Павел Судоплатов родился на Украине, в городе Мелитополе, в 1907 году. Еще мальчишкой он стал очевидцем многих событий Гражданской войны. «Мое восприятие событий того времени, — писал он впоследствии, — можно считать типичным для семей с низким достатком, которым нечего было терять. Вполне естественно, я всей душой поверил, прочтя написанную Бухариным “Азбуку революции”, что общественная собственность будет означать построение справедливого общества, где все будут равны, а страной будут управлять представители крестьянства и рабочего класса в интересах простых людей, а не помещиков и капиталистов».

В 1918 году в Красную армию вступает старший брат Павла Николай, а сам Павел дважды убегал из дому, чтобы с оружием в руках защищать власть рабочих и крестьян, но по малолетству его возвращали родителям.

В марте 1919 года у Судоплатова появляется его первый политический наставник — им был один из организаторов мелитопольского подполья старый большевик И. В. Булыга. Под его руководством в Мелитополе прошли две дерзкие диверсионные операции: нападение на германскую комендатуру и поджог немецкого склада с военным снаряжением. После занятия Мелитополя красными Булыга создаст боевой отряд для поддержания революционного порядка в городе. Вступивший в этот отряд Павел будет выполнять первые оперативные поручения — слушать на улицах, о чем говорят в толпе. А по другую сторону баррикад сражался человек, судьбу которого через много лет решит именно П. А. Судоплатов, — один из командиров Корпуса сечевых стрельцов атаман Е. Коновалец.

В июне 1919 года Павлу все же удалось стать бойцом Мелитопольского рабочего отряда в составе Красной армии.

Служил он недолго — всего-то до августа, однако за это время успел испытать многое. Например, горечь первого поражения, когда казачья сотня кубанцев, зашедшая в тыл 1-го Ударного (Мелитопольского) полка, обратила в бегство плохо обученных бойцов. Мальчишка попал в плен, но сумел убежать, воспользовавшись тем, что сторожа его упились самогоном в стельку. Была также жаркая Одесса, где Павел попал в больницу с подозрением на тиф как раз накануне захвата города белыми. Сыпняк не подтвердился, но целых пять месяцев Судоплатов жил на улице вместе с другими беспризорниками. Попытки связаться с большевистским подпольем в городе не удались. Но когда к Одессе в начале февраля 1920 года подошли красные войска, Павел участвовал в уличных боях в рядах восставших рабочих, а потом помогал красноармейцам вылавливать спрятавшихся белогвардейцев — благо хорошо изучил все укромные уголки портового города, пока сам скитался. Зимой 1920 года он вновь вступает в ряды Красной армии и становится бойцом роты связи (тут ему пригодилось начальное образование, полученное еще в Мелитополе) 123-й стрелковой бригады, входившей в состав 41-й дивизии 14-й армии. В декабре, после упорных боев с поляками и отрядами петлюровцев, дивизию сводят в бригаду в составе 44-й дивизии 12-й армии.

Тысяча девятьсот двадцать первый год в судьбе Павла Судоплатова становится поистине переломным. Комиссар дивизии Упит обратил внимание на смышленого паренька и предложил ему поехать учиться на курсы политработников в Киев. Но в дело вмешался его величество случай, хотя знатоки говорят, что случайность — это всего лишь незапланированная закономерность. В июле 1921 года в засаду, устроенную украинскими националистами, попали сотрудники Особого отдела 44-й дивизии, и многие из них погибли. Кем их заменить? В числе других был и Судоплатов — его назначили телефонистом, а затем он стал шифровальщиком. Так началась служба юного Павла Судоплатова в органах ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ.

«В дивизии, где я служил, вместе с нами сражались поляки, австрийцы, немцы, сербы и даже китайцы. <…> Борьба шла жестокая, и случалось, что целые деревни оказывались уничтоженными украинскими националистами и бандформированиями: всего в ходе Гражданской войны на Украине погибло свыше миллиона человек. Мое поколение вскоре привыкло к жестокости той войны, потерям и лишениям. Мы считали все это вполне естественным. <…>

Опыт, приобретенный при выполнении обязанностей телефониста, а затем шифровальщика, оказался бесценным. Я печатал документы с грифом “Секретно”, посылавшиеся командованию, и расшифровывал телеграммы, которые мы получали непосредственно от главы ВЧК Феликса Дзержинского из Москвы».

Когда дивизия, в которой служил Судоплатов, была переведена в Житомир, главной задачей особого отдела стала помощь местному ЧК в проникновении в партизанское подполье украинских националистов, руководимое Петлюрой и Коновальцем.

«Опыт общения с главарями формирований украинских националистов, являвшимися, по существу, настоящими хозяевами в своей округе, помог мне в дальнейшем, когда я стал оперативным сотрудником безопасности, — пишет в своих воспоминаниях Павел Анатольевич. — На своей собственной шкуре испытал я, каково иметь дело с заговорами в подполье».

В судьбе Павла Судоплатова произошли серьезные изменения. Он вступает в ряды Коммунистического союза молодежи. Тем, кто мало знаком с историей этой организации, мы можем сказать, что в те годы это был авангард искренней и мужественной молодежи. Большим ударом для Павла стала гибель старшего брата Николая, павшего в бою с одним из отрядов Коновальца. Каким образом это отразилось на отношении Судоплатова к украинским националистами, мы можем только гадать, но личную мотивацию при исполнении специальных операций ни тогда, ни сейчас никто еще не отменял. Однако, возможно, что смерть брата повлияла на уход нашего героя с военной службы.

В начале сентября 1923 года Павел Судоплатов подает рапорт об увольнении начальнику Славутинского погранпоста. Кроме смерти брата и накопившейся психологической усталости (война — это не в тире пострелять), на его решение могла повлиять и другая причина: после окончания Гражданской войны началось сокращение чекистского аппарата, и в первую очередь под него попадали лица, не годные по возрасту или состоянию здоровья к военной службе. В двадцать третьем Павлу было шестнадцать — маловато, и не исключено, что рапорт был написан добровольно-принудительно. Так или иначе, он вернулся домой в Мелитополь.

С января 1925 года Павел Судоплатов — секретарь ячейки ЛКСМУ завода им. В. В. Воровского в родном городе, а в феврале того же года окружной комитет комсомола рекомендует «товарища Судоплатова» на работу в органы ОГПУ.

Семнадцатилетнего Павла Судоплатова назначают сводчиком информационного отделения Мелитопольского окружного отдела ГПУ УССР. Информационное отделение (часть Информационного отдела, входившего в состав Секретно-оперативного управления ОГПУ) отвечало за обеспечение партийного и советского руководства в центре и на местах информацией о политическом и экономическом положении страны и отдельных регионов. В качестве источников информации служили доклады секретных сотрудников (агентов), работающих на предприятиях и в учреждениях (токарями, слесарями, машинистками, да кем угодно), сведения о происшествиях, следственные материалы, поступавшие из милиции, периодическая печать и даже слухи. До 1927 года Судоплатов занимался обработкой оперативной информации, составлением отчетов и сводок, и получалось у него неплохо, потому что он умел анализировать факты и делать прогнозы, что дано не каждому.

В 1928 году его переводят на оперативную работу и повышают в должности — он становится помощником уполномоченного учетно-статистического отделения Мелитопольского окружного отдела ГПУ. В качестве младшего оперативного сотрудника Павел курирует работу нескольких агентов, действовавших в болгарской, греческой и немецкой колониях-поселениях. Работа с агентами, осведомителями и кадровыми секретными сотрудниками требовала от нашего героя выдержки, терпения и хладнокровия, и здесь уместно вспомнить начальника Особого отдела Департамента полиции царской России полковника С. В. Зубатова, профессионала высшей пробы. Он неоднократно разъяснял своим подчиненным правила работы с секретными сотрудниками, отмечая, что единственное средство быть в курсе деятельности оппозиционеров — это иметь своих людей в каждой ячейке общества. А главная задача оперативного сотрудника спецслужб — организовать тонкую и четко функционирующую сеть секретных осведомителей, работающих повсюду.

«Пути поиска таких людей различны, — говорил Зубатов своим офицерам, — но метод один: офицер охраны должен быть человековедом. Повторяю и повторяю: не смотрите на дело приобретения сотрудника как на рыночную куплю-продажу. И ни в коем случае не относитесь к вашему человеку небрежно или, хуже того, с презрением, коего он, возможно, и заслуживает, ибо никто из нас не станет оправдывать Иуду, продавшего Христа. Однако упрячьте эти свои мысли и чувства поглубже. Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный ваш шаг — и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно».

В феврале 1928 года Судоплатов вступает в ряды Всесоюзной Коммунистической партии большевиков — ВКП(б).

В августе 1928 года наш герой получает очередное повышение и переводится в столицу тогдашней Украины — город Харьков, где назначается помощником уполномоченного секретного отделения Харьковского окротдела ГПУ УССР. Секретный, а с марта 1931 года секретно-политический отдел в составе Секретно-оперативного управления ОГПУ и его отделения на местах занимались борьбой с активными антисоветскими партиями и группами, националистами, работой в среде творческой интеллигенции и духовенства.

В том же году Павел вступает в брак с коллегой по работе Э. К. Кагановой.

Затем, в отрезок времени до 1930 года (более точные данные в личном листке по учету кадров отсутствуют), П. А. Судоплатова переводят в центральный аппарат ГПУ УССР и назначают помощником уполномоченного Отдела информации и политического контроля. Этот отдел был образован путем слияния в ноябре 1925 года двух отделов — информационного и политконтроля — в единую структуру. Необходимо подчеркнуть, что в личном листке по учету кадров рукой Павла Анатольевича указана должность именно помощника уполномоченного. Об этом периоде работы нам известно мало, вероятнее всего, в новой должности сочетались как оперативная, в том числе агентурная, так и аналитическая составляющие.

«Мой рабочий день, — вспоминал П. А. Судоплатов, — начинался в десять часов утра и заканчивался в шесть вечера с коротким перерывом на обед. После этого шли встречи с осведомителями на явочных квартирах. Они продолжались с половины восьмого вечера до одиннадцати. Затем я возвращался на службу, чтобы доложить начальству о полученных мною оперативных материалах».

С 1922 года ГПУ, а позднее НКВД — КГБ и служба внешней разведки отправляли ежемесячные доклады советскому руководству о положении дел в стране, о трудностях и недостатках в работе различных предприятий и организаций, и эти данные учитывались, когда принимались важные решения на государственном уровне. Да, отслеживались и отдельные лица, и эта слежка была оправданной, потому что у советской власти были много врагов. И в то же время очень часто в гребенку подозрительности попадали невиновные люди. Вот как пишет об этом сам Судоплатов:

«По иронии судьбы отделение информации нашего отдела возглавлял бывший царский офицер Козельский, происходивший из древней и обедневшей дворянской семьи. Хотя этот человек и служил в царской армии, его симпатии к большевикам, проявившиеся в годы революции, позволили ему завоевать наше доверие. В 1937 году он покончил самоубийством, чтобы избежать ареста во время кампании чисток…»

Примерно до 1932–1934 года чистка кадров в ОГПУ происходила путем перемещения «подозрительных лиц» на хозяйственную и советскую работу. Так, в августе 1931 года по делу «Весна» были сняты с постов Л. Н. Бельский, полпред ОГПУ по Московской области; И. А. Воронцов, начальник Административно-организационного управления; Е. Г. Евдокимов, начальник Секретно-оперативного управления; С. А. Мессинг, начальник Иностранного отдела; Я. К. Ольский, начальник Особого отдела.

А П. А. Судоплатова в 1930 году переводят в резерв назначений ГПУ УССР, откуда отправляют заведующим культурно-воспитательной частью трудовой коммуны ГПУ УССР для правонарушителей в селе Ладан под городом Прилуки. Сам он вспоминает: «Я получил новое — весьма необычное, но весьма важное — задание, которое совместно контролировалось руководителями ОГПУ и партийными органами. Моя новая должность называлась: комиссар спецколонии в Прилуках для беспризорных детей. После Гражданской войны подобного рода колонии ставили своей целью покончить с беспризорностью детей-сирот, которых голод и невыносимые условия жизни вынуждали становиться на путь преступности. На содержание этих колоний каждый чекист должен был отчислять десять процентов своей заработной платы. При колониях создавались мастерские и группы профессиональной подготовки — трудовой деятельности ребят придавалось тогда решающее значение. Завоевав доверие колонистов, мне удалось организовать фабрику огнетушителей, которая вскоре начала приносить доход.

Благодаря положению моей жены в украинских партийных кругах я дважды встречался с Косиором, тогдашним секретарем ЦК Коммунистической партии Украины. Эти встречи проходили на квартире Хатаевича[9], куда нас приглашали в качестве гостей. Особое впечатление на меня производило, как оба руководителя смотрели на будущее Украины. Экономические проблемы и трагедию коллективизации они рассматривали как временные трудности, которые следует преодолевать всеми возможными средствами. По их словам, необходимо было воспитать новое поколение, абсолютно преданное делу коммунизма и свободное от всяких обязательств перед старой моралью. Наибольшее внимание следовало уделять развитию и поддержке новой украинской интеллигенции, враждебно относящейся к националистическим идеям. Потребовались еще шестьдесят лет и развал Советского Союза, чтобы стало очевидным: нужно было проявить, по крайней мере, терпимость и постараться понять противную сторону, а не стремиться во что бы то ни стало ее уничтожить».

В 1931 году заместителем председателя ОГПУ при СНК СССР назначается В. А. Балицкий, ранее занимавший пост председателя украинского ГПУ. Постепенно, как поступил бы на его месте каждый, он переводит в Москву нескольких своих доверенных сотрудников, в том числе в феврале 1932 года — П. А. Судоплатова.

Вначале Павел Анатольевич был инспектором, а затем — старшим инспектором Отдела кадров ОГПУ. Подобное назначение (кадры решают все!) может говорить о желании Балицкого держать под контролем все кадровые перемещения в центральном аппарате ОГПУ. В должности старшего инспектора П. А. Судоплатов курирует комплектование и перемещения по службе в Иностранном отделе ОГПУ. Он знакомится с начальником отдела А. Х. Артузовым и его заместителем А. А. Слуцким. В 1933 году он переходит на оперативную работу в разведке в должности оперативного уполномоченного.

С 1925 года ОГПУ стало одним из главных центров по подготовке разведчиков, и здесь можно выделить два направления: создание сети разведчиков-нелегалов, которых в числе прочего готовили для проведения диверсий во враждебных СССР государствах в случае войны, и физическое устранение политических противников рабоче-крестьянской власти за рубежом.

В составе органов госбезопасности подготовкой и проведением специальных операций за рубежом занимались два подразделения: Иностранный отдел и Особая группа при председателе ОГПУ. Именно в задачи Иностранного отдела входила ликвидация лидеров контрреволюции, а также расправа с предателями из своей среды.

Особая группа, созданная председателем ОГПУ В. Р. Менжинским во второй половине 1926 года, первоначально задумывалась как параллельный (независимый от ИНО) разведывательный центр, предназначенный для выполнения специальных операций стратегического характера. Создание структур с аналогичными задачами позволяло иметь каналы перепроверки информации, а в случае провала одной из групп можно было компенсировать неудачу активизацией другой, работающей в той же стране. Формирование разведывательного центра связано с именем Я. И. Серебрянского, ближайшего соратника и одного из учителей П. А. Судоплатова.

В 1930 году П. А. Судоплатов переходит из Отдела кадров на работу в Иностранный отдел ОГПУ. В дело опять вмешался случай. В 1933 году сотрудник ИНО Т. Кулинич, отвечавшая за оперативное наблюдение и борьбу с украинской эмиграцией на Западе, подает рапорт об отставке по состоянию здоровья. Начальник Иностранного отдела А. X. Артузов, по долгу службы знавший, что П. А. Судоплатов не только родился и вырос на Украине, но и имеет опыт оперативной и аналитической работы в местных условиях, предложил ему занять вакантную должность. Сначала Судоплатов становится оперуполномоченным 5-го, а затем 8-го отделения ИНО. К тому времени его жена Эмма тоже перевелась в Москву и получила назначение в Секретно-политический отдел.

«Видную роль в руководстве Иностранным отделом, — вспоминал Павел Анатольевич, — помимо Артузова и Слуцкого, играли Берман, Федоров (возглавлявший борьбу с эмиграцией), Шпигельглаз, Минскер, Эйтингон и Горожанин».

Артур Христофорович Артузов (Артур Евгений Леонард Фраучи, 1891–1937) в 1922–1927 годах возглавлял Контрразведывательный отдел ГПУ — ОГПУ, на этом посту руководил операциями «Трест» и «Синдикат-2», в результате которых были арестованы Б. В. Савинков и С. Рейли, а также разгромлены многие подпольные террористические группы. В 1931–1935 годах Артузов руководил Иностранным отделом ОГПУ. С мая 1934 года, по совместительству, — заместитель начальника IV (Разведывательного) управления РККА, в мае 1935 года освобожден от работы в ИНО в связи с переходом в военную разведку.

Слуцкий Абрам Аронович (1898–1938) занимал руководящие должности в Экономическом управлении ОГПУ с 1926 года. В 1930 году его переводят во внешнюю разведку, а в 1931 году назначают заместителем начальника ИНО. Одновременно в 1931–1933 годах Слуцкий являлся главным «легальным» резидентом ИНО в ряде стран Европы.

Берман Борис Давыдович (1901–1939) работал в Иркутской ГубЧК с 1921 года. С 1928 по 1930 год находился на оперативной работе в Средней Азии, участвовал в операциях по ликвидации басмачества. С января 1931 года — сотрудник внешней разведки, работал в «легальной» резидентуре в Берлине, в 1933 году — в Риме. Помощник начальника ИНО, с 1934 года — заместитель начальника ИНО.

Федоров Андрей Павлович (1888–1937) в 1916 году окончил Александровское военное училище, с 1920 года — сотрудник Особого отдела 10-й армии, до 1922 года служил на Кавказе. С 1922 года — сотрудник КРО ГПУ — ОГПУ, ближайший помощник Артузова, участник операции против Б. В. Савинкова. До 1933 года официально являлся начальником отделения КРО, очевидно, параллельно работал в ИНО. Затем был назначен начальником разведотдела УГПУ по Ленинграду и Ленинградской области.

Шпигельглаз Сергей Михайлович (1897–1941) являлся соратником Артузова по «комиссии Кедрова» (1918 г.). С 1922 года — уполномоченный КРО ГПУ, а затем ИНО ОГПУ, четыре года находился на оперативной работе в Монголии. С сентября 1926 года по 1936 год — помощник начальника ИНО, неоднократно выезжал в нелегальные командировки за границу (Китай, Германия, Франция).

Минскер Яков Григорьевич (1891–1934) в 1920–1921 годах был оперативником Коминтерна и военной разведки на Дальнем Востоке и в Китае. С 1922 года сотрудник ИНО, в 1922–1924 годах работал в «легальной» резидентуре ИНО в Персии, в 1925 году — в Шанхае. С 1926 года — «легальный» резидент ИНО в Турции, с 1929 года — в центральном аппарате ИНО ОГПУ. Начальник отделения Дальнего Востока.

Горожанин Валерий Михайлович (1889–1938) — член коллегии Николаевской ГубЧК с 1920 года. В 1921–1923 годах и 1924–1930 годах — начальник Секретного отдела ВУЧК и СО ГПУ УССР. С декабря 1933 года — заместитель начальника Секретно-политического отдела ОГПУ. С июля 1933 года — помощник начальника ИНО. Горожанин вполне мог знать П. А. Судоплатова по работе на Украине.

Все перечисленные Павлом Анатольевичем руководящие сотрудники Иностранного отдела, ставшие его наставниками, в совокупности обладали колоссальным опытом подпольной, нелегальной и боевой работы. Это, несомненно, послужило одной из причин дальнейшей успешной и плодотворной работы Судоплатова в советской внешней разведке.

Исполняя распоряжение партии, руководство Иностранного отдела ГУГБ приняло решение о внедрении в среду украинских националистов собственного сотрудника. Летом 1934 года выбор был сделан в пользу П. А. Судоплатова.

«Слуцкий, к тому времени начальник Иностранного отдела, — вспоминает Судоплатов, — предложил мне стать сотрудником-нелегалом, работающим за рубежом. Сначала это показалось мне нереальным, поскольку опыта работы за границей у меня не было и я ничего не знал об условиях жизни на Западе. К тому же мои знания немецкого, который должен был мне понадобиться в Германии и Польше, где предстояло работать, равнялись нулю.

Однако чем больше я думал об этом предложении, тем более заманчивым оно мне представлялось. И я согласился.

После чего сразу приступил к интенсивному изучению немецкого языка — занятия проходили на явочной квартире пять раз в неделю.

Опытные инструкторы обучали меня также приемам рукопашного боя и владению оружием. Исключительно полезными для меня были встречи с заместителем начальника Иностранного отдела ОГПУ — НКВД Шпигельглазом. У него был большой опыт работы за границей в качестве нелегала — в Китае и Западной Европе. В начале 30-х гг. в Париже “крышей” ему служил рыбный магазин, специализировавшийся на продаже омаров, расположенный возле Монмартра.

После восьми месяцев обучения я был готов отправиться в свою первую зарубежную командировку в сопровождении Лебедя, “главного представителя” ОУН[10] на Украине, а в действительности — нашего тайного агента на протяжении многих лет. Лебедь с 1915 по 1918 г. просидел вместе с Коновальцем в лагере для военнопленных под Царицыном. В Гражданскую войну он стал заместителем Коновальца и командовал пехотной дивизией, сражавшейся против частей Красной армии на Украине. После отступления Коновальца в Польшу в 1920 г. Лебедь был направлен им на Украину для организации подпольной сети ОУН. Но там его арестовали. Выбор перед ним был простой: или работать на нас, или умереть.

Лебедь стал для нас ключевой фигурой в борьбе с бандитизмом на Украине в 20-х годах. Его репутация в националистических кругах за рубежом оставалась по-прежнему высокой: Коновалец рассматривал своего представителя как человека, способного провести подготовительную работу для захвата власти ОУН в Киеве в случае войны. От Лебедя, которому мы разрешали выезжать на Запад в 20-х и 30-х годах по нелегальным каналам, нам и стало известно, что Коновалец лелеял планы захвата Украины в будущей войне. В Берлине Лебедь встречался с полковником Александером, предшественником адмирала Вильгельма Канариса на посту руководителя германской военной разведслужбы в начале 30-х гг., и узнал от него, что Коновалец дважды виделся с Гитлером, который предложил, чтобы несколько сторонников Коновальца прошли курс обучения в нацистской партийной школе в Лейпциге».

Куратором и одним из основных наставников П. А. Судоплатова в период его подготовки к нелегальной заграничной командировке стал опытный разведчик П. Я. Зубов.

Петр Яковлевич Зубов (1898–1952) с 1919 года был членом большевистской боевой дружины в Грузии, с 1920 года работал в органах ЧК — ГПУ в Закавказье. В 1928–1930 годах — сотрудник «легальной» резидентуры ИНО ОГПУ в Стамбуле, в 1930–1931 годах участвовал в ликвидации бандформирований в Грузии и Абхазии, в 1931–1933 годах — оперативник «легальной» резидентуры ОГПУ в Париже. С 1933 года — сотрудник Иностранного отдела ОГПУ. Этот человек станет одним из ближайших помощников П. А. Судоплатова во время Великой Отечественной войны.

Первоначальный курс обучения начинающий разведчик закончил в марте 1935 года. В это же время его жена Эмма была переведена в Иностранный отдел НКВД и также прошла специальный курс обучения. В будущей операции планировалось использовать ее в качестве связной между Павлом и Центром. По легенде, Эмма была студенткой из Женевы, а сам Павел выехал за границу под именем молодого украинского националиста Павла Анатольевича Яценко, якобы племянника В. Лебедя.

В середине весны 1935 года П. А. Судоплатов выехал в Финляндию в сопровождении Лебедя, который, переправив «племянника» за границу, вернулся через Москву в Харьков. В течение двух месяцев наш герой находился в Хельсинки, где проходил «акклиматизацию» под наблюдением К. Полуведько, главного представителя Е. Коновальца в Финляндии. Полуведько, проживавший по фальшивому паспорту, отвечал за контакты между украинскими националистами на Западе и их подпольной организацией в Ленинграде. При этом, как и Лебедь, он был агентом советских спецслужб. Естественно, что ни Лебедь, ни Полуведько не подозревали о двойной жизни друг друга — многоходовая оперативная игра требовала полной конспирации.

Примечательно, что Полуведько настолько поверил в созданный Судоплатовым образ ярого украинского националиста, что даже предложил Центру его убрать!

Одновременно Судоплатов находился под опекой «легального» резидента в Финляндии Б. А. Рыбкина (Кин) и его помощницы (впоследствии супруги) З. И. Воскресенской (Ирина). Воскресенская поддерживала контакт с Полуведько и в это же время координировала в Норвегии работу нелегальной разведывательно-диверсионной группы Э. Ф. Волльвебера (Антон).

«В Финляндии (а позднее и в Германии), — вспоминает П. А. Судоплатов, — я жил весьма скудно: у меня не было карманных денег, и я постоянно ходил голодный. Полуведько выделял мне всего десять финских марок в день, а их едва хватало на обед — при этом одну монетку надо было оставлять на вечер для газового счетчика, иначе не работали отопление и газовая плита. На тайные встречи между нами, расписание которых было определено перед моим отъездом из Москвы, Зоя Рыбкина и ее муж Борис Рыбкин, резидент в Финляндии, руководивший моей разведдеятельностью в этой стране, приносили бутерброды и шоколад. Перед уходом они просматривали содержимое моих карманов, чтобы убедиться, что я не взял с собой никакой еды: ведь это могло провалить нашу игру».

После двух месяцев «карантина» от Коновальца в Хельсинки прибыли связные — О. Грибивский из Праги и Д. Андриевский из Брюсселя. Путь в Германию лежал через Швецию, куда Павел и сопровождавшие его лица отправились пароходом. В Стокгольме у Судоплатова произошла неприятная история с фальшивым паспортом, фотография на котором совершенно не соответствовала «оригиналу». Но инцидент быстро уладили его спутники, и после недельного пребывания в Швеции (еще один «карантин») вся группа благополучно прибыла на место назначения. К слову сказать, в Германии никаких неприятностей с паспортом уже не было. В июне 1935 года Павел прибыл в Берлин и стал ждать встречи с лидером украинских националистов Е. Коновальцем, которая состоялась летом 1936 года на конспиративной квартире, принадлежавшей немецкой разведке (находилась она в здании музея этнографии). Коновалец с большим пристрастием расспрашивал Судоплатова о ситуации на Украине и настолько проникся доверием, что в сентябре по его рекомендации «Павла Яценко» направили на три месяца в нацистскую школу в Лейпциге.

«Во время учебы, — вспоминает наш герой. — я имел возможность познакомиться с оуновским руководством. Слушателей школы, естественно, интересовала моя личность. Однако никаких проблем с моей “легендой” не возникало.

Мои беседы с Коновальцем становились между тем все серьезнее. В его планы входила подготовка административных органов для ряда областей Украины, которые предполагалось освободить в ближайшем будущем, причем украинские националисты должны были выступать в союзе с немцами. Я узнал, что в их распоряжении уже имеются две бригады, в общей сложности около двух тысяч человек, которые предполагалось использовать в качестве полицейских сил в Галиции (части Западной Украины, входившей тогда в Польшу) и в Германии.

Оуновцы всячески пытались вовлечь меня в борьбу за власть, которая шла между двумя их главными группировками: “стариков” и “молодежи”. Первых представляли Коновалец и его заместитель Мельник, а “молодежь” возглавляли Бандера и Костарев. Моей главной задачей было убедить их в том, что террористическая деятельность на Украине не имеет никаких шансов на успех, что власти немедленно разгромят небольшие очаги сопротивления. Я настаивал на том, что надо держать наши силы и подпольную сеть в резерве, пока не начнется война между Германией и Советским Союзом, а в этом случае — немедленно их использовать.

Особенно тревожили террористические связи этой организации, в частности договоренность с хорватскими националистами и участие в убийстве югославского короля Александра и министра иностранных дел Франции Луи Барту. Для меня было открытием, что все эти террористы финансируются абвером — разведывательной и контрразведывательной службой вермахта. Полной неожиданностью явилась для меня и новость, что убийство польского министра генерала Перацкого в 1934 году украинским террористом Мацейко было проведено вопреки приказу Коновальца и стоял за этим Бандера, соперничавший с последним за власть. <…>

В общении со своими коллегами по нацистской партийной школе я держался абсолютно уверенно и независимо: ведь я представлял головную часть их подпольной организации на Украине, в то время как они являлись всего лишь эмигрантами, существовавшими на немецкие подачки. Я имел право накладывать вето на их предложения, поскольку выполнял инструкции своего “дяди” (Вуйко). Если что-то в их высказываниях мне не нравилось, достаточно было просто сказать: “Вуйко не велел!”

Именно таким образом я отверг предложение о моей встрече с полковником Лахузеном из штаб-квартиры абвера. Вступать в прямые контакты с германской разведкой было бы рискованно, так как немцы могли попытаться принудить меня к сотрудничеству. Снова и снова приходилось мне повторять свои возражения по поводу встречи с кем-либо из абвера.

Однажды, когда мы гуляли с Коновальцем, к нам подошел уличный фотограф и сфотографировал нас, передав пленку Коновальцу, заплатившему за это две марки. Я возмутился. Было ясно, что мое берлинское окружение хочет иметь фотографию в своем досье, чтобы потом, когда им понадобится, они могли разыскать меня. Тогда же на улице я выразил свой недвусмысленный протест Коновальцу. Было бы непростительной ошибкой, если такая фотография оказалась бы в руках у немцев, заявил я ему, нисколько не сомневаясь, что именно это и было его истинной целью. Коновалец попытался как-то меня успокоить. По его словам, не было ничего предосудительного в том, что какой-то уличный фотограф, зарабатывающий себе на жизнь, сфотографировал нас вдвоем, прогуливающимися по берлинской улице.

Позднее я убедился, что был прав. В годы войны СМЕРШ захватил двух лазутчиков на Западной Украине, у одного из них была эта фотография. Когда его спросили, зачем она ему нужна, он ответил: “Я не имею понятия, кто этот человек, но мы получили приказ ликвидировать его, если обнаружим”.

Я сумел войти в доверие к Коновальцу, передав ему содержимое одного конфиденциального разговора. Как-то Костарев и еще несколько молодых украинских националистов, слушателей нацистской партийной школы, стали говорить, что Коновалец слишком стар, чтобы руководить организацией, и его следует использовать лишь в качестве декоративной фигуры. Когда они спросили мое мнение, я возмущенно ответил:

— Да кто вы такие, чтобы предлагать подобное? Наша организация не только полностью доверяет Коновальцу, но и регулярно получает от него поддержку, а о вас до моего приезда сюда мы вообще ничего не слышали.

Когда я рассказал об этом Коновальцу, лицо его побледнело. Позже Костарев был уничтожен. Не думаю, что это случайное совпадение. <…>

Коновалец привязался ко мне и даже предложил, чтобы я сопровождал его в инспекционной поездке в Париж и Вену с целью проверки положения дел в украинских эмигрантских кругах, поддерживавших его. <…>

Центр <…> решил воспользоваться этой возможностью, чтобы организовать мне встречу с моим курьером. Согласно инструкции из Москвы, мне надлежало по возможности выйти на такую встречу в Париже и позднее в Вене. Для этого я должен был дважды в неделю появляться между пятью и шестью вечера на углу Плас-де-Клиши и бульвара де-Клиши. <…> В первое же свое появление на условленном месте я увидел собственную жену… Усилием воли мне удалось заставить себя удостовериться, что за мной нет никакой слежки, и лишь после этого я приблизился к Эмме. Мне сразу же стало совершенно ясно: место для рандеву выбрано крайне неудачно, так как сновавшая вокруг толпа не давала возможности проверить, есть ли за тобой “хвост” или нет.

Опыт моей работы в Харькове против польской агентуры научил меня, что почти во всех провалах виноват был неудачный выбор места встречи. <…>

Я информировал ее о положении дел в украинских эмигрантских кругах и о той значительной поддержке, которую они получали от Германии. Особенно любопытной показалась ей информация, касавшаяся раздоров внутри украинской организации. <…>

После нашего приезда в Вену я отправился на заранее определенное место встречи, где застал моего куратора и наставника по работе в Москве Зубова. Это был опытный разведчик, и я всегда стремился получить от него как можно больше знаний. Я подробно информировал его о деятельности Коновальца. <…>

Из Вены я возвратился в Берлин, где в течение нескольких месяцев шли бесполезные переговоры о возможном развертывании сил подполья на Украине в случае начала войны. В этот период я дважды ездил из Германии в Париж, встречаясь там с лидерами украинского правительства в изгнании. Коновалец предостерег меня в отношении этих людей. по его словам, их не следовало воспринимать серьезно, поскольку в реальной действительности все будут решать не эти господа, протиравшие штаны в парижских кафе, а его военная организация».

В начале лета 1936 года судоплатовский «дядя» Лебедь прислал (по приказу Центра, разумеется) распоряжение о возвращении «Павла Яценко» на Украину, где, согласно легенде, его должны были оформить радистом на советское судно, совершавшее регулярные рейсы в иностранные порты. Это давало бы возможность поддерживать постоянную связь между оуновским подпольем в СССР и руководством ОУН за рубежом. Возвращение в СССР намечалось через Финляндию, где Судоплатову предстояло нелегально пересечь Государственную границу СССР на одном из труднодоступных участков в районе станции Лоймола (ныне Карелия). Однако в ночь с 23 на 24 июля он был задержан финским пограничным патрулем.

Нашего героя препроводили в тюрьму в Хельсинки, где его допрашивали в течение месяца. К счастью, легенда Павла выдержала проверку финской контрразведки и тесно связанной с ней военной организации абвера (КО «Финляндия»), представители которой чувствовали себя на земле Суоми не менее вольготно, чем в Германии. Можно себе представить, сколько седых волос прибавилось у руководителей операции, когда их сотрудник, сообщивший через З. И. Воскресенскую о возвращении домой с ценной информацией, вдруг исчез бесследно.

Было даже предположение, что Судоплатов раскрыт и ликвидирован А. Сушко по приказу Е. Коновальца. С целью разобраться, что же произошло, на границу с Финляндией выехали С. Шпигельглаз и П. Зубов.

К счастью, финляндская эпопея П. А. Судоплатова завершилась благополучно: представитель ОУН в Хельсинки К. Полуведько засвидетельствовал личность «Павла Яценко» перед финскими властями и проводил последнего до Таллина. Там разведчик получил фальшивый литовский паспорт и в советском консульстве оформил по нему краткосрочную туристическую визу для поездки в Ленинград. А в Ленинграде он ушел от опеки гида, который (десять против одного) был в контакте с местным секретно-политическим отделом, и благополучно добрался до Москвы. У коллег Судоплатова из ленинградской контрразведки из-за пропажи «иностранца» наверняка были большие неприятности.

«Успешная командировка в Западную Европу, — вспоминал П. А. Судоплатов, — изменила мое положение в разведке. О результатах работы было доложено Сталину и Косиору, секретарю ЦК Коммунистической партии Украины, а также Петровскому, председателю Верховного Совета республики. В кабинете Слуцкого, где я докладывал в деталях о своей поездке, меня представили двум людям: один из них был Серебрянский. начальник Особой группы при наркоме внутренних дел — самостоятельного и в то время мне неизвестного Центра закордонной разведки органов безопасности, — а другой. по-моему, Васильев, сотрудник секретариата Сталина. Ни того ни другого я прежде не знал».

Скорее всего, Павел Анатольевич имел в виду руководящего работника Коминтерна Б. А. Васильева, отвечавшего в ИККИ за разработку и осуществление ряда военно-конспиративных программ и тесно сотрудничавшего в этой области с Иностранным отделом ГУГБ НКВД и Разведывательным управлением Штаба РККА.

Снова предоставим слово П. А. Судоплатову, который, конечно же не зная о том, что произойдет в 2014 году на Украине (нак называемый Евромайдан), грамотно расставляет все точки над «i»:

«Накануне войны немцы пытались наладить сотрудничество с оуновцами. Их директива “О едином генеральном плане повстанческого штаба ОУН”, принятая 22 декабря 1940 года, согласовывалась с немецкой разведкой. В ней. как нам стало известно, говорилось, что “Украина находится накануне вооруженного восстания, сразу же после выступления немецкой армии миллионы людей возьмут оружие, чтобы уничтожить Советы и создать свое украинское государство”. Поэтому необходимо, чтобы на Украине действовала организованная политическая национальная сила, которая возглавила бы вооруженное восстание и повела народ к победе. “Такая сила у нас есть, — утверждалось в директиве, — это ОУН в союзе с немцами. Она действует, организовывает украинские массы, выводит их на борьбу”. В директиве ставились задачи террористического и диверсионного характера, шла речь о создании центра политического и военного руководства, а также о подготовке и обучении кадров. “Мы должны захватить в свои руки военные пункты и ресурсы Донбасса, морские порты, увлечь за собой молодежь, рабочих, крестьян и армию. Мы должны ударить везде и одновременно, чтобы разбить врага и рассеять его силы. Украинское военное восстание — на всех украинских землях, на всех советских территориях, чтобы довести до полного развала московскую советскую тюрьму народов”. В установках ОУН была объявлена беспощадная война всему украинскому и русскому народу, поддерживающему Советскую власть, зафиксировано “требование о ликвидации врага, указывались функции службы безопасности”, которая должна была выявлять коммунистов».

С 25 декабря 1936 года отделы ГУГБ «в целях конспирации» стали номерными. Иностранный отдел получил «счастливый» номер 7, его начальником до 17 февраля 1938 года был А. А. Слуцкий. П. А. Судоплатов был назначен вначале оперуполномоченным, а затем помощником начальника 4-го отделения 7-го отдела. Весь 1937 год он неоднократно выезжал на Запад в качестве «курьера» оуновского подполья. Как прикрытие использовалась должность радиста на советском грузовом судне «Шилка».

Одним из направлений нелегальной деятельности секретных структур внешней разведки была ликвидация не только тех, кто вел борьбу против СССР, но и наказание перебежчиков и изменников из своей среды. Одним из таких лиц был бывший сотрудник нелегальной разведки Г. С. Агабеков, в 1930 году ушедший на Запад, где активно сотрудничал с иностранными спецслужбами и враждебными СССР политическими кругами.

Возмездие настигло предателя в конце августа 1937 года. По версии, распространенной среди иностранных историков, Агабеков был убит и сброшен в пропасть при переходе испано-французской границы. По легенде, его заманили участием в выгодной сделке по перепродаже вывозимых из Испании произведений искусства. Однако, по мнению П. А. Судоплатова, Агабеков был убит в Париже.

«Сообщалось, — писал он, — что Агабеков исчез в Пиренеях на границе с Испанией. Но это не так. На самом деле его ликвидировали в Париже, заманив на явочную квартиру, где он должен был договориться о тайной сделке по вывозу бриллиантов, жемчуга и драгоценных металлов, принадлежащих богатой армянской семье. Армянин, которого он встретил в Антверпене, был подставкой. Он-то и заманил Агабекова на явочную квартиру, сыграв на национальных чувствах. Там, на квартире, его уже ждал бывший офицер турецкой армии. Это был боевик, вместе с которым находился молодой нелегал Александр Коротков, позднее (уже в 50-е годы) ставший начальником нелегальной разведки КГБ СССР. Турок убил Агабекова ножом, после чего тело запихнули в чемодан, который вывезли и выкинули в море. Труп так никогда и не был обнаружен».

Существует еще одна версия, согласно которой сотрудники специальной группы выследили и ликвидировали Агабекова в Берлине, где он внезапно исчез, не оставив никаких следов. Просачивались отрывочные сведения, что последним пристанищем предателя стали мутные воды Шпрее или бетонный фундамент одного из строящихся зданий. Как бы то ни было, но возмездие нашло перебежчика, и совершенно неважно, каким был его конец, — важно, что возмездие было неотвратимым. А истинная информация об операции по его ликвидации была строжайше засекречена.

В июле 1937 года во Франции остается нелегал И. Г. Порецкий (Рейс). В Москву, объясняя свой поступок, он направил письмо с критикой Сталина и проводимой политики в Испании. Порецкий был крайне опасен в силу его информированности о нелегальных сетях Иностранного отдела в странах Западной Европы. С заданием ликвидировать перебежчика во Францию прибывает заместитель начальника 7-го отдела ГУГБ С. М. Шпигельглаз и сотрудники Специальной группы особого назначения Б. М. Афанасьев (Атанасов) и В. С. Правдин. Четвертого сентября задание было выполнено.

«Рейс, — писал Судоплатов, — вел довольно беспорядочный образ жизни, и агентурная сеть Шпигельглаза в Париже весьма скоро его засекла. Ликвидация была выполнена двумя агентами: болгарином (нашим нелегалом) Борисом Афанасьевым и его зятем Виктором Правдиным. Они обнаружили Рейса в Швейцарии и подсели к нему за столик в маленьком ресторанчике в пригороде Лозанны. Рейс с удовольствием выпивал с двумя болгарами, прикинувшимися бизнесменами. Афанасьев (назвавшийся Шарлем Мартиньи. — Авт.) и Правдин (назвавшийся Франсуа Росси. — Авт.), имитировав ссору с Рейсом, вытолкнули его из ресторана и, запихнув в машину, увезли. В трех милях от этого места они расстреляли Рейса, оставив труп лежать на обочине дороги».

Заметим, что в годы Великой Отечественной войны болгарин Б. М. Афанасьев стал одним из ближайших соратников П. А. Судоплатова по организации разведывательнодиверсионной работы в тылу врага.

А что же касается перебежчиков, то здесь стоит добавить еще немного, обратив внимание на завершающие цитату слова Судоплатова:

«В 1940 году нам через источники в эмиграции и в гестапо стало известно, что Нидермайер[11] выступает с предложением о создании в преддверии войны Туркестанского легиона — националистических мусульманских организаций для действий против советских войск. Речь шла о создании Туркестанского, Волго-татарского комитетов, Крымского центра, Азербайджанского, Северо-Кавказского, Армянского, Грузинского штабов. Таким образом, у немецких разведывательных органов были большие планы по разыгрыванию мусульманской карты против Советского Союза. <…>

Немецкая разведка, в частности бюро Риббентропа, стремилась активно использовать против нас и грузинскую эмиграцию. Сейчас этих перебежчиков воспринимают как национальных героев Грузии».

Одной из наиболее известных операций 7-го отдела ГУГБ является похищение в 1937 году руководителя Российского общевоинского союза Е. К. Миллера, сменившего на этом посту А. П. Кутепова. Чтобы на месте разобраться с деятельностью РОВС и оживить разведывательную работу, Миллер совершил инспекционные поездки в Болгарию, Чехословакию и Югославию. По итогам поездок он санкционировал нападения на советские учреждения, поджоги складов и тому подобные «мелкие булавочные уколы». Не отрицая важности проведения террористических актов, Миллер приступил к реализации стратегической задачи — подготовке кадров для развертывания партизанских действий в тылу Красной армии в случае войны с СССР. Для этого он создал в Париже и Белграде курсы по переподготовке офицеров РОВС и обучению военно-диверсионному делу новых членов организации из числа эмигрантской молодежи под руководством генерала Н. Н. Головина.

Однако планы РОВС и практические шаги по их реализации очень быстро становились достоянием советской разведки, установившей технику слухового контроля (микрофоны) в парижской штаб-квартире организации. Благодаря прослушке, а также полученным через агентуру данным в 1931–1934 годах удалось захватить и обезвредить семнадцать заброшенных в СССР террористов РОВС и Народнотрудового союза и вскрыть одиннадцать явок. Советской разведке удалось предотвратить готовившиеся РОВС террористические акты против наркома иностранных дел СССР М. М. Литвинова и его заместителя Л. М. Карахана.

После того как во второй половине 1930-х годов Миллер через своего представителя в Берлине генерала Лампе установил тесные контакты со спецслужбами гитлеровской Германии, в Москве было принято решение о проведении операции по его похищению и вывозу в СССР. Ключевым звеном этой операции стал бывший начальник Корниловской дивизии, помощник Миллера по разведке генерал Н. В. Скоблин, который с 1930 года вместе со своей женой, известной певицей Н. В. Плевицкой, сотрудничал с советской разведкой. Именно с помощью Скоблина была ликвидирована значительная часть боевых кутеповских дружин.

Двадцать второго сентября 1937 года по приглашению Н. В. Скоблина Миллер направился с ним на виллу под Парижем, где должна была состояться встреча «с представителями немецких спецслужб». На самом деле на вилле Миллера поджидала оперативная группа внешней разведки, которая захватила его и через Гавр переправила на теплоходе в СССР. После проведенного в Москве следствия Миллер был предан суду и в 1939 году расстрелян. В операции по захвату Миллера участвовали советские разведчики B. Гражуль, М. Григорьев и Г. Косенко. Руководил операцией C. М. Шпигельглаз.

Устранение Миллера позволило дезорганизовать работу РОВС и подорвать ее авторитет в среде белой эмиграции. Советская разведка лишила гитлеровскую Германию и ее союзников возможности активно использовать в разведывательно-диверсионных целях против нашей страны около двадцати тысяч членов (почти две дивизии!) этой организации. Но операция не прошла чисто. Уходя на встречу со Скоблиным, Миллер оставил конверт с запиской, в которой подробно описал, куда и по чьей инициативе он идет. Скоблину пришлось бежать. Он был нелегально переправлен на самолете в Испанию, где, по имеющимся сведениям, погиб в Барселоне под бомбами франкистской авиации.

П. А. Судоплатову приходилось принимать личное участие в устранении врагов страны. По информации 7-го отдела ГУГБ, доложенной Сталину, в сентябре 1937 года Евген Коновалец должен был встретиться в Вене с представителями Генерального штаба Японии. Встреча состоялась, и на ней была достигнута договоренность о сборе членами ОУН — УВО[12] разведывательной информации об СССР и ее передаче Японии. Передовым отрядом ОУН — УВО на этом направлении была дальневосточная колония украинских эмигрантов.

Возможно, именно эта договоренность стала последней каплей, решившей судьбу лидера украинских националистов. В ноябре 1937 года П. А. Судоплатов удостоился двух аудиенций у Сталина. На второй из них вождь отдал личное распоряжение о ликвидации Коновальца.

«Ежов[13] в одиннадцать вечера, — писал Судоплатов, — вновь привел меня в кабинет к Сталину. На этот раз там находился Петровский, что меня не удивило. Всего за пять минут я изложил план оперативных мероприятий против ОУН, подчеркнув, что главная цель — проникновение в абвер через украинские каналы, поскольку абвер является нашим главным противником в предстоящей войне.

Сталин попросил Петровского высказаться. Тот торжественно объявил, что на Украине Коновалец заочно приговорен к смертной казни за тягчайшие преступления против украинского пролетариата; он отдал приказ и лично руководил казнью революционных рабочих киевского “Арсенала” в январе 1918 года.

Сталин, перебив его, сказал:

— Это не акт мести, хотя Коновалец и является агентом германского фашизма. Наша цель — обезглавить движение украинского фашизма накануне войны и заставить этих бандитов уничтожать друг друга в борьбе за власть».

После получения приказа о ликвидации Коновальца Слуцкий, Шпигельглаз и Судоплатов приступили к разработке вариантов предполагавшейся операции. От предложения застрелить Коновальца отказались, поскольку он довольно часто приходил на встречу в сопровождении телохранителя. Было принято решение вручить Коновальцу взрывное устройство, замаскированное под небольшой подарок. Этот вариант давал возможность исполнителю заблаговременно покинуть место встречи. Сотрудник отдела оперативной техники ГУГБ А. Э. Тимашков получил задание изготовить взрывное устройство, замаскированное под коробку шоколадных конфет, — Коновалец был большим любителем сладкого.

Часовой механизм мины-ловушки приводился в действие автоматически — через полчаса после изменения положения коробки из транспортного (вертикального) в боевое (горизонтальное) ожидался взрыв. Судоплатову следовало быть предельно осторожным и держать коробку в вертикальном положении. В случае ошибки или небрежности он сам мог стать жертвой «подарка». И ни при каких обстоятельствах он не мог попасть в руки живым: согласно приказу, нашему герою при неблагоприятных обстоятельствах предписано было покончить с собой, для чего он получил карманный «вальтер» модели РРК.

«Шпигельглаз провел со мной более восьми часов, — писал Судоплатов, — обсуждая различные варианты моего ухода с места акции. Он снабдил меня сезонным железнодорожным билетом, действительным на два месяца на всей территории Западной Европы, а также вручил фальшивый чехословацкий паспорт и три тысячи американских долларов, что по тем временам было большими деньгами. По его совету я должен был обязательно изменить свою внешность после “ухода”. <…>

По пути, отправляясь на встречу с Коновальцем, я проверил работу сети наших нелегалов в Норвегии (март — апрель 1938 г. — Авт.), в задачу которых входила подготовка диверсий на морских судах Германии и Японии, базировавшихся в Европе и используемых для поставок оружия и сырья режиму Франко в Испании. Возглавлял эту сеть Эрнст Волльвебер, известный мне в то время под кодовым именем Антон. Под его началом находилась, в частности, группа поляков, которые обладали опытом работы на шахтах со взрывчаткой. Эти люди ранее эмигрировали во Францию и Бельгию из-за безработицы в Польше, где мы и привлекли их к сотрудничеству для участия в диверсиях на случай войны. Мне было приказано провести проверку польских подрывников. Волльвебер почти не говорил по-польски, однако мой западноукраинский диалект был вполне достаточен для общения с нашими людьми. С группой из пяти польских агентов мы встретились в норвежском порту Берген. Я заслушал отчет об операции на польском грузовом судне “Стефан Баторий”, следовавшем в Испанию с партией стратегических материалов для Франко. До места своего назначения оно так и не дошло, затонув в Северном море после возникшего в его трюме пожара в результате взрыва подложенной нашими людьми бомбы.

Волльвебер произвел на меня сильное впечатление. Немецкий коммунист, он служил в Германии на флоте, возглавлял восстание моряков против кайзера в 1918 году. Военный трибунал приговорил его к смертной казни, но ему удалось бежать сначала в Голландию, а затем в Скандинавию. Позднее он был арестован шведскими властями, и гестапо тотчас потребовало его выдачи. Однако он получил советское гражданство, так что его высылка из Швеции в оккупированную немцами Норвегию не состоялась. Уже после пакта Молотова — Риббентропа, в 1939 году, он приезжал в Москву и получил приказание продолжать подготовку диверсий в неизбежной войне с Гитлером. Организация Волльвебера сыграла важную роль в норвежском Сопротивлении. <…>

Я самым внимательным образом изучил все возможные маршруты побега в тех городах, где могла произойти наша встреча с Коновальцем. Для каждого из них у меня имелся детально разработанный план. Однако перед последней поездкой на встречу с Коновальцем возникли неожиданные проблемы. В ответ на мой звонок из Норвегии он вдруг предложил, чтобы мы встретились в Киле (Германия) или я прилетел бы к нему в Италию на немецком самолете, который он за мной пришлет. Я ответил, что не располагаю временем: хотя капитан судна и являлся членом украинской организации, но мне нельзя на сей раз отлучаться во время стоянок больше чем на пять часов. Тогда мы договорились, что встретимся в Роттердаме, в ресторане “Атланта”, находившемся неподалеку от центрального почтамта, всего в десяти минутах ходьбы от железнодорожного вокзала. Прежде чем сойти на берег в Роттердаме, я сказал капитану, который получил инструкции выполнять все мои распоряжения, что, если не вернусь на судно к четырем часам дня, ему надлежит отплыть без меня. Тимашков, изготовитель взрывного устройства, сопровождал меня в этой поездке и за десять минут до моего ухода с судна зарядил его. Сам он остался на борту судна. (Позже Тимашков стал начальником отдела оперативной техники, именно он сконструировал магнитные мины: одной из них был убит немецкий гауляйтер Белоруссии Вильгельм Кубе. Это произошло в 1943 году, а после окончания Второй мировой войны он служил советником у греческих партизан во время Гражданской войны.)

Двадцать третьего мая 1938 года после прошедшего дождя погода была теплой и солнечной. Время — без десяти двенадцать. Прогуливаясь по переулку возле ресторана “Атланта”, я увидел сидящего за столиком у окна Коновальца, ожидавшего моего прихода. На сей раз он был один. Я вошел в ресторан, подсел к нему, и после непродолжительного разговора мы условились снова встретиться в центре Роттердама в 17:00. Я вручил ему подарок, коробку шоколадных конфет, и сказал, что мне сейчас надо возвращаться на судно. Уходя, я положил коробку на столик рядом с ним. Мы пожали друг другу руки, и я вышел, сдерживая свое инстинктивное желание тут же броситься бежать.

Помню, как, выйдя из ресторана, свернул направо на боковую улочку, по обе стороны которой располагались многочисленные магазины. В первом же из них, торговавшем мужской одеждой. я купил шляпу и светлый плащ. Выходя из магазина, я услышал звук, напоминавший хлопок лопнувшей шины. Люди вокруг меня побежали в сторону ресторана. Я поспешил на вокзал, сел на первый же поезд, отправлявшийся в Париж, где утром в метро меня должен был встретить человек, лично мне знакомый. Чтобы меня не запомнила поездная бригада, я сошел на остановке в часе езды от Роттердама. <…> Границу я пересек на такси — пограничники не обратили на мой чешский паспорт ни малейшего внимания. На том же такси я доехал до Брюсселя, где обнаружил, что ближайший поезд на Париж только что ушел. Следующий, к счастью, отходил довольно скоро, и к вечеру я был уже [снова] в Париже. Все прошло без сучка и задоринки. В Париже меня, помню, обманули в пункте обмена валюты на вокзале, когда я разменивал сто долларов. Я решил, что мне не следует останавливаться в отеле, чтобы не проходить регистрацию: голландские штемпели в моем паспорте, поставленные при пересечении границы, могли заинтересовать полицию. Служба контрразведки, вероятно, станет проверять всех, кто въехал во Францию из Голландии.

Ночь я провел, гуляя по бульварам, окружавшим центр Парижа. Чтобы убить время, пошел в кино. Рано утром, после многочасовых хождений. зашел в парикмахерскую побриться и помыть голову. Затем поспешил к условленному месту встречи, чтобы быть на станции метро к десяти утра. Когда я вышел на платформу, то сразу же увидел сотрудника нашей разведки Агаянца, работавшего третьим секретарем советского посольства в Париже. Он уже уходил, но, заметив меня, тут же вернулся и сделал знак следовать за ним. Мы взяли такси до Булонского леса, где позавтракали, и я передал ему свой пистолет и маленькую записку, содержание которой надо было отправить в Москву шифром. В записке говорилось: “Подарок вручен. Посылка сейчас в Париже, а шина автомобиля, на котором я путешествовал, лопнула, пока я ходил по магазинам”. Агаянц, не имевший никакого представления о моем задании, проводил меня на явочную квартиру в пригороде Парижа, где я оставался в течение двух недель. <…>

Из Парижа я по подложным польским документам отправился машиной и поездом в Барселону. Местные газеты сообщали о странном происшествии в Роттердаме, где украинский националистический лидер Коновалец, путешествовавший по фальшивому паспорту, погиб при взрыве на улице. В газетных сообщениях выдвигались три версии: либо его убили большевики, либо соперничающая группировка украинцев, либо, наконец, его убрали поляки — в отместку за гибель генерала Перацкого.

Судьбе было угодно, чтобы Барановский. прибывший через час после взрыва в Роттердам из Германии на встречу с Коновальцем, был арестован голландской полицией, которая подозревала его в совершении этой акции, но, когда его доставили в госпиталь и показали тело убитого, он воскликнул: “Мой фюрер!” — и этого, вкупе с железнодорожным билетом, оказалось достаточно, чтобы убедить полицию в его полной невиновности.

На следующий день после взрыва голландская полиция в сопровождении Барановского провела проверку экипажей всех советских судов, находившихся в роттердамском порту. Они искали человека, запечатленного на фото, которое было в их распоряжении. Это была та самая фотография, сделанная уличным фотографом в Берлине. Барановскому было известно, что Коновалец собирался встретиться с курьером-радистом с советского судна, появлявшимся в Западной Европе. Однако он вовсе не был уверен, что это именно я. Голландская полиция знала о телефонном звонке Коновальцу из Норвегии и, естественно, подозревала, что звонил его агент. Правда, никто не знал наверняка, с кем именно Коновалец встречался в тот роковой день. Когда произошел взрыв на улице, рядом с ним никого не было. Его личность оставалась не выясненной полицией до позднего вечера, тогда как мое судно давно уже покинуло роттердамскую гавань.

В Испании я оставался в течение трех недель как польский доброволец в составе руководимой НКВД интернациональной партизанской части при республиканской армии».

И здесь — внимание! — начинается другая, не менее захватывающая история.

«Во время пребывания в Барселоне я впервые встретился с Рамоном Меркадером дель Рио, молоденьким лейтенантом, только что возвратившимся после выполнения партизанского задания в тылу франкистов. Обаятельный молодой человек — в ту пору ему исполнилось всего двадцать лет. Его старший брат, как мне рассказали, геройски погиб в бою: обвязав себя гранатами, он бросился под немецкий танк, прорвавшийся к позициям республиканцев. Их мать Каридад также пользовалась большим уважением в партизанском подполье республиканцев, показывая чудеса храбрости в боевых операциях. Тогда я и не подозревал, какое будущее уготовано Меркадеру: ведь ему было суждено ликвидировать Троцкого, причем операцией этой должен был руководить именно я».

В конце июня 1938 года Павел Судоплатов нелегально перебирается во Францию, где садится на советский пароход и на нем в конце лета прибывает в Ленинград. На следующий день после прибытия в Москву он был принят Л. П. Берией, который 22 августа 1938 года был назначен заместителем наркома внутренних дел. Пока Павел выполнял смертельно опасное задание, в самом НКВД произошла очередная реорганизация. Двадцать восьмого марта 1938 года решением Политбюро ЦК ВКП(б) Главное управление государственной безопасности упраздняется, а на его месте создаются три оперативных управления и три самостоятельных оперативных отдела. Начальником I Управления (Управление государственной безопасности) стал М. П. Фриновский, 5-й (Иностранный) отдел возглавил З. И. Пассов.

«Пассов, сменивший Слуцкого на посту начальника Иностранного отдела, — впоследствии писал П. А. Судоплатов, — отвел меня в кабинет Берии, рядом с приемной Ежова. Моя первая встреча с Берией продолжалась, кажется, около четырех часов. Все это время Пассов хранил молчание. Берия задавал мне вопрос за вопросом, желая знать обо всех деталях операции против Коновальца и об ОУН с начала ее деятельности.

Спустя час Берия распорядился, чтобы Пассов принес папку с литерным делом “Ставка”, где были зафиксированы все детали этой операции. Из вопросов Берии мне стало ясно, что это высококомпетентный в вопросах разведывательной работы и диверсий человек. Позднее я понял: Берия задавал свои вопросы для того, чтобы лучше понять, каким образом я смог вписаться в западную жизнь.

Особенное впечатление на Берию произвела весьма простая на первый взгляд процедура приобретения железнодорожных сезонных билетов, позволивших мне беспрепятственно путешествовать по всей Западной Европе. Помню, как он интересовался техникой продажи железнодорожных билетов для пассажиров на внутренних линиях и на зарубежных маршрутах. В Голландии, Бельгии и Франции пассажиры, ехавшие в другие страны, подходили к кассиру по одному — и только после звонка дежурного. Мы предположили, что это делалось с определенной целью, а именно: позволить кассиру лучше запомнить тех, кто приобретал билеты. Далее Берия поинтересовался, обратил ли я внимание на количество выходов, включая и запасной, на явочной квартире, которая находилась в пригороде Парижа. Его немало удивило, что я этого не сделал, поскольку слишком устал. Из этого я заключил, что Берия обладал опытом работы в подполье, приобретенным в закавказском ЧК. <…>

Берия проявил большой интерес к диверсионному партизанскому отряду, базировавшемуся в Барселоне. Он лично знал Василевского, одного из партизанских командиров, — в свое время тот служил под его началом в контрразведке грузинского ГПУ. <…>

Будучи близоруким, Берия носил пенсне, что делало его похожим на скромного совслужащего. Вероятно, подумал я, он специально выбрал для себя этот образ: в Москве его никто не знает, и люди, естественно, при встрече не фиксируют свое внимание на столь ординарной внешности, что даст ему возможность, посещая явочные квартиры для бесед с агентами, оставаться неузнанным. Нужно помнить, что в те годы некоторые из явочных квартир в Москве, содержавшихся НКВД, находились в коммуналках. Позднее я узнал: первое, что сделал Берия, став заместителем Ежова, это переключил на себя связи с наиболее ценной агентурой, ранее находившейся в контакте с руководителями ведущих отделов и управлений НКВД, которые подверглись репрессиям.

Я получил пятидневный отпуск, чтобы навестить мать, которая все еще жила в Мелитополе, а затем родителей жены в Харькове. Предполагалось, что, возвратясь в Москву, я получу должность помощника начальника Иностранного отдела. Шпигельглаз и Пассов были в восторге от моей встречи с Берией и, провожая меня на Киевском вокзале, заверили, что по возвращении в Москву на меня будет также возложено непосредственное руководство разведывательнодиверсионной работой в Испании.

Во время поездки жена рассказала мне о трагических событиях, которые произошли в стране и в органах безопасности. Ежов провел жесточайшие репрессии: арестовал весь руководящий состав контрразведки НКВД в 1937-м. В 1938 году репрессии докатились и до Иностранного отдела. Жертвами стали многие наши друзья, которым мы полностью доверяли и в чьей преданности не сомневались. Мы думали тогда, что это стало возможным из-за преступной некомпетентности Ежова, которая становилась очевидной даже рядовым оперативным работникам».

«Из поездки, — писал П. А. Судоплатов, — я вернулся в Москву немало озадаченный слухами о творившихся на Украине жестокостях, о которых мы услышали от своих родственников. Я никак не мог заставить себя поверить, к примеру, что Хатаевич, ставший к тому времени секретарем ЦК компартии Украины, был врагом народа. Косиор, якобы состоявший в контакте с распущенной Коминтерном компартией Польши, был арестован в Москве. Подлинной причиной всех этих арестов, как я думал тогда, были действительно допущенные ими ошибки. В частности, Хатаевич во время массового голода дал согласие на продажу муки, составлявшей неприкосновенный запас на случай войны. За это в 1934 году он получил из Москвы выговор по партийной линии. Может быть, думал я, он совершил еще какую-нибудь ошибку в этом же роде. Повторяю снова: увы, я был наивен».

А тем временем в Народном комиссариате внутренних дел произошла очередная реорганизация. Двадцать девятого сентября 1938 года была объявлена новая структура НКВД СССР с восстановлением Главного управления государственной безопасности. Начальником ГУГБ был назначен первый заместитель наркома внутренних дел Л. П. Берия, его заместителем — В. Н. Меркулов. Начальником 5-го (Иностранного) отдела остался З. И. Пассов, его заместителем — С. М. Шпигельглаз. Пассов и Шпигельглаз предложили П. А. Судоплатову, который являлся помощником начальника 4-го (Испанского) отделения 5-го отдела занять должность помощника начальника ИНО. Это назначение не было утверждено в ЦК ВКП(б), но фактически с сентября по ноябрь 1938 года наш герой исполнял эти обязанности.

«В 1938 году, — писал далее П. А. Судоплатов, — атмосфера была буквально пронизана страхом, в ней чувствовалось что-то зловещее. Шпигельглаз, заместитель начальника закордонной разведки НКВД, с каждым днем становился все угрюмее. Он оставил привычку проводить воскресные дни со мной и другими друзьями по службе. В сентябре секретарь Ежова, тогдашнего главы НКВД, застрелился в лодке, катаясь по Москве-реке. Это для нас явилось полной неожиданностью. Вскоре появилось озадачившее всех распоряжение, гласившее: ордера на арест без подписи Берии, первого заместителя Ежова, недействительны. Ходили слухи, что Берия уменьшительно-ласково называл Ежова “мой дорогой Ёжик” и имел обыкновение похлопывать его по спине, однако его дружеское поведение было чисто показным. На Лубянке люди казались сдержанными и уклонялись от любых разговоров. В НКВД работала специальная проверочная комиссия из ЦК.

Мне ясно вспоминаются события, которые вскоре последовали. Наступил ноябрь, канун октябрьских торжеств. И вот в 4 часа утра меня разбудил настойчивый телефонный звонок: звонил Козлов, начальник секретариата Иностранного отдела. Голос звучал официально, но в нем угадывалось необычай ное волнение.

— Павел Анатольевич, — услышал я, — вас срочно вызывает к себе первый заместитель начальника Управления госбезопасности товарищ Меркулов. Машина уже ждет вас. Приезжайте как можно скорее. Только что арестованы Шпигельглаз и Пассов.

Жена встревожилась. Я решил, что настала моя очередь.

На Лубянке меня встретил сам Козлов и проводил в кабинет Меркулова. Тот приветствовал меня в своей обычной вежливой, спокойной манере и предложил пройти к Лаврентию Павловичу. Нервы мои были напряжены до предела. Я представил, как меня будут допрашивать о моих связях со Шпигельглазом. Но, как ни поразительно, никакого допроса Берия учинять мне не стал. Весьма официальным тоном он объявил, что Пассов и Шпигельглаз арестованы за обман партии и что мне надлежит немедленно приступить к исполнению обязанностей начальника Иностранного отдела, то есть отдела закордонной разведки. Я должен буду докладывать непосредственно ему по всем наиболее срочным вопросам. На это я ответил, что кабинет Пассова опечатан и войти туда я не могу.

— Снимите печати немедленно, а на будущее запомните: не морочьте мне голову такой ерундой. Вы не школьник, чтобы задавать детские вопросы.

Через десять минут я уже разбирал документы в сейфе Пассова. <…>

Следующий документ — представление в ЦК ВКП(б) и Президиум Верховного Совета о награждении меня, Судоплатова Павла Анатольевича, орденом Красного Знамени за выполнение важного правительственного задания за рубежом в мае 1938 года, подписанное Ежовым. Тут же находился и неподписанный приказ о моем назначении помощником начальника Иностранного отдела. Я отнес эти документы Меркулову. Улыбнувшись, он, к моему немалому удивлению, разорвал их прямо у меня на глазах и выкинул в корзину для бумаг, предназначенных к уничтожению. Я молчал, но в душе было чувство обиды — ведь меня представляли к награде за то, что я действительно, рискуя жизнью, выполнил опасное задание. В тот момент я не понимал, насколько мне повезло: если бы был подписан приказ о моем назначении, то я автоматически, согласно постановлению ЦК ВКП(б), подлежал бы аресту как руководящий оперативный работник аппарата НКВД, которому было выражено политическое недоверие».

В описании ареста своих непосредственных руководителей Павел Анатольевич допускает небольшую неточность. В ночь с 1 на 2 ноября 1938 года был арестован С. М. Шпигельглаз, а З. И. Пассова арестовали за десять дней до этого — 22 октября 1938 года. Но через много десятилетий память может не вполне точно выдавать какие-то элементы. Как бы там ни было, но П. А. Судоплатов приступил к временному исполнению обязанностей начальника Иностранного отдела при полной потере преемственности руководства.

«За три недели своего пребывания в качестве исполняющего обязанности начальника отдела, — вспоминает он, — я смог узнать структуру и организацию проведения разведывательных операций за рубежом. В рамках НКВД существовали два подразделения, занимавшиеся разведкой за рубежом. Это Иностранный отдел, которым руководили сначала Трилиссер, потом Артузов, Слуцкий и Пассов. Задача отдела — собирать для Центра разведданные, добытые как по легальным (через наших сотрудников, имевших дипломатическое прикрытие или работавших в торговых представительствах за рубежом), так и по нелегальным каналам. Особо важными были сведения о деятельности правительств и частных корпораций, тайно финансирующих подрывную деятельность русских эмигрантов и белогвардейских офицеров в странах Европы и в Китае, направленную против Советского Союза. Иностранный отдел был разбит на отделения по географическому принципу, а также включал подразделения, занимавшиеся сбором научно-технических и экономических разведданных. Эти отделения обобщали материалы, поступавшие от наших резидентур за границей — как легальных, так и нелегальных. Приоритет нелегальных каналов был вполне естествен, поскольку за рубежом тогда было не так много советских дипломатических и торговых миссий. Вот почему нелегальные каналы для получения интересовавших нас разведданных были столь важны.

В то же время существовала и другая разведывательная служба — Особая группа при наркоме внутренних дел, непосредственно находящаяся в его подчинении и глубоко законспирированная. В ее задачу входило создание резервной сети нелегалов для проведения диверсионных операций в тылах противника в Западной Европе, на Ближнем Востоке, в Китае и США в случае войны. Учитывая характер работы, Особая группа не имела своих сотрудников в дипломатических и торговых миссиях за рубежом. Ее аппарат состоял из двадцати оперработников, отвечавших за координирование деятельности закордонной агентуры. Все остальные сотрудники работали за рубежом в качестве нелегалов. В то время, о котором я веду речь, число таких нелегалов составляло около шестидесяти человек. Вскоре мне стало ясно, что руководство НКВД могло по своему выбору использовать силы и средства Иностранного отдела и Особой группы для проведения особо важных операций, в том числе диверсий и ликвидации противников СССР за рубежом.

Особая группа иногда именовалась “Группа Яши”, потому что более десяти с лишним лет возглавлялась Яковом Серебрянским. Именно его люди организовали в 1930 году похищение главы белогвардейского РОВС в Париже генерала Кутепова. До революции Серебрянский был членом партии эсеров. Он принимал личное участие в ликвидации чинов охранки, организовавших еврейские погромы в Могилеве (Белоруссия). “Группа Яши” создала мощную агентурную сеть в 20-30-е годы во Франции, Германии, Палестине, США и Скандинавии. Агентов они вербовали из коминтерновского подполья — тех, кто не участвовал в пропагандистских мероприятиях и чье членство в национальных компартиях держалось в секрете».

Двадцать третьего ноября 1938 года над головой самого П. А. Судоплатова сгустились зловещие тучи политического недоверия. Именно в этот день состоялось заседание партийного комитета 5-го партколлектива ГУГБ, на котором слушалось его персональное дело. По итогам рассмотрения персонального дела партийный комитет Иностранного отдела постановил:

«За притупление большевистской бдительности, выразившееся в том, что:

1) Судоплатов, работая на протяжении ряда лет в отделе, находясь в близких взаимоотношениях с б[ывшим] нач. отдела Слуцким, б[ывшим] зам. нач. отдела Шпигельглазом, б[ывшей] сотрудницей 5-го отдела Соболь и ее мужем Ревниным, не пытался и не сумел разоблачить их как врагов народа;

2) находился в близких взаимоотношениях с ныне разоблаченным врагом народа Горожаниным, с которым работал до прихода в ИНО на Украине, и, когда парторганизация разоблачила Горожанина как скрытого троцкиста, Судоплатов выступал с защитой Горожанина;

3) не принял мер к разоблачению эсера-белогвардейца Быстролетова, материалы о котором находились у Судоплатова с 1933 г., и он, Быстролетов, в 1937 г. работал в Отделе и привлекался Судоплатовым к оформлению стенгазеты;

4) за то, что Судоплатов не принимал активного участия в борьбе парторганизации за очищение отдела от предателей и шпионов, пробравшихся в отдел;

за использование служебного положения в личных целях:

Судоплатова П. А. из рядов ВКП(б) исключить».

Мы полагаем, что эта резолюция должна была послужить толчком для дальнейшей дискредитации П. А. Судоплатова и его последующего ареста как очередного «врага народа». И вполне естественно, что в условиях того сурового времени 2 декабря 1938 года он перестал исполнять обязанности начальника 5-го отдела. И не только он один был отстранен от должности.

Двадцать пятого ноября 1938 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Н. И. Ежов был отстранен от должности наркома внутренних дел, а на его место назначен Л. П. Берия. Первым заместителем наркома и начальником ГУГБ становится В. Н. Меркулов, новым начальником Иностранного отдела назначен В. Г. Деканозов, лично известный Л. П. Берии и ранее работавший председателем Госплана Грузинской ССР. Заместителем начальника отдела назначается П. М. Фитин, всего три месяца назад окончивший Центральную школу НКВД СССР.

«Я, — вспоминал П. А. Судоплатов, — чувствовал себя подавленным. Жена также сильно тревожилась, понимая, что над нами нависла серьезная угроза. Мы были уверены, что на нас уже есть компромат, сфабрикованный и выбитый во время следствия у наших друзей. Но я все-таки надеялся, что, поскольку был лично известен руководству НКВД как преданный делу работник, мой арест не будет санкционирован.

В те годы я жил еще иллюзией, что по отношению к члену партии несправедливость может быть допущена лишь из-за некомпетентности или в силу простой ошибки, особенно если решение его участи зависело от человека, стоящего достаточно высоко в партийной иерархии и пользующегося к тому же полной поддержкой Сталина. <…>

Когда арестовывали наших друзей, все мы думали, что произошла ошибка. Но с приходом Деканозова впервые поняли, что это не ошибки. Нет, то была целенаправленная политика. На руководящие должности назначались некомпетентные люди, которым можно было отдавать любые приказания. Впервые мы боялись за свою жизнь, оказавшись под угрозой уничтожения нашей же собственной системой. Именно тогда я начал размышлять над природой системы, которая приносит в жертву людей, служащих ей верой и правдой. <…>

И тут произошло неожиданное. Собрание, назначенное на январь, которое должно было утвердить мое исключение из рядов партии, отложили. Вскоре Ежов, отстраненный от обязанностей народного комиссара еще в декабре минувшего года, был арестован. <…>

Я по-прежнему считаю Ежова ответственным за многие тяжкие преступления — больше того, он был еще и профессионально некомпетентным руководителем. Уверен: преступления Сталина приобрели столь безумный размах из-за того, в частности, что Ежов оказался совершенно непригодным к разведывательной и контрразведывательной работе.

Чтобы понять природу ежовщины, необходимо учитывать политические традиции, характерные для нашей страны. Все политические кампании в условиях диктатуры неизменно приобретают безумные масштабы, и Сталин виноват не только в преступлениях, совершавшихся по его указанию, но и в том, что позволил своим подчиненным от его имени уничтожать тех, кто оказывался неугоден местному партийному начальству на районном и областном уровне. Руководители партии и НКВД получили возможность решать даже самые обычные споры, возникавшие чуть ли не каждый день, путем ликвидации своих оппонентов.

Конечно, в те дни я еще не знал всего, но, чтобы иметь основания опасаться за свою жизнь, моих знаний было достаточно. Исходя из логики событий, я ожидал, что меня арестуют в конце января или в крайнем случае начале февраля 1939 года. Каждый день я являлся на работу и ничего не делал — сидел и ждал ареста».

В «несчастливый» день 13 мая 1939 года во внешней разведке НКВД происходит очередное, но на этот раз весьма благоприятное изменение. В этот день начальником 5-го (Иностранного) отдела ГУГБ был назначен П. М. Фитин. Рука об руку с этим человеком наш герой будет работать против нацистской Германии и ее союзников в предвоенные годы и в годы Великой Отечественной войны.

А через месяц, 14 июня 1939 года, и, возможно, не без участия нового начальника Иностранного отдела, определилась дальнейшая судьба коммуниста Павла Судоплатова. Решением партбюро НКВД СССР за притупление политической бдительности ему был объявлен выговор с занесением в личную карточку. Для сравнения: это примерно то же самое, что заменить пожизненное заключение на три года условно. Огромная угроза прошла буквально рядом с Судоплатовым и его семьей, но почти не задела, хотя, конечно, оставила незаживающие раны на всю жизнь.

«В один из мартовских дней, — вспоминает П. А. Судоплатов, — меня вызвали в кабинет Берии, и неожиданно для себя я услышал упрек, что последние два месяца я бездельничаю. “Я выполняю приказ, полученный от начальника отделеня” — сказал я. Берия не посчитал нужным как-либо прокомментировать мои слова и приказал сопровождать его на важную, по его словам, встречу. Я полагал, что речь идет о встрече с одним из агентов, которого он лично курировал, на конспиративной квартире. В сентябре 1938 года я дважды сопровождал его на подобные мероприятия. Между тем машина доставила нас в Кремль, куда мы въехали через Спасские ворота. Шофер остановил машину в тупике возле Ивановской площади. Тут я внезапно осознал, что меня примет Сталин. <…>

Все в кабинете выглядело так же, как в прошлый раз, когда я здесь был. Но сам Сталин казался другим: внимательным, спокойным и сосредоточенным. Слушая собеседника, он словно обдумывал каждое сказанное ему слово, похоже, имевшее для него особое значение. И собеседнику просто не могло прийти в голову, что этот человек мог быть неискренним.

Было ли так на самом деле? Не уверен. Но Берию Сталин действительно выслушал с большим вниманием.

— Товарищ Сталин, — обратился тот к нему, — по указанию партии мы разоблачили бывшее руководство закордонной разведки НКВД и сорвали их вероломную попытку обмануть правительство. Мы вносим предложение назначить товарища Судоплатова заместителем начальника разведки НКВД, с тем чтобы помочь молодым партийным кадрам, мобилизованным на работу в органах, справиться с выполнением заданий правительства.

Сталин нахмурился. <…>

Он ни словом не обмолвился о моем назначении, но попросил Берию вкратце рассказать о главных направлениях разведывательных операций за рубежом. <…>

Хотя Сталин ходил не останавливаясь, мне казалось, он не ослабил свое внимание, наоборот, стал более сосредоточен. Его замечания отличались некоторой жесткостью, которую он и не думал скрывать. Подобная резкость по отношению к людям, приглашенным на прием, была самой, пожалуй, типичной чертой в его поведении, составляя неотъемлемую часть личности Сталина — такую же, как оспины на его лице, придававшие ему суровый вид.

По словам Берии, закордонная разведка в современных условиях должна изменить главные направления своей работы. Ее основной задачей должна стать не борьба с эмиграцией, а подготовка резидентур к войне в Европе и на Дальнем Востоке. Гораздо большую роль, считал он, будут играть наши агенты влияния, то есть люди из деловых правительственных кругов Запада и Японии, которые имеют выход на руководство этих стран и могут быть использованы для достижения наших целей во внешней политике. Таких людей следовало искать среди деятелей либерального движения, терпимо относящихся к коммунистам. Между тем, по мнению Берии, левое движение находилось в состоянии серьезного разброда из-за попыток троцкистов подчинить его себе. Тем самым Троцкий и его сторонники бросали серьезный вызов Советскому Союзу. Они стремились лишить СССР позиции лидера мирового коммунистического движения. Берия предложил нанести решительный удар по центру троцкистского движения за рубежом и назначить меня ответственным за проведение этих операций. В заключение он сказал, что именно с этой целью и выдвигалась моя кандидатура на должность заместителя начальника Иностранного отдела, которым руководил тогда Деканозов. Моя задача состояла в том, чтобы, используя все возможности НКВД, ликвидировать Троцкого.

Возникла пауза. Разговор продолжил Сталин.

— В троцкистском движении нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого. Если с Троцким будет покончено, угроза Коминтерну будет устранена.

Он снова занял свое место напротив нас и начал неторопливо высказывать неудовлетворенность тем, как ведутся разведывательные операции. По его мнению, в них отсутствовала должная активность. Он подчеркнул, что устранение Троцкого в 1937 году поручалось Шпигельглазу, однако тот провалил это важное правительственное задание.

Затем Сталин посуровел и, чеканя слова, словно отдавая приказ, проговорил:

— Троцкий, или, как вы его именуете в ваших делах, Старик, должен быть устранен в течение года, прежде чем разразится неминуемая война. Без устранения Троцкого, как показывает испанский опыт, мы не можем быть уверены, в случае нападения империалистов на Советский Союз, в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению. Им будет очень трудно выполнить свой интернациональный долг по дестабилизации тылов противника, развернуть партизанскую войну.

У нас нет исторического опыта построения мощной индустриальной и военной державы одновременно с укреплением диктатуры пролетариата, — продолжил Сталин, — и после оценки международной обстановки и предстоящей войны в Европе он перешел к вопросу, непосредственно касавшемуся меня.

Мне надлежало возглавить группу боевиков для проведения операции по ликвидации Троцкого, находившегося в это время в изгнании в Мексике. Сталин явно предпочитал обтекаемые слова вроде “акция” (вместо “ликвидация”), заметив при этом, что в случае успеха акции “партия никогда не забудет тех, кто в ней участвовал, и позаботится не только о них самих, но и обо всех членах их семей”.

Когда я попытался возразить, что не вполне подхожу для выполнения этого задания в Мексике, поскольку совершенно не владею испанским языком, Сталин никак не прореагировал.

Я попросил разрешения привлечь к делу ветеранов диверсионных операций в Гражданской войне в Испании.

— Это ваша обязанность и партийный долг — находить и отбирать подходящих и надежных людей, чтобы справиться с поручением партии. Вам будет оказана любая помощь и поддержка. Докладывайте непосредственно товарищу Берии, и никому больше, но помните: вся ответственность за выполнение этой акции лежит на вас. Вы лично обязаны провести всю подготовительную работу и лично отправить специальную группу из Европы в Мексику. ЦК санкционирует представлять всю отчетность по операции исключительно в рукописном виде.

Аудиенция закончилась, мы попрощались и вышли из кабинета. После встречи со Сталиным я был немедленно назначен заместителем начальника разведки. Мне был выделен кабинет на седьмом этаже главного здания Лубянки под номером 755 — когда-то его занимал Шпигельглаз. <…>

На следующий день, как только я пришел в свой новый кабинет, мне позвонил из дома Эйтингон, недавно вернувшийся из Франции.

— Павлуша, я уже десять дней как в Москве, ничего не делаю. Оперативный отдел установил за мной постоянную слежку. Уверен, мой телефон прослушивается. Ты ведь знаешь, как я работал. Пожалуйста, доложи своему начальству: если они хотят арестовать меня, пусть сразу это и делают, а не устраивают детские игры.

Я ответил Эйтингону, что первый день на руководящей должности и ни о каких планах насчет его ареста мне неизвестно. Тут же я предложил ему прийти ко мне, затем позвонил Меркулову и доложил о состоявшемся разговоре. Тот, засмеявшись, сказал:

— Эти идиоты берут Эйтингона и его группу под наружное наблюдение, а не понимают, что имеют дело с профессионалами.

Через десять минут по прямому проводу мне позвонил Берия и предложил: поскольку Эйтингон — подходящая кандидатура для известного мне дела, к концу дня он ждет нас обоих с предложениями.

Когда появился Эйтингон, я рассказал о замысле операции в Мексике. Ему отводилась в ней ведущая роль. Он согласился без малейших колебаний. Эйтингон был идеальной фигурой, для того чтобы возглавить специальную нелегальную резидентуру в США и Мексике. Подобраться к Троцкому можно было только через нашу агентуру, осевшую в Мексике после окончания войны в Испании. Никто лучше его не знал этих людей. Работая вместе, мы стали близкими друзьями. Приказ о ликвидации Троцкого не удивил ни его, ни меня: уже больше десяти лет ОГПУ — НКВД вели против Троцкого и его организации настоящую войну. <…>

По предложению Эйтингона операция против Троцкого была названа “Утка”. В этом кодовом названии слово “утка”, естественно, употреблялось в значении “дезинформация”: когда говорят, что “полетели утки”, имеется в виду публикация ложных сведений в прессе. <…>

Мой первоначальный план состоял в том, чтобы использовать завербованную Эйтингоном агентуру среди троцкистов в Западной Европе и в особенности в Испании. <…>

<…> Эйтингон настоял на том, чтобы использовать тех агентов в Западной Европе, Латинской Америке и США, которые никогда не участвовали ни в каких операциях против Троцкого и его сторонников. В соответствии с его планом необходимо было создать две самостоятельные группы. Первая — группа “Конь” под началом Давида Альфаро Сикейроса, мексиканского художника, лично известного Сталину, ветерана Гражданской войны в Испании. Он переехал в Мексику и стал одним из организаторов мексиканской компартии. Вторая — так называемая группа “Мать” под руководством Каридад Меркадер. Среди ее богатых предков был вице-губернатор Кубы, а ее прадед когда-то являлся испанским послом в России. Каридад ушла от своего мужа, испанского железнодорожного магната, к анархистам и бежала в Париж с четырьмя детьми в начале 30-х годов… Когда в 1936 году в Испании началась Гражданская война, она вернулась в Барселону, вступила в ряды анархистов и была тяжело ранена в живот во время воздушного налета. Старший сын Каридад погиб (он бросился, обвязавшись гранатами, под танк), а средний. Рамон, воевал в партизанском отряде. Младший сын Луис приехал в Москву в 1939 году вместе с другими детьми испанских республиканцев, бежавших от Франко, дочь осталась в Париже. Поскольку Рамон был абсолютно неизвестен среди троцкистов, Эйтингон, в то время все еще находившийся в Испании, решил послать его летом 1938 года из Барселоны в Париж под видом молодого бизнесмена, искателя приключений и прожигателя жизни, который время от времени материально поддерживал бы политических экстремистов из-за своего враждебного отношения к любым властям.

К 1938 году Рамон и его мать Каридад, оба жившие в Париже, приняли на себя обязательства по сотрудничеству с советской разведкой. В сентябре Рамон по наводке братьев Руанов познакомился с Сильвией Агелоф, находившейся тогда в Париже, и супругами Розмер, дружившими с семьей Троцкого. Следуя инструкциям Эйтингона, он воздерживался от любой политической деятельности. Его роль заключалась в том, чтобы иногда помогать друзьям и тем, кому он симпатизировал, деньгами, но не вмешиваться в политику. Он не интересовался делами этих людей и отвергал предложения присоединиться к их движению.

Был у нас и еще один важный агент под кодовой кличкой Гарри — англичанин Моррисон, неизвестный ни Орлову, ни Шпигельглазу. Гарри работал по линии Особой группы Серебрянского и сыграл ключевую роль в похищении в декабре 1937 года архивов Троцкого в Европе. <…> Гарри также имел прочные связи в седьмом округе управления полиции Парижа. Это помогло ему раздобыть для нас подлинные печати и бланки французской полиции и жандармерии для подделки паспортов и видов на жительство, позволявших нашим агентам оседать во Франции.

Эйтингон считал, что его агенты должны действовать совершенно независимо от наших местных резидентур в США и Мексике. Я с ним согласился, но предупредил, что мы не сможем перебазировать всех нужных людей из Западной Европы в Америку, полагаясь лишь на обычные источники финансирования. По нашим прикидкам, для перебазирования и оснащения групп необходимо было иметь не менее трехсот тысяч долларов. Для создания надежного прикрытия Эйтингон предложил использовать в операции свои личные семейные связи в США. Его родственники имели большие льготы от советского правительства с 1930-го вплоть до 1948 года при участии в пушных аукционах-ярмарках в Ленинграде. Мы изложили наши соображения Берии, подчеркнув, что в окружении Троцкого у нас нет никого, кто имел бы на него прямой выход. Мы не исключали, что его резиденцию нам придется брать штурмом. <…>

Берия распорядился, чтобы я отправился вместе с Эйтингоном в Париж для оценки группы, направляемой в Мексику. В июне 1939 года Георг Миллер, австрийский эмигрант, занимавший пост начальника отделения “паспортной техники", снабдил нас фальшивыми документами. <…> Из Москвы мы отправились в Одессу, а оттуда морем в Афины, где сменили документы и на другом судне отбыли в Марсель.

До Парижа добрались поездом. Там я встретился с Рамоном и Каридад Меркадер, а затем — отдельно — с членами группы Сикейроса. Эти две группы не общались и не знали о существовании друг друга. Я нашел, что они достаточно надежны, и узнал, что еще важнее: они участвовали в диверсионных операциях за линией фронта у Франко. Этот опыт наверняка должен был помочь им в акции против Троцкого. Я предложил, чтобы Эйтингон в течение месяца оставался с Каридад и Рамоном, познакомил их с основами агентурной работы. Они не обладали знаниями в таких элементарных вещах, как методы разработки источника, вербовка агентуры, обнаружение слежки или изменение внешности. Эти знания были им необходимы, чтобы избежать ловушек контрразведывательной службы небольшой группы троцкистов в Мексике, но задержка чуть не стала фатальной для Эйтингона.

Я вернулся в Москву в конце или середине июля, а в августе 1939 года Каридад и Рамон отправились из Гавра в Нью-Йорк. Эйтингон должен был вскоре последовать за ними, но к тому времени польский паспорт, по которому он прибыл в Париж, стал опасным документом. После немецкого вторжения в Польшу, положившего начало Второй мировой войне, его собирались мобилизовать во французскую армию как польского беженца или же интернировать в качестве подозрительного иностранца.

В это же время были введены новые, более жесткие ограничения на зарубежные поездки для поляков, так что Эйтингону пришлось уйти в подполье.

Я возвратился в Москву, проклиная себя за задержку, вызванную подготовкой агентов, но, к сожалению, у нас не было другого выхода».

Нападение гитлеровской Германии на Польшу 1 сентября 1939 года ознаменовало собой начало Второй мировой войны. Седьмого сентября (через две недели после подписания германо-советского договора о ненападении) состоялась встреча И. В. Сталина с В. М. Молотовым, А. А. Ждановым и Г. Димитровым. В отношении Польши Сталин заявил, что уничтожение этой страны означает: одним буржуазным государством стало меньше. В результате разгрома Польши СССР может распространить социалистическую систему на новые территории и население. А по поводу начавшейся мировой войны он сказал: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии будет расшатано положение богатейших капиталистических стран, в особенности Англии. Гитлер, сам этого не понимая и не желая, подрывает капиталистическую систему».

«Любопытно то, — вспоминает П. А. Судоплатов, — что гитлеровцы уделяли внимания прибалтийским националистам гораздо меньше, чем украинским. Это объяснялось тем, что немецкое руководство опасалось вести активную конспиративную работу с формированиями айсаргов и беженцами из Эстонии и Латвии, предполагая, что они могут быть завербованы английской разведкой. Между спецслужбами западных стран было своеобразное “разделение труда”. Английская разведка считала Латвию и Эстонию своей вотчиной. Поэтому агентурные комбинации немцев в этих странах в основном были связаны с изучением театра военных действий, подготовкой диверсий. Немцы не доверяли националистическим лидерам Латвии, Литвы и Эстонии. Для них, считавших себя хозяевами положения в Прибалтике, политическое сотрудничество с лицами, пользовавшимися опекой англичан, было совершенно неприемлемым. <…> После оккупации Польши немецкими войсками наша армия заняла Галицию и Восточную Польшу. Галиция всегда была оплотом украинского националистического движения, которому оказывали поддержку такие лидеры, как Гитлер и Канарис в Германии, Бенеш в Чехословакии и федеральный канцлер Австрии Энгельберт Дольфус. Столица Галиции Львов сделалась центром, куда стекались беженцы из Польши, спасавшиеся от немецких оккупационных войск. Польская разведка и контрразведка переправили во Львов всех своих наиболее важных заключенных — тех, кого подозревали в двойной игре во время немецко-польской конфронтации 30-х гг. <…>

Во Львове процветал западный капиталистический образ жизни: оптовая и розничная торговля находилась в руках частников, которых вскоре предстояло ликвидировать в ходе советизации. Огромным влиянием пользовалась украинская униатская церковь, местное население оказывало поддержку Организации украинских националистов, возглавлявшейся людьми Бандеры. По нашим данным, Организация украинских националистов (ОУН) действовала весьма активно и располагала значительными силами. Кроме того, она обладала богатым опытом многолетней подпольной деятельности… Служба контрразведки украинских националистов сумела довольно быстро выследить некоторые явочные квартиры НКВД во Львове. Метод их слежки был крайне прост: они начинали ее возле здания горотдела НКВД и сопровождали каждого, кто выходил оттуда в штатском и… в сапогах, что выдавало в нем военного. Украинские чекисты, скрывая под пальто форму, забывали такой “пустяк”, как обувь. Они, видимо, не учли, что на Западной Украине сапоги носили одни военные. Впрочем, откуда им было об этом знать, когда в советской части Украины сапоги носили все, поскольку другой обуви просто нельзя было достать».

Пакт Молотова — Риббентропа способствовал расширению сфер геополитического влияния СССР за счет присоединяемых территорий. В послевоенной прессе, а особенно после 1991 года появилось и продолжает появляться неисчислимое количество материалов, переворачивающих суть произошедшего с ног на голову и обвиняющих советское руководство во всех мыслимых и немыслимых смертных грехах. На самом деле тогдашнее руководство присоединенных прибалтийских государств имело в данном процессе и свои, сугубо личные интересы. Предоставим слово Павлу Анатольевичу.

«Для немцев, — вспоминает он, — собственно, в этом ничего нового не было. Ведь занятие Прибалтики в ходе секретных советско-германских соглашений было оговорено. Однако мы не раскрывали подробно своих планов, и немцы считали, что советская сторона, согласно подписанным договорам, ограничится только вводом войск прикрытия на территорию Прибалтики. События же, произошедшие в июне — июле 1940 года, застали немцев врасплох, причем в то время, когда их военная машина была запущена на Запад, и переориентировать авиацию, сухопутные войска, флот, чтобы противодействовать нашему утверждению в Прибалтике и Бессарабии, было невозможно. Поэтому в то время Гитлер вынужден был сделать хорошую мину при довольно неудачной игре.

Немецкая сторона послала своим дипломатическим представителям телеграмму, которая была перехвачена нами. В ней говорилось, что беспрепятственное укрепление русских войск в Литве, Латвии и Эстонии и реорганизация правительств, произведенная советским руководством с намерением обеспечить тесное сотрудничество с этими странами, касается только России и Прибалтики. Делалось предупреждение: избегать какого-либо осложнения в российско-германских отношениях.

Получение информации об этой директиве было исключительно важным, поскольку давало нам дополнительные возможности чувствовать себя уверенно в проведении всех акций в Прибалтике. <…>

Говоря о событиях, происходивших в 1940 году в Латвии, Литве и Эстонии, хотелось бы отметить главное: наши войска вошли туда совершенно мирно, на основе специальных соглашений, заключенных с законными правительствами этих стран. Другой вопрос, что мы диктовали условия этих соглашений, и не без активного участия нашей дипломатии и разведки. Надо сказать и о том, что вряд ли нам удалось бы так быстро достичь взаимопонимания, если бы все главы прибалтийских государств — Ульманис, Сметона, Урбшис и Пяте, в особенности латышское руководство, Балодис, Мунтерс, Ульманис, — не находились с нами в доверительных секретных отношениях. Их всегда принимали в Кремле на высшем уровне как самых дорогих гостей. обхаживали, перед ними, как говорится, делали реверансы.

Существенную роль сыграли и наши оперативные материалы, особенно для подготовки бесед Сталина и Молотова с лидерами Литвы и Латвии — Урбшисом и Мунтерсом. Мы могли позволить себе договариваться с ними о размещении наших войск, о новом правительстве, об очередных компромиссах, поскольку они даже не гнушались принимать от нашей резидентуры и от доверенных лиц деньги. Это все подтверждается архивными документами.

Таким образом, никакой аннексии Прибалтики на самом деле не происходило. Это была внешнеполитическая акция советского правительства, совершенно оправданная в период, предшествующий нападению Германии, связанная с необходимостью укрепления наших границ и с решением геополитических интересов. Но они не могли быть столь эффективно проведены без секретного сотрудничества с лидерами прибалтийских государств, которые и выторговывали для себя лично, а не для своих стран соответствующие условия.

Одновременно с этим тот же пакт положил конец планам украинских националистов по созданию независимой республики Карпатской Украины, планам, активно поддерживаемым в 1938 году Англией и Францией. Эта идея была торпедирована Бенешем, который согласился со Сталиным в том, что Карпатская Украина, включавшая также часть территории, принадлежавшей Чехословакии, будет целиком передана Советскому Союзу. Коновалец, единственный украинский лидер, имевший доступ к Гитлеру и Герингу, был, как известно, ликвидирован в 1938 году (когда-то он служил полковником в австрийской армии и пользовался в кругах немецких “наци” некоторым уважением). Другие националистические лидеры на Украине не имели столь высоких связей с немцами — в основном это были оперативники из абвера или гестапо, и британские или французские власти не придавали этим людям сколько-нибудь серьезного значения и не делали на них ставки, когда разразилась война».

«Мы, — вспоминал П. А. Судоплатов, — проинструктировали нашего резидента в Париже Василевского (кодовое имя — Тарасов), работавшего генеральным консулом, сделать все возможное, чтобы обеспечить Тома (так Эйтингон проходил по оперативной переписке) соответствующими документами для поездки в Америку. Василевскому потребовался почти месяц, чтобы выполнить это задание. Пока суд да дело, он поместил Эйтингона в психиатрическую больницу, главным врачом которой был русский эмигрант. По моему указанию Василевский использовал связи <…>, чтобы раздобыть Тому поддельный французский вид на жительство. Теперь Том стал сирийским евреем, страдающим психическим расстройством. Естественно, он был непригоден к военной службе, а документ давал ему возможность находиться во Франции и мог быть использован для получения заграничного паспорта. Василевский был уверен, что паспорт подлинный (французский чиновник получил соответствующую взятку), но все же оставалась проблема получения американской визы.

Наша единственная связь с американским консульством осуществлялась через респектабельного бизнесмена из Швейцарии — в действительности это был наш нелегал Штейнберг. Однако тут возникла дополнительная трудность. Он отказался возвращаться в Москву, куда его отзывали в 1938 году. В письме он заявлял о своей преданности, но говорил, что боится чистки в НКВД. Василевский послал для встречи с ним в Лозанне офицера-связника, нашего нелегала Тахчианова. Его подстраховывал другой нелегал, Алахвердов. Во время встречи Штейнберг готов был застрелить связника, боясь, что это убийца. В конце концов он согласился устроить визу для сирийского еврея, он не узнал Эйтингона на фотографии в паспорте — тот отрастил усы и изменил прическу. Через неделю Штейнберг достал визу, и наш посланец вернулся с ней в Париж.

Эйтингон прибыл в Нью-Йорк в октябре 1939 года и основал в Бруклине импортно-экспортную фирму, которую мы использовали как свой центр связи. И самое важное: эта фирма предоставила “крышу” Рамону Меркадеру, обосновавшемуся в Мексике с поддельным канадским паспортом на имя Фрэнка Джексона. Теперь он мог совершать частые поездки в Нью-Йорк для встреч с Эйтингоном, который снабжал его деньгами.

Постепенно в Мексике нашлось прикрытие и для группы Сикейроса. У нас было два нелегала-радиста, но, к несчастью, радиосвязь была неэффективной из-за плохого качества оборудования. Эйтингоном были разработаны варианты проникновения на виллу Троцкого в Койякане, пригороде Мехико. Владелец виллы, мексиканский живописец Диего Ривера, сдал ее Троцкому. Группа Сикейроса планировала взять здание штурмом, в то время как главной целью Рамона, не имевшего понятия о существовании группы Сикейроса, было использование своего любовного романа с Сильвией Агелоф, для того чтобы подружиться с окружением Троцкого.

Группа Сикейроса имела план комнат виллы Троцкого, тайно переправленный Марией де Лас Эрас, до того как ее отозвали в Москву. Она дала характеристику телохранителей Троцкого, а также детальный анализ деятельности его небольшого секретариата. Эта весьма важная информация была отправлена мною Эйтингону.

В конце 1939 года Берия предложил усилить сеть наших нелегалов в Мексике. Он привел меня на явочную квартиру и познакомил с [И. Р.] Григулевичем (кодовое имя — Юзик), приехавшим в Москву после работы нелегалом в Западной Европе. Он был известен в троцкистских кругах своей политической нейтральностью. Никто не подозревал его в попытке внедриться в их организацию. Его присутствие в Латинской Америке было вполне естественным, поскольку отец Григулевича владел в Аргентине большой аптекой».

Осенью 1939 года в среде украинских националистов наметился раскол, связанный с борьбой за власть между «стариками», лидером которых был А. Мельник, и «молодежью» во главе с С. Бандерой, освобожденным немцами из польской тюрьмы. Основной идеей Бандеры была национальная революция на Украине как средство для достижения независимости. А для достижения этой цели, по мнению «молодежи», любые средства были хороши. Дескать, в борьбе за независимость не следует обращать внимание ни на международную обстановку, ни на собственные потери. Они хотели получить власть на Украине путем уничтожения всех несогласных в духе идеологии Д. Донцова[14].

В начале 1940 года состоялась встреча С. Бандеры и А. Мельника, но она оказалась безрезультатной. Группировка Бандеры собрала в Кракове свой съезд, на котором оуновская «молодежь» решила не подчиняться старому руководству организацией. Десятого февраля 1940 года ими был сформирован так называемый Революционный провод ОУН (РП ОУН) под руководством Бандеры. В результате Организация украинских националистов разделилась на два крыла: мельниковскую ОУН(м) и бандеровскую ОУН(б). Манифест ОУН(б) своим главным врагом провозглашал СССР. Программа бандеровцев призывала все народы присоединиться к украинцам с целью развала «москальской тюрьмы народов».

А тем временем операция «Утка» продолжалась.

«Григулевич, — вспоминал П. А. Судоплатов, — прибыл в Мексику в апреле 1940 года и по указанию Эйтингона создал третью, резервную, сеть нелегалов для проведения операций в Мексике и Калифорнии. Он сотрудничал с группой Сикейроса. Григулевичу удалось подружиться с одним из телохранителей Троцкого Шелдоном Хартом. Когда Харт 23 мая 1940 года находился на дежурстве, в предрассветные часы в ворота виллы постучал Григулевич. Харт допустил непростительную ошибку — он приоткрыл ворота, и группа Сикейроса ворвалась в резиденцию Троцкого. Они изрешетили автоматными очередями комнату, где находился Троцкий. Но, поскольку они стреляли через закрытую дверь и результаты обстрела не были проверены, Троцкий, спрятавшийся под кроватью, остался жив.

Харт был ликвидирован, поскольку знал Григулевича и мог нас выдать. Инцидент закончился арестом лишь Сикейроса, что дало хорошее прикрытие для продолжения действий Григулевича и Меркадера, все еще не знавших о существовании друг друга.

Покушение сорвалось из-за того, что группа захвата не была профессионально подготовлена для конкретной акции. Эйтингон по соображениям конспирации не принимал участия в этом нападении. Он бы наверняка скорректировал действия нападавших. В группе Сикейроса не было никого, кто имел бы опыт обысков и проверок помещений или домов. Членами этой группы были крестьяне и шахтеры с элементарной подготовкой ведения партизанской войны и диверсий.

Эйтингон передал по радио кодированное сообщение о провале операции. Сообщение поступило к нам с некоторым опозданием, потому что оно шло через советское судно, находившееся в Нью-Йоркской гавани, оттуда шифрограмма по радио ушла в Париж к Василевскому. Он передал ее в Москву, но не придал сообщению особого значения, поскольку не знал шифра. В результате Берия и Сталин узнали о неудавшемся покушении из сообщения ТАСС. Не помню точной даты, очевидно, это было майским воскресеньем 1940 года. Меня вызвали на дачу к Берии — за мной прислали его машину. <…>

Берия <…> был взбешен. Глядя на меня в упор, он начал спрашивать о составе одобренной мною в Париже группы и о плане уничтожения Троцкого. Я ответил, что профессиональный уровень группы Сикейроса низок, но это люди, преданные нашему делу и готовые пожертвовать ради него своими жизнями. Я ожидаю подробного отчета из Мексики по радиоканалам через день-два. После нашего разговора мы вернулись в столовую, и Берия приказал мне немедля возвращаться на работу и информировать его сразу же, как только я узнаю о дальнейших событиях.

Через два дня я получил из Парижа краткий отчет Эйтингона и доложил Берии. Эйтингон сообщал, что он готов, при одобрении Центра, приступить к осуществлению альтернативного плана — использовать для ликвидации Троцкого основного из наших агентов-“аутсайдеров” — Меркадера. Для выполнения этого плана необходимо было отказаться от использования Меркадера как нашего агента в окружении Троцкого и не внедрять новых: арест агента, пытавшегося убить Троцкого, мог означать провал всей агентурной сети, связанной непосредственно с Троцким и его окружением. Я почувствовал, что подобное решение ни я, ни Эйтингон не могли принять самостоятельно. Оно могло быть принято только Берией и Сталиным. Внедрение агентов в троцкистские группы за рубежом являлось одним из важных приоритетов в работе советской разведки в 1930-1940-х годах. Как можно было иначе получить информацию о том, что будет происходить в троцкистских кругах после убийства Троцкого? <…>

Ныне в угоду политической конъюнктуре деятельность Троцкого и его сторонников за границей в 1930-1940-х годах сводят лишь к пропагандистской работе. Но это не так. Троцкисты действовали активно: организовали, используя поддержку лиц, связанных с абвером, мятеж против республиканского правительства в Барселоне в 1937 году. Из троцкистских кругов в спецслужбы Франции и Германии шли “наводящие” материалы о действиях компартий в поддержку Советского Союза. О связях с абвером лидеров троцкистского мятежа в Барселоне в 1937 году сообщил нам Шульце-Бойзен, ставший позднее одним из руководителей нашей подпольной группы “Красная капелла”[15]. <…>

О других примерах использования абвером связей троцкистов для розыска скрывавшихся в 1941 году в подполье руководителей компартии Франции докладывал наш резидент в Париже Василевский, назначенный в 1940 году уполномоченным Исполкома Коминтерна.

Я изложил все это Берии. Сначала он никак не прореагировал. Я вернулся к себе в кабинет и стал ждать. <…> На этот раз мы поехали к Сталину на ближнюю дачу, находившуюся в получасе езды к западу от Москвы. Первая часть встречи была весьма недолгой. Я доложил о неудачной попытке Сикейроса ликвидировать Троцкого, объяснив, что альтернативный план означает угрозу потерять антитроцкистскую сеть в Соединенных Штатах и Латинской Америке после уничтожения Троцкого. <…>

Сталин подтвердил свое прежнее решение, заметив:

— Акция против Троцкого будет означать крушение всего троцкистского движения. И нам не надо будет тратить деньги на то, чтобы бороться с ними и их попытками подорвать Коминтерн и наши связи с левыми кругами за рубежом. Приступите к выполнению альтернативного плана, несмотря на провал Сикейроса, и пошлите телеграмму Эйтингону с выражением нашего полного доверия».

Двадцатого августа 1940 года Л. Д. Троцкий. самый сильный и непримиримый противник И. В. Сталина, был смертельно ранен на своей вилле в Мексике.

«Позже Эйтингон рассказал мне, — вспоминает П. А. Судоплатов, — что Рамон Меркадер сам вызвался выполнить задание, используя знания, полученные им в ходе партизанской войны в Испании. Во время этой войны он научился не только стрелять, но и освоил технику рукопашного боя. Учитывая, что наши люди в то время не имели в своем распоряжении специальной техники, Меркадер был готов застрелить, заколоть или убить врага, нанеся удар тяжелым предметом. Каридад дала сыну свое “благословение”. Когда Эйтингон и она встретились с Рамоном, чтобы проанализировать систему охраны на вилле Троцкого и выбрать орудие убийства, то пришли к выводу, что лучше всего использовать нож или малый ледоруб альпиниста: во-первых, их легче скрыть от охранников, а во-вторых, эти орудия убийства бесшумны, так что никто из домашнего окружения не успеет прибежать на помощь. Физически Рамон был достаточно силен.

Важно было также выдвинуть подходящий мотив убийства, с тем чтобы скомпрометировать Троцкого и таким образом дискредитировать его движение. Убийство должно было выглядеть как акт личной мести Троцкому, который якобы отговаривал Сильвию Агелоф выйти замуж за Меркадера. Если бы Меркадера схватили, ему надлежало заявить, что троцкисты намеревались использовать пожертвованные им средства в личных целях, а вовсе не на нужды движения, и сообщить, что Троцкий пытался уговорить его войти в международную террористическую организацию, ставившую своей целью убийство Сталина и других советских руководителей.

Зимним вечером, в начале 1969 года, я встретился с Рамоном Меркадером на квартире Эйтингона, потом мы пошли обедать в ресторан Дома литераторов в Москве. С момента нашей последней встречи минуло почти три десятилетия. И только теперь Рамон смог рассказать мне во всех подробностях о том, что произошло 20 августа 1940 года.

На его встрече с матерью на явочной квартире в Мехико Эйтингон, по словам Рамона, предложил следующее: в то время как Меркадер будет находиться на вилле Троцкого, сам Эйтингон, Каридад и группа из пяти боевиков предпримут попытку ворваться на виллу. Начнется перестрелка с охранниками, во время которой Меркадер сможет ликвидировать Троцкого.

— Я, — сказал мне Меркадер, — не согласился с этим планом и убедил его, что один приведу смертный приговор в исполнение.

Вопреки тому, что писалось о самом убийстве, Рамон не закрыл глаза, перед тем как ударить Троцкого по голове небольшим острым ледорубом, который был спрятан у него под плащом. Троцкий сидел за письменным столом и читал статью Меркадера, написанную в его защиту. Когда Меркадер готовился нанести удар, Троцкий. поглощенный чтением статьи, слегка повернул голову, и это изменило направление удара, ослабив его силу. Вот почему Троцкий не был убит сразу и закричал, призывая на помощь. Рамон растерялся и не смог заколоть Троцкого, хотя имел при себе нож.

— Представьте, ведь я прошел партизанскую войну и заколол ножом часового на мосту во время Гражданской войны в Испании, но крик Троцкого меня буквально парализовал, — объяснил Рамон.

Когда в комнату вбежала жена Троцкого с охранниками, Меркадера сбили с ног, и он не смог воспользоваться пистолетом. Однако в этом, как оказалось, не было необходимости. Троцкий умер на следующий день в больнице.

По нашему первоначальному плану предполагалось, что Троцкий будет убит без шума и Рамон сумеет незаметно уйти — ведь Меркадер регулярно посещал виллу и охрана хорошо его знала. Эйтингон и Каридад, ждавшие Рамона в машине неподалеку от виллы, вынуждены были скрыться, когда в доме начался явный переполох. Сперва они бежали на Кубу, где Каридад, используя свои семейные связи, сумела уйти в подполье. Григулевич бежал из Мехико в Калифорнию — там его мало кто знал.

Первое сообщение пришло к нам в Москву по каналам ТАСС. Затем, неделей позже, кодированное радиосообщение с Кубы прислал Эйтингон, снова через Париж. Мне было официально объявлено, что людьми Эйтингона и их работой наверху довольны, но участники операции будут награждены только после возвращения в Москву. Что касается меня, то я был слишком занят в этот момент нашими делами в Латвии, чтобы дальше думать о деле Троцкого. Берия спросил меня, удалось ли Каридад, Эйтингону и Григулевичу спастись и надежно спрятаться. Я ответил, что у них хорошее укрытие, неизвестное Меркадеру. <…>

Меркадер продолжал голодовку два или три месяца, во время следствия утверждал, что он один из обозленных сторонников Троцкого. Его дважды в день избивали сотрудники мексиканских спецслужб — и так продолжалось все шесть лет, пока не удалось раскрыть его истинное имя. К тому же его все это время держали в камере, где не было окна.

Берия объявил мне о решении не жалеть никаких средств для защиты Меркадера. Адвокаты должны были доказать, что убийство совершено на почве склок и внутреннего разброда в троцкистском движении. Эйтингон и Каридад получили приказ оставаться в подполье. Полгода они провели на Кубе, а затем морем отправились в Нью-Йорк, где Эйтингон использовал свои знакомства в еврейской общине, для того чтобы раздобыть новые документы и паспорта. Вместе с Каридад он пересек Америку и приехал в Лос-Анджелес, а потом в Сан-Франциско. Эйтингон воспользовался возможностью возобновить контакты с двумя агентами, которых он и Серебрянский заслали в Калифорнию еще в начале 30-х годов, и те взяли на себя обязанности, связнные с нелегальной агентурной сетью, которая добывала американские ядерные секреты с 1942 по 1945 год. В феврале 1941 года Эйтингон и Каридад на пароходе отплыли в Китай. В мае 1941 года, перед самым началом Великой Отечественной войны, они возвратились в Москву из Шанхая по Транссибирской магистрали».

Третьего февраля 1941 года Указом Президиума Верховного Совета НКВД был разделен на два комиссариата: внутренних дел и государственной безопасности. Последний (НКГБ) возглавил В. Н. Меркулов, его заместителями стали И. А. Серов (первый заместитель), Б. З. Кобулов и М. В. Грибов. В составе НКГБ было три оперативных управления, пять отделов и Комендатура Кремля. I Управление (внешнюю разведку) возглавил П. М. Фитин, а 25 февраля его заместителем был назначен П. А. Судоплатов.

«По установленному порядку, — вспоминает Павел Анатольевич, — разведывательные органы должны докладывать правительству обо всех сигналах и слухах, связанных с угрозой большой войны или локального военного конфликта. Это, можно сказать, их святая обязанность. По этой причине иногда случалось, что мы, идя на поводу немецкой дезинформации, оказывались ее жертвами. Весной 1941 года немцам не раз удавалось переиграть советские резидентуры в Берлине, Софии, Бухаресте, Братиславе, Анкаре. Нашей главной ошибкой было преувеличение роли немецкого посла в Москве графа Шуленбурга, который при встречах неизменно подчеркивал заинтересованность немцев в развитии экономических отношений с Советским Союзом.

Вместе с тем надо иметь в виду и тот факт, который неправомерно отрицается, что в немецком руководстве были серьезные разногласия в отношении войны против СССР и что окончательное решение о нападении было принято 10 июня 1941 года, то есть за 12 дней до начала военных действий.

Мне могут возразить, ведь план “Барбаросса” был представлен на утверждение Гитлера еще в декабре 1940 года. Но разработка военных планов, в том числе наступательных широкомасштабных операций, была обычной практикой всех генеральных штабов крупнейших держав Европы и Азии в 1930-1940-е годы. Для нас никогда не было секретом, что такого рода планы разрабатываются и фашистской Германией. Другое дело — политическое решение о развязывании войны и об осуществлении на практике замыслов военного командования.

Для германского руководства вопрос о войне с СССР в принципе был решенным. Речь только шла о выборе благоприятного момента для нападения. С военной точки зрения время для начала военных действий было выбрано Гитлером безошибочно. Немцы верно оценили сравнительно низкий уровень боеготовности войск Красной армии, дислоцированных в приграничных округах. <…>

И все же если оценивать операции немецкой разведки по дезинформированию нас весной 1941 года, то нужно сказать, что вклад абвера и службы безопасности (СД) был не таким уж значительным. Гораздо выигрышнее в этом деле выглядит специальное разведывательное бюро Риббентропа, то есть та часть разведывательного аппарата, которая замыкалась на МИД Германии. Здесь немцы достигли значительно большего результата.

Но зато немецкая военная разведка — абвер — эффективно действовала в приграничной и прифронтовой полосе, где развернулись в начале войны неудачные для нас сражения. Под видом дезертиров из германской армии к нам в пограничные районы почти беспрепятственно забрасывалась немецкая агентура. Чуть ли не косяком она шла в Западную Белоруссию и Западную Украину. “Дезертиры” выдавали себя за австрийцев, призванных на немецкую военную службу после аншлюса Австрии. Этот маневр абвера, который вел свои операции в Румынии, Польше и Болгарии, нам удалось вовремя разгадать. Агенты-австрийцы, такие как Иоган Вечтнер, Франц Шварцель и другие, были опознаны и обезврежены.

Допросы липовых перебежчиков позволили нам впервые узнать о конкретных руководителях немецких разведывательных органов. Мы установили, что своих агентов немцы готовили для краткосрочных диверсий непосредственно в нашем тылу. Было абсолютно ясно, что немецкое командование активно изучает будущий театр военных действий. Однако, к сожалению, мы не сделали из этого выводов, что Гитлер планирует молниеносную войну.

Весной и в начале июня 1941 года абвер, следует признать, свою задачу по разведке прифронтовой полосы в целом выполнил. Он обладал данными, которые поставляли агенты-маршрутники и местное население. Немцы были осведомлены о расположении наших войск, о дислокации аэродромов, местонахождении нефтебаз благодаря хорошо налаженной работе аэрофоторазведки, радиослужб и визуальной разведки».

«Несколько слов о “Штабе Валли”, — пишет П. А. Судоплатов, — специальном органе абвера по тайной войне против СССР. Его возглавлял Баум — специалист по России в звании майора. Это показатель того, что противник, уверенный в быстрой победе, не развернул против нас центральный аппарат абвера, надеясь, что он свою работу по агентурному проникновению, насаждению у нас нового порядка совместно со службой безопасности осуществит после решения главной задачи — молниеносного разгрома Красной армии, который мыслился в основном в приграничном сражении. Недаром ведь 7 мая 1941 года руководитель военной разведки Канарис и немецкий военный атташе в Москве, докладывая Гитлеру о соотношении сил, высказывались о предстоящей войне как о быстротечной кампании. <…>

У руководства немецкой разведки, можно сказать, произошло ослепление “молниеносной войной”. Кроме того, они были уверены, что с помощью разведывательно-диверсионных акций и, опираясь на раскулаченное крестьянство в тылу нашей страны, им удастся создать “пятую колонну” наподобие той, которая успешно действовала в странах Западной Европы. В действительности же все сложилось иначе».

«Разведуправление Генштаба, ИНО НКВД, — вспоминает П. А. Судоплатов, — располагали важными источниками информации с выходом на руководящие круги немецкого военного командования и политического руководства, но не имели доступа к документам гитлеровского руководства. К тому же получаемая информация из кругов, близких к Гитлеру, отражала колебания в германском руководстве по вопросу принятия окончательного решения о нападении на Советский Союз. <…>

Еще в 1937 году нашей разведкой под руководством заместителя начальника ИНО НКВД Шпигельглаза были добыты важные документальные сведения об оперативно-стратегических играх, проведенных командованием рейхсвера (позже — вермахта). Этим документам суждено было сыграть значительную роль в развитии событий и изменении действий нашего руководства перед германо-советской войной. После оперативно-стратегических игр, проводившихся фон Сектом[16], а затем Бломбергом[17], появилось “завещание Секта”, в котором говорилось, что Германия не сможет выиграть войну с Россией. если боевые действия затянутся на срок более двух месяцев и если в течение первого месяца войны не удастся захватить Ленинград, Киев, Москву и разгромить основные силы Красной армии, оккупировав одновременно главные центры военной промышленности и добычи сырья в Европейской части СССР.

Думаю, что итоги упомянутых оперативно-стратегических игр явились также одной из причин, побудивших Гитлера выступить в 1939 году с инициативой заключения пакта о ненападении. <…>

Разведывательные материалы из Берлина, Рима, Токио, что подтверждают и обнародованные ныне архивные документы, регулярно докладывались правительству. Однако руководство разведки не было в курсе, что после визита Молотова в ноябре 1940 года в Берлин начались секретные переговоры с Германией о разделе сфер влияния в мире. Таким образом, очевидная неизбежность военного столкновения вместе с тем совмещалась с вполне серьезным рассмотрением предложений Гитлера о разграничении сфер геополитических интересов Германии, Японии, Италии и СССР.

<…> зондажные беседы Молотова и Шуленбурга, посла Германии в СССР, в феврале — марте 1941 года отражали не только попытку Гитлера ввести Сталина в заблуждение и застать его врасплох внезапной агрессией. но и колебания в немецких верхах по вопросу о войне с Советским Союзом до победы над Англией. <…>

В разведданных была упущена качественная оценка немецкой тактики блицкрига. По немецким военно-стратегическим играм мы знали, что длительная война потребует дополнительных экономических ресурсов, и полагали, что если война все же начнется, то немцы прежде всего попытаются захватить Украину и богатые сырьевыми ресурсами районы для пополнения продовольственных запасов. Это была большая ошибка: военная разведка и НКВД не смогли правильно информировать Генштаб, что цель немецкой армии в Польше и Франции заключалась не в захвате территорий, а в том, чтобы сломить и уничтожить боевую мощь противника. <…>

Сегодня нам известно, что тайные консультации Гитлера, Риббентропа и Молотова о возможном соглашении стратегического характера между Германией, Японией и Советским Союзом создали у Сталина и Молотова иллюзорное представление, будто с Гитлером можно договориться. До самого последнего момента они верили, что их авторитет и военная мощь, не раз демонстрировавшаяся немецким экспертам, отсрочат войну по крайней мере на год, пока Гитлер пытается мирно уладить свои споры с Великобританией. Сталина и Молотова раздражали иные точки зрения, шедшие вразрез с их стратегическими планами по предотвращению военного конфликта. Это объясняет грубые пометки Сталина на докладе Меркулова от 17 июня 1941 года, в котором говорилось о явных признаках надвигавшейся войны».

Предоставим слово П. М. Фитину:

«Шестнадцатого июня 1941 года из нашей берлинской резидентуры пришло срочное сообщение о том, что Гитлер принял окончательное решение напасть на СССР 22 июня 1941 года. Эти данные тотчас были доложены в соответствующие инстанции.

Поздно ночью с 16 на 17 июня меня вызвал нарком и сказал, что в час дня его и меня приглашает к себе И. В. Сталин. Многое пришлось в ту ночь и утром 17 июня передумать. Однако была уверенность, что этот вызов связан с информацией нашей берлинской резидентуры, которую он получил. Я не сомневался в правдивости поступившего донесения, так как хорошо знал человека, сообщившего нам об этом. <…>

Несмотря на нашу осведомленность и твердое намерение отстаивать свою точку зрения на материалы, полученные Управлением, мы еще пребывали в состоянии определенной возбужденности. Это был вождь партии и страны с непререкаемым авторитетом. А ведь могло случиться и так, что Сталину что-то не понравится или в чем-то он усмотрит промах с нашей стороны, и тогда любой из нас может оказаться в весьма незавидном положении. <…>

С такими мыслями мы вместе с наркомом в час дня прибыли в приемную Сталина в Кремле. После доклада помощника о нашем приходе нас пригласили в кабинет. Сталин поздоровался кивком головы, но сесть не предложил, да и сам за все время разговора не садился. <…>

Подойдя к большому столу, который находился слева от входа и на котором стопками лежали многочисленные сообщения и докладные записки, а на одной из них сверху был наш документ, И. В. Сталин не поднимая головы сказал:

— Прочитал ваше донесение… Выходит, Германия собирается напасть на Советский Союз?

Мы молчим. Ведь всего три дня назад — 14 июня — газеты опубликовали заявление ТАСС, в котором говорилось, что Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского Пакта о ненападении, как и Советский Союз. И. В. Сталин продолжал расхаживать по кабинету, изредка попыхивал трубкой. Наконец, остановившись перед нами, он спросил:

— Что за человек, сообщивший эти сведения?

Мы были готовы к ответу на этот вопрос, и я дал подробную характеристику нашему источнику. В частности, сказал, что он немец, близок нам идеологически, вместе с другими патриотами готов всячески содействовать борьбе с фашизмом. Работает в министерстве воздушного флота и очень осведомлен. Как только ему стал известен срок нападения Германии на Советский Союз, он вызвал на внеочередную встречу нашего разведчика, у которого состоял на связи, и передал настоящее сообщение. У нас нет оснований сомневаться в правдоподобности его информации.

После окончания моего доклада вновь наступила длительная пауза. Сталин, подойдя к своему рабочему столу и повернувшись к нам, произнес:

— Дезинформация! Можете быть свободны.

Мы ушли встревоженные. Многое пришлось передумать, напряженное состояние не покидало ни на минуту. А вдруг наш агент ошибся? А ведь я от имени Управления внешней разведки заверил И. В. Сталина в том, что информация не вызывает сомнений».

Продолжает рассказ П. А. Судоплатов:

«В тот день, когда Фитин вернулся из Кремля, Берия, вызвав меня к себе, отдал приказ об организации особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении. Она должна была осуществлять разведывательно-диверсионные акции в случае войны. В данный момент нашим первым заданием было создание ударной группы из числа опытных диверсантов, способных противостоять любой попытке использовать провокационные инциденты на границе как предлог для начала войны. Берия подчеркнул, что наша задача — не дать немецким провокаторам возможности провести акции, подобные той. что была организована против Польши в 1939 году, когда они захватили радиостанцию в Гляйвице на территории Германии. <…>

Я немедленно предложил, чтобы Эйтингон был назначен моим заместителем. Берия согласился, и в канун войны мы стали искать людей, способных составить костяк специальной группы, которую можно было бы перебрасывать по воздуху в районы конфликта на наших европейских и дальневосточных границах. Военный опыт Эйтингона был значительно больше моего, и поэтому в этом вопросе я в значительной степени полагался на его оценки — именно он выступал связующим звеном между нашей группой и военным командованием. Вместе с ним мы составляли планы уничтожения складов с горючим, снабжавших немецкие моторизованные танковые части, которые уже начали сосредоточиваться у наших границ.

Двадцатого июня 1941 года Эйтингон сказал мне, что на него произвел неприятное впечатление разговор с генералом Павловым, командующим Белорусским военным округом. Поскольку они с Эйтингоном знали друг друга по Испании, он попросил дружеского совета у Павлова, на какие пограничные районы, по его мнению, следовало бы обратить особое внимание, где возможны провокации со стороны немцев. В ответ Павлов заявил нечто, по мнению Эйтингона, невразумительное; он, казалось, совсем ничего не понимал в вопросах координации действий различных служб в современной войне. Павлов считал, что никаких особых проблем не возникнет даже в случае, если врагу удастся в самом начале перехватить инициативу на границе, поскольку у него достаточно сил в резерве, чтобы противостоять любому крупному прорыву. Одним словом, Павлов не видел ни малейшей нужды в подрывных операциях для дезорганизации тыла войск противника».

А до нападения германской армии на СССР оставался всего лишь один день!

«В актив абвера, — пишет П. А. Судоплатов, — надо записать вывод из строя 22 июня узлов связи Красной армии. Удары немецкой авиации по нашим аэродромам оказались четко спланированными. Наиболее жестоким бомбардировкам подверглись аэродромы Юго-Западного фронта. Особенно сильно пострадала авиация, находившаяся в Черновцах, Станиславе — Ивано-Франковске. Результаты налетов оказались ошеломительными и для Белорусского (Особого) военного округа. Практически полностью были уничтожены самолеты, запасы горючего. Наша авиация понесла невосполнимый урон. Это можно отнести к достижениям немецкой разведки. Она получала точные сведения от местных жителей, сотрудничавших с ОУН и прибалтийскими националистами».

«Внезапный переход в наступление <…> сразу всеми имеющимися и притом заранее развернутыми на важнейших стратегических направлениях силами <…> нами не был предусмотрен, — писал после окончания Второй мировой войны маршал Г. К. Жуков. — Ни нарком, ни я, ни мои предшественники — Б. М. Шапошников, К. А. Мерецков, — ни руководящий состав Генерального штаба не рассчитывали, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день мощными компактными группировками на всех стратегических направлениях с целью нанесения сокрушительных рассекающих ударов…»

Вернемся к тому дню, когда П. А. Судоплатов получил распоряжение Л. П. Берии об организации Особой группы (ОГ), чтобы понять, с какими трудностями ему пришлось столкнуться при выполнении этого распоряжения. Первая из них заключалась в том, что в феврале 1941 года, во время очередной реорганизации органов госбезопасности, особые отделы были переданы из НКВД в подчинение наркоматов обороны и ВМФ. Второй проблемой был вопрос координации деятельности различных советских спецслужб.

«Получив указания Берии <…> об организации разведывательно-диверсионного аппарата на случай начала войны, — рассказывает П. А. Судоплатов, — я столкнулся с исключительно сложным вопросом: каким образом самостоятельная служба диверсий и разведки будет действовать в прифронтовой полосе и ближайших тылах противника во взаимодействии с военной контрразведкой? Ведь в прифронтовой полосе именно она олицетворяла действия органов госбезопасности. <…>

Разработкой этого задания мы занялись вместе с Эйтингоном и Мельниковым. Сразу же возник вопрос: как создаваемый аппарат должен взаимодействовать с остальными оперативными подразделениями? Ведь Берия, возглавляя НКВД, не являлся наркомом государственной безопасности, а указание о создании аппарата он давал как заместитель председателя Совета народных комиссаров, то есть заместитель руководителя правительства. Имелось в виду, что опираться этот специальный аппарат должен как на НКГБ, так и на НКВД, поскольку именно в его прямом подчинении находились пограничные и внутренние войска, то есть основные воинские части, которые предполагалось задействовать в диверсионных операциях».

На плечи Судоплатова и Эйтингона легли крайне нелегкие задачи, связанные с передачей в распоряжение Особой группы агентуры различных спецслужб НКВД, НКГБ и РККА. В этой работе им помогали Н. Д. Мельников, В. А. Дроздов, А. Ф. Камаева-Филоненко и А. Кочергина. Агентуру для дальнейшего использования против германских спецслужб надо было срочно изучить и проверить на предмет ее пригодности кдействиям в условиях военного времени. Необходимо было в крайне сжатые сроки свести воедино информацию из III (Особые отделы) Управления Наркомата обороны, II (Контрразведывательного) и III (Секретно-политического) управлений НКГБ, Главного управления погранвойск НКВД и т. п. Разведывательно-диверсионному аппарату ОГ следовало наладить прямую связь как с их центральными аппаратами, так и с их территориальными органами.

«Речь шла не только о предотвращении широкомасштабных провокаций на всей границе от Белоруссии до Черного моря, — пишет П. А. Судоплатов, — но и развертывании разведывательно-диверсионной работы в ближайших тылах немецких соединений, если они перейдут границу. Сразу же стало очевидным, что агентуры, которой мы располагали, было недостаточно.

Кроме того, специальных воинских подразделений, к которым можно было бы подключить агентурно-оперативные боевые группы для партизанской войны в тылу противника, не существовало. Правда, мы могли рассчитывать на особый резерв Коминтерна, имевший боевой опыт партизанской вой ны в Испании.

Эйтингон занялся координацией будущих действий с Генштабом и с командованием Красной армии в приграничных округах. Контакта с командующим войсками Западного Особого военного округа Д. Павловым у него не получилось. Но наладились хорошие рабочие отношения с организатором спецназа и партизанских отрядов в период финской войны полковником Разведупра Красной армии X. Мамсуровым.

Сразу же возник главный. имеющий политическое значение вопрос: кто будет отдавать приказ о конкретных, неотложных боевых действиях в тылу противника по линии НКВД в случае начала войны? Не менее важно было и то, кто должен давать санкцию на развертывание диверсионной работы в Польше, Германии и Скандинавии. К сожалению, из опыта испанской и финской войн выводов было сделано маловато. Успех диверсий в тылу противника во многом зависел от ограничения маневренных возможностей танковых группировок немцев путем уничтожения складов с горючим и срывом их снабжения. Это чисто теоретически прорабатывалось Мамсуровым и Эйтингоном на встрече с Голиковым в здании Разведупра на Гоголевском бульваре.

Утром в субботу, 21 июня, Берия согласился с предложениями Эйтингона, которые я активно поддержал, о том, что мы должны располагать специальным боевым резервом в 1200 человек из состава пограничников и внутренних войск. У Эйтингона была идея создать четыре батальона диверсионного назначения. Три предполагалось развернуть на Украине, в Белоруссии и Прибалтике, а четвертый оставить в резерве в Подмосковье. <…>

В первый же день войны в нашей работе стало чувствоваться большое напряжение. Нас особенно тревожило развитие событий на границе. Сведения поступали самые противоречивые. Днем 22 июня Берия вызвал меня, Масленникова, командующего пограничными войсками, и предложил, чтобы Эйтингон срочно вылетел в Минск. А потом, подумав, сказал, что, пожалуй. имеет смысл вылететь в Проскуров, где будут разворачиваться события на Юго-Западном направлении, и решить, что можно сделать по линии диверсионной службы для всемерной поддержки Красной армии.

Однако Эйтингон никуда не уехал. Вызванный к Берии, он вместе со мной спорил, доказывая, что есть смысл выехать на место только для того, чтобы разобраться в обстановке. Потому что реально нами не были подготовлены ни силы, ни средства для развертывания диверсионных подразделений и партизанской войны. Надо было сначала получить информацию о том, что там происходит. Нехотя Берия согласился».

«В формировании войск и оперсостава этой группы, — вспоминает П. А. Судоплатов, — мы опирались на кадры внутренних войск и соответствующих оперативных подразделений НКВД. Первоначально наряду с Эйтингоном мне без официального приказа в качестве заместителя был придан Ш. Церетели, занимавшийся отбором добровольцев-спортсменов на стадионе “Динамо”. Он был организатором успешно закончившейся борьбы с бандитизмом на Кавказе в 20-е годы. <…>

При наборе людей мы пошли по пути, подсказанному опытом финской войны, — задействовали спортивнокомсомольский актив страны. ЦК ВЛКСМ принял постановление о мобилизации комсомольцев для службы в войсках Особой группы при НКВД. Мы мобилизовали выпуски Высшей школы НКВД и разведчиков Школы особого назначения, а также молодежь из органов милиции, пожарной охраны. <…> В наше распоряжение по решению ЦК ВКП(б) перешел весь резерв боеспособных политэмигрантов, находящихся на учете в Коминтерне».

Первым начальником войск Особой группы при наркоме НКВД стал комбриг П. М. Богданов, один из руководителей Управления пожарной охраны НКВД; военкомом — инженер (впоследствии офицер-чекист) А. А. Максимов; заместителем начальника — полковник М. Ф. Орлов; начальником штаба войск ОГ — подполковник В. В. Гриднев. Формирование войск ОГ велось в Москве на стадионе «Динамо».

Комплектование спецназа происходило из числа сотрудников наркоматов внутренних дел и государственной безопасности; из числа слушателей Высшей школы НКВД СССР и Курсов усовершенствования НКГБ СССР; из числа сотрудников НКВД — НКГБ республик и УНКВД — УНКГБ краев и областей; из представителей саперных подразделений дивизии особого назначения НКВД СССР им. Ф. Э. Дзержинского и 3-го полка МПВО НКВД СССР; из числа сотрудников органов милиции и пожарной охраны НКВД СССР; из спортсменов Центрального института физической культуры и добровольных спортивных обществ; из комсомольцев по разверстке ЦК ВЛКСМ; из спецконтингента Коминтерна.

Уже на четвертый день после гитлеровского нападения 140 слушателей основного отделения Высшей школы НКВД были откомандированы в специальный отряд при Особой группе НКВД, 27 июня 1941 года отряд пополнили 156 слушателей курсов усовершенствования руководящего состава школы, а 17 июля — 148 слушателей литовского, латвийского, польского, чехословацкого и румынского отделений курсов.

В самом начале в спецназ вошло пять отрядов по сто человек в каждом, а также саперно-подрывная рота численностью 90 человек, а уже через несколько дней войска Особой группы НКВД СССР были переформированы в две бригады: 1-ю (командир — полковник М. Ф. Орлов) и 2-ю (командир — подполковник Н. Е. Рохлин).

Шестого июля 1941 года была сформирована 1-я бригада в составе четырех батальонов: 1-го — из личного состава слушателей учебных заведений НКВД и НКГБ; 2-го — из спецрезерва Коминтерна, костяк которого составляли бывшие бойцы и командиры испанских интернациональных бригад; в 3-й и 4-й батальоны вошли спортсмены Центрального института физкультуры и спортивных обществ Москвы, а также добровольцы из числа рабочей молодежи.

Через десять дней, 16 июля, была сформирована 2-я бригада. Ее костяк составляли сотрудники органов госбезопасности и внутренних дел, в том числе милиции и пожарной охраны, а также добровольцы из числа студентов московских вузов. Батальоны бригады делились на отряды, а отряды — на спецгруппы.

В штатах войск Особой группы числились также три отдельные роты: саперно-подрывная, связи и автомобильная, а также школа специалистов (разведчиков и диверсантов), напрямую подчиненная ей.

Уже к концу июня стало ясно, что на фронтах складывается крайне неблагоприятная для Красной армии ситуация. Через неделю после начала войны, 29 июня 1941 года, вышла совместная директива ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О мобилизации всех сил и средств на разгром фашистских захватчиков». В ней, в частности, указывалось:

«В занятых врагом районах — создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов и т. д. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».

Из текста можно сделать вывод, что организация партизанских и диверсионных действий в тылу немецких войск высшим военно-политическим руководством СССР рассматривалась не только как задача Вооруженных сил, а как одна из важнейших политических задач партийных и советских органов. Несомненно, что данный документ был пропагандистским, поскольку никакой руководящей партийной или государственной структуры, предназначенной «для разжигания партизанской войны» летом 1941 года еще не существовало. Но, с другой стороны, директива имела колоссальное политическое значение. В тяжелейших условиях, когда многие местные органы власти в прифронтовых районах были деморализованы, она мобилизовала тех, чей дух не сломился перед лицом наступающего врага, пусть даже они и оказались за линией фронта, собрать силы для ведения борьбы с противником.

Соответствующую директиву 30 июня 1941 года получили и в Коминтерне. На встрече с Георгием Димитровым, руководителем Коминтерна, В. М. Молотов сказал:

«Каждый час дорог. Коммунисты должны предпринять везде самые решительные действия в помощь советскому народу. Главное — дезорганизовать тыл врага и разлагать его армию».

Перед руководством Коминтерна ставились три основные задачи: организация саботажа, диверсий и партизанского движения в тылу противника; разложение его войск, особенно войск союзников Германии; организация разведывательной работы в странах Европы.

К началу войны с Советским Союзом гитлеровские спецслужбы и их коллеги из сателлитов фашистской Германии почти полностью уничтожили коммунистическое подполье и ликвидировали агентурную сеть Коминтерна в Болгарии, Румынии, Венгрии, Словакии и Польше. Те немногие, что смогли уцелеть после репрессий, ушли в глубокое подполье, потеряв связь с советской разведкой и Коминтерном. Лишь горстке удалось скрыться от преследований гестапо и полиции, а затем через третьи страны добраться до СССР. Связь с коммунистическим подпольем была нужна как воздух. Поэтому П. А. Судоплатову и его подчиненным ничего другого не оставалось, как осуществлять комплектование первых резидентур из числа бывших бойцов интербригад, воевавших с фашистами в Испании, и коминтерновцев, проживавших в СССР и чудом избежавших массовых чисток и репрессий.

Спустя две недели после начала войны Судоплатов и его коллеги приступили к формированию первых разведывательно-диверсионных резидентур, предназначенных для заброски в глубокий тыл противника.

Пятого июля 1941 года конспиративное существование Особой группы было легализовано приказом наркома внутренних дел СССР. Новый (старый) руководитель группы — майор государственной безопасности П. А. Судоплатов и его заместители Н. И. Эйтингон и Ш. О. Церетели продолжили работу в условиях жесточайшего лимита времени и кадров.

Однако не обошлось без неприятных накладок. Так, 7 июля 1941 года начальник 3-го отдела I Управления НКГБ СССР доложил П. А. Судоплатову «о фактах распространения гражданином Болгарии “П” слухов о том, что якобы по поручению НКВД СССР он должен вылететь на самолете в Болгарию с каким-то заданием». Павел Анатольевич отреагировал незамедлительно и потребовал от Н. Эйтингона, В. Дубовика и А. Галкина: «Срочно отозвать из групп лиц, отрицательно себя зарекомендовавших».

К сожалению, его решение оказалось запоздалым, слухи о предстоящей высадке разведывательных групп в Болгарии с целью организации восстания пошли гулять по болгарской колонии в Москве (а она была многочисленной — более тысячи человек).

Тем не менее формирование Особой группы продолжалось. Одиннадцатого июля Димитров писал Берии:

«Кроме наших людей, которых отбираем и отдаем т. Судоплатову и V Управлению РККА, мы подобрали, проверили и подготовили группы иностранных коммунистов для партийно-политической работы и организации партизанского движения в Германии, Польше, Венгрии, Прикарпатской Украине и Болгарии.

Списки и справки на эти группы первой очереди отправили сегодня т. Меркулову. Немецкая группа — 11 человек, польская — 12 человек, венгерская — 12 человек, прикарпатско-украинская — 7 человек и болгарская — 11 человек.

Одновременно проверяем и подготовляем людей для групп второй очереди, а также для групп в другие страны…»

Нельзя не отметить, что после 22 июня 1941 года работа немногих уцелевших специальных структур Коминтерна по организации партизанского и диверсионного движения в странах Европы по большей части строилась на сиюминутной импровизации. Кропотливо создававшаяся с 1926 года на случай войны западных стран с СССР партизанская и диверсионная сеть в сопредельных государствах после 1936 года почти полностью была разрушена, а перебросить в тыл противника наскоро собранные разведывательно-диверсионные группы (плюс оружие, снаряжение, продовольствие, питание для раций и т. п.) гораздо сложнее, чем активизировать заранее подготовленные, хорошо обученные, идеологически мотивированные группы, имеющие на секретных базах все необходимые материальные запасы. Заметим, что прежнюю тактику Коминтерна — внедрение групп задолго до «часа Х» — успешно использовали специалисты абвера, применив ее против ее же создателей.

Однако не все было утрачено. «Именно на первом трагическом этапе войны, — вспоминает П. А. Судоплатов, — органы госбезопасности и внутренних дел сыграли одну из ведущих, а в ряде районов — главную роль в развертывании партизанского движения. И это было естественно, поскольку <…> органы НКВД и их агентурный аппарат уже более двух лет действовали в сложной оперативной обстановке в приграничных территориях, широко используя методы конспиративной работы. Их можно было гораздо быстрее переориентировать на борьбу с противником, сбор разведданных, действия на его коммуникациях, базах и т. п.

Это утверждение ни в коей мере не противоречит и не опровергает укоренившегося тезиса о руководящей роли коммунистической партии в развертывании партизанской войны. В реалиях советских условий 1941–1945 годов иначе и быть не могло. ВКП(б) была не только политической партией, но и главной управляющей структурой в механизме политической и военной власти в стране, осуществляющей руководство и координацию действий частей Красной армии, органов НКВД и партийно-хозяйственного актива, оказавшихся в тылу германских войск».

В тех республиках и областях, где местное руководство не было деморализовано успехами наступающего противника, работа по организации партизанских отрядов началась еще до указанной директивы. Так, на территории Белоруссии из числа работников центральных аппаратов НКГБ — НКВД БССР и курсантов спецшкол 26 июня 1941 года в районах, частично занятых противником и прилегающих к фронтовой полосе, началось формирование специальных партизанских отрядов. Перед отрядами были поставлены следующие задачи: до оккупации территории в контакте с местными партийными, советскими, комсомольскими организациями и колхозными активистами, используя все людские возможности и средства вооружения в районах, создавать базы и очаги партизанского движения с последующим развертыванием активных действий по разгрому врага; в период оккупации организованные партизанские отряды должны в первую очередь физически уничтожать людской состав немецкой армии и технику, проводить диверсионные акты путем взрыва мостов, железнодорожных узлов, обрыва связи, поджога важных объектов, которые может использовать противник.

За несколько дней удалось организовать 14 партизанских отрядов общей численностью 1162 человека. Уточним эту цифру: партизанами стали 539 сотрудников НКГБ и 623 сотрудника НКВД. Личный состав каждого отряда был вооружен пистолетами, винтовками, гранатами и двумя-тремя ручными пулеметами. Одновременно из числа руководящего оперативного состава НКГБ и партийных работников было сформировано десять организаторских групп по 8–9 человек каждая. Эти группы направили в сельские районы Полесской, Витебской, Минской и Гомельской областей для создания на их базе новых партизанских отрядов. Но в целом, конечно же, это была импровизация партизанской борьбы.

«Еще до того, как создание Особой группы было оформлено приказом, — вспоминает П. А. Судоплатов, — 26 июня 1941 года мы с Эйтингоном были назначены заместителями начальника штаба НКВД по борьбе с парашютными десантами противника. Имелось в виду сорвать действия диверсионных подразделений абвера, которые были зафиксированы в прифронтовой полосе и в нашем тылу после неудачных сражений в Белоруссии и Прибалтике.

Ввиду этого в очень короткий период мне пришлось уделить главное внимание развертыванию широкой противодиверсионной работы на транспорте и мерам по розыску диверсантов, в особенности на железной дороге и гражданском воздушном флоте. Был организован систематический обход путей и территорий, прилегающих к важнейшим объектам транспорта, предполагалось создать агентурно-осведомительную сеть в населенных пунктах, прилегающих к железным дорогам, аэродромам, речным портам, обеспечить негласную охрану объектов. Эта система впоследствии себя полностью оправдала. Причем основная масса противодесантного и диверсионного осведомления была организована на основе создания специальных резидентур, связи с оперативными службами.

Все это сразу же снизило масштаб диверсий на железнодорожном транспорте даже при благоприятных для немцев условиях быстрого захвата нашей территории летом 1941 года. Ущерб от десантов и диверсий был сведен к минимуму. <…> Однако противник действовал очень активно. Несмотря на принятые меры, немцам удалось организовать в общей сложности до сорока крушений на железнодорожном транспорте в летне-осенний период. Но это не повлекло за собой дезорганизацию транспорта».

Восемнадцатого июля 1941 года, когда немецкими войсками уже были оккупированы почти вся Белоруссия, Западная Украина, Прибалтика, вышло постановление ЦК ВКП(б) «Об организации борьбы в тылу германских войск». В подготовке постановления участвовали Г. М. Маленков (председатель), Л. П. Берия, В. Н. Меркулов, первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии П. К. Пономаренко, представители ЦК компартий Латвии, Литвы и Эстонии и П. А. Судоплатов.

«Но тогда, — вспоминает П. А. Судоплатов, — еще не было полного понимания роли спецназа. Считалось, что отобранных из пограничных и внутренних войск наиболее подготовленных бойцов можно в течение короткого времени перенацелить на решение специальных задач в тылу противника. Все это, бесспорно, так, но при этом упускалось из виду одно немаловажное обстоятельство. У этих бойцов не было специальной подготовки для действий на территории, занятой врагом, да еще в конспиративных условиях».

Через два дня после принятия «партизанского» постановления органы государственной безопасности вновь подверглись реорганизации. Двадцатого июля 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР НКВД и НКГБ объединили в единый Народный комиссариат внутренних дел. Народным комиссаром (объединенным) внутренних дел СССР остался Л. П. Берия, нарком госбезопасности В. Н. Меркулов стал его первым заместителем. Ведущие управления возглавили: I Управление (разведка) — П. М. Фитин, II Управление (контрразведка) — П. В. Федотов, III Управление (секретнополитическое) — Н. Д. Горлинский. Управление особых отделов — В. С. Абакумов. Особая группа (П. А. Судоплатов) находилась в непосредственном подчинении Берии. В объединенном НКВД и подчиненных ему территориальных управлениях началась интенсивная работа по организации партизанского движения в немецких тылах.

В последний день августа 1941 года для организации вооруженной борьбы в тылу немецких войск был создан 4-й отдел УНКВД по Курской области, подчиненный Особой группе П. А. Судоплатова. Отдел курировал заместитель начальника управления капитан госбезопасности В. Т. Аленцев, а фактическим его руководителем был бывший начальник КРО УНКВД В. Ф. Кремлев. В штат 4-го отдела вошли 28 сотрудников управления. Их задачи заключались в координации действий районных органов власти по формированию партизанских отрядов, подготовке мест их базирования, созданию агентурной сети для работы в тылу противника.

Первого сентября 1941 года начала работу Курская областная диверсионная спецшкола. В первую очередь подготовку в ней проходили сотрудники органов внутренних дел. На занятиях курсанты изучали методы разведывательнодиверсионной деятельности, минно-подрывное дело, систему организации партизанских и диверсионных групп и подразделений; совершенствовались практические навыки владения различным оружием. Всего в этом учебном заведении прошли обучение 514 человек, из которых были сформированы 104 разведывательно-диверсионные организаторские группы.

В начале сентября 1941 года сотрудники УНКВД приступили к формированию партизанских отрядов в ряде районов области. Источником комплектования отрядов стали кадры Курского обкома и райкомов ВКП(б), истребительных батальонов и подразделений народного ополчения.

«Из числа бойцов истребительного батальона, — указывалось в предписании, — совместно с начальником РО НКВД и секретарем РК ВКП(б) путем индивидуальных бесед отобрать 50–60 надежных, преданных коммунистов и комсомольцев (обязательно с их согласия), из которых создать партизанский отряд для боевой деятельности в тылу противника (на территории любого района и области). После отбора бойцов для партизанского отряда назначить руководство отряда (командир, комиссар, начальник штаба) и утвердить его на закрытом заседании бюро РК ВКП(б)».

«В начале войны, — вспоминает П. А. Судоплатов, — мы испытывали острую нехватку в квалифицированных кадрах. Я и Эйтингон предложили, чтобы из тюрем были освобождены бывшие сотрудники разведки и госбезопасности. Циничность Берии и простота в решении людских судеб ясно проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виновны или невиновны те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал один-единственный вопрос:

— Вы уверены, что они нам нужны?

— Совершенно уверен, — ответил я.

— Тогда свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте.

Я получил для просмотра дела запрошенных мною людей. Из этих дел следовало, что все были арестованы по инициативе и прямому приказу высшего руководства — Сталина и Молотова. К несчастью, Шпигельглаз, Карин, Малли и другие разведчики к этому времени были уже расстреляны».

В числе лиц, освобожденных по ходатайству П. А. Судоплатова и Эйтингона, в частности, были: начальник Специальной группы особого назначения Я. И. Серебрянский, начальник Восточного отделения ИНО М. С. Яриков, первый наставник Судоплатова в разведке, специалист по белой эмиграции П. Я. Зубов, опытнейший нелегал ИНОФ К. Парпаров. В 1944 году из тюрьмы (посажен в 1938-м) был освобожден Иван Николаевич Каминский. Поднимали голову бандеровцы, а у Каминского был большой опыт работы против украинских националистических формирований за границей. Он включился в работу, однако вскоре был убит бандеровцами.

Начальником отделения связи в Особой группе стал уволенный в 1938 году из НКВД (дело А. Орлова) коминтерновец Вильям-Август Генрихович Фишер, получивший впоследствии известность как советский разведчик-нелегал полковник Абель. Был возвращен в разведку и настоящий Рудольф Иванович Абель, также уволенный в 1938 году из НКВД в связи с арестом брата.

«Из запаса органов НКВД были призваны опытные кадры, такие как <…> один из начальников отдела службы диверсий и разведки Г. Мордвинов, лично знавший многих участников партизанского движения в годы Гражданской войны, особенно на Дальнем Востоке. Появилась реальная возможность подтянуть кадры, абсолютно неизвестные противнику, что было очень важно, ибо мы знали, что абвер и гестапо располагают информацией о нашем партийном активе. <…>

Н. Прокопюк, А. Рабцевич, С. Ваупшасов, К. Орловский — все они не только участвовали в партизанской войне против белополяков в 20-е годы, но и сражались в Испании. В резерве была большая группа, воевавшая на Дальнем Востоке».

В конце лета 1941 года работа профессионалов Особой группы стала давать положительные результаты. Первый из них связан с деятельностью разведгруппы старшего лейтенанта госбезопасности В. Зуенко, в начале августа переброшенной в тыл группы армий «Центр». В его подчинении находились доцент МГУ Л. С. Кумаченко и преподаватель Института иностранных языков З. А. Пивоварова, а радистом был Н. Г. Абрамкин. Кумаченко и Пивоваровой удалось устроиться переводчиками при штабе 3-й танковой дивизии противника и, используя двустороннюю радиосвязь, постоянно передавать в Москву оперативную информацию. Разведгруппа действовала до выхода дивизии в район Вязьмы, где вовремя исчезла, оставив абверовцев с носом.

«Опыт этой группы, — вспоминает П. А. Судоплатов, — был для нас бесценным: мы были в курсе действий и планов немецкого командования, что давало возможность четко отрабатывать постановки задач, которые получали спешно формируемые нами оперативные боевые группы. Из донесений, поступавших от группы Зуенко, нам становились ясны проблемы, с которыми сталкивались ударные соединения танковой группы Гудериана. <…>

Следует сказать, никто в Центре первоначально не рассчитывал на такой успех Зуенко, не предполагал, что ему удастся проникнуть в штаб немецкой 3-й танковой дивизии и держать руку на пульсе. Вместе с тем опергруппа, оказавшись в выгодном положении, не имела никакой агентурной связи с подпольной резидентурой. что позволило бы эффективнее использовать все ее возможности. <…> Что касается оперативных групп, заброшенных в тыл врага, надо сказать, что уже в августе мы ставили цель — создание очагов сопротивления, на базе которых шло бы налаживание агентурно-оперативной работы и разведывательнодиверсионной деятельности. В связи с этим необходимо отметить очень удачно выполненную работу оперативной группой Флегонтова, которая подготовила прочную и расширенную базу для первого рейда отряда Медведева в Клетнянские леса под Брянском для создания там небольшого базового партизанского района. Этот опыт нам очень пригодился.

Второй момент, связанный с деятельностью оперативной группы Флегонтова, — подготовка базового партизанского района на территории Смоленской области. Оперативная группа, действуя с августа по октябрь 1941 года, смогла эффективно справиться с поставленной задачей еще и потому, что командир ее имел большой опыт как участник партизанского движения на Дальнем Востоке. Флегонтовым была апробирована тактика действия в засадах, проведения нескольких диверсий. Все это было востребовано при создании в Туле мощного центра подготовки кадров для партизанского движения».

После реорганизации Особая группа состояла из секретариата, четырнадцати отделений и вошедших в их оперативное подчинение четырех отделов территориальных органов НКВД. Отделения центрального аппарата являлись оперативными региональными подразделениями и непосредственно занимались организацией разведывательно-диверсионной работы. Основными направлениями отделений были следующие территории СССР: Белоруссия, Молдавия, Прибалтика, Украина; Германия и ее союзники: Болгария, Венгрия, Румыния, Словакия, Финляндия; а также Швеция, Иран, Турция.

«В наше распоряжение, — вспоминает П. А. Судоплатов, — поступили лучшие специалисты по минно-подрывному делу в Советском Союзе, работавшие не только в системе Красной армии, но и наркоматов угольной промышленности, геологии, горных разработок. Среди них помнятся такие блестящие мастера своего дела, как Д. Пономарёв, Г. Разживин. Очень кстати оказались выпускники существовавшей в 1937–1938 гг. спецшколы при Особой группе Серебрянского… Слушатель этой школы подполковник Константин Квашнин, начальник отделения оперативной техники бывшего Иностранного отдела (ИНО) НКВД полковник Александр Тимашков сыграли важную роль в обеспечении наших людей совершенными диверсионными приборами и техникой, не имевшими аналогов у зарубежных спецслужб».

Для работы с агентурой в тылу противника были привлечены лучшие из оставшихся в живых после репрессий разведчики и контрразведчики. Среди них следует отметить Е. П. Мицкевича, П. М. Журавлева, З. И. Рыбкину, Г. И. Мордвинова, П. И. Гудимовича, Е. Д. Морджинскую, А. Ф. Камаеву, B. Н. Ильина, М. С. Ярикова, М. Б. Маклярского, П. Я. Зубова, Л. И. Сташко, В. А. Дроздова, С. И. Волокитина, Н. С. Киселёва, C. Л. Окуня, Ф. К. Парпарова, Г. Кулагина, А. Крупенникова.

«К этому времени, — вспоминает П. А. Судоплатов, — нами и военной разведкой был окончательно вскрыт замысел противника на “молниеносную войну”. Очень остро встал вопрос, как воспользоваться провалом гитлеровских планов для нанесения противнику максимального ущерба. Из материалов, поступающих из областных управлений, райгораппаратов НКВД, сложилась довольно неожиданная картина. <…> Выяснилось, что часть районов, занятых противником, фактически не находилась под его временным или постоянным контролем. В связи с этим Эйтингон внес важное предложение, которое активно поддержал Генштаб, — подготовить специальную карту занятых противником территорий для руководства НКВД и Верховного командования, которая давала бы представление о реально складывавшейся там оперативной обстановке.

Наши офицеры совместно с направленцами Генштаба выделили три группы районов, занятых врагом.

В первую попали места, где размещались центры коммуникаций и снабжения наступающей немецкой армии. Они находились под неполным контролем противника и представляли собой весьма уязвимую цель, так как коммуникации были растянуты. Немцы не могли обеспечить охрану при передвижении грузов на всем протяжении железных дорог, особенно в колоннах с танками или бронемашинами. Не везде был введен комендантский час.

Вторая категория — глубинные районы сельской местности, которые вообще находились вне зоны контроля противника. Они были удалены от основных дорог и коммуникаций, что создавало благоприятную ситуацию для развертывания широкого партизанского движения. Но самое главное — в перспективе они представляли собой прекрасную базу для организации снабжения партизанских соединений, а также складирования вооружения и боеприпасов.

Третья группа — главным образом крупные населенные пункты — находилась под пристальным контролем немецких войск. В этих районах были введены жесткий контрразведывательный режим, постоянное наблюдение за местным населением. Немецкие военнослужащие не появлялись на улицах в одиночку. Хотя машины с руководящим составом двигались, как правило, без охраны.

С учетом этих условий мы должны были определить основные цели для нанесения ударов, а также те районы, где можно было организовать проверку и переподготовку нашей агентуры.

Нам удалось вскрыть ряд особенностей в действиях противника. Например, немецким командованием были допущены серьезные просчеты. Их войска двигались вдоль основных дорог, не контролируя при этом боковые. Неумело выбирались позиции при пересечении лесистой и заболоченной местностей.

Постепенно нам становилось ясно, каким образом можно создать противнику невыносимый режим, не давать ему ни днем, ни ночью покоя. Было решено, что предпочтительнее проводить налеты на вражеские соединения после 18–19 часов, перед тем как стемнеет, выходить с поля боя под покровом ночи, активно использовать минирование и завалы при отходах, приспосабливать наши действия в зависимости от времени года, особенно приближающейся зимы.

Мы сделали выводы о характере партизанских действий на территории Белоруссии. Лесистая местность очень благоприятствовала разведке. Белоруссия и Смоленское направление стали основным полигоном для развертывания разведывательно-диверсионной работы. И не случайно. Решалась судьба Москвы — главной цели гитлеровского блицкрига.

Август и сентябрь 1941 года можно назвать переломным этапом в формировании партизанского движения. Дело в том, что Пономаренко, правильно поставивший вопрос об организации диверсионной работы в тылу врага, благодаря которому в полную мощь был использован потенциал Разведывательного управления Генштаба и НКВД, к сожалению, заблуждался относительно того, что в тылу противника возможно формирование массовых партизанских армий.

Я принимал участие в нескольких совещаниях по этому поводу и в ЦК, и в Генштабе, и у Берии в НКВД. Рассуждения о формировании в тылу противника массовых партизанских армий произвели на меня удручающее впечатление. Наше военное командование, особенно ветераны Гражданской войны, не представляли себе всех преимуществ в оснащении немецкой армии, возможностей ее авиации по сравнению с партизанами, вооруженными лишь легким стрелковым оружием. <…>

Важной проблемой для нас стало обеспечение партизан вооружением. Мы потеряли на территории, оккупированной противником, большое количество складов с боеприпасами и горюче-смазочными материалами. Значительное количество их мы вынуждены были при отступлении подорвать, так как вывезти не было возможности.

Тем не менее в тылу противника постепенно складывался организованный фронт вооруженной борьбы. Нами по линии НКВД с большим напряжением сил постепенно отрабатывалась система взаимодействия поддержки и организации партизанского движения как с органами фронтового управления, так и с Разведывательным управлением Генштаба. <…>

Август и сентябрь 1941 года — это период, когда нам удалось правильно сформулировать не только задачи разведывательно-диверсионной борьбы в тылу противника, но и определить места проведения операций в связи с планами советского Верховного командования. Эти два аспекта борьбы в тылу врага — массовое партизанское движение и разведывательная диверсионная деятельность — были тесно связаны друг с другом.

Среди поставленных перед нами главных задач были сбор и поступление непрерывной информации о дислокации и перемещениях немецко-фашистских войск, их численном составе, боеспособности и уязвимых местах, что давало возможность четко спланировать подготовку и организацию боевых действий по линии нашего спецназа — отрядов войск Особой группы для диверсий на коммуникациях противника.

В связи с развитием массового партизанского движения перед нашим спецназом ставились задачи содействовать захвату и удержанию важных административных стратегических пунктов в тылу немецко-фашистских войск, что создавало бы для них нервозную обстановку. Предполагалось развернуть группы специального назначения в местах расположения немецких штабов, на территориях, имеющих для нас важное политическое значение.

Учитывая, что противник уже использовал против партизан и местного населения как специальные карательные отряды, так и вспомогательные воинские части, спецназ НКВД должен был быть готовым вести бои за удержание партизанских баз и базовых районов, заманивать противника в засады, заблаговременно подготавливать районы и опорные пункты партизанского движения.

Очень важное значение приобретало минирование объектов противника и отработка тактики непосредственного боевого соприкосновения с врагом. Необходимо было разработать тактические наставления, как действовать малыми боевыми группами, отходить на заранее оборудованные и пристрелянные позиции. Наши люди должны были знать местные условия, чтобы иметь возможность осуществлять эффективный маневр на местности. Особое внимание в связи с подготовкой кадров для спецназа уделялось оснащению его подразделений снайперами, специалистами-саперами.

Мы столкнулись с огромными трудностями — нехваткой личного состава и технических средств. Непривычным и незнакомым для нас было блокирование немцами транспортных маршрутов на оккупированной территории, создание блокпостов, введение контроля над дорогами и, наконец, полное господство в воздухе, что, как подчеркивали специалисты, имевшие опыт войны в Испании, сильнейшим образом затрудняет развертывание партизанского движения в тылу противника, сковывает подвижность партизанских соединений, подставляет под удар их базы снабжения.

Несмотря на эти трудности, размах диверсий на тыловых коммуникациях врага непрерывно возрастал. В период с начала войны по 16 сентября 1941 года в тылу немецко-фашистских войск было разрушено 447 железнодорожных мостов, в том числе в тылу группы армии “Центр” — 117 мостов, группы армии “Юг” — 141 мост. Удары по немецким коммуникациям, нанесенные нашими диверсионными группами и партизанами, сбивали темп немецкого наступления. Противник вынужден был выделить до 300 тысяч солдат для охраны важных объектов в тылу.

Вместе с тем фронт боевых действий осенью 1941 года неумолимо приближался к Москве».

Третьего октября 1941 года Особая группа при наркоме внутренних дел была преобразована во 2-й отдел НКВД СССР — зафронтовая работа: разведка, диверсии и террор в тылу противника. Начальником 2-го отдела утвердили старшего майора госбезопасности П. А. Судоплатова, его заместителями стали Н. И. Эйтингон, Н. Д. Мельников и В. А. Какучая. Начальниками ведущих направлений и групп были назначены Я. И. Серебрянский, М. Б. Маклярский, В. А. Дроздов, П. И. Гудимович, М. Ф. Орлов, Н. С. Киселёв, П. И. Масся, В. Е. Лебедев, А. Э. Тимашков, Г. И. Мордвинов.

Для активного противодействия германским спецслужбам во 2-м отделе было создано специальное отделение, ориентированное на работу в прифронтовой зоне. Оно координировало свою деятельность с аппаратом военной контрразведки — особыми отделами НКВД.

Перед отделом зафронтовой работы были поставлены следующие задачи:

• формирование в крупных населенных пунктах, захваченных противником, нелегальных резидентур и обеспечение надежной связи с ними;

• восстановление контактов с ценной проверенной агентурой органов госбезопасности, оставшейся на временно оккупированной советской территории;

• внедрение проверенных агентов в создаваемые противником на захваченной территории антисоветские организации, разведывательные, контрразведывательные и административные органы;

• подбор и переброска квалифицированных агентов на оккупированную территорию в целях дальнейшего проникновения в Германию и другие европейские страны;

• направление в оккупированные районы маршрутной агентуры с разведывательными и специальными заданиями;

• подготовка и переброска в тыл врага специальных разведывательно-диверсионных групп, подчиненных Центру, для выполнения заданий особой важности, обеспечение надежной связи с ними;

• минирование по приказу Ставки и ГКО промышленных предприятий и стратегических объектов с целью вывода их из строя в районах, находящихся под угрозой вторжения противника;

• организация в этих районах резидентур из числа преданных и проверенных на оперативной работе сотрудников;

• обеспечение разведывательно-диверсионных групп, одиночных агентов, специальных курьеров вооружением, боеприпасами, продовольствием, средствами техники и связи и соответствующими документами прикрытия.

«Организация агентурного подполья в Москве, — вспоминает П. А. Судоплатов, — имела свои принципиальные отличия. Намечалось создать два агентурных аппарата. Один — на базе связей и контактов людей из партийносоветского актива. Другой аппарат должен был подбираться из людей, совершенно не контактировавших с этим активом в прошлом. Двум независимым друг от друга резидентурам предписывалось оперативные и боевые задачи решать самостоятельно. Меркулов предложил вначале, чтобы я стал главным нелегальным резидентом НКВД по Москве в случае занятия ее немцами. Я дал согласие, однако Берия аргументированно возразил Меркулову. Было принято (не оформленное приказом по наркомату) решение назначить на эту работу начальника центрального аппарата контрразведки П. Федотова с подчинением ему всех резидентур, которые создавались по линии НКВД и партийно-советского актива. Это решение сейчас кажется спорным. Ведь ни в коем случае не следовало давать какую-либо, даже минимальную возможность немецким спецслужбам захватить фигуру такого уровня. Берия обосновал это назначение тем, что Федотов лично хорошо знал партийно-советский актив столицы и большую часть агентуры НКВД, которую намечалось оставить на подпольной работе. Это обстоятельство, конечно, позволяло бы Федотову в экстремальной обстановке принимать решения об использовании оперсостава и агентуры с учетом деловых качеств лично ему известных людей».

Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД СССР (ОМСБОН) и партизанские диверсионные соединения сыграли важную роль в срыве операции «Тайфун» по окружению, захвату и затоплению Москвы. Судоплатов в своих воспоминаниях приводит дневниковые записи командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Ф. фон Бока, рвавшегося к Москве: «…налицо недооценка силы сопротивления врага, его людских и материальных резервов… Русские сумели настолько усилить наши транспортные трудности разрушением почти всех строений на главных железнодорожных линиях и шоссе, что фронт оказался лишенным самого необходимого для жизни и борьбы…» — по сути, это было признанием роли диверсионных операций чекистов. «Кардинальное изменение обстановки под Москвой в нашу пользу, — пишет далее Павел Анатольевич, — поставило перед органами НКВД новые задачи. <…> спецназ, несмотря на понесенные потери, по-прежнему был высокобоеспособной ударной силой, которая могла действовать теперь на коммуникациях отступающего противника. Особенно обернулось колоссальным плюсом то, что мы не растеряли наши кадры подрывников и диверсантов в горниле Московской битвы. Ведь именно они позднее проявили себя блестяще и в партизанской войне».

Восемнадцатого января 1942 года Л. П. Берия подписал приказ № 00145, который гласил:

«Для проведения специальной работы в тылу противника, а также организации и осуществления мероприятий по выводу из строя и уничтожения промышленных предприятий и других важнейших сооружений на территории, угрожаемой противником, приказываю:

1. Организовать IV Управление НКВД СССР.

2. Расформировать 2-й отдел НКВД СССР, обратив его штабы и личный состав на укомплектование IV Управления НКВД СССР.

3. Передать в IV Управление НКВД СССР 9-е отделение 4-го спецотдела со всем личным составом и техническим оборудованием».

I (Разведывательное) Управление НКВД, вспоминает П. А. Судоплатов, разделилось на IV Управление («бывшая Особая группа, а затем 2-й отдел во главе со мной»), которое вело «разведывательно-диверсионную работу против немцев и Японии как на нашей территории, так и в оккупированных странах Европы и Ближнего Востока»; и собственное I Управление, «сфера действий которого распространялась на США, Англию, Латинскую Америку, Индию, Австралию»; возглавил его П. М. Фитин.

Итак, начальником IV Управления был назначен старший майор ГБ П. А. Судоплатов, его заместителями стали старший майор ГБ Н. Д. Мельников и майор ГБ В. А. Какучая. Чуть позже, 20 августа 1942 года, после возвращения из Турции, заместителем был также назначен старший майор ГБ Н. И. Эйтингон.

Структура IV Управления состояла из руководства, секретариата, финансовой группы, информационно-учетного отделения, четырех отделов, отдельных подразделений. Штат управления был определен в 113 человек.

1-й отдел (зарубежный) состоял из четырех отделений:

• 1-е — европейское;

• 2-е — Африка, Дальний Восток;

• 3-е — Афганистан, Иран, Турция, Ирак, Ближний Восток;

• 4-е — работа по военнопленным и интернированным.

2-й отдел (оккупированные и угрожаемые территории СССР) состоял из девяти отделений:

• 1-е — Москва и Московская область;

• 2-е — Украина, Молдавия, Крым;

• 3-е — Белоруссия;

• 4-е — области РСФСР, Карело-Финская ССР;

• 5-е — Литва;

• 6-е — Латвия;

• 7-е — Эстония;

• 8-е — вербовка спецагентуры из числа заключенных лагерей;

• 9-е — учетное.

3-й отдел состоял из трех отделений и двух отрядов взрывников:

• 1-е — технической подготовки;

• 2-е — оперативное;

• 3-е — материально-технического снабжения;

• 1-й и 2-й отряды взрывников.

4-й отдел состоял из четырех отделений:

• 1-е — «Д»;

• 2-е — «ТН»;

• 3-е — подготовки;

• 4-е — материально-техническое.

Штаб истребительных батальонов и партизанских отрядов в составе двух отделений:

• 1-е — истребительные батальоны;

• 2-е — партизанские отряды.

Войсковые подразделения IV Управления:

• Отдельная рота саперов;

• Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН).

Организационно ОМСБОН состоял из управления; политотдела; двух мотострелковых полков — 1-го (четырехбатальонного состава) и 2-го (трехбатальонного состава); батальоны организационно состояли из трех мотострелковых рот, а те, в свою очередь, — из трех мотострелковых и одного пулеметного взводов; двух батарей — минометной и противотанковой; инженерно-саперной (также именовалась саперно-подрывной) роты; роты парашютно-десантной службы; роты связи; автомобильной роты; школы младшего начальствующего состава; подразделений материально-технического обеспечения.

Возглавили эти подразделения настоящие профессионалы своего дела — яркие, смелые и неординарные личности, такие как Я. Серебрянский, М. Маклярский, В. Дроздов, П. Гудимович, М. Орлов, Г. Мордвинов и другие.

Перед IV Управлением НКВД стояли следующие задачи.

1. Организация и проведение диверсий на коммуникациях, промышленных предприятиях, сооружениях и аэродромах противника.

2. Сбор военной, экономической и политической информации в интересах руководства страны и Красной армии.

3. Организация партизанских отрядов, помощь партийным и советским органам в развитии партизанского движения.

4. Учет, выявление и уничтожение представителей оккупационных властей. германской агентуры, предателей, пособников оккупантов.

5. Борьба против антисоветских националистических формирований.

6. Инженерно-саперные и иные работы на территории, угрожаемой противником.

«Начало войны, — докладывал впоследствии П. А. Судоплатов наркому внутренних дел Л. П. Берия, — застало аппарат разведки неподготовленным к ведению большой диверсионной работы.

Отсутствие подготовленных кадров разведчиков-диверсантов, организаторов диверсионных актов и руководителей диверсионных групп, радистов задержало развитие успешной работы в тылу противника. Это сказалось на качестве подготовки первых групп, заброшенных в тыл противника в 1941 году и в первый месяц 1942 года. Отсутствие навыков конспирации, заранее подготовленных технических баз привело к ряду провалов в работе».

«При колоссальной потребности в людях, — пишет Павел Анатольевич, — мы очень взвешенно и бережно использовали ценную агентуру из числа иностранцев и политэмигрантов. Я категорически выступил против немедленной заброски в тыл противника ценных агентов — немцев, австрийцев, итальянцев, венгров, поляков, кто мог работать в экстремальных условиях и хорошо знал обстановку в странах Европы, оккупированных немцами. Неразумно было распоряжаться ими для затыкания дыр. Поэтому в составе нашего спецназа они всегда держались в особом резерве, на самый крайний случай. (Только испанцы приняли участие в составе ОМСБОНа в боях под Москвой.) Интернациональную часть спецназа мы приберегали и потому, что приходилось считаться с возможностью развязывания против нас военных действий с территорий стран, поддерживающих фашистскую Германию, которые еще не были вовлечены в войну».

«В связи с организацией в 1942 году Центрального штаба партизанского движения нами были переданы в его распоряжение многочисленные отряды и группы. Особую роль наш аппарат сыграл в организации конспиративного обеспечения массового партизанского движения в Белоруссии, Прибалтике, на Украине.

Вместе с тем, как следовало из директивы НКВД СССР от 13 июля 1942 года, штабам партизанского движения не подлежали передаче разведывательно-диверсионные группы специального назначения, действовавшие в тылах противника, разведывательная агентура, курьеры и связники, резиденты в немецком тылу, а также переписка по партизанским формированиям (сводки, донесения, доклады, радиограммы и т. д.)».

«Война, — вспоминает П. А. Судоплатов, — резко изменила отношение советского руководства к разведывательной работе и поступавшей информации. В [ноябре] 1942 года была проведена срочная реорганизация разведорганов. В Генштабе создали два разведуправления: одно ([РУ ГШ] во главе с [Ф. Ф.] Кузнецовым) — для непосредственного обслуживания нужд фронтов и Ставки и другое ([ГРУ НКО, И. И.] Ильичев) — для координации закордонной разведки в странах, в том числе США, не ставших немецкими оккупационными зонами».

Четырнадцатого апреля 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР был образован Народный комиссариат государственной безопасности СССР. НКГБ вновь возглавил В.

Н. Меркулов, его первым заместителем являлся Б. З. Кобулов.

IV (зафронтовое) Управление НКГБ (террор и диверсии в тылу противника) возглавил П. А. Судоплатов. Расскажем об одной из операций Управления, непосредственное руководство которой осуществляли Н. Эйтингон, М. Маклярский, В. Фишер и П. Гудимович.

Летом 1944 года IV Управлению удалось реализовать оперативный замысел радиоигры, получившей кодовое название «Березино». Восемнадцатого августа советский агент Александр Демьянов (Гейне) сообщил по радиостанции «Престола» (не существующая в реальности «антисоветская церковно-монархическая» организация, созданная НКВД), что во время нахождения в командировке в Минске он якобы «вышел на контакт с представителями немецкой воинской части, попавшей в окружение в Белоруссии». К тому времени в районе реки Березина из числа бойцов ОСНАЗа (части Особого назначения Разведывательного управления РККА) и немцев-коминтерновцев была сформирована спецгруппа под командованием майора А. Борисова. Ее легендированным «командиром» был подполковник вермахта Г. Шерхорн, при котором безотлучно находился кто-либо из сотрудников госбезопасности.

Немцы заглотили наживку, и в ночь с 15 на 16 сентября 1944 года группа из трех парашютистов приземлилась в расположении «окруженцев». Ее руководитель, кадровый сотрудник абвера К. Киберт, ничего не заподозрил. При захвате немецких агентов двое дали согласие на сотрудничество и подключились к радиоигре. Третьего члена группы «нейтрализовали», сообщив руководству «Абверкоманды-103» о его тяжелом ранении при приземлении.

Всего за время проведения операции руководство гитлеровских спецслужб перебросило Шерхорну 16 человек, 8 радиостанций, большое количество оружия, боеприпасов и продовольствия. Благодаря стараниям IV Управления «часть Шерхорна» «выросла» в численности до полутора тысяч человек, и в то время, когда на счету был каждый солдат и каждый патрон, Берлину приходилось основательно напрягаться, чтобы поддержать боеспособность «войсковой единицы».

К 1944 году руководство IV Управления располагало сведениями о ведущихся в Германии разработках «оружия возмездия». И здесь ключевую роль сыграла разведывательнодиверсионная группа «Олимп» под руководством Виктора Карасёва. Именно ей удалось добыть исключительно важную информацию о производстве на ряде заводов в районе Братиславы «сверхсекретного оружия самолета-ракеты “Фау”». Двадцать восьмого августа 1944 года П. А. Судоплатов сообщил об этом Меркулову. Через двое суток «карасёвцам» поступило срочное указание «добыть данные о точном месторасположении завода». И эта задача была выполнена! Спустя полтора месяца в результате агентурного проникновения к «секретам Рейха» разведчики «Олимпа» установили не только места, где находились заводы, но и получили важные материалы о характере производства.

В рапорте на имя П. А. Судоплатова В. Карасёв доложил: «По имеющимся у нас данным, завод по изготовлению химикатов для Ф-1 и Ф-2 находится в г. Леопольд (Леопольдовская тюрьма). Завод по выработке Ф-1 находится в Тренч-Бискупице — предместье г. Тренчин <…> Продуктивность этого завода 40 шт. Ф-1. Общее количество рабочих около 1000 человек, из них до 400 немцев, остальные словаки. Инженерный состав исключительно из немцев. В д. Глубокое, на р. Миява Трнавской области, немцами сооружена железобетонная площадка для испытания Ф-1 и Ф-2».

Это только один эпизод, а в целом с 20 января 1943 года по 15 февраля 1945 года в результате разведывательнодиверсионной деятельности группы «Олимп» было «пущено под откос вражеских эшелонов с живой силой, техникой и вооружением — 56; уничтожено 7 самолетов; взорвано, уничтожено предприятий, учреждений и складов противника — 8; уничтожено автомашин, танков и др. мототранспорта — 355; проведено боевых столкновений с противником — 100; убито, ранено, взято в плен солдат и офицеров противника, полицейских и предателей — 6160; ликвидировано видных представителей немецких оккупационных властей и немецкого командования — 11; выявлено немецких агентов, предателей и активных пособников оккупантов — 500; перешли на сторону опергруппы в результате агентурной работы в войсках противника — 1960 человек; организовано партизанских отрядов — 24; рост в личном составе составил 2000; потери оперативной группы: офицеры — 11, рядового и сержантского состава — 150».

Кроме РДР «Олимп» на территории Польши, Словакии и Австрии успешно действовали группы «Охотники», «Авангард», «Горные» и ряд других. Резидентурами этих групп было сформировано 37 партизанских отрядов из числа местного населения, а также офицеров и солдат, покинувших части противника.

Оперативная группа отряда «Олимп» под руководством А. Н. Ботяна (заместителя В. А. Карасёва) предотвратила уничтожение гитлеровцами прекрасного города Кракова. Нашим разведчикам удалось захватить и перевербовать инженера-картографа, поляка по национальности, служившего в одном из штабов вермахта. С его помощью удалось пронести мину замедленного действия на склад боеприпасов, предназначенных для минирования города. Восемнадцатого января 1945 года Ягелонский замок, в котором немцы устроили склад, взлетел на воздух. Как рассказывал сам Ботян в одном из интервью: «Произошел сильный взрыв (около сотни тонн тротила). И не только замок взлетел вверх, но и все рядом здания были уничтожены. Немцы обезоружены остались. И уходили после этого не только дорогами, а лесами бежали. И мы их там ловили. Тем самым мы не дали возможность Гитлеру уничтожить Краков». Остались в целости мосты через реку Дунаец и Рожновскую плотину, что позволило Красной армии беспрепятственно войти в город уже 19 января, а затем развивать дальнейшее наступление.

По мере приближения краха фашистского режима и укрепления национально-освободительного движения в странах Восточной Европы все более усиливались противоречия между союзниками по антигитлеровской коалиции. Лидеры СССР, США и Великобритании исподволь готовились к будущей холодной войне за новый передел мира. Отдельные сведения о состоянии и перспективах развития обстановки в Польше, Чехословакии и Югославии докладывались самому Сталину.

В этой связи резидентуры IV Управления активизировали работу по контролю над обстановкой в национально-освободительных движениях и усилению влияния на их лидеров в интересах партийного руководства СССР. Особое значение придавалось получению информации о планах и замыслах военно-политических группировок в странах Восточной Европы, ориентированных на Запад, и обнаружению их агентурной сети. Значительное внимание уделялось выявлению недружественных по отношению к Советскому Союзу действий со стороны представителей союзников, состоявших при штабах национальных повстанческих армий.

С помощью агентуры выявлялись законспирированные военные структуры, а также контролировались каналы связи с эмигрантским правительством в Лондоне.

Лидеры «Большой тройки» вслух еще продолжали твердить о нерушимом союзе против фашизма и дружбе народов потенциальных стран-победительниц, а в тиши кабинетов уже вызревали тайные замыслы по устройству нового миропорядка. И первыми, кому их пришлось реализовывать, оказались спецслужбы. К концу 1944-го — началу 1945 года соперничество между ними стало приобретать все больший размах и ожесточение. Там, где молчали политики, вовсю действовали профессионалы тайной войны.

В конце 1944 года в результате контрразведывательной работы разведчиками РДР «Горные» и «Верные» были выявлены два английских и один французский резидент, а затем в результате операций с использованием подставных агентов вскрыты и их агентурные сети. Только в одной французской резидентуре состояли 12 агентов. Часть из них ориентировалась на работу против советских представительств и связанных с ними политических сил в странах Восточной Европы.

С учетом новых реалий в IV Управлении принимались меры по созданию надежных оперативных позиций в стане будущих противников. В этих целях осуществлялась перевербовка агентов спецслужб США, Великобритании и Франции. С перспективой на будущее для решения задач политического и экономического характера к негласному сотрудничеству привлекались авторитетные политики, деятели Церкви и промышленники стран Восточной Европы. В последующем многие агенты долго и успешно продолжали работать на советскую разведку в спецслужбах и государственных органах стран НАТО, оказали существенное влияние на ход политических событий в своих странах.

По завершении войны о работе IV Управления П. А. Судоплатов доложил министру государственной безопасности СССР в обзорной справке «О деятельности IV Управления НКВД — НКГБ СССР за период Великой Отечественной войны». В ней содержится краткий анализ работы, а также дана объективная оценка имевших место недостатков и достигнутых результатов. Текст справки занимает всего четыре страницы. Но какие страницы!

«IV Управление МГБ СССР было создано в ходе войны в 1941 г. и работало до мая 1945 г.

Для активной диверсионной и агентурно-оперативной деятельности в тылу противника были организованы 244 опергруппы МГБ СССР численностью 16 650 человек.

За время войны опергруппы МГБ СССР провели следующую работу:

• пущено под откос эшелонов — 1511;

• уничтожено самолетов противника в воздухе и на земле — 81;

• уничтожено танков — 2394;

• убито, ранено и взято в плен немецких солдат и офицеров — 147 030.

В результате агентурно-оперативных мероприятий опергруппы ликвидировали 62 видных представителя немецких оккупационных властей.

Было выявлено и учтено на оккупированной противником территории 139 490 немецких агентов, предателей и пособников.

Оперативные группы управления, действовавшие в тылу противника, имели 1098 боевых столкновений с регулярными и карательными войсками противника.

За время боевой деятельности оперативные группы потеряли убитыми 395 человек».

Бойцами ОМСБОН — ОСНАЗ в ходе боевых действий на фронтах подготовлено к разрушению 128,5 километра железнодорожных и шоссейных дорог, изготовлено и перезаряжено 8998 мин, заложено 2057 фугасов и 49 252 минных поля, взорвано полотно автомагистралей протяженностью 71,5 километра, взорвано 95 мостов. Бойцы соединения обезвредили 26 779 мин разных систем, 1500 неразорвавшихся авиабомб и разминировали 500 километров нефтепроводов.

В тылу противника разгромлено 122 гарнизона, жандармских и полицейских управлений, комендатур и штабов, пущено под откос 5 бронепоездов, 1415 эшелонов с живой силой, техникой, боеприпасами и горючим, уничтожено 1232 паровоза, 13 181 единица железнодорожных вагонов, платформ, цистерн, 2468 танков, бронемашин, тягачей, автомашин, мотоциклов, сбит 51 самолет.

Подорвано 92,2 километра железнодорожных путей, взорвано 335 мостов, выведено из строя 700 километров телефонно-телеграфных линий, в том числе до 240 километров кабеля, связывающего фашистское командование Восточного фронта со Ставкой Гитлера, взорвано и сожжено 344 промышленных предприятия и склада. В качестве трофеев захвачена 21 единица бронетехники, 45 орудий и минометов, 110 пулеметов, 800 винтовок и автоматов.

Потери соединения составили свыше 600 человек убитыми и пропавшими без вести, 1500 — ранеными.

Эти впечатляющие успехи IV Управления и подчиненного ему спецназа явились результатом выдающейся организаторской работы прежде всего П. А. Судоплатова, а также высочайшего профессионализма сотрудников центрального аппарата Н. Эйтингона, Н. Мельникова, П. Гудимовича, М. Маклярского, командиров легендарного ОМСБОНа М. Орлова и В. Гриднева, руководителей разведывательнодиверсионных резидентур, таких как К. Орловскии, С. Ваупшасов, Д. Медведев, Н. Прокопюк, В. Карасёв, А. Рабцевич, Л. Партынский, Ф. Кропф и других, а также беспримерного мужества и смелости их подчиненных.

Ни в одном другом управлении НКГБ, НКВД, ни даже в военной контрразведке СМЕРШ не было столько людей, отмеченных высокими правительственными наградами. Так, в наркоматах внутренних дел и государственной безопасности из 28 человек, удостоенных звания Героя Советского Союза, 23 являлись сотрудниками IV Управления. Восьмерым разведчикам это высокое звание было присвоено посмертно.

В заключительной части своей обзорной справки Судоплатов обращается к руководителям органов государственной безопасности с предложениями, которые актуальны и сегодня. В частности, он пишет:

«Чтобы успешно решать задачи, необходимо иметь достаточно обученные и подготовленные кадры, могущие самостоятельно, в одиночку или очень небольшой группой проникать в нужные для нас места для организации нужных акций. Поэтому массовая школа не может удовлетворить и обеспечить такими кадрами. Подготовкой таких кадров нужно заниматься задолго до войны».

После образования 15 марта 1946 года МГБ СССР П. А. Судоплатов совмещает должности, продолжая руководить IV Управлением до его упразднения 15 октября 1946 года. Ударная сила IV Управления — разведывательно-диверсионные резидентуры были расформированы. Бывшие руководители и сотрудники центрального аппарата получили назначения в различные подразделения — от Бреста до Владивостока, от Мурманска до Кушки.

Сам Павел Анатольевич остался в Москве. Ему удалось избежать очередной чистки в органах и продолжить службу в центральном аппарате МГБ СССР. Пятнадцатого февраля 1947 года он возглавил отдел ДР (диверсии и разведка). Этот отдел, известный также как Спецслужба МГБ СССР, был сформирован для развертывания в случае войны разведывательно-диверсионной работы против военных баз, расположенных вокруг СССР, захвата за рубежом и доставки в СССР новейших образцов вооружения и техники; занимался он и ликвидацией перебежчиков.

В 1947–1951 годах под руководством П. А. Судоплатова и его заместителя Н. И. Эйтингона был проведен ряд успешных операций по захвату, перевербовке и ликвидации руководителей вооруженного националистического подполья на Западной Украине и в Литве, бывших офицеров СС и агентов германской и английской разведок.

Девятого сентября 1950 года Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило П. А. Судоплатова начальником Бюро № 1 МГБ СССР по диверсионной работе за границей — агентурного аппарата, созданного на базе Спецслужбы МГБ СССР.

Двадцать первого марта 1953 года П. А. Судоплатова назначают заместителем начальника I Главного управления (контрразведка) МВД СССР. С 30 мая 1953 года он становится начальником 9-го (разведывательно-диверсионного) отдела МВД СССР, созданного на базе Бюро № 1. Тридцать первого июля 1953 года после реорганизации ПГУ Судоплатова переводят во II Главное управление МВД СССР на должность начальника отдела главка внешней разведки.

Но… Но шел 1953 год, Сталин умер, в стране началась борьба за власть, а когда происходит борьба за власть, жертвы неизбежны. Двадцатого августа 1953 года Павел Анатольевич Судоплатов был уволен «за невозможностью дальнейшего использования», а 21 августа 1953 года его арестовали в служебном кабинете.

«Руденко[18], — вспоминал П. А. Судоплатов, — грубым тоном объявил мне, что я арестован как активный участник заговора Берии, целью которого был захват власти, что я доверенное лицо и сообщник Берии в тайных сделках с иностранными державами против интересов Советского государства, что я организовал ряд террористических актов против личных врагов Берии и планировал теракты против руководителей Советского государства. <…> На втором допросе <…> Руденко предложил мне дать свидетельские показания против Берии: рассказать о его плане тайного сговора с Гитлером по заключению сепаратного мира при посредничестве болгарского посла Стаменова, о привлечении “английского шпиона” Майского для установления тайных контактов с Черчиллем и, наконец, о готовившихся терактах по уничтожению советского руководства с помощью ядов».

Ни абсурдность выдвинутых обвинений, ни многочасовые допросы не сломили духа Судоплатова. Находясь под следствием, он не дрогнул, виновным себя не признал, никого не оклеветал, а терпеливо и упорно добивался справедливости.

Будучи арестованным в 1953 году, только 30 сентября 1958 года П. А. Судоплатов был осужден на закрытом заседании Военной коллегии Верховного суда СССР без участия защиты и приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения. Все эти горькие годы он провел в камерах внутренней тюрьмы на Лубянке, затем в Бутырке, Лефортово, Крестах и печально знаменитом Владимирском централе.

Пока Судоплатов отбывал незаслуженное наказание, в Советском Союзе происходило крушение великой диверсионной империи. Воистину новым вождям были страшны все те, в ком раньше нуждались…

Находясь в тюрьме, П. А. Судоплатов не озлобился и не забыл о своей работе. «Мы с Эйтингоном, — вспоминал он, — написали Хрущеву письмо, в котором содержались оперативные предложения по противодействию только что организованным президентом Кеннеди диверсионным соединениям особого назначения — “зеленым беретам”. Наше письмо получило одобрительную оценку Шелепина, секретаря ЦК КПСС, курировавшего вопросы госбезопасности и деятельность разведки. С письмом ознакомился генерал Фадейкин, мой преемник на посту начальника службы диверсионных операций за границей в I Главном управлении КГБ. Он прислал майора Васильева во Владимир обсудить с нами организационные детали, и тот привез нам в подарок два килограмма сахара. Вот так наша инициатива привела к рождению в КГБ спецназа. Был создан учебнодиверсионный центр, подчиненный I Главному управлению».

Двадцать первого августа 1968 года, во многом благодаря настойчивости боевых соратников, П. А. Судоплатов был освобожден из-под стражи и вышел на свободу. Но прошло еще двадцать три года, когда наконец его доброе имя было полностью восстановлено.

Только в 1991 году П. А. Судоплатов был полностью реабилитирован, а умер он в 1996 году.

Есть такое выражение: «Широко известен в узких кругах». Отметая ненужное ерничество, скажу, что для разведчиков оно очень верно. Есть профессии, которые в той или иной степени связаны с обеспечением государственной или национальной безопасности. К одной из таких специфических профессий относится разведка, а точнее — нелегальная разведка. И представители нелегальной разведки именно широко известны в узких кругах. А точнее, о них знают единицы — во всяком случае, пока они выполняют свой долг.

Вообще, о разведчиках узнают по-разному. Кто-то приобретает известность после провала, кто-то — после отставки, а кто-то — и после ухода из жизни. В истории нашей страны есть примеры, когда о жизни и работе разведчика становилось известно только через много десятилетий, а то и столетий после его кончины. А о некоторых в силу тех или иных причин даже ближайшие родственники не узнают никогда. В этом нет никакого парадокса: чем успешнее действовал разведчик, тем меньше шансов, что его биография, а тем более деятельность выйдут на свет божий из-под грифов «Совершенно секретно» или «Особой важности».

Истории известны и трагические случаи. Во время Великой Отечественной войны многие наши разведчики внедрялись в военные и гражданские структуры противника. В случае гибели их кураторов, особенно в партизанских отрядах или в нелегальных резидентурах, «изменник» мог принять смерть от рук своих же, не подозревавших об истинном облике так называемого предателя.

Но есть и более нелепые ситуации, когда разведчик по ложному обвинению или по навету погибал в угоду скользкой политической конъюнктуре. Многие истинные герои побывали в ранге «врагов народа», «изменников», английских, немецких, польских и иных «шпионов», бериевских «палачей» и т. п. Кое-кому из них повезло: они сумели выжить в местах не столь отдаленных, дождаться своей реабилитации и даже написать мемуары. Но так было далеко не всегда, и выживших в несколько раз меньше…

В скорбном списке ложно обвиненных и надолго преданных забвению числился Яков Исаакович Серебрянский, выдающийся специалист секретных служб распавшегося Советского Союза. Он был полностью реабилитирован через несколько десятилетий после своей трагической гибели, а малую толику известности получил лишь в конце XX — начале XXI века.

Мало кто знает, что именно Серебрянский был тем человеком, который впервые в нашей стране, а скорее всего, впервые и в мировой практике сумел создать уникальнейшее специальное подразделение нелегальной разведки, иногда именуемое «Группой Яши». Многочисленные операции, проведенные этой группой, еще долгие годы будут закрытыми для широкой публики, если вообще когда-нибудь станут известны в полном объеме.

Важно отметить, что люди, беззаветно и преданно служившие Родине в любых, даже самых ужасающих по отношению к ним самим условиях, не потеряли высокого человеческого достоинства, профессиональной и личной чести. Всю свою жизнь они посвятили важнейшему делу обеспечения государственной безопасности нашей страны.

Яков Исаакович Серебрянский был достойным продолжателем, а во многом и новатором традиций нелегальной разведки. Его профессиональное служение Родине является ярким примером для новых поколений сотрудников спецслужб Российской Федерации.

Мы должны знать скромных и непубличных героев, всю жизнь посвятивших сложной, часто кровавой и всегда незримой войне за честь и достоинство своей Родины.

ДРОЗДОВ Юрий Иванович (1925–2017),

начальник Управления «С» (нелегальная разведка)

ПГУ КГБ СССР в 1979–1991 гг.,

генерал-майор государственной безопасности

Я. И. Серебрянский длительное время возглавлял специальное, совершенно секретное подразделение разведки, в задачи которого входило глубокое внедрение агентуры на зарубежные объекты военно-стратегического характера, а также проведение диверсионных и террористических акций в случае войны. За успешное выполнение таких заданий в 1920-1930-х годах прошлого столетия он неоднократно награждался высокими государственными наградами.

В годы Великой Отечественной войны в составе IV (партизанского) Управления НКВД — НКГБ СССР Серебрянский лично участвовал во многих разведывательных операциях, руководил разведывательно-подрывной деятельностью в Западной и Восточной Европе, проявил себя как блестящий и дальновидный организатор нелегальной работы.

Придавая огромное значение специальной подготовке разведчиков, он организовывал для этого уникальные закрытые, совершенно секретные учебные заведения, которые часто возглавлял лично.

Ввиду особой секретности выполняемых им задач, а также трагической судьбы самого Серебрянского я, хотя и провел всю войну в составе упомянутого выше IV Управления НКВД — НКГБ СССР, слышал о нем крайне мало, и то, как говорят, из третьих уст.

А ведь именно в составе IV Управления и в его военном подразделении — легендарной Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН) — работали выпускники школы Я. И. Серебрянского. Надо заметить, что до этого времени диверсионного спецназа как единого войскового соединения в органах государственной безопасности не было. Подготовка кадров ОМСБОНа и в целом сотрудников IV Управления, которое создал и все годы войны бессменно возглавлял генерал-лейтенант П. А. Судоплатов, велась по специальным программам. Судя по сохранившимся архивным материалам, наиболее глубокая и профессиональная подготовка специальных кадров осуществлялась именно в школах Серебрянского.

Однако сразу после войны ОМСБОН был расформирован, созданы другие спецподразделения, которые своих специализированных учебных заведений не имели. И только в 1969 году по специальному решению высших инстанций были созданы Курсы усовершенствования офицерского состава (КУОС) КГБ СССР, задачей которых стала подготовка — впервые после окончания Великой Отечественной войны — спецназа госбезопасности. Оперативно КУОС подчинялись спецотделу Управления нелегальной разведки Разведывательного управления КГБ СССР. В числе других сотрудников отдела я имел честь быть куратором этого уникального учебного заведения.

Все компетентные специалисты едины во мнении, что КУОС как система возникли не на пустом месте — при организации учебного процесса широко использовался опыт IV Управления, и в первую очередь ОМСБОН.

Перед слушателями курсов стояли задачи: изучения особенностей физической и технической защиты объектов с особым положением и способов ее преодоления; оперативного и физическое проникновения на указанные объекты; минирование и организация диверсий, в частности вывод из строя пусковых установок стратегических ядерных ракет; похищения особо важных лиц и их дальнейшая нелегальная переправка в Советский Союз, а также многие другие.

Большинство этих задач поразительно похожи на те, которые успешно решал Я. И. Серебрянский в довоенные годы и в годы Великой Отечественной войны. Естественно, опыт работы его школ не мог не использоваться при подготовке слушателей КУОС. Правда, в силу известных причин это могло быть обезличено, так как полностью Серебрянский был реабилитирован только в 1996 году, а КУОС перестали функционировать после распада СССР, в 1993-м.

За короткое время Курсы усовершенствования офицерского состава стали одними из лучших в мире по подготовке офицеров спецназа государственной безопасности. Многие выпускники КУОС, блестяще зарекомендовавшие себя при выполнении секретных приказов и интернационального долга в ряде зарубежных стран, были награждены высокими, в том числе высшими, государственными наградами СССР.

Алексей Николаевич Ботян (1917–2020), Герой России, разведчик-нелегал, участник Великой Отечественной войны, член Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН)

Яков Исаакович Серебрянский родился в Минске в декабре 1891 года, и будет уместно коротко обрисовать обстановку, на фоне которой происходило его взросление.

Конец XIX — начало ХХ века ознаменовались резким подъемом революционного движения. Недаром государственный канцлер князь А. М. Горчаков писал министру юстиции графу К. И. Палену относительно народовольцев: «Вы думали убедить наше общество и Европу, что это дело кучки недоучившихся мечтателей, мальчишек и девчонок, и с ними нескольких пьяных мужиков, а между тем вы убедили всех, что это не дети и не пьяные мужики, а люди с вполне зрелым умом и с крупным самоотверженным характером, люди, которые знают, за что борются и куда идут… Теперь Европа видит, что враги правительства не так ничтожны, как вы это хотели показать».

Прямыми наследниками народовольцев явились социалисты-революционеры (эсеры). Политической основой партии эсеров была идея о возможности перехода России к социализму, минуя капиталистический путь развития. Эсеры придерживались идеи демократического социализма, то есть политической и хозяйственной демократии: демократическое государство в виде парламентской республики и органов местного самоуправления; организованные производители (кооперативные и промышленные союзы); организованные трудящиеся (профсоюзы).

Одной из наиболее действенных форм борьбы с правительством социалисты-революционеры считали террор.

«Осенью 1901 года среди социалистов-революционеров народилась особая боевая группа, инициатором и создателем которой был освобожденный из-под стражи, арестованный [ранее] по делу “Рабочей партии политического освобождения России” Гершуни. Убежденный террорист, умный, хитрый, с железной волей, он обладал удивительной способностью овладевать той неопытной, легко увлекающейся молодежью, которая, попадая в революционный круговорот, сталкивалась с ним. Его гипнотизирующий взгляд и особо убедительная речь покоряли собеседников и делали из них его горячих поклонников. Человек, над которым начинал работать Гершуни, вскоре подчинялся ему всецело и делался беспрекословным исполнителем его велений. Ближайшим сотоварищем Гершуни по постановке дела террора являлась Брешко-Брешковская. Ее горячая пропаганда террора, в котором она видела не только устрашающее правительство средство борьбы, но и пример “великой революционно-гражданской доблести”, действовала на молодежь заразительно. Молодежь жадно слушала “бабушку” и шла на ее призывы», — пишет А. И. Спиридович (1873–1952) в своем труде «Революционное движение в России» (СПб; Пг., 1914–1916).

Эсеровские боевики были вооружены значительно лучше народовольцев. Основным стрелковым оружием террористов в начале XX века стал компактный и безотказный браунинг, который легко можно было спрятать под одежду. Для повышения убойной силы оружия малого или среднего калибра (6,35 и 7,65 мм) пули надпиливали, что превращало их в разрывные, а также начиняли ядами — чаще мышьяком или стрихнином, реже — экзотическими отравами, которые доставали или изготовляли собственноручно изобретательные организаторы терактов.

Бомбы для покушений собирали в нелегальных лабораториях. Основным взрывчатым веществом был самодельный динамит. (Надежная система учета и хранения взрывчатых веществ в Российской империи, а также перекрытие каналов поступления «фабричной» взрывчатки из-за рубежа оказались факторами, сдерживавшими рост террористической активности боевиков.) Кустарное производство динамита являлось опасным делом: подпольная лаборатория в любой момент могла взлететь на воздух вместе с «лаборантами». Но молодых фанатиков, готовых пожертвовать жизнью во имя революционной идеи, в те годы имелось предостаточно.

Наибольшую опасность для нелегальных организаций представляли секретные сотрудники, работавшие непосредственно в революционной среде. В брошюре «Задачи русских социал-демократов» (1897) В. И. Ленин, говоря об организационной стороне деятельности партии, указывал, что «нужны люди, следящие за шпионами и провокаторами». Он писал о необходимости иметь специальных агентов — профессиональных революционеров, способных установить контакты с интеллигенцией, чиновничеством, полицией.

В качестве меры пресечения к выявленным секретным сотрудникам чаще всего использовалось изгнание из партии с последующим оповещением об этом в партийной печати. Невозможность дальнейшей работы агента в революционной среде Ленин оценивал выше, чем физическую ликвидацию. «Мы должны внушать рабочим, — писал он, — что убийство шпионов, провокаторов и предателей может быть, конечно, иногда безусловной необходимостью, но крайне нежелательно и ошибочно было бы возводить это в систему…» Политическое дезавуирование и разоблачение ставило большую жирную точку на последующей деятельности сексота, что чаще всего было страшнее физической смерти.

До 1905 года и боевые группы революционных партий, и правительственные войска осваивали тактику уличных боев скорее на практике, чем в теории. Наверху никто не верил, что может произойти нечто масштабное, угрожающее строю. Но рост недовольства, подстегнутого неудачами Русско-японской войны, быстро заставил прозреть. Поскольку в отечественной литературе соответствующих руководств не было, спешно была переведена и издана глава «Уличный бой» из немецкой «Тактики» В. Балка. Офицеров стали подробно учить и способам ведения уличной борьбы. Под председательством великого князя Николая Николаевича был организован Комитет Государственной обороны, к деятельности которого привлекли весь цвет военной профессуры того времени. В полках читались лекции по тактике. и такие же лекции читались боевикам революционных партий. Примечательно, что за основу нередко брались захваченные полицией в ходе обысков учебные пособия революционеров. Одно из первых таких пособий под названием «Приложение тактики и фортификации к народному восстанию» составил В. Северцов (Н. М. Филатов). Оно было издано в Женеве в типографии ЦК РСДРП в 1905 году. В этой работе имелись следующие интересные разделы.

1. Вооружение.

2. Постройка баррикад и укрепление домов, стен и т. п.

3. Расположение наших сил.

4. Атака:

а) разведка;

б) атака кавалерии;

в) атака пехоты;

г) атака артиллерии.

5. Наступление восставших.

6. Общий план восстания.

В 1906 году руководство по тактике под названием «Уличные бои. Конспект лекций. читанных начальникам дружин Боевого рабочего союза» подготовил один из руководителей Всероссийского офицерского союза и одновременно председатель Боевого рабочего союза, офицер Академии Генерального штаба С. Д. Масловский (Мстиславский).

После поражения Первой русской революции руководство большевистского крыла РСДРП начало уделять еще более серьезное внимание организации конспиративной боевой подготовки. В работе «Русская революция и задачи пролетариата» (1906) В. И. Ленин писал, что в основе партии рабочего класса должна быть «сильная тайная организация», располагающая особым аппаратом «открытых выступлений».

В сентябре 1906 года в статье «Партизанская война» В. И. Ленин сделал вывод: «Партизанская борьба есть неизбежная форма борьбы и в такое время, когда массовое движение уже дошло на деле до восстания и когда наступают более или менее крупные промежутки между “большими сражениями” в гражданской войне».

Именно на этой романтической волне в 1907 году шестнадцатилетний Яков Серебрянский стал участником ученического эсеровского кружка. А уже через год, окончив училище и вступив в Партию социалистов-революционеров, вскоре примкнул к группе минских эсеров-«максималистов», или, иначе говоря, стал боевиком одного из отрядов. Об этом периоде его жизни известно немного. По воспоминаниям П. А. Судоплатова: «До революции Серебрянский был членом партии эсеров. Он принимал личное участие в ликвидации чинов охранки, организовавших еврейские погромы в Могилеве (Белоруссия)».

В мае 1909 года Яков был арестован за хранение переписки «преступного содержания» и по подозрению в соучастии в убийстве начальника Минской тюрьмы. Просидев несколько месяцев в заключении, он был выслан в Витебск под гласный надзор полиции. С апреля 1910-го по октябрь 1911 года Серебрянский работал электромонтером на Витебской электростанции, а затем, отбыв наказание, вернулся в Минск.

Полиция контролировала каждый шаг Серебрянского и по его возвращении. Последнее сообщение минского жандармского управления, в котором фигурирует имя Якова, датировано 28 августа 1912 года (исх. № 104 404, совершенно секретно). В нем говорилось о том, что неблагонадежный юноша призван в армию. До июня 1914 года Серебрянский служил рядовым 122-го Тамбовского пехотного полка, дислоцированного в Харькове, после чего был направлен в 105-й Оренбургский пехотный полк. После начала Первой мировой войны полк в составе 27-й пехотной дивизии Третьего армейского корпуса 1-й армии генерала от кавалерии П. К. Ренненкампфа выступил на Северо-Западный фронт. Началось русское наступление в Восточной Пруссии.

В 1915 году, получив тяжелое ранение, Серебрянский демобилизуется из армии и отправляется на долечивание в Баку, где его и застает революционный 1917 год.

После Февральской революции (более ранних сведений пока не найдено) Яков Серебрянский восстановил свое членство в партии эсеров и стал партийным активистом. Он вошел в состав Бакинского совета, а с марта 1917 года начал работать в Продовольственном комитете. В самой партии социалистов-революционеров уже давно не было прежнего единства — на смену ему пришла активная борьба между правым и левым (оппозиционным) крылом.

Осенью на квартире у своего друга Марка Беленького, эсера, также входившего в состав Бакинского совета, Яков познакомился с его восемнадцатилетней сестрой Полиной.

Отец Полины и Марка работал инженером на приисках в Баку. Между молодыми людьми завязались романтические отношения, которые они пронесут через многие годы и тяжелейшие жизненные испытания.

После октябрьских событий 1917 года, а точнее 7 (20) декабря 1917 года, была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК) — первая «штатная» общегосударственная специальная военно-политическая структура молодой советской власти. Ее задачами являлись борьба с контрреволюцией, саботажем, спекуляцией и должностными преступлениями. Членами коллегии ВЧК Совнарком назначил Д. Г. Евсеева, Н. А. Жиделева, И. К. Ксенофонтова и Я. Х. Петерса. Руководителем ВЧК (председателем) стал Ф. Э. Дзержинский, имевший большой опыт конспиративной работы, в том числе по борьбе с агентурой Департамента полиции. Заместителем председателя был назначен В. А. Александрович (П. А. Дмитриевский) — член ЦК партии левых эсеров, также имевший опыт работы по военноконспиративной линии.

Таким образом, сложилась интересная ситуация, при которой первые руководители ВЧК работали в условиях двойной системы подчиненности: формально-административной — правительству и неформально-политической — ЦК своих партий. В структурах РСДРП(б) и Партии левых социалистов-революционеров одновременно создается несколько специальных комиссий и подкомиссий, осуществляющих внутренний контроль и ведущих внутреннюю разведку.

В Москве шли яростные схватки между недавними «друзьями», а Яков Серебрянский в это время, как делегат от партии эсеров, находился на Первом съезде Советов Северного Кавказа, который проходил 5–7 июля 1918 года в Екатеринодаре (Краснодаре).

С мая 1919 года Яков Серебрянский проживал в персидском городе Решт, куда он переехал и где, спасаясь от всероссийской смуты, проживала с родителями его невеста Полина Беленькая. В Реште Серебрянский находился до августа 1920 года. В биографии Серебрянского указывается, что всю вторую половину 1919 года (с июля) он служил начальником Общего отдела Особого отдела Персидской Красной армии. Именно здесь, в Персии, происходит знакомство Якова Серебрянского с Яковом Блюмкиным. (Не будем рассказывать о судьбе этого человека, скажем только, что, будучи начальником отделения контрразведывательного отдела по наблюдению за охраной посольств, 6 июля 1918 года Блюмкин застрелил немецкого посла графа фон Мирбаха, что могло бы обернуться для новой власти плачевно, но — обошлось.)

Предоставим слово Александру Яковлевичу Серебрянскому, сыну нашего героя:

«Блюмкин очень интересная фигура, о нем много говорилось и много писали, но по-разному писали, тем не менее, при всех его недостатках, это был действительно, я бы сказал так, — с элементом авантюризма, но это был борец за Советскую власть. Активный причем борец за Советскую власть. Ну а, кстати, по поводу авантюризма маленькое отступление. Я считаю, что все, так сказать, крупные работники внешней разведки — это мое представление — должны, безусловно, иметь маленький хотя бы, но элемент авантюризма. Потому что если они педантично выполняют то, что им приказано выполнить, и ни шагу влево, и ни шагу вправо, то, во-первых, они не смогут добиться тех успехов, которых они добивались, ну а во-вторых, это, в общем, достаточно скучно. Поехать, выполнить, вернуться. Поэтому, я думаю, отца увлек авантюризм Блюмкина. Я думаю, что для отца были свойственны авантюрные элементы, и, в общем, они нашли друг друга. Ну и первая их совместная деятельность была в составе Гилянской Красной армии».

В итоге Блюмкин порекомендовал Серебрянского для работы в Особый отдел Гилянской Красной армии. Затем Серебрянский стал начальником Общего отдела (отделения), входившего в состав Особого отдела.

Во время Советско-польской войны 1920 года произошла во многом уникальная операция Особого отдела ВЧК (А. Х. Артузов, Р. А. Пиляр, Я. С. Агранов), в ходе которой была осуществлена массовая перевербовка разведчиков из Польской организации войсковой (ПОВ). ПОВ была опасным противником, ее агентура действовала в Москве, Петрограде, Киеве, Минске, Смоленске, Одессе, Житомире. Большинство членов ПОВ работали против «Советов» по идейным соображениям и действовали умело и бесстрашно. Например, командир красных инструкторских курсов Тригар одновременно являлся руководителем боевых отрядов ПОВ в районе Минск — Борисов. Один из его помощников Зенкевич служил в Минской ЧК. Своих людей польские спецслужбы имели в особых отделах 15-й и 16-й армий, в Управлении южных железных дорог, в Комиссии по снабжению Красной армии. И в плен при захвате члены ПОВ обычно не сдавались.

В борьбе с ПОВ сотрудники ВЧК взяли на вооружение проверенные временем методы агентурно-оперативной работы — период засад и облав уходил в прошлое. Постепенно оперативно-боевые группы Особого отдела и ВЧК очистили прифронтовую зону Западного фронта от польских партизанских отрядов, аресту подверглись несколько сот членов ПОВ и работающих на них агентов (в Киеве около двухсот человек, в Одессе более ста). Дзержинский дал слово отпустить в Польшу всех агентов после рассмотрения их дел в ВЧК. Это был достаточно умный. просчитанный ход. Известно, например, что агенты И. И. Добржинский и В. С. Стацкевич, имевшие левые убеждения, согласились работать на чекистов и склонили многих своих товарищей сложить оружие. Кстати, Дзержинский свое слово сдержал: из привлекавшихся к ответственности по делу ПОВ 1385 человек были освобождены под подписку, поручительство и т. п. Более десятка из них впоследствии стали кадровыми сотрудниками ВЧК и работали по линии советской контрразведки.

В конце августа 1920 года Яков Серебрянский прибыл в Москву, где был зачислен в штат Особого отдела (ОО) ВЧК. Начальником отдела в тот период был В. Р. Менжинский, один из наиболее образованных и эрудированных руководителей советских спецслужб за всю их историю. Однако в Особом отделе Серебрянский проработал недолго — уже 21 сентября он был переведен на должность секретаря во вновь созданный Административно-организационный отдел (АОО) ВЧК. Начальником отдела был назначен И. А. Апетер. АОО ведал разработкой общей структуры ВЧК, штатами, подбором и расстановкой кадров, изданием приказов, составлением смет, командированием и увольнением сотрудников, а также проверкой работы губернских ЧК.

В это же время Яков Блюмкин по личной рекомендации председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского вступил в РКП(б) и по направлению наркомата иностранных дел (довольно редкий случай!) был зачислен на Восточное отделение Академии Генерального штаба РККА. Указанное отделение готовило кадры для военно-дипломатической работы и для военной службы на восточных и юго-восточных границах РСФСР. Слушатели изучали основы стратегии, тактику родов войск, организацию работы Генштаба, военную географию, военное строительство, военную психологию. За время учебы в академии Блюмкин проштудировал огромное количество военной и общественно-политической литературы. Он также изучил турецкий, арабский, китайский и монгольский языки.

Первого декабря 1920 года Административно-организационный отдел был развернут в Административноорганизационное управление (АОУ) ВЧК. Начальником управления стал И. А. Апетер, а заместителем — З. Б. Кацнельсон. Серебрянского назначили секретарем АОУ.

Двадцатого декабря Иностранный отдел (ИНО) Особого отдела ВЧК был реорганизован в самостоятельный Иностранный отдел, курировавшийся начальником Особого отдела В. Р. Менжинским. Временно исполняющим должность начальника ИНО назначили Якова Христофоровича Давыдова (Акоп Давтян).

Приказ № 169 гласил:

«1. Иностранный отдел Особого отдела ВЧК расформировать и организовать Иностранный отдел ВЧК. <…>

5. С опубликованием настоящего приказа все сношения с заграницей, Наркоминделом, Наркомвнешторгом, Центроэваком и Бюро Коминтерна производить только через Иностранный отдел».

В соответствии с инструкцией ВЧК, написанной еще для ИНО Особого отдела, при каждой дипломатической и торговой миссии РСФСР создавалась резидентура. Резидент работал в миссии под прикрытием официальной должности, и его истинный статус знали только полпред или торгпред. Такие резидентуры позднее получили название легальных. В помощь резиденту выделялись один или два оперативных работника. Резидент был обязан отсылать в Центр сведения в шифрованном виде не реже одного раза в неделю. Эта же инструкция предусматривала создание нелегальных резидентур в тех странах, с которыми Советская Россия не имела дипломатических отношений. Со временем нелегальные резидентуры стали создаваться и там, где имелись резидентуры легальные. Для большей конспирации агент нелегальной резидентуры не имел права поддерживать контакты с легальной резидентурой.

На ИНО ВЧК было возложено выполнение следующих функций:

• организация резидентур за границей и руководство ими;

• проведение агентурной работы среди иностранцев на территории нашей страны;

• обеспечение паспортно-визового режима.

Перед отделом ставились две основные задачи:

1) получение сведений о подрывной деятельности контрреволюционных белогвардейских организаций за границей и их агентуры, засылаемой в нашу страну;

2) добывание секретной документальной информации, имеющей важнейшее значение для обеспечения безопасности государства.

Для координации деятельности оперативных подразделений 14 января 1921 года в составе ВЧК создается Секретно-оперативное управление (СОУ) под руководством В. Р. Менжинского. В состав управления вошли Особый (В. Р. Менжинский), Секретный (Т. П. Самсонов), Оперативный (Б. М. Футорян), Иностранный (Р. П. Катанян) и Информационный (с 10 апреля — И. Н. Стуков) отделы.

На Особый отдел возлагалась контрразведка в Вооруженных силах РСФСР; на Секретный — выявление и борьба с антисоветской деятельностью монархистов, кадетов, меньшевиков, эсеров и т. п. элементов. Оперативный отдел занимался наружным наблюдением и установкой фигурантов розыска; Иностранный — внешней разведкой. Информационный отдел обеспечивал партийно-советское руководство информацией о политическом и экономическом положении страны.

Усиление конспирации в деятельности Коминтерна началось с того, что в начале января 1921 года под его крылом была создана секретная лаборатория по изготовлению фальшивых иностранных паспортов, виз и т. п. документов. Она находилась в подчинении Отдела международной связи (ОМС), как теперь стал называться Конспиративный отдел.

Во второй половине января в Австрию и Германию была направлена первая группа выпускников партийной спецшколы Коминтерна.

Третьего мая 1921 года Яков Серебрянский был переведен в кадровый резерв назначений Административно-организационного управления ВЧК. Возможно, это было связано с его собственным желанием, но, скорее всего, решение было принято в связи с обострением политической ситуации: Серебрянский — бывший правый эсер, и к тому же он не был членом РКП(б).

Обстановка в этот период вновь обострилась. К июню 1921 года на территории советской Белоруссии действовало до сорока банд с постоянным составом до трех тысяч человек. 13–16 июня 1921 года в Варшаве состоялся съезд Народного союза защиты Родины и Свободы (НСЗРС), на котором присутствовал 31 делегат. Среди них активное участие принимали офицеры американской. британской. итальянской и французской военных миссий и западных спецслужб в Польше, а также офицер связи польского военного министерства (фактически НСЗРС стал филиалом как польских, так и французских спецслужб); на съезд также приехали представители белорусских и украинских националистов.

Лидеры НСЗРС считали возможным поднять всеобщее вооруженное восстание на советской территории. Предварительно следовало деморализовать коммунистов и сочувствующих советской власти и максимально дезорганизовать жизнь советских республик. Для выполнения этих задач было решено широко использовать диверсии и политический террор.

В этих условиях операции «активной разведки» в Польше стали адекватным ответом на аналогичные операции диверсионных групп, действовавших на территории советских Белоруссии и Украины.

В 1921 году было выявлено и арестовано около пятидесяти активных членов НСЗРС. Открытый судебный процесс над ними подтвердил связь с иностранными спецслужбами, вскрыл подготовку мятежей и открытого военного вторжения иностранных войск на советские земли.

Основной задачей подразделений специального назначения являлось обеспечение безопасности приграничной полосы путем проведения диверсионно-террористических операций на территории Западной Белоруссии и Западной Украины. Военно-конспиративная деятельность в Польше развивалась одновременно по линии Разведуправления (РУ) РККА и Коминтерна. Главным куратором обеих линий был И. С. Уншлихт.

Наибольшей эффективностью отличались партизанские отряды и группы под командованием таких специалистов «малой войны», как С. А. Ваупшасов, К. П. Орловский.

В. З. Корж, А. М. Рабцевич, — под их отряды маскировались группы «активной разведки» РУ РККА. Кадровый костяк партизанских отрядов в основном состоял из боевиков левых польских партий, в том числе активных агентов Коминтерна. (Отметим, что документы, связанные с деятельностью этих отрядов и групп, частично были рассекречены только после 1993 года.)

В августе 1921 года было выработано и узаконено решение, благодаря которому РУ РККА и ИНО ВЧК могли обращаться за помощью к компартиям других стран исключительно через специальных представителей Коминтерна. Таким образом, к концу лета 1921 года возник так называемый оперативный триумвират, когда каналы политической (ИНО ВЧК) и военной (РУ РККА) разведок тесно переплелись с каналами международных партийных структур. Постепенно межпартийные связи позволили создать широчайшую агентурную сеть, способную решать практически любые задачи.

К концу лета 1921 года закончился первый этап службы Серебрянского в органах госбезопасности:26 августа он демобилизуется из центрального аппарата ВЧК.

Вскоре после поступления в Московский электротехнический институт народной связи (МЭИНС) случилось неожиданное. Не успел Яков проучиться и одного семестра, как его арестовали бывшие коллеги. Второго декабря 1921 года Серебрянский зашел в гости к старому товарищу по правоэсеровской партии Давиду Моисеевичу Абезгаузу, где (случайно?) попал в засаду ВЧК. Почти четыре месяца он находился под следствием.

Пока следователи ВЧК выясняли связи Серебрянского с правыми эсерами, И. А. Пятницкий, секретарь Исполкома Коминтерна) в конце 1921-го — начале 1922 года лично объехал основные зарубежные нелегальные коминтерновские резидентуры («пункты связи», как они чаще именовались в документах) в Австрии, Германии, Италии, Латвии, Литве и Польше. По итогам поездки он подготовил доклад о положении дел и провел реорганизацию центрального аппарата Отдела международной связи, а также пунктов связи на территории РСФСР и за рубежом с целью совершенствования конспирации.

Двадцать девятого марта 1922 года постановлением Президиума Государственного политического управления (ГПУ), рассмотревшего вопрос о принадлежности Серебрянского к правым эсерам, которые в Советской России находились под запретом, Яков Серебрянский был освобожден из-под стражи. Однако его взяли «на учет с лишением права работы в политических, розыскных и судебных органах, а также в Наркомате иностранных дел».

С весны 1922 года совместная секретная деятельность советских спецслужб и спецструктур Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ) была направлена на разложение вооруженных сил белой эмиграции, организацию военной работы компартий в нелегальных условиях, подготовку вооруженных восстаний, обучение национальных партийных кадров в военно-специальной области знаний. Отметим, что значительная (если не основная) часть резидентов и разведчиков, работавших на ИНО ГПУ — ОГПУ и РУ РККА в 1920-1930-х годах, начинала карьеру разведчиков именно по линии Коминтерна. Р. Зорге, Л. Треппер, Ш. Радо, А. Дейч, И. Григулевич (Григулевичус), В. Фишер, А. Шнеэ и многие другие убежденные сторонники интернационализма и коммунизма стали разведчиками по идеологическим соображениям.

Документы Коминтерна показывают, что конспиративная деятельность, связанная с подготовкой и практической боевой работой нелегальных военных организаций на территории иностранных государств, с 1923 года осуществлялась по линии как постоянных, так и временных комиссий ИККИ. Неслучайно член РВСР и заместитель председателя Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) И. С. Уншлихт, начальник РУ РККА Я. К. Берзин, начальник ИНО ОГПУ М. А. Трилиссер и некоторые другие руководители специальных служб СССР одновременно являлись членами специальных комиссий Коминтерна. Сотрудники особых структур ИККИ, в свою очередь, действовали в тесном контакте с ОГПУ и РУ РККА, а зачастую и внутри специальных служб как прикомандированные специалисты или кадровые сотрудники. Методы и формы определялись конкретной ситуацией, политической и военнооперативной обстановкой, концепцией организации каждой многоходовой операции.

А Серебрянского продолжал преследовать какой-то злой рок. В конце 1922 года его арестовали по подозрению в получении взяток. Следствие не подтвердило предъявленных обвинений. и в 1923 году наш герой был освобожден под поручительство. В октябре 1923 года он устроился на работу в редакцию газеты «Известия», где подал заявление о приеме в РКП(б) и вскоре стал кандидатом в члены большевистской партии.

В декабре 1923 года Яков Серебрянский был зачислен на службу в качестве особоуполномоченного Закордонной части ИНО ОГПУ. Так началась новая страница в биографии нашего героя.

Одним из первых и интересных заданий в огромной череде секретных миссий Якова Исааковича была секретная миссия на территории Палестины.

Основные задачи в деятельности палестинской резидентуры были таковы:

• сбор информации о планах Великобритании и Франции на Ближнем Востоке;

• изучение всех местных революционных и национальных группировок;

• внедрение в сионистское движение, особенно в его нелегальные боевые организации;

• создание собственных антибританских подпольных (в том числе боевых) структур;

• работа в среде русской белогвардейской эмиграции.

Если исходить из смысла задач, можно предположить, что палестинская резидентура ИНО ОГПУ одновременно являлась и резидентурой Коминтерна. Это тем более вероятно, что Блюмкин совсем недавно был активным оперативником ИККИ.

Накануне отъезда обоих Яковов принял первый заместитель председателя ОГПУ Вячеслав Менжинский, который, напутствуя их, рекомендовал делать за границей «все, что будет полезно для революции». Тем самым разведчикам не только было оказано большое доверие, но и даны, по сути, неограниченные полномочия в выборе методов и средств работы. По воспоминаниям ветеранов, подобное доверие оказывалось и другим выдающимся разведчикам, сделавшим немало для Родины. Это одна из причин, почему состоялась «эпоха великих нелегалов».

В декабре 1923 года Блюмкин и Серебрянский выехали из СССР в Палестину. До сих пор открытых данных о маршруте их следования нет. Известно только место прибытия — город Хайфа, главные морские ворота Палестины. Из Хайфы они направились в Яффу (Яффо), где тогда проживали около 35 тысяч человек, и треть из них составляли евреи. Пригородом Яффы считался новый еврейский квартал Тель-Авив, который представлял собой один из центров приема евреев, прибывающих в Палестину, главным образом выходцев из Польши и России. Под именем Моисея Гурфинкеля (Гурсинкеля) Блюмкин открыл в Яффе прачечную, которая стала штаб-квартирой резидентуры. Были у него и два оперативных псевдонима — Джек и Живой.

В описываемый период в результате всплеска антисемитизма в Польше и Венгрии началась очередная волна репатриации евреев в Палестину («Четвертая алия»). В числе переселенцев из Польши был человек, который впоследствии станет одним из выдающихся советских разведчиков. Звали его Леопольд Треппер. Позднее он вспоминал о доминирующем политическом климате в Палестине:

«В 1923 году трудящиеся Кракова восстали против нищенских условий своего существования, объявили всеобщую забастовку и заняли город. Правительство бросило против восставших подразделения конной полиции. Кровавые стычки продолжались несколько дней. Будучи одним из самых активных участников этих событий. я впервые, как говорится, на собственной шкуре, в полной мере испытал жестокость полиции. И теперь, оказавшись в “черных списках”, я уж и вовсе не мог рассчитывать на получение работы. Я стоял перед выбором: либо уйти в подполье, либо уехать в Палестину в надежде построить там социалистическое общество, в котором уже не будет никакого “еврейского вопроса”. <…>

В апреле 1924 года, имея на руках вполне приличный паспорт, в составе группы из пятнадцати человек, которым, как и мне, было примерно по двадцать лет, я отправился в Палестину. У нас не было ни гроша за душой. и все наше убогое барахлишко мы везли в узлах, переброшенных через плечо. <…>

Молодой иммигрант, я прибыл в Палестину для строительства нового мира, но скоро понял, что сионистская буржуазия, дорожа своими привилегиями, хочет увековечить как раз те социальные отношения, которые мы страстно желали ликвидировать. Под прикрытием разглагольствований о национальном единстве евреев я обнаружил все ту же классовую борьбу, и мой безмятежный идеализм начал испаряться».

Знакомство Треппера с представителями советских спецслужб все же состоялось. Есть две версии: либо на него вышел Яков Серебрянский, либо, что более вероятно, сотрудник Коминтерна Иосиф (Ицхак) Бергер, и произойти это могло не ранее 1925 года, когда Треппер стал членом компартии.

Сам Треппер в воспоминаниях этого периода достаточно скуп:

«Коммунистическая партия Палестины, основанная в 1920 году Иосифом Бергером, в 1924 году была официально признана Исполнительным комитетом Коммунистического Интернационала. Большая часть членов этой новой партии эволюционировала от сионизма к коммунизму».

Перед Яковом Серебрянским в Палестине встала исключительная по сложности задача — создание глубоко законспирированной региональной агентурной сети, в первую очередь в боевом сионистском движении. И с этой задачей наш герой справился: он сумел создать сеть из тридцати нелегалов, в числе которых было несколько членов «Хаганы», созданной в 1920 году Еврейской сионистской военной подпольной организации, которая после создания Государства Израиль в 1948 году стала основой Армии обороны Израиля. Кроме того, в 1924–1925 годах Яков сумел привлечь к работе на советскую разведку несколько человек из бывших белогвардейцев, осевших в Палестине: А. Н. Ананьева, Ю. И. Волкова, Р. Л. Рачковского, Н. А. Захарова, А. Н. Турыжникова. После вывода этих людей в СССР в 1927 году они стали его надежными помощниками в разведывательнодиверсионной деятельности, составив ядро руководимой Серебрянским специальной группы.

В конце 1924 года в Палестину приехала Полина Серебрянская. Разумеется, ее приезд был согласован «в инстанциях». В помощь супругу она была направлена по личному указанию начальника ИНО М. Трилиссера.

Ветеран разведки полковник в отставке, кандидат исторических наук Э. П. Шарапов пишет:

«В 1924 году, когда Серебрянский уже почти год был за границей, Трилиссер, бывший в то время начальником ИНО ОГПУ, вызвал к себе его жену — Серебрянскую Полину Натановну.

— Вам нужно ехать к мужу, — сказал Трилиссер. — Ему трудно. Вам надо быть рядом.

— Не поеду — боюсь.

Несколько затянувшаяся беседа Серебрянской и Трилиссера закончилась очень просто. После уговоров и объяснений Трилиссер положил свою ладонь на руку Серебрянской и мягко, но твердо сказал:

— Ну вот что, Полина Натановна. Или вы поедете за границу к мужу, или вам придется положить на стол партийный билет.

Для нее, члена партии с 1921 года, работницы Краснопресненского райкома партии, это было просто немыслимо, и она поехала. И была с мужем в Палестине, во Франции, в Германии, США и Бельгии, везде помогая ему в трудной и необходимой для страны работе».

С 31 марта по 2 апреля 1925 года в Риге прошло совещание военных и секретно-политических представителей Польши, Латвии, Румынии, Финляндии и Эстонии, которое стало развитием плана по созданию единого фронта против СССР. Ведущую роль в организации этого совещания играло военнополитическое руководство Польши, стремившееся придать своей стране роль восточноевропейского лидера. За кулисами военного совещания в Риге незримо присутствовали Великобритания и Франция, имевшие на совещании своих секретных представителей, защищавших в этом регионе свои геополитические интересы.

Четырнадцатого августа 1925 года состоялось совещание представителей ОГПУ, РУ РККА, ИККИ и НКИД по вопросу о разведывательной работе в иностранных государствах и о работе с местными компартиями. Член коллегии НКИД С. И. Аралов в записке на имя Г. В. Чичерина докладывал:

«Из обмена мнениями выяснилось, что соответствующие ведомства в настоящее время заинтересованы в максимальном вытеснении работы из пределов наших миссий. Полпредство пока должно являться лишь пунктом связи для передачи сведений о местной стране и Москвой. Вся работа должна делаться вне наших официальных учреждений. <…>

Также признано вредным и опасным работать с местной компартией или через нее и пользоваться ее аппаратом. В настоящее время (как это было в Праге) работа производилась, и производится все же, и местной партией, но работа каждого отдельного работника, который ведет ее с нашими органами, и особенно по линии Разведупра, производится с согласия ЦК местной партии, и ни один сотрудник не был взят без согласия Чешской партии. Но при обмене мнений выяснилась желательность и эту форму связи сократить. Признано желательным там, где невозможно обойтись без помощи местной партии, это делать организованным порядком через ЦК и с согласия Коминтерна, т. е. что каждый работник должен быть тщательно проверен не только местной партией, но и Коминтерном (т. Пятницким). Признано желательным, что работники, которых будет давать местная партия, должны выходить из партии и в своей работе поступать в полное подчинение соответствующему органу, с которым они работают. Но чтобы товарищи, которые будут работать с нами и поэтому выйдут из партии, не теряли в будущем возможность вновь войти в партию, — под конспиративным именем список таких товарищей должен вестись в Москве у т. Пятницкого. Тов. Берзин указал, что невозможно обойтись без квартир и адресов местных партийных товарищей. Наше совещание указало, что только в крайних случаях можно пользоваться квартирами и адресами или неответственных работников, или людей, которые симпатизируют, но не состоят членами партии».

В декабре 1925 года Яков Серебрянский был отозван в Москву. О его первой командировке мало что известно — отчеты и иные материалы до сих пор хранятся в секретных архивах, — но, скорее всего, руководство ИНО и ОГПУ в целом было довольно ее результатами. В пользу этого свидетельствует назначение Якова Исааковича нелегальным резидентом в Бельгию. Вообще говоря, работа советской разведки в Палестине еще долгое время будет оставаться тайной за семью печатями, как и реальное сотрудничество спецслужб СССР с соответствующими еврейскими структурами. Поэтому выслушаем версию историков.

«С одной стороны, все происходило по нормам и правилам тайной войны. Американцы, вне всякого сомнения, были правы, предупреждая о том, что среди прибывающих в Израиль иммигрантов из Восточной Европы будет советская агентура. Более того, коммунистические агенты направлялись в Палестину чуть ли не с семнадцатого года; часть оседала в стране, а часть следовала далее, в страны своего окончательного назначения. До разрыва дипломатических отношений между СССР и Израилем в стране действовала мощная советская резидентура. Вообще, Советский Союз имел колоссальные разведывательные ресурсы: тут умели выжидать, складывать вместе мелкие детали головоломок, тщательным образом прорабатывать задания и действовать без эмоций. Короче говоря, русские были отличными разведчиками, и деятельность советских разведслужб представляла наибольшую угрозу и на Западе, и на Ближнем Востоке.

Эмигрантов из России в Израиле всегда было много, хотя далеко не все испытывали теплые чувства и к стране, прославившейся навсегда еврейскими погромами, и к пришедшему в ней к власти большевистскому руководству. Даже вполне левые политики Израиля были социалистами, но не коммунистами и вовсе не стремились к торжеству принципа “диктатуры партийных функционеров”, которая является действительным содержанием известного тезиса диктатуры пролетариата. Неслучайно известный и удачливый до поры (до той поры, пока не попал под очередную “чистку” агент ОГПУ Яков Серебрянский. фактический организатор нескольких компартий в странах Азии, после двух лет (1923–1925 гг.) работы в Палестине вернулся восвояси, не создав там форпост коммунизма. Контакты продолжались и в последующие годы, многие члены “Хаганы” проходили военную и политическую подготовку в СССР, однако “рукой Коминтерна” ни Палестина, ни “Хагана” не стали. В предвоенные и особенно военные годы сотни молодых евреев, многие из которых были членами Компартии Западной Украины, проходили начальную военную подготовку и направлялись в Палестину. Были среди них, естественно, прямые “коминтерновские агенты”, были профессиональные разведчики, хотя в большинстве это были сторонники того или иного течения сионизма. Часть их вливалась в “Хагану”, боевые отряды “Пальмах”, часть — в военизированные группировки, прежде всего в “Иргун”. Еще более “коминтерновская” леворадикальная направленность проявлялась в деятельности группировки ЛЕХИ, которая в 1937 году выделилась из “Иргун”. Они осуществляли вооруженную борьбу против “английских колонизаторов” вплоть до того времени, когда Великобритания и СССР стали союзниками в антигитлеровской коалиции. Поддержка со стороны СССР была активной: здесь и обучение, и поставки оружия, и материальная поддержка; часть боевиков возвращалась, кто временно, а кто и навсегда, в СССР»[19].

А бывший начальник сектора Среднего и Ближнего Востока ИНО ОГПУ Г. Агабеков даже не подозревал о существовании в Палестине нелегальных резидентур ИНО и ИККИ и о деятельности Серебрянского в этом регионе. Он писал:

«Иностранный отдел ОГПУ давно интересовался Палестиной. Эта страна представлялась нам пунктом, откуда можно вести разведывательную и революционную работу во всех арабских странах, для чего, по всем данным, можно было с успехом использовать еврейскую коммунистическую партию. Однако поступившие в распоряжение ОГПУ документы свидетельствовали, что англичане чрезвычайно осторожно относятся к палестинским гражданам. Почти с каждой почтой в Москву приходили копии циркуляров английского паспортного бюро, рассылаемых консульским представителям за границей со списками палестинских граждан, которые хотя и имеют английские паспорта, но не могут быть допущены на территорию английских доминионов. По отношению некоторых лиц прямо требовалось, в случае их появления в английских консульствах, отбирать у них паспорта и сообщать в паспортное бюро.

Эти сведения заставили ОГПУ воздержаться от широкого использования палестинских коммунистов.

Серебрянский вернулся из Палестины в декабре 1925 года и в том же месяце, как мы уже сказали, был направлен в Бельгию в качестве нелегального резидента Иностранного отдела ОГПУ. Основные материалы о его деятельности в этой стране, как, впрочем, и большинство других документов, хранящихся в архивах нелегальных разведок (ИНО ОГПУ, РУ РККА и ОМС ИККИ), также до сих пор несут на себе гриф секретности.

С 1925 года ОГПУ стало одним из основных центров по подготовке специалистов тайной войны. Важно отметить, что закрытые школы и курсы выпускали специалистов, владеющих как методами сбора информации, так и навыками диверсионных операций, к которым относилась и ликвидация наиболее одиозных лидеров контрреволюционного движения, а также предателей и изменников из своей среды.

Отметим, что деятельность секретных структур Коминтерна, в свою очередь, была направлена на подрыв и разложение сил белогвардейской эмиграции, организацию работы компартий в нелегальных условиях, обучение национальных кадров в оперативной и военно-диверсионных областях, контроль над партийными и оперативными кадрами.

Исполком Коминтерна обладал огромной самостоятельностью в принятии политических решений. а в структуре Отдела международных связей имелись собственные разведывательные, секретные и диверсионные службы. Прикрытием им служили вполне легальные организации: Профинтерн, Коммунистический Интернационал молодежи (КИМ), Крестинтерн, Спортинтерн, Международный союз рабочих, Международный союз портовиков и прочие. Более подробно о закулисной деятельности этих структур рассказать невозможно, так как и здесь многие документы до настоящего времени засекречены, а часть ранее раскрытых документов возвращается под еще более строгий гриф секретности.

Особая группа первоначально задумывалась как параллельный (независимый от ИНО ОГПУ и РУ РККА) разведывательный центр для выполнения специальных операций стратегического характера. Создание параллельных структур позволяло иметь каналы перепроверки информации, а в случае провала одной из линий разведки компенсировать неудачу активизацией другой. Очень скоро, однако, одной из приоритетных задач группы стало уничтожение политических противников СССР, в первую очередь из числа русских эмигрантов и перебежчиков.

В сентябре 1926 года С. М. Шпигельглаз был назначен помощником начальника ИНО ОГПУ. В этой должности, не требовавшей постоянной административной нагрузки, он оставался до 1936 года, но она была своего рода «прикрытием». С созданием Особой группы Менжинский включил Шпигельглаза в число ее сотрудников. Как «свободный» оперативный работник Сергей Михайлович неоднократно выезжал за рубеж, но о большинстве его командировок практически ничего не известно.

В феврале 1927 года Серебрянский вернулся из бельгийской командировки в Москву. Несомненно, его работа оказалась результативной, что косвенно подтверждается новым назначением — нелегальным резидентом ИНО в Париж. Как член Особой группы он получает личное задание Менжинского по созданию во Франции независимой от ИНО агентурной сети. Подтверждением этой версии служит тот факт, что именно в 1927 году привлеченные нашим героем к сотрудничеству в Палестине А. Н. Ананьев, Ю. И. Волков, Р. Л. Рачковский (Эске), Н. А. Захаров и А. Н. Турыжников были переброшены в СССР и по решению компетентных органов получили советское гражданство, — на этих людей он собирался опираться и в дальнейшем.

В апреле 1927 года агент ОГПУ Э. О. Опперпут-Стауниц, участвовавший в операции «Трест», бежал из СССР в Финляндию, откуда сообщил руководству Русского общевоинского союза (РОВС) о том, что Монархическая организация Центральной России создана чекистами. Генерал Кутепов, правая рука Врангеля, председателя РОВС, в ответ поддержал предложение Опперпута, принявшего псевдоним Ринг, и М. В. Захарченко-Шульц (урожденной Лысовой) о создании при РОВС Союза национальных террористов (СНТ). Одновременно Кутепов отдал приказ по РОВС об усилении терактов в СССР.

Представление о том, как и что предполагалось делать, дает записка Э. О. Опперпута (май 1927 г.) руководству РОВС:

«После первых ударов по живым целям центр тяжести должен быть перенесен на промышленность, транспорт, склады, порты и элеваторы, чтобы сорвать экспорт хлеба и тем подорвать базу советской валюты. Я полагаю, что для уничтожения южных портов на каждый из них нужно не более 5-10 человек, причем это необходимо сделать одновременно, ибо после первых же выступлений в этом направлении охрана их будет значительно усилена. Сейчас же вообще никакой вооруженной охраны их нет. После первых же выступлений необходимо широко опубликовать и разослать всем хлебным биржам и крупным хлебно-фуражным фирмам сообщение Союза национальных террористов, в котором они извещают, что все члены СНТ, находящиеся в России, не только будут сдавать советским ссыпным пунктам и элеваторам свой хлеб отравленным, но будут отравлять и хлеб, сдаваемый другими. Я не сомневаюсь, что даже частичное отравление трех-четырех пароходов, груженных советским хлебом, независимо от того, где это будет сделано, удержит все солидные фирмы от покупки советского хлеба. Конечно, о каждом случае отравления немедленно и весьма широко должна быть извещена пресса, чтобы не имели место случаи действительного отравления иностранцев. То же самое можно будет сделать с другими советскими экспортными съестными продуктами, например с сибирским маслом. При введении своих людей в грузчики, портовые и таможенные служащие это будет сделать не трудно; этим был бы нанесен Советам удар, почти равносильный блокаде. <…> Помимо этого, уничтожение элеваторов не только сильно удорожит хлеб, но и ухудшит его качество. Я совершенно не сомневаюсь, что на это нетрудно будет получить в достаточном количестве технические средства, вплоть до хорошо вооруженных моторных лодок. Если бы таковые были получены, то можно было бы развить и некоторое пиратство для потопления советских пароходов. <…> Ведь сейчас имеются моторные лодки, более быстроходные, чем миноносцы. При наличии моторного судна можно было бы устроить потопление долженствующего скоро возвращаться из Америки советского учебного парусника «Товарищ». При медленном его ходе настигнуть его в открытом океане и потопить так, чтобы и следов не осталось, не так уж было бы трудно. А на нем ведь исключительно комсомольцы и коммунисты. Эффект получился бы потрясающий. Потопление советских нефтеналивных судов могло бы повлечь к нарушению контрактов на поставку нефтепродуктов и колоссальные неустойки. Здесь мы найдем широкую поддержку от нефтяных компаний. Когда американские контрабандисты имеют свои подводные лодки и аэропланы, разве нам откажут в получении хороших моторных лодок, если мы докажем свое?

Надо немедленно начать отправку в Россию различными способами агитационной литературы с призывами к террору и к самоорганизации террористических ячеек, выступающих от имени СНТ. Я думаю, что применительно к советским сокращениям организация могла бы сокращенно именоваться “Сент” или “Сенто”, а члены — “сентоки” или “сентисты”.

Необходимо, чтобы отправляемые террористы при выступлениях всегда бросали записки, что покушение или акт сделан такой-то группой СНТ, постоянно меняя нумерацию, чтобы создать иллюзию мощи СНТ и сбить с толку ГПУ. <…>

Для уничтожения личного состава компартии придется главным образом применить культуру микробов эпидемических болезней (холера, оспа, тиф, чума, сибирская язва, сап и т. д.). Этот способ, правда, наиболее безопасен для террориста, и если удастся наладить отправку в Россию культур болезней, то один террорист сумеет вывести в расход сотни коммунистов. <…> Организовать отправку культур микробов очень легко через дипломатов-контрабандистов. Очень многие дипломаты лимитрофных государств занимаются провозом в Москву контрабанды и возят ее сразу до 10 пудов (3–4 чемодана). За провоз берут от 150 до 300 долларов за чемодан. <…> При некоторой осторожности через них можно будет отправлять газы и взрывчатые вещества.

Только всем этим предметам нужно придавать товарный вид, то есть чтобы дипломаты и посредники не знали, что они в действительности везут. Помимо того, чемоданы должны быть с особо хорошими замками, чтобы дипломат из-за любопытства не полез бы туда. <…>

Культуры бацилл отправлять лучше всего в упаковке от духов, одеколона, эссенции, ликеров и т. д. Газы — под видом каких-либо лаков в жестяной или стальной упаковке. Взрывчатые вещества — под видом красок, ванили, которая пересылается в жестяных коробках. <…>

При выборе целей для таких терактов надо иметь в виду только те учреждения, где все без исключения служащие, а также посетители являются коммунистами. Таковы: 1) все областные комитеты ВКП(б), все губернские комитеты ВКП(б), все партийные школы, войска ГПУ и органы ГПУ…» Далее следовал список из 75 учреждений с адресами в Москве и Петрограде.

Третьего июня в жилом доме сотрудников ОГПУ на улице Малая Лубянка в Москве боевики РОВС М. Захарченко-Шульц, Э. Опперпут-Стауниц и Н. Вознесенский заложили взрывное устройство весом четыре килограмма и зажигательные бомбы. А 6 июня Г. Радкевич бросил бомбу в бюро пропусков ОГПУ в Москве. Седьмого июня В. Ларионов, С. Соловьев и Д. Мономахов бросили две бомбы в здание Центрального партийного клуба на улице Мойка в Ленинграде. В этот же день в Варшаве белогвардеец Б. Коверда убил полпреда СССР в Польше П. Л. Войкова, имевшего дипломатическую неприкосновенность.

В Минске в результате диверсии погиб начальник ОГПУ Белоруссии И. Опанский. Двадцать второго августа недалеко от села Шуя в Карелии были арестованы два члена РОВС, направленные в СССР для совершения терактов.

Возможно, именно совокупность указанных выше и ряда других аналогичных событий послужила причиной того, что 30 июля 1927 года Иностранный отдел был выведен из состава Секретно-оперативного управления и передан в прямое подчинение Коллегии ОГПУ.

Также вероятно, что именно в это время нелегальный резидент ИНО в Париже Яков Серебрянский получает задание обратить самое пристальное внимание к сбору информации о деятельности РОВС, в том числе используя возможности одной из нелегальных ячеек Особой группы.

Успехи в налаживании нелегальной разведывательной работе были! Ведь недаром 18 декабря 1927 года Яков Исаакович награждается именным пистолетом системы Браунинга и грамотой ИНО ОГПУ. В 1928 году Яков Серебрянский вновь был награжден именным оружием (марка нам неизвестна).

Созданная Серебрянским в Палестине агентурная сеть продолжала активно работать в интересах безопасности СССР. Агабеков впоследствии писал:

«Палестинская агентура поддерживала связь с Берлином, но ОГПУ считало руководство Палестиной из Берлина нецелесообразным и заставило Гольденштейна [в 1928 г.] передать все связи нелегальному резиденту в Константинополе Блюмкину. Одновременно велено было проверить агентуру с точки зрения ее преданности и целесообразности ее сохранения. <…>

В 1928 году Москва командировала в Константинополь Якова Блюмкина на должность нелегального резидента ОГПУ на всем Ближнем Востоке. Одной из основных его задач была организация агентуры в Палестине и выяснение создавшегося там положения. Особенно интересовали Москву вопрос об отношении палестинских евреев к англичанам и внутренние арабо-еврейские отношения. Блюмкин побывал в Палестине, завербовал там для работы бухарского еврея Исхакова и еще одного еврея, содержавшего в Яффе пекарню и ею прикрывавшего свою работу, но воздержался от установления связи с местными коммунистами до более близкого с ними ознакомления.

Агенты Блюмкина направляли свои донесения в Бейрут, к тамошнему агенту, а тот уже от себя пересылал их Блюмкину в Константинополь».

К началу марта 1929 года Я. И. Серебрянский возвратился из командировки во Францию. По итогам успешной (материалы опять засекречены!) работы в этой стране он был награжден знаком «Почетный работник ВЧК — ГПУ» за номером 644.

Серебрянский успешно прошел партийную чистку, объявленную в апреле 1929 года по решению 16-й партийной конференции.

Из воспоминаний Полины Натановны Серебрянской: «Нужно было вывезти важные документы. Факт их пропажи стал известен властям, и они организовали тотальную проверку всех выезжающих из страны. Осматривали они и купе вагона, в котором мы выезжали. Проверили чемоданы, а документы в это время просто лежали на столике, на который специально бросил их Яков».

Почти сразу же Серебрянский оказался вовлеченным в систему подготовки специалистов для «малой войны». Первого апреля 1929 года он был назначен начальником 1-го отделения ИНО, руководившего нелегальной разведкой. Эта должность позволила Серебрянскому иметь доступ к материалам нелегальных резидентур ИНО, оказывать влияние на подбор и расстановку резидентов и оперативников, изучать материалы, поступающие от агентуры.

Но официальная должность служила прикрытием еще более секретной (нелегальной внутри СССР) работы. По распоряжению Менжинского Серебрянский возглавил Особую группу при председателе ОГПУ. С этого времени среди людей посвященных она неофициально именуется «Группа Яши».

Первоначальной задачей независимого от ИНО разведывательно-диверсионного подразделения было глубокое внедрение агентуры на объекты военно-стратегического значения в Западной Европе, США и Японии, а также подготовка и проведение диверсионных операций в тылу противника в случае открытой войны этих стран с СССР.

За границей Особая группа действовала исключительно нелегально. Ее резиденты не могли использовать в качестве прикрытия официальные дипломатические или торговые представительства СССР. Опиралась она только на агентов, рекомендованных Коминтерном (из так называемого партийного спецназа) или завербованных членами группы, — это позволяло действовать практически автономно (подчеркнем еще раз, что даже в ОГПУ о существовании группы никто не знал).

Во второй половине 1929 года одной из главных задач Особой группы Я. И. Серебрянского стала организация специальных операций за рубежом, направленных против наиболее злостных врагов СССР, а также изменников Родины. В первую очередь это касалось Русского общевоинского союза, члены которого не прекращали террористической деятельности. Кутепов, который после смерти основателя РОВС генерала Врангеля был назначен председателем РОВС, активизировал деятельность организации, направленную на борьбу с советской властью. Велась подготовка боевиков для убийства Сталина, Бухарина, Крыленко, Менжинского и других руководящих работников ВКП(б) и ОГПУ. В октябре 1929 года в СССР проникла боевая группа А. А. Анисимова, который при попытке ареста 10 октября застрелился. В ноябре в результате перестрелки были убиты боевики РОВС В. И. Волков и С. С. Воинов.

В этих условиях Сталин, потерявший терпение, приказал действовать против РОВС на опережение, «взять врага на замахе». Чтобы предать Кутепова показательному судебному процессу, планировалось два варианта действий. 1) выманить его на территорию СССР, 2) похитить во Франции и доставить в Советский Союз. Операцию предполагалось провести силами ОГПУ.

Первоначально в игру вступила несуществующая (легендированная ОГПУ) Внутренняя русская национальная организация (ВРНО) под руководством А. Х. Артузова. «Свои люди» в Париже вышли на редактора еженедельного издания «Борьба за Россию» С. П. Мельгунова, поддерживавшего тесные связи с начальником канцелярии Кутепова князем С. Е. Трубецким. Они рассказали ему о «подпольной борьбе против Советов» и попросили поддержки со стороны РОВС. Это сработало. В октябре 1929 года в Москву для переговоров с руководством ВРНО прибыл представитель РОВС генерал Б. А. Штейфон. Видимо, с точки зрения РОВС, переговоры прошли успешно, так как после возвращения в Париж Штейфон получил благодарность от Кутепова.

В декабре 1929 года было принято решение форсировать операцию против Кутепова.

В первых числах января 1930 года из Москвы в Берлин прибыли представители ВРНО — бывший полковник царской армии А. Н. Попов и полковник Н. А. де Роберти, в 1918 году служивший с Кутеповым в Новороссийске.

Одновременно в Париж приехали заместитель начальника Особого отдела ОГПУ С. В. Пузицкий и начальник Особой группы Я. И. Серебрянский со своими сотрудниками Р. Л. Рачковским (Эске) и А. Н. Турыжниковым. Перед ними стояла задача подготовить запасной вариант похищения Кутепова, если миссия Попова и де Роберти окажется безрезультатной (операция «Заморские»). В Париже необходимую помощь им оказывал легальный резидент ИНО во Франции З. И. Волович, работавший под именем Владимира Борисовича Яновича в должности делопроизводителя генерального консульства СССР.

Вначале «эмиссары ВРНО» встретились с помощником Кутепова по секретной работе РОВС полковником Генерального штаба А. А. Зайцовым; в ходе переговоров с Зайцовым удалось договориться о приезде Кутепова в Берлин.

Первая личная встреча председателя РОВС с «гостями из СССР» состоялась 17 января 1930 года. На ней Попов и де Роберти предложили направить в Советский Союз несколько групп надежных офицеров РОВС для подготовки восстаний весной 1930 года. Однако на следующий день де Роберти, оставшись с Кутеповым наедине, сообщил генералу, что они с Поповым действуют по заданию ОГПУ и целью чекистов является похищение руководителя РОВС.

При общении с Поповым (не нарушившим условий оперативной игры) Кутепов не подал виду, что знает о планах чекистов, но по пути из Берлина в Париж сообщил об этом полковнику Зайцову, а по прибытии в столицу Франции — С. И. Трубецкому и поручику М. А. Критскому, исполнявшему обязанности секретаря. Удивительно, но Кутепов не предпринял никаких мер для обеспечения безопасности и даже на назначенные ему встречи предпочитал ходить без сопровождения. Это «гусарское» пренебрежение к опасности и сыграло с ним злую шутку.

В числе секретных агентов Якова Серебрянского был генерал П. П. Дьяконов. В 1924 году этот человек лично, без всякого нажима со стороны обратился в советское полпредство в Лондоне с предложением о сотрудничестве.

«Настоящим заявляю, — писал он, — что, будучи в прошлом человеком, враждебно настроенным по отношению к Советской власти, в настоящее время я решительно изменил свое отношение к ней. Желая доказать свою преданность Советскому правительству, я добровольно и сознательно беру на себя обязательство быть осведомителем Советского правительства о деятельности правых (антисоветских) партий. Равным образом обязуюсь сообщать своевременно о всех прочих контрреволюционных группах, что мне станет известно об их деятельности.

Все директивы, мною получаемые в связи с моей осведомительской работой, обязуюсь исполнять точно и своевременно. О своей деятельности и получаемых мною заданиях обязуюсь хранить полное молчание.

Лондон, 26 мая 1924 года. Павел Павлович Дьяконов».

Двадцать шестого января 1930 года в 11:30 в православной церкви «Союза галлиполийцев», что на улице Мадемуазель в Париже, должна была состояться панихида по случаю смерти барона Каульбарса, на которой собирался присутствовать и генерал Кутепов. Поскольку церковь находилась в двадцати минутах ходьбы от его дома, генерал намеревался проследовать туда пешком.

Накануне, 25 января, Кутепов получил записку от Дьяконова с предложением о встрече, которая должна была состояться на трамвайной остановке, находящейся на улице Сэвр. Не ожидавший подвоха, в 10:30 Кутепов вышел из своего дома № 26 на улице Русселе и… бодро зашагал навстречу своей гибели. Прибыв на трамвайную остановку в точно назначенное время, он никого не обнаружил и, прождав 15 минут, пошел дальше. К тому моменту оперативная группа Серебрянского уже заняла позиции на Т-образном перекрестке улиц Удино и Русселе.

С этого момента начинается детективная история. Когда Кутепов подошел к месту засады, его остановил одетый в униформу полицейский, который на самом деле был агентом Особой группы.

Он обратился к генералу со следующими словами:

— Господин Кутепов? Мы из полиции. Вам придется проехать с нами в префектуру. Вопрос крайне важный и не терпит отлагательства.

Генерал заколебался: с чего бы это парижская префектура приглашает его к себе столь экстравагантным способом? — ведь РОВС пытался поддерживать с ней добрые отношения…

Видя его сомнения, двое мужчин в штатском, представившись сотрудниками полиции, усадили Кутепова в автомобиль, который немедленно тронулся с места.

После того как жена генерала заявила о его исчезновении, французская полиция начала расследование, но оно ни к чему не привело. Полковник Зайцов тоже не «взял след». По предположению, выдвинутому французскими историками Р. Фалиго и Р. Коффером, дивизионный комиссар Прето и комиссар Синьяс (агенты ОГПУ?) делали все для того, чтобы запутать следствие.

Свидетель похищения Кутепова обнаружился только спустя несколько дней. Некий Огюст Стеймец, уборщик из клиники Сент-Жана, расположенной на улице Удино, заявил, что около одиннадцати часов утра 26 января он видел на углу улицы Удино и улицы Русселе большой серо-зеленый автомобиль, возле которого стояли двое рослых мужчин в желтых пальто, а неподалеку от них — такси красного цвета, и там же, на углу, находился полицейский в форме. Когда человек, похожий по приметам на Кутепова, поравнялся с серо-зеленым автомобилем, люди в желтых пальто схватили его и втолкнули в автомашину. В нее же сел полицейский, до этого спокойно наблюдавший за происходящим. Автомобиль уехал в сторону бульвара Инвалидов, а за ним последовало и красное такси. Стеймец счел это происшествие операцией полиции по задержанию преступника и никуда заявлять не стал.

Дальнейшая судьба Кутепова точно не известна. Несмотря на все усилия, криминальная полиция так и не обнаружила его труп. И даже награда в сто тысяч франков (за такие деньги можно было купить небольшой отель), обещанная РОВСом за помощь в розыске Кутепова, успеха не принесли.

Только спустя несколько десятилетий завеса тайны над исчезновением генерала немного приподнялась. В серо-зеленом автомобиле находились Яков Серебрянский и Сергей Пузицкий. «Сотрудники полиции», посадившие Кутепова в автомобиль, являлись французами из числа боевиков-коминтерновцев Особой группы. «Полицейским» был либо французский коммунист Морис Онель, либо его брат, владелец гаража в пригороде Парижа Леваллуа-Перре. В красном такси, которое последовало за похитителями, находились Турыжников и Рачковский. готовые отсечь возможное преследование.

Что же до генерала, есть предположение, что он скончался от сердечного приступа на пароходе, который следовал из Марселя в Новороссийск (ведь целью было доставить Кутепова в СССР). Или же он скончался еще в машине, а потом был тайно захоронен где-то в пригородах Парижа. Генералу было 47 лет.

Шестого марта 1930 года Я. И. Серебрянский был награжден орденом Красного Знамени «за отличие в бою против врагов Социалистического Отечества, за исключительную отвагу в борьбе против контрреволюции» — так руководство СССР оценило операцию по похищению генерала Кутепова. По словам сына Серебрянского, его отец был крайне недоволен тем, что указ о награждении опубликовали в прессе. Он справедливо считал, что для секретной работы такие публикации вредны и опасны, поскольку «засвечивают» сотрудников органов.

На заседаниях 30 января и 5 февраля 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело работу Иностранного отдела ОГПУ. Были заслушаны доклады секретаря ЦК Л. М. Кагановича, зампреда ОГПУ Г. Г. Ягоды и начальника ИНО С. А. Мессинга.

В постановлении от 5 февраля 1930 года основными зонами разведывательной деятельности ИНО ОГПУ указывались Великобритания, Франция, Германия, Польша, Румыния, Япония и страны-лимитрофы (Латвия, Литва, Эстония и Финляндия).

Перед политической разведкой Политбюро поставило следующие задачи.

1. Проникновение в центры вредительской эмиграции независимо от места их нахождения.

2. Выявление террористических организаций во всех местах их концентрации.

3. Проникновение в планы интервенции и выявление сроков выполнения этих планов, подготовляемых руководящими кругами Великобритании, Германии, Франции, Польши, Румынии и Японии.

4. Освещение и выявление планов финансово-экономической блокады в руководящих кругах упомянутых стран.

5. Добыча документов секретных военно-политических соглашений и договоров между указанными странами.

6. Борьба с иностранным шпионажем в организациях СССР.

7. Уничтожение предателей, перебежчиков и главарей белогвардейских террористических организаций.

8. Добыча для отечественной промышленности изобретений, технико-производственных чертежей и секретов, которые обычным путем получить невозможно.

9. Наблюдение за советскими учреждениями за границей и выявление скрытых предателей.

В 1930 году по штату в Иностранном отделе должно было состоять 121 человек; также был создан резерв, в котором в 1932 году числилось 68 человек.

Начальником отдела являлся С. А. Мессинг, его заместителем был А. Х. Артузов. Помощниками начальника отдела работали А. А. Слуцкий и М. С. Горб.

Отделениями ИНО руководили:

• 1-м (нелегальная разведка) — Л. Г. Эльберт;

• 2-м (вопросы выезда и въезда в СССР) — И. А. Бабкин;

• 3-м (разведка в США и основных странах Европы) — М. Г. Молотковский;

• 4-м (разведка в странах Прибалтики и в Финляндии) — А. П. Невский;

• 5-м (разведка по белой эмиграции) — А. П. Федоров;

• 6-м (разведка в странах Востока) — К. С. Баранский;

• 7-м (экономическая разведка) — А. А. Нейман;

• 8-м (научно-техническая разведка) — Л. Л. Никольский.

Кроме этих восьми отделений в составе ОГПУ, как вы уже знаете, нелегально существовала Особая группа под руководством Я. И. Серебрянского. В некоторых публикациях указывается, что группа являлась частью Иностранного отдела, но это во многом неверно. Еще раз подчеркнем, что о существовании и задачах Особой группы ни в ИНО, ни в ОГПУ за исключением доверенных лиц никто даже не подозревал. В начале 1930-х годов о ней знали только Сталин, Менжинский. Пятницкий. Серебрянский. несколько сотрудников группы и, вероятно, М. А. Трилиссер и Г. Г. Ягода.

Вернувшись из Франции, Серебрянский вплотную занялся созданием автономных агентурных сетей в различных странах для организации диверсий на случай войны. Его заместителем по Особой группе Менжинский назначил Н. Эйтингона (псевдоним в ОГПУ — Леонид Александрович Наумов).

П. А. Судоплатов, легенда советской разведки, пишет: «На короткое время в 1930 году Эйтингон становится заместителем Серебрянского, начальника Особой группы при председателе ОГПУ. Этот самостоятельный и независимый от Иностранного отдела разведывательный Центр был создан Менжинским, преемником Дзержинского, в 1926 году как параллельная разведывательная служба для глубокого внедрения агентуры на объекты военно-стратегического характера и подготовки диверсионных операций в Западной Европе и Японии в случае войны. С этой целью [в 1931 г.] Эйтингон ездил из Китая в США (Калифорнию) для организации там агентурной сети».

До сих пор точно не известно, в каких странах, кроме Румынии, Серебрянский находился в 1930–1931 годах. С высокой степенью вероятности можно предположить, что в их числе были Палестина и Польша. Косвенно это подтверждается в мемуарах П. А. Судоплатова.

«Еще с 1925 года, — пишет Судоплатов, — по директиве Дзержинского мы активно разрабатывали и проникали в сионистские организации США, Западной Европы и Палестины. Особо разветвленную агентурную сеть в сионистском движении удалось создать в начале 1930-х годов Серебрянскому».

Как указывается в биографии самого Серебрянского, в 1931 году он был арестован в Румынии, но вскоре освобожден властями.

Скорее всего, именно Серебрянский в 1931 году привлек к сотрудничеству В. Г. Фишера, более известного многим читателям как Рудольф Иванович Абель. Фишер Вильям-Август Генрихович родился 11 июля 1903 года в городе Ньюкасл-эпон-Тайн, Британия, в семье русских политэмигрантов. Его отец, уроженец Ярославской губернии, обрусевший немец Генрих Матвеевич Фишер, владел, кроме русского и немецкого, французским и английским языками. Есть сведения, что Генрих Фишер занимался нелегальной перевозкой оружия в Россию, был секретарем коммунистической ячейки в Ньюкасле, встречался с В. И. Лениным. Мать Вильяма Фишера Любовь Васильевна также участвовала в революционном движении.

С детства Вилли проявлял особый интерес к естественным наукам и языкам, был настойчивым и упорным в достижении поставленных целей. Учеба давалась ему легко, и в 1919 году он успешно сдал вступительные экзамены в Лондонский университет. Но… В конце 1920-го — начале 1921 года семья Фишеров переехала в Москву, где практически сразу все ее члены получили советское гражданство. Любовь Васильевна стала заведовать клубом Общества старых большевиков. Ее сын был привлечен к обучению русскому языку детей политэмигрантов.

В период подготовки к III конгрессу Коминтерна Вильям Фишер работал переводчиком в Отделе международной связи ИККИ. В 1924 году он поступил на Индостанское отделение Московского института востоковедения и успешно окончил первый курс.

В 1925 году Фишера призывают на военную службу в спецроту 1-го радиотелеграфного полка Московского военного округа. В спецроту направляли лиц, хорошо знавших иностранные языки; срок службы в ней ограничивался одним годом.

К концу службы Вильям, получив специальность радиста, уверенно работал на ключе, мог устранить неисправности в работе радиостанций АЛМ и «Телефункен». После демобилизации в 1926 году Фишер был принят на работу в Научноисследовательский институт Военно-воздушных сил РККА. Через год по рекомендации Московского комитета комсомола (и при негласной поддержке ОМС ИККИ) он получил направление в органы госбезопасности. Его должность — помощник уполномоченного ИНО ОГПУ.

Знакомство Фишера с Серебрянским состоялось, скорее всего, в 1929 году, когда Серебрянский возглавил нелегальную разведку. В 1931 году В. Фишер вместе с женой Е. Лебедевой выехал в свою первую зарубежную командировку — в Норвегию. Командировка готовилась заранее, под нее была разработана легенда. Следуя легенде, в апреле 1931 года Вильям Фишер явился в посольство Великобритании в Москве и заявил, что родился и вырос в Ньюкасле. На переезде в Россию настояли родители, но ему в России не нравится, и он хочет с женой и дочерью вернуться на родину. Проверка подтвердила факт рождения Фишера в Англии, и супруги получили британские паспорта. С этими документами они выехали из СССР как британские подданные и через Германию направились в Норвегию, где проработали (выезжая в ряд других стран) до 1935 года.

Дороги Фишера впоследствии пересекутся с дорогами Л. Л. Никольского. По нашему мнению, Лев Лазаревич Никольский также стал оперативником Особой группы в 1931 году. Его настоящее имя — Фельдбин Лейба Лазаревич, но в историю нелегальной разведки он вошел как Александр Михайлович Орлов.

Лейба Фельдбин (Никольский. Орлов) родился 21 августа 1895 года в Бобруйске, в семье мелкого служащего по лесному делу. По окончании в 1915 году среднего учебного заведения (к этому времени семья жила в Москве) он поступил на юридический факультет Московского университета и одновременно в Лазаревский институт восточных языков. В 1916 году был призван в армию, служил рядовым 104-го пехотного полка на Урале. В 1917 году Фельдбин был переведен в студенческий батальон в Царицыне, где служили неблагонадежные элементы. Затем он окончил школу прапорщиков и вступил в Российскую социалистическую рабочую партию интернационалистов, где председателем был С. А. Лозовский — в скором будущем один из основателей Профинтерна.

В 1919 году Лейба Фельдбин вступил в Красную армию, служил следователем, уполномоченным по борьбе с контрреволюцией, старшим следователем в Особом отделе 12-й армии Юго-Западного фронта. Участвовал в раскрытии контрреволюционных организаций в Киеве. При отступлении армий возглавлял разведывательно-диверсионный отряд. Именно его отряд захватил в плен полковника Сеньковского, командовавшего польскими диверсионными группами. На счету Фельдбина захват резидента Польской организации войсковой И. И. Добржинского и разгром резидентур ПОВ на Украине.

В декабре 1920 года Фельдбин назначается начальником агентурно-следственного отделения Особого отдела ВЧК по охране северной границы. С этого времени по документам он проходит как Л. Л. Никольский. Вскоре последовали новые назначения: заместитель начальника Секретно-оперативной части (СОЧ) того же отдела, начальник Следственно-розыскной части и заместитель начальника СОЧ Архангельской ГубЧК.

С июля 1921-го по декабрь 1922 года Фельдбин (Никольский) служит следователем Верховного трибунала при ВЦИК. Во время партийной чистки на шесть месяцев он был переведен из членов в кандидаты в члены РКП(б) «за незнание партийной программы».

В январе 1923 года Никольский становится помощником прокурора Уголовно-кассационной коллегии Верховного Суда РСФСР. В 1924 году Фельдбин (Никольский) окончил Школу правоведения при Московском университете и перешел на службу в ОГПУ. С мая 1924 года — начальник 6-го отделения, с 1925 года — начальник 7-го отделения, помощник начальника Экономического управления ОГПУ. С конца 1925-го по весну 1926 года служил командиром бригады погранохраны в Сухуми.

В 1926 году Никольский переходит на службу в ИНО ОГПУ. В 1926–1927 годах под псевдонимом Лев Николаев работал в должности сотрудника торгпредства СССР в Париже, легальный резидент ИНО. В 1928–1929 годах Никольского направляют в берлинскую резидентуру ИНО под прикрытием должности торгового советника полпредства СССР в Германии (Лев Фельдель).

В 1930 году Никольский вернулся в СССР. В 1930–1931 годах служил начальником 7-го (экономическая разведка), по другим данным — 8-го (научно-техническая разведка) отделения ИНО ОГПУ. Именно в это время состоялось его близкое знакомство с Я. И. Серебрянским.

В сентябре 1932 года Никольский выехал в командировку в США под прикрытием должности представителя «Льноэкспорта»; в Штатах он сумел приобрести подлинный американский паспорт на имя Уильяма Голдина.

И вот он становится Александром Орловым. «В начале 1930-х годов Орлов возглавлял отделение экономической разведки Иностранного отдела ОГПУ, был участником конспиративных контактов и связей с западными бизнесменами и сыграл важную роль в вывозе новинок зарубежной техники из Германии и Швеции в Союз. <…>

Александр Орлов отлично владел английским, немецким и французским языками. Он весьма успешно играл на немецком рынке ценных бумаг. Им написан толковый учебник для высшей спецшколы НКВД по привлечению к агентурному сотрудничеству иностранцев. <…> Из числа своих осведомителей Орлову удалось создать группу неофициальной аудиторской проверки, которая выявила истинные доходы нэпманов. Этой негласной ревизионной службой Орлова руководил лично Слуцкий. в то время начальник Экономического отдела…». В годы Большого террора Фельдбин-Никольский-Орлов бежал из СССР. Умер в 1973 году в Кливленде, штат Огайо, США.

Еще одним сотрудником Особой группы, по мнению ряда авторов, являлся Арнольд Генрихович Дейч, служивший в ИНО под псевдонимом Стефан Григорьевич Ланг. Он родился 25 мая 1904 года в Вене в семье учителя из Словакии. С 1915 года учился в гимназии, в 1920 году вступил в Социалистический студенческий союз, в 1922 году — в Австрийский коммунистический союз молодежи. Окончив гимназию, в 1923 году поступил на химический факультет Венского университета, одновременно изучал физику. В совершенстве владел немецким, английским, французским языками, а также итальянским, испанским и русским. В 1924 году Арнольд Дейч вступил в Коммунистическую партию Австрии, в это же время он стал членом ЦК Австрийского отделения Международной организации помощи борцам революции (МОПР). В 1928 году окончил университет с дипломом доктора химии. В 1928 году в составе австрийской рабочей делегации Дейч побывал в Москве, где был привлечен к сотрудничеству одной из коминтерновских спецслужб. С декабря 1928-го по октябрь 1931 года Дейч являлся сотрудником нелегального аппарата ОМС ИККИ в Вене (формально работал инженером-химиком на текстильной фабрике). Неоднократно выезжал в качестве курьера и связника в Германию, Грецию, Палестину, Румынию, Сирию, Чехословакию. Школу нелегальной коминтерновской работы (пароли, явки, обнаружение слежки, уход от нее и пр.) освоил блестяще — ни разу не провалился. Жена Дейча, Жозефина (Финни) Крамер, была для него надежным другом и помощником.

В декабре 1931 года, после захвата венской полицией «фабрики» по изготовлению поддельных паспортов, Арнольд Дейч выехал в Москву, где с декабря 1931-го по август 1932 года числился сотрудником ОМС под именем С. Г. Ланг. По рекомендации Коминтерна был переведен из КПА в ВКП(б), в 1932 году принят на службу в ИНО ОГПУ.

В ноябре 1941 года вместе с группой разведчиков был направлен нелегальным резидентом в Аргентину. После Пёрл-Харбора первоначальный маршрут группы через страны Юго-Восточной Азии оказался небезопасным, а новый, через Северную Атлантику, и вовсе трагическим. Седьмого ноября 1942 года танкер «Донбасс», на котором находился Дейч-Ланг, был потоплен в Норвежском море.

В нашем повествовании намеренно уделяется столь большое внимание работе специальных служб Коминтерна, поскольку именно там следует искать корни наиболее удачных (известных и неизвестных) операций Особой группы, боевые подразделения которой за рубежом практически на сто процентов состояли из коммунистов, прошедших обучение в коминтерновских спецшколах. Причем такие школы работали не только в СССР, но и в других странах.

«В конце 1920-х — начале 1930-х годов Эйтингон и Серебрянский были посланы в Соединенные Штаты для вербовки китайских и японских эмигрантов, которые могли нам пригодиться в военных и диверсионных операциях против Японии. К этому времени японцы успели захватить центральные и северные районы Китая и Маньчжурию, и мы опасались предстоявшей войны с Японией. Одновременно Эйтингон внедрил двух агентов для длительного оседания — польских евреев, которых ему удалось привезти в США из Франции. <…> Оба они [агенты Эйтингона] вели обычную, неприметную жизнь рядовых американцев: один — зубного врача, другой — владельца предприятия розничной торговли. Оба были еврейскими эмигрантами из Польши. Врач-стоматолог, известный лично Серебрянскому, в свое время получил от нас деньги, чтобы окончить медицинский колледж во Франции и стать дипломированным специалистом. Оба этих человека были внедрены на случай, если бы их услуги понадобились нам, будь то через год или через десять лет. Потребность в них возникла в 1941–1942 годах».

Из воспоминаний Анатолия Яковлевича Серебрянского об отце:

«Совершенно ничего не знаю, никакой информации, как и для чего он ездил в Штаты, знаю только, что есть паспорт, по-моему, Борух фамилия… Я знаю, что он там был, что сделал то, что должен был там сделать. А вот ситуация с аппендицитом в Штатах у него была. В Штатах он на самом деле заболел аппендицитом, был вынужден лечь на операцию, просил и договаривался, обещали ему, что операцию ему будут делать под местным наркозом, но тем не менее сделали общий наркоз, и медсестра сказала ему после операции: “Мы так боялись, что проглотите язык, потому что вы так сжали челюсти, что это внушало опасения”. Я так понимаю, это было для того, чтобы под наркозом вдруг там не заговорить по-русски, как-то нарушить тот имидж, с которым он приехал туда, ту легенду. Такая была история. Потом из центра ему прислали денег, чтобы после операции он там отдохнул в лучшем санатории. Как мама рассказывала, он приехал в самый дешевый пансионат, считая, что на себя он не имеет права тратить государственные деньги».

С 17 февраля 1933 года Иностранному отделу ОГПУ предоставляется право самостоятельного ведения следствия по делам ИНО.

С апреля 1933 года структура ИНО выглядела следующим образом:

• 1-е отделение (нелегальная разведка) — Л. А. Наумов (Эйтингон);

• 2-е отделение (учет, вопросы въезда и выезда) — Я. М. Бодеско;

• 3-е отделение (политическая разведка в странах Запада) — О. О. Штейнбрюк;

• 4-е отделение (политическая разведка в лимитрофах) — К. С. Баранский;

• 5-е отделение (белая эмиграция) — А. П. Федоров;

• 6-е отделение (разведка в странах Востока) — И. Г. Герт;

• 7-е отделение (экономическая разведка, безопасность совколоний) — Э. Я. Фурман;

• 8-е отделение (научно-техническая разведка) — П. Д. Гутцайт.

В начале 1930-х годов сотрудники ИНО ОГПУ добились наибольших результатов в Великобритании, Германии, Франции и Китае; нелегальные резидентуры были созданы в Австрии, США, Турции, Чехословакии и некоторых других странах.

В поле притяжения Особой группы Я. И. Серебрянского оказываются еще несколько активных, разносторонне образованных и талантливых людей: Б. М. Атанасов, Т. С. Малли, С. М. Перевозников, Р. Аббия и К. М. Кукин.

Борис Манойлович (Мануилович) Атанасов родился 15 июля 1902 года в городе Лом (Болгария) в многодетной семье. Его отец умер в 1908 году, и с восьми лет мальчик был вынужден работать — сначала по дому, затем, с четырнадцати лет, на кирпичном заводе и на виноградниках. Параллельно он учился в средней педагогической школе. В 1918 году Борис Атанасов вступил в Рабочий молодежный союз, в 1922 году стал членом Болгарской коммунистической партии. В этот период он занимался комсомольской, а потом военноконспиративной работой в родном городе.

Нелегальная боевая организация БКП сформировалась к середине 1921 года. «Имела ли наша партия военные организации, готовилась ли она к вооруженному восстанию, к вооруженным действиям? Да, — докладывал 30 июля 1924 года на V конгрессе Коминтерна Васил Коларов, член Заграничного бюро ЦК компартии Болгарии. — Немедленно после русской революции, после заключения мира, когда революционная волна поднималась, партия приступила к военной подготовке, к созданию военной организации. Надо тут же прибавить, что опыта у партии не было никакого. Вообще, условия нашей страны исключали возможность всякого подобного опыта. Но все-таки партия приступила к этому.

Я должен прибавить, что план организации был нам дан русскими товарищами и болгарскими товарищами, работавшими во время революции и Гражданской войны в России, и этот план был принят. Он заключался в так называемых тройках: в центре — тройка, затем в каждом округе — тройка, в каждом городе — тройка и т. д. иерархически, а затем тройки проводились до низших организаций, и вся партийная масса распределялась на десятки таким образом, что эти десятки подбирались, обучались и сводились в более высшие группировки. Это была самостоятельная военная организация. Она была совершенно отдельной, ее руководство на местах и в центре было отделено от общего партийного руководства. Только, конечно, в центре руководящая тройка находилась и действовала под контролем ЦК партии.

Эта организация имела задачей: 1) организовать партию военно, подготовить ее военно, 2) вооружить партию, 3) организовать разведку, 4) выработать план действий. и, наконец, последний момент — мобилизовать силы для действия».

После III конгресса Коминтерна (22 июня — 12 июля 1921 г.), на котором было принято решение о недопустимости существования отдельных от компартий военных организаций. «военка» БКП была реорганизована. Военные структуры партии на местах передавались под руководство одного из секретарей местного партийного комитета. При ЦК БКП были созданы две спецкомиссии: техническая (оружие, боеприпасы, планирование, обучение кадров и т. п.) и комиссия по специальной пропаганде (армия, полиция, жандармерия и т. д.). Разведка была выделена в самостоятельную структуру и стала общепартийной. Ее центральные структуры подчинялись ЦК, а местные — партийным комитетам. Как указывают ветераны, только в Софии на нее работали более двухсот человек.

В 1922 году Борис Атанасов был арестован по обвинению в организации покушения на министра просвещения. В сентябре того же года, после освобождения, по документам русского казака-репатрианта молодой человек, в соответствии с решением БКП, эмигрировал в СССР, где получил фамилию Афанасьев. В 1923 году из БКП был переведен в РКП(б). В 1926 году Атанасов (Афанасьев) окончил факультет общественных наук Академии коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской. Кроме болгарского и русского, владел немецким и французским языками.

В сентябре 1926 года его назначают заместителем заведующего кабинетом Агитпропа Краснопресненского райкома партии. В марте 1927 года по направлению Московского горкома ВКП(б) Б. М. Афанасьев стал научным сотрудником Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова. Преподавал историю ВКП(б) в университете, московских вузах и крупных промышленных предприятиях, с 1930 года — в Центральной школе ОГПУ. В 1931–1932 годах был заместителем заведующего кафедрой истории Коммунистического университета. В марте 1932 года по рекомендации Московского комитета ВКП(б) и спецслужб Коминтерна Б. М. Афанасьев становится сотрудником Иностранного отдела ОГПУ и секретным сотрудником Особой группы. В том же году его направляют на нелегальную работу в Австрию, где он успешно выполнял задания до 1936 года.

Теодор Степанович Малли родился в 1894 году в городе Темешвар (Австро-Венгрия) в семье чиновника Министерства финансов. После окончания гимназии вступил в католический монашеский орден. Учился на философском и богословском факультетах венской семинарии. Владел английским, немецким и сербско-хорватским языками. С началом Первой мировой войны Малли поступил на службу в армию в качестве вольноопределяющегося. В декабре 1915 года окончил военное училище. В июле 1916 года в чине подпоручика попал в русский плен и до мая 1918 года содержался в лагерях для военнопленных в Полтаве, Харькове, Ростове, Пензе, Астрахани, Оренбурге, Челябинске. Являлся активным участником движения военнопленных-интернационалистов. В 1918 году Теодор Малли вступил добровольцем в Красную армию, участвовал в боях с белочехами под Челябинском. В ноябре 1918 года попал в плен, был освобожден в декабре 1919-го. В составе 1-й бригады дивизии им. III Интернационала участвовал в боях с войсками Колчака, Врангеля, Махно. В 1920 году вступил в РКП(б). В 1921 году Малли был направлен на работу в органы ВЧК. В 1921–1926 годах служил в органах ЧК — ГПУ в Крыму в должностях регистратора, делопроизводителя, помощника уполномоченного по борьбе с бандитизмом, следователя по особо важным делам, секретаря секретно-оперативной части, начальника секретариата, начальника Восточного отдела.

С 1926 года Малли работал в отделе политэмигрантов ЦК МОПР в Москве, откуда по рекомендации Коминтерна его перевели на службу в центральный аппарат ОГПУ. В 19261938 годах Малли сначала уполномоченный. затем помощник начальника отделения Контрразведывательного отдела ОГПУ. В 1930–1932 годах служил оперуполномоченным Особого отдела ОГПУ. В конце 1932 года переведен на работу в Иностранный отдел ОГПУ и назначен помощником начальника 3-го отделения и секретным сотрудником Особой группы. В 1932–1933 годах выезжал в командировки в Австрию и Германию.

Ему не повезло. В июле 1937 года он был отозван из Англии в Москву. Арестован 7 марта 1938 года, расстрелян 20 сентября. Реабилитирован посмертно в 1956 году.

Самуил Маркович Перевозников (он же Семен Маркович Перов) родился 12 января 1904 года в селе Жагоры Ковенской губернии в мещанской семье. В 1905–1916 годах проживал с родителями в местечке Росицо Полоцкого уезда Витебской губернии. В 1916–1919 годах учился в реальном училище Витебска, подрабатывал репетиторством. В 1919 году уехал в город Двинск на заработки. Владел польским и немецким языками. В 1920 году, после захвата Двинска поляками, Самуил Перевозников оказался жителем Латвии. В Даугавпилсе окончил единую трудовую школу 2-й ступени. В 1922 году выехал в Германию, где поступил в Берлинский коммерческий институт, который окончил в 1926 году по специальности «Кооперация и банковское дело». Первого июля 1924 года Перевозников вступил в Коммунистическую партию Германии; участвовал в немецком молодежном коммунистическом и профсоюзном движении. До осени 1925 года — организатор производственных ячеек в двух районах Берлина, член Бюро берлинских студенческих коммунистических фракций. ответственный секретарь исполкома Союза советских студентов в Германии. В 1925–1926 годах — член ЦК Союза коммунистических студентов Германии. В октябре 1926 года Перевозников вернулся в СССР для прохождения службы в Красной армии и в том же году перевелся из КПГ в ВКП(б). После службы в РККА находился на руководящей работе в Профинтерне, многие специальные структуры которого являлись «крышей» коминтерновских спецслужб. В 1933 году по рекомендации Коминтерна его переводят на службу в Иностранный отдел ОГПУ, и вскоре он становится секретным сотрудником Особой группы.

Перевозников тоже попал под каток репрессий. Его арестовали в начале сентября 1939 года как «английского шпиона». На следствии он показал, что «к сотрудничеству с английской разведкой» его привлек Я. И. Серебрянский. В тюрьме его продержали довольно долго — больше года — и расстреляли 28 июля 1941 года. Полностью реабилитирован в 1967 году.

Ролан Аббиа родился в 1904 году в Великобритании, в семье музыканта, подданного княжества Монако. В 1921–1928 годах жил в Великобритании, Монако и США, перепробовал множество профессий в ресторанном и гостиничном бизнесе. Владел английским, русским и французским языками. В 1929 году переехал во Францию и до 1932 года работал заместителем администратора, а затем администратором отеля «Альгамбра» в Ницце. В начале 1932 года, находясь в Белграде, стал секретным сотрудником ИНО ОГПУ под псевдонимом Летчик. Несколько позже зачислен в кадровые сотрудники ИНО, работал под именем Владимира Сергеевича Правдина.

Константин Михайлович Кукин родился в 1897 году в Курске. Участник Гражданской войны. С 1918 по 1926 год находился в Красной армии на командной и политической работе. В ноябре 1918 года вместе с группой бойцов прибыл в белорусский город Речица, оккупированный кайзеровскими войсками. Его задачей было создание в Речицком уезде вооруженных отрядов для борьбы с германскими интервентами, а также налаживание связи между партизанскими отрядами. С этой задачей он успешно справился. В сентябре 1919 года К. М. Кукин был назначен заместителем командира полка в 12-й армии. В 1920 году — председатель Бахчисарайского ревкома. Вел активную борьбу с бандитизмом в Крыму. За мужество и героизм, проявленные в годы Гражданской войны, награжден орденом Красного Знамени. После окончания Гражданской войны до 1926 года служил в Красной армии. В 1922 году был назначен на должность курского военкома. После демобилизации из армии К. М. Кукина избирают секретарем парткома завода «Красный богатырь» в Москве. В 1929 году — член Московского горкома партии. В том же году он поступает в Институт красной профессуры, где одновременно с учебой усиленно изучает английский язык. В 1931 году, после окончания института, Константин Кукин был рекомендован на работу во внешнюю разведку и осенью направлен в первую служебную командировку в Англию, где находился до 1932 года. Работая в резидентуре, показал умение быстро ориентироваться в сложной обстановке, проявил выдержку, собранность и целеустремленность. В 1933 году Кукин направляется в харбинскую резидентуру. В 1930-е годы перед советским разведчиками в Китае стояла важнейшая задача по освещению деятельности штаба Квантунской армии, дислоцированной в Маньчжурии и угрожавшей безопасности СССР. К. М. Кукин активно включился в работу, приобрел обширные связи и контакты в интересующих внешнюю разведку кругах. Однако в 1934 году в связи с серьезной болезнью он был вынужден прервать командировку и возвратиться в Москву. В 1937 году, после работы в центральном аппарате разведки, К. М. Кукин командируется в США, где находился до 1940 года. Работая в Вашингтоне, добывал секретную информации о позиции администрации США по основным международным проблемам. Активно участвуя в выполнении поставленных Центром задач, проявлял умение находить общий язык с людьми, добиваться намеченной цели. В 1940 году К. М. Кукин снова вернулся в Москву и был назначен на руководящую должность во внешней разведке. В центральном аппарате работал до 1943 года. Учитывая накопленный Кукиным оперативный опыт, в 1943 году было принято решение сделать его резидентом внешней разведки в Лондоне. К моменту прибытия нового резидента в Британии успешно действовала эффективная агентурная сеть, налажена четкая работа со знаменитой «Большой пятеркой», которой непосредственно руководил резидент А. Горский. От агентурного аппарата были получены ценные документальные материалы о политике британского правительства, а также о начале работ по созданию ядерного оружия.

К. М. Кукин сумел не только сохранить достигнутый уровень оперативной работы, но и обеспечить получение важных документальных материалов по всем интересующим Центр вопросам. Руководимая им резидентура регулярно информировала политическое руководство СССР о политике Великобритании, США и других стран, о послевоенных планах их правительств в отношении мирного устройства Европы.

В 1947 году, в связи с реорганизацией внешней разведки, К. М. Кукин по совместительству был назначен чрезвычайным и полномочным послом СССР в Великобритании. После успешного завершения служебной командировки К. М. Кукин работал в центральном аппарате разведки, занимая пост начальника управления в Комитете информации. В 1952 году К. М. Кукин уволился в запас по выслуге лет. Умер в 1979 году.

…В 1929–1930 годах одним из прикрытий группы Серебрянского в Париже была фабрика по изготовлению искусственного жемчуга. Семья Серебрянских снимала небольшой домик на окраине города. На этой же фабрике работала Инна Натановна Беленькая, сестра Полины Серебрянской. в качестве одного из официальных представителей «владельца фабрики» и члена «семейного бизнеса». Однажды по «делам фабрики» Инна Натановна поехала в Китай через Москву, по документам — как гражданка Франции. В купе вместе с ней находились два сотрудника советского посольства в Париже. Полагая, что их попутчица ни слова не понимает по-русски, они воодушевленно обсуждали ее женские прелести, разглагольствуя о том, какое удовольствие могла бы им доставить прелестная «француженка», согласись она провести с ними ночь. Инна Натановна никак не показала, что понимает речь своих соседей по купе, хотя внутренне была готова надавать каждому из них пощечин. Выдержка сотрудника нелегальной разведки должна сохраняться в любых условиях!

Небольшой фрагмент о И. Н. Беленькой можно прочитать в 3-м томе «Очерки истории российской внешней разведки»: «На отчете Инны Натановны Беленькой о ее работе в Испании имеется пометка, сделанная в 1938 году: “Подлежала аресту. Не была арестована, т. к. покончила жизнь самоубийством”. Эта отважная разведчица многие годы находилась на нелегальной работе в Германии, Австрии и Китае. В Испании вела агентурную работу, оказывала помощь испанским коллегам… Отличалась принципиальностью, независимым характером и прямотой суждений».

В 1933 году Я. И. Серебрянский становится заместителем директора Международной Ленинской школы. Двадцать первого июля 1933 года в кабинете Иосифа Ароновича Пятницкого состоялось закрытое заседание Политсекретариата ИККИ, на котором были рассмотрены предложения Серебрянского об изменении системы учебы в МЛШ. Суть предложений заключалась в следующем:

«1. Существующий в МЛШ основной двухгодичный курс упразднить.

2. Оставить в МЛШ только один курс. Срок обучения на нем установить в 14 месяцев.

3. Кроме указанного курса установить аспирантуру от важнейших компартий, работающую по двухгодичной программе. Контингенты аспирантуры устанавливаются каждый учебный год <…>. Аспирантура в основном должна составляться из б[олее] лучших студентов МЛШ, имевших по окончании МЛШ не менее одного года практической работы в своей стране. Кроме того, аспирантура подбирается из числа центральных и окружных работников, имеющих достаточную политическую и теоретическую подготовку. Аспиранты привлекаются к преподавательской работе и в особенности как бригадиры, организующие групповую учебу студентов годичного курса.

Зам. директора МЛШ Серебрянский».

Не стоит забывать, что аналогичная работа проводилась и в Германии, которая в скором будущем станет опаснейшим противником СССР. Начальник военной разведки кайзеровской Германии Вальтер Николаи полагал, что прекращение военных действий в Европе в 1918 году не привело к окончанию тайной войны — она продолжалась и в мирное время. В начале 1920-х годов он писал:

«К разведке идея разоружения определенно не относится, так как положительная часть ее, то есть пропаганда, стала бы вместо орудия военной борьбы оружием борьбы политической еще в большей степени, нежели в настоящее время. Разведка стоит, таким образом, <…> на пороге новых заданий. <…>

“Война и в мирное время” — таково лучшее определение теперешней роли разведки в конкуренции народов. <…> Общность интересов стран-победительниц исчезла. <…> Начнется невиданное доселе по интенсивности соревнование во всех областях разведки».

В начале 1930-х годов в вольном городе Данциге состоялась секретная встреча президента Данцигского сената Г. Раушнинга, начальника городской тайной полиции А. Ферстера и А. Гитлера. Последний, по воспоминаниям Раушнинга, заявил о будущей войне следующее:

«Нужен новый способ ее ведения… совершенно новый. Стратегия должна быть такой. чтобы она позволила победить врага его же собственными руками. А для этого нужны надежные люди, которые, не надевая военной формы, сумеют проникнуть всюду и в нужный момент забрать в свои руки все ключевые пункты во вражеских столицах, во всех органах, куда мы будем готовы вступить с оружием в руках. <…>

Когда я поведу войну <…> я сделаю так, что мои войска однажды появятся средь бела дня прямо на улицах Праги или Варшавы, Парижа или Лондона. На них будет чешская, польская, французская или английская форма. И никто их не остановит. Они войдут в здания Генштаба, министерств, парламента. В течение немногих минут Франция ли, Польша ли, Австрия или Чехословакия окажутся лишенными своих руководителей. Все политические лидеры будут обезврежены. Смятение будет беспрецедентным. <…>

У меня найдутся такие люди, которые сформируют новые правительства, угодные мне. Мы сумеем заключить мир, даже не начав войны. <…> Невероятное всегда удается легче. Самое необычное оказывается самым надежным. Я знаю людей. Это просто смешно, когда думают, что не найдется добровольцев. У нас их будет достаточно — молчаливых, упорных, готовых на все. <…>

Мы перебросим их через границы еще в мирное время… Туристы, коммивояжеры, технические специалисты и мало ли еще кто! Нас не сдержат никакие линии обороны. Наша стратегия будет заключаться в том, чтобы уничтожить врага изнутри…»

Координировал эту работу созданный в 1933 году Иностранный отдел НСДАП (Aussenpolitisches Amt) под руководством рейхсляйтера Альфреда Розенберга. Организация заграничных немцев (Auslandsorganisation) была приравнена по статусу к административно-территориальной единице — гау (так назывались партийные округа нацистской Германии), возглавил ее гауляйтер Э. В. Боле. В число задач Организации заграничных немцев, наряду с политической работой среди фольксдойче, входило ведение разведки в странах пребывания и сбор информации о деятельности немецких политэмигрантов. Аналогичные задачи решались в рамках Имперского управления колониальной политики под руководством рейхсляйтера Франца фон Эппа.

«Возможно, что рост национал-социалистских групп, состоящих только из немцев, прошел бы почти незамеченным, если бы одновременно не развертывали свою деятельность национал-социалистские и фашистские группы из коренного населения. Многие из таких групп были организованы еще в 1920-х годах, но в то время их появление не привлекло почти никакого внимания. Положение изменилось после победы, одержанной немецкой национал-социалистской партией на выборах 1930 года, когда стены германского рейхстага услышали гулкий шаг более чем сотни вновь избранных депутатов-нацистов», — пишет Луи де Йонг, сотрудник Амстердамского Государственного института военной документации в книге «Немецкая пятая колонна во Второй мировой войне».

В середине 1930-х годов для внедрения новых методов подбора и подготовки разведывательных кадров была создана Психологическая лаборатория имперского Военного министерства. Там впервые в мире была разработана система тестов для определения профессиональной пригодности кандидатов в разведчики.

Ассоциация немцев за границей (Verein fur das Deutschtum in Ausland) имела связи более чем с 8000 заграничных немецких школ и насчитывала в своем составе более 24 тысяч местных отделений. Параллельно с идеологической подготовкой осуществлялась и специальная подготовка проживающих за рубежом. В европейских странах партийные боевые подразделения местных ячеек НСДАП были замаскированы под спортивные объединения (Sportabteilung), пролетарские сотни (Hundertchaften), отряды самообороны (Heimwehr). По линии СС в феврале 1937 года было создано Главное управление по работе с этническими немцами в соседних с Германией странах (Volksdeutsche MitteLsteLLe), которое возглавил обергруппенфюрер Вернер Лоренц. Управление занималось проникновением в зарубежную прессу с целью формирования позитивного мнения о национал-социализме и идеологической работы с населением. В сопредельных государствах создавалась агентурная сеть, осуществлялась нелегальная боевая подготовка партийных функционеров, проводились активная подготовка секретных боевых групп.

Тем временем в органах государственной безопасности СССР произошла очередная глобальная перестройка. Десятого мая 1934 года скончался (или же был умышленно умерщвлен в результате неправильного лечения) В. Р. Менжинский, а ровно через два месяца, 10 июля, постановлением ЦИК СССР был образован Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД СССР), включивший аппараты ОГПУ и НКВД РСФСР. Наркомом был назначен Г. Г. Ягода. На базе ОГПУ было создано Главное управление государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР. Его куратором стал Я. С. Агранов.

Внешнюю разведку в ГУГБ, как и ранее, осуществлял Иностранный отдел под руководством А. Х. Артузова. С мая 1934 года Артузов по совместительству был назначен на должность заместителя начальника IV (Разведывательного) Управления Штаба РККА, и до мая 1935 года он фактически сидел на двух стульях. Основную часть работы в ИНО вел заместитель начальника отдела А. А. Слуцкий.

Через три дня после образования НКВД СССР, 13 июля 1934 года, «Группа Яши» была напрямую подчинена наркому внутренних дел и получила официальное название Специальная группа особого назначения (СГОН). Группа была сверх-засекречена и опиралась исключительно на собственную (в основном коминтерновскую) агентуру. Сам Серебрянский в указанном 1934 году нелегально выезжал во Францию.

Расскажем немного о спецназе «под прикрытием».

Личный состав армейского спецназа отбирался из бойцов, прослуживших не менее двух лет и имевших соответствующие «таланты», после тщательной проверки органами госбезопасности. Обучение велось по самым высоким стандартам физической и специальной подготовки того времени. После прохождения службы в составе взвода и демобилизации диверсанты компактно расселялись вдоль границы.

Указанные подразделения имели двойное назначение: могли действовать в наступлении и в обороне, в составе взвода и малыми группами. В 1935 году они появились практически во всех дивизиях на границе с Прибалтикой. Польшей и Румынией, а также на Дальнем Востоке. Оружие и снаряжение для них хранились в ближайших воинских частях, а на территории сопредельных государств сотрудники нелегальных резидентур (в основном коминтерновцы) создавали опорные базы для диверсантов. В создании таких баз в Европе участвовали конечно же и оперативники «Группы Яши».

В 1934–1936 годах Серебрянский. побывавший в спецкомандировках во Франции, Китае и Японии, значительно расширил нелегальную сеть резидентур. Резидентуры СГОН были на Балканах, в Германии, Палестине, Прибалтике, Румынии, Скандинавии, США, Франции и на оккупированной японцами территории Китая. В составе шестнадцати разведывательнодиверсионных резидентур Специальной группы особого назначения насчитывалось не менее 212 человек. Обаяние Якова Исааковича привлекало к нему многих противников итальянского фашизма и германского национал-социализма. И это были не только коммунисты — в работе помогали люди разного вероисповедания, разных национальностей и часто совершенно противоположных социальных и политических взглядов, в том числе просоветски настроенные русские эмигранты.

В октябре 1934 года Яков Исаакович непосредственно руководил «производственной практикой» группы курсантов спецшкол ИККИ в Подмосковье. В целях конспирации группа была замаскирована под группу интернациональной пропаганды.

В удостоверении № 746/СС от 22 октября 1934 года (фамилия Серебрянского вписана от руки) за подписью заведующего Отделом кадров ИККИ А. Краевского указывалось:

«Дано сие в том, что тов. Серебрянский действительно является руководителем группы интернациональной пропаганды при Коминтерне.

По специальной договоренности с МК ВКП(б) группа тов. Серебрянского будет работать в пределах г. Москвы и Московской области (как на предприятиях, так и в МТС и совхозах).

Просьба ко всем партийным и общественным организациям оказывать тов. Серебрянскому и его группе всемерное содействие в их работе, а равно во время передвижения по Московской области».

Двадцать девятого ноября 1935 года Я. И. Серебрянскому было присвоено специальное звание старшего майора госбезопасности, что соответствовало армейскому званию «комдив» (первоначально две золотые звездочки, а с июля 1937 года — два ромба в петлицах).

Осенью 1936 года состоялась первая встреча Якова Серебрянского и Павла Судоплатова.

«В кабинете Слуцкого, — вспоминал П. А. Судоплатов, — где я [в сентябре 1936 г.] докладывал в деталях о своей поездке, меня представили двум людям: один из них был Серебрянский, начальник Особой группы при наркоме внутренних дел — самостоятельного и в то время мне неизвестного Центра закордонной разведки органов безопасности, — а другой, по-моему, Васильев, сотрудник секретариата Сталина. Ни того, ни другого я прежде не знал».

В 1934–1936 годах в составе СГОН появились новые яркие личности, в частности Э. Ф. Волльвебер, А. И. Сыркин (Бернарди), В. Я. Сыркина, Г. Н. Косенко.

Эрнст Фридрих Волльвебер родился 29 октября 1898 года в Ганновере. Во время Первой мировой войны служил в военно-морском флоте Германии, к осени 1918 года стал одним из признанных лидеров в матросской среде. Вступил в «Союз Спартака», во главе которого стояли известные лидеры немецкого левого движения Карл Либкнехт и Роза Люксембург. В ноябре 1918 года был активным участником Кильского восстания на флоте и первым поднял красный флаг на линкоре «Гельголанд».

В 1919 году Фридрих Волльвебер вступил в Коммунистическую партию Германии, а через два года стал членом ЦК КПГ. В 1921–1924 годах руководил Военной организацией КПГ (аппарат «М») в Гессене, Тюрингии и Силезии. В 1922 году представлял «военку» КПГ на IV конгрессе Коминтерна. В 1924 году подвергся аресту в Германии, два года провел в тюрьме.

В 1928–1932 годах был депутатом ландтага Пруссии, а параллельно — координатором службы безопасности КПГ (аппарат «С»).

В 1930 году Волльвебер становится одним из руководителей Интернационала моряков и портовых рабочих (ИМПР), дочерней структуры коминтерновского Профинтерна.

Отделения ИМПР находились в 22 странах и в 15 английских и французских колониях. Клубы ИМПР в Амстердаме, Гамбурге, Бремене, Данциге, Копенгагене, Осло, Риге, Роттердаме, Таллине служили отличным прикрытием для нелегальных резидентур Коминтерна, созданных по линии «Д».

В 1932 году Эрнст Фридрих был избран депутатом германского рейхстага. В 1933 году, после прихода к власти нацистов, ему пришлось перейти на нелегальное положение, затем эмигрировать в Данию, а спустя год — в СССР.

В Ленинграде Волльвебер возглавил Международный клуб моряков и прошел дополнительный курс специальной подготовки, после чего был включен в состав группы Серебрянского.

В 1936 году вернулся в Данию, где у него в качестве «крыши» была коммерческая фирма.

Альберт Иоахимович Сыркин родился в Вильно в октябре 1895 года в семье владельца крупного книжного издательства. По линии матери — двоюродный брат писателя-пушкиниста Ю. Н. Тынянова.

Окончив гимназию, Альберт Сыркин поступил на юридический факультет Петроградского университета, где проучился два курса. В 1917 году вступил в Партию социал-демократов (интернационалистов) и был избран секретарем Совета фабрично-заводских комитетов Петроградской стороны.

С 1918 года — член РКП(б), в июне того же года назначен секретарем Иностранного отдела Комиссариата внутренних дел Союза коммун Северной области (СКСО); председателем ЦИК и Совета комиссаров СКСО являлся Г. Е. Зиновьев. Под началом Зиновьева Сыркин проработал до февраля 1919 года (по решению 3-го областного съезда Советов СКСО был упразднен).

В марте 1919 года по линии партии Сыркин командируется в Вильно, где становится членом коллегии и секретарем Наркомата просвещения Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики. Одновременно он занимает должности главного редактора газеты «Звезда», и. о. начальника политотдела Наркомпроса и начальника отдела печати. После оккупации Вильно поляками несколько месяцев был в польском плену. Освободившись, заведовал секцией политотдела Балтийского флота в Петрограде.

С установлением дипломатических отношений между РСФСР и Турцией в июне 1920 года Сыркин недолгое время служил секретарем Военной миссии РККА в Анатолии. С 1921 года — заместитель заведующего личным архивом наркома иностранных дел Г. В. Чичерина, затем — дипкурьер НКИД.

В 1921–1922 годах — заместитель начальника политотдела 5-й дивизии в Витебске, секретарь чрезвычайной миссии в Хиве.

В 1923 году Альберта Сыркина назначают заместителем заведующего Иностранным отделом Главного управления по делам литературы и издательств Наркомпроса СССР. (Главлит ведал вопросами идеологии и цензуры.) В этом же году умирает его отец, и Сыркин, получив крупное наследство, передает его в ЦК ВКП(б).

В 1924–1926 годах Сыркин работал в Италии заместителем заведующего отделом печати полпредства СССР.

В мае 1926 года его принимают на работу в органы ОГПУ и в июне зачисляют на должность уполномоченного Иностранного отдела. В июле Альберт Сыркин принимает фамилию Бернарди, а в ноябре едет в первую заграничную командировку по линии ИНО.

В 1927–1936 годах Альберт Сыркин (Бернарди) служит уполномоченным, затем старшим уполномоченным Закордонной части ИНО ОГПУ — НКВД. В течение десяти лет работал как нелегал в специальных командировках в Германии, Италии, Китае и Франции.

С 1936 года Альберт — секретный сотрудник СГОН, а с 11 сентября 1937-го — помощник Я. И. Серебрянского.

При таком послужном списке не избежал репрессий. Арестован в ноябре 1938 года. В марте 1940 года приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания как участник контрреволюционной террористической организации, расстрелян. Реабилитирован в 1969 году.

Вера Яковлевна Сыркина родилась в 1900 году в городе Друя Дисненского уезда Виленской губернии в купеческой семье. В 1921 году вышла замуж за А. И. Сыркина. В 1925–1933 годах совместно с мужем проживала за границей: в Италии, Франции и Германии, участвовала в нелегальной работе мужа. Секретный сотрудник СГОН.

Арестована в один день с мужем, 10 ноября 1938 года. Расстреляна 30 июля 1941 года. Реабилитирована в 1969 году.

Георгий Николаевич Косенко родился 12 мая 1901 года в Ставрополе в семье служащего. В 1918 году окончил Ставропольское реальное училище и поступил на первый курс Ставропольского сельскохозяйственного института. Осенью 1918 года его отец и старшая сестра были убиты белогвардейцами. В 1918–1920 годах работал на различных должностях в родном городе.

В 1920 году Г. Н. Косенко — ответственный секретарь Ставропольского укома РКСМ, затем начальник отделения военной цензуры при управлении полевого штаба РВСР в Ставрополе. В 1921 году его призывают на службу в Ставропольский дивизион войск ВЧК, красноармеец.

В 1922–1924 годах — начальник Особого отделения, уполномоченный Контрразведывательного отделения, начальник Секретного отделения Ставропольского отдела ГПУ. Принимал личное участие в уничтожении белогвардейских банд на Северном Кавказе.

В 1924–1927 годах Георгий Косенко возглавлял контрразведывательное отделение Черноморского (Новороссийского) окружного отдела ОГПУ, по совместительству — начальник Сочинского пограничного пункта. В 1927 году по линии КРО находился в Лондоне. С декабря 1927 года — начальник Контрразведывательного отделения Владикавказского объединенного отдела ОГПУ.

В апреле 1929 года Косенко назначают начальником 1-го отделения Контрразведывательного отдела Полномочного представительства ОГПУ на Северном Кавказе (Ростов). С декабря 1929 года возглавлял Контрразведывательный отдел Полномочного представительства ОГПУ на Урале (Свердловск). С октября 1930 года — начальник Особого отдела Полномочного представительства ОГПУ на Урале.

В октябре 1931 года Косенко переводят в Москву и назначают старшим инструктором Отдела кадров ОГПУ. В октябре 1932 года его зачисляют в особый резерв ОГПУ с прикомандированием к Иностранному отделу. С 1933 года — сотрудник разведки.

В апреле 1933-го Георгий Косенко — заместитель резидента в Харбине. В столице оккупированной японцами Маньчжурии работал под именем Георгия Кислова (легальное прикрытие — секретарь советского генконсульства). С июня 1935 года — легальный резидент ИНО в Харбине. Принимал активное участие в борьбе с эмиграцией, выявил десять белогвардейских групп, сформированных японцами для заброски на советскую территорию, раскрыл их связи с антисоветским подпольем.

В январе 1936 года по болезни вернулся в Москву, но уже в мае выехал легальным резидентом ИНО в Париж; его основным заданием на тот момент было внедрить в окружение Троцкого Рамона Меркадера и его мать Каридад.

В ноябре 1938 года, после бегства Александра Орлова, который через некоего американца Штейна предупредил Троцкого о том, что на него готовится покушение, отозван из Парижа в Москву и выведен в резерв разведки. Арестован, расстрелян в феврале 1939 года. Приговор был отменен 15 декабря 1956 года за отсутствием состава преступления.

В ноябре 1936 года по плану, разработанному Серебрянским, группе секретных сотрудников под руководством оперативника СГОН Б. М. Афанасьева удалось похитить часть архива Международного секретариата троцкистов в Париже. Эта операция была проведена с помощью агента М. Зборовского, внедренного в окружение сына Л. Д. Троцкого Льва Седова. После удачного завершения операции ящики с бумагами были переданы легальному резиденту ИНО в Париже Г. Н. Косенко, а затем дипломатической почтой отправлены в Москву. Документы из архива Международного секретариата позволили советской разведке развернуть в западной прессе пропагандистскую кампанию, значительно подорвавшую авторитет Троцкого.

Но в истории с архивом было еще одно действующее лицо, о котором рассказал П. А. Судоплатов.

«Был у нас и еще один важный агент под кодовой кличкой Гарри — англичанин Моррисон, не известный ни Орлову, ни Шпигельглазу. Гарри работал по линии Особой группы Серебрянского и сыграл ключевую роль в похищении в декабре 1936 года архивов Троцкого в Европе. (По моей подсказке этот архив был затребован Дмитрием Волкогоновым и использован им в его книге “Троцкий”, 1992.) Гарри <…> имел прочные связи в Седьмом округе управления полиции Парижа. Это помогло ему раздобыть для нас подлинные печати и бланки французской полиции и жандармерии для подделки паспортов и видов на жительство, позволявших нашим агентам оседать во Франции».

Павел Анатольевич, скорее всего, по старой оперативной привычке, сознательно исказил информацию об этом человеке. Под псевдонимом Гарри скрывался Генри (Анри) Робинсон, более известный в Коминтерне и Разведупре РККА как Арнольд Шнеэ.

Генри Робинсон родился 8 мая 1897 года в Брюсселе в семье евреев, эмигрировавших из Российской империи. Отец — Давид Робинсон, мать — Анна Черханновская. В начале XX века семья переехала в Германию. Генри поступил в Гейдельбергский университет, где изучал филологию. Во время Первой мировой войны Давид Робинсон и два его сына были интернированы. Генри, заболевший туберкулезом, был отправлен в Швейцарию, где прошел курс лечения и окончил юридический факультет Цюрихского университета. Свободно владел английским, немецким, итальянским, французским и русским языками.

После окончания войны молодой человек переехал во Францию и получил французское гражданство. Вероятно, там для него и были приобретены документы на имя Арнольда Шнеэ. В 1920 году Генри Робинсон (Арнольд Шнеэ) вступил в Компартию Франции. С 1921 года работал в аппарате Коммунистического интернационала молодежи (КИМ) в Москве. По линии Коминтерна был направлен в оккупированную Францией Рурскую область, где вел подпольную антивоенную работу, за что заочно был приговорен к десяти годам тюрьмы.

В 1923–1925 годах Шнеэ — сотрудник Военной организации Компартии Германии, его имя становится известно спецслужбам Веймарской республики и впоследствии попадает в «Бюллетень розысков» немецкой политической полиции.

В 1925–1928 годах работал референтом (инструктором) Орготдела ИККИ под оперативным псевдонимом Гарри.

С 1923 года он также начал оказывать помощь Разведупру РККА.

В 1933 году по рекомендации ИККИ Арнольд Шнеэ переходит на службу в военную разведку и одновременно становится секретным сотрудником Особой группы Якова Серебрянского. В 1935 году его назначают помощником нелегального резидента РУ РККА в Париже, где он работал под видом журналиста Анри Робинсона. Параллельно Шнеэ вел работу по линии СГОН.

В 1937-м Арнольд Шнеэ стал шефом нелегальной резидентуры Разведупра во Франции.

Женой Шнеэ в 1921 году стала немка Клара Шабель, родившаяся в Берлине в 1894 году. Она была членом Коммунистической партии Германии, сотрудником журнала «Югенд интернационал». В 1922 году у них родился сын Лео. В 1924-м Клара по линии ИККИ прибыла в Москву. В 1924–1925 годах работала стенографисткой в Разведупре Штаба РККА, в 1925–1926 годах — стенографисткой в Коминтерне, затем в советском торгпредстве в Германии. Многие годы была хозяйкой явочной квартиры и верной помощницей своего мужа.

Генри Робинсон, его жена и сын были казнены немцами в 1944-м.

Я. И. Серебрянский 31 декабря 1936 года был удостоен ордена Ленина «за особые заслуги в деле борьбы с контрреволюцией». Вероятно, указ о награждении был напрямую связан с операцией по похищению архива.

В 1937 году Лев Седов, сын Троцкого, полностью разделявший политические взгляды отца (в материалах ОГПУ — НКВД он проходил под псевдонимом Сынок), приступил к работе по организации 1-го съезда IV Интернационала, который должен был открыться летом 1938 года в Париже. Немедленно после получения этой информации в Москве было принято решение о похищении Седова и доставке его в СССР. Возможно, Сталин планировал использовать Седова как заложника при «торге» с Троцким. Подготовка и проведение этой операции были поручены Я. И. Серебрянскому, находившемуся в начале 1937 года во Франции.

Связь с легальной парижской резидентурой НКВД не поддерживал. В подготовке операции участвовали семь сотрудников СГОН, в том числе Полина Натановна Серебрянская. Седова предполагалось похитить на одной из парижских улиц. Путем наружного наблюдения были установлены время и постоянные маршруты передвижения Сынка в городе. На месте была проведена тактическая репетиция захвата.

Предусматривались два варианта доставки Седова в Москву.

Для осуществления первого в середине 1937 года во Франции было приобретено небольшое рыболовецкое судно, приписанное к одному из северных портов страны, нанят экипаж. Вблизи порта был снят домик, в котором поселилась супружеская пара (вполне вероятно — Сыркины). Капитану суденышка сообщили, что ему с группой пассажиров предстоит совершить переход в Ленинград, чтобы взять там снаряжение для республиканской Испании. В ожидании рейса судно совершало регулярные тренировочные выходы в море.

Второй вариант предусматривал вывоз Седова по воздуху. Группа располагала собственным самолетом, базировавшемся на одном из аэродромов под Парижем. Летчиком был агент Серебрянского. В целях маскировки в авиационных кругах распространили слух, что готовится рекордный спортивный перелет по маршруту Париж — Токио. Пилот начал тренировки, доведя время пребывания в воздухе до двенадцати часов, что в то время превышало время беспосадочного перелета из Парижа в Киев на резервные четыре часа.

Однако похищение Седова так и не состоялось — в феврале 1938 года он умер после банальной операции по удалению аппендицита. Споры о причинах его смерти не прекращаются и сегодня. Некоторые историки считают, что Седов был отравлен сотрудниками или агентами группы Серебрянского.

С учетом испанского опыта летом 1937 года при СГОН начала работу спецшкола разведчиков-нелегалов диверсионного профиля. Руководил школой непосредственно Я. И. Серебрянский, секретарем была В. Я. Сыркина. Многие из выпускников школы в годы Великой Отечественной войны стали крупными специалистами по диверсиям в тылу врага. Последним из выпускников этого уникального центра подготовки, встретивший XXI век, был очень скромный, но от этого не менее легендарный К. К. Квашнин.

«В середине 1937 года, — рассказывал он, — мне через партком института передали, что меня вызывают в НКВД, в дом номер два на Дзержинку, теперь Лубянку, что было неожиданностью. В то время аббревиатура НКВД звучала достаточно серьезно. Я воспринял сообщение с некоторым беспокойством, но и с интересом.

В назначенное время я явился в указанный мне кабинет. Меня встретил высокий, стройный, почти спортивной выправки человек в военной форме с двумя ромбами в петлицах. Помнятся его крупное, умное, волевое лицо, серьезный взгляд, а особенно “ромбы”, означавшие очень высокий военный ранг. Он поздоровался со мной и неожиданно спокойно, негромким, почти добрым голосом представился — Серебрянский. Кратко поговорив со мной о моих делах в институте, самочувствии, жизненных планах, он без особых переходов сказал, что есть решение партии об укреплении органов безопасности и усилении борьбы с происками империалистов и что-то еще в этом же роде, и [спросил], готов ли я выполнять такое решение.

Для меня, коммуниста, ответ был однозначен: конечно да. Так началось новое время в моей жизни.

Так состоялось знакомство с Яковом Исааковичем Серебрянским, встреченным мною первым среди замечательной плеяды советских разведчиков, о которых говорят, что это люди “широко известные в узком кругу”. И это действительно так. Чем меньше известно об их реальных делах — тем они талантливее.

Я. И. Серебрянский, в прошлом член ЦК партии эсеров, пришел в ВЧК в первые годы Советской власти. Личность в разведке легендарная. Теперь известны некоторые его блестяще проведенные разведывательные операции, но очень скупо описан их характер и масштаб. Известно, например, что ему принадлежит операция по краже в Париже руководителя белогвардейской организации генерала Кутепова; нелегальное приобретение во Франции и контрабандная перевозка республиканцам крупной партии <…> боевых самолетов[20]. Сам он, насколько мне известно, мемуаров не писал и о своей работе особенно не распространялся. Многое еще находится под семью замками.

Ко времени вызова меня к нему Серебрянский — это уже имя, это уважение, это авторитет и, по-моему, большое влияние. Его лично знал Сталин. <…>

С тех пор прошло много времени. До сегодняшнего дня в моем представлении он относится к той группе честнейших людей, талантливых чекистов первых лет Советской власти, которые фанатично были преданы своей стране и любили свою профессию. Прекрасный был человек. Красивый, большой.

Лучшую характеристику как человеку, мне кажется, он дал себе сам. Однажды его, после первого освобождения из заключения, в коридоре дома номер 2 на Лубянке встретил молодой сотрудник, бывший его воспитанник <…> поздоровавшись, [он] сказал: “А вы — умный человек, Яков Исаакович”, на что Серебрянский ответил: “Паша, мало быть умным, надо быть честным”».

При подготовке будущих разведчиков-диверсантов анализировался испанский опыт. О некоторых итогах диверсионной работы в Испании говорится в докладе резидента НКВД в Центр от 9 декабря 1937 года:

«Проводимая в тылу “Д”-работа привела к серьезному расстройству отдельных участков тыла франкистов и значительным материальным убыткам и людским потерям. Беспрерывные и последовательные действия наших “Д”-групп, применение самых разнообразных, быстро меняющихся и постоянно совершенствующихся методов, охват нами почти всех решающих участков фронта, продвижение “Д”-действий в глубокий тыл вызвали большую панику в фашистских рядах. Об этом говорят все донесения разведки и нашей агентуры, это подтверждается также и рядом известных нам официальных материалов (газетные статьи, приказы фашистов, радиопередачи).

Это состояние фашистского тыла, пребывание франкистов в постоянном напряжении, беспрерывно преследующий их страх перед “проделками красных динамитчиков”, подчас преувеличенный и раздуваемый всевозможными слухами, мы считаем основным достижением в “Д”-работе.

Нам точно известно, что для борьбы с диверсиями фашисты вынуждены держать в тылу значительные воинские силы и вооруженные группы фалангистов. Все, даже незначительные, объекты усиленно охраняются. В августе 1937 года командующий Южным фронтом фашистов генерал Кьяппо де Льяно издал приказ, объявляющий на военном положении провинции Севилья, Уэльва и Бадахос. Мероприятия фашистского командования, связанные с реализацией этого приказа, предусматривают отвлечение с фронта значительных воинских сил».

В 1937 году Александр Орлов начал подготовку коминтерновцев по плану «Новый набор». Этот план предусматривал отбор и обучение диверсантов (50-100 человек, немцы, итальянцы и др.) из числа интербригадовцев. Предполагалось, что после обучения они будут нелегально переброшены в Германию, Италию и другие европейские страны, где станут частью глубоко законспирированного агентурного резерва. Их активное использование предусматривалось в случае войны СССР со странами, являвшимися членами Антикоминтерновского пакта (Германия, Япония, Италия). Однако в ноябре 1938 года этот план был свернут, поскольку многие из его организаторов и участников к тому времени числились «врагами народа».

Однако другой секретный проект Орлова по использованию членов интернациональных бригад в советской разведывательной деятельности был успешно реализован. Тщательно отобранные кандидаты проходили обучение на территории Испании в нелегальной разведывательной школе под условным названием «Строительство». Существование этой разведшколы 7-го отдела ГУГБ (или школы СГОН Я. И. Серебрянского) тщательно скрывалось от испанских властей — в отличие от лагерей, где велось обучение партизан и диверсантов.

Правила конспирации были настолько строгими, что курсанты, дабы исключить установление их личности, были зарегистрированы в разведшколе только под номерами. Их настоящие имена были известны крайне ограниченному кругу людей. Все курсанты обеспечивались документами прикрытия, получаемыми строго из Москвы. После обучения лучшие из выпускников «Строительства» были признаны слишком ценными кадрами, чтобы продолжать воевать в Испании. Вместо этого их вывели через Францию в Западную Европу, а затем они, получив разведывательные задания, разъехались по всему миру.

Учебный план «Строительства» контролировался лично Орловым, который стал «крестным отцом» для многих агентов. Существование нелегальной разведывательной школы, организованной им в Испании, как и имена завербованных ранее в Европе и Америке агентов, были секретом, который Орлов, надо отдать ему должное, тщательно скрывал от американцев после своего ухода на Запад.

По прошествии многих лет стало известно, что в школе проходили подготовку Вильгельм Феллендорф и Альберт Хесслер — впоследствии они стали радистами берлинского отделения знаменитой «Красной капеллы». Выпускник школы американец Морис Коэн входил в нелегальную агентурную сеть, которая помогла советской разведке получить в США секреты производства ядерного оружия.

Наум Эйтингон (Л. А. Наумов) также уделял большое внимание агентурной разведке в интересах республиканской армии. В частности, его людьми была проведена глубокая разведка тылов фашистских войск на арагонском фронте. Однако полученные данные не были использованы должным образом. Неожиданный контрудар республиканцев в сражении на реке Эбро в 1938 году задержал наступление войск Франко, но военное командование не сумело перевести тактический успех своих войск в успех оперативный.

Специалисты по диверсионным операциям из группы Серебрянского работали не только в Испании. Под руководством Волльвебера в Германии, Дании, Норвегии, Франции и Швеции действовало сетевое диверсионное подразделение СГОН («Лига Волльвебера»), срывавшее поставки вооружения и военной техники для франкистов. Костяк «Лиги» составляли немцы, бельгийцы, датчане, поляки, французы и шведы, входившие в клубы Интернационала моряков. Сам Волльвебер постоянно перемещался между Антверпеном, Гамбургом, Копенгагеном и Марселем, руководя проведением операций.

Клубы Интернационала моряков были прекрасной базой и одновременно прикрытием для диверсантов. В специально оборудованных помещениях клубов были устроены тайные штаб-квартиры, в которых планировались диверсии, инструктировались боевики и связные, а в мастерских изготавливались фальшивые документы и самодельные взрывные устройства. Кроме того, клубы служили «почтовыми ящиками», через которые в различных направлениях передавалась разведывательная информация.

Конспирация в «Лиге Волльвебера» (как и в других резидентурах «Группы Яши») соблюдалась строжайшая. У каждого члена «Лиги» было несколько псевдонимов, боевики действовали через связников, которые ничего не знали ни о Волльвебере, ни о его подчиненных. По всей Европе были разбросаны тщательно скрытые тайники со взрывчаткой и другими материалами, которые могли бы понадобиться в нужный момент. В переписке члены «Лиги» пользовались специальными кодами, в одном из которых, например, слово «мясо» означало динамит, а слово «разделочный нож» — бомбу с часовым механизмом. О планируемой операции знал лишь один из помощников Волльвебера, который и отвечал за ее проведение. Легенды агентов и курьеров тщательно продумывались, чтобы при задержании достоверность сведений ни у кого не вызывала сомнений.

В «Лигу» входили примерно двадцать хорошо подготовленных специалистов, изготовлявших и устанавливавших мины на транспортных судах, следовавших с военными грузами в Испанию. Только во Франции было заминировано семь кораблей, впоследствии затонувших в открытом море.

Каждое пятое судно, плывшее из Германии в Испанию, было потоплено.

К середине 1937 года Волльвебер стал лакомым кусочком немецких спецслужб. После обнаружения немецкими спецслужбами минной лаборатории в Гамбурге ему с большинством членов немецкой группы удалось уйти в Норвегию.

«По пути, отправляясь на встречу с Коновальцем [весной 1938 г.], я проверил работу сети наших нелегалов в Норвегии, в задачу которых входила подготовка диверсий на морских судах Германии и Японии, базировавшихся в Европе и используемых для поставок оружия и сырья режиму Франко в Испании. Возглавлял эту сеть Эрнст Волльвебер, известный мне в то время под кодовым именем Антон. Под его началом находилась, в частности, группа поляков, которые обладали опытом работы на шахтах со взрывчаткой. Эти люди ранее эмигрировали во Францию и Бельгию из-за безработицы в Польше, где мы и привлекли их к сотрудничеству для участия в диверсиях на случай войны. Мне было приказано провести проверку польских подрывников. Волльвебер почти не говорил по-польски, однако мой западноукраинский диалект был вполне достаточен для общения с нашими людьми. С группой из пяти польских агентов мы встретились в норвежском порту Берген. Я заслушал отчет об операции на польском грузовом судне “Стефан Баторий”, следовавшем в Испанию с партией стратегических материалов для Франко. До места своего назначения оно так и не дошло, затонув в Северном море после возникшего в его трюме пожара в результате взрыва подложенной нашими людьми бомбы.

Волльвебер произвел на меня сильное впечатление», — пишет П. А. Судоплатов в своей книге «Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля».

Подчеркнем еще раз, что разведывательно-диверсионная деятельность была не единственным направлением работы «Группы Яши». В числе личных врагов Сталина числились не только лидеры антисоветских эмигрантских организаций, но и перебежчики из числа служащих советских учреждений за рубежом, такие как Г. З. Беседовский, оставшийся во Франции, или нелегальный резидент Иностранного отдела ОГПУ в Турции Г. С. Агабеков, бежавший в 1930 году из Стамбула в Марсель.

С приходом в НКВД Берии репрессии несколько стихли, но цепную реакцию было уже не остановить: как Ежов устранял «людей Ягоды», так и Берия устранял «людей Ежова». В частности, по делу соратника Дзержинского Е. Г. Евдокимова (в 1920-х годах он возглавлял Секретно-политический отдел, занимавшийся борьбой с политическими противниками) были арестованы и расстреляны три десятка руководителей областных, краевых и республиканских управлений НКВД. Большинству из них инкриминировалось участие в заговорах с целью убийства представителей высшего руководства страны.

Что касается разведки НКВД, то там, как и везде, происходила кадровая чехарда. Семнадцатого февраля 1938 года А. А. Слуцкий скоропостижно скончался в кабинете первого заместителя наркома внутренних дел СССР М. П. Фриновского, а уже в сентябре того же года начальник отдела оперативной техники НКВД М. С. Алёхин на допросе показал, что Слуцкий умер не от острой сердечной недостаточности, а был отравлен путем инъекции цианистого калия; укол якобы сделал сам Фриновский при содействии Л. М. Заковского. К тому времени Заковского уже расстреляли, но показания Алёхина стали весомым «кирпичом» при вынесении смертных приговоров Ежову и Фриновскому.

«В 1938 году, — пишет П. А. Судоплатов, — репрессии докатились и до Иностранного отдела. Жертвами стали многие наши друзья, которым мы полностью доверяли и в чьей преданности не сомневались. Мы думали тогда, что это стало возможным из-за преступной некомпетентности Ежова, которая становилась очевидной даже рядовым оперативным работникам. <…>

В 1938 году атмосфера была буквально пронизана страхом, в ней чувствовалось что-то зловещее. Шпигельглаз, заместитель начальника закордонной разведки НКВД, с каждым днем становился все угрюмее. Он оставил привычку проводить воскресные дни со мной и другими друзьями по службе. В сентябре секретарь Ежова, тогдашнего главы НКВД, застрелился в лодке, катаясь по Москве-реке. Это для нас явилось полной неожиданностью. Вскоре появилось озадачившее всех распоряжение, гласившее: ордера на арест без подписи Берии, первого заместителя Ежова, недействительны».

После смерти Слуцкого исполняющим обязанности начальника 7-го отдела ГУГБ НКВД был назначен С. М. Шпигель-глаз. В марте 1938 года во главе 5-го отдела (ИНО) I Управления НКВД (после очередной реорганизации) был поставлен З. И. Пассов, а Шпигельглаза назначили его заместителем. А уже 28 октября 1938 года Пассов был арестован. Второго ноября арестовали и Шпигельглаза.

Неизбежным результатом «партийной войны» стало резкое ухудшение деятельности нелегальных резидентур. Многие агентурные сети так и не были восстановлены. Показательно, что в 1938 году из разведки НКВД в адрес руководства страны в течение 127 дней (уникальный случай в истории не только отечественной, но и мировой разведки!) вообще не поступало никакой информации.

В начале ноября 1938 года к временному исполнению должности начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД приступил П. А. Судоплатов.

«За три недели своего пребывания в качестве исполняющего обязанности начальника отдела, — вспоминал он, — я смог узнать структуру и организацию проведения разведывательных операций за рубежом. В рамках НКВД существовали два подразделения, занимавшиеся разведкой за рубежом. Это Иностранный отдел, которым руководили сначала Трилиссер, потом Артузов, Слуцкий и Пассов. Задача отдела — собирать для Центра разведданные, добытые как по легальным (через наших сотрудников, имевших дипломатическое прикрытие или работавших в торговых представительствах за рубежом), так и по нелегальным каналам. Особо важными были сведения о деятельности правительств и частных корпораций. тайно финансирующих подрывную деятельность русских эмигрантов и белогвардейских офицеров в странах Европы и в Китае, направленную против Советского Союза. Иностранный отдел был разбит на отделения по географическому принципу, а также включал подразделения, занимавшиеся сбором научно-технических и экономических разведданных. Эти отделения обобщали материалы, поступавшие от наших резидентур за границей — как легальных, так и нелегальных. Приоритет нелегальных каналов был вполне естествен, поскольку за рубежом тогда было не так много советских дипломатических и торговых миссий. Вот почему нелегальные каналы для получения интересовавших нас разведданных были столь важны.

В то же время существовала и другая разведывательная служба — Особая группа при наркоме внутренних дел, непосредственно находившаяся в его подчинении и глубоко законспирированная. В ее задачу входило создание резервной сети нелегалов для проведения диверсионных операций в тылах противника в Западной Европе, на Ближнем Востоке, в Китае и США в случае войны. Учитывая характер работы, Особая группа не имела своих сотрудников в дипломатических и торговых миссиях за рубежом. Ее аппарат состоял из двадцати оперработников, отвечавших за координирование деятельности закордонной агентуры. Все остальные сотрудники работали за рубежом в качестве нелегалов. В то время, о котором я веду речь, число таких нелегалов составляло около шестидесяти человек. Вскоре мне стало ясно, что руководство НКВД могло по своему выбору использовать силы и средства Иностранного отдела и Особой группы для проведения особо важных операций, в том числе диверсий и ликвидации противников СССР за рубежом.

Особая группа иногда именовалась “Группа Яши”, потому что более десяти с лишним лет возглавлялась Яковом Серебрянским. Именно его люди организовали в 1930 году похищение главы белогвардейского РОВС в Париже генерала Кутепова. До революции Серебрянский был членом партии эсеров. Он принимал личное участие в ликвидации чинов охранки, организовавших еврейские погромы в Могилеве (Белоруссия). “Группа Яши” создала мощную агентурную сеть в 1920-1930-х гг. во Франции, Германии, Палестине, США и Скандинавии. Агентов они вербовали из коминтерновского подполья, тех, кто не участвовал в пропагандистских мероприятиях и чье членство в национальных компартиях держалось в секрете».

Двадцать третьего ноября 1938 года над головой П. А. Судоплатова сгустились зловещие тучи политического недоверия. Именно в этот день состоялось заседание партийного комитета 5-го партколлектива ГУГБ, на котором слушалось его персональное дело. Второго декабря Судоплатов был отстранен от исполнения обязанностей начальника отдела, но не арестован и продолжал ходить на службу, ежедневно ожидая ареста. Начальником 5-го отдела ГУГБ НКВД стал В. Г. Деканозов.

К этому времени Яков Серебрянский уже около месяца сидел во внутренней тюрьме на Лубянке, чему предшествовали следующие события.

Тринадцатого июля 1938 года из Франции исчез один из ближайших помощников Серебрянского, главный резидент НКВД в Испании А. М. Орлов (он же Фельдбин, он же Никольский). Отозванный из Испании в Москву, Орлов понял, что там его, скорее всего, ожидают арест и высшая мера, поэтому предпочел бежать с семьей в Америку. Некоторые работники специальных служб и до него пытались укрыться в разных странах от смерти, инспирированной «своими» же, но вели они себя там по-разному. В отличие от Агабекова, Рейсса, Кривицкого, Люшкова (самые известные из перебежчиков), Орлов не выдал спецслужбам США никаких сведений о деятельности советской нелегальной разведки. А известно ему было более чем достаточно — одна «кембриджская пятерка» чего стоила (к слову, завербовал их Арнольд Дейч)!

Бегство Орлова дало Ежову повод заподозрить в измене не только все руководство 5-го (Иностранного) отдела, но и весь оперативный состав «Группы Яши». Десятого ноября 1938 года сержант государственной безопасности Порохин получил ордер за номером 2210 на арест Серебрянского Якова Исааковича и производство обыска в доме по адресу Гоголевский бульвар, 31-а. Одновременно с Серебрянским была арестована и его жена Полина Натановна. В тот же день на Лубянку доставили А. И. и В. Я. Сыркиных. В течение ноября — декабря 1938 года под следствием оказались И. Н. Каминский, Г. Н. Косенко, А. Н. Турыжников, Ю. И. Волков, Р. Л. Эске (Рачковский). Т. С. Малли был арестован еще 7 марта 1938 года, С. М. Перевозников позднее — 2 сентября 1939 года.

В конце ноября наркомом стал Берия. Ознакомившись с деятельностью Спецгруппы ГУГБ и ее руководителя, он, как и Ежов, усомнился в преданности Серебрянского. Особое сомнение вызывал пресловутый «еврейский вопрос». Из числа более чем двухсот агентов СГОН значительную часть составляли евреи (что и понятно — после прихода нацистов к власти евреи активно сотрудничали с советскими спецслужбами). В одной из бесед с Деканозовым Берия даже сказал: «Серебрянский устроил на казенное жалованье еврейскую родню, которая оказалась ни к чему не годной, и теперь должен понести за это ответственность».

Следствие по делу Серебрянского было поручено начальнику 2-го отделения 2-го (Секретно-политического) отдела ГУГБ В. С. Абакумову. Первый раз Яков Исаакович был допрошен 13 ноября 1938 года, однако необходимых признательных показаний от него добиться не смогли. На протоколе допроса имеется резолюция Л. П. Берии: «Тов. Абакумову! Хорошенько допросить!» После этого к Якову Исааковичу стали применять «интенсивные методы» дознания. Как позднее рассказывал сам Серебрянский, 16 ноября 1938 года на допросе у Абакумова с участием начальника 2-го отдела ГУГБ Б. З. Кобулова и наркома Берии его жестоко избили, и, спасая жизнь, он вынужден был дать ложные показания о своей «антисоветской деятельности». На допросах Яков Исаакович называл вымышленные фамилии — это позволяло тянуть время и не бросать тень подозрения на тех, кто действительно работал с ним.

С 5 декабря 1938 года, после назначения Виктора Абакумова начальником Управления НКВД Ростовской области, следствие по делу Серебрянского поочередно вели С. Р. Мильштейн, П. И. Гудимович и П. А. Перепелица. Двадцать пятого января 1939 года Якова Исааковича перевели из Лубянки в Лефортовскую тюрьму. До 13 февраля, то есть более трех месяцев после ареста, он содержался под стражей без санкции прокурора! Еще через две недели, 21 февраля, Серебрянский был уволен из органов НКВД «по факту ареста».

Полина Серебрянская впервые была допрошена 28 февраля 1939 года (!). Ее обвиняли в недонесении на собственного мужа.

«В марте 1939 года, когда я стал заместителем начальника разведки НКВД, — вспоминает П. А. Судоплатов, — одной из моих главных задач было внедрение нелегалов в Западной Европе и создание агентурной сети, связанной с немцами, имевшими дипломатическое прикрытие. Особенно это касалось Германии, являвшейся центром внимания всей нашей работы. После репрессий 1937–1938 годов германскими делами в разведке стали заниматься новые люди, и наши контакты с агентами оказались временно прерванными.

Было принято решение резко активизировать эти контакты. Бегство Александра Орлова в 1938 году бросило подозрение на руководящие кадры Иностранного отдела; арестовали Шпигельглаза, Малли, Белкина, Серебрянского и других сотрудников, контролировавших наши агентурные сети в Западной Европе, что существенно затруднило получение разведывательной информации. Когда я возглавил этот участок, мне пришлось посылать за рубеж новых и зачастую неопытных людей. В результате с ноября 1938-го по март 1939-го поступление разведданных из Западной Европы резко сократилось».

Возможно, это покажется парадоксальным, но спасением для Павла Анатольевича Судоплатова стал именно арест Я. И. Серебрянского и почти всех членов его группы, находившихся в СССР. Опытных кадров, способных грамотно организовать диверсионную или террористическую операцию за рубежом, катастрофически не хватало! В этих условиях Л. П. Берия решил поручить руководство операцией по ликвидации Троцкого человеку, имевшему удачный опыт ликвидации Е. Коновальца. После приема у Сталина в марте 1939 года Судоплатов был утвержден заместителем начальника разведки НКВД и приступил к подготовке операции «Утка».

Но в ряду трагических событий были и светлые моменты. В «несчастливый» день 13 мая 1939 года во внешней разведке НКВД произошло очередное и на этот раз весьма благоприятное изменение: начальником 5-го (Иностранного) отдела ГУГБ был назначен П. М. Фитин.

Одним из участников операции «Утка» был Иосиф Григулевич. Иосиф Ромуальдович Григулевич (Юозас Григулевичус) родился 5 мая 1913 года в Вильно, в семье Ромуальда Григулевичуса и Надежды Лаврецкой, литовских караимов. В 1922 году поступил в гимназию города Паневежиса. В 1924-м отец Григулевича эмигрировал в Аргентину, а Юозас с матерью переселилися сначала в Тракай. а затем в Вильно, где в 1926 году тринадцатилетний подросток вступил в нелегальный Коммунистический союз молодежи. В 1930 году Григулевич стал членом Коммунистической партии Польши, с 1931-го вошел в состав Литовского бюро КП Западной Белоруссии. В 1931–1933 годах находился в тюрьме по обвинению в принадлежности к КПЗБ. В 1933 году Иосиф Григулевич эмигрировал во Францию, где поступил на учебу в Высшую школу социальных наук при Сорбоннском университете. Одновременно он начал работать во французском отделении Международной организации помощи борцам революции (филиал Коминтерна). Именно тогда он прошел специальную подготовку в одной из нелегальных коминтерновских спецшкол.

В 1934 году Григулевич командируется Коминтерном в Аргентину (Буэнос-Айрес) для работы по линии МОПР; там он пробыл до сентября 1936 года. За это время Мигель — его подпольный псевдоним — сумел заложить основы нелегальной инфраструктуры и создать костяк будущей боевой группы. Прикрытием для него являлась организационная работа в Компартии Аргентины по линии «Красной помощи».

Осенью 1936 года Григулевич был направлен в Испанию; там он служит адъютантом по международным поручениям, у комиссара 5-го полка В. Видали. Затем становится адъютантом генерала В. Рохаса в штабе Мадридского фронта. Вскоре по ходатайству посла Розенберга Григулевич поступает на службу в советское посольство. Именно там он попадает в поле зрения резидента НКВД Орлова (Фельдбина) и его заместителя Котова (Эйтингона) и не колеблясь становится агентом советской разведки. Ряд косвенных признаков позволяет утверждать, что одновременно Григулевич стал секретным сотрудником группы Серебрянского.

В Испании под руководством Орлова Григулевич участвовал в подавлении Барселонского мятежа и ликвидации ряда активистов Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ), в том числе Андреса Нина, каталонского коммуниста, который был обвинен в связях с франкистами. Все это было сфабриковано, поскольку ПОУМ считалась троцкистской партией. Нин категорически отказался признать свою несуществующую вину, и в результате НКВД принял решение о его ликвидации.

В конце 1937 года Иосиф Григулевич был отозван в Москву, где прошел дополнительный курс специальной подготовки под руководством Сергея Шпигельглаза. В это время уже работало несколько спецшкол Серебрянского, поэтому нельзя исключить, что Серебрянский также был одним из кураторов подготовки молодого разведчика.

В апреле 1938 года Фелипе (новый псевдоним Григулевича) вместе с Э. Санчесом (Марио) был направлен в Мексику с целью ликвидации Л. Троцкого. Двадцать четвертого мая 1940 года принял участие в нападении на виллу Троцкого (первое покушение под руководством Давида Сикейроса).

В июле 1940 года Григулевич был назначен нелегальным резидентом в Южной Америке. Он выехал из Мексики в США и в декабре появился в Аргентине. Перед ним стояла цель создания агентурной сети в Бразилии, Аргентине, Уругвае и Чили, а также формирования диверсионных групп в Аргентине для действиях на судах Германии. Эта сеть фактически была копией знаменитой «Лиги Волльвебера».

С осени 1940-го до лета 1941 года советские органы госбезопасности вели ожесточенную тайную войну на два фронта. На одном из них противниками были профессионалы высокого класса из разведслужб Германии, Финляндии, Румынии, Болгарии и Японии. Не меньшую опасность представляли и «коллеги» из разведок Великобритании и Франции. (Мало кто знает, что в 1939–1940 годах в этих двух странах вполне серьезно рассматривался вопрос о бомбардировке советских бакинских нефтепромыслов.) На другом фронте борьба велась против буржуазного националистического подполья в Прибалтике, Западной Белоруссии, на Западной Украине и в Бессарабии. Большинство подпольных националистических организаций имели самую тесную связь с разведками гитлеровской Германии и ее союзников.

В преддверии большой войны с Советским Союзом немецкое военное руководство привлекало под свои знамена всех, кто по каким-либо причинам имел свои счеты с Советской властью. Армянские, азербайджанские, грузинские, латышские, литовские, румынские, эстонские и другие националистические группировки рассматривались руководством абвера и СД в качестве основы для формирования «пятой колонны» на территории СССР. Спецслужбы Третьего рейха, используя в своем «хозяйстве» всех противников нашей страны, руководствовались древним принципом: «В разведке нет отбросов, в разведке есть только кадры».

А тем временем следствие по «делу врага народа» Я. И. Серебрянского было завершено. Четвертого октября 1940 года следователь Следственной части ГУГБ НКВД лейтенант ГБ П. А. Перепелица составил два обвинительных заключения.

Первое касалось самого Якова Серебрянского:

«10 ноября 1938 г. органами НКВД СССР был арестован подозреваемый в шпионской деятельности СЕРЕБРЯНСКИЙ Яков Исаакович.

Проведенным по делу следствием установлено, что СЕРЕБРЯНСКИЙ. в прошлом активный эсер, дважды арестовывался органами ОГПУ и при содействии разоблаченных врагов народа проник в органы советской разведки.

В 1924 г., будучи в Палестине, был завербован эмигрантом ПОКРОВСКИМ для шпионской деятельности в пользу Англии.

В 1927 г. СЕРЕБРЯНСКИЙ по заданию английской разведки перебросил из Палестины в СССР группу шпионов-террористов в лице ТУРЫЖНИКОВА, ВОЛКОВА, АНАНЬЕВА, ЗАХАРОВА и ЭСКЕ, которых впоследствии в лаборатории спецгруппы ГУГБ подготовлял к диверсионной и террористической деятельности на территории СССР. Через ТУРЫЖНИКОВА СЕРЕБРЯНСКИЙ передавал английской разведке шпионские сведения о политическом и экономическом положении Советского Союза.

В 1933 г. СЕРЕБРЯНСКИЙ был завербован разоблаченным врагом народа ЯГОДОЙ в антисоветскую заговорческую организацию, существующую в органах НКВД.

По заданию ЯГОДЫ СЕРЕБРЯНСКИЙ установил шпионскую связь с французской разведкой, которую информировал о деятельности советской разведки за кордоном, добывал сильнодействующие яды для совершения террористического акта над руководителями партии и Советского правительства. В предъявленном обвинении виновным себя признал. <…> На основании изложенного обвиняется СЕРЕБРЯНСКИЙ Яков Исаакович <…> в том, что:

1) с 1924 г. являлся агентом английской разведки,

2) с 1933 г. по день ареста являлся активным участником антисоветского заговора в НКВД и проводил шпионскую работу в пользу Франции, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п. 1а и II УК РСФСР».

Второе касалось Полины Серебрянской:

«10 ноября 1938 г. органами НКВД СССР была арестована за соучастие во враждебной деятельности своего мужа СЕРЕБРЯНСКАЯ Полина Натановна.

Проведенным по делу следствием установлено, что муж СЕРЕБРЯНСКОЙ — СЕРЕБРЯНСКИЙ Я. И. — являлся активным участником контрреволюционного заговора в НКВД и проводил шпионскую деятельность в пользу английской и французской разведок.

СЕРЕБРЯНСКАЯ, работая вместе с ним на закордонной работе по линии ИНО ОГПУ — НКВД, знала о его шпионской деятельности в пользу английской и французской разведок, но не донесла об этом, чем способствовала ему в проведении враждебной деятельности. <…>

В 1930 г. СЕРЕБРЯНСКОЙ стало известно, что ее муж, СЕРЕБРЯНСКИЙ Я. И., по заданию английской разведки перебросил из-за кордона в СССР группу бывших белогвардейцев в лице ТУРЫЖНИКОВА, АНАНЬЕВА, ЗАХАРОВА, ВОЛКОВА и ЭСКЕ для шпионской и террористической деятельности на территории Советского Союза. <…>

В 1937 г. ей стало известно о сотрудничестве СЕРЕБРЯНСКОГО с французской разведкой. <…>

В предъявленном обвинении виновной себя признала.

На основании изложенного обвиняется СЕРЕБРЯНСКАЯ Полина Натановна <…> до ареста сотрудница спецгруппы ГУГБ НКВД, в том, что являлась соучастницей во враждебной деятельности своего мужа, б. начальника спецгруппы ГУГБ НКВД СЕРЕБРЯНСКОГО Я. И., шпиона английской и французской разведок, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 17–58 п. 1а и II УК РСФСР».

Однако до суда оставалось еще долгих девять месяцев.

Третьего февраля 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР НКВД был разделен на два комиссариата: Внутренних дел и Государственной безопасности. Последний (НКГБ) возглавил В. Н. Меркулов, его заместителями стали И. А. Серов (первый заместитель), Б. З. Кобулов и М. В. Грибов. Начальником I Управления (разведка) НКГБ являлся П. М. Фитин, 25 февраля его заместителем был назначен П. А. Судоплатов.

«В тот день (16 июня 1941 года), когда Фитин вернулся из Кремля, — вспоминает П. А. Судоплатов, — Берия, вызвав меня к себе, отдал приказ об организации Особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении. Она должна была осуществлять разведывательно-диверсионные акции в случае войны. В данный момент нашим первым заданием было создание ударной группы из числа опытных диверсантов, способных противостоять любой попытке использовать провокационные инциденты на границе как предлог для начала войны. Берия подчеркнул, что наша задача — не дать немецким провокаторам возможности провести акции, подобные той. что была организована против Польши в 1939 году, когда они захватили радиостанцию в Гляйвице на территории Германии. <…>

Я немедленно предложил, чтобы Эйтингон был назначен моим заместителем. Берия согласился, и в канун войны мы стали искать людей, способных составить костяк специальной группы, которую можно было бы перебрасывать по воздуху в районы конфликта на наших европейских и дальневосточных границах. Военный опыт Эйтингона был значительно больше моего, и поэтому в этом вопросе я в значительной степени полагался на его оценки — именно он выступал связующим звеном между нашей группой и военным командованием. Вместе с ним мы составляли планы уничтожения складов с горючим, снабжавших немецкие моторизованные танковые части, которые уже начали сосредоточиваться у наших границ.

Двадцатого июня 1941 года Эйтингон сказал мне, что на него произвел неприятное впечатление разговор с генералом Павловым, командующим Белорусским военным округом. Поскольку они с Эйтингоном знали друг друга по Испании, он попросил дружеского совета у Павлова, на какие пограничные районы, по его мнению, следовало бы обратить особое внимание, где возможны провокации со стороны немцев. В ответ Павлов заявил нечто, по мнению Эйтингона, невразумительное, он, казалось, совсем ничего не понимал в вопросах координации действий различных служб в современной войне. Павлов считал, что никаких особых проблем не возникнет даже в случае, если врагу удастся в самом начале перехватить инициативу на границе, поскольку у него достаточно сил в резерве, чтобы противостоять любому крупному прорыву. Одним словом, Павлов не видел ни малейшей нужды в подрывных операциях для дезорганизации тыла войск противника».

До нападения Германии на СССР оставался один день.

«Получив указания Берии (17 или 18 июня 1941 г.) об организации разведывательно-диверсионного аппарата на случай начала войны, — пишет П. А. Судоплатов, — я столкнулся с исключительно сложным вопросом: каким образом самостоятельная служба диверсий и разведки будет действовать в прифронтовой полосе и ближайших тылах противника во взаимодействии с военной контрразведкой? Ведь в прифронтовой полосе именно она олицетворяла действия органов госбезопасности. <…> Сразу же возник вопрос: как создаваемый аппарат должен взаимодействовать с остальными оперативными подразделениями? Ведь Берия, возглавляя НКВД, не являлся наркомом государственной безопасности, а указание о создании аппарата он давал как заместитель председателя Совета Народных Комиссаров, то есть заместитель руководителя правительства. Имелось в виду, что опираться этот специальный аппарат должен как на НКГБ, так и на НКВД, поскольку именно в его прямом подчинении находились пограничные и внутренние войска, то есть основные воинские части, которые предполагалось задействовать в диверсионных операциях».

На плечи Судоплатова и его заместителя Эйтингона легли нелегкие задачи, связанные с передачей в распоряжение Особой группы агентур различных спецслужб НКВД, НКГБ и РККА. Необходимо было в крайне сжатые сроки свести воедино информацию из III (Особые отделы) Управления Наркомата обороны, II (Контрразведывательного) и III (Секретно-политического) управлений НКГБ, Главного управления погранвойск НКВД и т. п. Административно-оперативному аппарату Особой группы следовало наладить прямую связь как с центральными аппаратами этих ведомств, так и с их территориальными органами. Агентуру, предназначенную для дальнейшего использования против немецких спецслужб, надо было срочно изучить и проверить на предмет ее пригодности к действиям в условиях военного времени. Необходимо напомнить читателям, что все это практически в штурмовом порядке предпринималось буквально за неделю до начала войны.

«Речь шла не только о предотвращении широкомасштабных провокаций на всей границе от Белоруссии до Черного моря, — вспоминал Судоплатов, — но и развертывании разведывательно-диверсионной работы в ближайших тылах немецких соединений, если они перейдут границу. Сразу же стало очевидным, что агентур, которыми мы располагали, было недостаточно.

Кроме того, специальных воинских подразделений, к которым можно было бы подключить агентурно-оперативные боевые группы для партизанской войны в тылу противника, не существовало. Правда, мы могли рассчитывать на особый резерв Коминтерна, имевший боевой опыт партизанской вой ны в Испании.

Эйтингон занялся координацией будущих действий с Генштабом и с командованием Красной армии в приграничных округах. Контакта с командующим войсками Западного Особого военного округа Д. Павловым у него не получилось. Но наладились хорошие рабочие отношения с организатором спецназа и партизанских отрядов в период финской войны полковником Разведупра Красной армии X.-У. Д. Мамсуровым.

Сразу же возник главный, имеющий политическое значение вопрос: кто будет отдавать приказ о конкретных, неотложных боевых действиях в тылу противника по линии НКВД в случае начала войны? Не менее важно было и то, кто должен давать санкцию на развертывание диверсионной работы в Польше, Германии и Скандинавии. К сожалению, из опыта испанской и финской войн выводов было сделано маловато. Успех диверсий в тылу противника во многом зависел от ограничения маневренных возможностей танковых группировок немцев путем уничтожения складов с горючим и срывом их снабжения. Это чисто теоретически прорабатывалось Мамсуровым и Эйтингоном на встрече с Голиковым в здании Разведупра на Гоголевском бульваре.

Утром в субботу, 21 июня, Берия согласился с предложениями Эйтингона, которые я активно поддержал, о том, что мы должны располагать специальным боевым резервом в 1200 человек из состава пограничников и внутренних войск. У Эйтингона была идея создать четыре батальона диверсионного назначения. Три предполагалось развернуть на Украине, в Белоруссии и Прибалтике, а четвертый оставить в резерве в Подмосковье. <…>

В первый же день войны в нашей работе стало чувствоваться большое напряжение. Нас особенно тревожило развитие событий на границе. Сведения поступали самые противоречивые. Днем 22 июня Берия вызвал меня, Масленникова, командующего пограничными войсками, и предложил, чтобы Эйтингон срочно вылетел в Минск. А потом, подумав, сказал, что, пожалуй. имеет смысл вылететь в Проскуров, где будут разворачиваться события на Юго-Западном направлении, и решить, что можно сделать по линии диверсионной службы для всемерной поддержки Красной армии.

Однако Эйтингон никуда не уехал. Вызванный к Берии, он вместе со мной спорил, доказывая, что есть смысл выехать на место только для того, чтобы разобраться в обстановке. Потому что реально нами не были подготовлены ни силы, ни средства для развертывания диверсионных подразделений и партизанской войны. Надо было сначала получить информацию о том, что там происходит. Нехотя Берия согласился».

«В первой половине 1930-х годов, — рассказывает С. А. Ваупшасов, начинавший свой путь разведчика в органах ГПУ БССР, — мы участвовали в подготовке партизанских отрядов на территории Белоруссии. Тогда высшее военное руководство не исключало возможности вторжения империалистических захватчиков на советскую землю и в мудром предвидении такого оборота дел заранее готовило во многих пограничных республиках и областях базу для развития партизанской борьбы. В Белорусской ССР было сформировано шесть отрядов: Минский. Борисовский. Слуцкий. Бобруйский. Мозырский и Полоцкий. Численность их устанавливалась в 300–500 человек, у каждого имелся свой штаб в составе начальника отряда, его заместителя, заместителя по политчасти, начальника штаба, начальника разведки и помощника начальника отряда по снабжению.

Бойцы и командиры отрядов были членами и кандидатами в члены партии, комсомольцами, участниками Гражданской войны. Весь личный состав был обучен методам партизанских действий в специальных закрытых школах. В них готовились подрывники-минеры, пулеметчики и снайперы, парашютисты и радисты.

Кроме основных формирований для борьбы в тылу врага, в городах и на крупных железнодорожных узлах были созданы и обучены подпольные диверсионные группы.

В белорусских лесах для каждого партизанского отряда были сделаны закладки оружия и боеприпасов. Глубоко в землю зарыли надежно упакованные толовые шашки, взрыватели и бикфордов шнур для них, патроны, гранаты, 50 тысяч винтовок и 150 ручных пулеметов. Разумеется, эти склады рассчитывались не на первоначальную численность партизанских подразделений, а на их бурный рост в случае войны и вражеской оккупации.

Орловский, Корж, Рабцевич и я были назначены командирами четырех белорусских отрядов и вместе с их личным составом деятельно готовились к возможным военным авантюрам наших потенциальных противников. <…>

В конце 1930-х годов, буквально накануне Второй мировой войны, партизанские отряды были расформированы, закладки оружия и боеприпасов изъяты. <…>

В те грозные предвоенные годы возобладала доктрина о войне на чужой территории, о войне малой кровью… Однако проверку реальной действительностью эта доктрина не выдержала и провалилась уже в первые дни Великой Отечественной войны. <…>

Нет слов, шесть белорусских отрядов не смогли бы своими действиями в тылу врага остановить продвижение мощной немецкой армейской группировки, наступающей на Москву. Но значительно замедлить его сумели бы! Уже в первые недели гитлеровского вторжения партизаны и подпольщики парализовали бы коммуникации противника, внесли бы дезорганизацию в работу его тылов, создали бы второй фронт неприятелю. Партизанское движение Белоруссии смогло бы быстрей пройти стадию организации, оснащения, накопления опыта и уже в первый год войны приобрести тот могучий размах, который оно имело в 1943–1944 годах».

Об этом же говорил и Герой Советского Союза В. З. Корж. После оккупации Белоруссии «нужны были люди, организаторы, руководители, командиры, специалисты, знающие свое партизанское дело», но, «к большому сожалению, этих людей не было. Если и были кое-где партийные товарищи, которые были посланы <…> для организации партизанского движения, то эти люди не были подготовлены к партизанской борьбе, они боялись своей тени, они не знали, куда им притулиться, откуда что начать, и зачастую в большинстве своем погибали, а то и совсем попрятались, никакой деятельности среди народа не ведя. <…> Я глубоко убежден, что если бы та работа, которая проводилась нами до 1937 года в Спецбюро НКВД по подготовке партизанских кадров, продолжалась до самой войны, то эти кадры и их вооружение сыграли бы решающую роль в развертывании всенародного партизанского движения…»

Созданные Я. И. Серебрянским в крупных морских портах и на железнодорожных узлах ряда стран Западной Европы нелегальные диверсионные группы из числа коминтерновцев и бойцов интербригад в результате репрессий против руководства СГОН утратили связь с Центром или привычно «залегли на дно», чтобы не быть ликвидированными своими.

Однако было бы неверно понимать сказанное так, что никакой работы вообще не велось, а все достигнутое развалилось. Уже 26–27 июня 1941 года был отдан приказ НКВД о формировании войск Особой группы при наркоме внутренних дел СССР для выполнения специальных заданий в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

«В формировании войск и оперсостава этой группы, — вспоминает П. А. Судоплатов, — мы опирались на кадры внутренних войск и соответствующих оперативных подразделений НКВД. Первоначально, наряду с Эйтингоном, мне без официального приказа в качестве заместителя был придан Ш. Церетели, занимавшийся отбором добровольцев-спортсменов на стадионе “Динамо”. Он был организатором успешно закончившейся борьбы с бандитизмом на Кавказе в 1920-е годы. <…>

При наборе людей мы пошли по пути, подсказанному опытом финской войны, — задействовали спортивнокомсомольский актив страны. ЦК ВЛКСМ принял постановление о мобилизации комсомольцев для службы в войсках Особой группы при НКВД. Мы мобилизовали выпускников Высшей школы НКВД и разведчиков Школы особого назначения, а также молодежь из органов милиции, пожарной охраны. <…> В наше распоряжение по решению ЦК ВКП(б) перешел весь резерв боеспособных политэмигрантов, находящихся на учете в Коминтерне».

«Именно на первом трагическом этапе войны, — рассказывает он дальше, — органы госбезопасности и внутренних дел сыграли одну из ведущих, а в ряде районов — главную роль в развертывании партизанского движения. И это было естественно, поскольку, в отличие от партийнохозяйственного актива, органы НКВД и их агентурный аппарат уже более двух лет действовали в сложной оперативной обстановке на приграничных территориях, широко используя методы конспиративной работы. Их можно было гораздо быстрее переориентировать на борьбу с противником, сбор разведданных, действия на его коммуникациях, базах и т. п.».

За несколько дней удалось собрать 14 специальных партизанских отрядов общей численностью 1162 человека, состоящих из 539 сотрудников НКГБ и 623 сотрудников НКВД.

А через две недели после начала войны — 5 июля 1941 года — конспиративное существование Особой группы было легализовано приказом наркома внутренних дел СССР. Новый (старый) руководитель группы — майор государственной безопасности П. А. Судоплатов — и его заместители Н. И. Эйтингон и Ш. О. Церетели продолжили работу в условиях жесточайшего лимита времени и кадров.

П. А. Судоплатов отмечал, что в деле подбора, изучения и проверки будущих партизанско-диверсионных кадров летом 1941 года ему активно помогали Н. Д. Мельников, В. А. Дроздов, А. Ф. Камаева-Филоненко и А. Кочергина. Однако все указанные лица, кроме Кочергиной, пришли в разведку только в 1938–1941 годах и — при всем уважении к ним! — не успели накопить личный опыт работы в разведывательно-диверсионных подразделениях.

В условиях жесточайшего дефицита кадров 7 июля 1941 года состоялись закрытые судебные заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР над Я. И. и П. Н. Серебрянскими. В тот же день, 7 июля, Яков Серебрянский и более десяти его сотрудников были приговорены к расстрелу, а Полина Серебрянская осуждена на 10 лет лагерей.

Но пока осужденные дожидались исполнения приговора, в силовых ведомствах снова произошли изменения. Двадцатого июля 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР НКВД и НКГБ объединили в единый Народный комиссариат внутренних дел. Народным комиссаром внутренних дел СССР остался Л. П. Берия, а нарком госбезопасности В. Н. Меркулов стал его первым заместителем. И в критических условиях провалов начального периода войны, когда многие секретные структуры в органах государственной безопасности были разгромлены, а квалифицированные кадры для проведения оперативно-агентурной работы в тылу врага отсутствовали, П. А. Судоплатов и Н. И. Эйтингон пошли на беспрецедентный шаг, который еще три месяца назад мог стоить им жизни.

«Я и Эйтингон, — вспоминает П. А. Судоплатов, — предложили, чтобы из тюрем были освобождены бывшие сотрудники разведки и госбезопасности. Циничность Берии и простота в решении людских судеб ясно проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виновны или невиновны те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал один-единственный вопрос:

— Вы уверены, что они нам нужны?

— Совершенно уверен, — ответил я.

— Тогда свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте».

Конечно же в списке был Серебрянский. Но К. К. Квашнин, который в 1941–1943 годах работал бок о бок с Судоплатовым, привносит в чудесную метаморфозу, спасшую жизнь разведчику, новую краску:

«По свидетельству Судоплатова П. А., <…> события развивались так: на срочном совещании в Кремле у Сталина по вопросам мероприятий разведки в сложившейся обстановке, в котором принимал участие и Берия, Сталин вспомнил о Серебрянском и задал вопрос: “А где у вас Серебрянский?” Берия отрапортовал, что тот осужден к расстрелу и сидит в Лефортово. На что якобы Сталин бросил реплику: “Что это у тебя, Лаврентий, творится, идет война, а у тебя разведчики сидят по тюрьмам?” В течение часа Серебрянский был освобожден и доставлен в наркомат на работу. Талантливо, в его стиле он проработал всю войну, очень много сделал в организации активной разведки на оккупированной немцами территории, руководстве партизанским движением».

Согласно постановлению Президиума Верховного Совета СССР от 9 августа 1941 года супруги Серебрянские были амнистированы и освобождены из заключения. Двадцать второго августа 1941 года, рассмотрев ходатайство НКВД, Секретариат Президиума Верховного Совета СССР (протокол № 97) постановил:

«1. Возвратить Серебрянскому Якову Исааковичу ордена Ленина и Красного Знамени с орденскими документами.

2. Ввиду того, что принадлежащие Серебрянскому орден Ленина № 3363 и орден Красного Знамени № 20171 сданы в переплавку на Монетный двор, разрешить отделу по учету и регистрации награжденных взамен их выдать Серебрянскому ордена из фонда очередного вручения.

3. Выдать Серебрянскому Я. И. орденские документы, книжку денежных купонов — с VIII.1941».

Я. И. Серебрянский был возвращен в органы и восстановлен в специальном звании старшего майора госбезопасности. Но только 3 октября 1941 года, после почти двухмесячного лечения и отдыха, он был назначен начальником группы при 2-м отделе НКВД СССР.

Для работы с агентурой в тылу противника привлекались лучшие из оставшихся в живых после репрессий разведчики и контрразведчики. Среди них следует отметить Д. Н. Медведева, Е. П. Мицкевича, П. М. Журавлева, З. И. Рыбкину, Г. И. Мордвинова, П. И. Гудимовича, Е. Д. Морджинскую, А. Ф. Камаеву, В. Н. Ильина, М. С. Ярикова, М. Б. Маклярского, П. Я. Зубова, И. Н. Каминского, Л. И. Сташко, В. А. Дроздова, С. И. Волокитина, Н. С. Киселёва, С. Л. Окуня, Ф. К. Парпарова.

По инициативе Я. И. Серебрянского на должность начальника отделения связи во 2-м отделе был назначен еще один его соратник, коминтерновец Вильям Фишер. В последний день 1938 года он был уволен из НКВД, но тюрьмы избежал — почему, объяснить трудно, и предоставим читателям самим решить этот вопрос. В августе 1939 года Фишер устраивается старшим инженером на московский завод № 230 Наркомата авиационной промышленности СССР. Он неоднократно обращался с рапортами о восстановлении его в разведке, но все его рапорты игнорировались, и только в сентябре 1941 года наверху сочли, что без таких кадров не обойтись, и Фишер вернулся в строй. Он готовил радистов для партизанских отрядов и разведывательных групп, засылаемых в оккупированные Германией страны. В этот период он работал и подружился с Рудольфом Абелем, именем и биографией которого позднее воспользовался.

А. В. Абель, племянник Р. И. Абеля (чьим именем назовется Фишер), рассказывал:

«В 1939-м арестовали самого Якова Серебрянского, руководителя особой разведывательной группы при наркоме внутренних дел. Его содержали в камере смертников. Схемы вербовки различных агентов Яков держал в голове, и потому его из этой камеры вызывали для консультаций по особо важным вопросам. В том же году без объяснений освободили от работы в органах Фишера. И какое-то время он вкалывал инженером на авиазаводе.

Когда началась война, Серебрянского вдруг освободили, дали кабинет на Лубянке и велели составить группу. Из резерва он вытянул Абеля и Фишера».

Чтобы не запутывать читателей, внесем ясность в этот вопрос.

Вильям-Август Генрихович Фишер (тот самый, что родился в Британии, в городе Ньюкасл-эпон-Тайн) в 1942–1944 годах не просто готовил радистов, а руководил радиотехническим обеспечением оперативных радиоигр, в том числе «Монастырь» и «Березино». В 1945-м он стал сотрудником нелегальной разведки НКГБ — МГБ. С 1948 года работал в США (атомные секреты).

Настоящий Рудольф Абель родился 23 сентября 1900 года в Риге. В 1915 году он оторвался от семьи и переехал в Петроград, один. После революции Рудольф служил кочегаром на эскадренном миноносце «Ретивый» Красного Балтийского флота. В 1918 году вступил в РКП(б), участвовал в Гражданской войне. В 1920 году был зачислен курсантом в класс морских радиотелеграфистов учебно-минного отряда Балтийского флота в Кронштадте. Затем служил на Дальнем Востоке и в Сибири. В 1925 году был направлен на работу в советское консульство в Шанхае, а оттуда — в Пекин, где проработал радистом советского дипломатического представительства вплоть до разрыва дипломатических отношений с Китаем в 1929 году. Ранее, в 1927 году, он становится сотрудником Иностранного отдела ОГПУ. С 1929 по 1936 год Абель, прекрасно владевший английским, немецким и французским языками, «находился в долгосрочной командировке в разных странах», то есть был резидентом.

В марте 1938 года настоящий Абель, точно так же, как и Фишер, был уволен из органов НКВД. Причиной послужили арест и расстрел его старшего брата Вольдемара, начальника политотдела Балтийского государственного морского пароходства (он был обвинен в «шпионско-диверсионной деятельности в пользу Германии и Латвии»).

Возвращение в органы майора госбезопасности Рудольфа Абеля состоялось в декабре 1941 года. Работал он под началом Павла Судоплатова.

В сентябре 1946 года подполковник Абель подал рапорт об увольнении из органов по возрасту и состоянию здоровья. Умер в Москве в декабре 1955 года.

С Вильямом Фишером Абель дружил всю жизнь, в войну они даже жили в одной коммунальной квартире в центре Москвы, когда возвращались из «командировок». И именем Абеля Фишер назвался в 1957 году, когда был арестован в Нью-Йорке агентами ФБР. Почему? Трудно сказать. Наверное, чтобы запутать следы.

Фишера-Абеля за шпионаж (который он отрицал) приговорили к 32 годам тюремного заключения. Однако в феврале 1962 года он был обменян на американского пилота-разведчика Фрэнсиса Пауэрса, сбитого 1 мая 1960 года под Свердловском и осужденного советским судом на 10 лет за шпионаж. Обмен произошел на Глиникском мосту между Западным Берлином и Потсдамом. Скажем, что в этой операции принимал участие будущий начальник нелегальной разведки Управления «С» ПГУ КГБ Юрий Иванович Дроздов.

В 1968 году на экраны выходит фильм Саввы Кулиша «Мертвый сезон», в котором главного героя Константина Ладейникова сыграл Донатас Банионис. Но прототипом главного героя был не Фишер-Абель, а Конон Молодый. У него своя захватывающая история, которую мы оставим за пределами этой книги. Молодый был арестован в Англии и после трех лет тюремного заключения обменян на Гревилла Винна, английского шпиона и связника предателя О. В. Пеньковского. Рудольф Абель (теперь уже это имя останется за Фишером) дает к фильму небольшой комментарий в начале. Скончался Вильям Фишер в 1971 году в возрасте 68 лет.

Вернемся к военным делам. В начале октября 1941 года Особая группа при наркоме внутренних дел была преобразована во 2-й Отдел (зафронтовой работы) НКВД СССР: разведка, диверсии и террор в тылу противника. Начальником 2-го Отдела утвердили старшего майора госбезопасности П. А. Судоплатова, его заместителями стали Н. И. Эйтингон, Н. Д. Мельников и В. А. Какучая. Начальниками ведущих направлений и групп были назначены М. Б. Маклярский, В. А. Дроздов, П. И. Гудимович, М. Ф. Орлов, Н. С. Киселёв, П. И. Масся, В. Е. Лебедев, А. Э. Тимашков, Г. И. Мордвинов.

Я. И. Серебрянский возглавил 3-е отделение 2-го отдела НКВД и одновременно особо засекреченную Группу «Я». Он лично курировал вербовку агентуры для глубинного оседания в странах Западной Европы, а также отвечал за перепроверку разведывательной информации и за дополнительный контрразведывательный контроль в подразделениях НКВД в тылу противника. Таким образом, Группа «Я» внутри 2-го отдела IV Управления выполняла задачи, аналогичные тем, что когда-то решала Специальная группа особого назначения (СГОН) НКВД. Все вернулось на круги своя…

Яков Исаакович работал в тесном контакте с М. Б. Маклярским, возглавившим специальное отделение по негласному штату. Отделение курировало спецагентов, проходивших строго индивидуальную подготовку. Одним из них был легендарный разведчик Н. И. Кузнецов.

В составе спецгруппы Серебрянского был Ю. А. Колесников.

«Многого даже до сих пор сказать не могу, — предупреждает он. — Для членов Группы не существовало понятия “невозможно”. Любое задание командования должно быть выполнено, и выполнено в срок, чего бы это ни стоило. <…>

Наркомат госбезопасности в то время (осенью 1941 г. — Авт.) был уже эвакуирован в Куйбышев. Пришлось ехать туда. Вот там-то я впервые познакомился с Яковом Исааковичем Серебрянским, начальником особой Группы “Я”, которая подчинялась лично Сталину. Позже я узнал, что до этой встречи Яков Исаакович провел несколько лет в тюрьме. Его и освободили с началом войны, потому что в таких людях нуждалась армия. Он был одним из немногих, кого Сталин в беседах с руководством НКВД называл просто Яша. Железный был человек.

Беседа с ним, конечно, меня потрясла. Оказывается, за мной давно уже наблюдали, знали обо мне буквально все. Перечислил Яков Исаакович даже некоторые мои недостатки. Но все же я, видимо, подходил по своим данным для работы в его особой группе. <…>

Сначала меня отправили в спецшколу в Уфу. Там тогда находился и эвакуированный Коминтерн. Многие из его членов стали курсантами этой же школы. Подготовку здесь проходили люди самых разных национальностей».

Условия обучения в спецшколе были напряженные. Подъем в пять утра. Рабочий день начинался в шесть и продолжался до полуночи. Юрий Колесников проходил обучение в составе немецкой группы курсантов. Все его сокурсники принимали участие в Гражданской войне в Испании и после поражения республиканцев эмигрировали в СССР. Опытные коминтерновские кадры учили молодого разведчика конспирации, а также чисто немецким качествам: организованности и пунктуальности, что и сослужило ему в дальнейшем добрую службу.

Восемнадцатого января 1942 года Л. П. Берия подписал приказ № 00145, гласивший:

«Для проведения специальной работы в тылу противника, а также организации и осуществления мероприятий по выводу из строя и уничтожения промышленных предприятий и других важнейших сооружений на территории, угрожаемой противником, приказываю:

1. Организовать IV Управление НКВД СССР.

2. Расформировать 2-й отдел НКВД СССР, обратив его штабы и личный состав на укомплектование IV Управления НКВД СССР.

3. Передать в IV Управление НКВД СССР 9-е отделение 4-го спецотдела со всем личным составом и техническим оборудованием».

Перед IV Управлением стояли следующие задачи.

1. Организация и проведение диверсий на коммуникациях, промышленных предприятиях, сооружениях и аэродромах противника.

2. Сбор военной, экономической и политической информации в интересах руководства страны и Красной армии.

3. Организация партизанских отрядов, помощь партийным и советским органам в развитии партизанского движения.

4. Учет, выявление и уничтожение представителей оккупационных властей, германской агентуры, предателей, пособников оккупантов.

5. Борьба против антисоветских националистических формирований.

6. Инженерно-саперные и иные работы на «угрожаемых территориях».

Начальником Управления стал старший майор госбезопасности П. А. Судоплатов, его заместителями — старший майор госбезопасности Н. Д. Мельников и майор госбезопасности В. А. Какучая. Впоследствии, 20 августа 1942 года, после возвращения из Турции, заместителем Судоплатова был также назначен старший майор госбезопасности Н. И. Эйтингон. Яков Серебрянский оставался на прежней должности, а затем возглавил отделение в негласном штате IV Управления.

О некоторых эпизодах работы Я. И. Серебрянского во время войны рассказывает П. А. Судоплатов:

«К августу 1942 года “Красная капелла” в Берлине, включавшая агентов военной разведки и НКВД, была уничтожена. Но в Германии уцелел ряд важных источников информации и агентов влияния. Некоторые агенты гамбургской группы, созданной Серебрянским и Эйтингоном, не связанные с группой Харнака — Шульце-Бойзена и осевшие в концернах “Фарбен индустри” и “Тиссен” в Гамбургском порту, уцелели и ушли в подполье. <…>

Операцию “Березино” [в 1944 г.] разработал начальник 3-го отдела IV Управления полковник Маклярский, я поддержал идею операции. Планировалась заманчивая радиоигра с немецким Верховным командованием. О ее замысле во исполнение указания Ставки было доложено лично Сталину, Молотову, Берии. Санкция на проведение операции была получена.

Для непосредственного руководства этой операцией в Белоруссию на место событий выехали мой заместитель Эйтингон, Маклярский, Фишер, Серебрянский и Мордвинов».

Весной 1943 года, после отмены 9 февраля прежних специальных званий. в органах госбезопасности была проведена переаттестация сотрудников. Я. И. Серебрянский имел звание старшего майора госбезопасности, такое же, как у П. А. Судоплатова и Н. И. Эйтингона. Он должен был получить звание комиссара госбезопасности, но до июня 1943 года числился в старом звании и ходил без погон. Вероятно, это было связано с тем, что Серебрянский. как приговоренный к расстрелу, вызывал сомнения у ряда руководителей НКВД, а с апреля 1943 года — НКГБ и СМЕРШ. И только через четыре месяца Серебрянскому было присвоено звание полковника.

Шестого ноября 1943 года Я. И. Серебрянский был переведен в особый резерв IV Управления по должности руководителя группы на правах начальника отделения. Он лично подготовил и перебросил в тыл противника несколько оперативных групп и агентов-одиночек, которые успешно справились с возложенными на них задачами. Некоторые начатые им операции еще долгое время будут храниться под грифом «Особой важности».

За заслуги в борьбе с фашистскими захватчиками Я. И. Серебрянский был удостоен орденов Ленина и Красного Знамени, а также медалей «За оборону Москвы», «Партизану Отечественной войны» I степени и «За победу над Германией».

После окончания Великой Отечественной войны Я. И. Серебрянский принял самое активное участие в ряде специальных программ IV Управления НКГБ — МГБ СССР. Одной из известных ныне операций является привлечение к сотрудничеству бывшего начальника Верховного командования ВМФ Германии (OKL) гросс-адмирала Эриха Редера, который, находясь с 1943 года в отставке, в мае 1945-го попал в советский плен. Яков Исаакович выступил в роли немецкого бизнесмена, якобы проживавшего «под домашним арестом» на даче П. А. Судоплатова. Ему удалось убедить Редера, чтобы тот восстановил свои знакомства и связи среди высших политических, военных и промышленных кругов послевоенной Германии. В обмен на это советская сторона гарантировала гросс-адмиралу отсутствие обвинений от СССР как военному преступнику на Нюрнбергском процессе. Подчеркнем, что это было стратегически взаимовыгодное сотрудничество, а не банальная вербовка осведомителя из числа генералитета.

Вторая известная операция с участием Я. И. Серебрянского связана с Палестиной, и произошла она уже после реорганизации наркоматов в министерства и образования МГБ СССР 15 марта 1946 года.

В 1920-1930-х годах Серебрянский создавал агентурную сеть в боевом сионистском движении на Ближнем Востоке. Однако в 1938 году в связи с арестом почти всего оперативного состава «Группы Яши» агентурные позиции советской разведки в Палестине были свернуты. Во время Великой Отечественной войны Серебрянскому отчасти удалось восстановить утраченное через Еврейский антифашистский комитет. А в апреле 1946 года старые контакты срочно понадобились.

В этом месяце А. Я. Вышинский и В. Г. Деканозов, заместители В. М. Молотова, наркома иностранных дел, направили в правительство докладную, в которой говорилось, что создание еврейского государства в Палестине может произойти без участия Советского Союза, что крайне нежелательно. Предложения двух опытных «царедворцев» заключались в том, чтобы одним махом убить сразу двух зайцев. Во-первых, усилить советское влияние на Ближнем Востоке (напрямую — через участие в создании нового государства). Во-вторых, подорвать британские позиции: а) в создаваемом государстве, б) в арабских странах — противниках появления еврейского государства на политической карте мира.

IV Управление МГБ получило указание забросить разведчиков, имеющих боевой опыт, в Палестину (через Румынию). Там они должны были создать нелегальную агентурную сеть, которую можно было бы использовать в диверсионных и террористических операциях против англичан.

Я. И. Серебрянский начал разрабатывать план операции, но в дело вновь вмешался его величество случай.

В послевоенном аппарате МГБ начался очередной виток «охоты на ведьм».

«Через неделю Эйтингона и меня, — вспоминает П. А. Судоплатов, — вызвали к Абакумову. “Почти два года назад, — начал он, — я принял решение никогда с вами не работать. Но товарищ Сталин, когда я предложил освободить вас от выполняемых вами обязанностей, сказал, что вы должны продолжать работать в прежней должности. Так что, — заключил новый министр, — давайте срабатываться”.

Сперва мы с Эйтингоном почувствовали облегчение — подкупила его искренность. Однако последующие события показали, что нам не следовало слишком предаваться благодушию. Через несколько дней нас вызвали на заседание специальной комиссии ЦК КПСС, на котором председательствовал новый куратор органов безопасности, секретарь ЦК А. Кузнецов.

Комиссия рассматривала “преступные ошибки” и случаи служебной халатности, допущенные прежним руководством Министерства госбезопасности. Это было обычной практикой: всякий раз при смене руководства в министерствах (обороны, безопасности или иностранных дел) Центральный Комитет назначал комиссию для рассмотрения деятельности старого руководства и передачи дел.

Неожиданно всплыли мои и Эйтингона подозрительные связи с известными “врагами народа” — руководителями разведки ОГПУ — НКВД в 1930-х годах. Абакумов прямо обвинил меня и Эйтингона в “преступных махинациях”: мы вызволили своих “дружков” из тюрьмы в 1941 году и помогли им избежать заслуженного наказания.

Сказанное возмутило меня до глубины души: речь шла о клевете на героев войны, людей, преданных нашему делу. Охваченный яростью, я резко оборвал его.

“Не позволю топтать сапогами память героев, погибших в войне, тех, кто проявил мужество и преданность своей Родине в борьбе с фашизмом. В присутствии представителя Центрального Комитета я докажу, что дела этих чекистов были сфабрикованы в результате преступной деятельности Ежова”, — заявил я в запальчивости.

Кузнецов (он знал меня лично — мы встречались на соседней даче, у вдовы Емельяна Ярославского), вмешавшись, поспешил сказать, что вопрос закрыт. Обсуждение на этом закончилось, и я ушел.

Вернувшись к себе, я тут же вызвал в кабинет Серебрянского, Зубова, Прокопюка, Медведева и других сотрудников, подвергавшихся арестам и увольнениям в 1930-х годах, и предложил им немедленно подать в отставку. Особенно уязвимым было положение Зубова и Серебрянского, чьи дела вел в свое время Абакумов».

Я. И. Серебрянскому ничего не оставалось, как покинуть службу в «добровольно-принудительном» порядке, и 29 мая 1946 года полковника Серебрянского отправили на пенсию «по состоянию здоровья».

Между тем операция в Палестине развивалась по подготовленному Яковом Исааковичем сценарию. Для работы по «палестинскому направлению» Судоплатов привлек трех оперативников IV Управления, имевших большой опыт нелегальной. в том числе боевой. работы: уже известного читателям Ю. А. Колесникова, И. М. Гарбуза и А. Семенова. Косвенные данные позволяют ассоциировать причастность двух последних, как и Колесникова, к Группе «Я».

По свидетельству Судоплатова, «Семенов и Колесников обосновались в Хайфе и создали две агентурные сети, но участия в диверсиях против англичан не принимали. Колесников сумел организовать доставку из Румынии в Палестину стрелкового оружия и противотанковых гранат, захваченных у немцев. Семенов, со своей стороны, попытался возобновить контакт с нашим агентом в организации “Штерн”. Это была антибританская террористическая группа, куда Серебрянскому в 1937 году удалось заслать своего человека. Гарбуз оставался в Румынии, отбирая там кандидатов для будущего переселения в Израиль».

Девятого сентября 1950 года произошла очередная реорганизация разведывательно-диверсионного аппарата. Вместо Отдела «ДР» постановлением Политбюро № 77/309 создается Бюро № 1 МГБ СССР по диверсионной работе за границей (на правах управления). Уже 28 сентября Бюро было сформировано и приступило к работе под руководством Судоплатова.

В июле 1951 года был снят с поста и арестован В. С. Абакумов как не проявивший должной активности в разработке «дела врачей». Министром госбезопасности Сталин назначил С. Д. Игнатьева.

В 1952 году Игнатьев отдал приказ о разработке в Бюро № 1 совместно с ГРУ Генштаба плана диверсионных операций на американских военных объектах — на случай большой войны и на случай ограниченного военного конфликта вблизи границ Советского Союза. В основу плана были положены идеи, разработанные специалистами Спецгруппы Серебрянского еще в середине 1930-х годов.

«Мы, — вспоминает П. А. Судоплатов, — определили сто целей, разбив их на три категории: военные базы, где размещались стратегические военно-воздушные силы с ядерным оружием; военные сооружения со складами боеприпасов и боевой техники, предназначенные для снабжения американской армии в Европе и на Дальнем Востоке; и, наконец, нефтепроводы и хранилища топлива для обеспечения размещенных в Европе американских и натовских воинских частей, а также их войск, находящихся на Ближнем и Дальнем Востоке возле наших границ.

К началу 1950-х годов мы имели в своем распоряжении агентов, которые могли проникнуть на военные базы и объекты в Норвегии, Франции, Австрии, Германии, Соединенных Штатах и Канаде. План заключался в том, чтобы установить постоянное наблюдение и контроль за стратегическими объектами НАТО, фиксируя любую их активность. Фишер, наш главный резидент-нелегал в Соединенных Штатах, должен был установить постоянную надежную радиосвязь с нашими боевыми группами, которые мы держали в резерве в Латинской Америке. В случае необходимости все эти люди были готовы через мексиканскую границу перебраться в США под видом сезонных рабочих.

В Европе <…> князь Гагарин, наш давнишний агент, выдававший себя за антисоветски настроенного эмигранта и в годы Второй мировой войны служивший в армии Власова, переехал из Германии во Францию. В его задачу входило создание базы для диверсионных действий в морских портах и на военных аэродромах, а также групп боевиков, которые в случае войны или усиления напряженности вдоль наших границ были бы в состоянии вывести из строя систему коммуникаций и связь штаб-квартиры НАТО, находившейся в Фонтенбло — пригороде Парижа.

Важную роль в созданной нами агентурной сети играл также один из политических деятелей Франции, завербованный в 1930-х годах Серебрянским, когда он работал в канцелярии тогдашнего премьер-министра Даладье. В Москве мне передали группу специалистов по нефти, нефтепереработке и хранению топлива, с которыми мы обсуждали технические характеристики и расположение основных нефтепроводов в Западной Европе. Затем мы дали своим офицерам задание вербовать агентов-диверсантов из числа обслуживающего персонала нефтеперерабатывающих заводов и нефтепроводного хозяйства».

Пятого марта 1953 года умер И. В. Сталин. В этот же день МВД и МГБ вновь были слиты в единое Министерство внутренних дел СССР. Министром внутренних дел и заместителем Председателя Совета Министров СССР был назначен Л. П. Берия. С 21 марта П. А. Судоплатова назначают заместителем начальника I Главного управления (контрразведка) МВД СССР. А 30 мая он становится начальником 9-го (Разведывательно-диверсионного) отдела МВД СССР, созданного на базе Бюро № 1. В мае 1953 года перед 9-м отделом была поставлена задача нейтрализации стратегических наступательных сил ВМС и ВВС США.

«Я, — вспоминает П. А. Судоплатов, — доложил план создания специальных резидентур, которые смогут вести регулярное наблюдение примерно за ста пятьюдесятью основными западными стратегическими объектами в Европе и Соединенных Штатах Америки. Адмирал Кузнецов представил на наше рассмотрение другой вариант действий. По его мнению, специальные операции и диверсии должны разрабатываться в соответствии с требованиями ведения современной войны. Нынешние военные конфликты скоротечны, сказал он, они должны заканчиваться быстрым и решительным исходом. Кузнецов предложил обсудить возможность нанесения упреждающих ударов, рассчитанных из-за ограниченности наших ресурсов на уничтожение трех-четырех авианосцев США, что дало бы нашим подводникам большие преимущества при развертывании операций против морских коммуникаций противника. Имело бы смысл, продолжал он, провести диверсии на военноморских базах и в портах Европы, чтобы предотвратить прибытие подкреплений американским войскам в Германии, Франции и Италии. Генерал армии Захаров, позднее начальник Генштаба, заметил, что вопрос об упреждающем ударе по стратегическим объектам противника является принципиально новым в военном искусстве и его нужно серьезно проработать.

Маршал Голованов не согласился с нами. Он отметил, что в условиях войны при ограниченных ресурсах было бы реалистичнее предположить, что мы сможем нанести противнику не более одного-двух ударов по стратегическим сооружениям. И в этом случае следует атаковать не корабли на базах противника, а прежде всего уничтожить на аэродромах часть его мощных военно-воздушных сил, способных нанести ядерный удар по нашим городам.

Я поддержал Захарова, приведя примеры из практики Второй мировой войны и нашего небольшого опыта, полученного в корейской войне, — тогда наши легальные резидентуры имели возможность лишь вести наблюдения за военными базами США на Дальнем Востоке. Что касается опыта прошлой войны, то он ограничивался захватом отдельных объектов, а также лиц, владевших важнейшей оперативной и стратегической информацией. Новые требования в условиях предполагаемой ядерной войны вызывали к жизни необходимость пересмотра всей нашей системы диверсионных операций. Я сказал, что мы нуждаемся не только в индивидуально подготовленных агентах, но также в мобильных ударных группах, которые могли бы быть задействованы всеми основными нелегальными резидентурами. В их задачу должно входить нападение на склады ядерного оружия или базы, где находятся самолеты с ядерным оружием. Наша тактика нападений хорошо срабатывала против немцев в 1941–1944 годах. Однако наши успехи объяснялись отчасти тем, что немцы действовали на враждебной им территории, а в нашем распоряжении была сильная агентурная сеть. Я указал также, что опыт Второй мировой и корейской войн показывает: нарушение линий снабжения противника, особенно когда они растянуты на большие расстояния, может оказаться в оперативном плане куда более важным, чем прямые удары по военным целям. Правда, при прямых ударах возникает паника в рядах противника, и внешне это весьма эффективно, но разрушение линий снабжения является более значительным, а воздействие его — долгосрочным. К тому же военные объекты находятся под усиленной охраной, и при нападении не приходится рассчитывать на выведение из строя более двух-трех сооружений.

Выдвинутый мною план использования диверсионных операций вместо ограниченных нашими возможностями воздушных и военно-морских ударов показался военному руководству убедительным. Все присутствовавшие на совещании в кабинете Берии со мною согласились.

Берия внимательно выслушал меня. Но он еще не представлял, как реорганизованная служба диверсий с более широкими правами должна построить свою работу. Может быть, спросил он, речь идет о комбинированной разведывательно-диверсионной группе всех родов войск? Если так, то не будет ли это такой же неудачей, как созданный Комитет информации? В 1947–1949 годах Комитет, разрабатывая операции, исходил прежде всего из потребностей внешнеполитического курса и упускал военные вопросы.

Во время обсуждения генерал Захаров предложил, чтобы диверсионные операции спецслужб проводились по линии всех видов Вооруженных сил и Министерства внутренних дел. Однако, по его мнению, приоритет в агентурной работе должен принадлежать моей службе. В то же самое время должна существовать для координации постоянная рабочая группа на уровне заместителей начальников управлений военной разведки, МВД и служб разведки ВМФ и ВВС.

Берия согласился и закрыл совещание. Через месяц мы должны были представить детальный план с предложениями по координации диверсионной работы за границей. Мне обещали помочь ресурсами и кадрами, особенно экспертами в области вооружений. нефтепереработки, транспорта и снабжения.

На следующий день Берия вызвал Круглова и меня и распорядился выделить мне дополнительные штаты и средства. Мы решили сформировать бригаду особого назначения для проведения диверсий. Такая же бригада находилась под моим командованием в годы войны и была распущена Абакумовым в 1946 году. Берия и Круглов одобрили мое предложение привлечь наших специалистов по разведке и партизанским операциям к активной работе в органах. Василевский, Зарубин и его жена, Серебрянский, Афанасьев, Семенов и Таубман, уволенные из органов, вновь были возвращены на Лубянку и заняли высокие должности в расширенном 9-м отделе МВД…»

Таким образом, профессиональный опыт Я. И. Серебрянского в очередной раз потребовался органам госбезопасности. Тридцатого мая 1953 года Яков Исаакович вернулся на службу в центральный аппарат МВД на должность оперативного работника негласного штата 1-й категории в 9-й отдел, который, по сути, стал преемником IV Управления НКВД НКГБ. Однако уже 31 июля функции 9-го отдела были переданы II Главному управлению МВД СССР, и через несколько месяцев судьба Якова Исааковича снова изменилась.

Политические амбиции Л. П. Берии вызывали панический страх у его партийных «соратников» — бывших «верных сталинцев». Двадцать шестого июня 1953 года во время очередного заседания Президиума ЦК ВКП(б) Берия был арестован военными.

Крушение некогда всесильного министра бумерангом ударило и по Я. И. Серебрянскому, а вместе с ним — по многим другим специалистам тайной войны, которым по роду служебной деятельности вольно или невольно приходилось выполнять приказы Берии. Новый хозяин Кремля Н. С. Хрущев даже после ареста самого сильного из противников смертельно боялся его грозной тени и потому спешил избавиться от всех, кого считал людьми «хитрого мингрела». Началась очередная «партийная война», как всегда сопровождавшаяся чисткой. Двадцать первого августа 1953 года по ложному обвинению в причастности к «заговору Берии» были арестованы П. А. Судоплатов и Н. И. Эйтингон. Через три месяца после ареста Павла Анатольевича всех принятых им на службу бывших «врагов народа» снова уволили, а 8 октября Я. И. Серебрянский снова был арестован. Причем роковую роль в его судьбе сыграло ходатайство Судоплатова о восстановлении Серебрянского в ВКП(б) в 1941 году. Якова Исааковича обвинили в том, что он избежал высшей меры наказания в начале войны только благодаря заступничеству «изменника». А тому инкриминировались преступные связи с «врагами народа» — Серебрянским, Малли, Сосновским, Шпигельглазом и другими великими нелегалами!

Из воспоминаний Анатолия Яковлевича Серебрянского:

«Вечером 7 октября 1953 года я, как всегда, пожелал отцу и маме спокойной ночи. Я не мог предположить, что отца я больше никогда не увижу, а с мамой буду разлучен на долгие три года.

Днем 8 октября возвращаюсь из института. В прихожей меня встречает незнакомый человек в штатском. Дверь в кабинет отца, выходившая в прихожую, открыта. В ней слышатся звуки падающих на пол книг.

“Ваши родители арестованы. Заканчивается обыск”.

“За что?”

(Абсолютно нелепый вопрос.)

“Надо будет — вам объяснят”.

В голове пусто. Молча наблюдаю, как с полок снимают книги, бегло просматривают и бросают на пол.

Через некоторое время все уходят, опечатав в квартире две комнаты из трех».

В ходе следствия по уголовному делу, возбужденному в 1953 году против Я. И. Серебрянского, никаких доказательств его вины как участника «заговорщической деятельности Берии» не нашли. Однако и выпускать таких людей. как Серебрянский. Судоплатов и Эйтингон, партийная верхушка не собиралась. Профессионалы тайной войны, никогда не участвовавшие в борьбе партийных кланов за власть, тем не менее «слишком много» знали об участии Хрущева, Кагановича, Маленкова, Молотова и других «верных соратников Сталина» и — еще недавно — «друзей Берии» в политических репрессиях 1930-х годов. И тогда, следуя указаниям партийных инстанций, было реанимировано старое уголовное дело за номером Н-15222. «Служители Фемиды» вновь признали осуждение четы Серебрянских в 1941 году законным и обоснованным. Двуличие и подлость «политической изнанки» проявились в полном объеме!

Двадцать седьмого декабря 1954 года на основании представления Генеральной прокуратуры СССР Президиум Верховного Совета СССР отменил свое собственное решение от 9 августа 1941 года об амнистии Я. И. и П. Н. Серебрянских. На Полину Натановну также решили завести уголовное дело. И это при том, что уже началась реабилитация граждан, незаконно репрессированных ранее. Дело было направлено в Верховный суд СССР с единственным «послабляющим» предложением — заменить расстрел, меру наказания, вынесенную Серебрянскому ранее, 25 годами лишения свободы с отбыванием срока в исправительнотрудовом лагере.

Но и после этого интенсивные допросы Серебрянского продолжались. Меры физического воздействия к нему не применялись, однако постоянно оказывалось психологическое давление с целью получения нужных признательных показаний. Сердце разведчика-нелегала, много повидавшего за годы работы, не выдержало: 30 марта 1956 года в Бутырской тюрьме на очередном допросе у следователя Военной прокуратуры генерал-майора П. К. Цареградского Я. И. Серебрянский скончался от сердечного приступа на 64-м году жизни.

Из воспоминаний Анатолия Яковлевича Серебрянского: «1956 год. Приходит вызов из Военной коллегии Верховного Суда. Приезжаю. Большой кабинет. За столом какой-то важный чин. Сухо сообщив мне о смерти отца, он неожиданно спрашивает:

“А вы знаете, что ваш отец был эсером?”

“Знаю”, — автоматически отвечаю я. Немая пауза. Пустота». Борьба за реабилитацию Якова Исааковича и Полины Натановны Серебрянских была невероятно тяжелой. Понадобилось целых десять лет, чтобы восстановить справедливость в отношении Полины Натановны. Она вышла из тюрьмы 12 августа 1955 года, но только 4 августа 1966 года Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР в составе председательствующего генерал-майора юстиции Терехова, полковника юстиции Курбатова и подполковника юстиции Смирнова, пересмотрев уголовное дело, сняла с нее все ранее выдвигавшиеся обвинения.

Из воспоминаний Анатолия Яковлевича Серебрянского:

«Примерно через месяц-другой после возвращения в СССР [1962 г.] Вилли Фишер разыскал меня.

Телефонный звонок:

“Здравствуй, Толя, это Фишер. Помнишь?” Забыть я не мог, тем более что газеты ежедневно рассказывали о “богатыре с Волги” — полковнике Абеле, а я уже знал, кто на самом деле под этой фамилией.

“Можешь приехать ко мне в Челюскинскую?” — называет адрес.

“Конечно”.

Вот и дача. Очень волнуюсь. Конечно, я его узнаю, но с некоторым трудом. Это потом его портреты появились, сначала в кинофильме, затем и в газетах.

“Я узнал про отца, — говорит он. — Ужасная несправедливость. На днях меня принимал Конотоп (в ту пору — секретарь Московского обкома партии), и я ему рассказал об отце. Может быть, поможет”. <…>

Август 1966 года. Маму приглашают в ГВП на Кировскую, чтобы выдать справку о реабилитации. Вручающая справку — майор административной службы ГВП Юрьева — говорит: “Мы подготовили справки не только для вас, но и для Якова Исааковича. В последний момент Руденко не разрешил”.

До реабилитации отца оставались еще долгие пять лет».

В марте 1971 года П. Н. Серебрянская направила жалобу в адрес XXIV съезда КПСС. Примерно в то же время в Комитете госбезопасности шла подготовка первого издания по истории советской внешней разведки. Председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов, узнав о героической и вместе с тем трагической судьбе Я. И. Серебрянского, распорядился провести серьезное дополнительное расследование. По нашим данным, проверку по поручению Андропова проводил Ф. Д. Бобков, в 1969–1983 годах начальник V Управления КГБ СССР, и он представил Юрию Владимировичу положительный отзыв. Слово Андропова, в то время кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, имело большой вес. Результаты не заставили себя ждать. Уже 12 апреля 1971 года П. Н. Серебрянская получила ответ из Верховного Суда СССР за подписью заместителя председателя Верховного Суда С. Банникова (№ 4в-02854/55):

«Сообщаю, что ваша жалоба от 3 марта 1971 года, адресованная XXIV съезду КПСС, передана для рассмотрения в Верховный Суд СССР, откуда она вместе с уголовными делами в отношении Вашего мужа, СЕРЕБРЯНСКОГО Я. И., возбуждавшимися в 1938 и 1953 гг., направлена для дополнительной проверки Генеральному прокурору СССР с просьбой сообщить о результатах Вам».

Спустя два месяца, 3 мая 1971 года, Главной военной прокуратурой дело в отношении Я. И. Серебрянского, возбужденное 7 октября 1953 года, было прекращено на основании п. 2 ст. 208 УПК РСФСР, то есть за недоказанностью участия обвиняемого в совершении преступления (справка ГВП № С-52600-38 от 05.05.1971 г.). Столь стремительное для тех лет и позитивное решение было принято при личном участии Ю. В. Андропова.

А спустя еще 18 лет (!), 31 октября 1989 года, Президиум Контрольно-ревизионной комиссии Московского горкома КПСС принял решение о посмертной партийной реабилитации Я. И. и П. Н. Серебрянских как членов КПСС.

Еще через семь лет, 22 апреля 1996 года, Указом Президента РФ Б. Н. Ельцина Яков Исаакович Серебрянский был восстановлен в правах на изъятые при аресте государственные награды. Их возвратили сыну великого нелегала.

«В своем раннем детстве, — рассказывает Анатолий Яковлевич, — я отца помню лишь эпизодически. Помню редкие моменты его присутствия дома, помню книжки-малышки или какие-нибудь другие неожиданные, а потому очень приятные безделушки, которые я время от времени находил утром у себя под подушкой.

В годы войны я нечасто видел отца — наши временные режимы не совпадали. Он, как и многие в то время, возвращался домой в 3–4 часа утра, спал до десяти, уезжал на службу и в очень редкие дни ненадолго приезжал домой обедать.

Иногда, в еще более редкие свободные воскресенья, он брал нас с мамой в театр. Хорошо помню парады и демонстрации на Красной площади в дни всеобщих военных и политических праздников.

Значительно чаще я стал видеть отца после его выхода в отставку в 1946 году. Но и тогда он был занят: много читал, переводил, писал, и я старался его особенно не тревожить.

Папа внимательно следил за моей школьной жизнью, знал всех заходивших ко мне школьных друзей. Отец был очень доволен, когда после окончания школы я поступил в Московский энергетический институт — видимо, это было связано с воспоминаниями о том, как в начале 1920-х годов он некоторое время учился в Электротехническом институте.

Отец был спокойным, сдержанным и немногословным человеком, достаточно скупым на ласку. Я не могу припомнить случая, чтобы он повысил на меня голос, хотя, как я себе представляю, поводов было немало. Не помню также повышенных тонов при общении родителей между собой.

Воспитанием моим занималась главным образом мама, которая после 1941 года отошла от активной работы в разведке. Именно маме, ее постоянной заботе и вниманию к моему образованию и воспитанию я обязан знанием английского языка, школьной медалью и, в общем, всей своей дальнейшей жизнью. Кстати, сами родители свободно владели несколькими иностранными языками, и, если им не хотелось, чтобы я понимал, о чем они между собой говорят, они переходили на французский, которого я не знал.

Отец никогда не разговаривал со мной о своей работе, и я до вполне зрелого возраста не представлял, чем он занимался. Только в конце 1950-х годов я впервые услышал от мамы слово “нелегалы” и понял, какая полная риска жизнь в этом слове заключена.

Впервые имя отца в открытой печати появилось в 1993 году в книге Валерия Гоголя «Бомба для Сталина».

Наиболее полно о работе отца я узнал из личных встреч и бесед с Павлом Анатольевичем Судоплатовым, с которым я имел честь быть лично знакомым, и из его книги «Разведка и Кремль», вышедшей в 1996 году. По словам П. А. Судоплатова, отец действовал в разведке настолько аккуратно, что его фамилия вплоть до 1990-х годов ни разу не упоминалась ни в отечественных, ни в зарубежных публикациях о работе советской внешней разведки и специальных структур партии.

Многое мне рассказывал Герой России Юрий Антонович Колесников, работавший с отцом в военные годы и первым опубликовавший в центральной прессе воспоминания под названием «Я из Группы “Я”». Огромное признание этому мудрому, опытному и благородному человеку за добрую память об отце!

Я горжусь тем, что был знаком с полковником Константином Константиновичем Квашниным, последним из слушателей организованной отцом спецшколы, ушедшим из жизни в неполные 95 лет; с известной разведчицей Зоей Васильевной Зарубиной, хорошо знавшей отца; с легендарным полковником Абелем (Вилли Фишером), который считал себя учеником и другом отца. Все они в беседах со мной с большой теплотой и человеческим уважением вспоминали о своей работе под руководством папы.

Теперь, когда количество упоминаний об отце и публикаций о нем в различных изданиях, посвященных работе служб внешней разведки, перевалило за сотню, становится понятнее та напряженная, полная опасностей деятельность, которой родители посвятили всю свою сознательную жизнь. <…>

Не хочется вспоминать о многочисленных посещениях Главной военной прокуратуры, о полном отсутствии информации и о мгновенно замолчавшем в квартире телефоне.

<…> С первых дней после освобождения мама делала все возможное и невозможное для восстановления честного имени отца, и только в 1971 году он был полностью реабилитирован как жертва политических репрессий.

Я уверен, что отец очень удивился бы, узнав, что о нем, о его работе, его соратниках и подчиненных пишут книгу. Он никогда не считал себя героем. Он просто честно делал свою сложную, незримую работу, как того требовала государственная безопасность СССР».

Исчерпывающую характеристику этому человеку дал Председатель КГБ СССР в 1976–1982 годах, а позднее руководитель Советского государства Ю. В. Андропов: «Ни один разведчик не имел столько псевдонимов, не был гражданином стольких государств. По сути, он прожил десять чужих жизней, но его собственная не растворилась в них, и он доказал это, оставшись патриотом своей Родины. Иосиф Ромуальдович Григулевич — вершина советской разведки, достичь которую способны лишь те, кто отмечен и избран Богом».

Начав свою секретную деятельность в 1934 году, по линии специальных служб Коминтерна, через очень короткое время Иосиф Григулевич стал легендой нелегальной разведки СССР, хотя, как и положено, о его истинной деятельности мало кто знал. Он родился 5 мая 1913 года в городе Вильно, который на тот момент входил в состав Российской империи. Его родители были литовскими караимами — потомками хазар, осевшими на территории Прибалтики. Отец держал аптеку, мать вела хозяйство. Окончив школу в Паневежисе, Иосиф вместе с матерью переезжает в Польшу, где, увлеченный левыми идеями, вступает в коммунистическую партию и, разумеется, сразу попадает под надзор полиции. За участие в беспорядках 1932–1933 годов юноша отсидел в тюрьме, после чего был выдворен из страны. Но все было не так плохо — он обосновался в Париже и некоторое время учился в Высшей школе социальных наук при Сорбоннском университете. Затем — Коминтерн, в который он вступил по рекомендации друзей, но в первую очередь, конечно же, по своему горячему желанию.

В 1934 году Западноевропейский секретариат Коминтерна направил Григулевича в командировку в Аргентину. В 1936 году он участвовал в Гражданской войне в Испании, и именно там был привлечен к сотрудничеству советскими спецслужбами. Москву он впервые посетил в 1937 году, а приехал он туда для обучения в спецшколе Коминтерна.

В 1938 году Григулевича командировали в Соединенные Штаты, но — с прицелом на Мексику, так как предполагалось его участие в операции «Утка» по устранению Л. Д. Троцкого. В конце 1939 года Григулевич (агент Фелиппе) привез в Москву план дома Троцкого. Ему было поручено организовать круглосуточную слежку за домом «объекта». Считается, что именно Григулевич негласно руководил группой Давида Сикейроса, целью которой было не убийство, как многие считают, а в первую очередь устрашение Троцкого и похищение документов, которые могли бы скомпрометировать оппозиционного Советской власти деятеля. Акция была шумной, с беспорядочной стрельбой, архив выкрасть не удалось, Сикейрос спустя пять месяцев был арестован и еще через полгода выслан из Мексики в Чили, а Иосиф Григулевич в 1941 году награжден орденом Красной Звезды.

Ранее предполагалось, что по завершении операции Григулевич переберется в Аргентину, где начнет создавать разветвленную нелегальную сеть, оплетающую всю Южную Америку. В принципе, так и вышло. Он обосновался в Аргентине, работал в Уругвае и Чили, а с 1945 года — в Бразилии, куда приехал под видом гражданина Коста-Рики.

В 1947 году после разрыва советско-бразильских отношений Григулевич вернулся в Москву, где получил советское гражданство (сказать, каким именно у него было гражданство ранее, затруднительно — он был гражданином многих стран) и вступил в ряды ВКП(б).

В 1949 году Григулевича отправили в Италию, где он успешно легализовался как гражданин Коста-Рики. Гражданина непростого — в 1952–1953 годах «господин Теодоро Б. Кастро» исполнял обязанности посла Коста-Рики в Италии, а по совместительству — в Ватикане и Югославии. К тому же господин Кастро был избран дуайеном (главой дипломатического корпуса) среди послов латиноамериканских стран, что, безусловно, свидетельствовало об особом уважении к его личности. Вообще, Григулевич великолепно умел налаживать контакты практически в любом обществе. Даже в Конгрегации Святого отдела — секретной полицейской службе Ватикана — он считался своим: шеф Конгрегации кардинал Боргончини Дука был с послом в дружеских отношениях.

В 1952–1953 годах Теодоро Б. Кастро, он же Иосиф Григулевич, он же Юозас Григулявичус (это его литовское имя), более десяти раз удостаивался аудиенции у папы Пия XII. Также он заинтересовал папского нунция принца Джулио Пачелли, одновременно племянника понтифика. Пользуясь алчностью молодого Пачелли, который, на минуточку, был членом правления «Банка ди Рома», Григулевич организовал совместный бизнес — поставки в Ватикан отличного кофе. В послевоенной Европе качественный кофе представлял не меньшую ценность, чем в период Великих географических открытий. Первые партии для Ватикана были проданы по очень низкой цене, что давало возможность Пачелли перепродавать зерна с высокой доходностью.

После множества конфиденциальных встреч Иосиф Григулевич характеризовал личность папы Пия XII, избранного конклавом 2 марта 1939 года и остававшегося главой Ватикана до 9 октября 1958-го, как прагматичную и целостную. В этом образованнейшем человеке он не выделил никаких пороков или слабостей. (В порядке разрядки: одной из глубоких привязанностей понтифика была немецкая монахиня Паскуалина Ленерт, длительное время считавшаяся его экономкой. Пачелли познакомился с ней еще в начале 1917 года в одном из швейцарских санаториев, где Ленерт работала медсестрой.

После избрания Пачелли папой Пием XII она поселилась вместе с ним в его покоях.) Но в своей работе «Папство. Век ХХ» он тем не менее отметил, что папа без колебаний включился в холодную войну, призывая к крестовому походу против коммунизма. По его словам, папа «мучительно переживал тот факт, что в годы войны в рядах Сопротивления установились дружественные связи между коммунистами и католиками, которые продолжали свое сотрудничество в правительствах национального единства после разгрома фашизма. В сближении католиков и коммунистов, в их стремлении вместе бороться за мир и социальный прогресс, за преобразование общества на более справедливых социальных основах Пий XII видел угрозу влиянию католической церкви».

За «подвижническую деятельность во славу Церкви» папа Пий XII наградил посла Коста-Рики Теодоро Б. Кастро Мальтийским орденом и возвел в рыцарское достоинство. И это не единственная «не наша» награда. В «активе» Григулевича орден Франсиско де Миранды от президента Венесуэлы, а также национальные ордена Боливии, Чили и Уругвая. Советских наград тоже немало, но они вручались закрытыми указами «без оглашения».

Холодная война, направленная против СССР, имела свои «линии фронта» и в послевоенной Италии. Многие итальянские секретные и специальные службы активно привлекались заокеанскими кукловодами к реализации разработанных планов и операций. На основе закрытых соглашений в рамках блока НАТО итальянская секретная разведывательная служба СИФАР обязана была координировать свою работу с ЦРУ и получать оттуда руководящие инструкции, хотя такое кураторство не нравилось многим итальянским разведчикам. Григулевич смог установить, что в кодовых обозначениях американских спецслужб СИФАР скрывалась под шифром «Бренно», и это помогло связать многие концы.

Технический персонал СИФАР уделял большое внимание контролю радиотелефонных линий (прослушка и дешифровка). Кабинеты всех значимых объектов, включая Квиринальский дворец — резиденцию президента Итальянской Республики, и Библиотеку Ватикана, были нашпигованы «жучками», все разговоры, даже личного характера, записывались. Руководство со стороны спецслужб США было тотальным: практически вся снятая итальянцами информация передавалась в Агентство национальной безопасности, где проходила дальнейшую обработку.

Внимание Григулевича распространилось и на специфический Отдел общих и тайных дел МВД Италии, возглавляемый Джезуальдо Барлеттой, одним из бывших руководителей ОВРА — политической охранки Муссолини. Барлетта руководил тайной полицией Италии с 1948 по 1956 год, то есть в самый агрессивный период холодной войны. Под постоянным контролем Барлетты находились все итальянские коммунисты, преследование которых поощрялось американскими и английскими спецслужбами. Барлетта тесно сотрудничал с Джузеппе Пьеке, серьезным специалистом секретных операций, также выходцем из бывших структур фашистского режима Муссолини. Имя этого человека Григулевичу приходилось слышать еще во время Гражданской войны в Испании. Именно Пьеке создавал государственные структуры тайной полиции для фашистского диктатора Хорватии Анте Павелича. Будучи начальником пожарной службы в Риме, Пьеке организовывал нелегальные неофашистские группы, внедрял своих осведомителей во все левые организации, вел обширную политическую картотеку на всех неблагонадежных. Под негласным руководством Пьеке активно действовала террористическая организация «Антикоммунистическое движение за преобразование Италии» (МАКРИ), функционировавшая под прикрытием благотворительного религиозного общества.

Одной из главных задач спецслужб Италии в послевоенный период было участие в сверхсекретной американской операции с очень показательным названием «Размагничивание». Эту операцию тщательно готовили и курировали американские спецслужбы. В рамках меморандума Объединенной группы начальников штабов ВС США от 14 мая 1952 года всем организаторам и исполнителям операции было объявлено, что «ограничение власти коммунистов в Италии и во Франции является приоритетной целью: она должна быть достигнута любыми средствами». При этом подчеркивалось: «О данном проекте ничего не должны знать ни итальянское, ни французское правительство».

В осуществление этой задачи был создан целый «антибольшевистский фронт», представлявший собой полномасштабное вооруженное формирование, состоявшее из боевиков-экстремистов с устоявшимися монархическими и фашистскими воззрениями. Боевики «фронта» с провокационными целями старались внедриться в коммунистическую и социалистическую партии Италии, неоднократно устраивали налеты не только на партии левого крыла, но и на правоцентристские организации с целью дестабилизации ситуации в обществе.

Не стоит также забывать, что в послевоенный период Уинстон Черчилль, «миролюбивый союзник» СССР по антигитлеровской коалиции, планировал развернуть секретную военно-стратегическую операцию «Немыслимое», целью которой было ведение открытой войны против СССР с участием не только союзных войск, но и «законсервированных» дивизий вермахта и других военизированных профашистских сил.

Ватикан был прекрасно информирован о подобных планах, так как на протяжении всей войны играл едва ли не ключевую роль в организации и ведении секретных сепаратных переговоров между представителями гитлеровской Германии и представителями секретных служб Великобритании и США. Одним из проектов Ватикана было воссоздание в новых рамках глобальной католической европейской империи, политически нацеленной против СССР. В конце войны Отто Габсбург, претендент на австрийский престол, вел в некоторых столицах европейских государств переговоры по этому вопросу. Летом 1947 года та же тема обсуждалась между нью-йоркским архиепископом кардиналом Спеллманом и венгерским кардиналом Миндсенти, когда тот посетил США. Сам Миндсенти позже показал на суде (в 1949 году архиепископ был признан виновным в измене и шпионаже и приговорен к пожизненному заключению, но после событий в Венгрии 1956 года вышел на свободу): «Моя цель, которая в то же время является целью венгерского легитимистского движения, заключается в следующем: создание федеративного королевства в центре Европы, которое объединило бы под скипетром Отто Габсбурга Венгрию и Австрию личной унией и к которому, возможно, присоединились бы другие католические государства, и в первую очередь Бавария. Признаю, что это могло бы быть достигнуто только путем свержения Венгерской Республики, осуществленного с иностранной помощью, идущей в первую очередь со стороны Америки».

В декабре 1948 года вслед за Черчиллем, потребовавшим в палате общин возобновления дипломатических отношений с фашистским правительством генерала Франко, в том же духе выступил папа Пий XII: принимая испанского посла, он просил передать Франко папское благословение. Понтифик высоко превозносил этого активного идеологического союзника Гитлера и Муссолини за его «заслуги перед религией и цивилизацией».

В 1947 году агент американского казначейства Эмерсон Бигелоу составил секретный доклад, в котором сообщал, что католическая церковь получала, а потом контрабандой переправляла нацистское золото через банк Ватикана. Сам отчет таинственным образом исчез, но Бигелоу в качестве подтверждения написал письмо, в котором указал на достоверность представленной им информации, поступившей из надежных источников. Чтобы было понятнее, в банк Ватикана поступали золотые изделия, антиквариат и иные ценности, незаконно изъятые нацистами на оккупированных территориях. В денежном выражении сумма исчислялась примерно 350 миллионами послевоенных долларов. Становится ясно, за счет каких финансовых поступлений осуществлялась обширная деятельность по выводу сотен тысяч нацистов из-под ударов послевоенной Фемиды. Причем этих средств хватило даже на финансирование таких организаций, как «Солидарность», в период развала Восточной Европы.

Истинность письма Бигелоу была подтверждена в 1997 году после рассекречивания соответствующей части архивов Ватикана. Банк Ватикана категорически опровергал обвинения. Но не случайно в 2000 году Ватикану был подан коллективный иск двух тысяч выживших в холокосте евреев и их родственников, которые стремились получить реституцию размером около 200 миллионов долларов. Основывая свои доводы на фактах письма Бигелоу и других рассекреченных документах, в иске прямо говорилось, что Ватикан попросту «украл золото уничтоженных нацистами евреев».

В своей послевоенной деятельности Ватикан продолжил линию по защите скомпрометировавших себя представителей нацистских организаций. Известны случаи, когда Церковь старалась скрыть от военных трибуналов преступников и переправить их по поддельным документам в более терпимые к бывшим соратникам Гитлера страны. Именно в этот период активно развиваются каналы переправки по «крысиным тропам» в Испанию, Южную и Северную Америку, Африку.

Вот один из примеров. В 1948 году осужденный офицер СС Франц Штангль бежал из следственной тюрьмы в австрийском Линце. Он решился на это, когда узнал, что епископ Алоиз Худал помогает католикам-офицерам СС. Гауптштурмфюрер СС Штангль отправился в Рим, где нашел, что искал: Худал предоставил ему приют, обеспечил паспортом Красного Креста и оформил визу в Сирию. Также епископ купил бывшему эсэсовцу билет на пароход, дал адрес и пароль для связи, по которому Штангль мог обратиться в Дамаске для получения убежища и работы. Благодаря Худалу Штангль оставался на свободе почти двадцать лет — до 1967 года, пока его не настигло заслуженное возмездие.

Епископ Алоиз Худал был одним из организаторов «крысиных троп», по которым десятки тысяч военных преступников, виновных в чудовищных преступлениях, имели возможность уйти от заслуженного наказания. Еще в 1930-е годы Худал руководил семинарией для австрийских и немецких священников и уже тогда открыто симпатизировал идеям национал-социализма. В Национал-социалистической рабочей партии Германии он видел противовес любым либеральным реформам в обществе, враждебным, в контексте его времени, католической Европе и, шире, христианству. В годы войны по поручению Ватикана Худал помогал «немецкоговорящим гражданам» в Италии — так называли интернированных или пленных германских военных, в том числе служащих подразделений СС. А после войны епископ «почувствовал себя обязанным посвятить всю свою благотворительную работу бывшим национал-социалистам, особенно тем из них, кто был признан военными преступниками».

Папа Пий XII, несмотря на множество пацифистских заявлений с его стороны, смотрел на подобную деятельность сквозь пальцы. Итальянские клерки, работавшие в церковных комиссиях по делам беженцев, во множестве выдавали поддельные документы военным преступникам, отлично зная, что это за люди. Понятно, что имена в документах проставлялись вымышленные, и часто наци просили выдать им «бумаги», подтверждавшие их якобы еврейское происхождение, чтобы получить максимальное содействие и помощь. Перегруженный административной и социальной работой Красный Крест не мог эффективно проверять личность всех обращавшихся за помощью, ведь таких было миллионы. Но итог печален: по данным австрийского историка Г. Штайнахера, Красный Крест «выдал не менее 120 тысяч удостоверений» военным преступникам с подачи ватиканских католических комиссий.

В поддержке «крысиных троп» заметную роль сыграли секретные эсэсовские организации, существовавшие и после войны. Одна из них, созданная в 1946 году, называлась Organisation der ehemaligen SS-Angehoerigen (ODESSA). Вопреки бытующим мнениям о ее исключительном функционале — поддержать тех, кто нуждается, ODESSA в основном содействовала попыткам реабилитации военных преступников: уничтожала или подменяла улики, подделывала сохранившиеся документы, всеми силами саботируя расследование преступлений. Многие исследователи склоняются к версии, подтверждающей причастность этой организации к бегству военных преступников в Латинскую Америку и ряд других стран. Из Европы по поддельным документам бежали такие известные нацисты, как Эйхман, Менгеле, комендант гестапо в Риге Э. Рошман или, например, Эрих Прибке, на совести которого смерть многих сотен гражданских лиц в Италии.

Еще одна пронацистская организация — «Паук», появившаяся в 1949 году, — была основана широко известным специалистом тайных операций Отто Скорцени. Установлено, что эта организация помогла бежать из Германии более 500 эсэсовцам.

Большинство нацистов старались добраться до Латинской Америки не только потому, что находили там поддержку — к примеру, президент Аргентины в 1946–1955 годах и с 1973 по 1974 год Хуан Перон симпатизировал политике Гитлера. Копнем глубже. Экономические и политические контакты католических стран Южной Америки с Германией активно развивались еще до войны, с прицелом на расширение идей национал-социализма в них были инвестированы значительные суммы.

Относительно самого Отто Скорцени нелишне заметить, что позже он будет привлечен к сотрудничеству с израильской разведкой «Моссад», и вплоть до своей смерти от онкологического заболевания в 1975 году самый, пожалуй, известный диверсант Третьего рейха охотно оказывал содействие «неарийцам».

В начале 1950-х годов многие неформальные и в большинстве своем нелегальные союзы нацистов стали распадаться. Причин тому было много. «Интересные» для специальных структур США и Великобритании персонажи получили новые документы, согласно которым они уже не имели никакого отношения к Рейху. Списки «интересных» и «потенциально полезных» составлялись еще на заключительном этапе войны. Но это не значит, что Запад лояльно относился к военным преступникам — сказать так было бы кощунством. Основные лица, уличенные в массовых убийствах, в большинстве своем были казнены по решению трибуналов разных стран или же приговорены к различным срокам тюремного заключения. Желающих активно поддерживать пронацистские организации становилось все меньше, соответственно, оскудевала и финансовая база еще существующих. В новых геополитических условиях актуальность декларируемых задач во многом была исчерпана, хотя и не искоренена до конца, о чем свидетельствует возрождение неонацизма ближе к концу ХХ века.

А что же Ватикан? Как бы он ни открещивался от причастности к секретной деятельности, в различные общественные круги стали просачиваться шокирующие разоблачения от лиц, которые много лет были в самом центре «оперативной работы».

Одно из крупнейших разоблачений сделал бывший профессор Григорианского университета, архитектор по первоначальному образованию Алигьери Тонди. На протяжении длительного периода, с 1936 по 1952 год, Тонди состоял в братстве Ордена иезуитов и, занимая пост вице-директора Григорианского университета, имел достаточно высокое положение в ватиканской иерархии. Католический профессор, он должен был активно изучать марксизм, положение дел в СССР и в других странах народной демократии, анализировать поступающую открытую и секретную информацию с целью «доказать необоснованность» популярного социального учения и теоретически подкрепить борьбу с социализмом. Но, погрузившись во все это, на 44-м году своей жизни профессор Тонди отказался от католицизма и осознанно примкнул к коммунистам. В 1952 году в газете Итальянской коммунистической партии «Унита» он опубликовал серию жестких разоблачений о Ватикане; позднее его статьи были выпущены отдельным изданием под названием «Ватикан и неофашизм». В 1953 году вышла книга Тонди «Иезуиты», а чуть позднее еще одна — «Тайная власть иезуитов».

По данным профессора Тонди, работа «Католического действия» имела именно политическую направленность. Во всех «учреждениях, на собраниях, на лекциях — словом, повсюду господствовали политика и самый неистовый, самый свирепый антикоммунизм, кровожадный даже в выражениях». Глава «Католического действия» Луиджи Джедда стал крестным отцом создания религиозных организаций нового типа, так называемых «Гражданских комитетов». Эти комитеты были основаны в феврале 1948 года и сразу же приняли активное участие в подготовке избирательной кампании в Италии. То, что они были средствами обработки мозгов, легко доказывается при обращении к документу 1951 года «Организация и план работы местного Гражданского комитета». В нем по пунктам расписано, как прокачивать мозги электорату.

В своих работах Тонди говорит о значительной финансовой поддержке, оказываемой американскими монополиями Ватикану: «Монсиньор Фаллани из ватиканского секретариата иностранных дел как-то откровенно сказал мне: “Сейчас Америка посылает нам столько долларов, сколько необходимо, ибо она нуждается в нас как в политической силе”». Подобная инсайдерская информация прекрасно характеризует «мгновенную трансформацию» политики папы Пия XII в быстро меняющихся обстоятельствах послевоенного мира.

Понтифик назначил на руководящие должности больше неитальянцев, чем любой другой папа до него, и в приоритете у него были американцы. Так, Джозеф Патрик Херли стал регентом нунциатуры в Югославии в 1945 году, Джеральд О’Хара — регентом нунциатуры в Румынии в 1947 году, а Джозеф Мюэнк в 1949 году стал сначала регентом, а потом нунцием в Германии. Напомним, что Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли стал понтификом 2 марта 1939 года, когда Вторая мировая война фактически уже была предрешена. Пресса нарекла его «папой Гитлера». Но есть и другое мнение: «Папа римский Пий XII имел подлинную привязанность и даже любовь к Германии, однако нельзя сказать, что он разделял те же чувства по отношению к криминальным элементам, в руках которых эта страна оказалась. Папа с опаской относился и к большевизму — идеологии, посвященной уничтожению Церкви, главой которой сам являлся. Симпатии его скорее принадлежали странам-союзникам и демократиям, и в особенности это касалось США, в чью военную экономику он перевел и вложил значительную часть активов Ватикана». Но и Ватикан не остался внакладе. Например, во второй половине победного 1945 года на «миссионерскую» пропаганду в Европе глава всемирно известной банкирской семьи Рокфеллер выделил несколько миллионов долларов.

В начале 1950 года в Ватикане было созвано специальное совещание, на котором обсуждались мероприятия по усилению шпионско-диверсионной деятельности в СССР и странах народной демократии. На этом совещании было решено организовать в Риме двухгодичную специальную разведывательно-диверсионную школу. Окончившие эту школу направлялись резидентами в страны «советского влияния» — в качестве католических священников. Также были открыты специальные курсы в Милане и Венеции для подготовки радистов и шифровальщиков. Все учебные заведения такого рода были снабжены новейшим по тем временам американским оборудованием. Преподаватели — опытные офицеры американской разведки. Слушатели часто подбирались из числа доверенных лиц духовного звания.

После окончания Второй мировой войны разведка Ватикана никуда, разумеется, не исчезла, она подверглась текущей реорганизации и в итоге объединилась с разведывательной службой Ордена иезуитов. Вновь созданный разведывательный орган возглавил генерал Ордена иезуитов Жан Батист Янссенс. Вся структура подчинялась государственному секретарю Ватикана кардиналу Монтини. Одним из заместителей разведывательной службы Ватикана был назначен представитель Ордена доминиканцев Морлион, занимавший одновременно пост директора «Центра информации для Бога», а вторым заместителем объединенной разведки Ватикана стал представитель Ордена иезуитов Шмидер, одновременно являвшийся директором секретной разведывательной организации самого Ордена. Это лишний раз свидетельствует о хорошо продуманной преемственности при подборе руководящих кадров в разведывательные и секретные органы, а как следствие — о профессиональном умении духовных лиц эффективно вести негласную работу.

По данным итальянской книги «Секретные документы ватиканской дипломатии», вышедшей в 1948 году, всеми разведывательными органами Ватикана непосредственно руководил папа Пий XII, который постоянно устраивал закрытые совещания с участием кардинала Монтини и задействованных в секретных операциях руководителей разных направлений нелегальной работы.

В июне 1948 года США и Ватикан заключили секретное соглашение, по которому Америка обязалась финансировать «антикоммунистическую» деятельность Ватикана в новых условиях. В свою очередь, папа Пий XII обязался максимально активизировать деятельность Ватикана, направленную против СССР и его союзников. На усиление разведывательной деятельности Ватикана только в Европе — в основном против СССР и других социалистических стран — секретные фонды США предоставили более миллиона долларов.

В апреле 1948 года одна из европейских газет в качестве утечки информации опубликовала статью «Деятельность шпионской службы Ватикана», где были изложены секретные директивные указания, переданные понтификом своей разведывательной службе. Папа требовал, чтобы все католические организации, все монашеские ордена и все «верные слуги Божьи» максимально использовали свои возможности для сбора разведывательных сведений. Периферийная сеть ватиканской разведки должна была установить контакт с местными резидентурами американской и английской разведок, чтобы передавать им информацию для усиления борьбы с коммунизмом. А информацию особо секретного характера надлежало напрямую передавать в главный центр ватиканской разведки.

В 1946 году Орден иезуитов насчитывал 28 234 члена, и каждого из них можно было рассматривать в качестве потенциального разведчика. Немецкий журнал «Вельтбюне» опубликовал статью Джузеппе Наварра «Небесная рать» с рассказом о тогдашней диверсионной и подрывной деятельности иезуитов: «Это главный, наиболее боеспособный, наиболее опасный отряд “стратегических резервов” папы. У иезуитов нет определенной сферы действия, им поручаются, так сказать, “специальные” задания… Они представляют особый ударный отряд. Орден является венцом державы папы и одновременно самым эффективным ее оружием. Там, где нужно пробить брешь для проникновения политики католицизма, там, где нужно ликвидировать прорыв в собственных рядах, там, где “небесные полки” начинают шататься под ударами, — там на арене появляются иезуиты. Это — палачи и инквизиторы во времена борьбы с реформацией, это — воспитатели в княжеских домах до и после Французской революции, это — авангард империализма в колониях, это — автоматчики в сражении против социализма».

Укрепление отношений с представителями американских элит всегда было в фокусе внимания Ватикана. Вот очень показательный пример. У Ватикана еще до войны установились тесные отношения с представителями крупного капитала Соединенных Штатов, в частности с банкирским домом Моргана. Еще в начале 1938 года папа Пий XI наградил высшими ватиканскими орденами американских банкиров Джона Пирпонта Моргана и Томаса Ламонта. По этому поводу газета «Дейли уоркер» писала, что папа нечасто награждает даже католиков, а между тем, Морган и Ламонт — не католики. «Традиция» продолжилась: в 1951 году папа Пий XII присвоил Роуз Кеннеди титул графини за «образцовое материнство и благотворительность». Роуз была «матриархом» знаменитого финансово-политического клана Кеннеди. Один ее сын станет президентом, другой — сенатором, дочери выйдут замуж за влиятельных людей. Ум, воля и характер Роуз Кеннеди заслуживают отдельного повествования, она была «теневой главой семьи Кеннеди». Но формально Роуз была всего лишь женой американского бизнесмена и политического деятеля. И тем удивительнее, что титул получила именно она, а не ее муж.

Папа Пий XII, с которым не раз встречался Григулевич, безусловно, неоднозначная фигура. Немногие знают, что, еще будучи кардиналом, он работал над заключением конкордата с нацистской Германией. Документ, многие положения которого действуют до сих пор, был подписан в 1933 году. Германия признавала свободу Ватикана в решении церковных вопросов и санкционировала доступ священников в госпитали и другие государственные учреждения фашистского Рейха. Ватикан, в свою очередь, отказывался от права на создание политических организаций и согласился с запретом на членство клириков в партиях. Многие критики полагают, что Святой Престол, заключая конкордат, по сути, пошел на прямую сделку с дьяволом, с учетом того что нацистская идеология и общехристианские ценности абсолютно несовместимы.

Историки Ватикана полагают, что выбор в пользу Пачелли при выборе папы был сделан сознательно по причине, которая, возможно, перевешивала все остальные: над Старым Светом нависла нацистская угроза, а кардинал Пачелли имел серьезные дипломатические навыки и слыл германофилом. Еще бы — в период с 1917 по 1929 год он занимал пост папского нунция в Германии. За этот период он наладил обширные личные связи и установил рабочие контакты с широким кругом лиц (что, правда, подкидывало козырей и в руки его критиков).

Есть интересные данные, полученные от официально назначенных Рейхом ответственных за контролем над церковными структурами. Одним из них был доктор теологии Карл Нейгауз — штурмбанфюрер СС, курировавший всех церковных агентов Третьего рейха и отвечавший за множество секретных операций на европейской части Евразийского континента. После завершения войны он оказался в советском плену и дал показания по широкому кругу вопросов. Одним из его агентов был австрийский пресвитер Иоганн Денк, имевший оперативный псевдоним Шмидт. В довоенные годы Денк, исполнявший миссию в Баварии, познакомился и сблизился с кардиналом Пачелли, о чем проинформировал свое руководство в германских спецслужбах. Донесения от Шмидта поступали регулярно, а когда Пачелли стал папой Пием XII, подробнейшая информация ложилась на стол уже высшему руководству Рейха, включая Адольфа Гитлера. Агент фиксировал все — от переговоров, свидетелем которых был, до настроений и сомнений понтифика. Если кто и был под колпаком спецслужб, так это ничего не подозревающий (?) понтифик.

Дэвид Кертцер, профессор Университета Брауна в США, отмечает, что папа Пий XII «был, возможно, самым противоречивым папой в современной истории Церкви». Большой специалист по вопросам личных и профессиональных отношений кардинала Пачелли / папы Пия XII и Муссолини, профессор Кертцер описывает понтифика как «осторожного человека, в начале войны соизмерявшего свои действия с оценкой, согласно которой нацисты могли победить и даже оккупировать Ватикан».

Помимо важной роли в заключении конкордата и связей с политическими режимами Европы, вступившими на путь сотрудничества с Гитлером, папе Пию XII в вину ставится отказ от открытого осуждения геноцида евреев. Но здесь допустим и другой взгляд: отсутствие гневных заявлений, вероятно, позволило Ватикану помогать евреям, многим из которых удалось спастись благодаря тому, что крохотное государство приютило их на своей территории и помогло переоформить документы. По данным различных источников, от уничтожения было спасено от четырех до восьми тысяч евреев.

Одной из сенсаций стало заявление Майрона Тейлора, американского представителя в Ватикане, что в сентябре 1942 года папа был информирован о ликвидации гетто в Варшаве, о том, что «всех евреев вне зависимости от возраста и пола расстреляют, из их тел вытопят жир, а кости переработают для удобрений». Гетто действительно было ликвидировано после восстания 19 апреля — 16 мая 1943 года, но Ватикан ни до, ни после официально не выступил с осуждением чудовищного злодеяния.

Открытие папских архивов (это произошло в начале марта 2020 года) вряд ли сможет изменить мнение еврейской общины Рима в отношении папы Пия XII, считает главный раввин итальянской столицы Риккардо Ди Сеньи. «В том, что касается событий, произошедших в Риме, мы находимся перед лицом двух противоречивых фактов. Первый из них более чем трагический: евреев, схваченных во время облав, депортировали на поезде в Освенцим, и этот поезд не был остановлен. Эта история всегда вызывала у нас множество вопросов. С другой стороны, в то же самое время открывались монастыри, чтобы прятать евреев. Противоречие серьезное. Но попробуйте объяснить это тысячам людей, попавших тогда в Освенцим».

Но есть и другое мнение. «Мы знаем, что папа Пий XII играл важную роль в попытках спасения евреев от нацистов, — уверенно заявляет раввин Давид Розен, директор отдела по международным и межрелигиозным делам в Американском еврейском комитете. — Лично у меня нет никаких сомнений, что он считал, что поступает правильно — в своем понимании».

Папу Пия XII обвиняли и еще долго будут обвинять в том, что он публично не протестовал против холокоста. Однако нельзя не признать — с благословения понтифика католическая церковь принимала определенные меры для спасения евреев. Например, итальянским и венгерским евреям, численностью до четырех тысяч человек, выдавались поддельные свидетельства о крещении и другие документы, подтверждавшие принадлежность к католической пастве. Во Франции еврейских детей, причем не всегда крещеных, прятали в католических школах и детских домах. И сразу капля дегтя: после окончания войны была издана секретная директива, запрещающая возвращение крещеных еврейских детей в их родные семьи, если родители исповедовали иудаизм, так как «дети, которых окрестили, должны содержаться в учреждениях, гарантирующих их христианское воспитание». Многие в результате лишились родителей, и им специально не сообщалось об их еврейском происхождении. Проблема получила огласку и привлекла широкое общественное внимание во Франции, когда вскрылась история Роберта и Джеральда Финэли. У этих детей нашлись выжившие родные, попытавшиеся вернуть мальчиков. Это удалось сделать только после многочисленных юридических разбирательств и судебных процессов. На волне возмущения некоторые французские католики добровольно вернули крещеных воспитанников в родные семьи. Есть информация, что так поступил и будущий папа Иоанн XXIII, на тот момент официальный представитель Ватикана в Париже.

До настоящего времени точное число возвращенных детей остается закрытым, и Ватикан никак не комментирует эту ситуацию.

Люди всегда остаются людьми, и у каждого человека есть как хорошие, так и плохие стороны. Хочется надеяться, что хороших больше. Берлинский епископ Конрад фон Прейзинг дважды пытался протестовать против нацистского режима, направляя запросы Ватикану. Он основывался на том, что в Германии проживало на тот момент более 21 миллиона католиков. Добавим, что многие из них по собственной инициативе организовывали подпольные центры по переоформлению документов германским евреям и иным категориям лиц, подлежащих депортации в концлагеря с последующим уничтожением. В Голландии в 1942 году священники выступили против депортации сорока тысяч голландских евреев в концлагеря. В ответ на это многих из них в эти же лагеря и отправили. Но Ватикан даже не попытался помочь им.

Дипломатическая гибкость никогда не была фактором со знаком «минус», но все имеет свои границы. Церковь в лице папы Пия XII могла бы занять жесткую позицию относительно нацистского режима, но она этого не сделала. А умение не замечать чудовищные преступления, в том числе в отношении служителей Церкви (несколько тысяч из них было отправлено в лагеря), как и быстрая смена приоритетов при колебании политических весов, увы, останутся в списке характеристик понтифика.

Иосиф Ромуальдович Григулевич занимался нелегальной работой больше двадцати лет, и с возвращением в Москву в 1953 году его активная жизнь не закончилась, хотя и повернула в другое русло. Он поступил в Высшую партийную школу, окончил ее в 1956 году и в том же году был уволен из нелегальной разведки. Интересно отметить, что у него не было воинского звания, хотя работа в разведке была засчитана нелегалу в общий трудовой стаж по формуле «год за два». Он посвятил себя научной, писательской и преподавательской деятельности. Будучи представленным к присуждению степени доктора наук без защиты диссертации за комплекс выполненных работ, Григулевич честно защитил вначале кандидатскую диссертацию, а в 1965 году стал доктором исторических наук; тема его докторской диссертации «Культурная революция на Кубе». В 1979 году Иосиф Ромуальдович был избран член-корреспондентом Академии наук СССР. В активе разведчика книги и статьи под литературным псевдонимом Лаврецкий — это девичья фамилия его мамы. В общей сложности он написал 60 книг и 400 статей! Показателем глубины его работ служит тот факт, что многие из них находятся в Библиотеке Конгресса США.

Умер Иосиф Григулевич в июне 1988 года, похоронен на Донском кладбище в Москве.

Новый год, казалось, не хотел наступать — атмосферы праздника не чувствовалось. Погода была слякотной, столбик термометра никак не желал опускаться ниже плюс четырех-пяти градусов. Да и мартовские островки грязного снега посреди декабря никак не соответствовали представлениям о кануне Нового года, которые мы вынесли из детства.

Банальности преследуют нас повсюду, делая жизнь до скуки предсказуемой. Но бывают дни, когда банальность становится желанной — не надо нам никаких изменений, пусть все идет как идет. Если бы, если бы…

Звонок сотового был совершенно обычным — никакого предчувствия. Я ответил, и молодая женщина произнесла сдержанно-стоическим тоном:

— Час назад папы не стало.

Мы все давно знали о его страшной болезни, о том, что на этой стадии рассчитывать на чудо уже не приходится. Борьба с недугом шла на протяжении нескольких лет, долгих, мучительных. Надежда время от времени маячила, но была слишком уж призрачной. А тут еще внезапно ушла из жизни супруга, которая всегда была душой нашей, да и вообще любой компании. Обладая мощной энергетикой и несомненными актерскими талантами, она щедро делилась своим жизнелюбием с окружающими, вселяя уверенность в завтрашнем дне даже самым замшелым пессимистам. Себе она помочь не смогла — сердце сильной и доброй женщины не выдержало напряжения в битве за жизнь любимого человека.

Слова в телефонной трубке звучали до неприличия обыденно. Мы обсуждали вопросы, связанные с траурными мероприятиями, как нечто само собой разумеющееся. Вскоре разговор был закончен, но я некоторое время продолжал сжимать трубку в руке, ощущая внутри пустоту. А экран еще долго светился, словно телефон пытался осознать своим ограниченным электронным умишком истинный смысл горьких слов: «Час назад папы не стало…»

…Командировка начиналась как-то со скрипом. Сначала возникли вопросы с программой, потом рейсы разных авиакомпаний просто категорически отказывались состыковываться. У меня не оказалось паспорта соответствующей категории, в котором к тому же нужно было поставить кучу виз. Да еще финансы запели романсы, и вполне могло случиться, что ехать придется на свои кровные.

Мы все бессмысленно суетимся, и в этом, наверное, причина того, что жизнь загнала нас, как лошадей на скачках. Но если нет движения, не будет и результата, а мне этот результат нужен был позарез. Некоторые старшие товарищи при виде моей назойливой персоны старались молча и побыстрее открыть сейф, вынуть оттуда все необходимое и, получив мою подпись на отчетном документе, столь же быстро и со вздохом облегчения захлопывали за моей спиной дверь. У других при моем появлении лицо кривилось в дежурной улыбке. У третьих губы начинали шевелиться в беззвучной матерной скороговорке. А кое-кто даже заходился в удушающем кашле, словно хронический астматик.

За три дня до вылета благодаря приложенным усилиям все было готово, но возникла обычная для подобной ситуации вынужденная пауза, во время которой ты просто не знаешь, чем заняться. Я многократно проверял все документы и в который уже раз старался вычитать что-либо новое в рабочих материалах, планируя варианты исполнения очередного задания.

Под утро сон был поверхностным и тревожным. Снилась всякая детективная чепуха с погонями и перестрелками — верный признак проблемной поездки. Однако пока все шло без сюрпризов. Машина, как положено, ждала у подъезда. В Шереметьево-2 примчались загодя. Оформление прошло как обычно. Чисто выбритый и слегка взбодренный коньяком Питон, один из моих сопровождающих, вырос как из-под земли и, бросив на меня строгий взгляд, «конфисковал» мой шикарный «пилотский» кейс из крокодиловой кожи, предмет зависти многих новоявленных бизнесменов первой перестроечной волны.

Вместе со вторым сопровождающим мы прошли в зал первого класса, где уже был накрыт наш любимый столик в дальнем углу. Питон появился минут через десять, неся мой кейс и традиционную бутылку «Хеннесси» из дьюти-фри. Молоденькая продавщица, семенившая за моим двухметровым товарищем, привычно положила передо мной чек и, получив соответствующую купюру в СКВ, улыбнулась на величину неспрошенной сдачи, затем вальяжно, чуть покачивая округлыми бедрами, удалилась. Мужики проводили девчонку восхищенными взглядами и отработанным движением обезглавили бутылку шикарного коньяка.

— Улетать с Родины и возвращаться на Родину надо под анестезией, — прозвучал наш традиционный первый тост, и обжигающая жидкость разлилась благостным теплом по телу.

Я заказал уже третью чашку кофе и третью перемену закуски, а мужики, разменяв очередную сотню баксов из моего бумажника, допивали вторую бутылку коньяка за предстоящую поездку.

Молоденький старлей проскользнул в зал, подскочил к Питону, что-то шепнул на ухо и так же моментально исчез.

— Борисыч, гони еще сотню, а лучше полторы — задержка рейса.

Питон привычным жестом смахнул со стола купюру и, четко выдерживая линию, проследовал в известном направлении, чтобы через несколько минут появиться с очередной порцией незаменимого для его жизненного равновесия напитка.

Пока его не было, второй сопровождающий задумчиво посмотрел на меня и, чуть поглаживая подбородок, изрек:

— Как с пересадкой-то будет?

— Прорвемся. Если что, переночую и вылечу утренним рейсом, — пожав плечами, ответил я.

Наконец объявили посадку, самолет взлетел и взял курс на Мадрид. Полет предстоял долгий, и я поудобнее устроился в салоне первого класса. Половину эконома занимала наша сборная, летевшая на международные соревнования. Рослые и крепкие ребята в одинаковых костюмах, излучая уверенность и молодой задор, то и дело шутили со стюардессами, да и сами перебрасывались шутками, а их тренеры, сидя со мной в одном салоне, деловито обсуждали предстоящие соревнования и возможные тактические комбинации. Остальные пассажиры читали, ели, пили или спали, каждый по-своему коротая часы полета.

Аэробус плавно вышел из виража, и шасси мягко коснулись бетонной полосы мадридского аэропорта. В терминал пассажиры прошли, почти не останавливаясь. Полусонные пограничники быстро нашлепали визы в паспорта и мгновенно испарились, закрыв свои кабинки. Багаж долго не появлялся, и пассажиры, проклиная нерасторопность испанских служащих, слонялись по пустому терминалу.

Я сразу обратил внимание на высокого, слегка сутулого мужчину, к которому бросились руководители сборной, наперебой задавая бесконечные вопросы. Мужчина неспешно и как-то по-домашнему стал объяснять, что все готово, что, несмотря на долгую задержку, автобусы ждут спортсменов, что в гостинице уже заказан ужин, а утром состоится тренировка. На транспортерной ленте появились первые чемоданы, и все бросились за своим багажом.

Теперь настало мое время. Я подошел к мужчине, представился и передал привет от общего знакомого. Тот вежливо поздоровался и настороженно окинул меня взглядом. Пришлось достать одну из специально заготовленных для такого случая бумаг. Изучив, он молча вернул мне ее и произнес:

— Пожалуйста, подождите меня, я отправлю делегации и вернусь. У вас есть багаж?

Я молча показал на стоявшие у моих ног кейс и сумку-чемодан с ярлыком VIP-зала.

— Подождите, пожалуйста, — мягко улыбнувшись, повторил он и повел спортсменов к автобусам, стоявшим у входа в терминал.

В зале остались лишь таможенники, спящая за стойкой сотрудница авиакомпании «Иберия» и несколько праздношатающихся испанцев, которые ждали неизвестно чего или кого.

Вскоре мужчина снова возник в дверях терминала. Приблизившись ко мне, он забрал мои авиабилеты и разбудил сотрудницу авиакомпании. Разговор был недолгим, женщина опустила голову на сложенные руки и снова задремала, а мой новый знакомый вернулся ко мне:

— Все улажено. Полетите на острова любым завтрашним рейсом, сейчас уже поздно. В город ехать не рекомендую: не успеете разместиться в отеле, как уже нужно будет возвращаться обратно, а с их расторопностью запросто опоздаете.

Он улыбнулся и кивнул в сторону двух молодых испанцев, которые с подчеркнуто отсутствующим видом курили в дальнем углу зала, изредка поглядывая на нас. Я отметил про себя, что парни удивительно похожи друг на друга: у обоих оливкового цвета глаза и тонкие черные усики над верхней губой.

— Давайте поужинаем, Юрий Константинович, — предложил я, чем вызвал его удивление.

— Давайте, — кивнул он. Его улыбка была располагающей.

Мы, не торопясь, прошли в ночное кафе, я накинулся на еду, а Юрий Константинович пил сок и незаметно поглядывал по сторонам. Ужин прошел в молчании, мы присматривались друг к другу.

Наконец он спросил:

— У вас открытая дата в билетах. Когда планируете возвращаться?

— Все зависит от погоды и загара. Если надоест купаться и жариться на песке, то вернусь уже на следующей неделе, а если не надоест, то визы хватит практически на год.

Внимательные глаза изучающе сканировали мое лицо. Он сделал несколько маленьких глотков.

— Сок здесь на удивление хороший. Я оставлю вам свой телефон. На всякий случай.

Я молча кивнул.

Ужин закончился, мы поднялись и, прощаясь, пожали друг другу руки. Он посмотрел на меня каким-то домашним взглядом, отчего на душе стало немного спокойнее.

Слегка сутулясь, Юрий Константинович медленно удалился. Двое оливковоглазых сверлили взглядами его спину. Мне оставалось только взять багаж, перебраться по переходу в терминал внутренних испанских линий, найти в углу скамейку и, разместив багаж за спиной, погрузиться в чуткое забытье.

Знаменитый московский многогранник на Пехотной всегда был окружен неким ореолом таинственности и слыл образцом системной субординации. Последнее приобретает особую важность в те моменты, когда ведомство официально прощается со своими навсегда выбывшими из списков личного состава сотрудниками. Я имею в виду траурную церемонию.

Небольшие группки людей концентрировались около ворот или в небольшом дворике перед залом прощания. По этой концентрации, по перешептыванию, по громким, совсем не характерным для процедуры похорон возгласам можно было безошибочно определить, кто с кем знаком, сколько лет люди не виделись и где им довелось вместе служить. Незнакомые люди здоровались сдержанно и, внимательно вглядываясь в лица друг друга, старались понять, что связывает визави с тем, кого вот-вот привезут в траурный зал.

Вытянутые колени штанов сотрудников среднего звена резко контрастировали со стрелками безукоризненно выглаженных брюк начальствующего состава. По взглядам, приветствиям и ритуальным особенностям рукопожатий несложно было догадаться о месте каждого из них на служебно-карьерной лестнице. И только ближайшие родственники покойного оставались не охваченными этой невидимой системой координат. Им-то что до субординации?

Перебрасывались отрывочными фразами, вспоминая усопшего, подходили к родственникам и старались хоть как-то смягчить горечь потери. Процедура, свидетелем которой мне приходилось быть не единожды, всегда производила на меня впечатление некоего формализованного действа, выработанного много десятилетий назад в недрах закрытого сообщества и разыгрываемого в соответствии с протоколом прощания с умершими или погибшими сотрудниками.

То и дело у ограды парковались машины разного уровня престижности. Приехавшие, сняв целлофан с траурных букетов, скапливались перед крыльцом, присоединяясь к скорбной толпе. Все присутствующие старались, однако, не выходить за рамки своего микросообщества.

Двери зала прощания все еще были закрыты. Темы разговоров постепенно теряли связь с причиной, заставившей приехать сюда. Обсуждались служебные перестановки, перспективы карьерного роста, пенсионные дела, говорили о личных неурядицах, вспоминали какие-то далекие события. Жизнь есть жизнь, и пока человек дышит, он продолжает жить своими интересами и проблемами. Остановить это броуновское движение невозможно. Только смерть это движение останавливает, а может, просто переводит в другую плоскость. Мы же не знаем, что там — за чертой.

Наконец гроб вкатили в зал и установили на постамент. Обнажив головы, присутствующие удивленно всматривались в лицо усопшего. Смерть никого не красит, но тяжелая и мучительная болезнь практически до неузнаваемости изменила облик Юрия Константиновича. Он стал похож на мумию, обтянутую пожелтевшей кожей. Многие опускали взгляды в пол.

Пол был приятно прохладным. В пекле юга и при дефиците питьевой воды это было спасением, но спасением чреватым. Прохлада пола увеличивала шансы свалиться с тяжелейшей простудой. Я нехотя надел шлепанцы и продолжил мерить свое бунгало шагами. Все складывалось великолепно и одновременно до ужаса отвратительно.

Неожиданный и быстрый успех моего предприятия породил массу проблем. По ночам меня мучили кошмары, основательно забытые со времен раннего детства. Внутри все клокотало. Опресненная вода в душе не снимала напряжения, а заплывы в море скорее напоминали погружение в теплый бульон первобытного океана.

Облегчение, и то лишь на короткое время, приносило давнишнее изобретение советских морпехов: ликер «Малибу», крепкий семидесятишестиградусный ямайский ром и холодное кокосовое молоко с добавлением мелко колотого льда из дистиллированной и прокипяченной воды. Но злоупотреблять лекарством в угоду потенциальной ангине совсем не хотелось. Накопленная энергия не могла найти выход, и я метался целыми днями по комнатам глинобитного домика с традиционной испанской вентиляцией, которая позволяла обходиться без кондиционера, но не могла спасти от вынужденного, приводящего в исступление ожидания.

Все возможные связи были потеряны, оставалось еще несколько дней, которые необходимо было просто пережить, чтобы потом спокойно выбираться из всей этой жаркой августовской кутерьмы. Надо было принимать решение.

Наконец мысли выстроились в более или менее стройную шеренгу и, будучи расставленными по местам, позволили создать целостную картину происходящего.

Да, необходимо рискнуть и позвонить, выстроив хотя и тонкую, но все-таки реальную линию подстраховки. Телефон никак не хотел соединяться с континентом, выдавая нечленораздельное бульканье и электрический треск за подобие активности. Только через полчаса неудачных попыток удалось дозвониться по нужному номеру, но искомый абонент отсутствовал, и пришлось оставить свой номер для обратной связи. Трубка массивного, почти антикварного аппарата с грохотом опустилась на белый корпус.

Стрелки часов ползли по циферблату с неимоверной медлительностью, а солнце делало все возможное, чтобы пробраться внутрь помещения и нагреть его вместе со всем, что в нем находится, до предельно высокой температуры. Я пошел в спальню, открыл внутренние ставни, создавая конвекционный поток, спасающий от невыносимого зноя, упал на постель и забылся тем тревожным, поверхностным сном, который так необходим, когда возникает потребность убить время.

Звонок подбросил меня на кровати, и я потянулся к телефону. В трубке несколько раз что-то громко треснуло, как будто кто-то ломал на куски мембрану. Я слегка отвел ее в сторону, но тут же прижал к уху, услышав уже знакомый, с мягкими обертонами голос.

— Добрый день. Как погода?

— Здравствуйте. Жара стоит невыносимая, но по прогнозу, может быть, через пару дней будет свежее. Если прогноз не оправдается, то такая жара простоит еще пару недель.

— Не обгорите на солнышке. До свидания.

В трубке раздались короткие гудки, но этот разговор, на первый взгляд ничего не значивший, вдохнул в меня силы. Я бросился в душ, и теплые струи опресненной воды показались мне чуть прохладнее обычного. В желудке запорхали бабочки, как перед выходом на поединок, а под ложечкой засосало от внезапно проснувшегося голода. Теперь можно работать дальше.

Прощальные речи были сдержанно-деловыми и предельно корректными. Выступавшие словно боялись сказать лишнее и в то же время старались отдать должное товарищу, навсегда покинувшему их ряды. Несколько венков в изголовье и пара десятков букетов закрыли подножие. Речи закончились, люди поочередно подходили к гробу, брались за край и безмолвно прощались с тем, кто уже не мог им ответить. Затем подходили к осиротевшим дочерям Юрия Константиновича, чтобы поддержать их, передать частицу того тепла, которое не досталось их отцу.

Траурные венки, словно почетный караул, выстроились у машины-катафалка. Курсанты медленно пронесли гроб мимо застывшей шеренги. Через несколько минут траурная процессия двинулась в сторону кладбища. Ехали колонной, медленно, словно нехотя, стараясь оттянуть момент окончательного прощания, давая возможность еще раз мысленно вернуться к своим воспоминаниям.

Вечно суетящаяся Барселона прощалась со мной неласково. Стояла все та же изнуряющая жара. Полуденная сиеста смела большинство людей с улиц, чтобы впустить их обратно только к заходу солнца, когда морской бриз разбавит пекло прохладным воздухом. Лишь после этого можно будет перевести дух, город наполнится шумом голосов, оживут бесчисленные уличные кафе, а в тенистых аллеях появятся парочки разных возрастов.

Тяжелые стальные ворота захлопнулись за моей спиной, и я остался один на один с обжигающим августовским солнцем. Мне надо было пережить этот день под палящими лучами солнца, слоняясь по городу и таская за собой прилипчивых сопровождающих.

Наконец я взял такси и поехал в аэропорт, зарегистрировал билет на последний рейс и, чтобы не таскать багаж, оставил его на стойке регистрации для отправки, а затем вернулся в город, чтобы пробыть там до вечера.

Небольшой самолет авиакомпании «Иберия» круто взмыл в небо, и только пассажиры успели справиться с предложенным им перекусом, как машина стала снижаться, маневрируя в воздушных коридорах.

Рейс был последним, терминал — почти пустым. К тому же суббота сказывалась на сотрудниках аэропорта. Все, кто мог, уже отправились на выходные отдыхать, а тем, кто дорабатывал смену, совсем не хотелось работать. Они словно отбывали ненавистную повинность, отмахиваясь от пассажиров, как от назойливых, надоевших мух.

Я сразу увидел знакомую фигуру: слегка сутулящийся человек неторопливо направлялся в мою сторону. Кейс был у меня в руках, а вот чемодана на багажной вертушке мы так и не дождались. Полицейский и таможенник с явным неудовольствием оформили бланк о пропаже багажа и были рады нашему уходу, обнадежив на прощание знаменитой испанской фразой:

— Маньяна, маньяна[22].

Машина не торопясь выехала на шоссе и спокойно покатила в сторону города. Небольшой четырехзвездочный отель «Айтана» встретил меня кондиционированным воздухом уютного маленького номера и хорошим ужином. Мы распрощались с Юрием Константиновичем в надежде, что багаж за ближайшие несколько дней или, если чудо произойдет, до моего отлета домой все-таки найдется. Воскресное безделье в Мадриде усугублялось тем, что все магазины были закрыты. Оставался только единственный работающий в городе супермаркет «Томбо» с веселым слоненком на шаре. Что же, придется отправиться туда и купить себе хотя бы пару рубашек на смену и белье.

Огромная порция холодного сорбе придала живости, а душ вернул радость жизни. А после обеда в отеле меня уже поджидали двое полицейских с моим опломбированным чемоданом. У стойки бара я заметил знакомую сутуловатую фигуру: мой куратор, примостившись на высоком стуле, исподволь наблюдал за всем происходящим. Полицейские внесли чемодан в номер и в присутствии старшего менеджера отеля потребовали вскрыть чемодан и проверить целостность вещей. Все было на месте, только разложено чуть-чуть не так, как я это сделал, покидая Барселону. После подписания протокола об отсутствии претензий все удалились, я спустился в бар и сел у стойки, опираясь на нее локтем.

— Отлет завтра утром, — сказал Юрий Константинович. — Билет уже у меня. Свои билеты перерегистрировать не надо. Такси закажите, пожалуйста, сами. Встретимся в аэропорту. — Последние слова он произнес на ходу.

— До завтра, — попрощался я и остался в баре.

Вечер пролетел незаметно, а утром я уже сидел в машине юркого таксиста, который с неимоверной прытью доставил меня к хорошо знакомому терминалу. Юрий Константинович уже был здесь.

Мы долго гуляли по терминалу в ожидании посадки, говорили о всякой всячине, деликатно обходя главную тему, которая стала причиной нашего знакомства. Покидая терминал, я оглянулся. Двое испанцев с зоркими глазами оливкового цвета неотрывно следили за нами. Один из них помахал мне и, прежде чем опустить руку, вдруг сжал ее в кулак с понятым кверху большим пальцем. Легкая ухмылка не сходила с губ под тонкими красивыми усами. Я постарался изобразить на лице подобие дружеской улыбки.

Мы вошли в трубу, соединяющую терминал с бортом самолета.

— Спасибо за подстраховку. Извините, что загрузил вас своими проблемами.

— Могло быть еще хуже?

Я молча кивнул. Он долго и пристально смотрел мне в глаза и, выдержав паузу, искренне и проникновенно произнес:

— Удачи вам. Вы еще молоды, и успех вы умеете завоевывать, а вот удача вам не помешает. С возрастом вы будете чувствовать это по-другому.

Юрий Константинович проводил меня до самолета и напоследок тепло пожал руку.

Машины остановились у белого куба крематория. И снова венки вдоль дороги, по которой двигалась процессия. И снова солдаты выстроились в почетном карауле. На уши давила гулкая кладбищенская тишина, которую трижды разорвали залпы прощального салюта. Гроб установили на специальном возвышении, дверцы крематория отворились, и гроб медленно поплыл в бесконечность.

Мы были знакомы более пятнадцати лет, и вот сейчас Юрий Константинович покидал нас, чтобы уже никогда не вернуться. Покидал тихо, молча и навсегда.

Жизнь устроена так, как она устроена. Мы приходим в этот мир, чтобы рано или поздно покинуть его. Это неизбежность, с которой каждому из нас жить. Сильный, красивый человек, покидая этот мир, оставлял каждого из нас со своими мыслями, переживаниями, страстями и эмоциями. Его фамилия странным образом соответствовала тому процессу, при котором мне в очередной раз довелось присутствовать. Он покидал нас, оставляя нам своих дочерей и внуков, оставляя память о себе, пробудив в нас чувство благодарности за умение тайно и незаметно делать то большое добро, которое могут оценить далеко не все и далеко не всегда. Он покидал нас, предоставив нас самим себе. Вопрос в том, сможем ли мы стать достойными самих себя.

Люди создают и разрушают общество, в котором живут. Одни вершат судьбы других тайно или явно. Больше, конечно, тайно — в этом и заключается сакраментальная сущность самой системы управления, ее невидимых рычагов и пружин, которые управляют сложными механизмами социума. Многое в ушедшем XX столетии будет еще очень долго будоражить умы и чувства людей, разделяя их на восхищенно-возвышенных приверженцев разных теорий и яростных ниспровергателей. Так будет всегда! Единое мнение возможно только перед лицом всепоглощающей вселенской катастрофы; во всех же остальных случаях мир столь же многообразен, сколь многообразны мнения каждого отдельно взятого человека.

Не стоит навязывать читателю какое-то определенное мнение. Лучше предоставить ему возможность самостоятельно разобраться в противоречиях той сложной и неоднозначной эпохи. Преданные своему Отечеству люди бескровно или кроваво, правильно или не очень старались отстоять ценности и принципы, в которые верили.

Берлин жил своей обычной жизнью. День в этом непредсказуемом с точки зрения погоды городе обещал быть солнечным. Горожане спокойно занимались своими делами и ведать не ведали о моих приготовлениях. Анатолий Сергеевич позвонил точно в назначенное время и уверенно подтвердил готовность к запланированному мероприятию. Я чмокнул еще дремавшую в теплой постели супругу и направился на кухню варить кофе. У меня было такое ощущение, будто я воссиял изнутри каким-то удивительным светом. На душе было легко и радостно.

Курс на спецфакультете Академии полиции завершился, как всегда, удачно, мероприятия в посольском Доме советской культуры прошли на ура. Немецкая сторона долго благодарила наших представителей. Поездка подходила к концу, впереди ждала защита докторской диссертации и долгожданная радость получения диплома из рук самого академика Станислава Сергеевича Шаталина в ходе официальной презентации и при активном участии в ней штатских и не очень штатских знаменитостей.

Здесь, в Берлине, окружавшая меня великолепная команда дипломатов создавала такой прекрасный настрой, что даже жена, которая всегда с повышенной чувствительностью относится к моему душевному состоянию, отметила, насколько я посвежел и отдохнул, несмотря на напряженный рабочий график. Ей тоже было приятно общаться со всеми этими прекрасными людьми.

Пока чудо буржуинского заварочного машиностроения сосредоточенно пыхтело, сливая содержимое рабочей емкости в новомодную стеклянную колбу и сшибая с ног ароматом кофе, я случайно остановил взгляд на напольных весах. Какая-то неведомая сила подтолкнула меня к ним, и я встал на платформу. Посмотрев вниз и убедившись, что дела не так уж плохи, я решил немного увеличить нагрузки в спортивном зале: сбросить килограмма два-три и чуточку подобраться не помешает. В этот момент кофеварка отчиталась на своем профессиональном языке о проделанной работе, и я бросился разливать кофе по чашкам, чтобы одну из них вместе с завтраком отнести жене в постель.

Так как процедура подавания кофе в постель повторялась нечасто и только в периоды нашего пребывания за рубежом, мне очень хотелось, чтобы все было, как в прекрасных французских фильмах. Да и к тому же надо было торопиться, чтобы кофе не успел остыть.

Вскоре перед женой красовался родной жостовский поднос с классическим европейским завтраком в немецкой комплектации. Я чувствовал себя на высоте. Оставалась самая малость — пережить последние мероприятия по повышению моего интеллектуального уровня, а равно и по укреплению авторитета нашей страны на международной арене, включая, само собой, мой собственный. Короче, я сиял, как олимпийская медаль.

Второй контрольный звонок застал меня в конце завтрака. Сергеич, как называют его близкие друзья, был пунктуален и по-службистски точен. Я мельком взглянул на часы — оставалось еще достаточно времени. Ну что же, можно привести себя в порядок и кое-что посмотреть перед рабочей встречей.

Точно в назначенное время во внутреннем дворе уже стояла наша любимая машина — «шевроле люмина». Мы так привыкли к этому минивэну, что на других посольских машинах почти не ездили.

За рулем сидел улыбчивый шофер Анатолий. Этот человек умело скрывал под своей сугубо водительской внешностью блестящие навыки той работы, которая всегда скрыта не только от профанов, но и от большинства посвященных, особенно чужих.

Молоденький переводчик Алеша, интеллигентного вида очкарик в сером костюме-тройке, всего две недели назад получивший первую в своей жизни аккредитационную карточку и только начинающий карьеру дипломата, застыл около открытой двери машины по стойке смирно. Его роль была определена предельно просто — переводить мою речь и те слова, которые будут сказаны обо мне. А «ежели чаво», то я смогу подсказать ему, как переводится тот или иной специальный термин. В общем, все выглядело «кагэбычно».

Анатолий уверенно вел нашу машину по отработанному маршруту, направляясь к знаменитому по многим книгам и фильмам бывшему зданию Главного управления имперской безопасности Третьего рейха на Принц-Альберт-штрассе. Время внесло небольшие коррективы в декор этой громадины, построенной во времена фашизма в стиле тоталитарного классицизма. Отсутствие в пустующих нишах фасада орлов со свастикой и аккуратные каменные заплаты на месте пробоин, полученных в ходе штурма Берлина в апреле — мае 1945 года, ничуть не ослабили ощущения прикосновенности к столь далекой и в то же время совсем близкой истории.

Несмотря на свои впечатляющие размеры, двери легко поддались и впустили нас во внутренний отстойник. Внимательный, но туповатый на вид дежурный офицер быстро нашел мою фамилию в списке и услужливо пригласил в фойе. Электрическая кнопка послала невидимый сигнал замку, который, легко щелкнув, позволил войти мне, Алексею и Анатолию. И тут же дверь за нами закрылась, отрезая пути к отступлению.

Мы оказались в огромном, похожем на спортзал холле. Ни малейшего намека на мебель. Интерьер строг и подавляет размерами. Возможно, из-за впечатляющей площади помещения нам стало казаться, что время остановилось. Мы недоуменно поглядывали друг на друга, не зная, чем объяснить это удручающее, необъяснимое отсутствие пунктуальности с немецкой стороны. Анатолий между делом успел воспользоваться туалетом. Дежурный офицер дважды выскакивал из своей бронированной клетки и, извиняясь, просил еще немного подождать в связи со служебной необходимостью. Мы приготовились ждать.

Наконец одна из внутренних дверей открылась, и в холл вышли два офицера в полицейской форме. Они подчеркнуто вежливо поздоровались и предложили нам пройти с ними, всем троим. Мы с Анатолием мельком переглянулись. Подобная ситуация вкупе с непредвиденной задержкой явно не вписывалась в предусмотренный протоколом ход событий. Пока Алексей тщательно переводил наши фразы, мы еще раз переглянулись. Что-то не так! Необходимо было срочно принимать решение. Стоп! Анатолий отпрашивался в туалет! На этом можно сыграть. Моя фамилия и фамилия переводчика фигурировали в официальных бумагах, что автоматически исключало возможность ретироваться незаметно, но с Анатолием совсем другое дело.

Я оборачиваюсь к нашему водителю и тоном начальника отправляю его назад, а переводчика прошу перевести, что водитель вместе с нами зашел в холл по разрешению дежурного офицера, чтобы посетить помещение с кабинками. В этот момент самым главным для нас было вывести Анатолия из здания, а остальное, как говорится, дело техники. Что делать, наш водитель знал прекрасно.

Немцы недоверчиво переглядываются, младший отправляется к дежурному, через минуту возвращается и подтверждает, что водитель действительно посещал вышеупомянутую туалетную комнату.

Анатолий со свойственным ему артистизмом изображает на лице гримасу страдания, смысла которой не понял бы только полный идиот, и с тоской поглядывает в сторону заветной комнаты с мужским профилем на двери. Старший «полицейский», ухмыльнувшись, говорит ему, что надо было заранее думать о последствиях приема пищи накануне предстоящей работы. Анатолий, заученно повторяя «данке шён», скользит к двери и скрывается за ней. Нас просят показать документы и привезенные бумаги, чтобы сверить с теми, что находятся у них на руках. Мы с переводчиком послушно вручаем свои аусвайсы и наблюдаем, как оба стража законности и порядка сверяют наши документы с распечатками, прикрепленными к их рабочему планшету.

Документы подтверждают, что в списке действительно фигурируем я и мой переводчик. Кажется, кто-то сознательно тянет время. Я искоса посматриваю то на заветную дверь туалета, то на немцев. Наконец старший не выдерживает и отправляет младшего поторопить «этого объевшегося водителя», но в тот момент, когда младший делает несколько шагов в сторону туалета, дверь открывается, и на пороге появляется довольный «содеянным» Анатолий.

Он характерным движением поправляет поясной ремень и опять благодарно кланяется «полицейским». Старший повелительным жестом приказывает ему освободить ведомственное помещение, а затем пеняет дежурному, что всяким водителям тут не место. Дежурный, багровея от стыда, принимает упрек и, недовольно буркнув что-то Анатолию, с облегчением закрывает за ним электронный замок. От сердца немного отлегло. Мельком бросаю взгляд на часы — почти одиннадцать. Ехать напрямую до посольства минут двадцать, значит, Сергеич будет знать обо всем уже до полудня.

«Полицейские» вежливо, но настойчиво предлагают следовать за ними. Дверь одной из переговорных комнат открывается, и мы оказываемся в небольшом помещении со стандартным пластиковым столом и четырьмя стульями. Немцы предлагают нам занять места «согласно купленным билетам» и, вновь открыв наши документы, начинают задавать вопросы. У Алексея вытягивается лицо, щеки то бледнеют, то покрываются румянцем. Мне вспоминается стандартный вопросник крипо, криминальной полиции, которая с 1936 года составляла единое целое с гестапо.

Ну что же, гадать и думать, что там не состыковывается, смысла не имеет — постепенно они выведут нас на это сами. Если, конечно, то, что произошло, не столь серьезно. По крайней мере, ясно одно: протокольное мероприятие по обучению сотрудников специальной полиции превращается в незапланированное (с нашей стороны) действо.

Неторопливо осматриваю комнату. Замечаю впереди глазки двух камер. Значит, пара таких же расположена сзади, а невидимые уши микрофонов фиксируют каждое сказанное слово. Именно поэтому «полицейские» делают лишь короткие пометки в каких-то своих бумагах, закрытых от нас планшетами. Техника все запишет за них.

Вопросы к Алексею иссякли, теперь на очереди я. Один уже в сотый раз перелистывает мой паспорт, просматривая многочисленные штампы и сверяясь со своими бумагами. Затем оба придирчиво изучают первую страницу, печать консульского управления МИДа. Старший в такт каким-то своим мыслям покачивает головой, хмыкает и передает паспорт младшему, тот пулей вылетает из комнаты. Старшему интересна наша реакция, он молча переводит взгляд с меня на Алексея. Алексей, не вполне представляя, как называется то, что происходит, на профессиональном жаргоне, понимает, что влип в историю, да еще в самом начале своей карьеры. На лбу у него выступают бисеринки пота. Мне жаль парня, но пока что сделать ничего нельзя. Держись! Стараюсь спокойно анализировать ситуацию, выстраивая возможные варианты развития, хотя сказать, что ни капли не волнуюсь, не могу.

«Вот так, — думаю я, — господин или, если хотите, товарищ профессор. Переуверовали, понимаешь, в свои силы. На кой черт всю свою жизнь вы посвятили этой нескончаемой игре? Зачем учить и тех и этих, перемежая благодарности, награды, гонорары с вечным подозрением в ваш адрес, провокациями, политической и личной враждой, ложью?

На кой хрен вам все это надо? Да еще мальчишку подставили.» Мысли спонтанно меняют направление. Старший выжидающе молчит. Алексей хрустит суставами пальцев, периодически снимает очки и протирает их, не может найти место рукам. Сам я сижу неподвижно, сцепив пальцы в замок. «Гостеприимный хозяин» ощупывает нас цепким взглядом. Его пальцы выстукивают на столе известную только ему мелодию.

Наконец дверь открывается, и на пороге возникает младший «полицейский». Я вижу свой паспорт, ксерокопию с него и еще какие-то бумаги. Старший принимает все это, как рождественский подарок, и быстро пробегает глазами. Затем, удивленно посмотрев на своего подчиненного, переводит взгляд на меня. Ну и что он сейчас спросит? Начнет исполнять юридическую песню на правовой мотив или?..

Во мне просыпается профессиональный азарт с неким налетом «хулиганства», что нормально для подобных игр, когда процесс превращается в дуэль со множеством ходов и перестановок. И все — ради единственного выстрела в яблочко. Главное — не переиграть, не проскочить ту незримую черту, за которой все построенное может быть разрушено в один миг.

Но нет — пока все нормально. Старший молча складывает мои документы в папку, где уже лежат какие-то бумаги, и выжидающе смотрит на дверь, которая, как по волшебству, открывается, впуская двух новых участников действа: один высокий и плотный, второй пониже и худосочнее.

Алексей безучастно смотрит на них, кажется, он уже в полуобморочном состоянии. Но для меня их появление многое проясняет. Вошедшие заметно отличаются от аккуратных «полицейских» с их стандартными, волосок к волоску, стрижками. Молодые, разбитного вида парни в коротких кожаных курточках и джинсах. Кроссовки и небрежные шевелюры.

Старший вскакивает, показывает на меня взглядом и молча передает папку с моими документами парню повыше. Тот принимает ее и жестом предлагает мне следовать за ним. Одному. Я спрашиваю, кто будет переводить нашу беседу. Высокий улыбается и говорит, что моего второго родного языка вполне достаточно для общения. Мы прекрасно поймем друг друга без перевода, он в этом уверен.

— Пошли, — с легким акцентом безапелляционно добавляет он по-русски.

Молча поднимаюсь и следую за ним. Второй парень тоже выходит. Спиной я чувствую взгляд Алексея. Мне несложно представить его расширенные глаза. Когда-то я сам испытывал подобное, но это было давно.

Мельком смотрю на часы — ого, уже около часа дня. Поднимаемся на пол-этажа и, подойдя к шлюзовой двери, по очереди просачиваемся в коридор соседнего корпуса. Здесь все зашито в пластик и дерево, на полу ковровое покрытие, скрадывающее звук шагов. Идем по коридору, который слегка подсвечивается по мере нашего продвижения и снова погружается в полумрак у нас за спиной.

По обеим сторонам — одинаковые двери. Вопреки правилам пожарной безопасности, все они открываются внутрь. Показательно, однако. У одной из таких дверей наконец останавливаемся. Высокий парень проводит электронной картой вдоль пластины датчика, и дверь открывается, впуская нас в темное помещение, где, впрочем, тут же вспыхивает свет. Включается кондиционер под потолком, нас обдает струей холодного воздуха. «Вот это техника! — думаю я. — Не хватает только дружеского застолья».

Усаживаюсь в кресло из прозрачного пластика. Парни устраиваются на стульях напротив. На столе, словно карты в сложном пасьянсе, раскладываются бумаги. Некоторые из них начинаю узнавать и понимаю, что ребята в полицейской форме успели нарыть для штатских коллег кое-какой материальчик. Иными словами, заработав свои очки, передали нас с Алексеем дальше по инстанции. А эти решили, что и без Алексея можно обойтись.

Начинается веселый разговор глухих со слепым. Один (я) что-то вспоминает, а двое других (они) все время что-то переспрашивают, хотя в бумагах и так все написано. Разговор крутится вокруг одной, другой, третьей темы, и вновь возвращается к уже сказанному. Вопросы сыплются как из рога изобилия. Кто? Когда? Зачем? Как? По какой причине? В какое время? С кем? Для кого? А это когда? А это зачем? А это почему? Прям игра в буриме, когда спонтанно произнесенные слова рифмуются и соединяются в складное стихотворение на заданную строгим учителем тему. Моим собеседникам итоговая оценка известна, так что игра идет все время у одних ворот. Вспотевшая спина прилипает к спинке кресла. Парни разделены пространством большого стола (сидят по краям), и приходится поворачиваться то к одному, то к другому.

Камер не видно, но они тут есть, я не сомневаюсь. Мои собеседники вообще ничего не записывают. Иногда то один, то другой выходит из комнаты и, вернувшись, обрушивает на меня новую порцию вопросов, которые, как пить дать, заготавливает невидимый режиссер. Под ложечкой начинает посасывать, крохотный червячок голода постепенно вырастает в удава, готового сожрать себя самого. Но моих собеседников это не интересует, они заняты своим делом.

Темы повторяются уже по десятому или по двадцатому кругу, все непонятные эпизоды разжевываются. Пытаюсь лавировать между бурунами поднадоевших вопросов, намеков и уточнений. Все это уже порядком надоело, но ни в коем случае нельзя позволить себе взорваться или, наоборот, замкнуться. «Мир не любит пустоты, а природа не терпит резких скачков» — так, кажется, говорил Ломоносов. Не дословно, но по смыслу верно. Играть по чужим правилам — хуже некуда. Если начал играть — играй до конца.

Спустя еще какое-то время мои собеседники начинают пробуксовывать, такое впечатление, что они ищут поддержку не то друг у друга, не то у невидимого мне режиссера. Спотыкаются в своих вопросах, словно загнанные лошади. Ретивые скакуны на глазах превращаются в измученных кляч. Ну что, ребята, сдулись? Расслабляться, однако, нельзя. В любой момент они могут выкинуть новый фортель, и мало не покажется. Это ведь их игровое поле, в конце концов.

Дверь неожиданно открывается, и в комнате появляется еще один штатский. Его лицо кажется мне знакомым. Он старше своих коллег, полноватый, но крепкий, взгляд внимательный. Где-то я его точно видел, но где?

Память, словно котенок, разматывает клубок прошлого. Ну да, конечно же. Два года назад, курс в западноберлинской академии для сотрудников спецайнзацкоманд. Он был наблюдателем в группе преподавателей по боевой и специальной подготовке. В зале всегда сидел в уголочке, наблюдая за происходящим. Вот, значит, какой вы преподаватель. Ну что же, неплохо, что вспомнил. Что-то у вас, ребята, не заладилось, если сам режиссер на сцену вышел, а может, вывел кого-то из ведущих актеров.

Позволил себе посмотреть на часы — уже около пяти, скоро вечер. Нас не представляют друг другу, просто разговор продолжается в расширенном составе. Вдруг собеседники хлопают себя по лбу: у нас же сто лет маковой росинки во рту не было. Поступает предложение перейти в другое помещение. А чего спрашивать? — как будто у меня выбор есть. В сопровождении теперь уже троих вновь идем по лабиринту здания.

Меняются этажи и коридоры. Худощавый парень остается за дверью очередного отсека, высокий подбирается, становится предупредительным, только «преподаватель» чувствует себя в своей тарелке.

Входим в шикарный кабинет, обставленный великолепно отреставрированной мебелью. Со вкусом и ничего лишнего. На массивном рабочем столе разложены закрытые папки. Столик в углу накрыт на троих. На сервировочной тележке стоят термосы с чаем и кофе. Ветчина, колбасы, сыр, хрустящие булочки, фрукты и еще много чего, слюной можно захлебнуться.

«Преподаватель» приглашает подкрепиться. Да кто бы возражал! Высокий услужливо предлагает попробовать то одно, то другое. Я с наслаждением жую бутерброды, запиваю кофе. Разговор начинает съезжать на темы ни о чем.

Неожиданно «преподаватель» вспоминает тот самый курс двухгодичной давности. Слышу слова восхищения, потом он говорит о необходимости более тесного сотрудничества на благородном поприще борьбы со многими социальными бедами. Ну все, пошел дипломатический протокол. Значит, ребята, вам кто-то сверху дал по рукам. Уперлись вы в глухую стену, пытаясь ловить мух между строчками.

Время теперь течет неторопливо. Разговор смягчается, теперь он как река, несущая свои воды уже не в узких горных ущельях, а среди широкой равнины. Сейчас главное — не дать себе расслабиться, иначе можно пропустить удар ниже пояса на вдохе, после которого уже не оправиться. Многочасовое нервное напряжение дает о себе знать — я устал, к тому же сытная еда вызывает приток крови к желудку, а значит, потянет в сон. Об этом тоже нельзя забывать.

«Преподаватель» замечает, что я внимательно рассматриваю обстановку, и открывает секрет. Оказывается, здесь в свое время находился один из рабочих кабинетов знаменитого шефа политической разведки Третьего рейха бригаденфюрера СС и начальника VI департамента Главного управления имперской безопасности Вальтера Шелленберга. Вот так новость! Можно было чего угодно ожидать от этой «дружеской» беседы, начавшейся утром в комнате допросов, но того, что закончится она в столь интересном с точки зрения истории месте, предположить было просто невозможно. Я внимательно рассматриваю кабинет, стараясь запомнить его обстановку и представить, как здесь больше полувека назад принимались судьбоносные для Германии и всего мира решения.

«Преподаватель» с интересом наблюдает за мной. Когда мой взгляд останавливается на столе из дорогих пород дерева, он объясняет, что в корпусе когда-то скрывались встроенные пулеметы, на случай непредвиденного поведения посетителей; глазки для дула были прикрыты пробочками. «Безопасность — это пунктик, идефикс моих соотечественников», — говорит он. С этим я соглашусь, пожалуй, но чтоб пулеметы? Однако немец настойчиво убеждает меня в том, что это чистая правда. Я киваю. Вряд ли мне придется еще когда-нибудь посетить этот мемориал, и лучше сделать вид, что все это произвело на меня впечатление. Хотя, признаться, произвело.

Разговор окончательно перемещается в историческую плоскость. Теперь мои собеседники изо всех сил стараются сгладить впечатление предвзятости, сложившееся с начала нашего общения. Интонации дружеские, или так — осторожно-предупредительные. Протокольные формы свертывания не получившейся «рабочей беседы».

Дежурные темы исчерпаны. Мои собеседники начинают расшаркиваться: приносят извинения за «нелепое недоразумение, которое, к счастью, разрешилось». Они готовы к продолжению совместной работы. Конечно, не сегодня, ведь уже поздно (на часах уже семь вечера), но в другое время — всегда пожалуйста. Ну просто эталон гостеприимства.

Спускаемся по запутанным лестницам, идем по длинным коридорам и внезапно оказываемся в том же холле, где все началось. Алексей, измученный, осунувшийся, встречает меня со вздохом облегчения. Нам еще раз приносят «самые глубокие», «самые искренние» извинения и даже предлагают подбросить до посольства. Мы столь же вежливо отказываемся и, пройдя через отстойник, оказываемся на улице.

Нас охватывает прохлада летнего августовского вечера. Чувство свободы восхитительно. Алексей спрашивает, почему я отказался от машины. Пропустив его слова мимо ушей, даю команду следовать за мной и не задавать дурацких вопросов. Переводчик пожимает плечами, но приказ выполняет. Подходим к переходу и ждем переключения сигнала светофора. Взгляд скользит по площади, на которую выходят несколько улиц.

Неподалеку замечаю маленькое кафе-кондитерскую, самое обычное. Загорается зеленый свет, переходим улицу и идем к кафе. Алексей молча занимает место за указанным столиком и с удивлением смотрит на меня, когда я делаю заказ. Вскоре на столике появляются две чашечки кофе, пара бутербродов с ветчиной и сыром и две нетипичные для европейцев порции коньяка.

Алексей, подчиняясь моей настойчивой просьбе, выпивает коньяк. Вскоре на его бледные щеки возвращается румянец. Он расслабляется и с удовольствием набрасывается на еду. Рассказывает о затянувшемся ожидании, о том, что боялся осложнений на дипломатическом поприще. Говорит и говорит, не умолкая. Ему необходимо выплеснуть все, что накопилось внутри, избавиться наконец от этого малоприятного груза.

Слушаю его краем уха и внимательно наблюдаю за происходящим на площади. В соответствии с неписаной инструкцией за столик кафе, чуть поодаль, усаживаются трое типичных бюргеров. Все понятно с вами, ребята. Неподалеку паркуется белый «мерседес» среднего класса, их на улицах Берлина не счесть. В водителе, который перекладывает какие-то вещи из салона в багажник, узнаю одного из наших новых знакомых.

Доедаем свои бутерброды, расплачиваемся и дефилируем по улице мимо припаркованного «мерседеса». Водитель провожает нас едва заметной улыбкой, как, впрочем, и те трое бюргеров. Что ж, у каждого своя работа. Прогулочным шагом двигаемся в сторону центра. Переводчик более-менее успокоился: коньяк — хорошая микстура. Через два квартала нас обгоняет «мерседес», за рулем — знакомый водитель. Чуть притормозив, он сворачивает на перекрестке, а затем, набрав скорость, растворяется в автомобильном потоке. Мы подходим к стоянке такси, садимся в машину и отправляемся на Унтер-ден-Линден, знаменитую «Улицу под липами».

При входе в наш отсек Анатолий Сергеевич характерным для него жестом, сложив ладонь лодочкой, протягивает мне руку. Мы молча обмениваемся понимающими взглядами, он ободряюще похлопывает меня по плечу.

Войдя в квартиру, я увидел жену, мирно беседующую с Андреем Рыдвановым, одним из помощников Сергеича.

— А как насчет знаменитого немецкого айсбана с гарниром и кружечкой пива? — воскликнул он с энтузиазмом.

Вопрос был риторический, так как сие мероприятие было давно намечено.

— Я готова, — отозвалась жена.

— Сейчас, только переоденусь, — кричу уже из ванной.

Струи ледяной воды стегают по телу, наполняя меня энергией. Ощущение такое, словно и не было восьмичасового изнуряющего марафона. Выбираюсь из душа и растираюсь полотенцем. Взгляд падает на весы. Подчиняясь внутреннему голосу, встаю на платформу. Сегодня утром я планировал увеличить нагрузку, чтобы сбросить пару лишних килограммов. Однако бесстрастный прибор показывает, что за сегодняшний день я уже значительно похудел. Ну что же, значит, свиная нога с пивом точно не повредят.

Вечер в традиционном немецком пабе прошел, как обычно. Мы много шутили, Андрей с непроницаемым видом рассказывал анекдоты, после которых несколько минут невозможно было ни есть, ни пить — все изнемогали от хохота. Сергеич изредка все же поглядывал на меня, проверяя, как я держусь. Ему было дано видеть те скрытые процессы, которые каждый человек старается запихнуть поглубже в себя.

Анатолию Сергеевичу в свое время довелось пережить подобную встряску близ побережья Японского моря. Еще было трехчасовое изъятие из раздавленной машины после покушения в Афганистане.

Андрей, хорошо зная характер шефа, грамотно отвлекал мою жену, давая нам с Сергеичем возможность переброситься парой фраз. День был трудным, но счастливым. Двадцать седьмое августа — число, в сумме составляющее сакральную девятку.

В тот же день пришло сообщение о том, что утверждена тема моей научной работы и в связи с этим надо срочно вернуться в Москву. Через сутки мы уже летели домой на крыльях родного «Аэрофлота». И не успели войти в квартиру, как зазвонил телефон и факс выдал список известных русских «опохмелителей», отправленный из Берлина. Оперативно сработали ребята!

А через неделю, третьего сентября, под объективами камер на официальной презентации академик Шаталин и генерал Колодкин вручали мне международный диплом доктора наук. Стоя в мантии на сцене, я вспоминал недавние события, оставившие в душе неприятный осадок и богатые впечатления.

Только через три года мне удалось стиснуть в дружеских объятиях «водителя» Анатолия и крепко пожать его руку. А наши жены узнали о берлинских приключениях только через пять лет, когда мы впервые озвучили эту историю на традиционной весенней мартовской встрече. Тогда же я пообещал своим коллегам описать все, что с нами произошло, а слово свое необходимо держать, ведь мы по гороскопу — Рыбы. Ну, если не все, то хотя бы некоторые.

Все это было давно и одновременно недавно — в конце прошлого столетия! Может быть, для истории это ничтожный срок, но в жизни человечества последнее десятилетие XX века сыграло очень важную роль. Ведь именно оно изобиловало такого рода историями, вызванными нарушением старого и установлением нового мирового равновесия. Времена изменились, и, слава богу, «пулеметы Шелленберга» не понадобились.

Недавно ушел из жизни Андрей Рыдванов. Ушел так же «оперативно тихо», как умел жить и работать, всегда оставаясь скромным и незаметным; но при этом он был душой многих компаний.

Люди и события живут столько, сколько живет память о них.

А быль это или небыль, каждый волен решать сам.

Он купался в блеклых лучах собственной славы, красуясь перед небольшой группой журналистов, собравшихся в маленьком зале одного из институтов Восточного побережья. Напыщенные фразы ни о чем и театрально просчитанные недоговорки очень скоро утомили аудиторию. Тщательно подготовленный и много раз отрепетированный рассказ о борьбе за великие идеи демократии как-то сразу не заладился. Еле сдерживая раздражение, он отвечал на несложные вопросы опытных охотников за сенсациями. Журналисты переглядывались: их созвали на «сенсационную встречу» с суперсекретной фигурой, человеком, который много лет боролся «со всеми видами зла в СССР и России», а перед ними сидел невзрачный человечек с бегающими глазками и манерными, как у плохого актера, жестами. Он был совершенно не интересен как личность.

Все началось в далекие семидесятые годы ХХ века, когда студенту из СССР, по обмену приехавшему учиться в Сорбонну, вдруг захотелось вкусить запретных плодов окружающего его «свободного» мира. Вкусить-то вкусил, но посреди ночи его внезапно разбудили шум, яркий свет, вспышки фотокамер, голоса множества людей. На его обескураженную, испуганную физиономию, как снайперские прицелы, направили объективы местные телерепортеры, соперничающие со своими коллегами в фиксации очередной хорошо спланированной «сенсации». Молодая француженка, мило попозировав рядом с одноразовым советским «бойфрендом», без смущения соскользнула с кровати, неторопливо оделась, умело демонстрируя аппетитные округлости своего красивого тела, и с обворожительной улыбкой покинула комнату.

А он остался один на один с охватившим его липким, одурманивающим страхом. Заявление в полицию от случайной подружки, множество фотографий в пикантных позах (снимали скрытой камерой) и такие же «горячие» видеосюжеты окончательно сломили его волю, и без того уже раздавленную в хлам.

Из состояния ступора его вывел тихий, спокойный голос с легким акцентом, принадлежащий серьезному мужчине в дорогом костюме. После шквала стыда и унижения, после попыток осознать последствия, от которых бросало то в жар, то в холод, этот голос не просто показался ему понимающим — он вывел его из всего этого мрака на свет.

Так на земле стало одним предателем больше. У него появилось новое имя — Предатель и новая профессия — предавать. Предавать тех, с кем он рос, учился, взрослел и кого должен был защищать, так как давал присягу.

От своих хозяев он получал весьма скромное вознаграждение, сопоставимое с доходом мелкого клерка в небольшой западной компании. Его не баловали, но держали на коротком поводке, подогревая в нем убеждение в собственной значимости. А блага. Блага обещали в том счастливом будущем, к которому он устремился еще в пору своей юности.

Раньше или позже, финал подобной карьеры всегда один — разоблачение. Однако судьба и его величество случай оказались на его стороне. Он продержался довольно долго, потом ему удалось покинуть преданную и проданную родину и добраться до страны хозяев, которые, получив от него все, что требовалось, и сделав вывод о «дальнейшей бесперспективности», очень быстро потеряли к нему всякий интерес. По неписаным законам жанра, «источник» оберегают только тогда, когда он «работает», а когда иссякает. кому он нужен такой.

Теперь Предатель жил в мире новых страхов. Он ожидал широкого признания, славы, мысленно примерял на себя терновый венец мученика и даже считал, что этот венец ему к лицу, но ничего такого и близко не было. Меры безопасности требовали закрытости, а закрытость предполагала невозможность насладиться той самой свободой, о которой он так долго мечтал. Вместо свободы была жизнь под колпаком, и лишь иногда — никому, по большому счету, не нужные пресс-конференции, на которых излагались старые факты, где он охотно рассказывал о людях, которых предавал…

Встречи с журналистами чуть-чуть оживляли его однообразное существование и давали возможность хоть немного потешить амбиции. Он все больше стал актерствовать, любил выставить напоказ манжеты своей рубашки с вышитыми в виде монограммы инициалами, вращал перстень, привлекая к нему внимание и как бы ненароком упоминая о его стоимости и «абсолютной эксклюзивности». Те, кто был поумнее, усмехались, но в целом хозяева снисходительно относились к выплескам амбициозности своего бывшего подопечного — того требовала игра. Этот парень хочет выглядеть мучеником? Пусть, тем более что на родине его не только заочно приговорили к высшей мере, но и потребовали выдачи. Вот этого-то он и боялся больше всего. Боялся, но не мог отказать себе в слабости быть востребованным. Конечно же, это была иллюзия; стоило ему подумать об этом, как сразу в голову заползали черные мысли, которые могли привести неизвестно куда. Он говорил полунамеками о каких-то сверхсекретных операциях, которые прославят его в веках, но лишнего он сообщить не может, бла-бла-бла.

На той памятной для него пресс-конференции уже через полчаса журналистам стало ясно, что анонсируемая сенсация обернулась мыльным пузырем, и посыпались неприятные вопросы, от которых его корежило. Он занервничал, покрылся пятнами, понес какую-то совсем уж невозможную ахинею, и хозяева, быстро свернув мероприятие, вежливо, но настойчиво выпроводили журналистскую братию.

Еще какое-то время жизнь продолжалась для Предателя в том же режиме. Хозяева изредка пытались выцедить из него любую мало-мальски ценную информацию, но аналитик, который мог бы пригодиться в бесконечной, никогда не прекращающейся войне разведок, из него не получился.

Потом он скоропостижно скончался. Никого рядом с ним в этот момент не было. Предатель банально подавился вишневой косточкой.

Так уж устроен наш мир.

Мягкое ковровое покрытие приятно гасило звуки шагов и создавало воздушность при движении. Коридор был давно знаком. Несколько поворотов, и я вместе с сопровождающим захожу в просторную приемную. Строгая обстановка сразу настраивает на серьезный рабочий лад.

— Проходите, пожалуйста, — вставая, произносит секретарь. — Вас уже ждут.

Сопровождающий незаметным движением опережает меня и открывает первую дверь. Я вхожу в кабинет, где бывал уже не раз, и за спиной, пока еще двери не успели закрыться, слышу голос, адресованный секретарю.

— Никого. Это надолго…

Я и сам понимаю, что вряд ли мы уложимся за несколько минут. За столом, по левую руку от хозяина кабинета, уже сидят знакомые мне мужчины.

— Добрый день, — здороваюсь я.

— Добрый день, — с легкой улыбкой отвечает за всех человек во главе стола. — Присаживайся.

Занимаю единственное место по правую руку от него. Все выжидающе смотрят на меня. Передо мной на столе лежат две папки. Придвигаю к себе первую, из темной толстой кожи, с тисненым гербом страны в центре. Открываю. Внутри всего четыре листка. Привычно пробегаю глазами первый и, заполнив нужные строки, ставлю подпись. Откладываю листок в сторону. Заполняю и подписываю второй лист, кладу его поверх первого. Внимательно читаю оставшиеся две листа, отпечатанные без единой помарки. Затем читаю повторно, выбирая наиболее важные, на мой взгляд, строки и стараясь как можно глубже вникнуть в содержание. После третьего прочтения складываю все листы на место, закрываю папку и передаю ее сидящему напротив меня человеку. Тот принимает ее и, одобрительно кивнув, указывает глазами на вторую папку, лежащую на столе.

Она выполнена из тончайшей телячьей кожи серого цвета, без всяких тиснений или маркерных наклеек на углах, от нее даже пахнет по-особому. Соприкасаясь с документами из этой папки, я всегда испытываю особый трепет.

Внимательно читаю единственную страницу, лежащую внутри. Ладони предательски влажнеют, и я начинаю инстинктивно постукивать пальцами левой руки. Движение не остается незамеченным.

— Да, да. На меньшее мы бы не хотели рассчитывать, — звучит мягкий голос. Мягкий-то мягкий, но властные нотки чувствуются. — Ну, что, внучок, справишься?

Поднимаю взгляд и вижу веселые «хулиганинки» в обычно непроницаемых, много повидавших глазах.

— Они, скорее всего, откажут, причем могут сделать это очень жестко, — прямо высказываю свое мнение. Недоговоренность, как и бравада, здесь неуместны. Я уже давно научился быть прагматиком и никогда не беру на себя то, с чем не могу справиться.

— Они уже четырежды отказали: и нашим мидовцам на неформальных встречах, и еще кое-кому. Причем в двух случаях действительно сделали это очень жестко. Но проблему надо решить. Твой заход будет уже пятым по счету. Не боишься?

Внимательный взгляд буквально просвечивает мое сознание. Я прекрасно понимаю, что он знает ответ, не только знает — сам многократно испытывал неприятности, рядом с которыми многие из моих просто детская мелочь.

— На их конвейер, конечно же, не хотелось бы попасть. Да и найти нужную ноту с таким человеком, — я киваю на серую папку, — будет непросто.

— Это будет очень сложно, — поправляет меня хозяин кабинета. — Но у вас обоих — общая любовь, а точнее — общий образ жизни, соответственно, и образ мысли общий. Вот на этом и сыграй. Постарайся решить эту проблему в положительном русле. Если получится — сразу. Если что-то пойдет не так, придется решать проблемы по мере возникновения. Они нам уже подбросили работы. Это и тебе урок. Ты ведь знаешь — кошку бьют, чтобы невестка боялась.

Человек во главе стола улыбнулся той улыбкой, которая достается очень немногим. На душе стало немного теплее, но тревога не отпускала. Я прекрасно понимаю, что мне предстоит и что может произойти в случае фатальной неудачи моей миссии.

Неслышно открывшаяся дверь впустила в кабинет аромат прекрасного чая с бергамотом, свежего, нарезанного тонкими ломтиками лимона и моего любимого бородинского хлеба с маслом. Горбушка. Все это возникает передо мной и сопровождается по-домашнему доброй улыбкой.

Как только секретарь ушел, началась обычная напряженная работа по выработке возможных линий поведения. Версии и рабочие заготовки сменяли друг друга. Любимая работа приобретала зримые очертания, обрастая деталями, которые каждый раз были новыми.

Усталость не исчезала, даже несмотря на десять часов глубокого сна. Будильник разрывался, терзая слух и заставляя подняться с постели, но внутри все сопротивлялось. Хотелось закутаться в теплое одеяло, поджать по-детски колени и, утопив голову в мягкой подушке, вновь провалиться в сон.

Глубокий вздох, резкий выдох. Прыжок с кровати и привычный удар по кнопке будильника, который обиженно звякнул напоследок, словно ему не дали исполнить любимое верхнее си. Мельком бросаю взгляд в окно — машина уже стоит на привычном месте. Один из сопровождающих неторопливо покуривает чуть в стороне, второй вместе с водителем сидят внутри.

— Поторопись, а то остынет, — доносится голос бабушки из кухни.

Какое же счастье слышать этот теплый, родной, заботливый голос! Какое счастье вдыхать запах родного дома, какое счастье, когда руки, знакомые тебе с самого рождения, готовят самое-самое вкусное и любимое! Что может быть вкуснее этих оладий, этих котлет, каш и борщей, приготовленных нашими бабушками?..

Улыбаясь, влетаю в кухню, нежно целую теплую бабушкину щеку и скрываюсь в ванной.

На кухню возвращаюсь с той же улыбкой, которая никак не хочет уходить с моего лица.

— Не смейся, кушай давай, — бабушка проводит рукой по моим волосам. — Такие же были у твоего деда, — тихо произносит она с глубокой грудной интонацией, а когда я поднимаю на нее взгляд, так же тихо, но очень внятно произносит: — Ты смотри там, поосторожнее.

— Ты о чем? — «удивляюсь» я.

Бабушка молча всплескивает руками и, отвернувшись, хлопочет у плиты, чтобы я не заметил ее слез.

Допиваю чай с молоком, обнимаю бабушку за плечи.

— Все будет хорошо, бабуль.

— Я буду тебя ждать, — тихо произносит она, приподнимается на носках, целует, а потом нежно проводит ладонью по моей щеке. Она так внимательно всматривается в мое лицо, словно хочет запомнить его. Таким же взглядом она когда-то провожала своего мужа. Бедная моя бабушка, сколько же ей пришлось пережить. Сколько пришлось пережить ее ровесницам и ровесникам. Рушились государства, целые континенты были охвачены войной, попадали под молох репрессий родные и друзья. Но они выстояли — те, кому повезло уцелеть.

Бабушкин взгляд не требует слов, и я вновь ощущаю себя маленьким мальчиком. Мое сердце переполнено любовью. Комок предательски подкатывает к горлу.

— Мне пора, бабуля, — нежно произношу я.

Бабушка провожает меня в коридор, открывает мне дверь и, как обычно, похлопывает меня по плечу.

Щелчок замка за спиной, и я уже в другом мире. На улице оборачиваюсь и вижу бабушкин силуэт в окне. Бабушка никогда не машет рукой. Она просто кивает мне и провожает глазами машину, увозящую меня из родного двора. А я почти физически чувствую этот спасительный взгляд. Я знаю, что он сохранит меня, что бы ни случилось.

Самолет плавно набирает высоту и встает в свой эшелон. Я поудобнее устраиваюсь, укутываюсь пледом и стараюсь заснуть. Надо сохранить как можно больше сил для предстоящей работы. Перед глазами всплывает хада — красивая линия, обрамляющая хамон — острие японского клинка; эта линия похожа на затейливый бескрайний пейзаж.

…Будильник не успел и пикнуть — рука не дала ему спеть утреннюю песню. Быстро вскакиваю на ноги. Душ, чашка японского чая с цикорием, проверка сумки, с которой хожу на тренировки. Все на месте. Осторожно закрываю дверь, чтобы не разбудить домашних, и быстро спускаюсь вниз. Сажусь в машину и выезжаю на непривычно пустые московские улицы.

Длинные тени домов и пока еще низкое солнце, запускающее новый день. Еще полчаса-час, и город превратится в сплошную автомобильную пробку, увеличивая расстояния не в километрах, а по времени, что здорово расшатывает нервы, как ни хорохорься. Но это будет чуть позже, не сейчас. Легко прошуршав покрышками, машина приостанавливается у шлагбаума. Считыватель распознает электронный пропуск, перекладина шлагбаума поднимается, я заезжаю и паркуюсь у знакомого здания, беру сумку и прохожу внутрь.

Переодевание — это первая часть традиционного ритуала. Дзюбан и кимоно обхватывают тело. Оби, трижды обернутое вокруг пояса, привычно сворачивается в традиционный для нашей школы узел-бант. Узел на спине фиксирует поясницу, и я тяну руку за хакама. Широкие японские штаны-юбка, часть традиционного костюма в мире боевых искусств, надеваются спокойно и неспешно. Завязки пересекающимися треугольниками несколько раз обхватывают тело и фиксируются на животе и пояснице. Узлы и здесь для каждой школы, и даже для каждой линии внутри школы, имеют свои характерные особенности.

Ну вот и все. Эта часть подготовки завершена. Старые мастера и те, кто в нынешней Японии следует их заветам, поддерживая многовековые традиции, с полувзгляда могут определить готовность ученика к тренировке по тому, как на нем сидит одежда. Бывает и так, что мастер сразу отправляет новичка переодеться или же отстраняет от тренировки за внутренней неподготовленностью к таинству того, что будет происходить в зале.

Фиксирую под оби именную нэцкэ, врученную наставником. Короткий взгляд в зеркало. Все на своих местах.

Иду в зал, а точнее в додзё — зал для постижения Пути. Короткая остановка перед входом, традиционный поклон, и вот уже таби — хлопковые носки, в которых для большого пальца предусмотрена своя полость, — скользят по полу. Я готов постигать премудрости древнего искусства.

Шинкен — меч — неторопливо освобождается из объятий внешнего и внутреннего чехлов. Сая (ножны) сдвигаются, освобождая сияющую сталь клинка с характерным рисунком — у каждого меча рисунок свой. Мягкая ткань, пропитанная маслом, легко скользит по стали, оставляя тонкий слой. «Клинок любит масло, его всегда надо кормить им», — не уставали повторять мне все мои японские наставники; это заповедь, передаваемая из поколения в поколение. Осматриваю клинок, проверяя, насколько равномерно нанесено масло. Все нормально. Сая на время скрывает в себе блеск стали.

Ритуал приветствия производится в положении сейдза — стоя на коленях, или же в позиции тативадза — в стойке. Дотрагиваюсь до сагео — шелкового шнурка для фиксации клинка на поясе, для меня это своего рода ритуал. Сознание, подчиняясь ритму движений, настраивается на предстоящую работу. Все лишнее, все мысли и переживания отсекаются. Становится легко и спокойно. Меч занимает свое место между первым и вторым оборотами оби. Руки неторопливо скользят по цука — рукоятке клинка, касаются цуба — гарды и мягко опускаются вниз к складкам хакама. Затем еще одно плавное, почти незаметное касание саи (ножен) и цука (рукояти). Мгновение, и клинок, освободившись, сверкает в серии молниеносных ударов.

Изящные техники следуют одна за другой. Каждая из них демонстрирует искусство иайдзюцу, родившееся на кровавых полях воюющих царств. Все техники наполнены красотой и философией ритуалов иссэй рю и огасавара рю. Эти ритуалы, появившиеся в период воинственного Средневековья, передают душу наставников, которые столетиями обогащали иайдзюцу новыми техническими и тактическим тонкостями. Душа боевого клинка живет в каждом практикующем это великолепно-изысканное искусство. Многие наставники часто повторяли мне истину, которая давно уже стала неписаным законом: «Клинок любит восход и закат солнца».

И это правда.

Познавши кровь, Сроднишься с ним не скоро. Бескрайность мира в нем. Шинкен кокоро…

Голос стюардессы информирует, что через пару часов мы приземлимся в пункте назначения. Медленно возвращаюсь из сна в прагматичную явь.

Самолет почти не трясет над океаном, и после привычных маневров тяжелая многотонная машина мягко касается бетонной полосы. Светит яркое солнце, теплый ветер с привкусом морской соли и йода овевает лицо.

Меня приветствует коллега, с которым мы давно знакомы. Идем с ним к машине. В машине он знакомит меня с черновым планом предстоящих мероприятий. Слушая его, я осознаю, что этот план не годится, придется его менять. Он, видимо, и сам понимает, что действовать придется по-другому, и наконец замолкает.

Машина останавливается у подъезда роскошного отеля японского МИДа, коллега подхватывает мой багаж и ведет в холл, где нас уже ждет менеджер с проспектами и ключами от моего номера в руках.

Размещение проходит по-японски размеренно. Менеджер заученно произносит весь набор протокольных фраз, показывая номер и перечисляя перечень услуг. Я слушаю не перебивая, хотя и так давно уже в курсе, но японцы есть японцы — они все должны сделать «по протоколу», и лучше вежливо кивать, чем произнести «спасибо, я знаю».

Наконец все, что следовало сказать, сказано, и менеджер вежливо кланяется, прежде чем удалиться. Мы с моим коллегой смотрим друг на друга, ожидая, кто первый начнет разговор.

— Я быстро ополоснусь с дороги и переоденусь. Подожди меня в нашем кафе, — произношу я и по его улыбке понимаю, что пауза необходима нам обоим. Мне нужно сбросить усталость от десятичасового перелета, а этому парню — проинформировать руководство о моем прибытии и, главное, о моей реакции на предложенный план. В нашей работе практически не бывает мелочей, и я прекрасно понимаю своего коллегу. От его участия во многом зависит успешность моей миссии. Каждому, как говорится, свое, но суммарный результат должен быть обоюдоприемлемым.

Струи воды с силой хорошего массажиста бьют по телу, придавая бодрость и восстанавливая силы. Я прекрасно знаю, что будет заказано для меня в уютном кафе, расположенном в цокольном этаже отеля. Этот отель больше похож на небольшой городок; к нему можно выйти с трех станций метро, здесь есть кафе и рестораны, и даже целая «торговая улица», для отдыха — великолепный рукотворный сад, разбитый по всем правилам древнего японского искусства, а для работы — многочисленные конференц-залы и переговорные; и, конечно, огромный штат сотрудников, включая переводчиков и водителей, которые безупречно выполняют свои служебные обязанности, облегчая жизнь гостям.

Зеркальный лифт неспешно опускает меня на цокольный этаж. Прохожу через просторный холл и попадаю на внутреннюю «торговую улицу». Чуть впереди, за анфиладой бутиков, уже вижу кафе, где кормят очень вкусно — успел распробовать в свои прежние приезды сюда.

Мой коллега сидит за столиком у огромного окна с видом на роскошный сад. Не успеваю присесть, как на белоснежной скатерти появляется ароматный японский чай в чайничке из тончайшего фарфора. Чай настраивает на деловой лад. Мне трудно удержаться от улыбки, и я благодарю взглядом коллегу. Он придвигает ко мне тонкую папку. В ней только один лист. Внимательно читаю текст, затем еще раз перечитываю, стараясь не пропустить ничего, что может быть скрыто не только в словах, но и в непроставленных многоточиях. Теперь мне не до улыбок, тут есть над чем подумать. Поднимаю голову — коллега понимающе кивает и взглядом указывает на принесенные официантом блюда. Он прав, вначале надо подкрепиться, а затем составлять план.

Машина катится по идеально чистым улицам японской столицы. Тяжелый лимузин даже не едет, а плывет в потоке машин, мягко покачиваясь и плавно вписываясь в повороты. Я молча смотрю в окно, потом откидываюсь на сиденье и проваливаюсь в приятную дремоту. В Японии добирать сон надо обязательно, особенно первые три-четыре дня после прилета, чтобы быстрее вписаться в ритм, отличающийся от нашего на шесть часов. Двадцать минут спокойной езды — и силы чуть-чуть восстанавливаются.

Подъезжаем к красивому особняку в маленьком волшебном садике. Нас встречают очень внимательные мужчины. Проходим в уютный зал. По обстановке уже понятно, что беседа будет краткой и строго по протоколу. Рассаживаемся по указанным местам. Я сижу рядом со своим коллегой. Мы переглядываемся, работа будет не самой простой.

Как я и ожидал, все очень быстро завершается.

Мы выходим последними, я предлагаю пройтись. Хочется обдумать прозвучавшее и проанализировать возможные шаги при следующей встрече. Отпускаем машину и неторопливо идем давно знакомым маршрутом. На Токио незаметно опускается теплый вечер. Идем молча, каждый из нас погружен в свои мысли.

— Наверное, результата не будет, — наконец произношу я и смотрю на своего коллегу.

Он утвердительно кивает и с шутливой интонацией говорит:

— Ну, тогда, может, потренируешься в додзё, еще немного повысишь свой уровень?

Проходим еще несколько шагов и практически одновременно останавливаемся.

— Послушай, а когда он бывает в додзё? — спрашиваю я.

— Будет завтра рано утром, а потом еще час или чуть больше вечером, — мельком заглянув в свою волшебную записную книжечку, произносит коллега. — Через день режим такой же.

— Хм. Мне нужен очень хороший иайто, тренировочный меч, — говорю я.

Мой коллега мгновенно бросает взгляд на часы, затем вскидывает руку в сторону проезжей части. Рядом с нами тут же притормаживает такси, задняя левая дверь распахивается, и мы садимся. Звучит знакомый адрес, и вот мы уже катим в сторону фирменного магазина «Сакурая».

Владелец магазина, худощавый мужчина в строгих очках на волевом лице, насколько мне известно, сам великолепно владеет клинком в традициях школы тояма рю, и товар у него первоклассный. Увидев меня, он, как обычно, чуть округляет глаза, вежливо улыбается и спрашивает, что мне понадобится в этот раз. Услышав ответ, он быстро пробегает взглядом по многочисленным клинкам на витринах и удаляется во внутренние помещения. Вскоре он выносит две стандартные коробки. В каждой — безупречное произведение японских мастеров. Хозяин бережно выкладывает на фланелевую подкладку с мягкими круглыми подушечками два длинных клинка и чуть отступает назад, предоставляя мне право выбора.

Беру поочередно каждый из клинков, проверяю баланс и ухватистость рукоятки, оплетенной кожей. Останавливаюсь на более тяжелом и длинном клинке с изящным драконом на цука касира, навершии рукояти, и таким же драконом на цуба.

Владелец магазина одобрительно кивает и выбирает для меня мягкий и жесткий чехол, затем укладывает в маленький кармашек жесткого чехла флакон с ароматным маслом и несколько лоскутов ткани в пластиковой коробочке. Через полчаса мы покидаем небольшое, но уютное помещение магазина, провожаемые поклонами хозяина и его помощников. За нашими спинами на двери магазина появляется табличка «Закрыто» — мы успели как раз вовремя.

— А ги (одежда для занятий)? — вдруг спохватывается мой коллега.

— У меня с собой монцки и весь комплект, как обычно, — успокаиваю его и замечаю, что он расслабляется.

Мы опять молча двигаемся по токийским улицам, погрузившись в свои мысли. Торопиться совсем не хочется. Надо все спокойно обмозговать и найти грамотное, эмоционально правильное решение. Маршрут нам давно знаком, ноги сами несут в сторону центрального вокзала — Токио Стэйшн. Отель расположен совсем в другой стороне, но мы это даже не обсуждаем — наш многолетний протокол хорошо отработан, и лишних слов не требуется.

— К полицейским в подвальчик или на двенадцатый этаж? — спрашивает коллега.

— К полицейским, — отвечаю я. — Там прекрасные кальмары и каракатицы. Сегодня, как обычно, вечерний сасими-бар.

Чтобы развеяться, затеваем разговор о всякой всячине, перескакивая с темы на тему и обсуждая давно знакомые нам события. Порой так приятно просто поболтать с человеком, не будучи обремененным протоколом, который всегда заставляет следить за темой и интонациями. Дружеское общение помогает отвлечься от сложности стоящей перед нами задачи, очистить сознание для дальнейшей работы.

Выходим к зданию вокзала, построенного голландским архитектором. Путеводители говорят, что это копия вокзала в Амстердаме. Но у меня есть своя версия — да, копия, но только не амстердамского, а самого старого каменного вокзала Европы — нюрнбергского. Как бы то ни было, но это шедевр архитектуры XIX века. Обходим здание со стороны выхода Мароноути и оказываемся у выхода Яэсу. Переходим широкую улицу и, пройдя еще сотню метров, около поста с надписью «Кобан» (полиция) ныряем вниз по крутой лестнице в старый самурайский ресторанчик. Помещение разделено на отдельные кабинеты, полукабинеты и небольшие уютные зальчики. Традиционные японские рестораны стараются в первую очередь привлекать своих посетителей изумительной кухней, а не обстановкой, и мне это очень нравится.

Старший метрдотель, узнав нас, расплывается в гостеприимной улыбке и ведет за собой в один из дальних угловых кабинетиков, где нам никто не помешает насладиться деликатесами и приятным общением.

Вскоре на столе появляется комплимент от шефа — обожаемые нами цукемоны, японские маринованные овощи, кюри — огурцы, замаринованные по-особому всего пару часов назад, и, конечно, свежие морепродукты на изящной деревянной ладье, наполненной льдом и листьями, напоминающими нашу крапиву.

Гастрономическое пиршество окончательно отвлекает нас от проблем, а восхитительный вкус блюд незаметно переводит разговор на темы, далекие от профессиональных.

Каждый раз мой коллега с гордостью рассказывает об истории и особенностях японской кулинарии. Я с удовольствием слушаю его, ведь это позволяет мне еще больше погрузиться в атмосферу древней цивилизации, в ее культуру, где много непонятных для иностранцев традиций.

Вдруг мой коллега прерывает свое повествование и замирает с кусочком свежей рыбы, зажатым между двумя палочками для еды — хаси.

— Ты должен его чем-то удивить! — восклицает он. — Надо заставить его по-хорошему изумиться, тогда он, возможно, захочет тебя услышать.

Я киваю и улыбаюсь. Он подсказал интересное решение, да я и сам думал об этом. Что ж, теперь мне надо найти возможность это решение реализовать.

Утро встречает меня ярким солнцем и небольшой разбитостью в теле. Душ с массажным эффектом и легкий завтрак бодрят, но я уже знаю, что организм окончательно перестроится только после третьего дня. Выхожу из отеля и вижу знакомый автомобиль. Открываю дверцу, сажусь. Перекидываю небольшую сумку с одеждой на заднее сиденье, там же, на зад нем сиденье, лежит мое вчерашнее приобретение в новеньком красивом чехле. Дороги почти свободны, солнечный свет создает радостное ощущение. Я начинаю улыбаться. Мне легко и хорошо. Приоткрываю окно и глубоко вдыхаю токийский воздух, он пока еще свеж, ветерок с океана приятно освежает лицо. Мой товарищ тоже улыбается. Мы связаны с ним молчаливым единством, нам хорошо оттого, что мы вместе.

Машина притормаживает около большого здания. Сворачиваем в гараж, паркуемся и на лифте поднимаемся на последний этаж. Внизу — панорама просыпающегося города, мягкое ковровое покрытие скрывает шум шагов. Из раскрывшейся двери выходит молодой, крепкого сложения мужчина. Отмечаю его внимательный профессиональный взгляд. Как и положено, мы кланяемся друг другу.

Мужчина жестом приглашает нас проследовать за ним. Каждый раз, посещая этот додзё, я восхищаюсь его скромностью и одновременно роскошью. Додзё — зал для постижения Пути. Каждый из них по-своему уникален, и в каждом царит неповторимая энергетика. Здесь — лаконичное оформление пространства, выполненное из неброских, но дорогих материалов, настраивает на спокойный и возвышенный тон.

Мой коллега и встретивший нас мужчина останавливаются у кресел, а я прохожу в гостевую раздевалку, где мне предстоит снять европейский костюм и облачиться в тренировочную одежду. В процессе переодевания я должен настроиться на нужную волну, чтобы полностью отдаться предстоящему действу.

Белый строгий дзюбан касается тела и мягко запахивается, скрываясь под черной монцки — длинной курткой-халатом с вышитыми эмблемами старого самурайского рода, от которого ведется стилистика нашей школы. Пояс оби трижды охватывает талию и, закрутившись в сложный узел, проворачивается, — узел должен быть строго на пояснице. Проверяю складки ги, выравнивая их на спине, словно гимнастерку старого, еще военного образца. Расправив складки, внимательно оглядываю себя в большом зеркале.

Хакама перехватываются двумя завязками различной длины, с боков — два жестких треугольника, красивый бантик похож на цветок сакуры.

Еще раз осматриваю себя в зеркале, проверяя симметричность и правильность складок костюма. Все должно быть строго по правилам. Никакой расхлябанности и никакой перетянутости, иначе будет трудно двигаться и дышать.

Раскрываю чехлы и высвобождаю меч из ножен — сая. Протираю лезвие мягкой тканью, смоченной пахучим маслом. Тонкий слой масла прорисовывает рисунок клинка, выполненного по всем правилам. Незаточенное лезвие играет в лучах света, показывая красоту рисунка линии хамон. Осматриваю лезвие с обеих сторон и осторожно убираю меч в ножны. Перекидываю шнурки сагэо через мизинец и, подхватив меч привычным хватом, выхожу в додзё. Мужчины осматривают меня и почти синхронно кланяются в знак одобрения.

Скорее почувствовав, чем заметив движение сбоку, поворачиваюсь и вижу Мастера, входящего в додзё из своей раздевалки. Кланяюсь ему и, повернувшись лицом к какэхи-ку — стене со свитком изящной каллиграфии, жду.

— Торэй! — звучит короткая команда, и мы с Мастером проделываем ритуал приветствия клинка по традициям своих школ. Мой коллега и встретивший нас мужчина во время ритуала почтительно кланяются в такт нашим поклонам — так принято. Ритуал закончен. Мужчины садятся в кресла, а мы поворачиваемся друг к другу лицом.

Хозяин додзё уже разменял седьмой десяток. Достаточно взглянуть на его строгое, аристократическое лицо, и сразу становится понятными и его политический статус, и уровень финансового состояния. Кладу большой палец на цуба — защитную гарду клинка, и, чуть поклонившись, внимательно смотрю на Мастера. Мне известно, что он великолепно владеет древним искусством японских самураев и может с легкостью продемонстрировать очень сложные техники многих боевых искусств. Как и его отец, как и его дед и прадед, он обладатель одной из наивысших степеней, хотя об этом мало кто догадывается.

Мастер легким движением освобождает клинок из ножен и наносит серию молниеносных ударов; на мгновение он замирает и изящно возвращает клинок в сая.

— Доозо (пожалуйста), — вежливо произносит он, чуть направляя ко мне ладонь левой руки. Улыбается, прищурив глаза.

Я кланяюсь, мягко освобождаю свой клинок и стараюсь в точности повторить движения Мастера. Мастер показывает новую комбинацию, и я снова повторяю за ним. И так — из раза в раз. Повторы изобилуют меняющимся скоростным режимом, голосовыми и дыхательным акцентами, изменением позиции. Мы порхаем по зеркальной поверхности дорогого пола, замираем, присев на одно или на оба колена, выпрыгивая вперед или вверх. Время перестает ощущаться, наши клинки вычерчивают изящные кружева.

Мы оба уже достаточно разогрелись и даже вспотели, но продолжаем этот синхронный танец, который режиссирует Мастер. Единственное, что от меня требуется, — оставаться самим собой и как можно точнее следовать показываемым движениям. Часть из них мне знакома, часть я вижу и проделываю впервые. Голова все больше освобождается от остатков ватности, с которой я проснулся в отеле. Периодически ловлю эмоции Мастера, хотя его короткие команды звучат ровно и спокойно. Он не учит меня — он позволяет мне совершенствоваться рядом с ним. Он проводит свою традиционную тренировку, а мне просто разрешено на ней присутствовать. Я стараюсь следовать старому самурайскому принципу — «краду глазами». Надо уметь перенимать техники полностью, со всем комплексом элементов и стилистики. Важно все — энергетика, ритмика, дыхание, перераспределение мышечных усилий, изящество и строгость передвижений.

Душа моя наполняется легкостью и светлой радостью. Несмотря на мышечную усталость и струящийся пот, чувствую себя отлично. Каждый повтор дается все легче и легче, и я ощущаю, что Мастер испытывает то же самое.

Внезапно он останавливается и внимательно смотрит на меня. Я понимаю, что он ждет небольшой «показательной программы», а точнее, небольшого экспромта моих наработок. Что ж, сейчас оставлю свой автограф.

Медленно кланяюсь и, выпрямившись, устремляю взгляд в бесконечность — мне надо настроиться. Ката — комплекс приемов, которыми я владею, — возникает в сознании без каких-либо усилий. Следую тем ощущениям, что окутывают меня в настоящий момент. Вдруг, не совсем понимая зачем, я прячу клинок в ножны, выполняя технический элемент ното. Мастер одобрительно наклоняет голову и улыбается краешком губ, но по его взгляду, по этой его улыбке, по позе, которую он принял, я понимаю, что он ждет от меня еще чего-то. Он уже готов объявить об окончании тренировки, но именно в этот момент я резко выпрямляюсь и гортанно выкрикиваю:

— Кэмбарай рокудори!

Додзё, Мастер, сидящие в креслах мужчины исчезают. Тело само выполняет старую технику, которую, мне это известно, Мастер никогда не выполнял, а возможно, до настоящего момента и не знал о ее существовании. Даже самый лучший специалист может не знать все ката нескольких сот существующих в настоящее время школ.

Руки, ноги, все тело работают, словно без моего участия, дыхание сливается с движением. Комплекс из двадцати четырех позиций — это дорога, которую нужно пройти, ни разу не споткнувшись. Прохожу. Замираю.

— Субарашии! — слышу я взволнованный голос Мастера и вижу его светящиеся глаза. — Это ведь те самые старые комплексы, которые родились из боевых танцев и молитв кембу, — с восхищением произносит он и вдруг вместо традиционного поклона протягивает мне руку. Я ощущаю крепкое и искреннее рукопожатие.

— Я готов выслушать вас, — переходит на официальный тон Мастер.

Произношу несколько заранее подготовленных фраз, стараясь сохранить нужный тон, а закончив, чуть отступаю назад и протокольно кланяюсь.

— Готов потренироваться с вами всю эту неделю, — говорит Мастер. — Я буду благодарен, если вы сможете обучить меня этой интересной технике. — Затем он дает команду, и мы завершаем тренировку ритуалом.

— Оцукарэ сама десита, — произносит Мастер. — Мы хорошо поработали вместе.

Когда я вышел из раздевалки, в додзё меня ждал только мой коллега.

Неделя насыщенных тренировок пролетела незаметно; с Мастером мы говорили только о технике японского клинка, и ни о чем больше. На восьмой день референт Мастера передал мне плотно запечатанный конверт и билет в салон первого класса для возвращения домой.

Моя миссия завершилась, и на следующее утро мой коллега отвез меня в международный аэропорт Нарита. Мы попрощались, прекрасно понимая, что расстаемся ненадолго.

Внимательные глаза пожилого человека неторопливо скользят по строчкам, напечатанным на листке, извлеченном из конверта. Вечерние сумерки окутывают Москву, но мне, несмотря на ранний подъем и долгий перелет, совсем не хочется спать. Чувствую что-то вроде предстартового волнения.

— Хорошо, — последовал кивок. — Вот теперь можешь немного отдохнуть и потренироваться в свое удовольствие.

Меня охватывает радость — задание выполнено. Только теперь я понял, как устал. В машине я просто проваливаюсь в сон.

— Просыпаемся! Приехали! — весело будит меня пожилой улыбчивый водитель.

Взбегаю по лестнице, нажимаю на кнопку звонка — и не успеваю оторвать палец от кнопки, как дверь открывается. Слышу родной голос бабушки. Я дома.