эпизод возвращения молодоженов после свадьбы в Ясную Поляну.

В этой сцене Лев Николаевич должен был насиловать Софью Андреевну, и Владимир Толстой спросил: «Зачем это?» Хоффман ответил: чтобы фильм посмотрело большее количество зрителей, а не только высоколобые интеллектуалы. На монтаже сцену, слава богу, вырезали.

Режиссера Сергея Соловьёва в ходе переговоров об экранизации Анны Карениной предупредили: «Имейте в виду, финал должен быть другим. Мы дадим вам любые деньги, просто любые, но сами понимаете – американский народ такого финала не примет, придумайте что-то оптимистическое!»

Галина Васильевна Старовойтова рассказывала мне, что американское издательство предлагало ей 100 000 долларов за автобиографическую книгу в интонации: «И вот я делаю доклад на трибуне Государственной думы и чувствую, что у меня расстегнулся бюстгальтер!» Она, естественно, отказалась.

А после того, как Первый канал показал фильм «Две жизни полковника Рыбкиной» по моему сценарию, позвонила русскоговорящая представительница бродвейского продюсера:

– Это прекрасный сюжет для мюзикла! Как связаться с вашим литературным агентом и заказать мюзикл по материалу фильма?

– Мюзикл о первой в мире женщине – полковнике разведки? Она будет петь и танцевать?

– Конечно! Петь и танцевать в сапогах, форме КГБ и с пистолетом на боку! Это будет ярко, эффектно и успешно с точки зрения коммерции!

Нам это кажется анекдотом, но понаехавшие протестанты считали простоту наивысшей добродетелью, а представителями «нового человечества» видели – «рlain people» – чистых перед богом и немудреных людей. Об этом философ Ральф Уолдо Эмерсон писал: «Американец ценит в человеке простоту, похожесть, типичность… уникальность и оригинальность абсолютно чуждые ему качества».

«Сбрасывая с парохода современности» рафинированный европейский гуманитарный пласт, Америка обслуживала «простого человека» с помощью зрелищности, динамичности, одномерности и «хеппи-энда». Условия жёсткого выживания выбраковывали из художественных продуктов всё, кроме антиэстетизма, стандартизации поведенческих стереотипов и уменьшения личностного объёма героев. Точно так же большевики сколачивали Пролеткульт; к счастью, у большевиков было меньше времени.

Смеясь над Шариковым, мы старались не замечать, какую массовую «шариковщину» создаёт Америка, формируя точно такое же плоское первобытное существо. Американский Шариков питался и одевался лучше нашего Шарикова, и точно так же предлагался в качестве нового социального идеала.

Именно для него по Нью-Йорку и сейчас рассыпаны «масскультурные метки» – блинная «Пушкин», ветчина «Три поросенка», книжка-раскраска «Картины Ван Гога». И расставлены по казино и досуговым паркам «культурные метки» покрупнее – нарядные муляжи Эйфелевой башни, Тадж Махала, египетских пирамид и т. д.

Времени на развитие большой литературы у США, как у любого наспех созданного государства, было меньше, чем у полноценных стран. До середины XVIII века колонизаторы не идентифицировали себя отдельно от истории, культуры, литературы метрополии, и потребность в собственной литературе появилась у них только ко второй половине XVIII века.

Вся литература до того создавалась как обращение к Европе, как диалог провинциальной колонии с метрополией. А в ХХ веке литература, только осознавшая себя и нарабатывающая целостность, подверглась атаке кинопроизводства. И тут важно не путать американский кинематограф с Голливудом. Лучшие романы экранизировались «прямо из чернильницы», а писатели всасывались и деформировались кинематографом.

Поворотным событием американской литературы считается роман Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи», вышедший в 1951 году. Став культовым, он запрещался с 1961 по 1982 год, как поощряющий в детях склонность к бунту, разврату и пьянству. Роман смотрел и на саму страну, и на американскую мечту «другими глазами».

Сэлинджер спровоцировал волну протестной литературы, но она всё равно не стала значимой частью рынка и осталась в нише для интеллектуалов. Для «простого человека» издатель выпускал тонны детективов, фантастики, утопий, антиутопий, фэнтези, приключений, любовных романов и прочей макулатуры.

Но пока Америка рационально завязывала планету на свои долги, Россия иррационально завязывала её бешеными тиражами Толстого, Достоевского и Чехова на свой культурный код. В результате именно у них вырос необъятный массив денег, а именно у нас вырос необъятный массив культуры, какого нет ни в одной стране и по части которого «нас не догонят».

И пока русские думали на печи, пока иррационально вели душевные разговоры за рюмкой водки, пока спорили до драки с увечьями, они разгоняли и разогнали гуманитарную мысль как синхрофазотрон частицу. И, как ни парадоксально, российский гуманитарный капитал, занимавший в американском сознании место неликвида, стал успешно конкурировать с деньгами и технологиями, определяя сегодня значительно больше, чем от него ожидали. В том числе и в политике.

Георгий Гачев, отвечая на вопрос американской студентки, почему герои русской литературы не работают, ответил: «Да ведь они уже работают, работали, наработали – и интенсивнейше! В душе и над душой, тонкость чувств и переживаний, и проблем духа в себе прокручивая, выговаривая, продумывая, выписывая, – все эти Онегины и Печорины, и Лермонтов, и Обломов, и говорящие и спорящие герои Достоевского. И чем это меньше „работа“, чем изобрести новую модель подтяжек или маргарин и на нём надпись: „Не могу поверить, что это не масло!“? Конечно, и это – дело, и, ради Бога, пусть делается. Но и утонченность душевной жизни, копание духом в высях сверхидей и сверхценностей – есть та часть мировой Работы, что в разделении труда между странами-народами и культурами выпала Старому Свету и России. Так что же лучше? Оба лучше. Восполняют друг друга – и Америка, и Россия… И труд русских думателей и спорщиков, лежа на печи или за бутылкой в трактире или на кухне, – как труд математиков: имматериальный, но – труд!»

Но в дверь постучали только утром, и вовсе не участники «Розыгрыша», а басовитая пожилая горничная. Её здоровый глаз победно сиял, и если б мексиканка говорила по-английски, то намекнула бы, насколько очевидны её достоинства на фоне молодой вертихвостки. Хотя не исключаю, что они приходились друг другу бабушкой и внучкой.

На половине «ближайшего соседа» было тихо, а интересующие мероприятия Книжной ярмарки начинались во второй половине дня. Можно было не торопиться в стены Jacob K. Javits Convention Center и обзавестись нормальным ножом. Тем более что поэт Виталий Пуханов подсказал блошиный магазин с большим выбором столовых приборов на нашей же 79-й в сторону Центрального Парка.

Ножи всех возрастов и марок лежали там в коробках из-под обуви. А вокруг громоздились кухонные радости от дорогущей посуды до надкусанных пластмассовых баночек для круп; висела одежда – от новой с бирками до выношенной в лохмотья; пестрели горы новых и истертых до проплешин сумок, игрушек, ботинок.

В магазинчике кроме нас бродили несколько не связанных между собой дядек в крутых уоллстритовских костюмах, тщательно выбиравших и чуть не на зуб пробующих заношенную и обломанную ерунду за пару долларов. Стальной нож подлежал обработке кипятком, но было непонятно, зачем тащить домой пластмассовый стаканчик, отполированный чужим ртом?

Однако в Америке, несмотря на отсутствие дефицита, к вещам относятся иначе. Рационализм приучает маньячить на распродажах, вырезать в газетах скидочные талоны, ехать в другой штат за туалетной бумагой по акции, ждать уценки на 19 пенсов и драться за подешевевшие клюшки и ролики, не планируя заниматься спортом в ближайшие триста лет.

Дома и гаражи американцев набиты барахлом, его даже хранят в старых машинах, стоящих у дома. Популярна и услуга по хранению вещей – у вас забирают всё, что негде хранить, но жалко выбросить, и по первому требованию привозят обратно.

И есть традиция распродавать старьё в выходной, выставив утомлённую жизнью мебель и вывалив перед своим домом на одеяло скопившийся хлам от пластмассовых крышечек, винных пробок до сломанных заколок. Впрочем, среди этого будут новые вещи в нераспечатанной магазинной упаковке – жадность вынудила купить, а открыть было некогда.

У нас с одеял и ящиков торгуют нищие и асоциальные, а остальные раздают подобное через соцсети или тактично складывают барахло возле помоек, чтобы не намочил дождь. На Манхэттене тоже выставляют вещи на улицу, но не доносят до помоек. Едешь по дороге, а на тебя смотрят ждущие нового хозяина сломанный телевизор, раскачанные старые стулья, изъеденный молью диван с выбравшейся на волю пружиной, битые плафоны, банки, картонки, книги…

Под окна нашего номера выставили мебельный гарнитур, и его полировка медленно умирала под дождём. А ещё там есть магазины, в которых, кроме напрочь убитой мебели, продают разбитую сантехнику, использованные до основания краны и шланги, ободранные доски, карнизы, логарифмические линейки, старые плиты, холодильники, ржавые трубы, истоптанные куски линолеума, пожилые паркетные доски, рваные москитные сетки и даже недоиспользованные банки краски.

Основная стратегия среднего россиянина «жить-поживать и добра наживать» медленно, честно и не порвав жил. Основная стратегия среднего американца – получить побыстрей всё, что втюхивает реклама, но ценой сил, времени и здоровья.

Я наблюдала на «наших американцах», которые, будучи на родине вполне сложными и духовными людьми, через 10 лет в Америке могли говорить только о своих нагрузках, домах, машинах и кредитах, как о зачётах, сданных небесному диспетчеру. По ним было наглядно видно, как из человека получается «средний американец».

А уоллстритовские дядьки, копающиеся в хламе блошиного магазинчика, так и остались для меня загадкой. Лишены они были предрассудков, помешаны на экономии или расслаблялись подобным образом в обеденный перерыв? Не представляю себе за этим занятием социально успешного россиянина, так же, как распродающим на одеяле возле собственного дома старые плошки, видавшие виды ножницы, выношенные вещи и потрескавшуюся обувь.

Не исключено, что блошинка для американцев – оазис свободы посреди матричной определённости. Ведь даже высоту травы вокруг американского домика регламентируют местные постановления и «коды нарушений», и стоит ей отрасти на миллиметр выше, штрафуют.

На этом попадаются эмигранты, не обкатанные под американскую гальку. Знаю историю про армянина, выстроившего дорогой каменный забор, «как заведено на родине». Соседи тут же накатали бумагу про «выпадение забора из архитектуры квартала», хотя, как вы понимаете, архитектура там нулевая. Местные власти потребовали сноса и закатили штраф.

А ещё помню историю эмигранта, пытавшегося купить квартиру в престижном доме типа кооператива, где совет дома не утвердил его кандидатуру потому, что он русский. Сама квартира с двумя спальнями около 100 метров стоила около 1 000 000 долларов. Про кредит не помню, а квартплата за неё примерно была от 2000 долларов – за воду, отопление, газ, уборку лестниц, вынос мусора и т. д.

В истерике этот человек рассказывал, что даже «утверждённого» жильца, заплатившего большую страховку за квартиру, совет дома обязывает отказаться от перепланировок, стиральной и сушильной машины, загромождённых балконов, жизни большой компанией и полов без ковролина или паркета с звуконепроницаемой подстёжкой. Также совет дома решает, какой именно антимоскитной сеткой будут затянуты окна, в какое время может состояться переезд, и утверждает компанию, приглашённую для ремонта квартиры.

Продать квартиру совет дома разрешает только через полгода после покупки. А в престижных домах для покупки квартиры потребуются ещё и рекомендации жильцов, и совок покажется на этом фоне стопроцентным владением частной собственностью.

Сдать квартиру с разрешения совета дома можно только через полгода и только лицу, утверждённому советом дома. Также как сам сдающий будет искать квартиросъёмщика с постоянным заработком, хорошей кредитной историей, солидными поручителями, без детей и животных.

А в некоторых штатах закон настолько защищает жильцов, что владельцу придётся оплатить даже судебные издержки выкидывания их приставами, когда они перестанут платить. Но если жильцы с детьми, за них вступятся ещё и социальные службы.

И такие строгости понятны, ведь соседи – «другие», из другой страны, с другим цветом кожи, языком и традициями, а Сартр предупреждал: «Другие – это ад». Колумб открыл Америку, когда искал Индию, и небесный диспетчер подшутил, сделав США более кастовыми, чем Индия. И строит перегородки между кастами всё выше, выше и выше, чтобы уберечь обустроившихся мигрантов от ниагарского водопада неустроившихся.

Эмигрировав в Европу, невозможно стать французом, немцем или шведом – недостаточно даже трёх поколений, чтобы впитать многовековую культуру и традиции. А чтобы стать американцем, достаточно сдать язык, получить гражданство и усвоить форматы общения, но если не разбогатеть, всё равно никогда не пробраться не то что на верхние, но даже на средние этажи социума.

Налюбовавшись на дядек, мы купили большущий столовый нож и побрели по Амстердамской улице, параллельной Бродвею, но более ухоженной и пафосной. Рестораны выглядели здесь разнообразней и гигиеничней. Среди них не было заведений типа Макдоналдса, как «у нас в районе 79-й», в окнах которого посреди столиков пестрела очередь в единственную кабинку туалета.

В этой очереди стояли и стар, и млад, и рокер, и бомж, и инвалид-колясочник ровно до входных дверей, а по обе стороны очереди – жующие гамбургеры. Здесь пускали в туалет с улицы, а многие Макдоналдсы Нью-Йорка закрыли туалеты для бездомных и открывали их по жетону, выдаваемому при оплате еды.

С туалетами в Манхэттене засада покруче московской. Мэрия ещё при Джулиани подготовила доклад под названием «Туалетный кризис», а Блумберг соорудил заведения на крупных детских площадках, парках и на некоторых станциях метро. Но их всё равно катастрофически не хватает.

Даже гуляющие в Центральном Парке шарятся по кустам, а за ними шарятся полицейские в надежде оштрафовать на 50 долларов за «паблик юринэйшен». И блогосфера полна комических инструкций, как обойтись без штрафа. Широко распиарены туалеты, в которых бездомные могут успеть помыться и побриться, пока дверь не распахнется автоматически, но в центре нам не попалось ни одного такого.

10-я Авеню, переименованная в Амстердамскую в 1890 году по инициативе местных жителей, оказалась настолько привлекательнее других улиц, что к концу прошлого века жильё здесь стало одним из самых дорогих в городе. Ведь неприятно жить на улице с номером, словно она не построена, а только намечена на карте квартала.

Павел Флоренский утверждал, что имя – это творческий императив, а в Манхэттене не наскребли достойного прошлого, чтобы раскрасить сетку улиц лицами героев и смыслом исторических событий. Его карта кажется заводским чертежом механизма с равнодушно пронумерованными деталями. Сперва это делалось, чтобы стать «доступной средой» для неграмотных и не владеющих английским, но в 1912 году Конгресс США запретил въезд неграмотным.

Однако последнее федеральное исследование грамотности взрослого населения показало, что пятая часть взрослых американцев не умеет читать и не может понять расписания автобусов и аннотаций к лекарствам. А в Нью-Йорке неграмотность – в смысле государственного языка – выше, чем по стране.

И если на планете 66 % неграмотного населения – женщины, которым не дают учиться, то США – единственная страна, в которой больше 70 % неграмотных – мужчины. Среди экономически развитых стран Америка занимает только 14-е место по уровню грамотности населения, и неграмотное меньшинство консервирует нумерацию улиц.

Георгий Гачев писал, что это меньшинство навязало и язык: «…К тому же – и тяга к односложным словам: „стоп энд шоп“ – „стой и купи!“ – так магазины такие именуются. Некогда американцам полновесное длинное слово произносить. От них в Логос мира пошла тяга к АББРЕВИАТУРАМ – сокращениям слов по первым буквам: США, ЦРУ… И к нам этот американизм после 17-го года перекочевал: ВЦИК, ВЧК, „колхоз“ и т. п… Правда, и произношение у американцев грязное и плебейское, из английских низов, не аристократов, – вывезенное. И лингвисты говорят, что английское произношение XVII века и диалекты можно изучать по диалектам американства ныне».

Разбудил воющий в соседнем номере пылесос, горничная убирала по-взрослому – небесный диспетчер сжалился и выселил мексиканца. После завтрака заспорили: Гарлем или Центральный Парк? Опасное обаяние Гарлема манило меня больше суетного Бродвея, безликой Уолл Стрит и асексуальной «вдовы Зингера».

В Африке я не была, и хотелось подегустировать её хотя бы в формате американского гетто. И муж уступил, хотя местные сказали:

– Это очень опасно! Ехать только по светлому! Следить, чтобы улица не стала безлюдной! Держать в поле зрения полицейскую машину и тут же бежать к ней! Ни за что не смотреть чёрным в глаза, это провоцирует агрессию!

Европейский «мультикультурализм» показал, что единственный способ принять эмигрантов и не оказаться в зоне гражданской войны – это «плавильный котёл». Иначе эмигрант начнёт конструировать вокруг себя отсталую малую родину, и его личная трагедия превратитсяся в общественную трагедию принимающей стороны. А США начались именно с мультикультурализма – колонисты не плавили себя в котле местной жизни, а оставляли на её месте выжженную землю.

Георгий Гачев писал: «…Сказал Юзу, что не знают тут первородного греха, а ведь вырезали индейцев – и скалят зубы в улыбке, невинны. – Теперь грех перед неграми чувствуют, им уступают, с ними нянчатся: права меньшинства! – а те наглеют…

Так что негры получают дивиденды ныне за индейцев порубленных. Чернокожие – за краснокожих…»

В США принято говорить о развитии этнических общин, о предоставлении им образовательных программ и возможности консолидированного голосования. Но в реальности белая Америка живёт совсем иначе, чем цветная. И особенно иначе, чем чёрная Америка, состоящая из потомства «понавезённых» в кандалах и понаехавших вслед за ними.

Фермеры, пасшие до ХIХ века на землях Гарлема скот, дали ему имя голландского города. Когда земли оскудели, белые переселились, а домики подешевели и достались чёрным Нью-Йорка, юга Америки и Карибских островов. Чтоб заработать на промышленных предприятиях, после Первой мировой сюда ринулись чёрные южане, и конкуренция за рабочие места привела к расовым конфликтам.

Чёрные создали Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения, в ответ на что отставные белые военные активизировали Ку-клукс-клан, требуя особых прав для потомков первых граждан США, победивших в Войне за независимость. Ку-клукс-клановцы организовывали расправы с чёрными – жертве посылали ветку дубовых листьев, зёрнышки апельсина или семена дыни, означавшие предложение отречься от идеи расового равенства, бежать из страны или ждать смерти.

Для расправ они шили белые мантии, маски и капюшоны, а заодно добавили горящий крест, идентифицируя себя с новым крестовым походом. Сопротивление этому породило протестное искусство, и в начале прошлого века в «маленьком чёрном городке» вырос культурно-политический феномен «Гарлемского возрождения».

Так называемые «новые негры», восставшие против сегрегации, стали мировыми звёздами. Из всех представителей «чёрного возрождения» в нашей стране наиболее известны Дюк Эллингтон, Луи Армстронг и Поль Робсон, отправивший в СССР учиться сына.

Дюк Эллингтон впервые встал за дирижерский пульт в «CottonClub», открытом известным гангстером, как сказали бы у нас, «авторитетом», Оуни Мэдденом. Клуб находился по адресу West 125th Street с придуманным номером дома 666, а название намекало на хлопковые плантации, политые потом рабов.

На работу в «CottonClub» брали только чёрных – на сцене стояли чёрные музыканты под управлением чёрного Дюка Эллингтона, а чёрная охрана защищала белых посетителей от чёрных бандитов. Заведение процветало до начала Великой депрессии, но в 1929 году «Гарлемское возрождение» пошло на убыль. Район вернулся в статус криминальных трущоб, и сколько его не декриминализовывали, он остался не «плохим», а «ужасным».

Полиция не спешит туда на вызов, надеясь приехать к финалу разборки, а профилактическую работу проводит по принципу: «Один выстрел в колено заменяет три часа воспитательной беседы». Как я уже говорила, 85 % денег на содержание полиции идёт из местных бюджетов и только 15 % из федерального, а начальник полиции отчитывается за борьбу с преступностью не столько перед начальством, сколько перед налогоплательщиком. Нет налогов – нечего спрашивать с полиции.

Полиций в США тьма: муниципальная, окружная, спецназ, патрульная хайвэйная, железнодорожная, санитарная, экологическая, патрулирующая индейские резервации, портовая, вокзальная, пожарная, алкогольная, университетская, школьная, рыболовная и т. д. На Аляске даже есть полиция, охраняющая белых медведей и лосей.

Каждый штат чудит с полицией по-своему, но меня впечатлила встреченная пару раз Национальная гвардия – смесь спецназа и МЧС на лошадях. Они подчиняются губернаторам и используются для поддержания общественного порядка во время катастроф и стихийных бедствий. Половина гвардейцев – женщины, красавицы с выражением лица, о котором мы в детстве шутили: «Первый раз бью по голове, а второй – по крышке гроба».

А ещё существует подразделение против нелегальных граффити – GHOST (Graffiti Habitual Offender Suppression Team). Они создают базу «известных и законных» настенных художников города, и если появляются чужие граффити, охотятся на автора, хотя, чем беднее район, тем гуще граффити.

Доноситель получает за сообщение о граффитчике-нелегале 500 долларов, а граффитчик может попасть в тюрьму и обязан оплатить ущерб. И по образцу «А если ваш ребёнок принимает наркотики?» выпущена брошюра «А если ваш ребёнок занимается граффити?» Это подразделение полиции работает в штатском, напоминая любимый совковый образ «искусствоведы в штатском».

Голливуд упрощает сложную палитру полиций до патрульных копов и следаков в джинсах, а американцы шутят, что в магазинах скоро появится набор для детей «Ты полицейский», в комплекте которого пистолет, наручники и мёртвый напарник, за которого надо мстить.

В России полиция выстроена по вертикали, и нам не понять, как устроена полиция США. Американцы и сами не всегда это понимают. Особенно в кризис, когда нет денег на городские службы и в маленьких городах полицейских заменяют вооруженные добровольцы.

Полицейская академия мало отличается от нашей Школы полиции. Набирают ребят со средним образованием, прошедших тесты на быстроту реакции, силу, зрение и слух. Учат четыре месяца, а работа начинается с маленькой зарплаты и увеличивается по выслуге лет. В Голливуде за преступником вместе гоняются белый и чёрный, в реальности в полиции дефицит национальных меньшинств. А белые полицейские, постоянно убивают и избивают цветных, особенно чёрных.

Американский полицейский обыскивает и допрашивает свидетелей или потерпевших без понятых. Его слова – истина в последней инстанции, за ложь он может получить до 15 лет тюрьмы, но может и не получить. У него всегда преимущества, например, по закону вы не можете быть остановлены в машине или на улице без достаточных причин, но вместо причин вам объявят, что вы похожи на разыскиваемого преступника.

И не только полезут в багажник, но безнаказанно сдерут обшивку салона в поисках наркотиков. А если вы по российской привычке вышли из машины, двинулись к остановившему вас полицейскому и полезли в карман за документами, вы – труп. Таковы инструкции в стране, где стреляют, чтобы предупредить ваш возможный выстрел.

И когда задержанный кричит в кино: «Я буду разговаривать только в присутствии адвоката!», это означет, что он состоятелен и имеет договор с адвокатом. Если он беден, бесплатный государственный адвокат придёт знакомиться перед судом, торопливо перелистав дело.

Американская полиция не так чиста, как видится из России. По данным бюро внутренних расследований NYPD, с 1992 по 2008 год больше двух тысяч ньюйоркских полицейских подверглись арестам за употребление и торговлю конфискованными наркотиками, крышевание игорного бизнеса и проституции, кражу имущества подследственных, взятки и шантаж. И американцы боятся полицейского беспредела не меньше, чем россияне.

О беспределе американской полиции написаны тома.

Полиция Калифорнии принесла извинения студенту Дэниэлу Чонгу, задержанному в ходе антинаркотического рейда и просидевшему пять дней в камере без еды, воды и предъявления обвинений. Чтобы выжить, Чонг пил собственную мочу, похудел на 7 килограммов, а на третий день у него начались галлюцинации. Полицейские игнорировали крики и стук в дверь камеры.

Суд Нью-Йорка снял обвинения с трёх полицейских, убивших невооруженного афроамериканца Шона Белла, вышедшего с друзьями из стрип-клуба после мальчишника перед своей свадьбой. Решив, что у парней есть оружие, полицейский, не предъявив жетона, приказал выйти из машины. Парни пытались уехать, и полицейский всадил в Шона Белла 50 пуль.

В Филадельфии при проведении спецоперации полицейский наряд в составе 18 человек вытащил троих подозреваемых из автомобиля и избил до тяжелейших черепно-мозговых травм. Дело бы замяли, но избиение случайно сняла с вертолета служба новостей WTXF-TV, летевшая снимать другой сюжет.

Полицейские из штата Колорадо расстреляли 32-летнего инвалида-колясочника по подозрению в терроризме в больнице, где он лечился. Его заподозрили в намерении привести в действие взрывное устройство, хотя никаких признаков взрывного устройства у убитого не было. Суд признал действия полицейских правомерными.

Полицейский Крейг Тэйлор застрелил 95-летнего Джона Рэна, ветерана Второй мировой войны, угрожавшего тростью и ложкой для обуви в доме престарелых. Рэн отказался от приёма лекарств и ударил тростью работника учреждения. Комнату старика штурмовали, полицейский Крейг Тэйлор в упор расстрелял Рэна из дробовика 12-го калибра и был оправдан судом.

Офицер полиции Портсмута Стивен Рэнкин принял казахстанского студента за грабителя, дважды крикнул ему «лежать» и всадил в него одиннадцать пуль. В некоторых штатах преступлением считается невыполнение приказа полицейского «стоп». Но перед этим Стивен Рэнкин писал в своём блоге, как ему хочется применить табельное оружие. Присяжные оправдали Ранкина в уголовном и гражданском процессе, потому что казахстанский студент Денякин изначально был для них «русским мафиози». Имей Кирилл Денякин гражданство США, полицейский или его ведомство выплатили бы семье погибшего 22 000 000 долларов, но мать студента не смогла собрать ни 35 000 долларов на апелляцию, ни даже 5000 долларов на получение копии протокола суда.

В районе Статен-Айленда был задушен 43-летний безоружный Эрик Гарнер, оказавший полицейским сопротивление при задержании за запрещённую торговлю сигаретами в розницу.

В Нью-Йорке полицейские всадили 20 пуль в поссорившегося со своей матерью 18-летнего парня, пригрозившего расчёской, которая показалась им пистолетом.

В Детройте полицейский убил семилетнюю девочку, стоящую возле матери во время обыска в доме.

В Луизиане двое полицейских застрелили шестилетнего ребёнка во время погони за его отцом.

В штате Флорида 18-летний юноша умер от электрошокера, применённого за то, что рисовал граффити в неположенном месте.

В штате Миссури полицейский Тим Рейнольдс вытащил 17-летнего Брюса Мастерса из машины, заковал в наручники и использовал электрошокер. Брюс Мастерс ударился об асфальт головой и впал в кому, а полицейский поволок его по земле.

В пригороде Сент-Луиса, арестовывая женщину за неуплату дорожных штрафов, полицейский повалил её на землю, чтобы надеть наручники. 12-летняя дочь женщины стала кричать, и полицейский несколько раз разрядил электрошокер в грудь и живот девочки, нанеся ей раны. Расследование оправдало его действия.

Полицейские Лос-Анджелеса приняли автомобиль, в котором развозили газеты Мэгги Карранза и ее мать Эмма Хернандез, за машину подозреваемого в убийстве трёх человек. И произвели около 100 выстрелов, тяжело ранив обеих женщин.

В Сан-Франциско полицейские застрелили человека, якобы угрожавшего им ножом. Позже в Интернет выложили ролик, доказывающий, что невинного и безоружного расстреляли после того, как надели ему наручники.

В Окленде полицейский Йоханнес Мехсерл застрелил Оскара Гранта, лежащего на платформе BART-станции в наручниках, и отсидел всего 11 месяцев. При том, что до этого прославился издевательствами над арестованным.

Полицейские расстреляли чернокожего подростка Кеннета Хардинга за неуплату проезда в городском поезде.

Полицейский Мигель Массо убил Алана Блюфорда во время патрулирования ночных улиц потому, что тот начал убегать.

27-летняя жительница штата Аризона Лорэл Синджини совершила кражу в магазине и стала размахивать ножницами, сопротивляясь полицейскому. Он застрелил девушку пятью выстрелами в упор.

В Палм-Бич полицейский остановил 22-летнего афроамериканца, чтобы выписать штраф за нарушение ПДД. Приняв в темноте телефон за оружие, полицейский в упор расстрелял афроамериканца, после чего тот стал тяжёлым инвалидом. В ходе внутреннего расследования действия полицейского оправдали.

На весь мир прогремел расстрел психически больной безоружной 34-летней Мириам Кэри возле Капитолия, несмотря на то что на заднем сиденье её машины находился годовалый ребёнок. Полицейским показалось, что Кэри пытается протаранить машиной ворота Белого дома.

Дэвид Эккерт нарушил правила, выезжая с парковки, но полицейским показалось, что «он сжимает ягодицы», и прокурор выписал ордер на обыск ануса. Врач в ближайшем городке отказался его проводить, и Эккерта повезли в соседний городок, где обыск не дал результата. После этого Эккерту сделали рентген брюшной области и снова ничего не обнаружили. Тогда сделали клизму, заставили Эккерта сходить в туалет в присутствии полицейских и врачей, но тоже не обнаружили наркотиков. После этого Эккерту ввели наркоз и провели колоноскопию, во время которой трубка с камерой была вставлена в анус, но тоже не обнаружила наркотиков. Всё это время Эккерт протестовал, требовал адвоката и отказывался от медпроцедур. Позже Эккерт выиграл суд против городской администрации, полицейских и окружного прокурора, оценив психологическую травму в 1 600 000 долларов.

Он оказался не единственной жертвой этого отделения полиции – остановленный за неисправные указатели поворота Тимоти Янг был отправлен на те же принудительные медицинские процедуры, что и Дэвид Эккерт, и ровно с тем же результатом.

В округе Балтимор штата Мэриленд 48-летний архитектор Карл Д. Джонсон попал в аварию и остановился около ограждения. Патрульный полицейский постучал в окно, а когда Джонсон опустил стекло, патрульный прыснул ему в глаза перцовым аэрозолем. Джонсон вышел из машины, и его начали избивать несколько полицейских. Затем прибыло дополнительное подкрепление, в Джонсона несколько раз разрядили электрошокер и надели наручники. Подъехало ещё одно подкрепление – согласно рапорту «около 52 полицейских откликнулись на призыв о необходимости подкрепления». Избивая, стая полицейских обыскала Джонсона, нашла в бумажнике медицинское свидетельство о заболевании диабетом, но продолжила избиение, пока Джонсон не перестал дышать.

Поездка заканчивалась, хотелось успеть неуспетое. С утра побежали в книжный, стоящий за деликатесным «Zabar’s». По московским меркам, книжный был небольшой, но вполне пятизвёздочный. Подростки тыкали пальцами в привязанные к прилавку гаджеты, а малышня громила специально отведённый уголок с игрушками. Муж закопался в книгах, а я прогулялась по отделам, отметила, что в магазине в основном белое население, и вернулась глазеть на Бродвей.

Роль лавочек, как обычно, исполняли железные заборчики вокруг деревьев. На заборчике дерева справа от меня наигрывал мотивчики из мюзиклов пожилой скрипач в отглаженных рубашке и брюках. Толстенное обручальное кольцо с его пальца запускало в глаза прохожим солнечных зайчиков. Перед ним лежала белая ковбойская шляпа, намекающая, что он «истинный американец».

А слева от меня на асфальте по-турецки сидела девушка в футболке, джинсах и кедах. Рядом валялся рюкзак, стоял пластмассовый стаканчик для мелочи и картонка с надписью «Бездомная голодная поможет любая мелочь благослови вас бог». Девушка была откровенная наркоманка – немытая, нечесаная, с опухшим лицом.

Тут остановился микроавтобус, и раздалась оглушительная брань выкатившихся из него троих ожиревших чёрных. Четвёртый худой остался за рулём, похохатывая над ними. Выкатившиеся поорали, тыкая друг друга в грудь, а потом самый пожилой из них с обречённым видом взял из автобуса листки формата А4, моток скотча и начал обклеивать деревья объявлениями.

Это были не вековые дубы, и лично я оклеила бы их в течение пяти минут. Но пожилой расклейщик прижимался к стволу животом, простиравшимся на два шага вперёд, обнимал дерево и в этой позе ежесекундно ронял то объявление, то скотч. Короче, смотрелся либо как высокопрофессиональный клоун, либо как старательный умственно отсталый. Но коллег это не смешило, видимо, они обклеивали деревья точно так же. Видел бы мизансцену Генри Форд, утверждавший, что только идиоты не смогут в два дня изучить работу в автомобильных фабриках.

Взвалив оклейку на пожилого толстяка, два молодых ожиревших оклейщика интенсивно общались и делали это примерно как дети, сбежавшие из старшей группы детсада. За время наблюдения они поссорились, помирились, достали бутылку с водой, отпили из неё по очереди и чуть не подрались, что при их габаритах выглядело борьбой сумо. Результатом утомительной деятельности бригады из трёх расклейщиков и одного водителя стало оповещение автомобилистов о том, что в воскресенье стоянка здесь запрещена.

Закончив с наклейками, они помчались дальше, врубив невыносимо громкую музыку. А я вспомнила, как сидела в девяностые на семинарах по спасению России и авторитетные экономисты клялись, что во всей Америке производительность труда на 20 % выше, чем в России, что россияне лежат на печи, а американцы работают до кровавого пота. Но за неделю в Манхэттене я так и не встретила ни одного окровавленного представителя сервиса.

Виной этому была оптимизация – в сервис стали брать бог знает кого, лишь бы меньше платить. Мне объяснили, что сегодня из всех, кто едет в США, вкалывать готовы только китайцы – раньше всех едут на работу и последними возвращаются домой. По набору на их подносе в фастфуде легко понять, давно ли человек здесь и насколько встал на ноги – первый год они едят только плошку риса с бесплатным соусом.

Китайцы уживаются со всеми и никогда не выясняют отношений. Русским и итальянцам с ними трудно – привыкли базарить, давать в морду до первой крови, а после брататься и вместе выпивать. Китайцы так не умеют, они молча живут, молча вытесняют из бизнеса остальных и молча убивают обидчиков.

После китайцев по способности работать назвали латинос, индийцев, пакистанцев. А у русских, да и у всего соцлагеря, система ожиданий никогда не совпадает с тем, как оценивает их местный рынок труда. Они считают себя белой костью, но ниши для белых костей заняты здесь ещё до их рождения.

Заехавший утром Игорь одобрил дизайн и мебель номера, но обозвал кондиционер произведением времен войны Севера и Юга. Я продемонстрировала сломанную бытовую технику, дверь в соседний номер со щелью в палец и замотанные изоляцией провода. Но это не произвело впечатления, Игорь сказал, что за 20 лет в Нью-Йорке видел и не такое.

Мы оставили в номере купленный нож, как в домике охотника, и присели на дорожку. А потом загрузили чемоданы в багажник здоровенного джипа, заваленного картонными ящиками с товаром, судя по которым юридический диплом МГУ в США не пригодился.

Игорь не был в России с девяностых, его шокировало моё вчерашнее выступление. Он постоянно подчёркивал, что Америка ему не мать, а мачеха, но не москвичам кривить рыло на Нью-Йорк.

Выехали на Мэдисон Авеню, отличающуюся от других улиц разве что именем президента США Джеймса Мэдисона вместо тюремного номера. Игорь добавил, что здесь самые чистые и приличные рестораны в Манхэттене, но проверить это было некогда.

Идиоматический оборот «Мэдисон Авеню» означает рекламную индустрию, и прежде здесь селились одни рекламщики. Но подскочившие цены вымели мелкую рыбешку в районы подешевле, оставив акул, накрывающих страну рекламным цунами, из-под которого не вынырнуть.

Товаров столько, что у потребителя нет времени на выбор, и, заменяя рецепторы, выбор за него делают телесети, видео, кабельное ТВ, Интернет и наружная реклама. Вопросы рекламы, «паблик рилейшнз», дизайна товаров и продаж теперь решает один штаб. Работа идёт как на выборах президента, и американец выбирает товар почти как президента, хотя между праздником жизни звёзд, снимающихся в рекламе, и буднями обывателя непроходимая пропасть.

Но реклама гонит преодолевать эту пропасть каждым заработанным долларом, приобретая соответствующие трусы, кроссовки, дома и машины. А успешней всех ею торгует Голливуд, получая 70 % дохода за пределами США и предлагая в рамках этого товары как часть американского образа жизни.

Игорь сказал, что реклама пробралась даже в американские школьные учебники, упоминающие о брендах оплативших их корпораций. И мы заговорили о школах. Дети образованного среднего класса посещают частные или хорошие публичные школы. Адрес проживания – пропуск в качественное образование, путевка в безбедное будущее, а то и лестница на самый верх. А дети из бедных необразованных семей учатся в плохих школах плохих районов, из них попадают в управляющий класс только 4 %.

Я спросила про те самые невероятные возможности и скорости социального лифта, о которых Америка прожужжала всем уши. Игорь напрягся и ответил, что вовсе их не отрицает. Было неудобно подчеркнуть, что слышу о невероятных возможностях в основном от тех, кто при всех своих данных не сумел впрыгнуть в скоростные социальные лифты, а Игорь был именно из них.

Он подтвердил, что богато в Америке живёт не так много народу, как в голливудских фильмах, но есть средний класс, к которому он не относится и живёт ниже плинтуса из-за неких тактических и стратегических ошибок. Представители среднего класса, обеспечивающие США стабильность – адвокаты, политики, «белые воротнички», врачи, архитекторы, банкиры, менеджеры и инженеры, зарабатывают до 100 000 долларов в год.

Средним классом считаются и те, кто зарабатывает 30 000 долларов в год, – «голубые воротнички», рабочие, продавцы, работники сферы услуг, водители. Я напомнила, что по оценке Всемирного банка в России тоже есть средний класс, и в него входят те, чей уровень потребления в полтора раза выше прожиточного минимума.

Наш средний класс отличается от американского по зарплатам и квадратным метрам городского и загородного типа. Но, отвечая на одни и те же с американцами анкеты, он утверждает, что удовлетворен жилищными условиями, карьерными перспективами, может дать хорошее образование детям и уверен в обеспеченной старости.

Экономисты по-прежнему спорят, кто средний, кто не средний, но в целом принято считать, что квартира у представителя российского среднего класса в собственности, а квартплата, относительно Запада, символическая. К этому есть загородный дом и возможность отдыхать дважды в году.

Игорь отнёсся к этим моим словам с недоверием, но при этом подтвердил, что бóльшая часть населения Америки имеет доход 3500 долларов в месяц, а в Нью-Йорке молодая семья с ребёнком и неработающей мамой при таком доходе еле сводит концы с концами с помощью талонов.

А госслужащим с такой зарплатой дают уйму льгот, иначе не прожить. Тем более что сегодняшний средний класс Америки не так уверен в себе, как вчерашний. По опросам, только 25 % американцев копят деньги, остальные или задушены кредитами, или довольствуются необходимым.

Прежде страна лежала у ног среднего класса, а теперь она либо для богатых, либо для бедных. Нынешнее поколение американцев воспитано для жизни с быстрым успехом, как это было у родителей, но мир настолько изменился, что сценарий Золушки стал недосягаемым.

Франклин говорил, что в жизни нет ничего более неизбежного, чем смерть и налоги. Американская налоговая система самая сложная в мире; налоговые юристы имеют специализацию – один разбирается в налогах на строительство, другой в налогах на торговлю, третий в налогах на медицину и т. д. Их важно привлекать при заполнении декларации, потому что при недоплате легко оказаться в тюрьме.

Российский налог на недвижимость пока символический, а, владея жильём в США, через год после покупки надо платить от 3 до 7 % стоимости в зависимости от штата. Чем дороже недвижимость в штате, тем ниже налог. И налог на скромную квартирку в Нью-Йорке примерно 1000 долларов в месяц плюс долларов 300 за коммунальные услуги.

Добавьте к этому платные дороги, мосты и туннели, цены парковок, бензина и обязательной страховки на машину. Общественный транспорт значительно дороже московского, но из-за пробок и сложностей парковки без него никак. Любая справка у чиновника тоже стоит примерно 50 долларов.

При зарплате 3500 долларов в месяц налоги в США 20–25 %. Но подоходный налог в США прогрессивный, и зарабатывающие больше основной массы, например, 20 000 долларов в месяц, платят 40 % налогов с зарплаты. Ещё есть 3 % ньюйоркцев, зарабатывающих больше 250 тысяч в год.

Это или рантье, или выжатые лимоны, вмонтированные в рабочий конвейер. Про вторых говорят, что они высыпаются в отпуске, а отдыхают в больнице. Конечно, есть сверхбогатые – но их примерно 400 человек на всю страну.

По моей просьбе Игорь с точностью до доллара осветил бюджет знакомого клерка, при том что в Америке разговор о зарплате запретная тема. При зарплате в 6000 долларов в месяц клерк выплачивает 1800 долларов налогов, 320 долларов за медстраховку и 57 долларов за стоматологическую, поскольку его работа страховки не даёт. Проездной билет на месяц стоит 112 долларов. Квартира – примерно 1500 долларов, плюс он до сих пор выплачивает кредит за давным-давно полученное образование.

К концу месяца клерк остается ни с чем, хотя получает больше, чем средний американец. Средняя зарплата по США за 2012 год – это те самые 43 000 долларов в год или 3500 в месяц. Отпуск в США 14 дней в году, оплачивается он или нет, обсуждается в трудовом договоре, а оплачиваемый больничный всего 6 дней в год.

Отдельная тема – беременность. С одной стороны, в стране популярен конкурс беременных, на котором женщины должны быть старше 21 года и родить в течение ближайших трёх месяцев. Участницы, вывалив животы, агрессивно расхаживают по подиуму в раздельных купальниках, борясь за 800 долларов, цифровую камеру и курс отбеливания зубов.

Беременная – это всегда красиво, но всё же не на подиуме, не в отдельном купальнике, и не там, где она с американской бодростью расталкивает локтями конкуренток. Короче, безобразней этого только бруклинский парад русалок-фриков.

При беременности запрещено выполнение тяжёлой работы, и законодательство позволяет отправить женщину в отпуск без содержания, с потерей медицинских и пенсионных льгот. Так что для семей, где зарабатывает только женщина, беременность или становится непозволительной роскошью, или вынуждает работать до начала схваток.

Женщины на девятом месяце тащатся на работу по пробкам с токсикозом и головокружением, судятся с работодателем о праве находиться на работе с бутылкой воды, часто посещать туалет и иметь возможность присесть во время работы продавщицей, кассиршей, билетёршей и т. д.

А брошюра для рожениц даёт совет: «Обязательно присмотрите на вашем рабочем месте угол, где в случае экстренных родов вы могли бы уединиться и родить. Обсудите с сотрудниками, которым вы доверяете, как они могут помочь, когда вам понадобится срочно добраться до госпиталя…»

Вебсайт National Women’s Law Center уверяет – до последнего месяца беременности работают 82 % женщин, при том, что риск кесарева сечения при такой нагрузке увеличивается в четыре раза. А закон о семье и отпусках по медицинским причинам (FMLA) допускает всего 12 недель неоплачиваемого отпуска после рождения или усыновления ребёнка.

Обама негодовал: «Сегодня мы единственная развитая страна на Земле, которая не гарантирует своим гражданам оплачиваемые больничные или оплачиваемый декретный отпуск». На что Хиллари Клинтон ответила: «Отпуск для матерей – это пока политическая фантастика». Ведь закон 1978 года, якобы защищающий беременных от дискриминации, предложил к ним «…такое же отношение во всех рабочих вопросах… как и к другим людям…» В результате чего защитил не права женщин и младенцев, а права работодателей.

До 1993 года законного отпуска по беременности и родам в США не было вовсе, начальство само решало, отпускать женщину или нет. И только Билл Клинтон под давлением жены, отпахавшей 30 лет в феминистском движении, подписал закон о четырёх неделях послеродового отпуска за свой счёт.

Россиянкам повезло больше, их оплаченные отпуска по беременности, родам и вскармливанию ребёнка появились благодаря великой Александре Коллонтай, подписавшей декрет «Об охране материнства и младенчества». А закон об абортах подписан Александрой Коллонтай, впечатленной статистикой смертности женщин от подпольных абортов.

Меж тем в половине американских штатов аборты запрещены, и женщины спасаются «медицинским туризмом». Верховный суд 1973 года лукаво легализовал аборты, отдав вопросы ограничений и финансирования на уровень штатов. А на местах всё зависит от соотношения сил «прочойса» и «пролайфа».

Жаждущие контроля над женским телом фанатичные пролайфовцы выходят на шествия и устраивают расправы. Самой громкой их акцией была охота на врача-гинеколога Джорджа Тиллера. В его клинике устроили взрыв, потом его ранили, а в финале застрелили во время службы в церкви. Когда убийцу судили, на улицу вышли толпы религиозных фатантиков, требующих его оправдания.

Время пребывания в больнице для родов, проходящих без осложнений, двое суток. Перед выпиской маму с малышом осматривают врачи, в том числе семейный педиатр, который будет наблюдать новорожденного. Через неделю после родов мама везет малыша к педиатру – американские врачи не ходят на дом, а принимают в офисах или аптеках.

В России сведения о выписке идут из роддома в детскую поликлинику телефонограммой по фактическому адресу проживания, и над грудничком и мамой через 2 дня после выписки надвисает патронаж, даже если у мамы нет постоянной прописки и полиса ОМС. Врач и медсестра навещают их весь первый месяц жизни, и любая рожавшая женщина понимает, насколько это важно.

Рабочее место не сохраняется за американской матерью до 3 лет, так что вскоре нужна няня, ясли и детсад. Дошкольные заведения в Америке частные, муниципальные, принадлежащие корпорациям и фондам. Они не похожи на наши – дети спят днём в одежде и едят хлопья, картошку фри, суп-пюре из концентрата, баночные горошки-кукурузы или то, что принесли с собой в коробочках. Наше манно-кашное меню не популярно. Стóят ясли-сады около 1000 долларов в месяц, государственные ясли-сады дешевле, но туда очереди, и там дети из «плохих районов».

Потом встаёт вопрос о школе, которая безопасна и пристойна только в дорогих районах. Платные школы стоят по 5000-15000 долларов в год, но даже в бесплатной школе продленка обходится 1000 долларов в месяц. Бесплатные школы переполнены, четверть из них требует срочного ремонта, а в классах учится до 40 учеников.

Учителей в школах плохих районов часто заменяют парапрофессионалы – представители других профессий, закончившие курсы. Пользы от них, как от приезда парамедика-пожарника на инфаркт или инсульт, но платить им можно меньше, чем дипломированным. К тому же в США нет централизованной школьной программы, каждый штат изгаляется по-своему.

Главное в школе – безопасность мир узнаёт только о массовых американских расстрелах, а более мелкие форс-мажоры ежедневны. И в марте 2013 года пять тысяч охранников муниципальных школ Нью-Йорка, наиболее декриминализованного города страны, подали иск о несоразмерности зарплаты и риска для жизни. Они утверждали, что в городских школах «каждый день творится то же самое, что в Ньютауне, где Адам Ланза расстрелял 20 первоклассников и 7 взрослых, только медленнее.

Школьная охрана относится к городской полиции, 70 % сотрудников – женщины, прошедшие общую полицейскую подготовку, но работающие без оружия и бронежилетов. Охрана больниц и ночлежек вооружена и получает на 31 000 долларов в год больше, а школьная охрана имеет не меньшие риски.

В школах штата Калифорния учителям и другим сотрудникам уже разрешили ходить на работу с пистолетами, чтоб защищаться до прибытия полиции. Входы в школы оборудованы металлоискателями, чтобы дети не пронесли оружие, а психологи получают гранты на изучение „культуры школьных расстрелов“ и ведут профилактическую работу – опросы и анкетирования на тему „потенциально опасных учеников“ для выявления „расстрельщиков“».

По статистике, каждый пятый старшеклассник в США имеет оружие: пистолет, нож, биту… Среди вооружившихся 23 % испаноязычных школьников, 22 % чёрных и 17 % белых. Например, в школе Бронкса DeWitt Clinton High School директор хранит в шкафу отобранное оружие, среди которого тесак для разделки мяса, самодельная праща и дубинка.

А школой Junior High № 190 в Квинсе управляла банда старшеклассников Bloods, принудившая одноклассницу совершить половые акты с 17 учениками. В школе Wave Preparatory Elementary School того же Квинса у второклассника отобрали пистолет. В школе № 172 в Гарлеме семиклассницы предлагали соученикам оральный секс за доллар, через «сутенёра», учащегося в том же классе.

В одной из школ 12-летняя девочка избила 56-летнюю охранницу, и та скончалась от сердечного приступа. В другой школе три 14-летние украли деньги у учительницы 62 лет и забили её битами, придя к ней домой на дополнительные занятия.

Я не понимала, почему подруга возит на машине почти восемнадцатилетнюю дочь и в платном крыле школы передаёт её охраннику. И подруга раздражённо объясняла по телефону:

– Одно крыло школы платное, а другое – муниципальное! Когда она прыгает в машину, я жму на газ – подростки из муниципального крыла школы любят палить по хорошим машинам!

Детей эмигрантов обучают при американских школах английскому, у нас тоже организованы школы русского языка для мигрантов, но в семьях и между собой дети говорят на родном языке и плохо усваивают материал на уроках. Учитель вынужден ориентироваться на них, и это снижает общий уровень знаний.

В шестидесятые, на волне освободительной борьбы нацменьшинств, возникла дискуссия о школьниках, не справляющихся с учебной программой. Она вылилась в тему расистского отношения белых американцев к цветным, и образовательное ведомство вынудили упрощать школьную программу и занижать требования.

И если до 1965 года школьное образование США не отставало от европейского, нынешние знания американских восьмиклассников на уровне знаний учеников четвёртого класса других развитых стран, а знания выпускников 12 класса – на уровне знаний 8-го класса. В США даже популярны календарики с таблицей, помогающей определить 20 % чаевых от любой суммы – многие не могут сделать это сами.

17 мая 2009 года Dayly News опубликовало данные о том, что 70 % учеников, закончивших четвёртый класс в возрасте 10–11 лет, не умеют читать и писать; 63 % школьников США после 8-го класса не сдали экзамен по чтению и письму; 77 % восьмиклассников провалили государственный экзамен по математике.

Таков результат развлекательно-игрового стиля американского образования и роли, отведённой учителю. Ведь если у американского школьника низкая успеваемость, виноват учитель, являющийся кем-то между тренером и менеджером – обслуживающим персоналом в области овладения информацией.

Американский школьник во время урока может пить, жевать, сидеть в бейсболке, вставать и ходить по классу, а строгие замечания учителя «обижают ребёнка, развивая в нём чувство неполноценности». Школы и вузы пронизывает система жалоб и доносов, важная для контроля и прозрачности, и учитель заинтересован в том, чтоб нравиться всем ученикам, иначе контракт с ним не продлят.

Качество американской школы оценивается по результатам государственных экзаменов и проценту школьников, отчисленных или бросивших школу. Школы с хорошей успеваемостью получают дополнительное федеральное финансирование, так что всех переводят из класса в класс.

Но мотивировать учиться детей из плохих районов сложно – образование не считается там путевкой в будущее. Я даже видела в ньюйоркском метро плакат: «Если вы закончите школу, найдёте работу и женитесь до того, как заведёте детей, то у вас появится 98 % шанса не быть бедняком!»

Школьное питание такая же больная проблема, как и у нас. Министерство сельского хозяйства США разработало стандарты питания, защищающие от ожирения, но учащиеся начали носить фастфуд из дома. Опросы показали, что большинство из них ни разу в жизни не пробовали блюд «здорового» питания.

Школьной формы в Америке тоже немного, разве что в частных школах. В обычных школах достаточно дресс-кода. Например, мини-юбку меряют по кончикам пальцев на руках, и чем короче у девочки руки, тем короче юбка. Запрещена прозрачная одежда, слишком большие декольте, нецензурные рисунки и надписи на футболках.

По данным Национального центра статистики, в школах США сегодня учатся всего 49,8 % белых неиспаноязычных детей, 25 % испаноязычных, 15 % афроамериканцев и 5 процентов выходцев из Азии и Океании. Остальные – дети американских индейцев или смешанных семей, а лучшая успеваемость у белых и азиатов.

Ко всему этому Игорь пафосно добавил, что в Америке не принято «нарушать суверенитет», в том числе и суверенитет школьников. При слове «суверенитет» я напомнила про прозрачные стены туалета, сдвоенные номера с щелью и задвижкой с одной стороны. А ещё про то, как в транспорте сосед пытается сесть вам на голову в джинсах, спущенных до ануса.

Игорь покачал головой и уточнил, что «нарушение суверенитета» признак «хорошего района», где каждое слово смазано повидлом. А в «плохих районах», где слово «фак» означает подлежащее, сказуемое и всё остальное, если «задеть суверенитет», вас живенько пристрелят.

Про сдвоенный номер он напомнил, что и жителей США шокирует в российском быту многое. Например, приезжая в провинциальные российские спальные районы, американцы изумляются, что дома напоминают Гарлем, но по улицам ездят машины, как на Уолл-стрите, а из подъездов выходят люди, одетые, как в Метрополитен-опера. И в таком виде чешут на работу или в магазин.

Я ответила, что, выходя из рассыпающейся пятиэтажки людей посмотреть и себя показать, россияне сбрасывают с себя пятиэтажку, как Царевна-лягушка лягушачью шкурку. А 20 лет – маловато, чтобы безжалостно сжечь её, переступив в построенные хоромы, и это болезнь роста.

И спросила, почему американцы – выросшие в просторных каркасных домах, где не толкаются на кухне и не думают, как обустроить на антресолях спальню, чтобы в комнату влез письменный стол для ребёнка, выйдя из-за ограды своего дома, спешат стереться и смешаться с толпой, чтобы стать, выражаясь языком русской литературы, «маленькими человечками из гоголевской „Шинели“»?

Игорь согласился с этим и рассказал, что даже для детсадовского новогоднего утренника на Хэллоуин девочки требуют у родителей костюм Эльзы из мультфильма «Холодное сердце». Все приходят «в форме» Эльз, и девочка чувствует себя несчастной «без формы»… Эльзы намалёваны на детских сумочках, гольфиках, футболочках, шортиках, чашках, горшках, рюкзачках.

И добавил, что здешний быт иной, чем в России, например, американские женщины носят с собой кроссовки, чтобы переобуть туфли на каблуке, выйдя из офиса, и поберечь ноги. А российские женщины носят туфли на каблуках, но тащат в пакете в театр и ресторан дорогие туфли на более высоких каблуках, чтобы поберечь… дорогие туфли.

Я согласилась с тем, что русская жизнь более самопрезентационна – у нас чаще украшаются, наша одежда менее зарегулирована. Наши женщины убивают ноги каблуками, чтобы нравиться, а не потому, что этого требует корпоративная этика.

И Игорь заметил, что в этом смысле «остался русским», и не смог бы работать в крупной американской компании. Его выводит из себя, что корпопоративная этика требует, чтоб человек каждый день менял одежду – это подразумевает, что ночевал дома. Или, чтобы строго одевался в течение недели, но обязательно позволял себе легкомысленный пятничный штрих в одежде. И мы зацепились за тему корпоративной этики, изобретённой католической церковью в конце XIX века.

Конкуренция потребовала тогда собачьей преданности всех участников трудового процесса и смягчения разницы между хозяином, получающим миллиарды, и уборщиком, получающим центы. В число инструментов корпоративной этики вошли кодексы делового поведения; «карты этики» с телефонами консультантов по этическим вопросам; комитеты по этике, семинары по этичному поведении; экспертиза предложений для улучшения морального климата корпорации и т. д.

Схемы, придуманные для религиозных сообществ и политических партий, стали для сотрудников религией и политикой. А деланье карьеры потребовало предпочтения интересов корпорации законам страны и правам человека.

Постепенно корпоративная этика присвоила себе весь Professional – строгие костюмы, блузки и рубашки по сезонной моде, галстуки, обувь, сумки, причёски, косметику и даже выражение лица. Угрюмый, расстроенный сотрудник считался «одетым не по дресс-коду».

Деформируя личность, корпоративная этика действительно повысила производительность труда, увеличила прибыли и помогла экономическому процветанию Америки. Но это не наш путь, и экономически мы всегда будем развиваться медленнее американцев, оставаясь полноценным разнотравьем.

И справедлива шутка, что американца можно заставить прыгнуть с моста, подписав контракт и выдав предоплату, а русский прыгнет с моста, если увидит табличку «Прыгать с моста запрещено». И это не плохо, не хорошо, а просто разница менталитетов. «Умом Россию не понять» понимается в Америке как «баблом Россию не понять», но баблом нас, действительно, не понять, потому, что мы иначе оборудованы внутри.

Понаехавшие в США жаждали того, чего были лишены дома, денег и комфорта, и за это готовы были отказаться от прошлого, изменить, упростить и сузить себя. А нам у себя дома это незачем, и даже мясорубка тоталитаризма не измельчила население в фарш, не то что конформизм.

Игорь рассказал, как его знакомый эмигрант изо всех сил встраивался, терпел, улыбался до судорог в челюстях, корпел за рабочим столом до ночи, но сломался после увольнения. И не от факта, а от формата! В один прекрасный день коллеги с улыбкой пожелали ему славного уикенда. А дома месседж на телефоне сообщил об увольнении с завтрашнего числа и назвал время, когда его ждут в бухгалтерии для окончательного расчёта.

Рабочий электронный адрес оказался отключённым, корпоративный мобильный заблокированным, а пропуск во все отделы учреждения, кроме бухгалтерии, аннулированным. С точки зрения американского рационализма это логично – никто не хочет омрачать день созерцанием чужой растерянности и чужого поражения.

Увольняют и у нас, но это не может быть так обставлено, как говорится, Америка – общество потребления, а Россия – общество переживания. Игорь добавил, что всё логично – в России поведение уволенного предсказуемо, а в США собрались слишком разные люди, и не ясно, как другой поведёт себя в условиях провала.

Так же как с соседями, когда не знаешь, начнёт сосед вечером стучать в тамтам, резать во дворе барашка, жарить селёдку в молоке, угощать твоих детей жаренными в сахарном сиропе тараканами или стрелять из штурмовой винтовки.

Потому проще жить по инструкциям – увольнять, брать на работу, снимать квартиру, готовить еду, воспитывать детей, одеваться на вечеринки, принимать гостей, выбирать книгу в библиотеке и заниматься сексом. И рассказал анекдот про учёных NASA, потративших годы на создание по инструкции шариковой ручки, которая пишет в невесомости, а потом ЦРУ донесла, что русские используют в космосе карандаш.

Жизнь по инструкции не означает, добавил Игорь, что американцы ни во что не вкладывают душу, они вкладывают её иначе: всё время помня о границах. Разговор о политике и религии может «задеть чужие чувства».

Критика тоже, и принято восхищаться поющим без слуха и голоса, криворуко мастерящим и графомански пишущим. Я задела чувства аудитории радио «Давидзон», а они заплатили за встречу со мной по 25 долларов. Хотя, конечно, и они вели себя ужасающе. И Игорю стыдно за них. Но с американской точки зрения я не права.

Архитектурный ад Манхэттена

Яркие в этом городе – только такси

Уличный портрет

Машина вьетнамского ветерана

Монумент «Сфера», изуродованный 11 сентября

Рекламная акция джипа на Пятой авеню

Конные нацгвардейки

«Дом-утюг»

Попрошайка

Торговец одеждой

Уличные проповедники

Попрошайка

Набережная Гудзона

Китайский ресторан

Публичная библиотека

Линкольн Центр

На полу книжной ярмарки

Стенд на книжной ярмарке

Китайский мальчик, играющий в метро

Рекламные площади

Наш мексиканский бомжара

Об эклектике

Рокфеллер Центр

Возле Башни Свободы

***

Ворона Питера Войтюка на нашем перекрёстке

Гудзон

Панно в Гарлеме

Нянька-халтурщица, требовавшая уничтожить это фото

Наркоманка у книжного

Самоорганизованный уличный клуб в Гарлеме

Магазинчик типа «Всё для дома»

Уличный торговец в Гарлеме

Растафрианец с дочкой

Чёрные барабанщики не в полном объёме, последний не уместился в кадре

Торговля на центральной улице Гарлема

Магазин живой птицы в Гарлеме

Шахматы в Гарлеме

Подбрюшье Брайтона

Брайтонский Совок

Лев Трахтенберг в ресторане «Татьяна» на бордвоке

Букинистический

Автобус с мороженым

Подготовка полицейского поста к выпускному на пляже Брайтона

Рокфеллер Центр

Уцелевший домик

Ольга Славникова, британский литературный переводчик Энрю Бромфильд и Виталий Пуханов возле стенда молодёжной литературной премии «Дебют» на книжной ярмарке