Поздней дорогой шел по степи скиталец-дервиш, батогом посовывал в темноту. До города оставалось не больше версты, но путник свернул с тропинки и в кустарнике, росшем по подножию старого кургана, выбрал себе ночевье.

Перекличка часовых на городской заставе, уютный разговор гуртовщиков, ночующих неподалеку, и багровые всполохи большого их костра, и бренчанье реки в каменистом продоле равнины, и яркие переливы мощных созвездий в вышине, любовные игры тварей в благоухающей теплой темноте… ах, всегдашняя жизнь пласталась по всей широкой земле и вызывала в душе у скитальца отголоски давнего. Но это давнее уже как будто не относилось к его личной судьбе, забытой, растворенной в долгих его странствиях.

Сюда впервые он забрел сто двадцать семь лет назад, тогда это скопище деревянных и глинобитных домиков, окруженных крепостной стеной, называлось еще Яицким городком. На пыльной бугристой площади торчали стояки виселиц, об которые смачно терлись боками толстые свиньи; у входа в комендантскую канцелярию напряженно томился молоденький солдат с курносым облупившимся носом. На краю площади стояла церковь с животастыми, вздутыми куполами, от ворот ее здоровенные казаки оттаскивали нечто темное и тяжелое. Это темное и тяжелое оказалось тушей бурого медведя с окровавленным и запылившимся кольцом в ноздре. Дервиш связал это событие с сергачскими татарами, которые попались ему на выезде из города. Скорбно кончилось их представление в запретной близости от храма.

Город бытовал мирно, но пахло в городе порохом, убийствами, страхом. Через год его переименовали в Уральск, чтобы поскорее уничтожить даже память о злостном гнезде, откуда пошла гулять мстительная сила казака Емельяна.

…После многих землепроходных тягот ночное бдение утомило дервиша. Он прилег было накоротко, а проспал все утро. Уже по зною вступил он в город, и звоны заутрени гудели здесь тугой литаврой. А когда замедленно смолкли медные звуки, дервиш услышал порывистый, неуступчивый речитатив муэдзина.

Задумчивой родиной пророков виделся дервишу город. Окраинные глинобитные лачуги терпеливо принимали на себя потоки библейского жаркого солнца. Плетеные ивовые изгороди низко кособочились, зияли дырами, открывая беспечную пока что кутерьму утреннего пробуждения. Хриплые вскрики хозяек, радостные вопли детворы, кудахтанье кур, урчание псов — все это как бы создавало язык утра, который понятен был дервишу везде, с каким бы племенем он ни встречался.

У жердяных, съехавших вкось ворот стояла девочка лет семи в материных, наверное, калошах и прижимала обеими руками к груди желтого щеночка. На дервиша она глядела без удивления, хмуровато со сна, но именно сонное личико, пусть хмуроватое, было очень хорошее. И хороший, живой, хотя и помеченный каким-то непостижимым знаком, бедности был щеночек в ее руках. Что-то прощальное — что прощалось с ним — почудилось ему в облике бедной девочки.

А город сиял и гремел, пускал фейерверки пыли, и небо над ним линяло на глазах и ярко-преярко звенело.

В пестрящем, зримом звоне на миг потерялись черты города, дервишу почудилось, что он близок к обмороку, но затем он увидел главную улицу, широкую и пустынную, по которой ехала женщина на двух сверкающих колесах. Этакое могло и померещиться в глухом зное. Но дервиш не удивился, он видел подобную машину в Стамбуле. Знаменитый шпик Абдул Гамида имел обыкновение прокатываться в прохладных сумерках по набережной. Однажды, разогнавшись, он угодил в Босфор. Круглая феска вынырнула из воды, как пробка, затем показалась сизая макушка шпиона. Дервиш невозмутимо протянул свой посох и вытащил на берег незадачливого ездока. Тот изрыгал из глотки соленую воду и мерзейшие ругательства. Дервишу захотелось прогуляться посохом по узкой взмокшей спине, но он поостерегся: все-таки это был знаменитый шпик, а не какой-нибудь купец или там министр.

…Женщина щурилась запрокинутым смуглым лицом; цветастый муслин длинного платья охватывал налитые стройные ноги, отлетал и опять охватывал. Лохматая собачонка бежала за нею, заливаясь несчастным лаем. И в этой женщине, молодой, здоровой и, наверное, очень счастливой, дервишу тоже почудилось что-то прощальное, что прощалось с ним.

— Иншалла, — машинально пробормотал он, — на все твоя воля, господи.

Он шел вдоль ряда домов-лавок, тупо глядящих на площадь. Верх у домов бревенчатый, для жилья, низ — каменный, с зарешеченными окнами, железными ставнями, с вывеской над каменным крыльцом. Оканчиваясь, главная улица переходила в Татарскую слободу с зелеными крышами домиков, с веселыми шторками на каждом оконце, с резными деревянными колонками высоких ворот. Хрупкие минареты, тонкие шпили с полумесяцем, обеленные известкой стены светили в сухом красноватом тумане. Мечетей было три, все деревянные, казались бутафорскими и как будто только изображали древние храмы Булгара и Казани, чья пыль летала теперь с горячим ветром над широким азийским простором.

Над слободою в жаркий воздух неслись звуки азана — призыва к молитве. «Ля-илахи-иль-алла!» — произнес дервиш, ускоряя шаг. Будь это не в городе, он склонил бы колени там, где застал его час молитвы. Но здесь: казачата, улица на улицу, затеяли войну, летели камни, самодельные стрелы, хлопали огнестрельные поджиги, слышалась брань, смешная и пугающая в детских безгрешных еще устах…

Помолившись в ближней мечети, дервиш вышел из мечетского зеленого двора в пылящий, мутный переулок. Обгоняя его, бежали шакирды. Вот ведь куда-то спешат. Быть может, умер кто-то из горожан, бегут на похороны: похороны тоже промысел. А этот, худой, в рваной одежде, торопится, наверное, поставить самовар для богатого своего однокашника. Или договорился с каким-нибудь торговцем, тот повезет его на ярмарку в Ирбит или Нижний, там шакирд устроится половым в трактире или будет подметать базарную площадь и вернется через месяц с несколькими рублями.

Дервиш окликнул парнишку и спросил, не знает ли тот шакирда по имени Габдулла, худенького, смирного такого мальчика.

— Вы, наверно, спрашиваете про Габдуллу-эфенди? — Что-то озорное промелькнуло на рыхлом, картофельно-бледном лице шакирда. — На молитве его не было. Небось сидит в своей худжре[1] и докуривает папиросу. — Тут он словно поперхнулся и слишком серьезно примолвил: — Да, ему дали худжру! А когда Гумер-хальфа[2] ездил на хадж[3], он даже преподавал в младших классах. О, там он поставил черную доску и писал на ней мелом, пока ему не объяснили, что мел, он из человеческих костей.

Шакирд побежал впритруску, а дервиш свернул из переулка вправо — к медресе Мутыйгия, где прежде он останавливался и свел знакомство с юным шакирдом, махдумом, осиротевшим еще в младенчестве. С ним они пропутешествовали однажды целое лето.

Остановившись у ворот медресе, дервиш оглянулся. Что-то заставило его оглянуться. Напротив, наискось через дорогу, возле скобяной лавки на жаре корчился шпик, как две капли воды похожий на своего босфорского коллегу. Дервиш ухмыльнулся, вообразив, что его могли бы принять за переодетого возмутителя спокойствия.

— На все воля аллаха, — пробормотал дервиш и повернул кольцо в калитке.

Во дворе было прохладно и мягко-сумрачно, и в мягком, зеленом этом сумраке низко нависающих акаций светлела желтая песчаная дорожка. Трясогузки прыгали по ней, спокойно отскакивая, когда приближался старик. Рыжий кот лежал, растянувшись, на траве у края террасы. Стекла террасы изнутри были завешены пестрядью, в дверном проеме тихонько колыхались полотняные шторы. Раздвинув их, вышел юноша, почти мальчик, в рубахе навыпуск, с желтоватым удлиненно худым лицом и темно-русыми, мягкими даже на взгляд волосами, отрастающими как после болезни. Тюбетейку он держал в руке и надел ее тотчас же, как увидел дервиша, пошел ему навстречу, радостно и смущенно протягивая обе руки. Старик тоже протягивал свои, сложенные лодочкой.

— Мне сказали, ты не был на молитве, — промолвил старик. — Быть может, ты болен?

— Я люблю молиться один, — ответил юноша. Ему не хотелось признаваться, что он и вправду болел и теперь еще чувствует себя слабым. Смущался он и того, что со времени их последней встречи он мало изменился, все такой же худой и малорослый, хотя нынче весной ему исполнилось восемнадцать.

— Прошу вас, суфи[4]-баба, — проговорил он ласково, открывая перед гостем полотняные тяжелые занавеси.

Старик пошел, сел на желтом выскобленном полу и, вынув из халата четки, стал перебирать их пальцами, такими же смуглыми и продолговатыми, как финиковые косточки, нанизанные на нитку.

— Я пойду поставлю самовар, — сказал юноша. — Нам никто не помешает, все разъехались — каникулы. — Он улыбнулся и побежал на двор. Вернувшись, он сел, скрестив ноги, поодаль от старика. Глаза дервиша были прикрыты, пальцы едва шевелили косточки четок.

Ах, сладки были запахи древесного дымка, проникающего на террасу, цветов, нагретых листьев и чая из жестянки, которую Габдулла нетерпеливо открыл. Он побежал за самоваром. Принес, поставил на пол, и пол осветился красными угольками из решеточек самовара. Заварив чай, юноша вытряхнул из полотняного мешочка на скатерку твердые просоленные комочки творога и плоские пресные лепешки.

— Вот только сахар у меня кончился. — Он налил в пиалу и поставил ее перед стариком. — Я уже третий год живу на свой кошт, суфи-баба. Ловлю рыбу, учу байских сынков, иногда в домах читаю Коран. На похороны не хожу, ярмарки тоже не люблю.

— Отчего же на похороны не ходишь?

— Не хожу. Обряды наши суровы, слезы не приняты, женщины давятся горем, но не выдают себя, мужчины точно каменные…

— Страдание должно быть молчаливым, — назидательно сказал старик.

— Да, наверно. Я завидую тем, кто не плачет. Но я плачу… наверное, слаб, не знаю. Уж лучше пойти пилить дрова.

— Но, говорят, ты слишком гордый, не пойдешь по дворам. Ведь ты, махдум, сын священника. И внук священника, и семь поколений вашего рода были священники.

— Меня и вправду называют гордецом. Но это не так, суфи-баба!..

Старик протянул руку, положил ладонь на острое плечо юноши.

— Сынок, — сказал он с горькою лаской, — нет ничего лучшего в мире, чем созерцание. Оно дается немногим. Житейское копошение измельчает душу, богатство и знатность как игрушка в руках ребенка, которую он может обронить. Плоть наша возникла из праха и прахом, же станет. Поэт сказал:

Аль-Маарри? Откуда нищий дервиш знает эти строки?

— Признайтесь, в миру вы были знатным и ученым?

— Я был бедней мусорщика, — ответил старик. — Теперь же свое достояние я не сравню с кинтарами золота. Уйдем с тобой, и ты увидишь, что мудрость древних книг лучше, чем спор торговца с покупателем.

— Уйти? — переспросил юноша. — Для мирной молитвы? Но разве наша жизнь не для счастья других?

— Нет, сынок, познавать дух, найти его свободным.

— До каких же истин может возвыситься дух?

— Истина в том, что мир упорядочен и в нем причины связаны со следствиями, вселенные соединяются со вселенными, одни существующие вещи превращаются в другие, и бесконечны дивности мира, и нет ему границ.

— Но в мире так много дурного.

— В мире есть все — и дурное, и доброе. Оказавшись на черной точке круга, знай: где-то на верхней точке есть иное, противоположное тому, что ты испытываешь. Земля окружена оболочкой, она-то, колоземица, и движет событиями и явлениями — по кругу, по кругу. Все достигает вершины и клонится к упадку, а по кругу, на смену тебе ли, Искандеру ли, Платону ли, уже встают другие. Все по кругу, и только жизнь человека уходит по прямой, как уходит стрела… Сынок, вспомни то благословенное лето!

— Я помню.

Все лето шли они от города к городу, от селения к селению, шли по степи, где летовали казахи со своими стадами, и старик ночи напролет рассказывал ему о виденном и слышанном за всю свою долгую жизнь. Ах, как же было хорошо!

Он услышал потрескивание колес, храп лошади, вот лошадь ударила копытом в ворота. Он быстро поднялся и выглянул в дверной проем террасы. И услышал негромкий, но четкий голос, остращающий лошадь.

Он выбежал во двор и увидел учителя Камиля, который шел, мягко хлеща плеткой по кустам обочь дорожки.

— Почтеннейший шакирд-эфенди, — говорил он пустое, веселое, — вы, наверное, все дрыхнете… в такой-то день!

— Потише, у меня гость.

— Кто же?

— Суфи-баба.

— Э-э! — Он скорчил кислую мину и первым вступил на террасу. Перед дервишем он притворился, что обомлел от робости, и по всем правилам благочестия отвесил поклон.

Старик намеренно просто ответил: «Здравствуй». Еще с мирской поры осталась в нем неприязнь к здоровякам и щеголям, каковым, несомненно, был Камиль. Лицо с темно-румяными щеками, туго подскакивающими бровями, крупным прямым носом — лицо это выражало такой подъем духа, какой испытывают, наверное, только победившие воины. И одежда фасонистая: голландская, в полоску, рубаха, узкие брюки, штиблеты, а на голове тонкий плюшевый каляпуш[5]. Едва взойдя, он уже томился, делал знаки Габдулле: дескать, оставь ты старого бродягу.

Габдулла, то хмурясь, то улыбаясь, прибирал посуду, затем предложил старику свою келью — отдохнуть с дороги. Старик отказался: здесь, на воздухе, легче дышалось.

В пыли глохли удары копыт и потрескивание колес. Ветерком наносило пресную мокроту от лошадиных губ.

— Поедем на речку, — сказал Камиль. — Одно спасение — голышом в воду.

Переулком они выехали на набережную и в конце ряда, где сухо и пыльно желтели глинобитные домики, свернули на скотопрогонную тропу, падающую в пологие заросли тальников, к броду. Проехали песчаной кромкой, белеющей гусиным пухом, вверх по течению, и открылся пляж — золотистые гребешки чистого крупнозернистого песка, зеленые стенки прохладно-густых зарослей.

Они распрягли лошадь и, побросав в дрожки сбрую, вкатили дрожки в кусты, лошадь привязали к осокорю. Камиль стал раздеваться: штиблеты, рубаха и каляпуш полетели на песок. В небрежности сквозило нечто изящное.

Камилю было двадцать два года, была еще в нем порывистость мальчишки, но он не позволял себе забываться: он сын известного ахуна[6], наставника лучшего в округе медресе, а сам он закончил каирский Аль-Азхар и преподает в отцовском медресе. Да пишет повести и мечтает о собственном издательстве.

— Клянусь, ты ничего не знаешь! — говорит Камиль. — Шарифов, сказывают, подбросил заводчику Ибн-Аминову записку: дескать, в таком-то месте, к такому-то часу извольте положить тысячу рублей.

— А зачем Шарифову столько денег?

— Экспроприация… я полагаю, для нужд революции. Да слушаешь ли ты еще что-нибудь кроме сказок дервиша? Что делается в столицах, на южных заводах!.. — говорил Камиль, как будто ошеломляясь собственной речью. — А сестричка моя, Диляфруз, записалась сестрой милосердия!..

— В Маньчжурию?

— В народном доме открывают лазарет. Ты и об этом не слыхал? И про осаду Порт-Артура?

— Теперь не больно кричат о скорой победе. Тот же Шарифов… рвался на войну, ходил петухом. — Габдулла засмеялся. — Как же этот революционер собирается переустраивать жизнь, если он полагает, что никогда одно сословие наших граждан не пойдет против другого?

— Пожалуй, он нелогичен, — немного смутился Камиль. — Но ведь и то правда, что сплоченность сохраняла нас перед многими бедами.

— Не знаешь теперь, что и назвать бедой. Наш мир стар, в нем старые обычаи стали законом, и законы тоже стареют. Мы говорим, что мы защищаем прошлое, а мы защищаем все старое, чем живем сегодня. Наш старый мир, он боится будущего.

— Позволь, но как ты представляешь себе наше будущее?

— Я не провидец, — ответил он, как будто застеснявшись. — Но я знаю, чего хотел бы я сам… я хотел бы повидать балтийские берега, хотел бы послушать песни венгров, потрогать камни Баальбека… я хотел бы почувствовать, есть ли общее между людьми. Помнишь арабскую пословицу: «Фиговое дерево, глядя на другое фиговое дерево, учится приносить плоды».

Камиль засмеялся:

— Те же арабы говорят: «Не смотри так пристально на финиковую пальму, она с чужими не разговаривает».

— Пожалуй, мы следуем этой пословице. Потому мы так замкнуты.

— Но мы любим наши обычаи, нашу культуру…

— И как пылко об этом говорим! Но нежными словами сейчас невозможно говорить о любви, любовь-то наша горькая. Шарифов… Впрочем, ну его! Лучше скажи, что ты собираешься делать сам — писать книги, учить детей или быть революционером?

— Меня, наверное, хватило бы на все! — ответил Камиль. — Да, кстати, «Счастливую Мариам» будут печатать в Петербурге.

— Что ж, поздравляю.

А ведь Камиль и вправду, пожалуй, верит, что все ему по силам. Что-то происходит в мире, что-то расшатывается и рушится, вздымаются новые пласты, идут какие-то новые люди, убежденные, что старая жизнь ни к черту не годится и что они-то и должны изменить существующие порядки. Может быть, Камиль один из них?

Но почему бы ему не написать обо всем этом, вместо того чтобы сочинять мелодраму, каких уже немало было в татарской литературе? Опусы его мало совпадают с жизнью, вот хотя бы с собственной. Уж как он взвился, когда отец предложил ему жениться на купеческой дочери! Однако женился, а через год, веселый, обнадеженный, поехал учиться в Стамбул, затем в Каир. По приезде домой еще раз убедился, что тихая, как мышь, кроткая жена ничуть не мешает ему в его делах. Он сделался мударрисом в отцовском медресе, читает «Логику», «Мусульманское право», «Толкование аль-Корана», сочиняет, запоем читает Фламмариона. По ночам лезет на чердак и через слуховое окно пытается разглядеть ход небесных светил в длинную подзорную трубу, похожую на старинную клистирную трубку. Как и всякое свое увлечение, интерес к астрономии он переживал затейливо и необузданно… Душа его звенела от нетерпения, энергия не исчерпывалась вся, и он по утрам взбирался на минарет и произносил… нет, п е л, призыв к молитве, и звонкий, страстный молодой голос его летел над улочками Магмурии.

Но и перепады в настроении были удивительны. Сильное возбуждение сменялось унынием, страхом и неверьем. Вот и теперь сдержанное отношение Габдуллы к известию огорчило его.

— Бог с ней, с повестью, — сказал он грустно, — знаю, тебе она не нравится… Давай искупаем конягу! — И побежал к осокорю, стал отвязывать каурого.

Искупали коня, поплавали сами и стали собираться. Камиль ловко хомутал каурого, расправлял шлею по всему тепло-влажному крупу, натягивал постромки — что тебе крестьянский сын! — весело при этом поучая своего шакирда:

— Ты, Габдулла, поменьше якшайся со всякими дервишами. Они такого туману напустят, чтобы только произвести впечатление на таких, как ты. Не смейся, пожалуйста, я лично по горло сыт всякой мистической белибердой.

В полупустынный этот край правители издавна ссылали неугодных им людей; бежали сюда бунтари разного сорта, ища прибежища у вольного здешнего народа. В особом почете у обывателя были расстриги, дервиши, беглые солдаты, и каторжане. Иной авантюрист в лохмотьях перекрестится широким раскольничьим крестом, а дородный звероватый казак тут же слезливо запросит: «Благослови, батюшка!» И среди дервишей, которых очень почитало мусульманское население, тоже бывали всякие. Но суфи-баба нравился Габдулле. Ему казалось, что старик носит в своей душе горький осадок неисполненного перед людьми и надежду на какую-то неизбежную истину.

…Обратную дорогу они проехали молча. На Большой Михайловской Камиль сказал:

— Заедем к нам, поужинаем. Отец любит, когда ты бываешь у нас.

Габдулла покачал головой: он не поедет.

Но, отказавшись поехать, он почувствовал сожаление. Мутыйгулла-хазрет приласкивал Габдуллу еще мальчиком, давал из своей книжницы Хафиза, Аль-Маарри, Сзади, учил с ним аруз — классическую систему стихосложения — и перед молодежью, собиравшейся в его доме, представлял Габдуллу как умницу и книжника. Предрассудкам не подверженный, он воспитывал своих детей в духе времени: дочери его были начитанны, музыкальны, у именитых горожан пользовались почтительным вниманием. Старшая, Галия, была певунья, мечтала стать артисткой и, будь в другом обществе, обязательно добилась бы своего. Диляфруз была еще так молода, что в открывающемся ей мире видела только обещание новизны и все ее отношение к будущему — сплошной восторг. Расшатывались старые устои, много было разговоров о переменах, в частности о свободе женщины; брат ее находился в гуще новых событий; и все, что обещала обществу деятельность близких ей людей, — все будто бы делалось только для нее, для ее будущей необыкновенной жизни. Красота полудетских, трогательных ее желаний словно бросала мягкий свет и на ее брата, и Габдулла любил Камиля с каким-то особенным чувством. Но в доме у них бывал редко.

На вторую или третью ночь — а может быть, то была пятая или шестая ночь, он не считал, ночи мелькали короткие и быстрые, а дни были нескончаемы, — ночевали они в степном колке, по краям которого разрослись «дикие сады» из вишарника, ракиты и чилиги.

Утром они услышали плач ребенка и очень удивились: места далеко окрест безлюдны, редкие хутора гнездятся только по берегам рек, а здесь и реки-то нет. Может быть, лисята плачут? Но чем дольше они прислушивались, тем явственней было: плачет ребенок!

Они стали выбираться из колка, и когда впереди забрезжило, увидели около раскидистой, с искривленным стволом киргизской березы повозку, возле повозки людей. Едва приблизились, раздался резкий вопль:

— Не подходи! Стой, говорю, стой! — Маленький тощий мужичонка, вскинув легкое ружьецо, целился прямо в них. — Не подходи… уложу на месте!..

Дервиш сказал:

— Этот безумец, несомненно, промахнется. Но выстрел может напугать его детей. Смотри, как жмутся, бедные, к матери.

Мать тем часом оставила двух девочек постарше и с маленькой, не отпускавшей ее подола, шагнула к мужу:

— Перестань, Мамадыш. Видишь, это добрые путники, мусульмане. Они не сделают нам зла. — Затем она сказала путникам: — Не бойтесь, идите к нам.

В повозке возле огромного сундука, обвязанного веревками, затерянный в тряпье, плакал не переставая мальчик. В повозке ничего другого не было: только сундук, занимающий всю телегу, и мальчик. Годика четыре было ему.

— У нас заболел малыш, — сказала женщина, подходя к телеге и вяло, как-то безнадежно вороша тряпье, чтобы путники поглядели на бедного ребенка. — Он плачет и плачет… я не знаю, что с ним делать!

Дервиш спокойно отстранил женщину и шагнул к повозке. Мужичонка тут же кинулся наперерез, все еще не оставляя своего ружьеца. А было оно деревянное и строгалось, как видно, для острастки, случись недобрая встреча. Уж лучше бы он сделал дубину.

Усмехнувшись, дервиш вынул из кучи тряпья плачущего ребенка. Зажав его одной рукой, другою сбросил наземь тряпки и положил на них тощее скорченное тельце мальчика. Затем извлек из своего мешка баночку, снял с нее замасленную тряпицу и, обмакнув палец, стал натирать снадобьем голый западающий животик. Ребенок все еще кричал, но что-то уже менялось в его воплях, будто с последним отчаяньем он выплескивал из себя остатки боли.

— Ничего, — бормотал Дервиш. — Такого еще не было, чтобы курдючное сало не помогло. Приготовь кипятку, — приказал он женщине.

В костре еще тлели живые угольки, они подхватили, зажгли сухие ветки, подброшенные женщиной.

Когда закипела вода, женщина отлила в жестянку и подала ее старику.

— Вот попьет он зеленого чаю и будет спать, — говорил старик. — А когда проснется, дашь ему вот… — И протянул женщине комочек курта, сухого просоленного творога. — Иншалла, — сказал он, проведя ладонью по головке малыша, зарастающей редкими темными волосиками. — Надо обрить ему голову. И когда придете в город, сделайте мальчику обрезание.

Хозяин уже суетился вокруг повозки, подтягивал веревки, которыми был обвязан сундук. Затем побросал в телегу чайник, казан, треножник и взял в руку кнут.

— Ну! — крикнул он высоким голосом. — Нечего прохлаждаться. Так мы не доедем до места.

— Куда же вы едете? — спросил дервиш.

— А, колдун, — странно улыбаясь, вроде только сейчас заметив старика, удивился мужичонка. — У-у, колдун, вылечил моего Мидхата, у-у какой колдун! — точно укорял он старика, но, видно, был очень доволен и, может быть, смущался, что не может ничем его отблагодарить. — Ну! — крикнул опять и крепко щелкнул кнутом.

Женщина взяла на руки спящего мальчика и первой пошла по траве к проселку. За нею тронулась лошадь, рядом с повозкой — хозяин, а за повозкой, держась за руки, посеменили девочки. Женщина, когда они выехали на дорогу, ступила в сторону, пропуская повозку, и пошла затем со своими девочками.

Шли долго. Солнце, не убывая в свете, теряло высоту и ярко палило навстречу неизбежной ночи. И за все эти долгие часы они не встретили на дороге ни одной живой души и сами, казалось, были тенями или призраками людей, которые прошли когда-то этой нескончаемо-вечной, выжженной дотла равниной.

Мальчик спал на руках у матери, девочки по-прежнему двигались размеренно-унылым шагом, все молча, молча, — может быть, они были немые…

Наконец стала лошадь, и хозяин защелкал кнутом о землю, взметывая пыль, ругаясь.

— Лошадь устала, — сказала женщина.

— Кто устал, кто устал? — закричал мужичонка. — Что ты городишь!

— Лошадь устала, — повторила женщина, — дай ей передохнуть.

Мальчик проснулся и тихонько заныл, прося поесть, и мать сунула ему в руку комочек курта, как и велел старик. Мальчик зачмокал губами, женщина положила его на траву и сама отошла за кусты.

Мужичонка стоял возле лошади, не спеша распрягать, но гладя ей морду, словно винясь за недавнюю свою суровость.

— Простите, дядя Мамадыш, — сказал Габдулла, — судя по вашему имени… ведь Мамадыш это название деревни. Так, стало быть, вы оттуда?

Тот не ответил.

— Верно, — подтвердила его жена, выходя из-за кустов. — Наша деревня называется Мамадыш. А его зовут Фатых.

— Что ты врешь, что ты врешь! — закричал Фатых-Мамадыш. — Моего предка звали Мамадыш, и меня зовут Мамадыш. А деревни нет… все убиты, все вымерли, всех поглотила земля! Оттого и земля наша — одни суглинки, от костей человеческих. Давно, ох давно, — произнес он с таким усилием, будто на него давила в эту минуту вся давность, срока, вся печаль мертвецов. — Ох, давно всевышний бог, рассердившись на булгар, предал их Кутлуг-Тимуру, как не раз предавал жестоким царям. В три дня город Булгар обратил в ничто Кутлуг-Тимур и приказал разогнать уцелевший народ, наказав, чтобы они здесь не обитали. Старик Джанбакты, составив со своим поколением деревню, населил деревню Джанбакты. Старик Тетюш с поколением своим очутился у оврага Булги, и стало селение Тетюш. Старик Мамадыш остановился на реке Нукрат, стала деревня Мамадыш… Некоторые переселились на восточную сторону Урала, иные ушли к морям, разбрелись по всем странам мира. После смерти старика Мамадыша никому не давали его имени, потому что так называлась — в его честь — наша деревня… А теперь деревни нет, нет, говорю вам! Я — Мамадыш, хотите вы того или нет! Поди-ка найди меня… где я, Мамадыш? Найди меня и убей, а кости снеси туда, где земля превратилась в мел.

— Папа, папа, — звал мальчик, — папа, ты обещал подстрелить утку. Ты обещал мне мясо утки…

— А, сынок, — сказал Мамадыш домашним, обычным голосом, — все в свой черед. И утку подстрелим, и суп сварим, и опять пойдем, пойдем потихоньку. — Говоря так, он распрягал лошадку, складывал сбрую на передке повозки, потом лошадку отвел к дереву и привязал. — Поостынь малость, умаялся. Терпи, старый, бог наш велел нам терпеть.

Всю ночь ему снилась сухая жаркая равнина, блуждание и блеск озер в красноватом тумане зноя.

Перед самым утром он встал и вышел на террасу, в белесый влажный холодок, и увидел, как бледнеют звезды и гаснут одна за одной. Но долго низко над горизонтом колюче, упорно горела Чулпан, утренница, совсем уже одна.

Он умылся из кувшина и, расстелив на террасе коврик, стал молиться. Потом закурил. И, подхваченный дурманом, вдруг заснул прямо на полу.

Разбудил его Тахави, придурковатый, тихий малый, деверь Газизы. Принес записку от сестры, теплые еще пирожки, завернутые в кухонное полотенце, и плоскую фарфоровую тарелочку, которую протянул Габдулле с кроткой, суеверной почтительностью. И тут же убежал.

На дне тарелочки коричневой вязью вырисовывались слова молитвы. Усмехнувшись, Габдулла поднес к лицу тарелочку: пахло подгоревшим молоком. Милая Газиза, она ходила к жене приходского муллы, и та нашептала над тарелочкой молитву и даже потрудилась написать! Но что может быть целительней пирожков! Вот сейчас он вскипятит чай и поест пирожков. Но прежде почитает послание сестры.

Он читал и плакал. Хорошо было на душе, и легкой, теплой была грусть. Родная! Всю жизнь порознь, все у чужих людей, и только четыре года вместе, рядом, в благословенном доме тетушки Газизы.

Ах, утра в доме, полном дыхания твоих близких! Вот тетушка встала, вздохнула, зашелестела, поспешно одеваясь, вот, потешно бормоча, ставит самовар. Вот просыпается сестра. Чтобы увидеть ее, надо только слегка повернуться в собственной постели.

«Доброе утро, братик! А какой сон я видела нынче… тебе одному расскажу, не все, не все, все нельзя, я тебе расскажу только самое интересное!»

Хорошо было у тети Газизы, это был  д о м, но то, что в доме этом жила еще сестра, Газиза-младшая, делало жизнь в нем удивительно прекрасной. И если теперь он думал о доме как о чужом, то только потому, что из него ушла сестра. Может быть, она и по любви вышла замуж за приказчика Габдрахмана, но зачем, зачем прибавили к ее возрасту четыре года? Вот чего не мог он простить ни тете, ни ее мужу, ни даже самой сестре, как будто и она была в этом виновата.

Из деревни получили известие: умер дальний родственник Галиаскара, остались двое сирот — мальчик и девочка. Галиаскар решил взять детей к себе и послал вперед своего приказчика Габдрахмана, как будто сироты были редким товаром и заполучить их было непросто. Дядя возводил новый магазин, банк задерживал деньги, и дядя волновался, торопил банк, но в конце концов, не дожидаясь ссуды, помчал за своим приказчиком.

Детей привезли. В Казани Галиаскар переодел их в новую одежу, которая пообмялась в дороге, но все равно выглядела крикливо новой на худых, нескладных детишках, помеченных печатью откровенной убогости. Девочка хихикала, обдергивала на себе платьице и намусленным пальцем терла запылившиеся сандалии. Мальчик покрикивал на сестренку и крепко шлепал ее по остренькому задику.

С момента их приезда в доме начался ералаш. Нянюшка едва успевала поправлять задранные края ковровых дорожек, уносить обломанные листья фикуса, протирать мебель и оконные стекла. Девочка, насобирав во дворе старых тряпок, обряжала нищенками своих кукол. Мухаметгалей хворостиной лупил сестру с ее «нищенками». Хозяин терпел эту кутерьму два дня, но когда парнишка добрался до графина в шкафу и, хлебнув довольно, стал изображать пьяного мужика, он распорядился переселить всех троих в нижний этаж, где жила прислуга.

— И Габдуллу тоже, верно я тебя поняла? — переспросила тетушка.

— Да, да! — крикнул он. — И Габдуллу тоже.

Выдворив детей из своих покоев, он между тем наведывался в нижний этаж. С любопытством и некоторой брезгливостью наблюдал, как Мухаметгалей ест: подгребет ложкой мясо, схватит руками и грызет, чавкает, а глазами ищет уже другой кусок.

— Здоров же ты жрать! — удивлялся дядя. Пожалуй, он был доволен, что приютил обжору и, по всему видать, пройдоху: этакий не промахнется, если доверить ему дело.

А мальчик, вроде понимая, что к чему, охотно бегал с поручениями, вертелся возле повозки, когда хозяин выезжал со двора, а когда возвращался, раскрывал ворота, четко выговаривая: «С добрым прибытием, дядя! Позвольте, возьму саквояж. Скажу Гимади, чтобы поставил лошадь на выстойку. А то еще напоит раньше времени, болван!»

Поразительно, откуда бралось у него такое нахальство и самоуверенность!

— Когда Галиаскар-абзый умрет, — говорил он с какой-то алчной поспешностью, — я стану купцом. И буду торговать лучше, чем он. Эти покупатели такие болваны! Вот покупают у меня сапоги. Я кладу в коробку, обвязываю тесемкой и вдруг роняю. А с пола поднимаю другую коробку — пожалте вам! В другой-то коробке сапоги дрянь, а хорошие у меня останутся. — Вдруг спрашивал: — А ты сказку знаешь? Собрались парни и девки в укромном домике у старухи. Ну, ребята песни там поют, а руками под юбками у девок елозят. Вот девушки говорят: кто принесет камень из бани, тот с нами ночевать останется. Парень и пошел. Заходит в баню, только сунулся в каменку, кто-то хвать его за руку: бери меня в жены, иначе умрешь… Да ты не слушаешь, а зря: парень тот разбогател и жену отхватил богатую.

— Не богатую, а добрую. Он спас девушку от злого джинна.

— Ну да! А потом разбогател.

— А ты зачем ночью в баню ходишь? Тоже хочешь разбогатеть?

— Хожу! И ничуть не страшно. Я уже голос слышал… из трубы: бум-бум, седлай самого захудалого коня. Да где его возьмешь, захудалого, у дяди Галиаскара кони как черти! — Он смеялся, довольный враньем, но между тем продолжал ходить по ночам в баню, быть может, и вправду надеялся на чудо.

Позже повадился он бегать на кладбище. С железным багром. Багром этим тыкал вокруг старых склепов: искал клад.

— А что, — говорил он уверенно, — все так богатели: найдут клад — и богаты. Вон дядя Галиаскар пришел в город совсем нищим. Ночевал на кладбище, вдруг слышит голоса. А это разбойники сговариваются, куда золото спрятать. Разбойники ушли, а он отрыл золото и купцом заделался.

Пришел сентябрь с ноздреватым темно-звездным небом ночей, желтым днем, тепло-пахучий, как свежий каравай. Дождики проливались на заре, смывая следы пыльных горячих бурь, и по утрам город глядел освеженный, чистый, зеленела с краю тротуаров трава, перелетные пеночки гнездились в палисадниках на краткий срок. Сияли, молодели окна домов, и кресты церквей, и полумесяцы Магмурии. В городском саду деревянную оркестровую раковину обили сверкающей жестью, и она не только светила, но, чудилось, и пела, потому что войсковой оркестр играл почти постоянно энергичные марши.

Уже и купцы возвращались с ярмарок, чтобы успеть на свой осенний базар. По Большой Михайловской, не прерываясь, с тягучим скрипом шли подводы — везли рыбу, зерно, овощи, кожи. Из пакгаузов торговцы спешили вывезти заказанные еще зимой грузы: дрова, свечи, гильзы и порох, лампы, обувь и всякое в этом роде. По Туркестанской казахи гнали овец, коней и верблюдов, скрипели гортанные голоса и арбы, степные поджарые собаки шли с пастухами рядом, гордо присмирев, не замечая лающих дворняжек.

Нет занятия более мирного, чем ярмарка. В старину на время ярмарок мирились враждующие. Нынче торгуют, тоже словно не ведая о войне. Впрочем, вздорожал товар, к известным ругательствам добавились новые: «япошка», «самурай» и какое-то вовсе непонятное словцо «кацамура». Вдоль рядов ходят тонкие, в кружевах, дамы с маленькими гимназистами и от имени попечительств собирают в пользу раненых и больных солдат. В речах обывательских большая подозрительность: почему защита Порт-Артура доверена генералу Стесселю? Почему раскольники устроили подношение иконы, а генерал Куропаткин ту икону принял? Давно ли те раскольники приходили к графу Толстому и спрашивали дорогу в Беловодье, где на островах лежит Оппонское государство и где во главе церквей православный патриарх антиохийского поставления?

В залах войскового собрания и коммерческого клуба, где прежде проводились религиозно-нравственные чтения с очень отвлеченной тематикой, теперь чувствовалось большее политическое пристрастие, национальный и религиозный патриотизм. Преподаватель духовного училища Данилевский читал лекцию «Нравственное вырождение у японцев», а священник Флорентьев славился яркими речами о язычествующей Японии, дерзнувшей поднять руку на христианнейшую державу. Для детей тоже устраивались чтения с показом  т у м а н н ы х  к а р т и н о к  на белом холсте. Веселые те картинки имели злободневные названия: «О чем японцы казака молили», «Как солдат палкой побил семерых самураев».

Возвращались с каникул шакирды. Кто гостил в родительском доме, кто прислуживал на ярмарках, кто в степи учительствовал, кто работал на рыбных промыслах в Гурьеве.

Из медресе «Гайния» прибежали приятели Габдуллы — Минлебай и Сирази. Два месяца они провели на ярмарке в Ирбите: впечатлений уйма, появились и деньги, да, кажется, еще у Сирази закрутилась там любовь. Но он не хотел об этом рассказывать: ничего интересного; а вот Минлебай каждый вечер играл на гармони и пел в ресторане господина Сакаева.

— Но заработал я меньше твоего, — краснея, сказал Минлебай. — Нет, пусть, что заработки… Знаешь, Апуш, я почти счастлив: я и вправду пел!

— И хорошо, — сказал Габдулла, — только помалкивай о том при учителях. Ну, а чем занимался наш Сирази?

— Я был половым в трактире, — ответил Сирази. — Для начала неплохо… — Он улыбнулся томно, хитро, и нельзя было понять, шутит или всерьез. — А теперь не худо бы подыскать себе дело. Ну, например, стать маркитантом, да жаль, война может кончиться. Или вот не скупить ли возов пять кизяку и торговать в розницу? Кизяк, и тот нынче в цене. Прежде столько просили только в распутицу.

— Ну и фантазии!

— А чем, скажите, заняться, если уйти из медресе?

Уйти из медресе или оставаться в нем еще шесть или семь лет, чтобы только стать потом приходским муллой, — об этом они думали неотступно последние год-полтора. Уйти, но куда? Сирази может заделаться приказчиком или, со временем, наследовать отцову торговлю. Но и торговое дело требует нынче знания светских наук, недаром люди с капиталом добиваются реформ старой системы образования… Учиться в русско-татарской школе — значит принять унижение: там культуру твою презирают, религию твоих, отцов поносят. Ну да ладно, иные учатся в тех школах, не без пользы была бы она и для Сирази.

Но что делать Минлебаю? Он хочет быть артистом. Это так ново, дерзко, опасно — святые отцы признают только пение молитв. Да попробуй он выйди на подмостки в коммерческом клубе или в городском саду — вышвырнут вон, забросают камнями, а растерзанное тело не дадут схоронить на кладбище. Ему ли, не имеющему ни денег, ни влиятельных родственников, мечтать о карьере артиста, если даже Камиль, с его состоянием и связями, свою артистическую страсть утоляет пением молитвы.

…Малыши окликали Габдуллу, просили рассказать сказку — он не отзывался. Старшие шакирды звали варить обед. Участвовать в обеде — значит бросить в общий котел кусок мяса. А мяса у него давно уже не бывало.

— Да, ведь совсем я забыл! — воскликнул Минлебай. — Я привез тебе подарок. — И, смеясь, радуясь, извлек из холщовой сумки книгу.

«Плоды бесед» Каюма Насыйри.

Габдулла растерялся:

— Я читал… но даже не мечтал иметь в собственности. Ведь это, наверно, очень дорого?

— Сочтемся в будущем. И вот еще… Пушкин.

— Спасибо тебе. Я сейчас, положу только книги… Дай же мне Пушкина… и подождите меня, отправимся куда-нибудь. В Пушкинский сад — вот куда!

Но приятели собирались навестить своего учителя, и Габдулла направился в сад один. Тяжелый том «Плодов» оставил он дома, а книгу Пушкина взял с собой. В нее он заглядывал на ходу, находил знакомые, видел новые для себя стихи, сулящие первое счастливое прочтение. Как жаль, что в книге нет «Руслана и Людмилы». «Для вас, души моей царицы, красавицы, для вас одних…», «Долина тихая дремала, в ночной одетая туман, луна во мгле перебегала из тучи в тучу и курган мгновенным блеском озаряла».

Вот сад, обнесенный деревянной решетчатой оградкой. Просты его деревянные ворота, тихи тропинки в густой рыжеватой траве. Пушкинский сад. Габдулле было тринадцать лет, был апрель месяц, учитель русского класса Ахматша привел их на закладку сада в честь столетнего юбилея поэта. Он помнил свое волнение, и легкую дрожь в руках, и легкую дрожь листочков на хрупких саженцах, счастливое бормотание его стихов. «Для вас, души моей царицы, красавицы, для вас одних…» Какая у него была жизнь, кого он любил, и кто любил его, если давались ему прекрасные, как суры, строки? Радостно было ему или горько написать: «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим!»?

Светлым дымком подымались белые стволы березок, и редким желтым огоньком светили тронутые осенью листы. Оранжевели клены, редкие листья лежали на земле, печально хорошея, живые блеском своим.

Он поднял широкий яркий лист в коричневых крапинках.

«Положу его в книгу», — сказал он мысленно, как будто сказать было обязательным условием теперешнего его поведения, и положил между листами.

Бог наш всемилостивый, разве людям положены суета и распри? Живи, смотри — роняет лес багряный свой, убор… — ведь за всю жизнь не наглядеться, за всю жизнь не избыть дум, которые может породить простая картина эта.

И тут он услышал злые крики шакирдов:

— Турок, турок!

— Он пьет вино с неверными…

— Эй, феска, красный гребешок!

От харчевни через улицу наискосок ими редактор городской газеты Ядринцев и Эмрулл, стамбульский студент. Турок появился в городе прошлой осенью, приютился в медресе Мутыйгуллы-хазрета, а лето провел в степи у казахов. И вот он вернулся.

Габдулла, выбегая из сада, напугал озорников: кинулись кто куда.

— Ишь, разбойники, — острашил еще и возгласом.

Эмрулл обнял Габдуллу. Ядринцев раскидывал руки — хотел обнять обоих. Какой-то маленький шакирд, смелый от ярости, подбежал близко и прокричал:

— Псы, вы забыли стих третьей суры! Стих запрещает дружбу с кяфирами!

— Я тебе! — Габдулла скакнул, поймал мальчика и шутливо грозно приказал: — А теперь слушай, что говорится в стихе третьей суры: «Богу принадлежит Восток, Богу принадлежит Запад. Он ведет, кого захочет, по истинному пути».

Засмеявшись, он отпустил мальчика.

Зашли в сад, сели на скамейку. Только тут, тормоша Эмрулла, он заметил, как удручен его товарищ. Проклятые озорники! Но причина была в другом. В городе всю зиму жила Фариза, красавица дочь богатого скотопромышленника Мулекея. Старик баловал дочь и не особенно ограничивал ее волю, молодые люди встречались в домах у горожан, на благотворительных собраниях, просто гуляли по улицам. Весной девушка уехала в кочевье своего отца. Эмрулл отправился следом. Мулекей обрадовался гостю, похвалил: «Уй, хорошо, поспел на свадьбу моей баловницы!» И правда, за девушкой приехал ее жених и увез в Тургайские поля.

Ядринцев, пересказывая Габдулле историю с турком, смахивал с лица хмельную злую слезу. И пробовал утешить товарища:

— Брат, а брат! Всегда, понимаешь, всегда… личные чувства человека подчиняются мирским порядкам — таков глупый и подлый всемирный закон.

Эмрулл не отвечал и вздыхал о чем-то теперь уже прожитом.

— Черт знает что! — продолжал Ядринцев. — Девочка только родилась, а ей уже назначили жениха… нелепый обычай, но он уже стал законом, общей волей, стал правилом нравственности, и это правило служит теперь унижению личности… ах, утешьтесь!

А в это время над садом, падая, пролетел огромный бумажный змей и запутался в ветвях карагача. Мальчишки с воплями вбежали в сад. Ядринцев вскочил, кинулся помогать мальчишкам, за ним побежал и Эмрулл. Шумя и переругиваясь с мальчишками, они освобождали змей. Габдулла с улыбкой наблюдал их веселую возню.

Мир зол и добр. Его обычаи, которые мы называем старыми и добрыми, тоже могут быть злы. Только не угадаешь, когда они скажутся злом.

Он думал о маленьком шакирде. Это был хороший мальчик, любил слушать сказки, и глаза у него светились искренним желанием добра и правды. А сегодня… какая злость! Ядринцев, живущий с ним в одном городе, на одной улице, ему чужой. Эмрулл, с ним одной веры и почти одного языка, тоже чужой. Когда-нибудь этот мальчик, если судит бог, проедет по равнинам великой страны, о которой он пока еще не имеет понятия, проедет, увидит множество людей, множество судеб, пересечет море, за которым живут многие другие народы, и он поймет единство нескончаемого разнообразия людской жизни. Или, может быть, заведет себе лавку и за всю жизнь не высунется из нее дальше соседнего проулка…

Ядринцев подсаживал мальчишку на дерево, мешкали оба, а тем временем Эмрулл подлез с другой стороны и отцепил змей. Потом вместе отлаживали, распутывали нитки и длинный мочальный хвост. Вот пробуют запустить. Змей взлетает, Эмрулл бежит за бумажной птицей, задрав голову, и смеется. Ах, забудется горе! И опять жизнь пойдет по кругу, по кругу, как говаривал дервиш… С горьким чувством он подумал, что Эмрулл долго в городке не задержится, а дружба с ним была подарком судьбы. Стамбульский студент был поэтом, считавшим своими учителями Кемаль-бея и Зия-пашу, вожаков у младотурок. От него Габдулла впервые услышал стихи простые, как народная песня, как истории озорного Ходжи Насреддина, острые и терпкие, как фарс, загадка или пословица, в них не было и тени куриальной витиеватости, предназначенной для глохнущего уха старого султана. Основанный Кемаль-беем в Париже журнал «Ибрет» продолжали издавать его преемники, и Эмрулл с гордостью показывал Габдулле свое пока еще единственное стихотворение, напечатанное в этом издании. Журнал тайно перевозился в Стамбул и распространялся среди молодежи. Эмрулла арестовали в поезде, когда он вез из Парижа в двух чемоданах крамольный журнал Кемаль-бея, он отсидел в тюрьме полгода, потом бежал из страны… Теперь куда же? Эмрулл отвечал: в Каир, там он встретится с Назли-ханум, дочерью Мустафы-паши, основателя младотурецкой партии. А может быть, в Иран, там назревают большие события. Вот уедет Эмрулл, никогда уже они не увидятся…

Эмрулл, набегавшись, вернулся в сад. А Ядринцев исчез, — может быть, опять завернул в харчевню.

Возгласы мальчишек, отливая все дальше, потерялись в пыльных улицах, а змей долго виднелся в той стороне, куда закатывалось солнце. Потом привиделось, что багровое пламя сожгло бумажную птицу.

— Ну, бродяга! — Так Эмрулл обращался к себе. — Пора тебе в дорогу, бродяга. А если встречный спросит, кто ты, — скажи ему: «Я тот, кого знают по словам:

— Недолго же ты пробыл у нас, — как будто упрекнул Габдулла.

— Недолго? О нет, Габдулла! За этот год, видно, недосчитаюсь кое-кого из друзей… Меня мучает один вопрос… уже не первый год: что, если мне придется убивать? Да, ведь они-то нас ловят, сажают в тюрьмы, убивают…

— Но в таком случае надо ли спрашивать?

— Не знаю. Но я себя спрашиваю, и я должен буду ответить. Мы говорим себе: мы боремся за свободу. Мы думаем о ней, хотим поскорей увидеть. Но, понимаешь… это тоже свобода — когда ты можешь задавать себе вопрос и отвечать на него. Борьба и твой выбор — это уже немного свободы… Ну, идем, я голоден, как ишак Насреддина.

Они встали и пошли из сада.

— У меня в голове не укладывается… Ну, никак не укладывается! — засмеялся Эмрулл, как будто потешаясь над своим горем. — Мулекей, он ведь хорошо все понимает… Он был так ласков со мной. И даже за два дня до приезда жениха позволил дочери собрать ее друзей, попеть и повеселиться. А мне сказал — опять же ласково, по-свойски: эх, говорит, Эмрулл, я уже стар, а помню до сих пор, как увозили мою Нурташ!

— Так, значит, не такой уж он бесчувственный чурбан.

— Да. Однако чувствами он владеет, как владеет, черт побери, стадами и собственной дочерью! Он истину в жизни не видит, искать — дело канительное, так он ищет ее у бога. Помолился, покаялся — и свеж, как помытый, и страдание не так саднит. А надо, брат, чтоб саднило, саднило! Фанатик не знает истинной боли, так он бьет себя плетью в день поминовения Хусейна. Вот и Мулекей, я думаю, от времени до времени устраивает себе шахсей-вахсей[9] и по-своему радуется, что в состоянии испытывать боль. — Он помолчал, потом, усмехнувшись, покачал головой: — Однако… не слишком ли зло говорю?

Объявился в городе Мирхайдар Чулпаный, бродяга и поэт. Потеха, приехал верхом на старом, облезлом меринке, которого продал первому же встречному мужику.

Когда-то бродяга сей закончил медресе Мутыйгуллы-хазрета, учительствовал в деревне под Бузулуком, но был изгнан за вольнодумство. С тех пор он не имел постоянного пристанища, каждое лето наезжал в Уральск и жил неделю-другую в медресе. Мутыйгулла-хазрет благосклонно относился к бывшему своему ученику. Он-то и свел Габдуллу с поэтом в прошлый его приезд. Сейчас юноша и Чулпаный встретились как старые знакомые.

На площади перед лавками стояли мужицкие телеги, собирались и редели толпы, с обжорного ряда забредали сюда живописные оборванцы, которых гнали подальше осторожные лавочники. Посреди площади с точильным своим станом возвышался девяностолетний великан Кутби. Его окружали хозяюшки, которых задирал он сальными прибаутками. И было шумно, праздный этот шум утомлял, становилось тоскливо. Чулпаный звал:

— А что, братишка, не пойти ли нам в городской сад поглядеть на барышень? Или в ресторацию господина Обыденкова?

Шли в сад, ходили по желтым песчаным дорожкам. Чулпаный шутливо грозил шакирдам:

— Ишь, монахи, повылазили из нор!

Шакирды кивали ему свойски, смеялись.

Заворачивали в ресторан, но не к Обыденкову, а к Байбурину, и Чулпаный объяснял с серьезной миной на лице:

— Мы с тобой мусульмане и должны радеть за своих единоверцев. Все-таки полтора рубля на интересы нации. — Он, кажется, и выпить был не дурак, но, бывая с юношей, не заказывал вина. Любил он всякие истории на этот счет, знал стихи.

Разгоряченный рыцарь отдает в залог плащ и платье за пламенную влагу, но просит, чтобы лавочник дал ему что-нибудь надеть. И клянется, что ни с одной из жен не ляжет в постель, пока не разочтется.

Он знал наизусть суры аль-Корана, но читал их без молитвенного благоговения.

— «Вот те, за которыми следовали, будут отделяться от тех, которые следовали, и увидят наказание, и оборвутся у них связи. И скажут те, которые следовали: «Если бы нам был возможен возврат, чтобы мы отделились от них, как они отделились от нас!» Так покажет им аллах деяния их на погибель им, и не выйдут они из огня!» — Он бледнел от сумрачных этих слов и говорил то ли с нарочитым, то ли серьезным значением: — Это сказано о смуте в душе, когда обрываются связи внутри у тебя. «Не смейте спорить, молодой человек», — я так понимаю! — И, помолчав, ласково продолжал: — Ах, братишка, люди объединяются с первого своего вздоха, однако с первого же вздоха происходит и отторжение человека от природы. А в книге сказано: «И не отыщешь ты божественному закону замены».

— Значит, бесплодна сама идея улучшения мира? И человек ничего не может?

— Может! Человек бережет Дух, а в Духе — высшая искра божества.

«Однако и дервиш говорил о том же!» — подумал Габдулла с некоторым удивлением.

Стихи Чулпаныя считались вычурными, в ы с о к и й  стиль, которым он писал, служил поводом для насмешек. Но юноше нравились эти стихи. Даже не все понимая, он волновался, читая, и сам старался писать прихотливым торжественным слогом. Стихов своих Чулпаный не декламировал, речи его вызывали интерес, но утомляли юношу — слишком сильно было напряжение, с каким он внимал рассуждениям поэта. Зато хорошо им пелось где-нибудь на берегу Чагана, у тихой воды.

— Боже всемогущий, — говорил Чулпаный, — я перечитал море стихов, море, но нигде еще не встречал ни слова о таком непроглядном тумане. В таком тумане бредет и наша жизнь. Иногда я наивно думаю, что баиты сочиняет только наш народ. Ах, черт подери: «Вернулся я в кружок друзей с тяжелым бурдюком, и мы смеялись, говоря, что мой обман ко благу!» Это писал Аль-Газаль под синим небом Кордовы. Восьмой век, пиршество жизни. Но, брат, туман… туман! Тот же Аль-Газаль:

Чулпаный не пахал землю, не трудился на фабрике, но в его облике проступало напряжение непрерывного труда, и в этом он был похож на людей, к которым в последнее время тянулся юноша. У них были усталые лица, бедная одежда, они скромно питались, их житейская непритязательность, натруженность умных и печальных глаз равняли их с пахарем или машинистом. Меньше всего они преуспевали в житейском смысле, но что-то гордое в их душе не позволяло им страдать от отсутствия житейских благ, им было чем жить, хотя это и не было имуществом.

А кормиться им приходилось поденщиной. Эмрулл зарабатывал уроками, писанием в газетах, то же самое делал Чулпаный; поденщиной была и работа Ядринцева. Иногда в своем представлении юноша объединял с ними и дервиша. Но дервиш был как добрый дух, который редко являлся людям, да люди как будто и не очень верили в его существование. А эти были из тех, о ком сказки говорили: ж и л и - б ы л и. Да, они жили-были, ходили по каменистым дорогам, пахали свое поле, плакали над людским горем и рано умирали…

Камиль тоже был труженик мысли, вольнодумец и нравственно тяготел к таким людям. Но именно в части нравственной и отличался от них.

С Камилем они сблизились вскоре после того, как тот, вернувшись из-за границы, стал мударрисом — старшим преподавателем в медресе — и зорко, цепко высматривал себе единомышленников (и поклонников тоже) среди старших шакирдов. Книжность Габдуллы, как ни удивительно, поначалу вызывала в нем необузданную ревнивость: «А откуда ты это знаешь? Где ты вычитал? А-а, неверно цитируешь, меня послушай!.. Но, приблизив к себе шакирда, он успокоился, и только иногда то ревнивое чувство приглушенно отдавалось в его словах, когда он представлял шакирда своим знакомым: «Мой ученик!»

Он был умен, энергичен, чувствителен, и во всем этом была свежесть, нетрадиционность, которая многих к нему привлекала, но многих и отталкивала. Он хотел учить молодежь по-новому, чтобы дать ей выход в большой мир — к другим богам, новым пророкам, от слов которых уже начинали сотрясаться основы незыблемой, казалось бы, власти одних людей над другими. Такие, как Чулпаный, чудились ему устаревшими, ничего-то не смыслящими в новых задачах. Но нетерпимость эта была еще и нетерпимостью к чужому успеху, желанием даже в простом, товарищеском общении играть первую роль. Ах, не богатство ли свое считал он основанием для таких амбиций?

— Неужели ты находишь поэзию в этих выспренних виршах? — говорил он Габдулле. — Угрожать вкусам деревенских молодок еще не значит творить поэзию. Было бы куда полезней, если бы он занялся хозяйствованием, заимел бы жену и детей. А так… шататься, походя блудить и писать потом о темных, как ночь, волосах возлюбленной…

— Как ты не прав! Насчет блуда… и вообще… Чулпаный чистый человек, я знаю!

Камиль хохотал:

— О, конечно! Душой чист, в быту неприхотлив, вонючие портянки и те его не смущают.

Габдулла робко немел, не понимая такого презрения. Камиль продолжал:

— Все эти хождения в народ, попытки помогать ему, лить слезы о судьбе мужика — пустое дело! Да и кто он сам, этот степной бард? Поди разберись, из какого он сословия. А у нас, слава богу, есть люди с образованием, с капиталом, они тоже народ…

— Нация, по выражению Ибн-Аминова.

— Да, в какой-то мере нас уже можно считать нацией. Вот заведем мы с тобой собственную типографию, будем издавать книги, будем говорить о наших правах, откажемся от захолустного нашего существования и… Надо же выходить на большую дорогу прогресса! Нет, Габдулла, общество будет считаться не с Чулпаныем, а с Дердмендом.

— С его золотыми приисками?

— Ах, понимаю, презрение к богатству! Чистейшей воды идеализм. Быть состоятельным — значит иметь возможность учить детей наукам, искусствам.

— Но дай ты права сыну бедняка!

— Разговоры о равенстве… знаешь, к чему они могут привести? К пролитию крови. И тут пострадают не только вампиры. Впрочем, вампира теперь видят даже в приходском священнике. Не могут простить ему обедов у прихожан. — Помолчав, Камиль ревниво спрашивал: — Вечером опять встреча с бардом?

— Да! — отвечал он с радостью, с немедленным желанием встретиться с Чулпаныем, чьи умствования, равно как и дервиша, были полны сказочности, душевных поисков и затейливых мечтаний. Чулпаный понимал истину и ложь только через совесть, а не через такие понятия, как, например, капитал.

Камиль, обиженно вздохнув, оставлял своего шакирда в покое.

Раз в неделю в медресе являлся полицейский.

Это был грудастый и задастый мужлан с желтыми, тонко закрученными усами. От важности, которую напускал он на себя, безбожно глупело его щекастое лицо. Но была в нем искренность полнейшая: никто не смог бы усомниться в его презрении к инородцам, в его ненависти к ним, зачем-то читающим свои книги и смеющим молиться своему богу, в его, наконец, превосходстве и убежденности, что захоти только он — и все это чужеродное подвергнется погрому и козням.

Он заходил в класс во время занятий, тяжело пыхая, бормоча: «Уф, взопрел, едрена тетка», стоял потом в дверях и лузгал семечки, жмуря глазки и облизываясь. Однажды он проторчал дольше обычного. Камиль рассказывал о Парижской коммуне. Ничего такого в программе не было, но Камиль позволял себе некоторые отступления. Рассказывал он с чувством и, когда дошел до самого напряженного момента, увлекся, сорвал с доски карту и, проткнув ее указкой, понес по классу: дескать, вот как шли демонстранты! Едва не наскочив на полицейского, остановился разом, смолк и медленно, сильно начал бледнеть.

В первую минуту как будто оробел и служивый. Потом он пробормотал, усмехаясь, успокаиваясь:

— Ишь ты… коммуния, говорит, нехристь. А эти обрезки сидят в помещении и колпаков не сымают.

Уверенное хамство не только не обидело в этот момент учеников и учителя, наоборот, они облегченно, вздохнули: невежда знает одно — презрение к чужим колпакам, а все остальное, слава богу, не доходит до него.

Полицейский продолжал свои посещения, тот случай вроде позабылся. Но вот как-то в медресе пришел респектабельного вида господин и назвался инспектором министерства просвещения. Послали за Мутыйгуллой-хазретом, он явился встревоженный, обиженный, что его, наставника, не известили раньше о визите правительственного чиновника. Инспектор обращался больше к Камилю, изредка взглядывая на старика, и тот сидел нахохленный, слегка напыщенный.

— В инстанции, — инспектор махнул узкой ладонью куда-то вверх, не желая, видимо, называть инстанции, — поступил, как вам известно, донос. — Он с откровенным презрением произнес это слово — «донос».

— Позвольте, — тихо сказал Камиль, — почему же нам должно быть известно?

— Господи, — засмеялся инспектор. — Да вы должны были быть уверены… после того, господи, после того, как наглядно показали, как шли демонстранты. Вздор, вздор!.. — сказал он сердито. — Пусть бы попробовал этот держиморда ступить на порог гимназии… — Тоном дружественной беседы он продолжал: — В правительственных кругах дискутируется вопрос о ваших школах. Точнее, о том, кто должен взять под контроль медресе. Конечно, разумнее всего, если контроль будет осуществлять министерство просвещения. Но есть и другое мнение: о запрещении школ для инородцев.

Мутыйгулла-хазрет тихо проговорил:

— Если господин инспектор позволит…

— Разумеется.

— В одной нашей летописи приводится разговор мурзы, почтенного человека, с государем. Он будто бы сказал государю: «Никому еще не удавалось вырастить лес из одного только вида деревьев». Лес, господин инспектор, состоит из множества разных деревьев.

— Да, да, понимаю вас, — с улыбкой кивнул инспектор, — Позволю себе вспомнить: у персов, при Дарии, каждый покоренный народ сохранял свои права, даже свое туземное управление, обязываясь лишь ежегодной данью и воинской повинностью. Повелителю множества народов было приятно видеть в толпе своих слуг, это разнообразие рас и языков. Он и представления не имел о возможности создания такого государства, в котором бы все члены образовали одно национальное целое и имели бы одинаковый образ мышления. Впрочем, оставим экскурсы, — сказал он опять с улыбкой и встал, помолчал, о чем-то задумываясь, хмуря сивые брови. — Все-таки, я думаю, министерство заберет вас под свое крыло. Вам, ей-богу, нечего опасаться. Почтенные люди, не станете же вы проповедовать крамолу против богоданной власти.

— Но министерство финансирует свои школы, — сказал Камиль. — А наши школы существуют на подаяния попечительских обществ. Может быть, министерство и нас будет обеспечивать?

— Хм-м… война, господа.

— Да, это бедствие для людей, — промолвил Мутыйгулла-хазрет.

— Бедствие? — сердито оживился инспектор. — Бедствием для нас является не война, нет, а те ужасные годы мира, в которые мы окончательно развратились, ослабли физически и нравственно, опошлились и заметно поглупели. Вот вы… откуда в вас известное вольнодумство? А, не отвечайте! Граф, русский граф печатает в английской газете статью, в которой предлагает капитуляцию России. Жиды и поляки аплодируют безумцу… в Московском императорском университете доцент Тарле учит молодых людей, как делать революцию, в то время как льется русская кровь. И все-таки война — не бедствие, это наше спасение, это героическое средство, которое может встряхнуть от корня до вершины ослабевший организм. Знает бог, что делает!

Затем он резко поклонился хозяевам и пошел к выходу с низко опущенной головой, точно в трауре, но поступью мерной и очень крепкой.

Говорили о расстреле перед Дворцовой площадью, о десятках убитых на снегу, о раненых женщинах и детях. О том, что люди, не помышляя о дурном, шли к своему государю, а он замешкался, не вышел к народу, и тут кровожадные жандармы стали стрелять. С жалостью говорили о пострадавших, о царе, который, наверное, тоже страдает от невинно пролитой крови.

Жалобой отдавало и обращение государя: «Неисповедимому Промыслу Божию благоугодно было посетить Отечество Наше тяжкими испытаниями». Жалился император и самодержец на трудную военную страду, на отщепенцев, разводящих крамолу в державе, и погребальный распев чудился в торжественных мольбах: «И да подаст Господь в Державе Российской: пастырям — святыню, правителям — суд и правду, народу — мир и тишину, законам — силу и вере — преуспеяние…»

Габдулла чувствовал, что обывательская молва искажает события, что все это наивно, лживо. Но и сам он тоже плохо понимал, что же происходит на самом деле. Он терялся, собственный ум казался скудным, а сердце, черствым. Напряженно вслушивался он в слова Мутыйгуллы-хазрета, говорящего с болью и спокойствием пророка:

— Я знаю, что будет. Все, что недавно казалось незыблемым, станет пеплом. Я только не ведаю, что будет с нами, с нашим народом, не знающим пока что разногласия между своими.

Речь его непонятна и не трогает совсем. Аль-Коран тоже говорит о конце мира, но разве кого-нибудь это пугает? Что думает по этому поводу Камиль? И что думает Шарифов, политик и борец?

— Помнишь мои слова? — говорил Камиль. — Все эти разговоры о равенстве приведут к пролитию крови. Хватило нескольких винтовочных залпов, чтобы покончить с недовольными… О, какое страшное затишье наступит теперь!

Но затишье не наступило. Уже в феврале до Уральска стали доходить вести одна страшней другой: убили прокурора сената в Гельсингфорсе, убили московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, совершено покушение на одесского полицмейстера. Рабочие бастовали в столицах, в Томске, Казани, Саратове. Слухи долетали с непостижимой быстротой, как-то и не очень удивляя жителей городка, может быть, по причине невероятности, невозможности таких беспорядков. Но события в самом городке, пусть и не такие широкие, действовали с ошеломительной силой. Ибн-Аминов потерянно и зло жаловался:

— Она бастует, моя сволочь, но вот что удивительно: без предъявления каких-либо требований! Как прикажете понимать? Где-то происходят беспорядки, а мои бастуют по круговой поруке!..

В город сбегались из своих усадеб перепуганные помещики, осаждали канцелярии и требовали послать казаков против бунтующих крестьян. Казачьи летучие отряды, учрежденные властями, не поспевали всюду, увязали в февральских буранах и возвращались в город обмороженные, злые, на исхудавших лошадях, с черными непроспавшимися лицами…

Камиль, вначале сильно перепуганный, теперь понемногу приходил в себя, ловил какие-то обнадеживающие вести.

— Слышно, есть указ сената: частным лицам и организациям разрешается подавать в совет министров предложения об усовершенствовании государственного благоустройства…

— Пусть отменят жандармерию, а шпиков отправят на необитаемый остров, — мрачной шуткой отвечал Шарифов.

— Кстати, господа, давненько не бывал у нас полицейский. Не значит ли это, что дело идет к лучшему? Правительство, несомненно, осознало свою оплошность в январских событиях.

— Ты имеешь в виду бойню, которую устроило правительство?..

Незадолго до января Шарифов, похоже, отошел от своих единомышленников, социалистов-революционеров, склоняясь к идее просвещения народа, — эту идею исповедовали почти все мало-мальски образованные и состоятельные татары. Народ наш отстал от других народов, надо его учить, приобщать к европейской культуре, пора выходить на столбовую дорогу современной жизни. Говорили, Шарифов собирается открыть бесплатную лечебницу для бедных — то ли здесь, в Уральске, то ли в деревне, — и подал уже в отставку. Но пока что он занимался потешным, по мнению горожан, делом: взялся лечить от пьянства купеческого сынка Кутдуса. По собственному методу.

Сын состоятельных родителей, он учился в гимназии, поступил затем в университет. После учения мечтал остаться в Казани, но умер отец — пришлось вернуться в Уральск, брать на попечение сестер и братьев, для этого он надел военный мундир, лечил казаков, слышал казацкую ругань, пьяные бахвальства приятелей в мундирах, сам напивался от идиотизма этой жизни.

Как праздника он ждал отпуска и мчался в Казань, сладкой утехой было общение с товарищами студенческой поры. А первые дни он молчал, стесняясь огрубелой своей речи, развязности манер, невольно перенятых у казака и торговца. Но потом его точно прорывало: он говорил и говорил, бросаясь то к одному, то к другому, тряс им руки в хмельном, азартном, нетерпеливом порыве. В Казани он сошелся с социалистами-революционерами и понял, что его жизнь теперь наполняется смыслом и значением. Что бы ему ни угрожало, он готов был нести крест радетеля и мстителя за обездоленных. Казалось бы, просто: его бедный народ терпит нужду и бесправие, ждет помощи и защиты, мстить за него — святое дело. Но в родных его краях редко говорили — н а р о д, говорили — н а ц и я. Беды нации, просвещение нации, сыны нации. Говорили: необходимо единство, чтобы противостоять всем бедам. Да, соглашался Шарифов. Но ежели так, он со своей партией никому не нужен? Он и его товарищи, стало быть, сеют раздор внутри нации?

В городе говорили, что он подложил бомбу на заводе Ибн-Аминова. А ведь он в последнюю минуту испугался и подбросил безобидную петарду.

Ладно, думал он ожесточенно, пусть купчики торгуют, пусть станут заводчиками, не будем их трогать, раз такая растреклятая жизнь! Пусть торжествует индустриализм! Но он даст интеллигентов. Они уже есть, уже вступают в борьбу, в бескровную борьбу — против старозаветных правил, за новые методы преподавания, за то, чтобы татарские юноши изучали географию, психологию, философию, физику. Он тоже интеллигент, врач, у него хватит знаний, чтобы бороться с болезнями, внушить людям мысль о нравственном долге перед обществом, перед нацией. Вот только надо подать в отставку, уехать в деревню — и за дело! Ведь повсеместное жульничество, пьянство, проституция не исчезнут оттого, что окочурится от бомбы Ибн-Аминов или какой-нибудь другой заводчик. Исцеляй, учи добру — чего же более?

Слишком он был разгорячен своими планами, чтобы ждать отставки, устройства больницы. И по какому-то неясному даже для себя побуждению взялся лечить беспробудного пьяницу, сынка Муртазы Губайдуллина. Его познания по этой части были, честно говоря, дивертисмент из лекарского его опыта, восточных волшебств и европейского месмеризма. Начал он с проповеди: «Отчего нам-то хмелеть? Какие успехи, какие победы могут нас опьянить? Слишком ли мы сыты? Счастливы ли?» — и купеческий сынок боязливо бормотал: «Истинно так, вы правы. Бог нас покарал, предал собакам, вы правы…» Пациента он держал в доме у себя, поил лимонным соком, водил гулять, заставляя вдыхать каждым фибром колючий морозный воздух, по вечерам укладывал спать, обложив ему голову венком из сухих трав, которые будто бы оттягивали алкогольные пары из мозга.

Над доктором смеялись.

И прежде чужая жизнь городка стала ему еще чужей. Целые дни проводил Габдулла в худжре, и каждая тень, скользнувшая на занавеси, пугала его непокоем, вторжением и насилием. Ах, почему он не послушался дервиша и не ушел с ним?. Шел бы он по полям, в тишине и сумраке, мягко освещенном светом воспоминаний и медленных грез, старик творил бы свою нескончаемую молитву, а он шептал бы слова, нанизывая одно к другому… так проходили бы годы, могила его затерялась бы в степи, и тонко, печально, светло проносились бы над нею слова эти, ставшие песней и слетевшие с губ прекрасного юноши из будущего.

Как не хотелось выходить в город и видеть копошение всех этих торгашей, вояк, девиц и кавалеров, нищих и богатых! Но он выходил, будто не властный над собой, и медленно шел по краю базарной площади, ежась, отворачивая лицо от встречного холодного ветра. Было что-то жуткое и прекрасное в том, как пленяет и обвораживает его жизнь, мимо которой десятки и сотни горожан проходили привычно, спокойно скользя поверхностным бегучим взглядом.

На рыночной площади ветер взвивал снежную пыль, трепал одежду бедняков, ожидающих, что кто-либо из богатых горожан позовет, даст работу: погрузить в сани покупку, вывезти со двора нечистоты, распилить и поколоть дрова. Ах, если бы, на счастье бедняка, случились бураны — сколько намело бы сугробов, успевай только чистить! А так — стоят убогие, долго стоят и зябнут на холоде.

Иной раз окликал его Габдрахман, муж Газизы, вышедший покурить возле лабаза. Они заходили в лабаз, похожий на огромный амбар, в котором было сухо и гулял ветер. Сквозной ход вел с улицы во двор, где стояли контора и домик, туда бегали обогреться чайком суматошно быстрые приказчики. На приказчиков покрикивал Габдрахман, старший над ними, держа при этом в руке продолговатую, в кожаной обертке, книжицу и пощелкивая ею о ладонь другой руки. Среди приказчиков мелькал Мухаметгалей, живший когда-то в дядином дворе, а затем, по смерти дяди, отданный в мальчики. Парняга нравился Габдрахману, но и доставалось подопечному крепче других… Являлся сюда сын хозяина фирмы Кутдус, угрюмый, с отечно-желтым лицом и багровым свежим синяком под глазом. Габдрахман, подмигнув Габдулле, вел хозяйского сынка в контору. Кутдус пил запоем, отец по утрам вытаскивал его из участка, порол и требовал клятвенных обещаний не безобразничать больше. Поклявшись, сын убегал в амбар к Габдрахману. Опохмеленный, он ходил по двору, останавливал пробегавшего приказчика и замахивался на него: а-а, моргнул, за это полагается по морде!

Глава торговой фирмы порет взрослого сына, сын приходит бить приказчиков, приказчики дома колотят жен… Чем же Муртаза Губайдуллин отличается от крепостника? Тем, что носит городскую одежду, читает газеты, содержит попечительское общество? Вот на прошлой неделе была в газете хвалебная заметка: потомственно почетный гражданин города Муртаза-эфенди дал сто рублей на восстановление здания бывшего зверинца, в котором власти разрешили открыть школу для мусульманских детей. Сто рублей! А зверинец вот уже седьмой год стоит, становясь все гаже, все мрачней, все больше разваливаясь.

Габдрахман не бил приказчиков, но шутил с ними жестоко: наливал в деревянную чашу кислое молоко, бросал монету и приказывал Мухаметгалею: «Доставай! Харей, харей, говорю, лезь!» И парень, глупо улыбаясь, лез побледневшей физиономией в чашу, шарил губами по дну и вытаскивал монету.

Ах, как же любили  о н и  мерзкие забавы! Последние дни город потешал его любимец, точильщик Кутби. Он, говорили, трижды произнес «талак!» и отправил восвояси жену, которая была моложе его на сорок шесть лет. И ходил по улицам с нищенкой под руку.

— Вот ваша бабушка, миряне! — кричал Кутби. — У бабушки вашей обильное, щедрое лоно. Кланяйтесь лону вашей бабушки. — Из складок чапана он извлекал листок и протягивал прохожим: — Вот поглядите, я бабушку вашу снял на карточку.

Прохожие, глянув, отшатывались: снимок царицы Екатерины, вырванный из книжки.

За Кутби ходили толпами, от смеха сотрясались каменные особняки, от смеха умирали и воскресали десятки мещан; приказчики, забыв о торговле, бежали за точильщиком и смеялись, смеялись. Толпа едва не устроила погром газете, когда Ядринцев осмелился назвать ее любимца сумасшедшим.

Через неделю Кутби исчез из города бесследно. Город был в глубоком трауре. Жалобно выли на пустой базарной площади бродячие псы.

Весь остаток зимы Габдулла провел в уединении. Занятия как-то особенно не задевали ни ума, ни чувства, урывочные встречи с Камилем происходили только на переменах, да и вел он уроки лишь изредка, все ездил куда-то, ходил по инстанциям. Но вот однажды, на исходе апрельского шумливо сверкающего дня, он вбежал в общежитие, стремительно раздернул занавеси в худжре и бросился к Габдулле:

— У нас будет своя газета… и, может быть, журнал. Я счастлив! А ты? Идем же, идем, будем шататься всю ночь… Я приготовил списки будущих сотрудников, ты первый.

И бродили до полуночи в апрельской, снежной еще свежести и говорили обо всем, что так чудесно переменило бы их жизнь с появлением настоящей печатной газеты. Камиль весь минувший год безуспешно ходил по учреждениям и в конце концов направил прошение в столицу. Отказ. В начале тысяча девятьсот пятого года он опять написал в Петербург. Близкие Камиля считали его затею рискованной, даже опасной: высокие чиновники могли и в нем усмотреть смутьяна. Но вот на днях пришел ответ, который опять же можно было бы посчитать завуалированным отказом. Камиль же чувствовал: на этот раз дело может выгореть, ибо в ответе указывалось, что для такого предприятия, как издание газеты, нужны определенные гарантии: состоятельность владельца, материальная база. Ежели все это будет в наличии, можно вернуться к вопросу еще раз. Он пошел к Ядринцеву посоветоваться. И тот вдруг сказал:

— Да купите вы «Уралец» вместе с типографией и владейте на доброе здоровье!

— А что, продаст ли хозяин?

— С руками, с ногами. Он бы и меня заодно продал, да я плюю на него и уезжаю. Соскребать с себя местечковую коросту. Да что же вы молчите? Благодарите за совет, да идемте выпьем за мой отъезд в столицу!

Распив с Ядринцевым бутылку шампанского, наслушавшись его меланхолических речей, Камиль и поспешил к Габдулле.

Значит, дело за приобретением типографии. Но денег у Камиля нет. Почти нет. Мириться с препятствием теперь?.. Деньги он возьмет у отца, пойдет к родичам, обратит в деньги приданое жены. Наконец одолжит у друзей. Да вот не льнут теперь к нему друзья: один укатил в отцовское имение пережидать там неспокойные события, другой делает карьеру на коммерческом поприще, а этот, черт подери, революционер Шарифов водит за собой тупорылого своего пациента, который почему-то решил не пить вина, единственное, в чем он понимает толк…

Еще не купив типографию, Камиль договорился с оренбургским издателем Карими, чтобы тот помог обучить его рабочих; Габдулла должен был ехать в Оренбург постигать типографское дело. Из Казани обещали шрифты и оборудование. Тем временем и деньги нашлись: недостающую сумму вдруг одолжил Муртаза Губайдуллин, глава большой мануфактурной компании. Камиль смущенно шутил: «Коль счастье привалит, и дураку везет».

Габдулла внутренне готовился к переменам в своем бытовании: и поездка, и затем работа в издательстве означала, что в медресе он уже не вернется. И он совсем уже был готов, когда вдруг Камиль небрежно-весело сказал:

— Пожалуй, мы отменим поездку в Оренбург. У нас, в конце концов, своя типография, подучишься у здешних наборщиков.

Сказал бы прямо, что на поездку нет денег. Ведь каждому в городе известно, что все до копейки отдано за типографию.

С Камилем он уставал. Буйный оптимизм, напористая энергия продолжали в нем бурлить и после того, как дело было сделано, и теперь выражали всего лишь удовлетворение содеянным, и, можно было думать, собственной персоной. Опять потянуло к Хикмату, в слободу, где жили простые, общительные люди с их простыми и спокойными отношениями.

Хикмат жил у дяди Юнуса, умно ладил с тетушкой Сарби, помогая хозяйке в ее, трудах и приласкивая шумливую детвору. Здесь он познавал добросердечие целого семейства, которое считало его уже своим. Вот с холода, усталый и проголодавшийся, приходит он в дом, а на столе горячий самовар, и горит очаг, раскаляя казан с кипящим в нем салом, и тетушка Сарби бросает в него горсточки муки, мешая деревянной лопаточкой; нехитрая, но вкусная и здоровая пища бедняка. А хорош бывает и картофельный суп, затируха тоже, посыпанная мелко нарезанным и поджаренным на сковороде луком. На полке, в углу, чаша с кислым молоком, захочешь попить — налил в стакан, добавил воды, ах, вкусно!

Дети как бы случайно пробегают мимо кухни, обострившимися лицами обоняя запахи. Давно уж, поди, проголодались, Но ни один, даже самый маленький, не шастает с куском — грех! Обронишь крошку, втопчешь в землю — в поле хлеб не вырастет. Вообще, у хозяйки, простой, неграмотной женщины, было много этаких хитростей. В очаг плевать нельзя, а не то язык покроется язвами. Через коромысло прыгать — волдыри пойдут по ногам. Ежели обстригаешь ногти, не разбрасывай по сторонам, а собери и выкинь в помойную яму. Вот мальчик один разбрасывал этак, а ноготь попади ему с хлебом, да в животе рос, рос и проткнул ему живот. Наивно, смешно, а между тем дом содержался в чистоте, дети были ухожены, не мучились животами, не страдали чесоткой или иною дрянной болезнью.

Хикмат, обходительный со всеми в доме, особенно ласков был с Канбиком: то посадит рядом, чтобы почитать ему книгу, то позовет в баню, то пойдут во двор вместе — починить забор, курам насыпать корму, подмести в ограде.

— Он мне как сын, — говорил Хикмат, смущая мать Канбика. — Ах, смотрите, она не верит!

— Верю я, верю, — вся пунцовая, отмахивалась Мадина, — вот несносный какой!

— Он мне как сын! — повторял Хикмат, точно заклинание. — Как сын!

С Габдуллой он не откровенничал на этот счет, о прочем тоже разговора не получалось. В нем чувствовалось некое напряженное нетерпение, которое всякий раз ставило между ними непонятную, глупую какую-то преграду. Габдулла удивленно смотрел на бывшего однокашника и встречал его покаянный, но твердый взгляд. Однажды, гуляя по берегу, где над водой сидели с удочками мастеровые, он увидел Хикмата раздающим листовки.

Мастеровые хотя и с опаской, но брали его листовки, татары просили перевести. Хикмат путал слова, добавлял от себя и, кажется, пугал иных.

— Это что же, — спрашивали мастеровые, — значит, все полетит к черту?

— К черту, непременно к черту! — отвечал Хикмат.

У парня опасно кружилась голова, он смеялся, был счастлив. Вот дурак, гнул спину у лавочника и мечтал о собственных хоромах! А ему достаточно саманного домика, в котором он будет делать бомбы и, когда придет время, взорвет жандармское управление.

Дядя Юнус, пожалуй, и сам опасался глупой горячности юноши.

— Поостерегись, — говорил он, — у нас рабочий из нищей, голодной деревни. Иной рад-радешенек, что нашел себе место, боится потерять его. Да вот хотя бы взять Садри. Услышит слово «политика» и бледнеет. На кой, говорит, сдалась нам политика. Нам бы, говорит, жалованье увеличили, да чтоб рабочий день покороче, да чтоб казаки не наезжали, когда мы стачку проводим. А политика нам ни к чему…

Хикмат хохотал как сумасшедший, тянул Габдуллу из дому на берег Чагана и рассказывал, с какими необыкновенными людьми он водит дружбу, и как они доверяют ему, Хикмату, и как считаются с ним. Однажды на улице он показал Габдулле на человека с бледными впалыми щеками, с круглой курчавой бородкой:

— Моргулис, наш механик. — И, понизив голос до шепота, с каким-то особенным удовольствием пояснил: — С Сормовского завода уволен… с волчьим билетом. Слыхал небось про сормовскую забастовку?

— А как же Ибн-Аминов?

— Наши уговорили: дело, мол, хорошо знает. — Он засмеялся. — Такие, брат, дела. Ты вроде спешишь куда-то?

— Да тут… дело срочное.

Однако никаких срочных дел у Габдуллы не было. Стояли последние дни апреля, было тепло, улицы пылили в нагретый и светлый по-летнему душный воздух. На Казанской площади он зашел в харчевню выпить холодного пива. Народу почти никого, на липких столах ползали мухи, в пыльных окнах дрожали осколочно-яркие солнечные блики. У стойки перед буфетчиком изъяснялся некто в рубахе с перекинутым на сгибе локтя чесучовым пиджачком, простоволосый, со стаканом в откинутой свободной руке. Вот, выпив стакан, он вдруг отчалил от стойки с легким, мягким приплясом и, выйдя на середину зала, затанцевал уже со всею, как будто последней, страстью погибающего горемыки. И как же Габдулла удивился, признав в плясуне Ядринцева.

— Здравствуйте, юноша, — молвил редактор, с маху подсаживаясь к Габдулле. — Я, милый мой, уезжаю… Уезжаю! — повторил он с великой ернической печалью. — А вы, шельмец этакий, хаживаете в злачные места, ха-живаете! Отчего, милый мой, в вас этакая татарская грусть… этакая, знаете ли, русская грусть? Ну-с, помянемте сарматов…

Через минуту он нес совсем уже чушь, наливая и тут же опрастывая свой стакан. Но в какой-то миг, с бледнющей, изможденной трезвостью поглядев юноше в глаза, сказал:

— Возьмите от меня что-нибудь на память, а? — И тряхнул пиджак, из которого выпала помятая, в желтой обложке, книжица. — Да вот хотя бы это… на память, а?

Габдулла кивнул, засунул книжицу в карман, поспешно вставая. На улице запоздалое чувство жалости едва не вернуло его обратно в кабак… да нет, уж больно пьян был редактор. Он подумал о том, что его жизнь, в сущности, уже давно началась, хотя все случаи в ней кажутся ему только предвестьем настоящей большой жизни. Началась, потому что творится то неизбежное — и его много еще будет впереди — находить и терять близких тебе по духу людей. Об этом не очень-то задумываешься в юности и не очень-то жалеешь… Ах, как же было жаль теперь Ядринцева!

У себя в комнате он вынул книжицу и прочитал на обложке: «Царь-голод. Экономические очерки». Стало быть, на память.

В Ханской роще, за Уралом-рекою, где любило на отдыхе распивать чаи благолепное мещанство, назначена была маевка. Накануне Габдулла виделся с Хикматом, и они решили, что встретятся там днем. Поэтому с утра он не спешил — в тишине хорошо писалось.

Неожиданно явился Камиль. Шальной, подумал Габдулла, с утра ему не сидится.

— А что на улицах! Весь город валом валит на Большую Михайловскую.

— Ученые медведи танцуют?

— Если бы так!.. — вздохнул Камиль.

О чем-то он осторожно умалчивал. Но не утерпел и стал рассказывать: к Мутыйгулле-хазрету приходил жандарм и советовал последить за шакирдами, чтобы не бежали на сборище крамольников. Предупредили и Камиля, владельца типографии. Ералаш какой-то, отчаивался Камиль, на улицах казаки… типографские, конечно, не будут сидеть дома, а спросят с меня. Лавочники шушукаются и грозят навести порядок, если рабочие вздумают бунтовать.

Они вышли со двора, и сразу — шум, пестрое мельтешение, шорохи, голоса движущейся толпы, пыль. Некто в камзоле и тюбетейке, расшитой жемчугом, говорил своим спутникам:

— Джемагат, нет спору, мирная манифестация необходима. Только нам, мусульманам, надо устроить ее отдельно.

Городовой на углу, зевая, громко клацнул зубами. Господин в камзоле сник до шепота.

Голоса:

— Мир осудит — и бог не рассудит.

— Не мир, а сборище шпаны.

— Религиозный реформатор…

— А по-моему, старик одряхлел.

Голоса:

— Только благодаря исламу арабы в девятом…

— Сейчас двадцатый век, эфенди.

— Разногласия внутри нации погубят ее…

— Бог неотделим от природы…

— Так надевайте тач и хирку[10].

Пожилые горожане идут, будто прогуляться только вышли.

— Пантагрануэлизм…

— Способность к созерцанию утрачена, милый.

— Мельтешения много-с.

Чем ближе к женской гимназии, тем вязче людская масса, тем напряженнее.

— Пусть! — нервничал господин в канотье. — Господа, я говорю, пусть торжествует охлократия. Я пойду в ассенизаторы и буду глубоко их презирать!

— Реформистский социализм…

— К черту!

— Постепенное, планомерное…

— Вынуждены силе противопоставить силу…

— Глубина и мудрость непротивления…

— Просвещенный монарх…

— Ха-ха, жандарм с философского!

Габдулла почти сразу же потерял из виду Камиля и теперь наугад протискивался в толпе, надеясь теперь уже случайно увидеть Хикмата. Тот сам нашел Габдуллу и, крепко прихватив за рукав, потащил к тротуару.

— Я забыл сказать, что сбор у гимназии.

— А я-то не спешу, думаю, пока соберутся в роще…

— Не ожидали, что столько народу навалит. Моргулис не советует произносить речей здесь: всякого сброда полно. А полоумного Кутби, заметь, ни один полицейский не тронул.

Над толпой поднялся, качнувшись, транспарант: «Да здравствует Первое мая — праздник труда!»

Шальной гимназистик вьюном ввинчивался в толпу, цепляясь расстегнутой курточкой за пиджаки и кафтаны, близоруко щурился, кого-то выглядывая.

— Пардон, пардон… Катя, я вас ищу!

Гимназистка улыбалась, махала легким веером над вскинутым розово-потным личиком.

— Я же предупреждал, Катя… еще успеем, возьмете купальник.

— Ну о чем вы! Да и рано еще купаться. Ах, вон как? И вам не совестно?

Шакирды курили, глазели на оголенные руки дам. Полицейский деликатно пробирался в тесноте, этакий усердный фактотум, прикидывающийся равнодушным и усталым. Усмотрев торговку пирожками, которая пристраивалась с краю толпы, стал вежливо гнать:

— Нельзя, нельзя, сударыня. На это есть специально отведенное место.

Толпа была нечто зыбучее, крикливое, Но вот в какой-то миг стала оформляться, сдвинулась, пошла. Стойком поплыли впереди транспаранты. Рабочие с механического завода, кожевники, деповские, типографские — острая, нацеленная вперед оконечность огромного пестро-живого мыса.

Ближе к реке идущие впереди ускорили продвижение, вот уже первые взошли на мост, затопали глухо, увесисто по тяжким горбылям. А те, кто шел поотстав, приостанавливаться стали. По обеим сторонам моста стояли полицейские, еще с десяток лавочников во главе с точильщиком Кутби. Кутби выглядел помолодевшим, лицо мягкое и круглое, без морщин, на голове барашковая шапка с низкой тульей, одет в казакин с длинными фалдами.

Рабочих они пропустили молча, но когда потянулись остальные, Кутби замахал руками:

— Геть, геть! Мусульмане не должны переходить мост. Это мост Сирата[11] ха-ха, свалитесь ненароком в преисподнюю!

И некоторые действительно отходили в сторону.

— Верно, не посидеть ли дома… жара сегодня…

Сам вице-губернатор Шидловский, одетый как на парад, прискакал на вороной лошадке.

— Господа, эфенди… мать вашу!

Кутби хлопал вице-губернатора по ляжке и, пугая вороного, кричал:

— Верно говорит сардар ее величества нашей бабушки! Кланяйтесь лону нашей бабушки, нашей царицы!

Шарифов с мрачным лицом шел прямо на Кутби. Тот отступил, крикнул:

— Заблудший сын мой, повернись, пока не поздно. Свалишься в бездну, побереги себя, сынок!

Шарифов повернулся к Шидловскому:

— Стыдно, господин вице-губернатор! Можно подумать, что вы специально выпустили его из желтого дома. Как бы вас он не сбросил в реку.

Шидловский спокойно возразил:

— У него, представьте себе, нюх… кого сбрасывать, а кого — нет. Вот только насчет вас он что-то оплошал.

— Мерзавцы, сволочи, — бормотал Шарифов, — фараоны, филеры, погромщики!..

На той стороне реки пышно росло и рыхлилось большое облако пыли — из степи казахи гнали скот. Колонна манифестантов ушла далеко вперед, заворачивала уже к роще, а на тех, кто оставался по эту сторону моста, надвигалась густая туча пыли. Стадо приблизилось, по мосту застучали копытца, слышалось блеяние овец, голоса погонщиков, но, покрывая все звуки, раздавался крик точильщика Кутби:

— Берегите овец, эй, муллы! Это ваша благодарная паства. Я с вашей бабушкой напложу вам еще тысячи… замкнитесь, отделитесь… эй, ротмистр, хватайте!..

Средина октября, на улице пыль и мороз, серая, скучная пора. Но город шумит, точно в канун праздника: на разные лады толкуют о манифесте царя, которым даруются гражданские свободы. Ликование, надежда, приятная тревога перед новизной, кажется, общие у всех россиян. Даже большевистские листовки называют это событие победой революции.

В исходе октября вернулся из Казани Камиль, привез шрифты. Говорил Камиль: следом за ним едут наборщик и печатник. До выхода газеты оставались считанные дни. Довольно улыбаясь, покуривая «Дюшес», Камиль рассказывал о событиях в Казани:

— Восемнадцатого числа слышу — царь подписал манифест. Не успел опомниться, новые слухи: в городе будут стрелять. Вышел из номера, иду на Вознесенскую, там толпы. Говорят: в дверях университета наряд полиции. Но публику не удержать, прорвалась в здание. Я на митинг не попал, но, говорили, прошел спокойно. А когда народ стал расходиться, тут, боже мой, казаки пустили в ход нагайки. Люди бегут… вдруг грохот — бомбы в казаков. Всаднички врассыпную, но потом такую стрельбу открыли!..

— Как же, ведь манифест?

— А для революционеров это лишь этап дальнейшей борьбы… Так слушайте: в тот же день комитет социал-демократов призывает к разоружению полиции. И, представьте, за каких-нибудь пять часов вся полиция разоружена, комитет решает организовать Городскую коммуну, создает народную милицию в пятьсот человек…

— А здесь у нас будто святой праздник. Ибн-Аминов на радостях выставил угощение в ресторации Обыденкова. Набиулла открыл шикарное увеселительное заведение.

— Но рабочие…

— И рабочие ликуют. И разбрасывают листовки безо всякой опаски. Впрочем, полиция не дремлет, везде полно филеров.

— Ах, друзья мои! — воскликнул Камиль. — Что бы ни делалось, кажется, все к лучшему. Да, ведь я не рассказал о самом потешном. Наш-то наборщик Сафи, вот приедет на днях, активнейшим образом разоружал фараонов. А чтобы те не погнались за ним и его товарищем, оставил их в чем мать родила. Представляете картину?

В ноябре приехали из Казани наборщик Сафи и печатник Гариф. Печатник был пожилой сутулый человек в русском платье, но в тюбетейке, кашлял, помногу курил и молчал. Сафи, совсем еще молодой, с большими блестящими глазами, с матово-бледным решительным лицом, был весел и общителен, в первый же день перезнакомился с рабочими и рассказывал им о событиях в Казани. Камиль благодушно урезонивал:

— Будет, будет, не смущай народ.

Сафи отвечал:

— Пусть знают, как надо бороться.

— Небось навоевались.

И правда, все страсти теперь казались последними остатками бури, которая наконец-то принесла свободу, В эти дни Габдулла работал с утра и дотемна. Редакция «Уральца» располагалась в трех комнатах, занятых конторой, экспедиторской и кабинетом редактора. Внизу, в четырех подвальных комнатах, — типография. В одной из них разместился наборный цех газеты «Фикер». По целым дням Габдулла не выходил оттуда. Духота и шум, но он как будто не слышал ни стука печатного станка, ни беготни и говора вокруг. Тут же у шрифтовой кассы читал гранки, правил, отдавал наборщику, потом садился в углу к шаткому грязному столику и писал статью, или фельетон, или правил присланные материалы.

В ночь, когда печаталась их газета, они с Камилем не уходили из редакции. Утром — они сидя дремали в кабинете Аржанова, сменившего Ядринцева, — шумно вбежал Сафи, принес газету. Привычные запахи краски, свинца, керосина, всего типографского, что обрыдло за эти дни, свежо, приятно кольнуло в ноздри. Темная на белой бумаге вязь казалась восхитительно красивой. Через плечо Камиля он читал свои стихи на газетной полосе:

Когда готовили номер, Камиль отчаивался: нет чего-то такого программного, злободневного, стихов, что ли! Вот если бы Габдулла написал этакое… вот сюда, в первый угол на первой полосе! И Габдулла написал. Никак не меньше, чем Камиль, он был взбудоражен предстоящим выходом газеты, вообще событиями года. Может, быть, хоть что-то теперь изменится к лучшему. «Немало в стычках боевых джигитов гибло молодых, запомнит мир, что кровью их политы воли всходы». Сколько отважных сердец, сколько светлых умов положено на алтарь свободы! Неужели все напрасно?

Дождавшись прихода экспедитора, перепоручив ему тираж, они решили идти по домам.

— Спать, спать! — с хмельной улыбкой говорил Камиль. — Кажется, мы славно поработали. А вечером соберемся в ресторане Набиуллы. Угощение от меня. Все! Спать, спать.

Вечером на извозчике поехали в Магмурию — Камиль, Габдулла, Сирази и Минлебай. Едва взойдя по лестнице с широкими, как садовые скамьи, перилами, услышали веселый мотив «Эпипэ». Нехитрая песенка простолюдинов звучала бравурным маршем. Дюжие парни, в каракулевых шапках с низкой тульей, в мягких сапожках, почтительно провели их в зал. С больших канделябров падал яркий свет на ковровые дорожки, на полированные столы и кресла, на фужеры и бутылки. На дощатом, устланном ковром возвышении в дальнем углу зала играли гармонь и скрипка.

— Эге, да тут весь цвет Уральска, — пробормотал Камиль. — Можно подумать, манифестом вменено, в обязанность баям слушать музыку.

И правда, все почти тузы города: глава торговой фирмы Муртаза-эфенди, владельцы мельниц, маслобоен, мыловарен, Ибн-Аминов, молодой казах в чесучовом костюме и с тюбетейкой на круглой голове — наследник богатого скотовода, банкир Цфасман, бывший учитель, написавший книжицу о нравственности.

Набиулла сам взялся усаживать редактора с его друзьями. За соседним столом сидел Ибн-Аминов. Кожевник кивнул им запросто, как старым приятелям, и продолжал беседу с маленьким сухоньким человеком в широкой блузе.

— О каких залежах товаров вы говорите, Михаил Аронович! — горячился Ибн-Аминов. — Мы, если хотите знать, принимаем заказы на товар, который еще в производстве. Мало мы производим, восемнадцать тысяч кож в году. Пятьдесят, сто тысяч — вот мои планы!

Человек в блузе с обморочной улыбкой качал головой. Ибн-Аминов мягко прихватывал его за воротничок блузы.

— Я хочу поставить дубильные и промывные барабаны, часть средств от прибыли пущу на это дело. Но частью придется использовать кредит…

Банкир молчал и все прикачивал головой.

— Лощильная и пушильная машина, гашпили… паровое отопление, Михаил Аронович, милый, кредит нужен! Да ведь если я прошу много, то ведь и верну в срок. При таком обилии сырья грешно не расширять завод.

— Главные-то бунтовщики на вашем предприятии, Закир Галеич.

— Ба, о чем вы говорите! Государь император обещает конституцию, а в ней, ясно будет указано… Да нам бы только дождаться этой конституции!

За столом справа возносился жалобный голос толстяка, владельца паровой мельницы:

— У меня украли два ремня с приводов на триста рублей. Полиция обыскала весь город, а пока искала, съела и выпила опять же не меньше чем на триста. А что будет, когда придет воля? Разорение, банкротство? Нет, уж если ты полицейский, то знай свое дело.

Ибн-Аминов с банкиром встали, собираясь, кажется, в верхний этаж на преферанс. Пробираясь меж столами, кожевник наклонился к Камилю:

— Поздравляю с газетой, Камиль-эфенди. С рекламой — чур, я первый!

Бывший учитель, занявший место Ибн-Аминова, разговаривал вроде сам с собой, но косил глазом на Камиля:

— У меня готовая рукопись… Та моя книга разошлась тиражом триста экземпляров. Но ежели поставить дело как следует, я продам миллион.

— Учительское поприще ему обрыдло, — тихо засмеялся Камиль. — Глядишь, через год-два мы увидим новоявленного купчишку.

Уже хмельной Шарифов стал над учителем и щелкнул его по затылку:

— Тварь… я говорю, ты тварь. Твоими книжонками, знаешь… О нравственности у тебя не может быть никакого понятия, раз ты старый сифилитик.

— Позвольте, оскорбление!

— Врешь. У тебя нет этакой способности — оскорбиться, ибо у тебя нет достоинства. А-а, пошел ты к дьяволу! — И отвалил от стола.

Сынки купцов окружили его с криками: «Ура! Наш лев еще покажет себя!»

Приумолкшие было музыканты заиграли опять, и за столами притихли.

«Родина стала чужою чуть-чуть… Здесь тягостный ярем до гроба все влекут…»

Минлебай вполголоса пел, с грустной улыбкой взглядывая на Габдуллу. Музыканты кончили играть, официант принес им плов на тарелках, и они с жадностью, на глазах у публики, стали есть. Минлебай вздохнул:

— Джемагат, а разве наше пребывание в медресе не унылый и горестный путь? Но куда, куда? Или что-то может, измениться и для нас? Ведь вот прежде нигде не разрешалось играть и петь. Может, с божьей помощью и у нас будет когда-нибудь театр? Ах, я бы все отдал… я бы согласился всегда быть бедным, но только бы играть на сцене!

Между тем на помост поднялся хозяин ресторации Набиулла:

— Джемагат! Позвольте вас приветствовать, и выразить благодарность за великие усилия, которые вы проявили в деле утверждения прав нашей многострадальной нации. Благословим нашу радость, нашу победу… отныне мы, мусульмане, имеем заведение, не уступающее европейским. Ура, джемагат!

— Ура славному Набиулле! Ур-ра сынам нации! Шампанского… во славу аллаха, во славу государя и престолонаследника! В память о Великом Булгаре!..

Из зала в верхние комнаты вели две винтовые лестницы, покрытые узкими ковровыми дорожками. По одной-то из них и поднялись Ибн-Аминов и Цфасман играть в преферанс. Другая пустовала, — может быть, там, за атласной драпировкой, был какой-нибудь лаз на чердак. Но вот драпировку отбросили с той стороны, послышались возгласы, топот, а в следующую минуту посетители увидели: алкоголик Кутдус, бывший пациент Шарифова, сходит вниз, держа на руках полуголую визжащую женщину. С ношею он прошагал через весь зал, стал подниматься на сцену и едва не уронил свою гурию, вызвав у зрителей восторженные вопли.

— Хочу сказать р-речь! — крикнул Кутдус, шатаясь с ношею. — Братья мусульмане, наступили новые времена… не смейте шельмовать вино, оно дает утеху в наш-шем существовании. Я лично не могу больше слышать слов «не позволено», «стыдно», «нехорошо». Отныне мы будем любить женщин в нашем благочестивом м-мусульманском борделе… — Изнемогши, уронил девицу, та взвизгнула слезным голосом, но была она пьяна и в следующую минуту разразилась хохотом. Сорвав с шеи Кутдуса шарф, она обмотала его вокруг голого живота и осталась сидеть на полу. — Играйте! — крикнул Кутдус музыкантам.

А дальше произошло вот что: на сцену вбежал Шарифов, схватил бывшего пациента за шиворот и столкнул со сцены; девку, мешавшую ему, отпихнул ногой. В его руках забелело что-то похожее на снежный ком, что-то вроде бумажное или фарфоровое. Из зала ахнули:

— Бомба!

— Будьте вы прокляты! — крикнул Шарифов. — Базарники, канальи!.. В пепел, в прах!.. — Он бросил свою штуковину в зал. Что-то громыхнуло, затем раз за разом прозвучали несколько взрывов, похожих на хлопки игрушек.

Но переполох был отменный. Посетители кто лежал под столом, кто бежал, сшибая столы; кто-то, вспрыгнув на стол, венским стулом начал бить канделябры. Вышибалы бросились было на доктора, но отскочили, испуганные: в руке у доктора заблестел вороненый ствол пистолета. Выстрелив трижды в канделябры, Шарифов налег плечом на окно, посыпались стекла, он выпрыгнул на улицу. Там вскоре загрохотали колеса полицейских экипажей, но возмутитель спокойствия успел, кажется, удрать.

Теперь полицейские стояли в дверях, озирая зал. А неунывающий Набиулла уже кричал с помоста:

— Господа, вы только что слышали последние залпы угасающей революции. Спокойствие! Открою вам небольшой секрет: это входило в программу нашего вечера, да-с! По желанию наших уважаемых посетителей мы можем повторять эти безобидные фейерверки каждый вечер.

Официанты с веселыми гримасами на бледных лицах спешно уносили осколки, ставили опрокинутые столы и кресла. Посетители садились опять. Ветер залетал из темноты разбитого окна и тасовал оживающие звуки:

— Пуганая ворона куста боится, хе-хе!

— Ловко придумано! Нервишки у нас…

— Вот чего стоит вся их революция.

— Девочки, девочки!

И девочки с винтовой высокой лестницы сходили к своим кавалерам.

— Бедлам какой-то, — жалобно произнес Сирази, — не дали музыку послушать.

Камиль, молчавший все эти минуты, заговорил с брезгливым заиканием:

— А ведь мы как есть попали в б-бордель, господа! Набиулла лишь дал немного камуфляжу… с-сволочь! — Он не умел ругаться, от словечек этих у него вспухали губы и походили на ребячьи.

Расплатившись, они вышли на улицу. Полицейские экипажи разъезжались восвояси.

— Ничего, ничего, — бормотал Габдулла и нервно смеялся, — все отменно, удивляться нечего. Но зачем они музыку-то, музыку сюда?

— А где ты в наши дни услышишь родную музыку? — отвечал Минлебай. — Может быть, в театре? Или хотя бы в балагане? Нет, господа, слушайте ваши мелодии в борделях и будьте довольны.

— Набиулла — торгаш, черт его подери! Но лидеры нации, как они себя называют…

— Торгаш на торгаше, — сказал Камиль. — И хватит об этом! — Помолчав, тихо проговорил: — Приношу вам свои извинения. Я не должен был звать вас сюда.

В тот вечер и последующие дни Габдуллу не оставляло чувство, что его бессовестно, подло обманули. Такой подлости он не ожидал даже от торгашей. Манифест, свобода… и Набиулла открывает национальный дом терпимости! «Куда цензуры делся гнет, гоненья, рабство и разброд? Как далеко за этот год все унеслись невзгоды!» И это написал он… вот всего лишь неделю назад.

Жизнь опять его обманывала. Всего лишь неделю назад казалось, что ему открылась какая-то необходимая, прекрасная истина, которую можно было бы слить с лучшими своими помыслами. Но и открывшееся тоже было истиной. Почему мы обманываемся? Не потому ли, что ждем истину как благостыню, как, черт подери, какой-нибудь манифест, ждем, а не ищем?

Лето наступило.

Покончив с делами, Габдулла выходил на улицу — широко и неряшливо дремала она под знойными лучами. Одуряющая, захолустная тишь давила юношу со всех сторон. Молодой железный век летел слишком высоко, несся куда-то вперед и вперед и, казалось, не замечал внизу приплюснутых, сокрытых войлоком из пыли домишек раскидистого дремотного городка.

Он уходил в поле, точно обонянием находя дорогу туда, где дул крепкий, терпкий июньский ветер. С ездовой дороги он сворачивал на какой-нибудь старый проселок, который через полверсты вдруг утыкался в белую шумящую стенку из ковыля. Не останавливаясь, он входил в травы, и в ту же минуту его оглушал сухой звучный гул кузнечиков, чьи розоватые исподы крылышек начинали мельтешить близко у глаз. Необозримая, пустынная, если глядеть вдаль, вблизи степь удивляла проявлениями стольких жизней! Вот те же кузнечики, вот стайка дроф в пестром оперенье, которая при твоем приближении будто не улетает, а стелется по белому верху ковыльной широты, вот мелькнет рожками и точеной головкой сайгак и унесется без звука, а тебе вдруг померещится задевший тебя ветерок.

Однажды, заворачивая с проселка к зарослям дикого вишенника, он остановился перед каменной стелой со свежей надписью на ней: «Странник, прошедший тысячи дорог с молитвой на устах». Ни имени, ни звания покойного — странник, и все. Послышался конский гулкий топот, подскакал казах, спешился и, словно не замечая юношу, склонился перед камнем.

— Чья эта могила? — спросил Габдулла, когда всадник закончил молитву.

— Благочестивейшего из дервишей, известного каждому мусульманину в нашем крае. Сам хазрет-эфенди почитал за честь беседовать с ним.

— Мутыйгулла-хазрет? — волнуясь, переспросил Габдулла.

Казах с любопытством и укоризной поглядел на него.

— Я вижу, юноша не знает.

— Чего же я не знаю?

— Истинная святость дервиша нашла подтверждение в его смерти, равной смерти джахида, — не отвечая на вопрос, промолвил всадник. Наконец, оставив выспренний и горестный тон, простым, мужицким говором стал объяснять: — Шел он нынешней весной сюда, значит, в Уральск. А тут случись казаки, ехали на усмирение крестьян. Ну, приняли в темноте за лазутчика… разговор у них короткий — сперва нагайками, а нагайки не берут святого старца, ну, шашкой кончили дело.

Всадник ускакал к своему становищу, а он долго сидел перед камнем, то молясь, то вспоминая. Вспоминал их странствие, их встречи на пути, безумного крестьянина, назвавшегося Мамадышем, смерть мальчика и как хоронили его в солончаках… вспоминал Канбика, вспоминал речения дервиша: «Человек, ощущая собственное падение, пытается поправить дело, не ведая того, что он находится в зловещей точке круга, а круг для него идет книзу. Остановить это движение значило бы остановить природу».

«И не отыщешь ты божественному закону замены!» — и это тоже говорил дервиш. И что-то о событиях, видимых нашему смертному глазу, но происходящих тоже по божественному установлению. И еще о многом, на чем зиждется наша вера и богопочитание. Вера неотделима от живого человека… Сейчас Габдулла мог бы ответить дервишу: но человек затоптан в прах — в прах затоптана и вера… прах погребает истину, суфи-баба!

Ночь он провел без сна, а утро привиделось ему грозным. И грозные слова он читал на листках, как бы не совсем доверяя своим глазам.

Он чувствовал себя больным, слабым и плакал над опустошенной своей душой; казалось, в нем не осталось ни капли сил, ни капли веры, с которой можно жить дальше.

«А я ли не был богобоязненным мальчиком, — думал он горько, — я ли не ценил слово всевышнего, я ли не верил? О, я вернусь! Я сберегу Дух, ведь сбережение Духа — сбережение сил ума, и воли, и справедливых чувств. Как я надеюсь, что отринул ложное, злобное, неправедное!»

Утра были морозные, с грубым шуршанием пыли на тротуарах и жутковатым холодным постукиванием веток друг о дружку. Нынче холода наступили прежде, чем выпал снег.

Налегая на ветер узким обмерзающим телом, шел Габдулла по утрам в дом к Тухватуллиным. Высокий двухэтажный этот дом с бельведером, похожим на минарет, давно уже отапливался, теплом веяло от лепных его потолков, от желтых канделябров, в которых горели начищенные до блеска керосиновые лампы. Теплые стены, теплый, устланный коврами пол.

У Габдуллы было пальтецо из полудрапа, холодное для зимы, но вполне еще пригодное для ноября, низкая с лысеющим каракулем шапка, да еще купил он новые калоши, которые надевал на ичиги. Лаковый их блеск вызывал в нем чувство удовлетворения, смешанное с легким презрением. Калоши он оставлял в передней среди множества таких же блестящих калош домочадцев Мутыйгуллы-хазрета. В силу новизны, что ли, этой резиновой обуви отдавалось предпочтение перед старой доброй кожаной обувью. Так или нет, но сестры и жена Камиля произносили это словцо, к а л о ш и, с таким акцентом, что хотелось тотчас же поглядеть на их ноги.

Сестры и жена не только не прятались с приходом гостя в женскую половину, наоборот, выходили, как нарочно, в тот момент, когда он снимал и вешал пальтецо, и озябшие руки его синели, как тушка тощей курицы. И уж совсем смущали его, запросто появляясь в комнате, где они с Камилем работали.

Диляфруз пыталась его разговорить, он сопел, не подымая головы и строча пером.

— А правда, что шакирды «Гайнии» хотели вас избить за ваш костюм? Это такие мракобесы!.. Они могут оскорбить женщину, если она идет с открытым лицом.

— Ну, а вы не открывайте лица, — бормотал он сердито.

— Почему же?

— Чтобы не сводить с ума шакирдов.

— О, наш поэт говорит комплименты! А у вас есть стихи о любви? Или вы, как тот уважаемый старец в крестьянской рубахе, порицаете любовь?

Камиль мягко урезонивал сестру:

— Диляфруз, ну, милая, мы же работаем.

— Ухожу, ухожу.

Галия, старшая, смотрела на сестру с молчаливой, слегка насмешливой снисходительностью. Вообще она редко появлялась в кабинете, собеседнику отвечала приглушенно ровным голосом, но если засмеется, поддавшись общему веселью, то звонким был ее смех. Они дружили с Минлебаем, ставили спектакли, в которых она играла и пела. Сестры были еще терпимы, но жена Камиля вела себя так, будто очень удивлялась, что ее респектабельный муж водится неизвестно с кем. Ее вежливость к Габдулле была сухой и шуршащей, как ее шелковые подолы.

Мать Камиля, еще бодрая, сильная, платок повязывала узелком на затылке, как молодка, и этот не платок, а плат широко развевался у нее за спиной, когда она проходила твердой, сильной поступью по комнатам, а голос повелительно звенел, когда она отдавала распоряжения по дому. Ее властность ощущали на себе и дети, и временами даже муж.

И по-прежнему, в семействе милейшим человеком оставался старик, его первый учитель. Он был умудрен долгой жизнью, но леность и осторожность еще не завладели его душой. В обществе его знали как последовательного сторонника преобразований в школе. Кадимисты, противники всяких реформ, терпеть его не могли и писали доносы полицмейстеру. Недаром в его медресе постоянно ходил жандарм.

Разговаривая о газете, он проявлял понимание, даже тонкость в деле, читал газеты, которые получал из Триполи, Тифлиса, Петербурга, читал местный «Уралец» и морщился: полно всякого вздора, среди авторов кого только нет, газета не может быть такой эклектичной. Вам же, говорил он Камилю и Габдулле, надо определить главное направление и следовать ему. Надо поддерживать новометодников и давать отпор кадимистам, газета должна быть полемичной, без этого нет газеты, она мертва. А посмотрите, сколько печатной белиберды заполняет книжный рынок: всякие книги гаданий, толкователи снов, завезенные ретивыми купцами из Мавераннахра, Медины и Бухары, тьма сочинений о правилах поведения, о морали, в которых несчетное число раз повторяется: «Нельзя, не принято, неприлично…»

Поговорив с молодежью, он уходил в свою комнату и подолгу не выходил из нее. Иногда он звал Габдуллу. Радостно, мягко пробегал Габдулла в шерстяных носках в комнату к старику.

Старик сидит на молитвенном коврике, постланном возле голландки, от печи набегают теплые, сухие запахи краски. Окно обмерзло синеватым слоем льда, по жгуту с подоконника стекает вода в глиняный тихий кувшин, капля за каплей — кап… кап… кап… — секунды собираются в минуты, минута к минуте — час, потом другой. Старик властвует над своим временем и делами, но такое счастье приходит к человеку, когда он уже не обладает силой молодости.

— Народу нужен пророк, вожатый, называй как хочешь, — говорит старик то ли себе, то ли юноше. — Стихия жизни несется вслепую, может сокрушить все, все… Полководцы не годятся на эту роль, они знают только ремесло войны и не знают страданий. А пророк идет к своим идеям через страдания. Пророк идет от пашни, он крестьянин…

Печален старик. Ум и печаль всегда в соседстве, от печали же близко неверие. Пророк, он крестьянин, говорит старик, таким был Каюм Насыйри — он ничем не разнился от мужика, ел такую же пищу, носил такую же одежду, но, в отличие от крестьян, он не был человеком семьистым, не строил своего гнезда. Если человек, как бы он ни был одарен умом и силой, строит свое гнездо, он уже не сможет звать и вести людей… Каюм писал наставления для детей и их отцов, писал историю своего народа, историю его обычаев, оберегал каждую его песню, каждую сказку.

— А велика мудрость русского графа! — говорит вдруг старик, и возбуждение окрашивает пергаментно-сухие щеки горячей алостью. — Не противься злу насилием. Разве есть в наши дни истина глубже и человечней?

Габдулла молчит. Да старик и не ждет ответа, он размышляет вслух… тело его сохнет, горбится, голос теряет силу, глаза — блеск, но мысль у него живая! Мировой прогресс, с болью усмехается старик, путь к нему прокладывают жестокие, неразборчивые сыны этого века. Не огнепоклонники Памира, не Индия с ее великой терпимостью и мудрым непротивлением, не синайские мудрецы. И вдруг он просит юношу прочитать вслух стихи его «К свободе».

— Хорошо, хазрет, — отвечает тот и бледнеет так, что чувствует холодок на своем лице. Он подымает сложенные лодочкой ладони и проводит ими по холодным щекам, ровно желая их обогреть. — Простите, хазрет, я не могу.

Эти стихи все еще пугали его самого. Казалось, они разоблачали его: в нем нет, нет больше ничего, кроме неверия!

Камиль рассказывал: прочитав стихи, старик долго, любовно говорил о своем воспитаннике. Будто нет в нем побуждения создать семью, наладить житье-бытье, и не удовлетворяет его ни поприще священника, ни даже поэта — он, быть может, уйдет в один нежданный день путем дервиша… Нет, нет, Камиль не понял отца, не вник в подспудную мысль его речений — в старике говорила его собственная тоска, собственные сожаления о себе самом.

Сейчас он напряженно ловил молчание старика, чтобы даже в умолчании не пропустить намека на загадочный исток чужой судьбы, ее извивы, потери и сожаление о потерях. Никогда еще чужая судьба не волновала его так! И старик заговорил.

Когда он был еще молодым, когда только приехал из Каира, закончив «Аль-Азхар», он был так популярен среди единоверцев, что мог бы иметь преданнейших мюридов. Но сектантство было ему чуждо, сектантство — война, утверждение своих идей силой. Какой абсурд! В нем не было честолюбия или было его слишком мало. Может быть, жаль, что мало. Да пусть, цель у него была скромная: иметь медресе и учить детей, и делать это на совесть. Но в одном он был слаб: он не смог отказаться от чисто мирских забот, и эти заботы дали ему достаточно имущества, безбедную жизнь, возможность выучить своих детей. А тот, кто познал благополучие, тот не любит рисковать, ибо не хочет потерять того, что имеет. Вот в этом его слабость…

Не прав учитель, несправедлив к себе: разве же мирские заботы были у него только личные? Бывало, отложив книгу, он скажет словами Аль-Маарри:

и прибавит: дескать, до другого раза, когда не будут мешать мирские заботы. И надолго забывал о  д р у г о м  р а з е, потому что заботы были не о себе одном.

В иные минуты казалось, что старика нет в доме, нет совсем. Зато молодежь наполняла шумом, музыкой, громкими речами обширные комнаты особняка. Редко в татарских семьях увидишь такую свободу поведения, вольность во взглядах, споры без робких оглядок. Но все эти собрания обставлялись с такою шикарностью, такою демонстрацией платьев и парфюмерии, такими изысканными блюдами, что возникало ощущение мишурности. Зажиточность, конечно, хорошее дело, но с нею из дома уходит простота.

Диляфруз задирала его пустыми вопросами:

— Кто же вы? Вот, например, Шарифов эсер. Муртаза-эфенди в партии либералов. Но сейчас, говорят, у них другая партия — кадетов, что ли. Или вы скрытый социал-демократ? — Она щурилась, не отводя глаз, смеялась.

— Пожалуй, что так, — отвечал он сердито.

— О! Но когда вы разбогатеете, то, конечно, станете кадетом? А правда, что вы не соблюдаете постов?

— Правда.

— Почему?

Какое ей дело до всего этого? Он сердился и не вмиг догадывался, что не одна Диляфруз, а и многие с любопытством смотрят на него и ждут чего-то. Мол, закончит учение, получит сан и вернется в лоно своего сословия. И обрадуется истечению нужды, забудет вольные суждения, станет, как все, то есть как сорок тысяч мулл, исчисленных каким-то досужим человеком. Уж не думают ли они, что он посочтется с нуждой, отдав взамен свою свободу?

Он все реже ходил в дом к Тухватуллиным и приноравливался работать в типографии. Минлебай и Сирази настойчивей, чем прежде, говорили об уходе из медресе; он соглашался и медлил только потому, что заботы об устройстве жилья отвлекли бы его от работы. Камиль перевел типографию в подвалы коммерческого банка, поближе к собственному дому, и Габдулла надеялся, что в новом помещении, быть может, найдется и для него закуток. Но здесь было еще тесней. И все же, засидевшись допоздна, он оставался ночевать в конторе.

Типографский народ ему нравился грубоватой простотой, независимостью, бунтарскими разговорами. Иной раз наведывались накоротко рабочие из мастерских Винклера, из депо. Их посещения были таинственны, вкрадчивы, они быстро исчезали, унося что-то за пазухой. Мнилось, что вслед уходящим поворачиваются и гремяще раздувают усы, бряцают шашками каменные изваяния казаков. Львы спали мертвым сном камня. Издательский художник Калентьев шагал в глубокой котловине банковского двора как по дну ущелья и втискивал голову в плечи, будто вот-вот сверху посыплется камнепад.

— Суки, — бормотал он, пиная каменного казака, и бледнел от ненависти.

Этих болванов он делал по заказу окружного казачьего суда — поставить у парадного входа, но в последний момент скульптуры забраковали. Прежде, когда Калентьев еще только-только намечал будущие формы, пока еще не определились пышные папахи, толстые каменные усы, шашки, в идолах было что-то интересное: они были и камнем, и одновременно чем-то уже живым, в них была тайна, было предвестье, намек на одухотворенность. Но, явленные из-под резца, казаки уничтожили эту загадочность.

Ицхак, вежливо приблизясь к художнику, говорил почти шепотом:

— Как живые, казаки-то…

Он очень надеялся, что сумрачный художник опровергнет его. Но тот не слышал и бормотал свое:

— Суки, суки!..

Идолы с шашками пугали Ицхака. Вечером он трусил выходить на двор и, попрыгивая у наборной кассы, ждал, когда кому-нибудь еще приспичит бежать в нужник. И правда, в темноте двора гремело, шагало, подвывало — мощные сквозняки проносились через двор, а чудилось, что казаки безобразничают. Львы были добрые, они дремали. Калентьев не успел их сделать. Львы должны были стать у входа в банк, а пока дремали, жмурились от падающего снега, поджимали под себя тяжелые лапы.

Днем, ровно в половине первого, в тоннеле полуовальной арки появлялась беременная Циля. Асмодей, который шабашил вместе с иными другими чертями на вольном сквозняке, трусливо улетал прочь. Ицхак вприпрыжку бежал навстречу жене, нежно подхватывал кошелку из ее рук и вел жену в помещение, в закуток за печку. Здесь он поедал свой обед, еще теплый, настоявшийся в мягкой обертке из старых Цилиных кофт.

Все типографские ходили в харчевню, а Ицхак не ходил в харчевню: там отвратительно кормят. И то еще плохо, что рабочие даже там не оставляют разговоров, терпко пахнущих смутой и неповиновением.

Габдулла спрашивал Ицхака о брате: Моргулис точно в воду канул. Быть может, его арестовали и сослали?

— Я знаю не больше тебя. Да, так я сказал и господину приставу: я знаю не больше вас. Теперь он меня не спрашивает, — многозначительно заканчивал разговор Ицхак.

Типографские между тем действительно вели опасные разговоры — и теперь уже не только о событиях отдаленных: возмущались они собственным положением. Собирались предъявить владельцу типографии требование повысить зарплату, сократить рабочий день, определить раз в году двухнедельный отпуск. Сочиняли текст петиции, обсуждали — просто ли вручить хозяину или объявить забастовку. Смельчаки звали бастовать, соединившись с рабочими депо и мастерских Винклера. Иные, опасливей, обращались к Габдулле: может быть, он перемолвится с хозяином и все решится добром? Габдулла согласился. Но как сразу же вспылил Камиль, как напустился:

— Ты… да ведь ты, когда пришел ко мне, получал восемь рублей, а теперь получаешь двадцать! Я постоянно повышал тебе заработок.

Габдулла мог бы сказать, да не сказал: прежде он был только наборщиком, а теперь и конторщик, и экспедитор, и сотрудник тоже.

— Извини, — сказал он сдержанно, — я не о себе. Рабочие по двенадцать часов в день глотают свинцовую пыль, слепнут в темноте, а получают гроши.

— Может быть, они решили бастовать? — на выдохе, клохча горлом, спросил Камиль. — А, ч-черт с ними! — с горьким упоением воскликнул он. — Им наплевать на наши усилия, они не понимают значения всего, что я делаю для нации. Постой, а ты… ни о чем таком не распространялся там, в типографии?

Габдулла молча повернулся и вышел.

Несколько дней они не разговаривали. Напряженное это молчание было ужасно. На третий или четвертый день Камиль сам подошел и позвал его в контору.

— Есть разговор.

Они прошли узким коридором, задевая боками тяжелые твердые рулоны бумаги, в такую же узкую, провонявшую керосинным чадом конторку.

— Вчера в редакции «Уральца» был обыск, — заговорил Камиль, едва за ними закрылась дверь. — Был тут мировой судья, помощник прокурора, ну, пристав, понятые… А сегодня вызывали меня как владельца типографии.

— А в чем, собственно, дело?

— В передовой статье редактор написал, что новое положение о выборах лишает права голоса половину населения — женщин, молодежь до двадцати пяти лет… ну да ты сам знаешь. Да, еще он процитировал почти большевиков: о том, что Советы рабочих депутатов — предтеча Временного революционного правительства.

— Аржанов? Не ожидал я от него такой смелости. Но что говорили тебе  т а м?

— Видишь ли… мне сказали, что в моей типографии печатаются листовки. — Он смотрел прямо в глаза Габдулле.

— Я ничего об этом не знаю, — ответил Габдулла, тоже глядя прямо в глаза ему.

Камиль с облегчением вздохнул: видно, и сам он ничего не знал.

— Однако в городе есть организация социал-демократов, и кое-кто из моих рабочих связан с ними. Об этом мне намекнул пристав. Намекнул! Значит, никто с поличным не пойман. Не мне же, в самом деле, ловить и выдавать своих рабочих! Но я… в полном неведении, я не знаю, что делается у меня под носом. А там вдруг — пожалте-ка в участок!

— Пристав хотел только припугнуть, улик-то вправду никаких.

— Дай бог! Но казанцы… они много кое-чего навидались, не смущают ли народ? Ну, поживем — увидим. «Уралец» наверняка закроют. Придется хлопотать о новом издании. Я думаю, с русской газетой будет попроще, горожане поддержат меня. Вот не было печали… Я-то думал, выставлю свою кандидатуру в Думу.

— В Думу? Ты всерьез?

— Представляешь, если бы я стал депутатом… вес, авторитет. Тут уж всякая полицейская шваль не стала бы совать нос в мои дела. Но теперь и думать об этом нельзя.

Вот после долгих пыльных морозов пошел-повалил снег, белой теменью покрывая город, скрадывая звуки, пряча его нечистоты. Ветер, вечный ветер осеннего ненастья, завяз в белых пушистых снегах.

Такие долгожданные перемены в природе странно и резко влияют на людей. То, над чем еще размышляли, чего боялись или же ленились делать, тут делается с маху, с радостью, с чувством легким и отрадным. Так сделалось и с ними; пришел весь запорошенный снегом Минлебай и решительно оповестил: сегодня переселяемся в гостиницу, прощай, медресе, обитель наша скорбная!

— Но почему сегодня, сейчас? — удивился Габдулла, уже и сам готовый собрать сию минуту легкий свой скарб и уйти хоть в гостиницу… да хоть куда!

— Почему сегодня? — с улыбкой переспросил Минлебай. — Снег идет, хорошо… и что-то делается со мной. И Сирази такой же полоумный. Ну, раз-два!

Раз-два, подхватились, пошли. Пошли через весь город, мимо лавок, краем широкой площади, раскинувшейся снежной равниной, на Бухарскую сторону, где недавно открылась гостиница «Казань». Был светлый, с тонкою голубизной день, сверкал в глазах; грудь распирало от переизбытка колюче-свежего морозного воздуха. Мальчишки бегали с салазками, пытались впрячь большую желтую собаку. Собака убегала, растрепав постромки. Мальчишки погнались за собакой. С голубеющей просторной стороны, где во льду стояла река, слышались голоса, полные утешного восторга. На берегу молодежь устроила катания с горы. Ух, далеко же уносились санки! Даже на дровнях катались… Диляфруз, наверное, там — с щеголями гимназистами, с угодливыми приказчиками, юнкерами, проводящими каникулы дома. В городском саду, слышно, скребут по льду — расчищают каток, вечером каток расцветится юбками, свитерами, шапочками, кокардами.

Какой отрадный, полный мотив! «…здесь тягостный ярем до гроба все влекут…» — и вдруг такая радость и понимание, что это вот простое и есть жизнь.

Издали засияла размашистая вывеска на фронтоне гостиницы «Казань». Дворник скреб метлой гладкий тротуар. По сугробам пробегали голубые искры, даже тень от фигуры дворника не могла их погасить совсем, искры чуть только темнели и блестели все равно дневным своим блеском. Расчищенная твердая дорожка пролегала к подъезду, к двустворчатым дверям с желто-слюдяными стеклами в прямоугольных фрамугах.

Обметая веником пимы, они медлили, на них вдруг напал неясный страх, будто скажут: а ну катитесь вон! Но служащий сам распахивал двери, звал приторно-радушным, голосом:

— Пожалте, господа. С добрым прибытием.

Подвел к конторке, за водянисто-толстым стеклом конторки — молодой человек в бархатной тюбетейке, у него прыгучая бородка. Если бы не бородка, вылитый Мухаметгалей. Он? Нет, крякающий голос скопца. И крякающим этим голосом он говорит, что к услугам гостей номера от пятидесяти копеек до полутора рублей в сутки. Помесячная плата — десять рублей. Вас интересуют обеды? Пожалуйста, из двух блюд — тридцать пять копеек. Утром и вечером коридорный будет приносить чай.

Что ж, хорошо, он заплатит за месяц вперед — десять рублей, — да еще останется десять на пропитание.

Коридорный провел юношей в верхний этаж. Сирази и Минлебай взяли номер на двоих. Габдулла устроился отдельно.

— Здесь вам будет хорошо, спокойно, — говорил коридорный. — Ну, в январе приедут обозники из Гурьева… ну, пошумят-погуляют, а там опять спокойно.

Он не слушал коридорного, оглядывал комнату. Есть стол, это главное, он переставит его поближе к окну. Перенесет из худжры полки, книги — ничего, все устроится. Есть где спать, есть где работать. И в номере очень тепло. Все еще не раздеваясь, он нетерпеливо побежал к друзьям, через две комнаты. Сирази и Минлебай, разомлев, мгновенно разленились, заявили, что будут валяться до обеда, а вечером, быть может, выйдут погулять.

— Ну, оставайтесь. А я пойду пройдусь.

Он вышел на улицу и направился на Большую Михайловскую, так, безо всякой цели, день уж больно хорош!

Проехал в кошевке Муртаза Губайдуллин. В шубе с широким собольим воротником, в меховых рукавицах с лисьей оторочкой, ногу в белом фетре выставил из саней. Лошадь храпит, вытягивает тонко-изгибистую шею, просит ходу. Вся площадь ярко-снежно освещена, из лавок выглядывают торговцы, радостно слепнут, крякают с большим удовольствием. Вон из острога ведут беглых солдат. Процессия точно яркой опушкой расцвечена казачьими женками, которые мельтешат вокруг несчастных, стараются протянуть в руки арестантов булки, крендели, деньги. Им, староверам, в каждом этаком арестанте чудится мученик за веру…

Из цирюльни на углу вышел благоухающий Набиулла, владелец нового веселого заведения для мусульман. Оригинал, пикантная личность! Похвалить его не осмелится ни один благочестивый обыватель, но каждый про себя думает: ежели парень не промах, то в любом деле такому удача. Набиулла усмехается в усы; пройдоха, он чувствует настроение толпы.

И вдруг он увидел Нафисэ! В синем с белыми крапинками пальтеце, в пушистой шали, в белых вязаных рукавицах, она шла легкой, но замедленной поступью, а рядом — дородная тетушка Сарби, охваченная широкой цветастой шалью.

Он с улыбкой поклонился женщинам и хотел пройти мимо, но тетушка Сарби остановилась.

— Здравствуй, голубчик, здравствуй! А мы от мадам. По снегу-то хорошо прогуляться. Я бодрей себя чувствую, с тех пор как хожу встречать Нафисэ. — На секунду она смутилась, точно выдав тайну. Но потом заговорила, смеясь: — Да, что поделаешь. Бедную девушку может обидеть каждый. Но!.. — Она потрясла палкой в сильной своей руке.

Габдулла тоже засмеялся, представив, как она машет над головой базарника, посмевшего дразнить ее дочку.

— Как здоровье дяди Юнуса?

— Не ходишь, не ходишь к нам! А дядя Юнус кашляет, в груди у него хрипит, как в старом самоваре. А ты приходи, посмотришь, как Нафисэ вышивает. Ей уже поручают кое-какие заказы, мадам не нахвалится. Ох, неприлично на улице разговаривать с молодым человеком! Да ведь мы недолго.

Отрешенное, рассеянно-счастливое лицо Нафисэ чуть запрокинуто, она молчит, но каждым дрожанием ресниц, легким шевелением губ она точно говорит, что слышит все. Удивительно, как не похожа она на своих приемных родителей и на их детей. Те быстры, суматошны — она же ровно в каком-то полусне, счастливей и долгом сне колдовства.

Они уходят, а он долго стоит и смотрит им вслед, и так ему хочется побежать, догнать, бросить в девушку снежком и рассмеяться, позвать на горку.

Но он остается на месте.

Уходил год тысяча девятьсот шестой, глушил снегопад громы и стоны его и не мог заглушить. И в сумеречно-белой канители стоящего у порога января багровел и трепетал жаркий клик — б о р ь б а!

Гневливая буржуазия объявляла локауты, оставляя тысячи рабочих без работы и хлеба, закрывались профсоюзы и легальные общества, и господин Гучков театрально скорбел о том, что новая волна революции «похоронит и нашу молодую свободу, и остатки нашей культуры и благосостояния». Бога просили не миловать, а карать. И карали сами — арестами, военно-полевыми судами, разгоном предвыборных собраний.

После тяжелых арьергардных боев пролетарии снова шли в наступление, снова стачки и забастовки, баррикады, потери.

Уходил год тысяча девятьсот шестой, угасал его последний день, но багровел и гремел клик — б о р ь б а,  б о р ь б а,  б о р ь б а!

Он отворил дверь в свою комнату и остановился на пороге. В сумеречной полумгле почудилось присутствие человека. Но нет, никого. Однако человек был здесь и оставил капкан. Капкан стоял в углу, как раз напротив щели, из которой выбегали мыши… или одна мышь, и по ночам шуршание твари вызывало странное чувство, как если бы с тобой ночевал бродяга, вонючий, шумноватый, а все же живой человек.

Пробегая, остановился коридорный, просунулся в дверь:

— Простите, эфенди, я заходил без вас, чтобы поставить капкан. Эти мыши не дают жильцам покоя.

— Пожалуйста, убери.

— Убрать? — удивился малый, — Но эти твари!.. Да если вы брезгуете, зовите меня…

— Прошу тебя, — сказал он устало.

Малый, смеясь, забрал капкан и убежал.

Габдулла сел к столу и, подперев голову ладонью, задремал. Очнувшись через минуту, он увидел мышь. Она сидела возле кроватной ножки, трогательно приубожившись, блестящие глазки ее казались подернутыми печалью. Обыкновенная серая мышка, ничуть не страшная, а пугливая и живая, и, в конце концов, с нею не так скучно в бессонные ночи.

Он медленно встал, перешел на кровать. Мышь, когда он вставал, немного отбежала и остановилась посредине комнаты. Он улыбнулся и сомкнул глаза. Снился белый волк, помогающий людям в трудную минуту, снился розово-гнедой конь — знак солнца, кипения жизни и стремительного ее бега. И снилась водяная, прекрасная, как Диляфруз. Белый волк подбежал к ней и закинул голову, готовый в любой миг исполнить ее царственное повеление.

Проснувшись в полночь, он пролежал не двигаясь: жаль было исчезнувших снов. Сладость от снов сменилась трезвостью яви, сожалением о чем-то потерянном. «Ах, что случилось, что случилось! — сказал он одними губами. — Неужели не вернуть, не поправить?»

Было ему лет четырнадцать, и малыши в медресе окружали его каждый вечер, и каждый вечер он рассказывал им сказки. Знал их много и рассказывать любил. И песни, конечно, и всякие побасенки, и заклинания. Вот как-то приговаривал он нараспев, как приговаривают повивальные бабки, обращаясь к новорожденному:

Камиль — он захаживал к шакирдам вроде проследить за порядком, а на самом деле тянула привычка к общему препровождению времени, к разговорам, импровизациям, — Камиль протиснулся к нему на лавку, сел и, приобняв за плечи, попросил:

— Братишка, повтори, пожалуйста, песенку. Никогда такой не слыхал.

Габдулла повторил медленным речитативом, и он полностью записал заклинание, смеясь от удовольствия, удивляясь, что слышит впервые.

Давно ли это было? Ах, недавно! Давно, сказал он себе, давно. И те вечера, когда Камиль и он сидели в окружении маленьких шакирдов, и целая череда вечеров и дней, проведенных с Камилем в беседах и делах, — все в прошлом, за чертой последнего их разговора. Но то, что было дружбой, близостью совсем недавно, не хотело уходить в прошлое, ибо не стало еще прошлым.

«Какие вы все же разные!» Кто это сказал, имея в виду его и Камиля? Кажется, Шарифов. Мол, Камиль имеет твердую социальную принадлежность, а он, Габдулла, не имеет. Чепуха! Получив сан священника, он бы тоже имел положение в сильном сословии. Но он не получит сана, это ясно давно.

Он не крестьянин, не пролетарий, еще не поэт. «На летнем пастбище дервишества я зимней стужей становлюсь». Значит, и не дервиш. А, пустое! Наше время делает черт-те что с этой социальной принадлежностью.

Но вот что верно, то верно: он дитя своего уставшего, обессиленного и, должно быть, очень старого народа. Оттого-то он так слаб физически, а душа его гневлива и слезоточива.

А ведь зачем-то ему сужден этот нескончаемый, грозный и восхитительный круг жизни! И виделось же ему в редкие минуты глубокого прозрения, как безмолвные широкие равнины вдруг начинали кишеть людьми, дыбиться городами, звучать людским перекликом, и как же ярилась их жизнь, как она кипела, побеждая зло и оберегая все доброе! Он протягивал руки и, казалось, улавливал это мощное и непостижимое, что называлось жизнью земли, и в иные редкие светлые минуты верилось — он познал это высокое счастье! Но между этими редкими минутами были годы, годы сиротской неприкаянности! А может быть, не сама гармония, а только поиски ее составляют жизнь? Может быть, в этом-то и есть лад и ритм, от которого происходит всякое движение живого, даже биение сердца?

Но почему же эта жизнь так и не дала ему любви, какую она дает даже не герою, даже не мудрецу? Вся-то его любовь была мечтой, принимающей облик то одной, то другой девушки. Черты их рассыпались, терялись, оставляя только мечты и воспоминания. Воспоминания? О том, чего не было? Но с мечтой он пережил свои лучшие дни, и разве же это пустота, ничто, если душа его то корчилась, то распрямлялась, насыщаясь мыслью и чувствами. Но у этих чувств есть враг — все телесное, что требует действий, рассуждений, обладания, — этот-то враг и разрушает человека, сперва его тело, потом мысль, потом поэзию мечтаний.

Какая глухая ночь, подумал он. Ни звука, ни шороха… и тишина, которую он любил, давит и давит. Он протянул руку и сильно дернул за шнурок над кроватью. В конце длинного коридора задребезжал звонок, а через минуту прибежал малый.

— Ты не спал? — спросил Габдулла.

— Спал, эфенди. Чаю?

— Да. Но совсем не похоже, что ты спал. Постой… должно быть, ты видел хороший сон, а я разбудил тебя.

— Ничего, — сказал малый. — А снов я не вижу.

— Совсем? И тебе никогда не снился… ну, например, белый волк?

— Белый волк? — хохотнул коридорный. — Белых волков не бывает, эфенди. Вы сказали — чаю? Сейчас принесу.

Попив чаю, Габдулла сел к столу. Есть аул вблизи Казани по названию Кырлай… Березы Кырлая, лужайки, блеск реки, кони ржут в ночном, утром девушки идут за водой к роднику, соловьи садятся на дужки ведер и поют о любви. А лес… боже, какой там лес, и сколько тайных тропинок в нем, ведущих прямо к сокровищам! Но джинны, пери и Шурале так запутают молодца, что не всякий найдет к ним дорогу. И днем-то ягодники и дровосеки остерегаются уходить далеко в чащу. А уж ночью — сохрани аллах! Впрочем, только ночью и возможна встреча с лесным лешим Шурале. Как-то в ночь, когда, сияя, в облаках луна скользит, из аула за дровами в лес отправился джигит.

Дровосек был молодец из молодцов, одним взмахом топора мог бы рассечь коварного джинна или Шурале. Но ведь люди и загадочные эти существа живут бок о бок, загадочные существа эти есть не что иное, как тайна лесных чащоб, глухих троп, вообще природы. И всегда ли они враждуют, и надо ли им враждовать? Помериться силой, смекалкой, подшутить над незадачливым лешим — другое дело. И добродушный крестьянский парень просто одурачивает Шурале, прищемив ему пальцы в щели бревна. «Как тебя зовут? — вопит Шурале. — Должен же я знать своего обидчика!» — «В году минувшем». Кричит и кричит Шурале, зовет своих сородичей, а те смеются: «Вот чудеса, прищемили ему палец в году минувшем, а он ревет теперь!»

Наступило утро, когда он отложил перо. Он подумал о том, что написал несколько сказок, но ни в одной из них его герои-богатыри не прибегают к силе меча. И он еще напишет, даст бог, и в тех тоже все загадочное, непонятное не предстанет враждебной человеку силой.

Попить чаю и спать, спать, подумал он. Но сил хватило, только чтобы дойти до кровати. Едва щека коснулась подушки, он уже спал крепким, счастливым сном. И не заметил, как наступил рассвет, не слышал голосов в коридоре, не слышал, как кто-то из друзей стучался в его дверь.

Проснулся он в полдень, желтое солнце плавало как раз против окна, сгущаясь в нижних стеклах, особенно толсто обмерзших льдом. Комнату выстудила, дыхание исходило паром, но он не стал разлеживаться, вскочил и быстро оделся. Потом взял мыло, полотенце и вышел в умывальню. Ледяная вода мигом прогнала сонливость. Он собрал со стола исписанные листки и смахнул в ящичек: не хотелось перечитывать сейчас, удерживало какое-то странное чувство боязни. В дверь постучали, и он крикнул громко:

— Войдите!.

Наркиз, хозяин гостиницы. Будто чего-то опасаясь, он не сразу переступил порог.

— Доброе утро. Как вы спали?

— Спасибо. Входите же.

Толстенький, с тугими красными щеками, хозяин щурился на свет в окне. Глазки совсем закрылись; казалось, он изображает мечтательного ручного медведя.

— Габдулла-эфенди, правда ли, что сын Мутыйгуллы-хазрета призывал к свержению государя и всех министров?

— Что вы! Он призывал убрать с городских улиц нечистоты.

— Правда, улицы грязны. Но, пожалуй, зря он… призывал. А у меня к вам такое вот дело… словом, я давал рекламу в его газету этак с неделю назад. А теперь, слышно, газету закрывают. Мое, стало быть, объявление насчет гостиницы… не знаю, как взять обратно, пока оно при обыске не попало в руки… вот так-с.

— Чем же могу быть полезен?

— Я все объясню. Тут на Купеческой моя добрая знакомая, Домна Семеновна… имеет на всякий случай бумагу, поглядите. Бумагу я должен вернуть. А поглядеть, говорит, пожалуйста.

И Наркиз протянул Габдулле листок:

— Прочитали? Вот и мне бы такую.

— Так просите в полицейском участке.

— Эх, не сумеют они хорошо сочинить! А вы… говорят, у вас и слог хороший, и понимайте. Я бы не поскупился, я ведь знаю, затруды ваши платят вам… хм-м!

— Значит, хорошим слогом?

— Хорошим слогом, Эфенди! И чтобы про эти… тайные общества. А уж я, если спросят про вас, скажу: благонравный, дескать, человек и с сынком Мутыйгуллы-хазрета не якшается.

В коридоре послышались стуки шагов; не спросясь, вбежал Минлебай и, увидев хозяина гостиницы, попятился:

— Зайду попозже…

— Ухожу, ухожу, — заторопился, зарадовался Наркиз.

Габдулла выбежал в коридор и вернул Минлебая.

— Что-нибудь случилось?

— У Камиля… отняли издательские права.

— Но ведь следствие не кончилось. Как они посмели? Ты Камиля видел?

— Ему, я думаю, не до меня.

Камиль и Минлебай не порывали отношений. Это раздражало Габдуллу и подспудно радовало: добросердечный, м и р н ы й  Минлебай оставался еще связующим звеном, которое, втайне надеялся он, не даст окончательно пропасть их дружбе.

Что же делать? Пусть Минлебай немедленно бежит к Камилю, узнает подробности, — может быть, удастся как-нибудь помочь. Но как? Будь у него денег, много денег…

— Иди к Камилю, — сказал Габдулла.

— Его нет дома, поехал к Муртазе-эфенди. Говорят, спешно продает типографию и газеты.

— Продает?

— А зачем ему типография, если нет издательских прав?

— Но… не Муртазе же Губайдуллину? Конечно, нет! Он поехал просить денег. Может быть, хочет внести залог или подкупить вице-губернатора?

— Не знаю. — Минлебай помолчал, затем произнес вроде машинально: — Из Гурьева пришел обоз.

— При чем тут обоз?

— Сирази хочет вернуться в Гурьев. Говорят, отец болен, зовет домой. — Габдулла не отвечал, и он с грустью прорицателя сказал: — Я ведь знаю, что ты подумал.

— Не будем упрекать друг друга ни в чем, — сказал Габдулла.

— Не будем, — отозвался Минлебай.

Они точно клятву давали. То, что Сирази так быстро покидал их, то ли струсив, то ли пресытившись свободой, усиливало тревогу, которая не покидала их последнее время.

— Во всяком случае, ему есть куда ехать, — сказал Минлебай. — Если вправду отец при смерти, он наследует не такое уж малое дело.

Слова были ненужные, необязательные: верно, говорил Минлебай с обиды. Или сожалел, что у него самого нет возможности приютиться где-нибудь в спокойном месте.

И вдруг пришел Сирази. Они знали, что он рядом, через комнату, но приход его показался очень неожиданным. Едва войдя, он понял, что говорили о нем.

— Если болезнь у отца не опасна, я вернусь, — сказал Сирази. — Я не представляю, как буду там один… проклятье, я боюсь, что отец не захочет меня отпустить!

— Он знает, что ты ушел из медресе?

— Я не писал ему об этом.

— Видно, все-таки он знает.

— Не попросить ли нам пива? — сказал Сирази так некстати, что друзья не удержали улыбок. — Да, пива! Или поехать к Обыденкову.

Но тут пришел коридорный с вязанкой дров, брякнул ею об пол, заставив Сирази вздрогнуть.

— Сию минуту… утро вы спали, я не мог затопить. Видите, сколько дров я принес? Хозяин говорит: протопи комнату Габдуллы-эфенди потеплей.

— Оставь, я сам, — сказал Габдулла.

Малому это не понравилось, он ушел, сердито бормоча.

— А в комнатах холод, — пожаловался Минлебай, — и мышей столько развелось. Просыпаюсь нынче, а в капкане мышь… пополам рассекло.

Сирази затрясся, закричал:

— Перестань! Противно… нашли о чем, о каких-то тварях. Не смейте!..

В конце февраля Сирази с обозниками уехал в Гурьев. Жалко его было: не вернется, нет. Но быстро стали забывать, заботы накатывали все новые, все не легче. Деньги таяли с каждым днем, теперь они не брали даже обедов, пробавляясь хлебом и чаем. Минлебай потихоньку исчезал из гостиницы и приносил то рубль, то полтора. И не сразу признался, что читает Коран в богатых домах.

— Я не говорил тебе, — весело он оправдывался. — Ты ведь мог и взбелениться.

— Я бы не посмел отказать будущему актеру в тренировке, — так же весело отвечал Габдулла.

Без Минлебая, истинно, хоть пропадай. Он к промыслам своим добавил еще один: распродажу книг. Дело в том, что у Камиля был еще и книжный магазин. Власти магазин закрыли, и Камиль попросил бывшего шакирда распродать оставшиеся книги за проценты. И вот Минлебай ходил по слободам, по базару — покупали плохо, но за день все же удавалось сбыть одну-две книги, а этого им хватало на чай-сахар.

Следствию по делу Камиля не видно было конца. Камиль, слышно, ездил то в Казань, то в Саратов, в судебную палату, где намечалось разбирательство…

Габдулла работал ночами, днем спал, выходил в город прогуляться, но быстро возвращался и опять садился писать. Короткие тусклые дни так и мелькали, а как проходили долгие студеные ночи, он и не замечал. Март был на исходе, давно сели сугробы и растекались теперь в солнечном упорном тепле. На улицах жижилась грязь. Но каким чистым, теплым был блеск весеннего солнца, как в иные дни струил, доводя игру свою до мельтешения, — того и гляди замаревит. Вечерами же было сыро и холодно, грязь под ногами густела, липла, иной раз отзывалась крошащимся льдистым звуком.

Как-то, вернувшись с прогулки поздно, Габдулла увидел в коридоре и на лестнице второго этажа безобразные ошметки грязи, которую совками и вениками убирал Наркиз вместе с коридорным.

— Можно подумать, прошло стадо, — проговорил Габдулла, ступив на лестницу и поджидая, пока коридорный уступит ему дорогу.

— Что вы, тише! — зашептал Наркиз. — Это ничего, на то мы и поставлены, чтобы убирать. Да ведь и погода дрянь. А изволили пройти наверх господин офицер и два жандарма.

— Жандармы?

— Да! — истово подтвердил хозяин гостиницы. — И очень вежливые, спросили позволения пройти в номер. Позвольте-ка, говорят, милейший!..

— Какой же номер им понадобился?

— Небось знаете, двенадцатый.

Обыск у Минлебая? Тут какая-то ошибка. Он решил не ходить к себе, обождать в коридоре. Он подошел к конторке и стал читать расписание поездов, часы работы буфета, отпуска обедов. Прошло, наверное, с полчаса… вот послышался топот на лестнице, и он увидел жандарма с прыгающими под шинелью коленками, за ним шел Минлебай, простоволосый, бледный, стиснув в руке шапку. А сзади шли офицер и еще один жандарм.

Перед дверью Минлебай остановился, то ли чтобы пропустить офицера, то ли перемолвиться с Габдуллой. Офицер с колючим смешком поторопил:

— Ну, ну, молодой человек, без церемоний.

Ушли.

Габдулла поднялся к себе, не раздеваясь опустился на стул и долго сидел, с тупым изумлением глядя в темную стену. Свет уличного фонаря покрывал стол, блестел на боку шкафа, на спинках кровати, на потолке — как тонкий слой льда; а внизу — темнота, текучая и отблескивающая, как вода в ночной проруби.

Так вот как это бывает, думал он изумленно, брезгливо. Пришли, порылись в твоих вещах, а тебе так страшно, так мерзко. Прежде, допуская, что и его не минует встреча с жандармами, он не боялся. Он и сейчас не боялся — ни ареста, ни тюремной камеры. Но унижение, попрание твоего достоинства — и все это с хамской уверенностью, от имени государства, его законов, так что сразу ты оказываешься один против гигантской неодолимой машины, которая может перемолоть тебя в порошок.

Кто-то торкался в нему в дверь, но он не отзывался. Так просидел он до утренних сумерек, потом добрел до кровати, лег и заснул мгновенным тяжелым сном. Он проснулся от стука в дверь, встал и, не спрашивая, отворил. В рубашечке, с умытым лицом, держа в руке чашку с парным чаем, стоял Минлебай.

— Слава богу! — сказал Габдулла. — Тебя отпустили? Это было недоразумение?

— Да, — сказал Минлебай и перешагнул через порог.

— Но все-таки… зачем они приходили?

Минлебай глубоко передохнул, поставил чашку на стол, расплескав чай, и вдруг разрыдался:

— О-о… ужасно, ужасно… они обращались со мной как с жуликом, преступником! — Успокоившись, отхлебнув из чашки, он проговорил: — Чтобы торговать книгами, оказывается, нужно разрешение. Откуда мне было знать?

— Но обыск?..

— Какая-то сволочь принесла в полицию прокламацию и сказала, будто бы я дал. А я никому никаких прокламаций не давал. Но среди книг… все они перерыли… нашли две брошюры. Отпечатано, в Екатеринбурге, в тайной типографии. Значит, Камиль?..

— Ладно об этом. Главное, они отпустили тебя.

— Я сказал, что прокламации нашел на улице, а брошюры не заметил среди книг. Книги-то ведь не мои. Дал подписку… Жандарм говорит: «Ступай, и чтобы впредь у меня!..» — и кулак наставил к носу, сволочь.

Что-то неприятное было в нервическом его состоянии. С боязнью и безнадежностью вместе прорывалась в надтреснутом его голосе радость, что ли. Унизили, напугали, но выпустили из камеры — иди, радуйся. И человек невольно, бессмысленно радуется.

А за окном был день, натруженно светящий, гудящий работой людей, которые познавали труд в счастливом недолгом забвении всяких размышлений о себе и своей доле. Нет, нельзя же так вот сидеть и предаваться унынию! Ему захотелось повидать старика, но тут же вспомнил о размолвке с Камилем… Идти в их дом — значит, надо быть готовым объясниться с Камилем. Готов ли он?

Он встал и молча стал одеваться.

— Я быстро вернусь, — сказал он отрывисто.

Почти пробежав сумеречный коридор и никого не встретив, он проскочил лестницу, пустой вестибюль и оказался на улице. Пройдя два квартала, он сел в омнибус. В кузове было темно, тесно, он притулился в углу и закрыл глаза. Несколько минут покоя дали ему отдых. Он вышел в слободе, глубоко, сладко вдохнул морозный воздух и пошагал к домику дяди Юнуса.

Перед воротами двое мальчиков метлами разметали снег. Он поздоровался с мальчиками, дал каждому по конфетке, которую они тут же смущенно положили в карман; «Как они выросли! — подумал он. — А я, точно малышей, угощаю их конфетами».

— Отец дома?

— Дома, — помедлив, ответил старший.

«Не узнают меня, — подумал он. — А ведь я не был у них всего-то, может быть, год». Он хотел напомнить, что он друг Хикмата и их отца и что зовут его дядя Апуш. Но постеснялся называть себя дядей — мальчик был ростом с него и смотрел серьезно, строго. Он только улыбнулся, неопределенно махнул рукой и пошел в ворота. «Вот уеду — и когда еще увижу их всех, — подумал он с грустью. — Да и увижу ли? И никогда не узнаю, что станется с этими мальчуганами».

Перед крыльцом он обмел веником пимы, вбежал в сенцы, в потемках безошибочно нашел обитую мешковиной толстую дверь. Теплый, чадный воздух в передней сразу вызвал в нем кашель, так что заслезились глаза.

— Кто пришел-то! — вскричала тетушка Сарби, поворачиваясь от плиты. — Отец, слышь, кто, говорю, пришел?

Из комнаты выбежали двое малышей, тоже подросшие, поджарые, и уставились на него во все глаза. И он засмеялся про себя над глупой своей выходкой: угощал конфетами больших, а малышам не оставил.

— Мать, а мать, ты говоришь, пришел кто? — спрашивал из глубины комнаты дядя Юнус.

Он разделся, тетушка Сарби подхватила пальто и шапку, повесила у двери, затем помогла ему стянуть валенки. Он, стесняясь, не давался, она только покрикивала:

— Разве это труд — помочь мужику! Да мужик-то — гость какой. Видал, братишки твои подросли? — И, выпрямившись, шепнула ему в лицо: — Болеет хозяин мой. — И опять крикливо-весело: — И угостить найдется чем. Вот бражка поспела. — Шепотом: — Доктор говорит, ему надо хорошо есть. А у него вкус-то к еде пропал, вот и держу теперь брагу. Ладно, иди!

Подтолкнув его вперед, пошла следом, неся лампу побольше, посветлей. Дядя Юнус низко горбился на лавке, уперев в нее ладони, голова склонилась, выбритая, блестяще-белая, но посредине макушки розовел кружок лысины. Вскидываясь, дрожа легким телом, он улыбнулся Габдулле. Пожатье его руки было резким, но не сильным.

— Я давно собирался к вам, — сказал Габдулла, садясь на табурет возле лавки. — Как выросли ваши мальчики…

— Рифкат уже работает, — сказал дядя Юнус, — в мастерских у Винклера. И Хикмат там же. Его ведь уволили с завода… наверно, слышал.

— Да, — ответил он, хотя слышал впервые.

— Ибн-Аминов объявил локаут, — продолжал дядя Юнус. — Две недели завод не работал. Многие поуходили сами, я тоже подумывал… да куда мне теперь. Авось, к весне поправлюсь, недолго до весны… Получили весточку от Моргулиса, он в Екатеринбурге. Будь я помоложе, — произнес он с сожалением, — тоже уехал бы куда-нибудь.

— И я хочу уехать, дядя Юнус. Мне пишут из Оренбурга, из Казани, зовут сотрудничать.

— Поезжай, — просто ответил дядя Юнус. — Здесь ты слишком на виду… и слишком, должно быть, одинок.

Он улыбнулся:

— Это будет похоже на бегство.

— Было бы так, если бы ты не уходил к большей опасности.

— Я не трус, — сказал он спокойно. — Но способен ли я на серьезное дело — вот о чем я думаю.

— Ты способен скорбеть по чужой печали. Ох, сынок, все трудное еще впереди.

— Я знаю, — сказал он горько и ласково. — Но вы не бойтесь за меня.

Вошла тетушка Сарби с чашками к чаю, поставила сахар и даже масло.

— Масло принесла Нафисэ, — сказала она, считая нужным объяснить, откуда в доме такая роскошь. — Девочка наша, слава богу, нашла свою судьбу.

Она замужем! Габдулла отклонился от лампы и напряженно затих. Дядя Юнус виновато искал его затемнившееся лицо.

— Я был слишком болен, — сказал он, — слишком болен, чтобы помешать им.

— Ах, ты опять за свое, отец! — крикнула тетушка Сарби. — Как ни крути, а судьба девушки — быть замужем. И рожать детей, и работать на мужа. И разве плохо, что ее-то муж оказался обеспеченней, чем иные другие?

— Ее отдали за бухарского купца, — сказал дядя Юнус. — У него на родине жена, а то и не одна.

— Уж девочка-то наша никогда их не увидит. А когда он здесь… купец, он по полгода проживает в Уральске… пока он здесь, она у него единственная.

— Любит ли она? — тихо спросил Габдулла.

— Ей нравится замужем, — спокойно ответила тетушка Сарби. — Она не плачет, не жалуется, даже бывает весела. — Женщина покачала головой, смеясь. — Потеха! Как-то пришла к ней, а она… в куклы играет. Их столько у нее, кукол, нарядных, ровно купчихи… И она, представьте, играет в куклы. Ну, вышивает… что же еще?

— Тетя Сарби, вы же любили ее как родную. Как вы могли?..

— Ты думаешь, она отказывалась, плакала-убивалась? Нет, она спокойно сказала: я согласна. И даже когда увидела этого жирного барана, то не очень огорчилась… Апуш, милый! — сказала она сильно, прочувствованно. — Все уже сделалось, ладно, не было бы только хуже. Да и жалость твою… кто поймет, если она и не мыслила другой судьбы?

Уходил он поздно, странно и печально утешенный их спокойной верностью привычному порядку вещей. Провожал его старший из мальчиков, которому отец наказал: пройти с гостем, пока не выйдут из переулков слободы и не найдут извозчика. А в морозно-сырых уличках не видать ни зги, только слышно: топтылят подмерзшую слякоть драчливые парняги, рвут недобро визжащую гармошку и горланят кто во что горазд.

— Ты не боишься? — спросил Габдулла.

— Нет, — спокойно ответил мальчик. — А вон вроде извозчик проезжает. Вы постойте… — И побежал догонять, звать извозчика.

Никогда больше не видел он Нафисэ.

Дни проходили один за другим, долгие, бесконечные, как в детстве. Но иной день вдруг точно обрывался, едва только взойдя, был — и нет его. От резкости его исчезновения оставался холодок, ровно предвестье человеческой осени. Но и в природе все шло к осени: был уже конец августа.

«Может быть, она сошла с ума? — думал он с какой-то странной жестокой надеждой. — Вот, говорят, в куклы играет… Бедная, у нее отняли не только право выбора, у нее отняли способность страдать от несправедливости, ибо все, что с нею сделалось, не причиняет ей страданий — другого-то пути она просто не знает!»

В эти дни, томясь предстоящим, он написал в Казань издателю Шарафу и получил благожелательный ответ и аванс пятьдесят рублей. Это мне на дорогу, думал он. Думал без радости; даже равнодушно. Но что-то оставалось еще незавершенным, что-то все еще удерживало его здесь. Томление делало его слабым, безвольным, и себе он казался больным.

Я болен, так он и говорил себе, я болен — и надо ехать. Ах, только бы добраться до Кырлая, где любая бабка знает колдовские заклинания, такие веселые, что услышь только — и засмеешься, почувствуешь себя совершенно здоровым.

И хвори как не бывало! А если от страха душа в пятки, то и тут бабка своим бормотанием водворит душу на место:

Однажды днем, гуляя, он встретил Диляфруз. Вот теперь-то откладывать нельзя, подумал он, теперь-то я должен уехать, немедленно, завтра же! Он думал, глядя мимо ее лица, но не выпуская из виду легкого золотого завитка на виске: помнит ли она тот день, когда вбежала в комнату, где он сидел и писал, вбежала, увидела его и гневно, изумленно рассмеялась. Ну кем я был для нее — мальчишка, ученик Камиля, бедно одетый, некрасивый.

Она не знала ничего о сборах его. Но, может быть, почувствовала? Иначе почему же эти несколько минут были овеяны грустью, какая бывает только при расставании?

— Знаете, о чем я больше всего сожалею? — сказала она. — Что вы не дружите теперь с моим братом. А я любила вашу дружбу! — И вдруг, покраснев, спросила в упор: — Хотите, поделюсь с вами? Да, я так хочу! Ко мне сватался сын Мавлютова. Но я сказала отцу: я не выйду замуж, пока не полюблю. Простите… простите же, что говорю вам это.

— Почему же? — сказал он, растерянно улыбаясь. — За что же вас прощать, голубушка, вы меня простите… я тоже скажу — я рад, рад!

Она нахмурилась, сказала:

— Ну, будет об этом. Прощайте. Не забывайте папу, он любит вас по-прежнему. Прощайте.

Она ушла, сильно, по-мужски пожав ему руку, а он стоял, ощущая ее пожатие, затем поднял свою ладонь и прижал ее к губам.

Я уезжаю, подумал он с такою радостью и нетерпением, что перехватило дыхание. Он вспомнил стихи, которые, написал весной, когда бредил отъездом:

А потом сидел он у себя в номере, сладко весь потерянный, нездешний и счастливый, как вдруг пришел Минлебай и, смеясь, сказал:

— Позвольте представиться: Габдулла Кариев, артист кочующего театра.

— Минлебай, неужели?

— Ладно, для тебя я остаюсь Минлебаем. А для всех остальных ныне и вовеки веков — Габдулла Кариев. В твою честь, Габдулла, я беру твое имя. Благослови меня, ибо не от кого принять мне такое… — Он заплакал и склонился к его плечу. — Спасибо… я пойду, я так рад, боюсь, что смешон…

Через два дня он проводил друга в Казань, там сколачивалась театральная труппа под названием «Сайяр»; у театра не было ни денег, ни постоянного пристанища, и название это — «Странник» — как нельзя лучше подходило к нему. Возвращаясь с вокзала, Габдулла вдруг повернулся от гостиницы и пошел бродить по улицам. В Пушкинском саду он сел на скамейку.

Я уезжаю, подумал он, я уезжаю от своей юности. Но ведь юность прошла. Уеду я или останусь, юность-то все равно ушла, ее здесь нет.

А что, если остаться, жить неприметной, тихой жизнью и только в иные светлые утра увидеть, как шагает твоя юность и исчезает вместе с меркнущим днем? Ты будешь видеть ее в образе юного хрупкого отрока, но тебе она уже не подчинится. Но и ты уже не подчинишься ее горячим, вздорным желаниям. Ты будешь терпим к людям, терпим к порядкам, будешь умудренно усмехаться, а усмешку твою, даст бог, не сочтут за большой грех. Так ты получишь покой и свободу, о которой мечтал.

Но чья-то юность укажет на тебя и воскликнет: вот он, оставивший надежду, он мешает нам, ибо заражает нас неверьем, неизбежностью беды и горя! Не верьте ему, он поражен неверьем!

Значит, все-таки дорога? Дорога, сказал он себе с такою печалью, как будто это была дорога на голгофу.

Земля Заказанья — видно, много мертвецов в нее положили — и вправду, выходит, стала меловой. Мертвецов положили, а живые пошли во все края искать, где земля получше, где уголок приютней…

Среди множества лиц и множества событий, среди сновидений и воспоминаний не забывалось лицо безумного Мамадыша, встреченного когда-то в безлюдной степи. Оно сохранялось не только в памяти, нет, иной раз Габдулла явственно видел его среди живых, реальных людей со всею очевидной достоверностью, и только нечаянный жест, голос, черточка в лице убеждали, что это не тот именно мужик, а другой. Но каждый встречаемый Мамадыш мало чем отличался от первоначального, настоящего Мамадыша. Так, на переезде, перед шлагбаумом, он увидел однажды Мамадыша с его худой лошадкой и повозкой, в которой сидели ребятишки и полуседая изможденная женщина. Мужик, оскалившись, что-то кричал, быть может проклятия поезду, который заставляет его ждать и пугает ребятишек своим железным грохотом.

Сколько же их, извечных пахарей, оставило свою землю и пошло по свету в поисках работы и хлеба. Кто-то переселялся на новое место и опять пахал и сеял, а кто-то — уже и шахтер, рудокоп, лесоруб, бурлак, старьевщик, пастух, солдат, извозчик, подметальщик московских дворов, официант, дервиш, наконец, просто нищий.

На глухой степной станции в вагон влезли четверо татар, каждый со своим сундучком, в брезентовых робах, надетых поверх теплых ватников. Посовав сундучки под лавки, они сели и затихли, как на молитве. Поезд двинулся, одинокий осокорь за окном кивнул и скрылся. Трое из новых пассажиров были средних лет, изживающие остатки здоровья, жизнерадостности и движимые, казалось, одной лишь угрюмой и туповато-упорной привычкой и дальше влачить свои дни. А четвертый был молоденький парнишка, он-то и скакнул к окошку — глянуть на оставшийся осокорь — и наступил на ногу крайнему мужику. Тот молча убрал ногу и вздохнул, ничего не сказав. Он был невероятно рыж, и единственное это свойство как бы намекало, что мужик он хотя на вид и угрюм, а на самом деле добродушен и весел. И правда, он улыбнулся и проговорил:

— А вот, я вижу, шакирд с нами. Небось отучился?

— Отучился, — тут же ответил Габдулла. — Сами-то откуда едете?

— А-а, — махнул рукой собеседник, — нет на свете куста, под которым бы мы не ночевали.

— Похоже, давненько вы из деревни. По какой же части промышляете?

— Всякое ремесло кормит, — ответил сосед рыжего, — да, всякое.

— А теперь куда? — Габдулла понимал, что поступает назойливо, но так хотелось поговорить с земляками! Соседи же попались скрытные, осторожные, он подумал, улыбнувшись про себя: узнаю татарина.

— Куда, говоришь, едем? — переспросил рыжий. Но и он ответил с такой же неопределенностью: — Да кто ж знает? Вот поезд станет, так мы и вывалимся, ну, и будем знать, куда мы приехали.

Габдулла засмеялся. Он и не думал обижаться и продолжал выспрашивать, задевая собеседников то шуткой, то простодушным как будто укором. Наконец все тот же рыжий мужик рассказал, что работали они на золотых приисках в Оренбуржье, у Рамеева, но вот случился на шахте завал, люди, слава богу, живы остались, но многие с прииска поуходили. Теперь вот гадают: то ли на соляные копи, то ли на угольные близ Челябинска. Ну, а может, и куда подальше — в Сибирь, на Олекминские прииски. И опять чего-то вроде не договаривал рыжак.

Вышли они в Самаре. Парнишка, молчавший всю дорогу, первым выскочил на перрон и пропел:

Похоже, он радовался, что пойдет по земле, так вроде надежней и приятней молодому телу, а грустная песенка поется как веселая.

«Меж городами столбы телеграфные, эх!» — а проволоки несут по горькому ветру горькую жалобу странника.

Лебеди летели в нашу сторону, я поднял оброненное перо и пишу тебе, моя старая мать. Ты, знать, молишься в этот час, покрыв свои плечи изношенной шалью. И плачешь!

В чужом краю хожу как заблудший журавль, и-и-эх, как заблудший журавль. Пчелы летают за медом, быстрые кони скачут, чтобы стяжать славу, а мы ходим-бродим за призрачным счастьем. Далеко я, далеко, моя старая мать! Конь мой остался на зеленом лугу, милая осталась в объятьях чужого. Кто радостный встретит меня дома? Сафьянные сапоги износил я на каменистых дорогах, теперь домыкиваю свою молодость.

По зеленым весенним травам пошел бы я на родную сторону. Но в клетях, как в клетках, опускаемся мы в глубокую шахту. Шахтерская лампочка — вот и весь свет, подземелье — вот и все здешнее раздолье. Угольная пыль погребает молодость, погребает, ани! От жажды по родимой стороне пью снеговую воду: может, с наших полей набежала она сюда.

Все дальше, дальше ухожу, а счастья нет как нет. Но не верь, ах, родная ани, что стал я, теперь бродяжкой, зимогором! А ежели и стал, то жизнь зимогорова не распоследнее дело. Зимогор чистит снег в заулках после буранов: значит, есть у него поесть-попить. Зимогор, видит бог, не унывает на торжищах, где нет ему удачи. Одно только горе у него: нет табака на единственную закрутку. Э-э, ани, зимогор весел, он что твой барин сидит в трактире и, ежели захочет, купит целую четвертинку. О, теперь он богат! Он садится в поезд и едет к себе домой, а если не хватит денег до конца пути, он продаст рубаху. А и конь есть у зимогора — отглаженный мозолистой ладонью посох… Ани, ты жива еще, ты слышишь?

Жалковский, управляющий прииском в Каеннаре, каждую осень зазывал его поохотиться, звал и нынче.

Тарантас о двух лошадках, груженный снаряжением и припасами, Рамеев отправил рано — солнце едва только всходило. А часом позже поскакал и сам между тихими домами, еще вольней — по краю базарной площади, которую подметал худой косматый оборванец; оставил позади больницу, пожарную каланчу, большое каменное здание паровой мельницы и мчался теперь по выгону, на котором, выставив недвижные крылья, дремали ветряные мельницы — пять или шесть их было.

«Прекрасны отрок и отроковица — весна и утренний ветерок!»

Возбуждался он, пьяно молодел и горько вспоминал вёсны, утехи молодости и прежнюю силу, проносясь теперь над скошенными полями, желтыми, иглисто блестящими росяным свежим блеском. Колки молодых березняков и узкие заросли ив и орешников по ручьям и ложкам оставались в стороне, оставались жнивья, сменяясь скошенными лугами, и вот уже прямо в глаза серебряно светила ковыльная утренняя степь…

Проскакав сколом верст, наверное, десять, Рамеев сдержал взмыленного коня и поехал шагом. Восторг и напряжение скачки, возбуждение, пережитое полной душой, слегка утомили его, и, охладевшим взором глянув на себя со стороны, Рамеев усмехнулся. В эту осень ему должно было исполниться тридцать восемь лет. Последние три или четыре года он вел все больше сидячую жизнь, то дома в кабинете, то в комнатах редакции, мало интересуясь своими приисками. Девять их было, и вот на один из них, прииск Каеннар в Орском уезде, ехал Рамеев поохотиться на джейранов.

…Уже ехал он редким лесом и не замечал, как тянет конь в сторону, угадывая там речку. Скоро между березами завиднелась и речка, но, не доезжая до нее, Рамеев увидел шурф, у края которого копошился мужик в широкой робе из армячины. На дне шурфа парнишка лет четырнадцати подгребал в бадью породу, отец воротом эту бадью подымал наверх и высыпал породу в тележку-грабарку.

— Фарт вам, мужики.

— Фарт, вашес-ство, как птичка, — словно сердясь, ответил старший. — Вьется, а в руки не дается.

— Полно скромничать-то.

— Оно ведь как… не густо и не пусто, мда!

Грабарка была теперь полной, парнишка вылез из шурфа. Старатели поехали вниз по реке. Рамеев двинулся за ними, ничуть не обижаясь, что его как будто не замечают старатели. На берегу стоял деревянный лоток с прибитыми поперек днища рейками, а в речку спущен ручной самодельный насос. Парнишка стал качать, вода полилась в лоток. Мужик бросал породу в лоток, промывал и промытую откидывал в сторону.

— Эт-та… в Каеннаре, значит, завалило шахту, — сказал он, слегка поворачиваясь к Рамееву.

— Кто тебе сказал?

— Татары, которые там робили, всем табором снялись… поехали, значит, на другие шахты.

— Прощайте, — резко сказал Рамеев, заворачивая коня. Эх, не ко времени затеял он эту охоту! Поди разбирайся теперь с обвалом.

Напоив коня, он поехал шагом сперва по берегу, затем через заросли — на проселок, темнеющий среди ковылей. Мелькнули и остались в стороне два или три хутора… Вот уже всей имперской громадой надвинулась на эти степи Россия, а сколько еще незаселенного простора! Первые насельники ставили свои дворы там и сям, как стога в поле. И по сию пору попадаются еще малодворные, окруженные деревянной оградой с воротами, поселения. Попадались и странные по своей заброшенности и грусти места: кучи чернозема, поросшие крапивой. Жители перевезли свои избы поближе к трактовому пути.

На заимке у богатого русского мужика, их знакомого, нашел он своих спутников. Распрягши коней, они отдыхали. Едва оказавшись на подворье, он сердито объявил, что обедать не станет. Кучер поспешно стал запрягать. Детина этот, по имени Аттила, царственно громадный, с грубым, повелительным голосом; успел уже выпить водки и суетился, говорил, что оставшийся путь они проедут с ветерком и засветло еще прибудут на прииск. Другой спутник, братов приказчик, миловидный, с тонким станом юноша по имени Амир, выглядел уставшим и, когда поехали, стал подремывать, но стеснялся Рамеева и виновато улыбался. Дружелюбно кивнув юноше, он закрыл глаза. А когда очнулся, увидел: солнце садится, повозка медленно спускается с нагорья пологой твердой дорогой. Показались купы осокорей, затем возник минарет мечети с тонким шпилем, увенчанным полумесяцем, блестящим в лучах заката. Аттила гикнул, погнал лошадей…

Селение было большое. Вдоль реки, хотя и в некотором отдалении от нее, тянулась главная, когда-то первая и единственная улица. Тут были теперь проулки, тупики и даже улицы, суженые большой, но даже сейчас было заметно, что главная улица — та, первая. По ней ходили подводы, и люди шли на работу и с работы, и скот гоняли в стадо и назад, и на бревнах посидеть возле домов опять же собирались на главной улице.

О том, что его ждали, можно было судить по распахнутым воротам Нуреева, главного бухгалтера прииска; у него в доме и застолью быть. Старозаветные порядки хлебосольства были неукоснительны в доме Нуреева, но, поддержанные управляющим Жалковским и горным штейгером Васейкиным, гостеприимство являло собой дивертисмент восточного сверхуважения, аристократического жеманства и русской простоты и шумливости, которая к концу застолья всегда брала верх.

Соскакивая с тарантаса на ходу, Рамеев мягко стал выговаривать Жалковскому:

— Где же ваша интеллигентская воздержанность, Илья Адамович? — Спрашивал и кивал на видимую кутерьму: Нуреев, погоняя стряпух, носился от кухни к дому, а Васейкин руководил двумя молодцами, носившими из погребицы корзины с выпивкой и сладкой водой. Запахи снеди были так густы, что их взаимопроникание порождало немыслимый букет.

Жалковский довольно смеялся:

— Походя льстите, Закир Садикович. Где уж мне до интеллигента…

— А что, — резко понижая голос, спросил Рамеев, — верно ли, что шахту завалило?

— Могло быть хуже, — ответил Жалковский. — Обвал-то, слава богу, случился ночью. Ну да все к, лучшему, ремонт обошелся бы дороже. А мы откроем новую шахту.

— Рабочие, слышно, уходят.

— То не печаль, Закир Садикович. Присядемте покамест, вот хотя бы на бревно.

Бревна были теплы, чисто и смолисто пахли. Два молодых петушка затеяли драчку между собой. Рамеев хотел было вицей дотянуться до петушков, но Жалковский остановил его руку:

— Понаблюдайте. Умора!

Годовалая телка, лежавшая возле телеги, поднялась, приблизилась к петухам и разогнала их. Но только она легла, петухи опять схватились. И опять поднялась телка, набежала, мотая головой и сердито фыркая.

— Видали? Терпеть не может скандалов.

Рамеев повеселел. Но стоило петушкам угомониться, а Жалковскому замолчать, тут же он сник.

Страсть, которой он зарядил себя с утра, проходила, охота намечалась только назавтра, вечер казался теперь длинным и скучным. Особенно нелепо почувствовал он себя после обильного ужина с выпивкой, с безудержными тостами.

Чуткий Жалковский предложил вист в своем доме. Рамеев отказывался, но управляющий прикинулся обиженным, пришлось пойти. Холостяцкая квартира. Жалковского была проста, сильно захламлена, на пыльный стол он выставил бутылку портвейна, тоже пыльную, раздал карты. Но, поиграв немного, Рамеев извинился и вышел.

Из проулков на главную улицу выступали парни и девушки, старики сидели на бревнах, хозяйка гнала отставшую от стада корову с набухшим выменем. С края поселка, где в сумеречную тень оседали бараки рабочих, наносило запахи дыма и пищи, багрово махали костры, звенели звуки. И мнилось что-то древнее, дикое, степное.

Побродив в переулках, он вернулся на двор к Нурееву. Там, под навесом, ужинали работники. Аттила возвышался между ними и что-то громко рассказывал. Увидав хозяина, все примолкли. Рамееву жаль было стеснять их, но он остался на дворе, сел на бревна. Нечем, решительно нечем было занять себя!..

На приисках он бывал редко. Прежде все дела вела мать (отец умер, едва успев купить прииски) — Хадиджа (так, кажется, звали и мудрую жену пророка), она сама скакала в повозках, ночевала в поселках, в пух и прах разносила нерадивых мастеров, назначала инженеров. Ее побаивались, но, как всякий деятельный человек, она вызывала нелицемерное уважение. Затем руководство передала она старшему сыну, Шакиру, точнее, оба сына стали равноправными владельцами, но огромное общее это хозяйство приводилось в движение единственно Шакиром. Рамеев не хотел принимать участия в делах и был доволен, даже счастлив таким положением вещей, потому что видел: его мечты и принципы наконец-то осуществляются в действительности.

Еще в юности, во время учебы за границей, он положил себе: иметь капитал, чтобы не зависеть потом ни от политики, ни от конъюнктуры, не знать житейской нужды и, следовательно, не торговать творчеством. И не торговал, слава богу! Писал то, о чем пела душа. Он мечтал и верил в идеальный для себя путь — в своих творениях повторять жизнь, следуя лишь своим представлениям о ней. И никакого грубого, прямого — пусть хотя бы и точного — ее воспроизведения! И совсем уж противны были ему риторичность и дидактика, которыми полна была литература его соплеменников. Просветительские мотивы, быть может, полезны людским массам, однако ничуть не полезны литературе.

О, горестным был бы эпос об этих годах российской жизни, если рисовать его с точностью! Но и в его перевоссозданиях жизнь рисовалась печальной, тем более печальной, что приметы ее и оттенки были оттенками тончайшей материя — души и сердца.

Теперь, отдавая должное капиталу, он слегка презирал его. Точнее, презирал прежние свои взгляды. Реформистские его надежды никак почти не оправдывались: система образования, как прежде, ортодоксальна, печать под цензурой, а политическая власть как была, так и остается в руках помещиков, не понимающих духа и потребностей времени. Прежде-то он верил: если иметь капитал, да не просто редким счастливчикам, а целому сословию нации, многих бед можно было бы избежать. Но вот купцы ворочают миллионами, входят в силу промышленники, вот сам он прочно стоит на ногах, издает крупнейшую из мусульманских газету… а беды все те же! И душа уже не поет, а стонет. Но, собственно, почему она должна петь, а не стонать? Может быть, стон-то как раз и есть поэзия? Но красота женщины, природы, красота взаимного общения людей, взаимной помощи?..

А грустно сознавать, что все твои старания и лучшие помыслы только повторяют извечное, все то извечное, что постоянно подвергается разрушению, исчезновению, тлену.

Но красота, что о красотой-то? Ведь она всегда нова и молит нового слова, нового движения кисти.

Вспомнив свои стихи к возлюбленной, он почувствовал такой восторг, такую внезапность и полноту его, что резко вскинул руку и закрыл ладонью глазка, как бы устыдясь счастья, того, что оно далось только ему одному. Не сами стихи и не она, чьим существованием вызваны они, а сам идеал, что ли, эпикурейских утех выкликнул из него восторг открытия и приобретения. В самом деле, разве не наслаждение награда нашему существованию?

Она очень молода и уже вдова, муж ее, заводчик, умер в позапрошлом году, тоже был совсем еще молодой. Кажется, она не любила его. Нет, нет, сказал он, не любила! И я никого до нее не любил… с такою тоской. Да! Но — тоска… Со злостью и решимостью он спросил: а что стоит между нами? Вековые запреты, законы государства? Все это им не преграда. Она образованна, эмансипированна, пожалуй, даже слишком, если иметь в виду татарское — да и вообще российское — общество. И сам он… Что? Образован?

Недавний восторг странно, безнадежно покидал его. Прелестная Фирая-ханум терялась, отступала куда-то в туман. Он трезвел, уставал под напором собственной злости. Что дало ему образование? Право беспечной жизни и превосходства над тысячами голодных? Но о чем это он… ах, какая неразбериха в мыслях!

Шумно возвращались гости Жалковского, Васейкин играл на гармошке, и Рамеев, чтобы не встретиться с ними, поспешно пошел в дом и, найдя комнату, приготовленную для него, лег спать.

Зачем, подумал он, зачем я поехал?

«Зачем я поехал? — удивлялся он. — Что я, любитель компании, азартный охотник?»

Ах да, вот зачем он поехал!, Чтобы мчаться назад, домой, в родимое гнездо, дороже которого не было ничего на свете.

Он любил семейный уют, наслаждался домоседством. Но что-то как бы застаивалось в этом нерушимом уюте, и хотелось бежать, нет, только отбежать и тут же вернуться, увидеть что-то новое. И в себе почувствовать тоже что-то свежее, выходящее из ряда приятного копошения и приятных, но довольно однообразных мыслей. Больше, чем собственный, любил Рамеев дом матери, охотно проникался трогательными, иной раз наивными заботами доброй старухи.

Когда он въехал в город, стоял полдень, жара не сентябрьская; пена с лошадиных губ шмякалась на булыжник и, казалось, шипела. Весь он был обрызган, запылен, потен.

Передав коня малому, он нетерпеливо взбежал на крыльцо, проскочил сенцы и в передней столкнулся с женой. Отступив на полшага, чтобы не задеть ее своей пыльной одежей, он взял ее протянутые руки и подержал секунду с немою, пронзившей его самого нежностью. Затем глянул прямо в ее повлажневшие глаза и направился в умывальную комнату.

Умывшись, надев все свежее, хрустящее, он вышел. В столовой ждали его жена и дочка, десятилетнее безмолвное существо с голубыми глазами и косичками, тяжелыми от больших бантиков. Он любил после некоторого отсутствия посидеть с ними, и жена именно поэтому привела дочку, хотя девочка сопротивлялась, выскальзывала из рук отца: ей надо было играть. Отпустив дочку и допив стакан, он сказал:

— Пожалуй, поеду… к матери, — виновато вопрошая, но и с непреклонностью, которая всегда оставалась в просьбах его, даже в ласках.

И жена с таким смирением, с такою униженной безнадежностью кивнула, что задела в нем искреннее чувство виноватости. Как и всегда в таких случаях, он поглядел на нее отрешенным, ушедшим в себя взглядом, словно пытаясь что-то такое вспомнить: быть может, он когда-то похитил ее насильно и мучает с тех пор все время, что живут они вместе?..

Он резко встал, крикнул, чтобы запрягали, затем быстро передумал: извозчика!

Когда он вышел, малый уже подбегал к крыльцу со словами, что извозчик ждет у парадного.

— На Казанскую, — сказал он, садясь. — И поживее, голубчик!

У матери он неожиданно обнаружил брата. Зажав ладонью распухшую щеку, тот быстро и нервно шагал из угла в угол обширной гостиной. «Ну конечно, — усмехнулся Рамеев. — Заболели зубы, надо тут же бежать к матушке». Хадиджа восседала на высоком и широком кресле, кажущемся еще выше благодаря тому, что девушки, которыми обычно она была окружена, сидели на полу, возле ног ее. Девушки вышивали, сама матушка обычно тоже вышивала, но на этот раз рукоделье было отложено в сторону: в ладонях она держала широкую фарфоровую чашку, над которой вился пахучий парок и которую она протягивала Шакиру с угрозливым бормотанием:

— Раз я говорю, надо взять и пополоскать. Это ромашка.

Шакир посеменил с чашкою в руке, ногой толкнул двери и вышел. Рамеев склонился к матери, чмокнул в теплую сухую ладонь и сел, отодвинувшись с креслом в теневой угол, чтобы не смущать девушек. Он мог часами сидеть и слушать, бормотание матери, задремать, а очнувшись, опять слышать спокойное журчание ее голоса, который не прерываясь тек и тек, неназойливо проникая в уши. Иногда она приказывала девушкам петь. Тихонько, казалось, одним только дыханием они пели протяжные, мягко-печальные песни. Беглую улыбку замечал он на лице иной, глянувшей на него волнующим, смелым взглядом. И думалось о том, что есть же на свете нечто бессрочное, вечное, что дороже всех кратковременных утех, и в душе у него возникала мелодия, похожая и непохожая на песни девушек.

Однажды, сидя укромно и слушая, как поют они, Рамеев сочинил ответ на письмо Исмаила Гаспринского. Точнее, он думал о письме князя, о том, что слишком тянет с ответом, и сложились в голове странные, но показавшиеся ему очень верными строки: «Я пребываю в состоянии такого покоя, такой безмятежности и так теряю ощущение собственной материальности, что с великим изумлением, но, представьте, без испуга вижу, что ничуть не отличаюсь, например, от летающей мошки или даже пылинки, ибо не уверен, что могу руководить собой и каким-то образом влиять на вещи вокруг себя.

Вы скажете: неужели же я не знаю никакого волнения? Все, что хоть сколько-нибудь задевает моих близких, задевает и меня. Волнуюсь по случаям ничтожным, но случаи те не пустяк для моей матери, для семьи, и я волей-неволей все это пропускаю через сердце. И сердцу бывает больно от ничтожности причин. Тогда я подымаю голову и гляжу на небо… Наверно, я внушаюсь собственными же мыслями, но, может быть, кто-то или что-то говорит мне: боже, сколько прошло через эту жизнь, и как же мелки наши заботы в сравнении с вечной текучестью облаков, с городами, навечно погребенными песками, в сравнении со смертью великих пророков и царей, смертью целых народов.

…Что же из того, что мысли о вечности не делают моих песен веселыми? Весело с вечностью нельзя говорить, веселый человек ни черта в этом не смыслит.

Я поражаюсь в мыслях: горел Меджнун, горел Фархад. Сгорев однажды, они обессмертили себя. Я же, убогий, горел многажды, но кто об этом знает? Кому-то встречу, кому-то надежду дала судьба. Мне же судьба не протянула даже черствого куска…

Обыватель мне не поверит. Он поймет это как жалобу. Но разве жалоба? Разве обида? Нет, говорю я, это возвышение жизни, людей, которые жили в ней, о том, как не просто все дается. О том, что жизнь может дать столько, сколько она дала Фархаду и Меджнуну».

Наверное, князь очень удивился его ответу. Ведь заботы самого князя, одухотворенные энергией, страстью, участием, были самые что ни на есть материальные: о реформе языка, о том, чтобы приостановить засилье религии, но не отчуждать ее, об издании книг и распространении их; наконец, его соображения о том, что Россия со временем станет не только великой христианской державой, но и великой мусульманской одновременно.

Ах, да все они думают; что их усилия тут же дадут результат, изменят мир. Но мир меняется слишком медленно. В конце концов, ваши химеры мало чем отличаются от моих полуснов, навеянных долгим, изумленным глядением в небо.

…Вот и теперь он словно сидел на берегу реки, которая была его полусном-полуявью, слышал в ее журчании отголоски прошедшей жизни, и звенела она детскими голосами, в том числе и его собственным.

Мать рассказывала девушкам о том времени, когда оба ее сына были несмышленыши… как сама она обшивала их тюбетейки нитками жемчуга; как отец впервые брил мальчикам головы, и она трепетала в ужасе при виде большой сверкающей бритвы в руке смеющегося мужа; как смешно болтал четырехлетний Закир: дескать, жил да был отец, потом бог послал ему благонравную девушку, и девушка та родила ему двух очень хороших мальчиков.

Воспоминания матери не шли дальше младенчества ее сыновей, всегда она повторяла свои рассказы, и всегда с такою свежей сладостью, будто впервые рассказывала. Он думал — и это потрясало его, — что мать, в сущности, тогда еще потеряла своих детей: учились они в чужом городе, возвращались в дом только летом, да и то все ездили с отцом в его поездки. Потом опять учились, уже в чужих странах, вернулись совсем взрослые, и перед ними она терялась со всею своей неизбывной нежностью. Но позже, схоронив мужа и взяв на себя нелегкое бремя хозяйственных забот, обращалась с сыновьями так же строго, как и с подчиненными ей штейгерами, мастерами, нарядчиками.

Она была еще сильна умом и подвижна, когда передала прииски сыновьям и уже не вмешивалась в их дела. И вот тут-то суровые заботы владелицы приисков сменились трогательным копошением, неудержимым распусканием нитей нежности, объемлющим каждого, кто только казался ей обиженным судьбой. Уже вскоре она стала во главе одного из благотворительных обществ, содержала на свои средства бесплатную библиотеку и читальню, но главным предметом ее забот был сиротский дом, открытый опять же на ее деньги. Да еще пять или шесть девушек-сирот постоянно жили в нижнем этаже дома, старуха кормила и одевала своих питомиц, учила рукоделию, морализовала и не позволяла ни минуты сидеть без дела. И девушки по целым дням шили, вязали, вышивали, иные постоянно сидели возле нее, готовые по первому ее слову писать под диктовку письма, бежать к адресату, возвращаться с ответом, ехать в сиротский дом с поручениями, привозить и отвозить обратно заболевших детей. Старуха сама лечила ребятишек — от золотухи, сыпи, чесотки, лишая, — сама готовила отвары табака и полыни, мази с сулемой и ртутью, в дело шла также горючая сера, медный купорос и даже куриный помет.

Когда вырастали ее питомицы, она выдавала их замуж за приказчиков, гончаров и шапочников, за приисковых нарядчиков и счетоводов, одаривала каждую отрезами на платье, кухонной утварью и навсегда, кажется, забывала о них, занятая новыми питомицами.

Рамееву нравились заботы матери. В сравнении с теми делами, которые вела фирма Рамеевых, они были ничтожны, но вдохновенны и отеплены бескорыстной помощью людям. И все их миллионы, все удачи, вся их спокойная, богатая жизнь — все казалось мелочью и сором, а истинный смысл и значение имело только то, что делала мать. Она тоже, как и он, перевоссоздавала жизнь — по божественным законам, пусть хотя бы и в мизерном охвате. Ее заботы были из тех вековечных забот, гораздо старших по времени, чем заботы об обогащении, о превосходстве одного человека над другим. Была трогательная первобытность в ее хлопотах, даже в том, что она не пользовалась снадобьями современных докторов, а только собственными, точнее — теми, что давала природа в первичности.

Зульфикар, бывший рабочий на рамеевском прииске, возвратился в свою деревню Кырлай в середине октября. Продвигаясь в сторону дома, он гнал с гуртовщиками скот, работал на лесопилке в Уфе, плыл с плотогонами по Каме; наконец, завернув в Казань за покупками для матери и сестренки, прямо с базара в повозке односельчанина поехал в Кырлай.

Больная мать, уже не чаявшая дождаться сына, поднялась с постели. Наклонясь, он осторожно обнял сухие материны плечи и заглянул в слепые почти глаза.

— Это я, ани, — сказал он тихо. — Я привез тебе казанский калач.

Сестренка, заливая в самовар воду, приговаривала, ровно молитву читая:

— Слава богу, миновало лихое время, возвращаются родимые домой. Вот и Габдулла заезжал на днях из Кушлауча, там он остановился. Ох, какой он стал эфенди!..

— Небось заделался указным муллой?

— Ах, если бы так! Нет, Зульфикар, он, знаешь, отрастил во-от такие волосы. Курит и даже, говорят…

— Значит, парень что надо! — захохотал Зульфикар. — А погоди… спрашивал ли обо мне?

— Да, да! — истово подтвердила сестра.

— Парень, должно быть, что надо. Послушай, а верно ли говорят, будто он написал очень смешную сказку про Шурале?

— Все может быть. У него во-от такие волосы!..

— Не в волосах ум, глупая ты.

Сели пить чай. Перед старухой положили большие ломти белого калача; отщипнув, она клала в рот и вяло, с полным отсутствием вкуса жевала. За все время чаепития она произнесла лишь одно:

— Нынче… не придут ли опять стражники? — И в ту же секунду забыла о сказанном, и лицо, равнодушное уже и к болям, застыло бесстрастно.

Два года назад в деревню прискакали стражники и прямиком кинулись к Зульфикаровой кузнице, надеясь застать кузнеца за изготовлением оружия. Если бы парень не удрал тогда, быть бы ему и по сию пору на каторге.

Напившись чаю, Зульфикар взял у сестры ключи и отправился в свою кузницу.

В Казань он вернулся с легким чувством: миновала угроза солдатчины. В редакции «Эль-ислаха» ему передали письмо из Оренбурга: Карими снова звал его в свою газету. Приглашением он был польщен, однако уезжать из Казани ему не хотелось.

Уже на третий день в номер к нему пришел Минлебай. Много ли прошло с момента прощания в Уральске, но как он переменился! Подбористый темный сюртук делал его фигуру стройной, высокой, лицо похудело и обострилось, явив новое выражение — крепкой счастливой уверенности в себе. Все это время он провел на гастролях, был в Саратове, в Самаре, Астрахани, ездил на Урал, еще дальше — в Томск. И там, рассказывал он, неожиданно встретил Камиля.

— Представь, тоже с гастролями… Певец! Губернатор запретил концерты. И что же делает наш певец? Ведь нужны деньги на проезд обратно. Он идет по домам и читает аль-Коран!..

— Он ищет себя, натура художническая. Но игра в хафиза? Ах, не то я говорю… что же ты молчишь? Скажи лучше о театре!

— Театр наш — вечный странник. Приедешь, обиваешь пороги учреждений. Получил разрешение, надо арендовать площадку. Иной раз такую цену заломят — едва расплатишься. В Казани не лучше, недавно шла Гизатуллина после спектакля домой, наскочили молодчики с Сенного базара… хорошо, поблизости оказался будочник. Но что бы там ни было, а театр существует! Ах, Габдулла, написал бы ты для нас пьесу, этакую необыкновенную, фантастическую сказку, феерию вроде «Шурале». Ей-богу, поднадоела бытовая драматургия: все купцы-самодуры, пройдохи приказчики, несчастные девушки.

— Просите Галиаскара Камала. Первоклассный драматург, умница.

— Кажется, мало мне сцены, одной, даже большей, роли. Я мечтаю о целом спектакле, который состоял бы из одних только стихов или поэмы. Я уже готовлю потихоньку программу, хочу просить у тебя стихов.

— Не знаю. Впрочем, есть у меня перевод из Кольцова, помнишь… «Сон мужика»?

— Ну нет, Габдулла, что-нибудь другое! А не читал ты нового стихотворения Сагита-эфенди? Называется «Я!». — И он вскочил и, выйдя на середину комнаты, стал декламировать:

Словно сберегая в себе воспламененность, Минлебай спешно попрощался и побежал в театр, прокричав уже за порогом:

— Репетиция!..

Теперь, оставшись один, Габдулла вроде и не радовался встрече. Такие встречи вызывают воспоминания, а он их не хотел, воспоминания подавляли новизну, всю ее необыкновенность, надежды, связанные с новой жизнью. Да и что было в тех воспоминаниях? Блуждание в потемках захолустья, насмешки торговцев, их угрозы, печаль разочарований, да вот хотя бы от дружбы с Камилем. «Казань, — повторял он, — Казань!» — с такою силой, с такой любовью, точно в этом понятии была вся его будущая жизнь.

Но толпа, толпа была ужасна! Только в большом городе возможно такое скопление столь разных, столь чужих друг другу людей. Толпа всюду — на улицах, на базарах, в гостиницах, в редакциях. И что нужно в редакциях всяким купчикам, бывшим студентам и бывшим шакирдам, бездельникам, девицам, которые щебечут и кривляются? То видел, то терял он в толпе братьев Шарафов — Бургана, Гильми и Шигаба. Братья тоже узнавали, выхватывали его из толпы и неизменно просили стихов, обещали издать книгу-другую, хотели заполучить все, что он ни напишет. Ничего не обещая, он все же не отталкивал братьев и выглядел, наверно, загадочным в их глазах.

— За сколько месяцев можно изучить фарси? — спрашивал он вдруг Бургана.

— Ты говоришь, месяцев? На факультете восточных языков этому учат пять лет.

— Я знаю, — смущенно и резко отвечал он: — Но я мог бы постараться… я знаю людей, которые дошли до всего сами.

— Я тоже знаю таких. Их очень мало.

В другой раз он прямо спросил, не сведет ли его Бурган с профессором из университета, русистом.

— Надо посоветоваться с Фатихом. Когда он ушел из медресе, то занимался у Гассара, социал-демократа, высланного в Казань.

— Мне неважно, кто он. Впрочем, — добавил он заносчиво, — я знавал в Уральске социал-демократов. Где бы мне найти этого Гассара?

— Его арестовали в прошлом году. В Казани, во всяком случае, его нет.

— Очень жаль! Так что же мы стоим, едем к Фатиху.

— Я собирался в комитет по делам печати.

— Разве там не могут подождать?

— Верно, — засмеялся Бурган. — Едем к Фатиху.

Они приехали в Новотатарскую слободу. Большой двухэтажный дом чем-то напомнил ему дом дяди Галиаскара в Уральске. Поднимаясь по лестнице, он снял картуз и небрежно пятерней взлохматил волосы, сильно отросшие за этот месяц. Прическа, казалось, делает его постарше.

Он знал, что Фатих болен, но поразился, увидев его в коляске. Когда надо было что-нибудь взять со стола, Фатих крутил руками колеса и подкатывался к столу. Разговаривая, тоже то подъезжал к собеседнику близко, то откатывал коляску назад, запрокидывая голову и глядя сквозь толстые круглые стекла очков. Никакой небрежности в манерах, в одежде — темный отглаженный костюм, галстук, белые манжеты. Лицо матово-бледное, с пухлыми губами, сдержанно-печальное от привычки владеть собой.

Он заметил: поначалу хозяину стоило некоторого труда отринуть первое впечатление о нем как о юнце. Разговор же пошел ровный, простой: как вам показалась Казань, как устроились, не нужна ли помощь? И это немногословие делало пребывание с ним уютным и приятным. Еще шакирдом, в Уральске, он любил это имя, Фатих Амирхан, за умные, грустные рассказы, любил газету, которую Фатих редактировал вместе с Бахтияровым.

Девушка в мягких башмачках тихонько пронесла к столу самовар. Бурган придвинулся со своим стулом, и взялся разливать чай.

— В Казани ли сейчас Ольховский? — спросил он Фатиха. — А то Габдулла-эфенди хотел бы с ним встретиться.

— Я скажу ему по телефону, — ответил Фатих. — Он лучший специалист по русскому языку и истории литературы, поговорите с ним.

Через два дня его свели с Ольховским. Профессор принял юношу в аудиторий, только что покинутой студентами.

— Вы, как я догадываюсь, хотите поступить в университет?

— Нет, — сказал он. — Я хотел бы сам…

— Хотите заняться самообразованием? Так в чем же дело?

— Пожалуйста, не смейтесь… сколько же времени понадобится для этого?

— Чтобы знать все, жизни не хватит. Но чтобы знать, что и на какой полке лежит…

— Вот-вот! — перебил он профессора. — Этому, надеюсь, я научусь за два года. То есть… чтобы знать, на какой полке  э т о  лежит. Понимаете, я очень люблю Никитина, Кольцова, но я вижу, что они могли бы стать действительно гениальными поэтами… — Он умолк и жадно проглотил слюну, увидев портсигар в руках Ольховского. — Нет-нет, — сказал он поспешно, — у меня есть свои. А я, честное слово, не думал, что  з д е с ь  можно курить.

— Пожалуйста, курите. Так вот, говорит Белинский, у одних степень творческого дара зависит решительно от одной природы — я почти цитирую. У других она зависит сколько от природы, столько же и от внешних обстоятельств. Он говорит далее, что гению внешние обстоятельства дают тот или другой характер его созданиям, но не возвышают и не ослабляют силы его фантазии. Обыкновенные же таланты нельзя рассматривать вне обстоятельств их жизни. Так вот, обстоятельства жизни… Я думаю, вас привело ко мне именно то, что вы задумались над обстоятельствами. Они, насколько я могу судить, нелегки для поэта, работающего в татарской литературе. С одной стороны, мы наблюдаем подъем духа, взлет творчества, но, с другой стороны, вся эта страсть и сила должны быть потрачены на то, чтобы пройти этапы, которые иные литературы прошли раньше. Дердменд — а вы должны знать это имя — работает совершенно в другом стиле, на другом уровне, нежели уровень теперешней татарской литературы. Впрочем, декаданс как раз и предполагает отодвигание на задний план все выработанные до сих пор приемы и условия художественного творчества. Настроение художника — для него прежде всего. Однако тут нужна хорошая школа. — Помолчав, он сказал с улыбкой: — А мы с вами давайте же будем помнить, что́ пожелал Белинский любимому вами Кольцову. Да не падет же его дух под бременем жизни, или убитый ею, или обольщенный ее ничтожностью… да будет для него всегдашним правилом эта высокая мысль борьбы с жизнью и победы над нею. Для начала-то, а… чем не программа?

— Я понимаю это, — тихо ответил он. — И мне очень интересно разговаривать с вами. Только… односторонний получается разговор.

— Обо мне не заботьтесь. И не стесняйтесь, приходите. Ну, вот еще напоследок: не чурайтесь компаний. Сейчас молодежь бурлит, кипит, вам полезно покипеть в этом котле. Не будьте снобом, не бойтесь выглядеть смешным, бойтесь только замкнутости. Остальное — не страшно.

Однажды в доме Фатиха его представили красивой важной даме. Он забежал, чтобы оставить корректуру своей статьи, и за дверями услышал переливчатый женский смех и густой, спокойный смешок Фатиха. Тихонько ступая, он отошел от дверей. Уж эти жеманные дамы, всякие там девицы, с которыми, хоть убей, он не смог бы говорить уверенно, как Фатих.

Он понимал, что может прождать очень долго, однако не огорчился. Бездомная жизнь научила его способности в любом уголке отрешиться, создать как бы свой собственный мирок, в котором никто не смог бы помешать ему думать, или помечтать, или, если он сильно устал, вздремнуть и вернуть прилив сил. Женские голоса, когда он слышал их издали, или женские фигуры, когда он наблюдал их из окна — подолгу, с грустью и нежностью, — волновали юношу и связывали его нынешнюю жизнь с прошлой, в которой была сестра, была Диляфруз. Ни один мужчина не напоминал ему, например, Камиля или дядю Юнуса, он как бы не нуждался в таких связях памяти, но женщины удивительным образом соединяли воедино разные моменты его жизни, начиная почти с младенчества. Еще книги имели такую же удивительную силу. Даже читая Гамсуна или «Страдания юного Вертера», в которых писалась жизнь незнакомая, чужая, он вспоминал деревню, пыльный городок, где прошло его отрочество, начиналась юность. Они разнились — степной городишко, и германский город, и Христиания, но голод, но любовное томление, но силы, с которыми сталкивались юноша из Христиании или тоскующий Вертер, были те же, что и в Уральске. Воображению не всегда давались очертания чужих городов, но зато он чувствовал обонянием, слухом, душой каждый запах, дразнящий голодного человека, каждую слезу, пролитую страдальцем. И холод северного ветра, и тоску потери, и одиночество тех, о ком рассказывалось в книгах.

Мечтал ли он о том, чтобы  о д н а  из многих женщин, виденных им на улице, стала ему другом, чтобы можно было соединить ее и свои руки в одном пожатии и сливать голоса в единый ручеек спокойной, откровенной беседы? О, конечно! И чтобы она хоть немного напоминала ему сестру — внешностью, судьбой, добротой.

…Вот голоса приблизились, вот отворились дверные створы. Бахтияров стал сбоку дверей и с легким поклоном уступает дорогу женщине. Фатих чуть позади, даже в коляске сохраняющий прямую осанку, импозантность и спокойное радушие.

— О! — воскликнул Бахтияров. — Мы-то решили не ждать авторской корректуры, а Габдулла вот он! Позвольте, Фирая-ханум, представить нашего сотрудника, поэта Габдуллу-эфенди.

Дама, спокойно улыбаясь, шла к нему, и он поспешно ветел, комкая корректуру и пряча ее за спину. Она показалась ему высокой, это напугало его, но когда он шагнул навстречу и пожал ее прохладную легкую руку, то увидел, что она ничуть не выше его. Стройность стана и длинное платье делали ее высокой.

— Габдулла-эфенди тоже из ваших краев, — сказал Фатих, выкатываясь в вестибюль.

— Из Уральска, если не ошибаюсь? Тогда вы непременно должны знать Камиля Мутыйгия, — сказала она.

— Я был его шакирдом.

— Камилю понравился бы ваш ответ… Жаль, господа, я опаздываю. Но завтра, надеюсь, в клубе?..

Она пожала руку Габдулле и направилась к выходу. Бахтияров вышел ее проводить. Фатих и Габдулла расположились у стола. Корректуру он положил перед Фатихом, сказав, что правок на этот раз почти нет. Статья была о критике, которая способствовала бы развитию глубоких суждений читателя о книге; о том, что издатель в погоне за подписчиками следует их низкому вкусу и попирает всякую нравственность.

— Статья хорошая, — сказал Фатих. — Мне особенно импонирует ваша мысль о том, что критиком должен быть человек высокой нравственности и безукоризненного вкуса. Как вам госпожа заводчица?

— Ух ты! Капиталистка?

— Самая что ни на есть. Ее муж был богатейший человек в губернии.

— Никогда бы не подумал.

— Вы привыкли судить по выскочкам. Она же княжеская дочь, училась в гимназии. Мечтала о бестужевских курсах, да попалась в руки своего мужа… теперь покойного. Снобизма в ней ни капельки, богатства мужчин ее ничуть не интересуют, дела свои ведет с завидной… как бы это сказать, логичностью. Благотворительница, каких свет не видывал. В литературу влюблена, — Фатих улыбнулся, — поэтов боготворит. Пожалуй, это единственное, что может ее разорить.

— Она мне понравилась, — сказал Габдулла, и собеседник засмеялся: признание означало лишь то, что юноша не заметил ее женского обаяния. — Да, — повторил он хмуро, — она мне понравилась. Она не кривляка. А что, — спросил он смущенно, — завтра в клубе что-нибудь интересное?

— Авторы «Магарифа» выступают. Так что готовьтесь.

— Нет-нет, — сказал он, — стихов читать я не буду. У меня горло… хм-хм!

— Чаю хотите?

— Спасибо. Мне еще надо посылки отправить. — И он поспешно ушел.

Никакие дела не ждали его, ему хотелось побыть одному. Он шел краем улицы, словно разглядывая витрины, а на самом деле предаваясь затаенным мыслям. Второй месяц доживал он в Казани. Теперь он мог признать: его решение было правильным. Неспокойная, безалаберная жизнь в номерах была тоже правильной. Он давно уже понял, что разговоры его молодых и случайных приятелей не отличаются глубиной и логикой, но им нельзя было отказать в свободных манерах, смелости без оглядок на авторитеты, будь то классики, или правительство, или сам господь бог. В спорах много ссылок на имена, книги, в которых вряд ли хорошо разбирались юнцы, но Габдулла и в этом находил пользу для себя: шел в магазин и спрашивал то «Гаутаму», то сочинения графа Толстого, то Декарта, то брошюры с толкованием марксистской философии.

О чем говорили молодые ниспровергатели, убогие философы, но превосходные интерпретаторы? О религиях, о Спинозе, Конфуции, индийских философах, о декадентстве, спиритуализме. Спиритуализм не противоречит некоторым положениям ислама… Спиритуализм дал возможность Индии противостоять разрушительному действию времени и превратностям истории… Дух, дух! А грандиозная политическая структура и социальная организация? Все политические построения бездушны, И многое, многое в таком роде.

Христианство жестоко, нетерпеливо в достижений своих целей, но именно эта черта в настоящее время обернулась деятельностью, двинувшей вперед прогресс.

Замкнутость не мгновенная смерть, но — медленное умирание. Что делать? Нашего милосердного бога побоку? Нет, нет, содрать с него старые одежды, умыть, причесать, одеть в новое и объединиться вокруг него.

Что делать с богатством? Граф Толстой, например, видит в богатстве немалое зло. С богатством поосторожней — без средств нельзя созидать культуру, без заводов мертвы города, надо только бояться пресыщения. Ну, что касается пресыщения пищей, благами цивилизации, свободой духа — тут наш народ не избалован.

Женщину надо освободить, но работать она не должна. Какая же свобода без деятельности? Природой женщине предназначена такая деятельность, с которой вряд ли иная другая сравнится. Значит, матриархат в семье? Какой, к черту, матриархат, если средства к существованию будет добывать мужчина!

О свободе женщины говорили легко, вольно, наверно, потому, что не знали путей к освобождению, а еще точнее — не видели такой необходимости. Юнцов удовлетворяли прогулки с курсистками по парку, а потом — групповые поездки в увеселительные дома. У каждого в этаком доме была своя камелия, которой молодчик приписывал всяческие достоинства — и ум, и доброе сердце, и здравые суждения. В одном, верно, были они правы — в том, что у вчерашних деревенских девушек доброе сердце.

Жизнь пока что обещала юнцам одни победы, была она полем для широкой деятельности, их молодой взгляд видел далеко это необозримое поле, но не замечал ни колдобин, ни ухабов. Революция, затем манифест, брожения, обещания, надежды — все это проявлялось в их кругу отчетливей, чем в благопристойном обществе богатых, интеллигентных и… староватых уже людей. В  о б щ е с т в е — все они люди одного достоинства, одного круга, то есть, в конце концов, несколько однообразные. А у него собирался люд разноликий, разномысленный, откровенный иной раз до цинизма, но искренний.

Однако он ничуть не обольщался на их счет: им было далеко до Фатиха, Сагита-эфенди и Галиаскара Камала, людей талантливых, умных, с твердым убеждением. Фатих был прост, доступен, но всегда в окружении студентов, курсисток, образованных дам, с которыми бывал неизменно любезен и шутлив. Гости Фатиха вызывали в нем ревнивое чувство, да он смирялся: Фатих болен, посетители, возможно, утомляют его, но именно через них он связан с жизнью каждую минуту.

Галиаскар смущал его своей чопорностью: ни дать ни взять — буржуа, в тройке с манжетами, с галстуком, пышные ухоженные усы над пухловатым подбородком. Не понимал он и поведения Галиаскара: когда власти закрыли его газету, пошел служить к либералам, в ихнюю редакцию, ответственным секретарем. Талантливый драматург, а под началом ничтожного Максуди. Сагит тоже сотрудничал в «Звезде», но стихи предпочитал печатать в других изданиях.

Сагит-эфенди с его непростым характером раскрывался труднее, но отношение Габдуллы к нему определилось еще до их знакомства. Его стихи казались иногда напыщенно-философскими, удаленными от насущных забот времени, но Габдулла признавал в собрате несомненную образованность, культуру, ум, наконец, первоначальность того нового, чем жила теперь литература.

Он почему-то стеснялся сказать Сагиту-эфенди, чтобы тот взял да и пришел запросто в гости к нему. Но сам иногда приходил в его комнату в «Булгаре».

— А, это вы? — произносил хозяин выжидательным тоном и медленно поднимался от письменного стола, на котором лежал всегда единственный лист бумаги и рядом карандаш.

Однажды, чтобы только начать разговор, Габдулла сказал:

— Мне не приходилось видеть в печати ваше стихотворение, а вот Кариев прочитал мне на днях.

— Вы и не могли его видеть, — ответил Сагит-эфенди, — наши журналы отказались ею напечатать. А напечатали «Я!» в «Волжско-Камской речи» вместе с другими моими стихами. Переводы не ахти какие, но смысл остался.

— Издатели, вероятно, уловили ваше стремление всыпать господу богу.

— Никаких таких  с т р е м л е н и й  за собой я не знаю, — ответил он холодно. — И не знаю, как на меня находит стих. Просто когда уже не могу не писать, я пишу и чувствую свое отношение к тому, что меня окружает. А как это выражается — через описание осеннего дождя, или цветущего луга, или какого-нибудь случая, — это не так уж важно.

— Послушайте, — говорил он в следующей беседе, — я следил за вами, когда вы жили в Уральске, читал вашу газету. Почему вы, поэт, столько времени и сил тратили на перебранку с торгашами, муллами, пуришкевичами? Вы полагаете, что если напишете стихи о разбежавшейся Думе, то сразу соберется другая Дума, и депутаты там будут другие, умней прежних?

— Но я выражаю свое отношение к факту общественной жизни, — ответил Габдулла, начиная сердиться. — О, да вы не знаете, как мои стихи разозлили обывателя?

— Ну, позлился обыватель, а там забыл. Нет! Литература, по моему убеждению, должна воспитывать в человеке культуру души, саму способность к восприятию мира. Ведь вот человек, понимающий Хафиза, поймет и то, чего стоит вся кутерьма вокруг Думы.

— Не считаете ли вы, что романтика больше подходит, чем… чем… — Он слишком горячился и не сразу сообразил, что, поминая романтику, задевает Сагита-эфенди с его  б а й р о н и з м о м.

— Вот и вы, — грустно усмехнулся Сагит-эфенди, — вот и вы повторяете иных критиков, которые полагают, что романтика одряхлела. А я говорю, что она как способ восприятия жизни не может устареть. Да, жизнь наша темный трюм, но я хочу, чтобы наша молодежь видела жизнь романтически, то есть чтобы она видела будущее, имела идеалы.

— А кто даст этой молодежи кусок хлеба, работу? И кто будет расчищать смрадные трюмы? Верно, растрачиваюсь… слова мои грубы, ругательны, в садах поэзии я выгляжу, быть может, мусорщиком. А я и не считаю себя эстетом и презираю всякое эстетство. Презираю!

— Да ради бога, — пробормотал Сагит-эфенди как будто с растерянностью, но и с некоторым презрением, — ради бога, я не спорю, презирайте. Только где они, много ли у нас, как вы говорите, эстетов?

Придя к себе в номер, он со стыдом вспоминал разговор с Сагитом-эфенди и свои наскоки на поэта. Разве не правильна его мысль о том, что молодежи нужны идеалы, и разве не прав он, говоря, что Габдулла растрачивает свой дар на ежедневную газетную ругань с этими и вправду тупоголовыми захребетниками? И насчет эстетов как-то неловко сказалось, вроде бы с нехорошим намеком. Никакой он не эстет, стихи же его изящны по форме, наполнены мыслью, страстью. В конце концов, он не «голубая кровь», а свой брат разночинец, у которого одно достояние — природный ум и талант, развитые учением. За что же его винить и презирать?..

…Наступали сумерки, и он подумал тоскливо: небось уже собираются, уже пробки в потолок и дым коромыслом. Комнату он не запирал, гости приходили и уходили когда им вздумается. А что, если не ходить к себе, а навестить Сагита-эфенди? Он, верно, забыл давно тот сумбурный их разговор. Но представил аскетическую пустоту номера, узкий письменный стол с неизменно единственным листом на нем, хозяина с его рассеянно-равнодушным полувопросом: «А, это вы?» — и решил не ходить. И долго еще бродил по улицам: гуляли пары, экипажи везли господ в театры, в ночные клубы, в витринах перекатами во всю темнеющую даль улиц зажигались огни, — он шел и вспоминал свое знакомство с красивой и знатной дамой.

После вечера, на котором он стихов не читал, а просидел в заднем ряду до окончания, поехали втроем — он, Бахтияров и Фирая-ханум. Фатих, сославшись на нездоровье, уехал раньше.

— Если вы не возражаете, сперва завезем вас, — предложила Фирая-ханум Бахтиярову.

Тому было все равно.

Высадив Бахтиярова, помчали дальше. Женщина сказала:

— Ну, а вы завезете меня. На Евангелистовскую, это недалеко.

— В гостиницу? — спросил Габдулла.

— Нет. Я снимаю там квартиру, вот уже третий год. Не люблю, всякий раз приезжая, устраиваться в номерах или заново снимать квартиру.

Витрины, огромные, как зеркала в княжеских залах, полыхали широким синевато-льдяным блеском многих ламп изнутри, синий отсвет лежал и на заснеженных тротуарах.

— Ах! — вскричала вдруг женщина, толкая его в плечо и показывая куда-то рукою в перчатке. — Ну, видите?..

И он увидел под одной из витрин одинокое горькое чудо — рыженького продрогшего котенка. Он выскочил из саней, подбежал, взял холодный рыжий комочек и сунул за пазуху.

— Мой, — торопливо сказал он, будто котенка у него отнимали. — А то… возьмите вы.

— Нет, пусть у вас. А у меня он будет гостем. Ну, мурлыка, ты согласен попить у меня молочка? Постойте, мы проехали. Заверни, милый, назад.

Извозчику велено было обождать. Они вошли в холодный, холодно освещенный подъезд и поднялись на второй этаж. Дверь открыла старуха в чудно́м головном уборе, напоминающем капор. Вглядевшись, он увидел, что на голове старухи меховая мужская шапка с завязанными поверху наушниками. Кутаясь в халат и что-то бормоча, старуха пропустила их в переднюю, затем, подбежав к выключателю, зажгла электричество. Фирая-ханум скинула доху и секунду помедлила; он догадался подхватить огромную, пышную и легкую эту доху.

— Вы можете представить?.. — весело говорила она. — Зима, лютый холод, а я в жакете и юбке… из чего бы вы думали? Из осиновых стружек. Да, был такой умелец, сделал мне оригинальный костюм… я в этом костюме — прямо в сани, стою, меня поддерживают с боков муж и деверь, мчимся в собрание. Там — по доскам, чтобы не помять костюм, как по палубе, поднимаюсь по лестнице. Это вызвало такой фурор, такие восторги… словом, то было на маскараде. Назавтра всю премию за костюм отдала мастеру, жакет и юбка, разумеется, рассыпались в тот же вечер, едва успели до дому доехать… А где же наш мурлыка? Налейте ему молока, — сказала она старухе.

Габдулла снял пальто, но держал его в руке и, потупившись, слушал хозяйку. Из-под валенок на пол натекала лужица.

Став строже и таинственней, она сказала:

— Нам, пожалуй, маскарадов не надо. Вы поедете, как только мурлыка попьет молока. Да, что-то я хотела вам сказать… Вы не задумывались над тем, что вам надо бы знать хотя б один из иностранных языков? Вот, может быть, немецкий.

— Да, я бы очень хотел.

— Найдите меня завтра или… когда у вас будет желание и время. Я сведу вас с Марией Карловной. Чудесная женщина!..

Котенок между тем выпил молоко и вылизывал теперь блюдце. Габдулла надел пальто, наклонился и взял котенка.

— Ну, поезжайте с богом. До свидания. — Она сделала неясное движение рукой, и он подумал, что, может быть, она давала ему руку для поцелуя. Или хотела погладить по голове? Газиза, прощаясь, всегда гладила его по голове, даже когда он совсем вырос.

Денег расплатиться с извозчиком едва хватило. Прижимая котенка к груди, он побежал к подъезду. Дверь его комнаты, как всегда, была не заперта, из темной узкой щели тянуло запахом табака, — значит, сидела компания. Черти, когда-нибудь наделают пожару. Он вошел. Электричество уже не горело. Он выпустил котенка на пол и, пройдя в темноте к столу, зажег свечу, разделся. Селим спал в углу на стульях, зябко скорчившись, Габдулла укрыл его своим пальто, затем, порывшись в шкафу, нашел старые штаны и кинул в угол: котенку. Ну, бедолага, топай, знай свое место.

Если рассказать Сагиту-эфенди, не поверит: какой-то котенок, и с котенком этим он заезжает в дом к знатной и красивой даме, и дама нежно с ним прощается! Во время вечера ни тот, ни другой не подошли друг к другу, но Сагит, проходя на сцену, поглядел в его сторону и дружелюбно кивнул. Он сразу заявил, что прочитает только одно стихотворение, и читал свое знаменитое «Я!», но публика так аплодировала, кричала, и он вернулся на сцену и продекламировал свой перевод пушкинского «Пророка». А потом исчез: видно, уехал тут же в гостиницу. Зал долго не мог успокоиться и после того, как он ушел со сцены, особенно шумели студенты: хотели услышать «Марсельезу» в переводе своего кумира.

…Он выпил стакан чаю из холодного чайника и лег, взяв в постель «Гаутаму», книжицу, в которой доморощенный толкователь объяснял философские воззрения Гаутамы.

Поклонение высшей душе есть путь к небесам и освобождению, Но высшая душа утверждается только  з д е с ь. Только здесь, повторил он с радостным чувством, только здесь! Казалось, сегодня он уже сделал нечто такое, что утверждало высшую душу.

Устранение ложного знания ведет к устранению зла, устранение зла ведет к устранению деятельности, устранение деятельности ведет к устранению рождения, устранение рождения ведет к устранению страдания — и это является освобождением.

Почему устранение зла ведет к устранению деятельности? Значит, если на земле не останется ни капли зла, то бессмысленно всякое действие? Прекратится все, в том числе и рождение, а нет рождения — нет и страдания. Но высшая-то душа утверждается здесь, то есть на земле, где есть страдание. Исчезнет страдание — придет освобождение. Уф, мудреней, чем в аль-Коране! «— Я! — молитва моя и надежда, нищей души дорогая одежда». Не о том ли, не о титанической ли работе собственного «я», устраняющей страдание, написалось и у Сагита-эфенди?

Он отложил книгу, потянулся за папиросами, но тут во сне застонал, завсхлипывал Селим. Он вскочил с кровати и, подбежав к парню, стал было переворачивать его на бок — тот проснулся, слезы текли по его лицу.

— Господи, — сказал он, не двигаясь и не вытирая слез, — господи! Мне снился сон, будто меня за какие-то шалости не берут в деревню… лошади запряжены, сестренки в повозке, а меня не берут. — С минуту он молчал, потом заговорил, часто моргая и улыбаясь мокрым лицом: — И то странно, что я ощущал запах дегтя… такой запах, с ума сойти! Послушай, а тебе не снится, что у тебя зубы шатаются? А ты берешь их пальцами, они легко вынимаются… без боли, один за другим. Говорят, это признак старения организма, что-то с деснами происходит. Ч-черт, теперь не усну. Выпить, конечно, нет.

— Нет, — сказал он машинально и так же машинально подвинул стул и сел у него в изголовье.

Все, что читал минуту назад, он забыл. Но помнил каждый миг встречи с удивительной женщиной, и какое-то нетерпение делало его счастливым и просило исхода. И он заговорил, мягко прикасаясь к потным волосам Селима:

— Ты помнишь… то ли в сказках наших, то ли в арабских книгах говорится о наших женщинах… жена царя садилась с ним принародно, когда он принимал послов. А грамоты царские начинались так: мы и наши хатуни порешили. «Она из тех хатуней! Ничто не исчезает бесследно. О славных временах Булгара остались книги, а в крови поколений через страдания и рабство передалось это восхитительное чувство достоинства и внутренней свободы. Прекрасная хатуня, сестра моя!»

— Дегтем пахло, — бормотал Селим, — колесной мазью, лошадиным потом, зноем… господи! Я плачу, и вместе со мной плачет мать… потихоньку, слезы скрывает от меня и от папы.

— А ты охотился мальчишкой, Селим? Ведь, говорят, отец твой в поместье своем содержал большую охоту.

— Я ненавидел охоту! И охоту, и все, что только было с ней связано. И думаю, что убивать друг друга начали именно люди, занимающиеся охотой. Сперва добывали себе пропитание убийством дичи, потом, когда дичи стало не хватать, они начали убивать людей соседнего племени, чтобы самим доставалось побольше дичи…

— Любопытно. Ты умница, Селим. Я тоже не любил охоту. Но однажды, только однажды, привелось мне держать в руке ружье. И даже выстрелить, единственный раз в жизни. Я любил бегать на мельницу, это было давно, я в Уральске жил. Был у мельника сын, Петя, играли мы с ним. Вот Петя однажды говорит: хочешь поохотимся на перепелов? Берет два ружья, отцово и свое. Дает мне одно и протягивает еще свистульку: приманивать птицу. У самого тоже свистулька. Вот пошли мы в хлеба. Петя в одну сторону, я в другую. Договорились, что сойдемся возле свертка, у кривой березы. Вот сижу я в хлебах, дурею от жары, ружье положил рядом. Посидел, подул в свистульку, слышу: вроде отзывается перепелочка. Вскочил, иду на перепелиные звуки, а сам беспрерывно посвистываю. Вдруг близко совсем зашуршало в хлебах, я вскидываю ружье — б-бах! Едва не падаю от удара в плечо, бросаю ружье, впереди дым… глядь, а там Петя — ни живой ни мертвый. Вот так мы поохотились.

— Мне тоже вспоминается… жаркий день, речка, а мне десять лет… Хотя бы денек побывать в деревне. — Он зевнул, смутился.

— Ну, спать хочешь? Спи, — сказал Габдулла, — спи. Да не забудь помолиться. Я все молитвы люблю, которые в детстве запомнил. Тебя кто учил молиться, мать? А меня — сестра.

— А мои сестренки, наверно, уже замужем. И обо мне думают, что я либо на каторге, либо сдох под забором. Они ведь, наверное, верят, что я преступник.

— За что тебя из училища выгнали?

— Известно, за что. Со студенческой демонстрации меня увели в участок, ну, били… потом исключили из училища. Приезжает отец, посылает за мной. А я, дурачок, бегу, плачу от радости… А он звал, чтобы выпороть. Да! — резко сказал он. — Нынче гусар приходил, хотел тебя видеть.

— Спи, — сказал Габдулла, — спи.

Не ко времени помянут был гусар Абузаров, точнее, бывший гусар, а теперь в деревне у себя попечитель крестьян и бунтовщик, не дающий покоя всесильному ахуну, доводившемуся Абузарову родным братом.

Когда-то отец братьев, тоже ахун, готовил обоим хорошее будущее: отдал братьев в лучшее казанское медресе, по окончании которого они должны были поделить отцово наследство и сделаться священнослужителями. Старший прилежно постигал религиозные постулаты и набирался чопорных манер будущего владетеля пашен и табунов, но младший, Марден Абузаров, таскался со студентами, юнкерами, приказчиками по шумным пивным, по собраниям, по редакциям газет, в конце концов бросил медресе и поступил в русско-татарскую учительскую школу, но ушел и оттуда и, заручившись поддержкой известного князя, доводившегося Абузарову дальним родственником, поступил в военное училище. Отец проклял его и отказал в наследстве.

Прослужив три или четыре года в одной из крепостей Оренбургского края, Абузаров был замешан в каком-то скандале, грозившем ему лишением чинов и тюрьмой, но был спасен старым князем и вышел в отставку в чине подпоручика. Когда князь умер, Абузаров женился на его дочери и поехал с молодой женой в свою деревню, где вершил все дела его старший брат, ставший теперь ахуном. Ахун встретил его с подозрением: поведение брата и образ жизни его выглядели угрозой покою и авторитету священнослужителя. Чтобы отделаться от него раз навсегда, он отдал брату часть пашен, и тот всерьез занялся землепашеством, работая в поте лица и ведя хозяйство по книгам, по системе, о которой в деревне мало кто слышал. Разводил гусей и кур, завел настоящие фермы, на курсах учил крестьян культуре сельского хозяйствования, организовал хлебный фонд, выделив целый амбар, на случаи неурожаев. Ходил он по мирским делам в город, заступался за крестьян, учил их детей. Школу он содержал на свои средства, ввел преподавание арифметики, географии, русского языка, и тут-то священнослужитель не вытерпел: полетели в Казань, к губернатору, донесения о крамоле, о развращении крестьян, о кощунстве над религией. Но, зная законы и безукоризненно владея русским языком, Абузаров смеясь парировал наскоки.

Он был незаурядный человек, в этом Габдулла убедился в первую же встречу с ним, когда гусар, поговорив минуту-другую, вручил юноше собственноручно сочиненную драму из народной жизни. Драма была вопиюще безграмотна в литературном отношении, но в ней отчетливо проглядывались давние пристрастия ее автора. Автору небезразличны были идеи народничества, знался он, вероятно, и с либералами, и эсерами, а его герой, открывший школу на свои средства, был начинен идеями просветительства, которые смешно мешались с эсеровской непримиримостью к толстосумам: в школе этот герой ввел обучение военному делу.

— Ну, что вы скажете? — спросил он, когда Габдулла дочитал драму. — Говорите прямо, ерунда? Знаю.

Решительность его и необидчивость были трогательны. Габдулла улыбнулся и сказал:

— Во всяком случае, драму эту нельзя было бы протащить через цензуру.

— Цензура упразднена в шестом году манифестом.

— Но не в Казани.

— Что за чушь! Законы империи действуют во всех ее уголках и для всех ее граждан. Если дело только за этим, я быстро докопаюсь… а-а, да ведь драма плоха!

— Видите вон того типа в полупальто и фуражке, который остановился на перекрестке?

Гусар подошел к окну, вгляделся.

— Шпик? Так много их шастает по Казани.

— Это инспектор учительской школы Иманаев. По собственному почину берет в комитете по делам печати рукописи, читает и доносит, не получая за это ни копейки.

— Ага, просто из любви к проституции. Хотите, я выйду и набью ему физиономию?

— Нет, что вы!

— Будь по-вашему. Но я его запомню.

И вправду запомнил, нашел самозваного цензора в пивнушке, куда захаживал тот по изощренному пристрастию шпика ко всем злачным местам, и надрал ему уши. А подбежавшему будочнику сказал: «Этот негодяй смел хулить отечественную водку и хвалить французскую». В другой раз столкнул его с площадки трамвая прямо в сугроб. Еще через день, выследив, когда цензор зашел в туалет в ресторане, вытащил из кармана длинный гвоздь и заколотил этим гвоздем дверь туалета.

Это был самый скандальный посетитель номера, и Габдулла побаивался, что влезет с ним в какую-нибудь историю.

…Наутро, едва рассвело, В комнату постучали. Габдулла спросонья, не спрашивая, открыл. Перед ним стоял Абузаров.

— Дрыхнете, господа! — засмеялся гусар, выставляя на стол бутылку коньяка. — И этот приблудный тут? Эй, Селим, подымайся, чертов сын!

Селим продрал глаза, увидел коньяк и побежал умываться. Вернувшись, подсел к гусару, который уже разливал по стаканам. Габдулла тоже сходил умылся, страдальчески поглядел на часы: было еще только семь, редакция закрыта, придется сидеть с этими пьянчужками. Он вызвал коридорного и заказал чаю.

— А я, представьте, по делу огромной важности, — рассказывал Абузаров, — и, по всей вероятности, надолго. Братец мой здесь, в городской тюрьме.

— Ахун?

— Он самый: Этот святоша решил жениться на молодой девушке. Она служила у бакалейщика, а ее брат — у ахуна. Задаривали девку подарками, морочили ей голову, и дело, возможно, кончилось бы венчанием. Но этот юбочник заломал бедную… та повесилась, оставив записку. Сам же святоша куда-то поспешно уехал, мы с урядником, старшиной и свидетелями ждали его день и целую, ночь. Урядник вылакал три бутылки коньяку, ожидая дьявола… все заснули. А я дождался и отдубасил развратника до беспамятства. Но дело-то, в том, что он подкупил урядника и старшину! Как бы его не выпустили — вот зачем я, собственно, и приехал. В девять отправляюсь к следователю, придется дать куш. Я не пожалею, дам больше, чем ахун!

— Но ведь и так преступление налицо. И вы знаете порядки.

— Вот потому-то я и здесь, — засмеялся гусар. — Потому-то я и снял со счета полторы тысячи. Чтобы примерно наказать негодяя, и буду действовать его же оружием. Иначе, поверьте, удачи не будет. Да ведь случай какой… за бедную нашу мать, которую он свел в могилу, за его ложь, за учителя, которого без вины отправил он на каторгу, — за все ему воздам.

Он, видимо, не спал всю ночь, пил, но не с кем было выговориться, и вот, пьянея с каждой минутой, он рассуждал:

— Поэт, не судите меня. Какие были у меня друзья… теперь — кто в тюрьме, кто в ссылке, кто погиб на баррикадах. Революция кончилась, нас передавят поодиночке. Но я, пока жив, буду действовать… уж как могу!

Он тоже, как и Селим, сломался, подумал Габдулла. Есть талант, знания — нет мужества или… чего же еще, что внушило бы им надежду? Запутались между просветителями и архиреволюционерами, революции боятся — кровь, разрушения, что будет потом? И это молодежь, упованье угнетенного народа? Не пройдя и половины пути, пала обессиленной. Горькие свои строки вспомнились ему:

…Гости доканчивали бутылку, все несуразней, рыхлей становилась их речь. Вдруг тонко и протяжно замяучил котенок.

— Бедненький, ведь я совсем забыл. Пойду в буфет, возьму тебе молока. Смотрите, не выпустите котенка, слышишь, Селим?

— Угу, — буркнул тот.

Абузаров встал и, пошатнувшись, виновато поглядел на Габдуллу кровящими белками:

— Извините меня… кажется, на сегодня я выхожу из игры. С вашего позволения… — И повалился на кровать.

Все ему нравилось в этой редакции: ее название «Эль-ислах», означавшее преобразование, обещание новизны и свежести, ее здание с бревенчатым вторым этажом, ее лестница, по которой он любил взбегать, скользя ладонью по круглому теплому перилу; всегда отворенная дверь в закуток, где кипел по целым дням самовар, светя решетчатым поддувалом, в которое падали малиновые угольки; и запахи — древесного угля, чая, папирос, мороза, принесенного с улицы.

Он забегал в нее, чтобы оставить очередную корреспонденцию, забегал пораньше утром, когда не надоедали посетители, и успевал перемолвиться с милейшим Фатихом и весь день потом пребывал в состоянии такого подъема, что не замечал совсем усталости.

Сегодня, уже с утра, он застал в редакции Сагита-эфенди и Галиаскара Камала, чем-то удрученных.

— В типографии Каримовых вчера были жандармы, — сказал Фатих.

У Каримовых печатали свои сочинения многие казанские литераторы, и действия жандармской администрации могли обернуться для некоторых политическим обвинением. Галиаскар беспокоился за шрифты, арестованные полицией. Лет десять назад известный типограф Харитонов, печатавший татарские книги, заказал ему, тонкому каллиграфу, рисунки шрифтов, теперь их количество достигало тридцати, и все они находились в типографии Каримовых.

— Я потратил столько лет… и рисовал, и гравировал. В конце концов, есть же законы!

— Законы? — насмешливо переспросил Фатих. — Вспомните-ка безобидную затею Риза-эфенди, когда он решил издать сборник выписок из полного свода законов, то, что относилось к правам мусульманского населения. И что же? Цензура запретила: мол, незачем инородцам знать законы. — Помолчав, он продолжал с грустью: — Уж мы не мечтаем об упразднении цензуры, наша мечта о цензоре со светским образованием. Так нет же, нужен только миссионер, ибо человек, обучавшийся в светском заведении, может объективно взглянуть на положение дел и, не дай бог, проникнется сочувствием к нам.

— Но где же выход? Мы граждане империи или…

— А выход есть, как же! — перебил Сагит-эфенди. — Наши сочинения мы будем печатать в типографии Домбровского.

— Не надо шутить, — обиделся Галиаскар. — Давать рукописи печатному заведению братства святого Гурия? С ума сойти!..

— А там печатают все, что угодно: и миссионерские издания, и мусульманские молитвенники. Да, да! И никакого надзора.

— А что же Христовы воины? — с любопытством спросил Фатих.

— Они, как видно, идут тропою Меркурия, а не Марса.

Габдулла, вспомнив про самозваного цензора, сказал:

— Иманаев доберется и до типографии Домбровского.

— Инородцу не очень-то будут доверять.

— Зато полностью доверяют профессору Смирнову.

— Я видел этого профессора дважды, — заговорил Фатих все так же грустно. — Не понимал и до сих пор не возьму в толк: как можно быть ученым-тюркологом и иметь… нет, не говорю, к народу, а к предмету науки такое презрение. А помните, мы хотели перевести «Ревизора»? Ведь он запретил, Смирнов!

— Даже сказку о Балде…

— Для нас, мол, русских, знающих и свое хорошее, и идеальное как в прошлой исторической жизни, так и в настоящей действительности, сатира на нас понятна и поучительна; но для какого-нибудь татарина… Если дать волю, то они непременно начнут или с сочинения Льва Толстого «Много ли человеку земли нужно», или с «Ревизора», или вот с этой сказки Пушкина. Помилуйте, этак под запретом окажутся Достоевский, Некрасов и Чехов!..

Галиаскар сокрушался:

— Мы разрекламировали десятки книг, и если цензура на корню порубит издания, то впору хоть с сумой…

Габдулла, неприязненно усмехаясь, прямо глядел на Галиаскара: коммерсант несчастный, как можно в эту минуту говорить о потере доходов?

Галиаскар действительно понимал толк в коммерции, его отец был торговцем и сына готовил к той же стезе. Он перехитрил отца. Отец хочет, чтобы он женился на купеческой дочке? Хорошо, девушка ему нравится. Хорошо, он станет торговать, но только книгами, и магазины у него будут только книжные.

«Надеется всю жизнь прожить на компромиссах!» Габдулла был несправедлив к товарищу, понимал это и сам, но что он мог поделать с собой, если уже один вид деловых людей был ему неприятен. Галиаскар, при всей своей броской импозантности, походил на купца или новоиспеченного заводчика с несомненным татарским простодушием и хитрецой одновременно.

— Однако, я вижу, вы смеетесь! — горячился Галиаскар, обращаясь к Фатиху и даже не взглядывая на Габдуллу, чьим насмешливым видом и был возмущен. — На это я могу сказать.

— Полно же, друзья, полно! — Фатих устало улыбнулся. — Взаимные упреки ничуть нам не помогут. Давайте-ка посмотрим, чем веселит честной народ «Баян-эль-хак». Да вот, кстати: декабря третьего числа со двора муэдзина Новотатарской слободы Бадига Ахмерова исчез индюк австралийской породы. Опечаленный хозяин обещает вознаграждение.

— Это что, а вот шедевр! — заговорил незаметно вошедший Бахтияров. — Поглядите, как искусно рекламируют машину Зингера правовернейшие издатели: молодая девушка этакой ладной ложкой надавливает на педаль, она в европейском платье, но… у нее нет головы!

— Истинно по-мусульмански: не должна же молодка с открытым лицом сидеть на виду многотысячного читателя.

Разговорились, весело смеялись, припоминая разные потешные истории. Так, Бахтияров рассказал о том, как расфилософствовались однажды два священнослужителя. Один из них предложил прихожанам: утром, едва запоет петух, мусульманин должен произнести: «Во славу божию!» Второй поправил: «Во славу всемилостивого, мудрого и справедливого…» — на что первый мулла, не растерявшись, ответил: «Э, больно петух понимает этакие тонкости!»

— Ну, а теперь, господа, поговорим о серьезном, — сказал Фатих. — Вы, наверно, заметили: мы изменили формат нашей газеты. Но изменится и содержание, оно должно стать политическим. Нам надо решительней выступать против буржуазного либерализма. И узколобого национализма.

— Но уместно ли это при нынешней ситуации? — сказал Сагит-эфенди.

— Уместно. Мне вовсе не по душе, когда либералы, присоединяясь к нам, говорят: нас тоже бьют. И не по душе, когда националисты вопят: нас душат только потому, что мы радеем за наши национальные интересы. Мы тоже радеем за наши интересы, но прежде всего — социальные. Да и не верю я в национальные интересы в чистом виде.

— Но… старозаветное купечество, воинствующие священнослужители — это чисто национальное бедствие. И борьба с ними, как бы это сказать… наше частное дело.

— О, нет! — возразил Фатих. — Доносы клерикалов, вопли  н а ш и х  торгашей приятно тешат слух жандармов и цензоров. Косность — н а ш а  косность! — под защитой правительства. Какую газету закрыли в первую очередь? Большевистскую, Хусаина Ямашева.

— Эта газета была слишком прямолинейной, — сказал Сагит-эфенди.

— Да, она прямей, чем всякие иные, говорила о нуждах народа. Она была политической!

— Значит, вы хотите, чтобы и ваша газета?.. Ну, дорогой Фатих… — И, помолчав секунду, он отшутился: — Тогда вы не станете печатать моих стихов, беда!

«Экое жеманство!» — подумал Габдулла и повторил вслед за Фатихом:

— Она была политической — вот в чем достоинство газеты Ямашева.

— Что же обозначает сие достоинство? — сказал Сагит-эфенди, готовый вышутить запальчивого собрата.

— А то, что газета выступала против капитала.

— Скажите на милость!. Да много ли у нас капиталистов?

— О, их будет много… если каждый журналист-либерал спекулирует пером ради капитала! Если «Союз мусульман» занимается славословием в пользу капитала если заводчики, конкурируя между собой, отрекаются от святых истин ради капитала! Девушек вынуждают развратничать, торговцев — лгать и обманывать, поэтов — воспевать захребетников… и все ради капитала. Мне говорят: будь истинным мусульманином. Но божью истину опять же заслоняет капитал. Тот, кто доволен этой действительностью, не может считать себя достойным человеком. Я понимаю, не у каждого хватит смелости засучив рукава служить социализму, но по крайней мере не надо его поносить и враждовать с ним в душе…

— Вы начитались утопистов, милый Габдулла, — сказал Сагит-эфенди, — а надо бы почитать и большевиков: у них прямей сказано, что означает борьба за социализм в их понятии.

Новый порыв Габдуллы сдержал Фатих, мягко поймав и стиснув его руку.

— Габдулла-эфенди, — промолвил он с шутливой интонацией, — весь свой капитал изводит на книги и журналы: небось всех социалистов перечитал.

При слове «капитал» собравшиеся засмеялись, напряжение спало. Галиаскар стал торопить Сагита-эфенди:

— Однако нам пора, надо разузнать в комитете по печати… Арестовать шрифты — экий вандализм!

Они ушли. Бахтияров, посидев немного, отправился в типографию. Габдулла, насупившись, шагал из угла в угол и остановился, почувствовав пристальный взгляд Фатиха.

— Кажется, я погорячился, — сказал он смущенно. — Они же… слишком обидчивы.

— Да, ты был слишком горяч, они обидчивы, — ответил Фатих, как будто думая о чем-то другом. — Каждый горяч и каждый обидчив, потому что каждый полагает, что именно он, именно его партия, его газета делает то, что и следует делать. После многовековой спячки мы еще не продрали глаза. Одни видят только наросты долголетней косности, дремучего невежества и разврата, другие боятся за незыблемость испытанных порядков. И редко кто прозревает зерна, прорастающие в старом хламе, зерна иной, новой жизни.

— И кажется, все мы немного лавируем.

— Пожалуй, что и так, — не сразу отозвался Фатих. — Общество наше еще так незрело, буржуазия переживает свое младенчество, а пролетарии слабы и политически неразвиты. Силы пробуждения, потенция юного общества велика… но мыслим мы с горячностью и поверхностностью отроков. Да, все мы заботимся о нашей самобытности, о сохранности наших традиций, наших порядков, веры, наконец. Культура Востока нам традиционно ближе, она проникла в наш быт, в наше мышление. Но мы как будто бы не учитываем, где мы живем. А ведь мы живем на границе двух культур, двух великих материков, и мы всегда стоим перед альтернативой: или — или. Нам кажется, спасение наше в том, чтобы сильней держаться одного положения вперекор другому. И не думаем о том, чтобы соединить…

— Это, это… — Габдулла нетерпеливо припоминал подходящее словцо. — Это эклектика!

— Тут есть противоречивость, но это не эклектика. Быть может, нам-то как раз и суждено согласовать и объединить в нашем мировоззрении эти различные культуры и мировоззрения. Странно, обратил ли ты внимание, что в нашем бурлящем обществе нет почти нигилистов? Ведь наше отрицание догматов религии, старозаветного уклада — как бы только наполовину отрицание. А другая наша половина держится за все старозаветное с наивной надеждой: а нельзя ли все это как-то подновить и приспособить к дальнейшему нашему существованию? Посмотри, что делается! Мы критикуем старое, порой очень жестоко, а потом несем в общий котел благотворительности… вместе со святошами и толстосумами.

— Но благотворительные общества почти единственное, что мы имеем в нашем устройстве и что позволяет нам что-то делать для народа.

— Однако — обман, обман! Все эти толстосумы, в чалмах они или в новомодных фраках, жертвуют только крохи, ибо их бог, собственность, не позволит им честно поделить богатство между всеми. Этого никогда не будет.

— Значит, правы социалисты.

Фатих молчал.

— Пока я не знаю уверенно, чья правда, — сказал он искренне. — Быть может, мы должны пожить еще такой жизнью десяток-другой лет. Пока массы народа не созреют для решительного шага, мы, отдельные его представители, ничего не сможем сделать.

— Но просвещение? Разве мало мы сделали за эти два-три года?

— И просвещению надо еще созреть в полной мере… потом состариться, — он улыбнулся, — одряхлеть и дать место чему-то новому. Для меня вопрос в том, к о г д а  на смену просветительству придет то новое.

— Нам придется ждать этого подольше, чем русским.

— Пожалуй. Но было бы наивно думать, что русские в назначенный час возьмутся за преобразование общества, а мы, живущие тоже в России, не окажемся задетыми этой…

— Ты хочешь сказать — бурей?

— Милый мой, прогресс любого человеческого общества определяется активностью его общения с другими сообществами, с другим племенем, с другими народами. Без общения все самое дорогое для нас захиреет и в конце концов погибнет.

Габдулла тихо спросил:

— То, что ты говорил сейчас, и планы вашей газеты…

— Да, — сказал он твердо, — мои планы совпадают с тем, что я говорил. Я признал бы себя человеком нечестным, если бы поступал иначе.

— Ах, Фатих!.. Еще недавно казалось — свобода близка, истинна, а мы сильны, великодушны, богаты талантами, борцами. Я радовался, что есть у нас благороднейший Риза-эфенди с его искренними наставлениями молодежи, есть Дердменд с его изящной поэзией, есть люди, не жалеющие своих богатств на просвещение народа. И каждый виделся мне открытым, искренним, и самому хотелось искренности, полной открытости, ибо казалось, что всяк меня поймет и протянет руку. Но что же теперь? Кричали: «Свобода! Народ!» — а видели перед собой… капитал, проклятый капитал. У нас даже поэт, едва начав свой путь, начинает торговать… Что-то замкнулось в моей душе, Фатих! Прежде, только напишу стихи, бегу ошалелый — прочитать кому-нибудь: слушай, ведь ты мой собрат, ты поймешь меня, поймешь! Казалось, понимали. А нынче стихи мои трогают руками, перебирают, как товар: дай нам, только нам, мы заплатим больше; а этого нам не надо, тут слишком ты резок, непочтителен со столпами нации!.. — Передохнув, он поглядел в спокойные, грустные глаза Фатиха и предложил: — Хочешь послушать мои новые стихи? Только забудь, что ты редактор, я не собираюсь их печатать.

Фатих осторожно откинулся в каталке, не потревожив в ней ни звука, и так же осторожно поглядел в лицо Габдулле.

— Без надежды наша жизнь была бы ничтожна, — промолвил он в обыкновенной своей манере говорить так, будто думая о чем-то своем. — Я рад, Габдулла, что нашел в твоих стихах нечто созвучное моей душе.

Когда же Габдулла собрался уходить, он мягко, но решительно попросил выслушать его, предупредив с какою-то болезненной лаской:

— Только прошу тебя: пожалуйста, не горячись. А дело, собственно, в том, что комитет по печати заинтересовался твоими стихами…

— Но я ни одному издательству здесь не предлагал.

— Знаю. Пожалуйста, не горячись и веди себя как ни в чем не бывало. Им кто-то посоветовал перечитать твои прежние публикации: возможно, жандармская администрация. Или кто-то из наших клерикалов написал в комитет… словом, дали читать профессору Кистеневу.

— Почему? Разве он читает?

— Стало быть, читает. Но он по крайней мере в совершенстве знает языки и не допустит превратного толкования. Ну, ты ведь знаешь, он замечательный ориенталист. А какая у него библиотека!..

На Большой Проломной средь бела дня профессор университета Николай Аверьянович Кистенев едва не был раздавлен тройкой неспешно бегущих лошадей. То ли слишком яркий декабрьский снег ослепил профессора, то ли собственные заботы помутили взгляд… на развороте пристяжная лошадь толкнула его потной крепкой грудью и опрокинула навзничь на подтаявший снег мостовой.

Женский пронзительный крик, портфель, скользнувший по гладкой дороге, стук копыт возле самых ушей — все это сильно напугало Николая Аверьяновича, и он, полагая, что это последний проблеск сознания, подумал: «Все, конец… портфель! Какая досада». Сказавши про себя «какая досада», он тут же смекнул, что покривил душой, — не досада, а стыд, страх, ежели заглянут к нему в портфель, желая узнать имя пострадавшего, страх и стыд, ибо портфель был набит рукописями, которые нес он в городскую цензуру. Николай Аверьянович не то чтобы скрывал свои приработки в качестве цензора, но не очень о том распространялся, как-то неловко было даже упоминать об этом.

Кто-то мягко подхватывал его под локоть и почтительно бормотал:

— Не извольте спешить, Николай Аверьянович, потихоньку, так, вот мы и живые. Позвольте стряхну снежочек, та-ак. И портфель тут, да вот же, вот… желаете сами держать?

— Да, — машинально отозвался Кистенев, поправил очки и строго глянул на добровольного помощника. И увидел плутоватую татарскую харю, которая кривилась и морщилась, как будто именно ее стукнуло о твердую мостовую.

Между тем непрошеный спаситель помог ему выйти на тротуар, вместе свернули в проулок и стали, прислонившись к глухой каменной стене обшарпанного дома. Тут профессор еще раз поглядел в лицо человеку и заметил на его скуластых худых щеках бакенбарды. Ишь ты, подумал он с крепкой неприязнью, бакенбардист! И, не сдержавшись, хихикнул, и бакенбардист тотчас подхватил его смешок.

— Хи-хи, вот вы и узнали меня, Николай Аверьянович. Верно, Иманаев я!

Так, так, Иманаев… кажется, преподаватель учительской школы.

— Анан себрим! — ругнулся Кистенев по-татарски, что совсем уж было глупо, будто сам же и побуждал того к амикошонству. Ах, стыдно, ах, глупо, ему-то, знающему до двух десятков языков, щеголять этаким образом!

— Анан себрим! — весело подхватил бакенбардист. — Эй-эй, извозчик! — закричал, замахал он рукой.

— Не смейте, — зашипел Кистенев, — я не нуждаюсь в извозчике. Я способен двигаться, вот, вот!.. — И он, опять же к стыду своему, стал показывать бакенбардисту, как он может двигаться. А пошагав, решил уже не останавливаться. Навязчивый прохожий, кажется, отстал.

Дыхание Николая Аверьяновича наладилось, он почувствовал себя спокойней, нигде у него не болело. «Слава богу, слава богу, — бормотал он. — Вот сейчас выйду к трамваю и тихонечко поеду». Но тут он с ужасом понял, что не знает, куда направляется. То есть знал — или в университет, или в духовную академию, или в комиссию при учебном округе, председателем коей он был, или в редакцию журнала «Деятель», который он редактировал, или в губернское правление, или в жандармское — ведь и там у него были дела, ибо для них он переводил татарские издания, внушающие подозрение. Так вот, куда же ему в первую очередь? Неужели падение на мостовую повредило ему голову? Нет, нет, он немного разволновался, вот охолонет чуток, сообразит, что к чему, — и на трамвай. И как раз поспеет к началу лекций. Уже бодрей и решительней стал он выходить на Проломную, нащупывая в кармане мелочь. Но денег-то он не нашел, ни единой копейки. Рассыпал, падая. Нечем платить за проезд!

Он остановился и растерянно стал оглядываться, и тут опять увидел бакенбардиста.

— Николай Аверьянович, простите… я слежу за вами…

— Следите? — вздрогнул Кистенев. — Зачем же за мной следить?

— Я вижу, вас будто пошатывает. Хочу вам помочь и, кроме того, надеюсь… хотел бы нижайше просить, опять же вам в помощь, — тут он покосился на толстый портфель Кистенева. — Если бы вы давали мне кое-что читать и убедились бы в полной моей пригодности… ваша рекомендация для меня означала бы очень много! Я согласен бесплатно, исходя из интересов общества и государственного порядка…

«А, боже ты мой!» — как осенило Николая Аверьяновича. Да ведь этот хлыщ уже не в первый раз подступает к нему с просьбой о том, чтобы рекомендовать его цензором.

— Идемте, — сказал он с лихорадочной решимостью. — Идемте, черт подери! — И посеменил опять в проулок. Иманаев вприпрыжку бежал за ним. — Вот, вот, — говорил Кистенев, вынимая стопку бумаг. — Берите. А как прочтете, извольте доставить ко мне домой. — И уже совсем профессионально посоветовал: — И чтобы… в научно точных и эквивалентных выражениях, никакой отсебятины и приблизительности.

— Что вы, конечно! — заверил Иманаев. В следующую минуту он исчез как привидение.

Суетный шибко, подумал Николай Аверьянович, ох и суетный! Он продвигался пешком, теперь уже совсем отойдя от последствий происшествия, уже прикинув, что поспеет в университет. Именно в университет и надо было ему к одиннадцати с четвертью. Шел он ровным шагом, как бы подготавливал себя к выходу на Николаевскую, к главному фасаду университета. Вид университетских колоннад придавал его душе ровное, спокойное ощущение. «Сам, сам погрязаю в суете, — подумал он с печалью. — Помолиться и то некогда». Собственно, под этим он разумел не поклоны богу, а воскресные хождения в церковь, праздничную атмосферу улицы, своего жилища, где собирались после церкви все члены семейства на обед.

Было пять минут двенадцатого, когда он подошел к главному входу. Можно было еще постоять минуту-другую, он любил смотреть на двухэтажный дом купчихи Ушаковой напротив университета: парадная лестница была как вход в дворцовые покои восточного властелина, резной чугун на воротах, решетки забора, через которые темнеют летом густые заросли кустов и деревьев. А сейчас там голые ветки, галдение галок, чириканье воробьев. Сколько раз он думал привести сюда Настену, младшую свою дочь, просто погулять, показать ей улицы и дома, пуститься вниз по Николаевской и выйти на Сенную, где внизу, за Булаком, живописное копошение татар, торговые ряды, мечеть. Ходил бы и рассказывал о Коринфском, о Лобачевском, о славных построениях, о славных именах, пускал бы девочку в щебечущую стайку малышей, а сам сидел бы в сторонке и смотрел. А вместо того, угнетенный заботами о благополучии семьи, не знает ни отдыха, ни просвета для упоительного созерцания.

Пора, сказал он себе, пора. И поступью, полной достоинства, пошел к парадной лестнице университета, маленького роста, сутулый, с портфелем, тянущим книзу.

А как, бывало, пели соловьи в саду Ушаковой, вспомнил он. И вспомнил Инну Ключникову, гуляния с ней по Николаевской…

Два раза в неделю Габдулла ходил в дом к Марии Карловне, пожилой обрусевшей немке. Жила она с дочерью, зятем и внуками. Зятя и дочь ее Габдулла так ни разу и не видел, но четверо ее внуков, мал мала меньше, постоянно находились в комнате у бабушки, то крича пронзительными голосами, то затихая и слушая с напряжением немецкие слова, которые произносила их бабушка необыкновенно эффектно, хотя бы даже и простые «дер аффе» и «дер аббе».

Иногда заезжала к старой своей знакомой Фирая-ханум, пичкала ребят сладостями, курила вместе с хозяйкой душистые папиросы, смеялась и шалила, как девочка. В доме у Марии Карловны не было таких порядков, чтобы угощать гостей чаем, и нередко, выйдя от нее, они направлялись в какую-нибудь недорогую харчевню и пили там чай, прикусывая пирожками с луком. Рядом шумно насыщались простолюдины, и с лукавой веселостью Габдулла думал о том, что женщина, вероятно, принимает его за отверженного семьей княжеского сына и многого о нем не знает… Встречались у Фатиха. То, что Фатих относился к Фирае-ханум с открытым дружелюбием, без ухаживания, без лести, вызывало в Габдулле приливы особенной, нежной признательности к нему.

В те дни все в их редакции были приятно взбудоражены стихами, присланными женщиной, фамилии которой никто из пишущих в Казани не знал. Вообще почта бывала обильна — и стихи, и заметки о происшествиях, и всякие житейские истории, — но эти стихи были неожиданны и обнаруживали несомненное благоумие автора.

— Это великолепно, — заявил Фатих, прочитав стихи. — Тут не мольба, а утверждение своего достоинства, но… через другие понятия, через другое мировоззрение. И незыблемость мужского авторитета ниспровергается через бога.

— По-моему, стихи написал мужчина, — сказал Сагит-эфенди. — Скажу больше: это мистификация, ибо написал их кто-то из наших поэтов.

— А я, напротив, думаю, что мужчина не мог так написать, — отвечал Фатих.

— Я назову вам автора: это Габдулла. Я даже корявость его узнаю, ей-богу.

Габдулла не сразу нашелся с ответом, так обидело его замечание товарища. Зачем, зачем?.. Ну, пишешь ты теорию стихосложения, многие стихи не признаешь за их неизящную форму, но зачем походя, ерничая, обижать собрата! Габдулла встал и, едва сдерживаясь от резких слов, проговорил:

— Не только стихи, Сагит-эфенди, но и тщеславие человеческое может иметь неизящную форму, корявость, как вы изволили выразиться.

Однажды, когда сидели в харчевне, Габдулла вспомнил стихи и прочитал их женщине. Фирая-ханум отозвалась не сразу, и он заметил:

— Нам в редакции очень понравилось.

— Но ведь вы мужчины, — сказала она, усмехнувшись. И, отвечая на его вопросительный взгляд, пояснила: — Ведь вы, мужчины, не понимаете всего, что происходит в наши дни с женщиной. Ей наконец открылось, что мир широк, что есть другие общества, где женщина способна на многое. Вот если бы не было в мире ни Жанны д’Арк, ни Софьи Перовской, тогда было бы поразительно, что наша женщина написала такое.

— Но… богиня — даже слова такого нет в нашем языке!

— Что же из того, — сказала она, — слово это есть в других языках. — И неожиданно предложила: — Поедемте в мечеть, сегодня пятница.

Поехали, в мечеть Марджани, лучшую в городе, носящую имя своего знаменитого муллы, историка и философа. Издалека еще увидели высокий восьмигранник минарета, перекрытого округло-широким шатром, который венчал тонкий шпиль с блестящим полумесяцем. Минарет располагался на гребне двускатной крыши, совсем как на деревенских мечетях, подумал он. Ведь такого нет ни в одной мечети классической мусульманской архитектуры. Боже, неисповедимы твои предначертания: вся красота, вся самобытность сооружений Булгара и древней Казани, разрушенных и обращенных в пыль, вдруг возникает этой прелестной особенностью в новом сооружении. И эти изображения любимого нами тюльпана на фасаде — так удивительно оживляют они черты петербургского барокко. «Что же из того, что нет в нашем языке, ведь есть в других языках», — вспомнились ему слова женщины. И не о том ли говорил и Фатих: прогресс любого человеческого сообщества определяется активностью его общения с другими сообществами. Историю народов пишут как историю войн, а сколько было между войнами, и то, что было между войнами, возвращается к нам нетленными чертами нашей истории.

Когда кончилась служба и они вышли на улицу, мерцающую в ранних сумерках чистой голубизной снегов, лицо у женщины было задумчиво и строго, и он удивился: неужели она до такой степени религиозна?

— А теперь, — сказала она, взяв его руку и крепко сжимая, — теперь поедем ко мне. Я должна выговориться… с вами. Едемте!

В санях, повернув к нему лицо и щуря блестящие, странно смеющиеся глаза, произнесла стих из Корана — торжественно и скорбно:

— «День, когда заживо погребенную девушку спросят, за совершение какого греха умерщвлена она, — есть день страшного суда».

В начале мая хозяин, спасаясь от долгов, продал свой магазин. Новый владелец отказался от услуг прежних работников. Габдулла погрузил сундук с книгами и узел с одежей на извозчика, взял кошку и поехал в редакцию.

— Кошка? — удивился Фатих. — Откуда у тебя кошка? И вообще, что все это значит?

Габдулла объяснил.

— Вот и прекрасно, — сказал Фатих. — Жилье мы найдем лучше прежнего. На лето я решил снять домик на берегу Кабана, как раз против Ботанического сада. Там же будет и редакция.

— Но я остался без работы.

— Возьмем тебя в штат.

Габдулла выронил узел, засмеялся и стал гладить кошку, приговаривая:

— Ну, госпожа Мяу, верно говорится: счастье привалит, так и дураку везет.

Домик и двор имели вид дачный, было много зелени, много тишины, саженях в ста зеленел и широко зеркалился в спокойной воде озера Ботанический сад. Мальчишки удили с плотиков рыбу, иные отчаянные с упоительным визгом ныряли в еще холодную воду, а вынырнув, опять дурашливо вопили, спеша к берегу, на желтый, нагретый солнцем песок. Габдулла звал их во двор — поиграть в бабки. Так же, как и они, был он босоног и простоволос и так же кричал азартно и громко, попадая битой в цель.

Поиграв, он шел в комнату и писал, потом обедали, после чего Фатих и Бахтияров уезжали в клуб или в гости к кому-нибудь на дачу. А он выходил на берег, сидел и курил, наблюдая, как слобожане катаются на лодках — с гармонями, с пением песен. В сумерки лодки приставали к берегу, озеро затихало, на противоположном берегу мелькали какие-то тени, наверное русалок. Он поднимался и шел во флигель, пили чай с тетушкой Саимой, которая вела у них хозяйство; затем он уходил в свою комнату и садился работать. Сидел до самой ночи, да не всегда писалось ему, много и неспокойно думалось.

Однодневность фельетонов и статей, то, что забывались они уже назавтра, наводило на мысль о тщете и бесполезности потраты сил. Он пишет о том, что мастера на фабриках измываются над рабочими, половина которых дети и женщины, — но эксплуатация и издевательства как были, так и есть. Он пишет о плачевной доле национального театра, не получающего ниоткуда ни гроша, в то время как толстосумы бросаются тысячами в пользу каких-то мекканских суфиев, — но театр продолжает бедствовать. А сколько написано им о националистах, которые, бросив копейку на благотворительные цели, кричат о неблагодарности родного народа, о тупости и грубости его! И — постоянное говорение устно и печатно о единстве. А единства не было и нет, идея единства — обман, флер, которым прикрывается все неблаговидное.

Вот обучавшийся в Индии Хинди-Мингаж вернулся на родину и собрал с мусульман деньги: мол, на построение университета в Хвалынском уезде. Но деньги присвоил себе, открыл торговлю и женился на дочери богатого купца. Вот Юсуф Акчура, член партии кадетов, поехал в Палестину строить там мечеть; Абду-Рашид Ибрагимов, либерал, отплыл в Японию — опять же строить мечеть. И десятки газет — журналов, либералов, эсеров, кадетов — умиляются поступками этих сумасшедших. «Баян-эль-хак» на своих страницах перемежает брань с рекламой пивных заводов; проповедует, что женщинам ходить в театр грех, и печатает объявления о проститутках «Аркадии». Есть ли во всем этом хотя бы капля заботы о своем народе, о  н а ц и и, как любят они говорить?

Клерикалы, которые прежде вышучивали его как паяца, теперь выступали все злее. Вот недавно заявили, что Тукая надо отлучить от веры! Это рассмешило его, он тут же ответил фельетоном: у издателя замашки от прежнего, когда он торговал в лавке: берешь — бери, а нет, так вон из моей лавки! Габдулла не сразу догадался, что отлучение от веры толкуется ими широко: он не только богохульник, но и предатель национальных интересов; ему ставятся в вину даже его переводы из русского. Они хотят представить его в глазах публики противником общества…

Однажды, гуляя, он увидел извозчичью пролетку, остановившуюся около ворот. С пролетки слез Сагит-эфенди и направился к нему.

— Однако вы отшельник! — говорил он, приближаясь и протягивая руку. — А я и не догадывался.

Габдулла почувствовал, как что-то радостно в нем дрогнуло. Пробормотав, что рад, что скучно одному, он пригласил гостя погулять по берегу.

— Святая длань «Баян-эль-хака», слышно, протягивается и сюда, — заговорил Сагит-эфенди, когда они порядочно отошли от дачи.

— Истинно святая, — сказал Габдулла и шутливо пожаловался: — Уж я ли не националист, Сагит-эфенди, если предметом любви я признаю только татарских девушек… А они хотят отлучить меня от наших прелестниц.

— Я вижу теперь, как все мы ошибались, — сказал Сагит-эфенди, не отзываясь на шутку. — Мы думали, что, просвещая общество, роднимся с ним, что оно будет ласковей к своим поэтам. Увы, среди нашего брата много простаков, которые надеются на признание общества и без конца повторяют «нация», «национальное». Вот некий поэт издал целую книжку «Национальные мелодии для женщин».

Габдулла весело рассмеялся:

— В аль-Коране сказано: «В роду человеческом — первые мужи, а после них юноши, а после них мальчики, а после них женщины, а после них гермафродиты». Вот и будем теперь писать стихи для каждого из поименованных в аль-Коране.

Они ушли далеко вдоль берега, уже солнце садилось, но Сагит-эфенди не думал поворачивать назад. Молчал, хмурился и наконец проговорил:

— Вот послушайте, прочитаю вам:

— Очень, очень хорошие стихи! — сказал он с радостью тем большей, что Сагит-эфенди, возможно, ему первому читал.

— Позвольте, Габдулла… я называю вас просто, вы тоже… зовите меня Сагитом. А хочу я по-дружески посоветовать: будь осторожнее, эта свора сильнее нас, их не удерживают ни честь, ни совесть, потому что ни чести, ни совести у них нет.

— Но я не боюсь, — сказал он просто, спокойно.

— Я тоже не боюсь. Но иногда… я думаю: что-то жуткое ждет нас всех! О свободе теперь не говорят громко, а люди, люди… на глазах подлеют. Что делается с ними?

Но ведь что-то делается и с ним, с поэтом, который и прежде смотрел на мир, нахмурив брови, с проблеском негодования во взгляде, однако же это было не равнодушие, не страх? Говорили, он редко теперь бывает в клубах, в редакциях, днем сидит один в своем номере, а вечера проводит в ресторанах, где поет знаменитая Мариам Искандарова, красавица, тоже, кстати, проклинаемая благонравными господами. Он и сам обладал хорошим голосом, с упоительным чувством пел народные песни; говорили, теперь они поют вдвоем с Мариам — не на публику, а будто бы для какой-то фирмы, выпускающей граммофонные пластинки. Говорили, он влюблен в Мариам… Только не похож он на влюбленного.

— Все вздор, все нервы, нервы, — проговаривает с поспешной дрожью в голосе Сагит и вдруг хохочет: — Да какие такие нервы могут быть у нас, чьи отцы понятия не имели о каких-то нервах, каких-то там душевных тонкостях! Ну, прощай, собрат. — А сам не уходит, озирает пустой, тихий в сумерках берег. — Уголо-ок! Помнишь?

Простившись с Сагитом, он погулял в одиночку и домой вернулся уже в темноте. Неожиданная встреча с товарищем была приятна, но оставалось томительное чувство чего-то невысказанного, неутоленного, и еще беспокойней он думал: что делать, как жить ему дальше? Верно ли сделал, осев в Казани? Быть может, бродяжья жизнь больше подошла бы ему?

Зов слышался ему при каждом знакомстве с новым человеком, зов — когда рвал и бросал в корзину свои язвительные, со страстью писанные статьи и спрашивал себя о смысле дальнейшей жизни. Вот заходил к ним в редакцию молодой автор из Оренбурга, Галимджан Ибрагимов. Это был юноша лет двадцати с небольшим, длинноволосый, с узким, вызывающе насмешливым лицом, поджарый и резкий в движениях. И как же умен и начитан он был! Свободно рассуждал о древней исламской культуре, о проповеди Декарта, о религиях. В Казань же приехал с намерением готовиться в университет, но прежде хотел постранствовать по Кавказу и Крыму.

Он слушал юношу, и ему тоже хотелось путешествий, встреч, хотелось зарыться в редкостные книги, читать и писать самому что-то такое, что отличалось бы от его ежедневных фельетонов. Уйти бродяжить… думать о сбережении Духа, «а в Духе — высшая искра божества»!

Ему как-то не приходила мысль о семье, о собственном доме, о скромном уюте, на что вправе рассчитывать человек, устающий от суеты и неприятностей текущих дел. А если даже и приходила, то вчуже, не о себе, а ив связи с другими людьми. Но люди, которых он знал, за редким исключением, не льнул к семьям, не дорожили племенем, с каким-то упоительным чувством освобождались от связей с кланом, с родителями и собственными братьями. Ну да вот Абузаров, Селим или Акатьев, — правда, люди такого сорта как-то сразу слабели, становились горемычно одиноки, а другие, наоборот, набирались большей твердости и ни о чем не жалели. Таким, несомненно, был Хусаин Ямашев. Его отец, недавно умерший, был богат, богаты были родители жены, богаты сестры и их мужья — большой, процветающий клан! До известных событий в девятьсот пятом году все они как будто придерживались передовых убеждений, но забастовки на заводах Алафузова и Крестовникова, митинг в университете, расстрелянный казаками, и то, что во всех этих событиях участвовал Хусаин, и не просто был человеком в толпе, а печатал и подбрасывал листовки, подговаривал рабочих, скрывал от полиции членов партийного центра, а в Оренбурге издавал газету и откровенно агитировал в пользу рабочих, — все это удивило, напугало и озлобило его родных. Сейчас Ямашев вел полулегальную жизнь, изредка печатал статьи в газетах, проживал последнее, а дружный, богатый клан не замечал бедственного положения своего сородича, ставшего отщепенцем.

Как-то Габдулла, сознавая всю наивность своего интереса, все же спросил:

— Неужели вы никогда не понимали друг друга?

— Понимали, — тут же ответил Ямашев. — Понимали, когда речь шла о национальной ограниченности, о притеснениях властей, о просвещении нации. Но стоило им углядеть классовую подоплеку в моих убеждениях, тут-то и конец взаимопониманию.

— Но ведь вам, наверно, труднее теперь, когда вас не поддерживают близкие?

Он смешливо сощурился, спросил в свой черед:

— А вы полагаете, что я вовсе одинок? Что не имею ниоткуда поддержки? Или полагаете, что рабочие слишком слабосильны? Быть может, вы спросите, почему это я, человек обеспеченный, пришел к моим убеждениям? А просто: я не хочу жить за счет других, не хочу рабства для других и для себя тоже, я не люблю рабскую кровь, которая течет во мне, обеспеченном и как будто бы независимом человеке… О, это заблуждение, что мы, объединившись, защитим права нации, а получив привилегии, станем жить лучше! Ну да согласимся — будем обеспеченней, но у нас никогда не будет настоящего искусства, литературы, покуда все рабское не выйдет до последней капли. Вы, может, опять скажете: надо просвещать народ. Надо, обязательно надо! Но просвещать политически, пробуждать вместе с национальным самосознанием еще и классовое.

В другой раз, когда они остались вдвоем в редакционной комнате, Ямашев вынул из широкого накладного кармана пальто книгу Габдуллы, напечатанную нынче, в феврале.

— Сильно, прочувствованно умеете вы говорить о насущном, политическом… знаю, — усмехнулся он, — знаю скепсис поэтов к подобным, терминам. Я только хочу сказать, что напечатал бы эти стихи в своей газете.

Стихи эти — «Не уйдем!» — относились к той поре, когда Пуришкевич и Созонович в ответ на жалобы татарских депутатов прокричали: «Отправляйтесь в Турцию, ежели вам не по нраву российские порядки!» Сейчас он не считал эти стихи лучшими, но тайно гордился, что написал их тогда и включил в казанский свой сборник. Уж лучше бы не включал: Временный комитет по делам печати обнаружил в стихах «признаки преступлений, предусмотренных уголовным кодексом».

А все-таки есть в этих стихах строчки, которые дороги мне и сегодня, думал он. Есть!

Вздрогнув, выхватил он из рук посыльного записку: ему? Кто? Он не удивился бы, если б записка была от юноши или Ямашева, которых он видел только раз-другой. Но послание было от Фираи-ханум.

Он помнил о ней каждую минуту, но ему и в голову не приходило, чтобы найти ее, куда-то позвать, пригласить к разговору. Женщина мягко упрекала его и просила как-нибудь на досуге зайти к ней, тем более что скоро она должна уехать из Казани. А что… если вот в эту минуту, когда он читает ее записку, она уже в дороге? Или обижена так, что не хочет уже видеть его? И, ошеломив посыльного, резко спросил:

— Ты сразу побежал с запиской или… Когда она писала?

— Я сразу…

— Извозчик ждет? — И тут же, подталкивая малого в спину, кинулся с ним к саням — поехали. И хорошо сделал, потому что адреса ее уже не помнил.

Она встретила его так сердечно просто, так откровенно радуясь, что он против воли схватил ее длинную надушенную кисть и прижался к ней щекой.

— Простите меня, — прошептал он, винясь и за невольный этот порыв, и за то, что посмел так долго не являться к ней.

Она усадила его в кресло напротив, велела подать чай и спросила, верно ли, что он переменил жилье и хорошо ли ему там.

— Да, — сказал он, — хорошо. Представляете, мы будем жить там целое лето.

— Ну а потом? Опять переезды, опять номера?

— Конечно, — ответил он просто. — Но ведь… целое лето!

Она усмехнулась его восторженности и продолжала заботливо спрашивать, удивляться: но как же, все время на перекладных, надо как-то упорядочить жизнь… кто о нем заботится? Кто? Этого вопроса он сперва и не понял: разве нужно, чтобы кто-то за ним ходил? И денег ему хватает, да и много ли ему надо — заплатить за жилье, пообедать в харчевне, купить нужных книг. Следует, говорила она, подумать о здоровье. А что же особенно думать. Правда, иной раз он покашливает. Когда находит лихорадка, он пьет аспирин, хорошо помогает. Ехать на воды, на кумыс? А разве ездят специально, чтобы пить воду или кумыс? Вот, может быть, он поедет в степь к казахам, там и попьет кумыс. А верно ли, что она собирается уезжать?

— Да, — ответила она с грустной улыбкой. — И вернусь, пожалуй, только к зиме. Но прежде надо побывать у Акчурина, знаете — Акчурин был известный фабрикант. — Он зовет нас вдвоем. Поедемте?

— Конечно, — сказал он сразу, но сразу и пожалел: терпеть не мог визиты эти.

Прощаясь, она сказала, что известит его о дне поездки, и прибавила:

— Берегите себя.

— Бог побережет, — отшутился он, краснея и торопливо пожимая ей руку.

Оказавшись на улице, он почувствовал, что не избыл и малой доли потребности быть с нею. Но впереди ожидалось пусть хотя бы и недолгое, но странствие — с нею вместе!

На перекрестке он встретил Галиаскара-эфенди. Тот давно уже настойчиво, но безуспешно зазывал Габдуллу в гости к себе. Сказал и на этот раз:

— А не поехать ли к нам? Ведь ты свободен?

— Да.

— Так сделай одолжение! Жена все уши прожужжала: где да где наш поэт? Ну!

— Хорошо, — сказал он смеясь. — Считай, что я твой гость. И мы будем сидеть до бесконечности, но… только мы пойдем вон в ту харчевню.

Харчевня тесная, чадная, тут ели и пили и вели беседы извозчики и мастеровые, маклеры и репортеры, почувствовавшие себя хотя бы и на час вольными, не бедными, умными и сильными. Ошивалось тут и всякое жулье. Но вот кто действительно был свободен и радостно пьян — живописные в своей захудалости бродяги. Они казались странниками долин и морей, хотя иной никуда дальше волжской пристани и не ходил, и Габдуллу охватывало чувство томительное, вольное, азартное, он пил вино и быстро хмелел.

Розовый отсвет от стаканов с вином покрывал пухловатые кисти и белые нарукавники Галиаскара. Он не хотел пить вино и ждал, когда официант, принесет рюмку ликера. Он скучал и брезгал, и Габдулла великодушно предложил:

— Хорошо, мы не станем тут засиживаться, а поедем на ярмарку.

— А что, пожалуй! — оживился Галиаскар, быстро выпил маленькими глотками свой ликер и, положив деньги на чистую тарелочку, встал.

На извозчике помчались, обгоняя толпу, к ярмарочным рядам на окраине города. Едва приехали, он тут же потащил Галиаскара к аттракционам. Стали в очередь. В разноцветном круговом мелькании прозревались запрокинутые головы, алые кричащие рты веселых русских баб, пестрили платки и подолы их платьев, тюбетейки визгливых татарчат, картузы приказчиков и студентов, бледные личики их подруг.

И тут он увидел мальчика, который загляделся на карусель и отстал от матери. Он почувствовал желание мальчика прокатиться, и оно, это желание, стало его желанием: ах, это чудо карусель! Вглядевшись в мальчика, он увидел, что мальчик — он сам. Когда-то очень давно приемная мать таскала его по базарам — продавали тюбетейки, которые шила она всю зиму, готовясь к весенней ярмарке, — и ему так хотелось покататься на карусели, но мать то ли жалела денег, то ли в заботах своих не догадывалась о его желании. Но почему он подумал о себе как о чужом мальчике? А иной раз, думая о чужом, чувствуешь в нем себя.

Однажды он был поражен, услышав, как поют его стихи незнакомые ему люди. Он ведь только для себя шептал эти слова, вспоминая единственно мать, признавая единственно только себя, болеющим сиротством и слышащим материно  с л о в о. «О боже, мать мою храни, храни меня, храни отца!» А тут пели его сокровенное, но это было что-то уже другое, не о матери, а о родном языке, пробуждающем тебя от немоты: «Качая колыбель, тебя мне в песне открывала мать… Родной язык, родной язык, с тобою смело шел я вдаль, ты радость возвышал мою, ты просветлял мою печаль».

И самое горькое, самое отрадное было в том, что теперь, когда его слова пели люди, в них глубже открывалась их подлинность.

…Навстречу мягко катил коляску Фатих, задумчивое лицо дрогнуло, улыбнулось, как только увидел он Габдуллу.

— Наконец-то!

— Как видишь, — ответил он, протягивая руку. — Все хорошо, — прибавил он отрывисто, пресекая расспросы. — Нет ли каких-нибудь новостей?

— Поговорим потом, — сдержанно сказал Фатих, но в следующую секунду всплеснул руками и возвестил: — У госпожи Мяу родились котята.

— Котята? Где же, где? Тетя Саима!..

Он взбежал за тетушкой и в сенях, в сумеречном углу, увидел картонный ящик, который она взяла, наверное, в аптекарском магазине. Счастливый, смеющийся, он склонился над ящиком, протягивал руку и касался мягких тушек, непрерывно мяукающих и слепо тычущихся ему в ладонь.

— Тетя Саима, ну скажите же, она очень мучилась, когда это самое… котята?

— Мучилась, скажете тоже! Родила, и все.

— Бедная, все-таки, наверно, мучилась, — так он приговаривал, не замечая беспокойства кошки и ничуть не скучая однообразием копошащихся котят.

— У вас что, нет других забот? — ворчала женщина. — Или молодых друзей, или подруг? Да, вспомнила, вчера только приезжали двое, и с ними девица, спрашивали вас. У одного во-от такие усы, как у гарнадира!

А-а, смекнул он, гусар! Но что за приятель, и откуда взялась девица? Он пошел к себе, оделся, попил чаю и спустился в редакцию. Там уже сидел Фатих.

— Тетушка говорит, спрашивали меня.

— Не знаю. Впрочем, действительно кто-то был, но в редакцию не заходил.

— Я-то думал, здесь не отыщут. Знаешь, Фатих, я жаловаться не люблю, но прошлая осень и зима были для меня кошмаром. Художник… извини, я не смею себя так называть, я не о себе… — Он волновался и ловил выражение спокойных умных глаз за толстыми стеклами очков. — Но художник, его удел одиночество, и это больно, и как-то странно хорошо, наверно, потому, что с ним самое дорогое — минуты, которые принадлежат только ему. Я же тратил их в пустых разговорах, в ненужном мельтешении… писать удавалось мало.

— Здесь мы проживем до осени, потом найдем тебе подходящую гостиницу. У тебя будет свой угол, небольшой заработок, встречи с интересными тебе людьми…

— Большего мне и не надо.

— И, пожалуйста, не кисни, ладно? — произнес Фатих, ласково на него глядя. — Не кисни. — Помолчав, он продолжал: — Я не сказал тебе сразу, не хотел огорчать… у Шарафов крупные неприятности, дело дошло до губернатора, издательство под угрозой закрытия. Впрочем, придет Сагит и расскажет подробности.

Через полчаса явился Сагит, стал рассказывать: типография опечатана без суда и следствия по указанию губернатора, поводом послужила брошюра на казахском языке под названием «Вопль народа»: мол, оскорбление особы государя императора, возбуждение против властей, призыв к беспорядкам.

— Но чье же это заключение о беспорядках? — спросил Фатих.

— Пинегина.

Пинегин был председателем Казанского временного комитета по печати, к национальным изданиям относился довольно лояльно, но всякий даже намек на крамолу пугал его мыслью о социалистах.

— Постойте, постойте, — сказал Фатих, — вы говорите, губернатор закрыл типографию. Но по закону в таком случае виновата не типография, а издатель и автор. Брошюра-то издана неким обществом.

— Да. И автор прежде никогда не был связан с издательством.

— Так вот, я думаю, не даст ли эта крайняя мера губернатора какую-то зацепку?

— Утешение слабое, — промолвил Сагит. — Брошюра лишь повод, власти давно уже подбирались к издательству Шарафов.

— Но Гильми Шараф, подозревал ли он об этом?

— Конечно. Два месяца назад он просил губернатора утвердить временным управляющим типографии Казакова.

— Почему Казакова?

— Да потому, что типография в доме Казакова, а Владимир Емельянович милейший человек. Так вот, губернатор отказал. Тогда Гильми попросил передать типографию Шакирову. И тут… подлейшая игра со стороны губернатора: дается разрешение, а следом же поступает распоряжение о закрытии. — Сагит кончиками узких пальцев коснулся виска и резко отдернул руку.

Пришел Бурган, пьяноватый, что ли, с блаженно-печальной улыбкой. Стали расспрашивать его.

— Не знаю, не знаю, — шептал Бурган, — теперь не пятый год, а восьмой. Восьмой, господа! Да, — вдруг вспомнил он, — не обратиться ли к Акчурину?

— Глупо, — сказал Габдулла.

— А я не понимаю, что тут может быть глупого! — резко заговорил Сагит. — Я не понимаю такого пренебрежения.

— Да, да, я тоже, — кивнул Бурган.

Вмешался Фатих, мягко заметив, что не стоит по любому поводу ставить себя в зависимость от Акчурина и ему подобных. Акчурин, наверное, знает, что Шарафы печатали и марксистские брошюры, и помогать не станет.

— Да, да, — и тут согласился Бурган.

— У акчуриных своя забота: свалить епанчеевых, — сказал Габдулла.

— Но при чем тут…

— Свалить епанчеевых, чтобы иметь единоличную власть, и этой властью, но  п е р е д о в ы м и  методами, карать всякую крамолу. У Епанчеева плетка, а у Хасана-эфенди будет гильотина.

— Нет… то есть да, конечно, — соглашался и вздрагивал Бурган.

В этот момент из коридора донеслись голоса, которые покрыл затем уверенный возглас тетушки Саимы: «Нечего, нечего! Габдулле-эфенди только и дела, что якшаться с шантрапой!» Габдулла подбежал к окну и, перегнувшись наружу, увидел на парадном крыльце Абузарова, Селима и с ними девушку.

— Это ко мне, — пробормотал он, — Селим…

— Революционер, пьющий горькую?

— Сагит!..

Все раздражительны, злы и недоверчивы. В каждом несчастном видят виноватого. Не потому ли, что чувствуют и в себе недостаток мужественности, человечности, способности постоять за идеалы? Мысли эти промелькнули в его голове, когда сбегал он по лестнице к парадной двери.

— Долго же ты, — ворчливо встретил его Абузаров. — Вчера еще искали тебя, такая, брат, новость… Затеял я одно богоугодное дело: женить Селима, пока он вовсе не пропал. Знаешь, кто эта девушка? Эй, не ходите далеко! — крикнул он девушке и Селиму, стыдливо заворачивающим за палисадник. — Так вот, девушку я увел из-под носа у миссионеров. Она сирота и попала к ним, как птичка в лапы коту, пристроили ее в шляпную мастерскую, организованную для таких бедняжек. Кажется, ее не успели еще окрестить. Да и не в этом дело… надо найти для молодых людей уголок. Я предлагал им поехать в Уральск.

— В Уральск?

— Ну да. Ведь там у тебя, должно быть, много знакомых. Упрямцы не хотят ехать так далеко, придется устраивать здесь.

— Как-то неожиданно, не соображу сразу… Ну, а ты закончил свои дела?

— Послал в деревню распоряжение: продать пудов пятьдесят пшеницы. Жаль, берег на случай голода, для крестьян. Ну, ничего, еще куш следователю — и ахуна как миленького упекут в тюрьму… Заговорил ты меня, а молодых, — он подмигнул многозначительно, — надо поскорей устраивать.

— Здесь мои приемные родители. Мальчиком я прожил у них два года.

— Так едем немедленно!

— Прямо сейчас?

— Конечно. Девушку… Эй, Магира! Девушку пока оставим у тебя. Селим поедет в гостиницу, а мы — в слободу. Ну!

Когда-то на тихой улочке слободы в укромном домике прожил Габдулла два безмятежных года. У кустаря-кожевника и его жены своих детей не было. Жили они небедно: кожевник торговал своими изделиями на базаре, жена шила тюбетейки на заказ и разносила по домам. Бывало, с утра еще скажет: «Габдулла, сынок, сегодня пойдем отнесем заказы». Приоденет его, сама наденет новое платье, повяжет новый платок, и отправятся. Ходили в богатые дома, где стояла красивая мебель, зеркала от пола до потолка, громадные, как сундуки, фисгармонии, часы, звонящие как церковные колокола. Однажды он видел павлина — расхаживал по двору, распушив широкий хвост с золотистыми перьями. Возвращался он в радостном хмелю и рассказывал слободским мальчишкам, какие чудеса есть на свете; сидели у стены мечети, на зеленой травке, затем бежали на луг, раскинувшийся между двумя слободами — Старой и Новой. Летал гусиный пух, мальчики бежали за ним и ловили в ладони. Жили в слободе мастеровые — кожевники, шапочники, жестянщики, портные. Семьи были многодетны, небогаты. Словно из другого мира являлась сестра Газиза, которая жила в городе у своей тетки, жены войскового муллы, с гостинцами всегда — то яблоко и урюк, то конфеты.

Вот так бы, наверно, и вырос он в слободе. Но через два года приемные родители оба враз заболели и, решив, что мальчик останется без призора, поспешили отправить его к дедушке, в Училе.

С весною дни стали протяженней, но совсем не краше; только удлинилась скука, с дальнего края которой брела навстречу будущая старость.

По годам Рамееву далеко еще было до старости, но что-то уставало в душе, теряло любопытство к череде событий. День вызывал утомление, а ночь манила какою-то сладкой опасностью. В таинственной ее укроме полюбил он сиживать без сна.

Из полуоткрытого окна слышался в тишине шум весенней воды, звук лопающихся почек, какие-то голоса, словно обернутые теменью. А то слышался стук колес, и думалось — едет Фирая-ханум. Или извозчик привез со станции кого-нибудь из студентов, например Галимджана: не найдя ночлега, он решил ехать прямо к нему. Но звуки исчезали, и становилось глухо, однако вкрадчивый гром чудился вдалеке распростершейся над землей ночи. Да, говорил он себе лукаво, еще не скоро до первой весенней грозы, но я, кажется, слышу ее раскаты. Должно быть, над Гератом сейчас гремит и льет лейсан, весенний дождик. То сам он чудил так, то верил, что и вправду слышит грозу над Гератом или Бухарой.

Ничто не переменилось в его отношении к миру, ибо ничто давно уже не обольщало его и не в силах было сладостно обмануть, но сместились люди, и серое мешалось теперь с черным. Умерла мать; уехал и молчит почти уже полгода Галимджан; уехала, не простясь, Фирая-ханум, и тоже без вести. Брат находился рядом, но всякий раз, ссылаясь на занятость, избегал длительных бесед. В доме матери он сделал ремонт, перестроил комнаты и переселился в него сам. Девушки теперь не жили в доме — некоторых пристроил он приказчицами в магазины, иных отправил на прииски служить в конторах, иных повыдавал замуж. И то, что слишком поспешно перестроил он все в доме, не спросив у него хотя бы для видимости совета, и то, что бывал недоволен, когда Рамеев приезжал посидеть в  м а м и н о й  комнате, казалось обидным.

И многое другое обижало, сердило, утомляло. Утомляли беседы с Ризой-эфенди, знающим прорву всего, но заключившим все достижения своего ума в два-три устойчивых постулата, среди которых один был особенно противен Рамееву: основа благонравия молодого поколения есть воспитание. Сердил Карими — все прежний, умница, работяга, — но и он напоминал Рамееву человека, вознамерившегося со свечкою в руке пройти сквозь бездны мрака. Обрыдло приятельство с русскими чиновниками и промышленниками, с которыми он, бывало, пускался в загулы или ночи напролет просиживал за картами.

Много зла виделось теперь в окружении, злом было и то, что он богат. Достаток, думал он когда-то, даст ему свободу творить. Но вот имеет достаток, даже преизбыток его — и что же? Он заключен в свое положение богатого человека и против воли связан с другими богатыми людьми, и совесть под угрозой, ибо каждый человек, каждая семья, работающая на его приисках, может назвать его причиной собственных несчастий. Одна утеха — печальная муза его с ним. Но разве же не льнула бы она к нему, будь он нищим бродягой?

Однажды, летом это было, кухарка привела с базара девочку. Какой-то коммивояжер привез ее в своей повозке и крикнул в толпу: «А кто возьмет на воспитание сироту?!»

И кухарка, когда-то и сама взятая с подобной повозки матерью Рамеева и выросшая в их доме, привела девочку во двор. Положив покупки, она поднялась во второй этаж к хозяину.

— Эфенди, прежде матушка ваша писала записки в сиротский дом…

Он черкнул записку, отдал женщине. Но захотелось самому взглянуть на приемыша. Он вышел на двор. Девочка стояла возле клумбы, но смотрела поверх цветов, как будто глубоко задумавшись. На ней было чистое простое платьице с горошками, головку покрывал платочек в тон платью, из-под которого выбивалась легкая желтая прядка. На загорелом личике большие синие глаза с недетским прищуром, руки и ноги загорелые, с бело-розовыми следами ссадин, как у всех ребят. Лет ей было по виду около десяти.

— Здравствуй, — сказал он девочке. — Как тебя зовут?

— Ее зовут Ляйла, — громко сказала кухарка и шепнула Рамееву: — Она не помнит своего имени, так это часто бывает с сиротами — от испуга забывают.

— Ты чья, где ты жила? — продолжал он ласково. Девочка ему нравилась, хотя и не знал еще, чем именно, быть может, своей опрятностью и неболтливостью. — Так чья же ты?

— Не помню, — ответила девочка, и выражение задумчивости в ее лице не изменилось ничуть.

— Ну, а где же взял тебя дядя, с которым ты приехала?

— Не помню.

Он засмеялся и мягко потрепал девочку по плечу.

— Ну, а лошадку, на которой приехала, помнишь? Такая веселая мохнатая лошадка, верно?

— Не помню.

— Ничего, — опять вмешалась кухарка. — Она будет жить в хорошем доме, и у нее будет много игрушек. Ты рада, Ляйла?

— Да. Не помню, — был ответ.

«Когда человек умирает, его дух, медленно покидая тело, посылает в пространство немые клики. И клики, если бы они могли облечься в слова, выглядели бы спокойной короткой фразой. Например: ведаю… знаю теперь… не помню». Так он подумал с некоторым изящным и ленивым довольством человека, которому многое доступно и понятно, в то время как другие бывают ошеломлены загадочностью некоторых обстоятельств. Но так ничего он не объяснил: девочка-то была жива во плоти.

— Пожалуй, она немного напугана, — заключил он и велел кухарке тотчас же отвезти ее в сиротский дом.

Наутро, разбуженный голосами детей (дочка и ее подруги играли под окном), он вспомнил кроткую девочку с каким-то нежным и нетерпеливым чувством. И решил поехать в приют.

— Вы накормили девочку? — спросил он встретившую его воспитательницу.

— Да, — ответила она удивленно.

— Хорошо, хорошо, — сказал он, — я только интересуюсь ее аппетитом.

Вчера, когда он думал о девочке, ему пришла в голову мысль о том, что она долго голодала и все странности ее происходят от голода. Вспомнил, как в отрочестве долго ходил с ружьем в окрестных лесах, заблудился и проголодался так, что не было сил крикнуть. Он только стрелял раз за разом, не слыша в ответ ни звука в темных спокойных чащах. К вечеру, едва волоча ноги, он выбрел к охотничьей избушке, дико обрадовался, но странная мысль шевельнулась при виде в окошке бородатого угрюмого человека: «Если он не даст мне хлеба, я убью его». Даже умирая с голоду, он не поднял бы руку на человека, но гадкая, подлая мысль зачем-то мелькнула в его сумасшедшей голове.

Дети играли во дворе. Одетые неодинаково, они между тем очень походили друг на дружку. Он приближался, выискивая в их стайке девочку, но неожиданно увидел ее в сторонке одну. Она стояла над клумбой, но вовсе не любовалась цветами, а точно следовала обонянием и взглядом за их запахами, уносящимися в струях воздуха.

Он тихо окликнул ее и, шагнув ближе, взял ее тонкую теплую кисть в свою ладонь.

— Ну, — сказал он, — здравствуй, милая. Хорошо тебе здесь?

— Здравствуй, — сказала она с легкой улыбкой. Но не узнала его.

— Ты не узнаешь меня? Помнишь, вчера…

— Не помню.

Он выпустил ее руку и быстро направился к крыльцу, на котором сидела с вязанием воспитательница.

— Пошлите за доктором!

Приехал доктор, осмотрел девочку и, быстро заталкивая инструменты в портфель, куда скользнула и десятирублевая бумажка, сказал, сердитый от смущения:

— Изменений никаких не вижу. Но, возможно, была сильно шокирована. Лес, вода, спокойные прогулки… Позвольте откланяться.

Казалось бы, все, на этом и забыть о девочке, но и назавтра, и во все последующие дни девочка не выходила у него из головы. Он стал брать ее с собой на прогулки. В плетеном коробе одноконной простой повозки ездили они по проселкам, девочка молчала, он, бывало, тоже за всю дорогу не скажет ни слова. Покормит девочку, сам хлебнет из дорожной фляжки — и опять едут, опять молчат. Жена находила странными эти его поездки. И сам он, зараженный ее подозрительностью, думал: не он ли породил это дитя с какою-нибудь женщиной, брошенной им, и не бог ли послал ему теперь встречу с собственным ребенком, не знающим своего прошлого? «Не помню», — говорил он себе, не замечая, что говорит словами девочки. И еще сильней волновала его неизвестность этой маленькой судьбы, и он рисовал в своем воображении то беспечную ее, то скучную и тяжелую жизнь в доме, например, часовщика.

Родители ее умирают от какой-то напасти, налетевшей на город, — быть может, то была чума. Она, единственное существо, хранимое богом, выбирается из мертвого города, оставшись целой, но похоронив память о прошлом. Или вот другая история: у пекаря была единственная дочь, красавица, он любил ее с гордостью и болью, потому что красота-то, когда нет у родителей ни состояния, ни положения, губительней всего может отразиться на судьбе девушки. Родители все свое время проводили в пекарне. С вечера замешивали тесто в огромных кадках, на заре вставали и пекли, чтобы утром выставить в лавке свежие хлебы. А дочь целые дни просиживала у окна наедине с печальными своими мыслями. И вот находит себе опасную утеху — уходить из дому, когда родители заняты квашней. Переулки окраины пасмурны и смрадны, но в центре города даже ночью светло от витрин больших магазинов, шумно от экипажей, везущих господ на поздние представления; по набережной, освещенной фонарями, гуляют девушки и юноши. В летнем саду играет оркестр, под тентами на верандах сидят красивые полуобнаженные женщины, а галантные, с блестящими глазами мужчины при саблях на боку наливают им искристые вина, зимой музыка играла на катке, там на коньках скользили по яркому льду счастливые молодые девушки, и совсем уж поздно родители или старшие братья увозили их в санях, обернув им ноги медвежьей полостью.

Однажды она простояла очень долго, наблюдая сквозь решетчатую ограду чужое веселье, промерзла вся, но не уходила. Она ничуть не испугалась, только немного удивилась, когда подошел молодой красивый господин и заговорил с нею. Она отвечала умно, с достоинством, а когда он пригласил ее в один знакомый дом, где должен был происходить бал, девушка спокойно согласилась.

Дом конечно же великолепен, в нем люстры и зеркала, ковры и гобелены. Врожденное изящество помогает ей быстро освоиться в сверкающих высоких залах, она танцует с молодым господином, который не отрывает от нее восхищенных глаз. За столом он наполняет хрустальный бокал искрящимся вином и с поклоном протягивает ей…

Азартно, упоенно, превозмогая в себе жалость, он рисовал дальнейшее переплетение событий: рыцарь забыл о ней, ибо жил только яркими впечатлениями, которые тем-то и хороши, что редки. Но когда впечатлений ищут только ярких и сильных, то они быстро становятся в ряд обыкновенных. Для нее же, напротив, единственный этот миг остался извечным напоминанием о лучших и горчайших минутах.

Пекарь, узнав о падении дочери, прогоняет ее из дома. Он познает муку от своего жестокого поступка и торжество хранителя устоев. Тоска пекаря по счастью для себя и любимой дочери вознаграждается, но как! Сойдя с ума, он наполняется счастьем. Иным сумасшедшим мнится, что они великие короли, иным — что они могучий и красивый зверь или подсвечник. А у него — мания счастливца.

Как соблазнителен был путь следования за редким безумцем, но его ждала несчастная девушка, и он шел по пятам за нею, взволнованно спеша… В тихой обители, быть может в домике у старого охотника, она рожает прелестное дитя и умирает, последним сильным кликом подавив в крошечном существе его способность помнить о прошлом. Однажды умирает и старый охотник, а девочка, с отрешенной улыбкой поглядев на застывшее лицо, покрывает его своим платком и уходит из сторожки, навсегда о ней позабыв. Долго ли, коротко ли, встречается ей коммивояжер, садит ее к себе в повозку и везет в город, на рыночную площадь.

Его вдохновляла чужая горькая жизнь, и ему было немного стыдно, — как вдохновляют чужие страницы на создание собственных.

Несмотря на внешнее спокойствие, девочка, по-видимому, жила тяжелым внутренним напряжением… Однажды, когда он шел к ней, с улыбкой протягивая руки, она вдруг побледнела, стала медленно оседать, наконец пала рядом с клумбой без единого звука и онемела маленьким ладным телом. Подбежав и склонившись над нею, он увидел мраморно-обострившееся лицо и подумал: мертва. Но девочка еще жила, он почувствовал у своей щеки теплое дыхание, когда нес ее в комнату.

Послали за доктором. Рамеев сидел возле девочки, гладил ее синеющие пальцы и плакал внутренними горькими слезами. Точно услышав их немой звук, она открыла глаза и посмотрела на него мягко, с дочерней нежностью.

— Милая… не бойся, вот сейчас, сейчас придет доктор, он спасет тебя!

— Да, — сказала она, — я вспомнила. — Что, милая, что ты вспомнила?

— Змею, — ответила девочка.

Когда приехал доктор, она уже не дышала.

За какие-нибудь месяц-полтора он привык к девочке, успел ее полюбить и теперь, скорбно хороня ее, понимал: этот краткий срок их взаимной привязанности стал важной частью его жизни. Никогда уже не забудет он девочки и то, как она сказала: вспомнила… змею!

Быть может, все зло, которое она познала в жизни, явилось перед ее глазами в образе змеи? Но почему же тогда в ее взгляде и в голосе затрепетала неясная радость? Значит, не было никакого леса, охотничьей сторожки, а был смрадный, тесный городок… и жизнь, унылая и глухая, среди хлама и сырости где-нибудь в подвальной комнатке, куда едва проникал свет скучного дымного дня. И никогда она не видела ни поля, ни цветов на нем, ни голубого неба, ни зайца, ни птицы лесной, ни змеи, не знала, что есть веселые полянки среди зеленых деревьев. Но вот однажды — в первый и единственный раз — ее вывезли в поле, и там она собирала ягоды. Продвигаясь вдоль неглубокого рва, заросшего по краям редким, но высоким овсецом и кустиками мышиного горошка, она выискивала землянику. Вдруг кустик встряхнулся, и девочка увидала змею, живое, изящное существо, которое тоже, как и девочка, то ли вроде клевала, то ли облизывала сладкую ягоду. Все, все стерлось в ее памяти, но красивая, гладко блестящая, верткая змея осталась как память о прекрасном ее путешествии…

Июнь был на исходе, а ни дождинки не пало на бедные поля Заказанья. Неспокойными были сообщения в газетах, и письма из деревень, и разговоры здесь, в городе. Неспокойным, туманно-красным был воздух. Пересох Булак, и над руслом его зыбился густой зловонный дух. Мелело по краям озеро Кабан, мальчишки тщетно ходили с удочками по илистому мелководью. Душны, томительны были ночи.

Из Училе заехал повидаться Кабир-мулла, который вместо умершего отца, дедушки Габдуллы, занимал теперь приход. Деревня, и прежде бедная, сейчас, по его словам, цепенела от страха перед будущим. Был  д я д я  на два года старше Габдуллы, приобрел, правда, некоторую степенность манер, но был все такой же подвижный, разговорчивый и унынию не предавался. Видом Габдуллы был поражен: худ, желт, и кашель какой-то нехороший.

— Слушай, братишка, дела у меня небольшие, бегу в лавку за гвоздями. Куплю гвоздей — и давай поехали. И новой избы моей не видал, и жену мою не знаешь. Поживешь с недельку, попьешь молока, а там держать не стану.

Габдулла согласился. Пока дядюшка ходил в лавку, он переоделся, купил у бакалейщика кой-каких гостинцев, а часу в четвертом пополудни уже выехали, надеясь засветло прибыть на место.

За городом открылись широкие поля, но желтые, печально приниженные. Ветер, гулявший вверху с каким-то сердитым задором, почти не касался низких стеблей, а коснувшись и небрежно взъерошив, тут же отлетал ввысь. И все время, пока ехали, стоял перед глазами красноватый туман зноя, и пусто было кругом, ни твари, ни человека. И тем жалостней показался вид одинокой телеги, которую водила за собой лошадка, щипая траву; и тут же ходила женщина и руками подбирала что-то с земли.

Кабир-мулла пояснил:

— С господского луга скосили траву, а баба собирает остатки. Так вот походит с утра до вечера и насбирает охапку-другую. Но что она будет делать зимой? Многие лишатся скота, а весной клочков своих не вспашут.

Абузаров же только нынче продал пятьдесят пудов пшеницы, которую копил на случай голода. И ради чего? Ради «борьбы» с каким-то ахуном. Экая смесь донкихотства с замашками современного хитреца! Сукин ты сын, гусар!..

Проезжая деревню крещеных татар, путники увидали толпу женщин, идущих к реке. Две несли чугунки, должно быть, не пустые, одна тащила стул, одна несла икону чудотворной, и у каждой в руке было по деревянной плошке. Кабир-мулла, ухмыльнувшись, остановил лошадь, спрыгнул с телеги и позвал Габдуллу: давай поглядим. Женщины меж тем стали у воды, расстелили плетеный коврик, встали на него ногами и повернулись лицом к солнцу. На стуле поодаль пристроили икону. Молитву читала высокая сухая старуха с худым продолговатым лицом.

— Просит всемилостивый бог, просят мать земли и отец земли, мать солнца и отец солнца, мать воды и отец воды, мать ветра и отец ветра… просим — низведи с неба потоки живительные, дабы вершкам была упитанность, корешкам устойчивость. Дай, великий, благо народу твоему!

Помолившись, женщины расстелили поверх ковра скатерть, сели вокруг нее, держа каждая свою плошку. Старуха черпачком накладывала из чугунков, должно быть, кашу или мамалыгу.

— Ишь, язычники… что выделывают, — проговорил Кабир-мулла насмешливо-добродушно. — Вот как молился наш народ лет этак девятьсот назад.

— А разве то не христианское моление?

— Ничего похожего.

— А икона?

— Так, чтобы православный бог не обиделся, — засмеялся Кабир-мулла. — Ну, дай им бог того, что просят. Поедем!

Версты две они проехали молча. Первым заговорил Кабир-мулла.

— И мне бы тоже надо устроить моление, — сказал он покаянным тоном. — Да все, понимаешь, некогда: то сено косил, то городьбу городил, а теперь вот крышу собрался красить.

— Смотри, прогонят люди такого священника, — посмеялся Габдулла. — А впрочем, не хочешь, так и не устраивай молений.

— Нельзя, народ просит, вот покрашу только крышу…

Приехали в сумерках. У ворот поджидала хозяйка, молодая, очень миловидная и бойкая, видать.

— С добрым прибытием! Дорогой гость — хозяевам в радость.

Как бы сами собой открылись ворота, и в тени двора промелькнула фигура еще одной женщины, которая метнулась в дом от нагоняющего крика хозяйки:

— Майсара, эй, Майсара, раздуй пошибче самовар!

— Вот какая у меня жена, — сказал Кабир-мулла насмешливо, но с гордостью. — По целым дням в доме будто колокольцы звенят.

Вечернее чаепитие было долгим, с разговорами и воспоминаниями. Прислуживающая в доме женщина устала носить угощения, ее отослали домой, и за дело взялась сама хозяйка: опять доливала воду в самовар и кипятила, заваривала свежий чай, пекла оладьи. Осовевший от еды Габдулла сонно улыбался и млел. Ему постелили в летнем домике во дворе. Едва голова коснулась подушки, он тут же заснул.

Встал рано, но дядюшку в избе не застал: за околицей, сказала хозяйка, городьбу чинит. Попив чаю, Габдулла отправился за деревню и вскоре увидел Кабира-муллу, да не сразу признал: в рубахе и в штанах из пестряди, в широкополой войлочной шляпе, с топором в руке.

— Беда, — пожаловался он, — выгон рядом. Коровы, будь они неладны, так и прут на мое поле.

— Почему не разбудил меня? — сказал Габдулла, прихватывая жердинку и держа ее, в то время как дядюшка крученым лыком подтягивал ее к колу.

— А, ничего, — отвечал дядюшка, — небось отдыхать приехал, вот и отдыхай.

Покончив с изгородью, он сунул топор за опояску и весело подмигнул племяннику.

— А теперь крышу пойдем красить!

— И я с тобой.

Полезли вдвоем, но красил Кабир-мулла один, ловко перемещаясь по наклонной узкой стремянке и водя кистью на длинном черенке. Габдулла то сидел, то лежал, как в корыте, в углу кровельного излома, где проходила ендова. Дядюшка с улыбкой гнал его:

— Ты, однако, ступай. Голову-то напечет.

— Вместе пойдем.

— У меня еще кой-какие дела.

Верно, день сельского священника загружен не меньше, чем у любого из прихожан. Он сам пахал и засевал свое поле, убирал урожай, косил и метал в стога сено, лечил скот у крестьян, врачевал их самих, учил их детей в маленьком медресе, а вечерами говорил проповеди родителям. Иной крестьянин, выйдя из мечети, не отставал от Кабира-муллы: очень хотелось потолковать с ученым человеком. Кабир-мулла вежливо отвечал, но всякие такие беседы были дядюшке в тягость, он жаловался Габдулле:

— По мне — лучше в кузнице молотом махать, чем эти разговоры вести. Иного муллу хлебом не корми, дай только порассуждать. Бывает, сойдемся в волости, так до утра хватает разговоров. Может ли вера возрастать или убывать? Да зачем, да почему? А по мне так: есть вера — значит, она есть, а нет — так нет.

Габдулла смеялся. Ему нравился его дядюшка. Посидев с ним на крыльце и наговорившись, он шел к себе. Но спать ничуть не хотелось! В четких гранях раскрытой двери виднелось спокойное густое небо со звездочкой, светившей ярче других, знакомая звездочка, хотя в детстве — да и теперь тоже — он не знал ее названия. И пахло полем, деревенской особенной пылью, и слышались особенные, не похожие на городские, шорохи, шелесты, даже слова, которые было не разобрать, потому что произносились они, наверное, одним только дыханием.

Вспоминалось, как взрослые выезжали в поле и брали его с собой. Сагди, его приемный отец в Кырлае, нанимался к богатому мужику, а девятилетний Габдулла годился уже в борноволоки. Вставали рано. Сагди принимался варить завтрак, а он бежал по траве, в сырую бледную тьму, на звук ботала, с которым ходила спутанная Гнедая, старшая в табуне. Распутав лошадь, заткнув, пучком травы ботало, он взбирался верхом, ловко зацепившись пяткой за повод, и тяжелым скоком Гнедая несла его к стану. Стожок пырея возникал всякий раз с упоительной неожиданностью, и лошадь останавливалась как вкопанная, а он стремительно падал через ее голову прямо на стожок. Он поил лошадь, подводил к мешаннику, доверху наполненному промытым в колодезной воде пыреем, посыпанным ржаной мукой.

После завтрака вели лошадей — в хомутах и с волочащимися постромками — к полю. Габдуллу отец сажал на Гнедую, остальных лошадей привязывал к боронам сзади. Сагди стояла посреди поля, и каждый раз, когда мальчик проезжал мимо, он приподымал бороны и отбрасывал приставшие корневища пырея, сгребал в кучу и свозил на телеге в стожок. Боронить на трех лошадях, сидя верхом на первой, дело нехитрое, но ухо держи востро: то борона не так завернется, то волокнется ребром и опрокинется зубьями вверх. От мерного покачивания клонило в сон, но крепкие окрики отца одергивали мальчика. Днем оводы не давали покоя, тоже берегись: лошадь шарахнется вбок — упадешь на зубья.

Но вот солнце высоко, пора обедать. Пригнав лошадей к избушке и расхомутав, он привязывал их к мешаннику, потом шел к столу, хлебал горячую похлебку из вяленой баранины с крупой и картошкой. Отец, пообедав, ложился вздремнуть, а он бегал по колкам рвать ягоду, кислятку, сарану. Часов с четырех пополудни опять работали — уже дотемна. Чай пили, у костра под комариное жужжание. Комары набивались и в избушку, их изгоняли дымокуром и только потом ложились на широкие нары, прикрыв ноги зипуном.

В пятницу взрослые уезжали в деревню — помолиться в мечети, сходить в баню. Габдулле и хозяйскому сынишке строго наказывали присматривать за лошадьми: в поле не выпускать, держать в пригоне, а сами чтобы не уходили в избушку, а спали в стогу.

А потом наступала веселая пора — молотьба. Приезжал хозяин с женой, с сыновьями и снохами, матушка Габдуллы со старшей дочерью. Уже холодно бывало по утрам. Лошадей ночью пускали на жнивье, далеко разбредались они по всему полю — побегай-ка за ними босиком! Но мальчик знал хитрость: во всю мочь пускался по стерне, небольно кололо тогда босые ноги. Опять, как и весной, сажали его верхом — гонять пару лошадок в молотилке. Ни зноя, ни оводов, и чисто в полях, просторно! Вечером заберешься на нары, под тулуп, и слушаешь, о чем разговаривают взрослые, мечтаешь о чем-нибудь необыкновенном.

Уже после молотьбы на чужом току принимались они суетно, с какой-то злой поспешностью доделывать свои дела. Так, помнилось, копали картошку, и ноги у него сильно мерзли, он погружал их в мягкий, взрыхленный чернозем. И вот названая его сестрица, выкапывая клубни и о чем-то слезно переругиваясь с матерью, сердито налегла на лопату и вонзила ее в ногу мальчика. Вскрикнув, он повалился навзничь, заплакал. Но мать с неудовольствием прикрикнула: чего там, твоего крика только не хватало! Он встал, присыпал рану землицей и пошел, прихрамывая, подбирать клубни.

А нынче уродится ли хотя бы картошка? — больно думалось ему.

Всякий раз, ненадолго оставляя город, а затем возвращаясь в него, он чувствовал себя немного чужим. Читая накопившиеся письма — от сестры, от бывших однокашников, от родичей и знакомых, — он как бы все еще пребывал не здесь, а то ли в Уральске, то ли в деревне. На этот раз он приехал с какою-то мистической нетерпеливой уверенностью: будто на его столе сиротливо пылится письмо от Фираи-ханум. Но не было письма.

Где она, что с нею? Вспоминает ли о нем?

Терялись ее черты, забывался голос… память лихорадило, она потоплялась в избыточности чувств. Ему казалось, что вспоминает… будто говорили когда-то о сокровенном с нею… что-то нежное, ласковое, что было с ним и с нею. Ах, нет, то была сестра, а он такой робкий, такой любящий мальчик!

«Я не взрослею, нет!» — думал он с мальчишеским роптанием и вспоминал своих друзей и как бы примеривал на себя их жизнь, их возмужалость и стойкость перед жребием. Да вот хотя бы Минлебай, его уральский однокашник, а теперь артист театра Габдулла Кариев: жил с любимой женщиной в гражданском браке и ничуть не заботился тем, что нет у них общего угла, в постоянных и долгих разъездах, что союз их не освящен молитвой, а дети, если бы они родились, считались бы незаконнорожденными. Но была между ними радость любви и взаимопонимания. Порой и Габдулле рисовалась такая же жизнь с нею, что было совсем уж фантазией невероятной. И то, что болел он ею (теперь-то, когда она далеко!), было изнурительной, хотя и приятной, мукой, он понимал: спасет его только работа!

Опять стал ходить к Марии Карловне, занимались, правда, мало, но зато охотно и подолгу разговаривали о том о сем и вспоминали иногда Фираю-ханум. И опять он, волновался и чувствовал себя несчастным Вертером.

В исходе сентября редакция переехала в номера «Булгар», там снял комнату и Габдулла. В первый же день он встретил Акатьева, который полз по коридору на четвереньках и, задирая всклокоченную бороду, бормотал: «Господи, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми! Господи…»

— Вот, — сказал он, останавливаясь перед Габдуллой и сильно запрокидывая голову, — прополз никак не меньше полста саженей и с по́том выгнал скверну, гнездящуюся в теле. Теперь обратно тем же манером. А, впрочем, куда вы направляетесь?

— Обедать.

Он мигом вскочил и возвестил с сумасшедшей улыбкой в лице:

— Я задолжал ресторатору три с половиной рубля. Брат!..

Габдулла позвал его с собой: кажется, т о л с т о в е ц  не был пьян, а просто валял дурака. И за обедом он вел себя пристойно, молча налегая на блюда. Наевшись и закурив папиросу, он промолвил задумчивым тоном:

— Толстовство изживает себя, но… чтобы повториться в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. Да, брат!

— Почему именно…

— А потому, брат, потому… через полсотни лет теперешнее поколение вымрет. Подчистую, к чертовой матери! Пока не вымрет, добра не жди, все гнилье, мразь на мрази.

Акатьев возбуждался, анафемствовал, от соседних столиков стали подходить пьянчужки, и Габдулла счел благоразумным уйти от скандала. Но только вернулся он в номер и затворился, как раздался осторожный стук. Он открыл дверь и ахнул: перед ним стоял Селим. Оборванный и худой, с глазами, покрытыми унылой беловатой пленкой, и глупо-высокомерной улыбкой: несчастный был крепко пьян. Разговаривать было бесполезно, он уложил парня на кровать и, взяв случайную книжку, сел к столу. Посидев с полчаса, он вышел и попросил в номер самовар, а когда самовар принесли, растолкал Селима. Очнувшись, тот застонал от стыда, от боли:

— Мразь, мразь последняя — вот кто я!..

— Ничего, — сказал Габдулла, — попей-ка чаю.

Молча выпив три или четыре чашки, Селим пошарил в карманах, закурил. Габдулла молчал.

— Почему же ты не спросишь?

— Я полагал… если ты найдешь удобным…

— Ах, да стоит ли со мной церемониться! Так и быть, слушай. Во-первых, какой же я дурак, что поддался на эту глупую идею гусара.

— Но разве сама идея была так уж глупа?

— А-а! — Селим с горькой улыбкой махнул рукой.

Рассказывая, то принимался плакать, то хохотал диким смехом — он совершенно не владел собой. Попервоначалу все шло неплохо, рассказывал он. Гусар посоветовал: зачем-де мыкаться в городе без жилья и работы, уж лучше пусть едут к нему в деревню, Селим поступит в школу учителем, там, при школе, найдется и каморка.

Не каморка, а целая изба, хотя и тесноватая, дырастая, с холодным полом и стенами. Но топливом гусар обеспечил, выдал из своих запасов два мешка муки, два мешка картошки, чай-сахар в лавке. И сама работа нравилась ему очень: крестьянские дети оказались любознательны, остроумны, любили слушать, когда учитель читал им книги. Магира прибирала в классах, топила печи, ничуть не гнушаясь такой работой. Ну, словом, все шло хорошо. Однако до муллы дошли слухи, что девушка жила у миссионеров, что с учителем она не состоит в браке, да, к несчастью своему, Селим ввел в школе уроки русского языка и естествознания: книг навез из города порядочно. Священник баламутил народ: они там разрезают лягушек и хотят докопаться до того, что сотворено всевышним. И читают при этом русские молитвы. Родители перестали отпускать детей в школу. Селим ходил по домам и убеждал крестьян не верить измышлениям муллы. Те отвечали: ладно, ты можешь учить, как лягушка устроена, но имеет ли твоя жена  и м а н, то есть уверовала ли она в единого бога, и закреплено ли ваше сожительство  н и к а х о м? Вместо того чтобы поклясться, что жена уверовала вполне, а казанский мулла освятил их брак молитвой, он чистосердечно рассказал все как было. И на другой же день школу обложили мужики с кольями. Неизвестно, чем бы все кончилось, да спас гусар.

— Если бы не он, толпа растерзала бы нас. Он подкатил на своих конях к черному ходу, мы кинулись в повозку и дали деру. Кое-кто пытался догнать верхом, да где там! Ну, остановились в поле, гусар смеется: как здорово! Да что, говорю, здорово-то? А то, говорит, что за моими конями гнаться — что ветер в поле догонять. И опять смеется, дурак он, ей-богу. Ну, говорю, спасибо тебе, а теперь возвращайся в деревню и воюй с ветряными мельницами, я же сыт по горло!

— А что потом?

— А что потом, — вздохнул Селим. — Дульсинея плевать хотела на наше рыцарство, удрала как есть в свою шляпную мастерскую. Только и успел крикнуть: убегай, дрянь этакая, да не смей креститься! А впрочем, жаль девку, могла бы найти парня лучше меня. — Он помолчал. — Ну, а там пустился в такой загул, не приведи бог! Никогда такого со мной не бывало.

— Может быть… у тебя нет денег?

— Хм-м, — отозвался Селим с противным смешком, — деньги вот! — И вынул из кармана брюк несколько смятых бумажек и повертел в руке. — Гонорар! Двадцать пять рублей за восемь строчек. Хочешь послушать? «Любят чай мулла и знахарь, гимназист, шакирд и пахарь, и дервиш, и оркестрант, губернатор, коммерсант».

— Так ты занялся рекламой?

— О, буду прославлять казанские сапожки, меха, валенки, сукно, рысаков! А там и себе заведу лошадей, сниму шикарную квартиру, стану совладетелем фирмы, ха-ха!…

Он исчез в тот же день и пропадал целую неделю, но, переночевав, опять ушел, опять пьянствовал, возвращался, мучился совестью и умолял его простить. Потом шел в баню, после чего пил чай с таким грустным и просветленным видом, что становилось жаль его до слез.

Прежние завсегдатаи, байские сынки, пока что не ходили: прохлаждались на отцовских дачах, путешествовали, веселились в загородных ресторанах. На деревенские являлись то и дело. Некоторых он узнавал сразу, иных вспоминал с трудом, иных вообще, видел впервые. Ввалится этакий детина с мешком через плечо, громко спросит:

— Здесь, верно, проживает землячок наш?

— Кого же тебе? — скажет с улыбкой Габдулла.

— А вот как раз тебя-то мне и надо, ежели ты Габдулла. Да никак не признаешь? Я ведь из Кырлая. Печника Зарифа знаешь? А зятя его кривого? Так вот за младшим братом кривого, за Усманом, моя старшая сестра. — Довольный, сбрасывал поклажу и говорил: — Прибери-ка пока, мешок, да попьем чайку. А там у меня дела, приду только ночевать.

Иной просил сводить его в магазины, в цирк, в мечеть, иной приезжал жаловаться на старосту, на господские притеснения. И водил их Габдулла по судам, по лавкам, показывал дорогу в мечеть или в цирк. После дневных хождений гость засыпал крепким сном, а он маялся в духоте, кашлял, наконец вставал и, обернувшись одеялом, просиживал до утра. Слышались пьяные выкрики из ресторана, игра на пианоле, вопли проституток, стук кованых сапог полицейского и грубый, повелевающий голос. Наконец расходились, разбредались кто куда полуночники, с полчаса стояла глухая, уже холодеющая тишина. Но вот раздавался стук колес по булыжной мостовой, в приоткрытую форточку несло зловонием от телег «золотовозов»; еще через минуту слышались из нижних этажей голоса кухонных рабочих, а под самое утро начиналась возня в пекарне, подъезжали к крыльцу заказанные с вечера экипажи, чтобы везти постояльцев на утренний поезд или на пристань.

Сладостная, с болью, тоска пронизывала его всего: хотелось перевоссоздать то унылую, то развеселую эту жизнь с ее разнообразием людей, предметов, взаимосвязей, с ее красками, запахами, рождением, смертью и музыкой вечного, нескончаемого движения — и все это с любовью ко всему сущему, с нежностью к страдающей человеческой душе. Когда-нибудь я напишу, думал он, крепче кутаясь в одеяло. Это будет по-пушкински широкое, многое объемлющее творение, вот, может быть, как «Евгений Онегин». Дай только срок, боже!

Номера «Булгар» содержал некто Абузар Бахтеев из новоявленных дельцов. Гостиница занимала огромный угловой трехэтажный дом в стиле венского модерна, с затейливой лепкой, куполами, изогнутыми балконами, увенчанный в углу башенкой, напоминающей минарет. Здесь были сотни номеров с бархатными портьерами, ванными комнатами, с водопроводом, с телефоном на каждом этаже, с недавних пор гостиница освещалась электричеством, которое по вечерам внезапно гасло, потому что маломощные движки не справлялись с нагрузкой. Здесь останавливались захудалые помещики и преуспевающие купцы, книгоиздатели и актеры, шакирды, следующие в муфтиат для получения указа на священный сан, богатые отцы семейств с чадами, живущие ныне в Туркестане, но каждый год приезжающие на родину отцов поклониться их могилам; в номерах попроще обретались разночинцы, которые служили в многочисленных конторах и фирмах Казани, в редакциях и типографиях, — словом, интеллектуальные пролетарии; но самыми заметными и многочисленными постояльцами были коммерсанты и коммивояжеры, победители, расторопные сыны молодого двадцатого века.

Любопытно было видеть стремительность их движений, их напряженные красные лица, блеск в глазах, слышать из ресторана резкий, громкий мужской хохот и думать, что так могут смеяться только они, преуспевшие в делах люди. Возвратясь из редакции, Габдулла садился у раскрытого окна, остывая после дневной беготни, рассеянно наблюдая, как останавливаются перед гостиницей пролетки и фаэтоны; седоки, торопливо соскакивая, пробегают в подъезд, а навстречу им спешат другие и прыгают в повозку, кричат извозчику: «Пошел!» — громко, резко, но с какою-то необидной интонацией увлеченного, азартного человека. Как-то он увидел: остановилась пролетка с толстым седоком в каляпуше, седок повернул голову — Акчурин, Хасан-эфенди! А минуты через три он уже входил в номер, обливаясь потом, добродушным смешком прикрывая смущение.

— Мир дому сему! Ох, не в моем возрасте одолевать этакие ступени.

Габдулла встал ему навстречу, подвинул стул и, крикнув коридорного, попросил самовар.

— И… чего-нибудь такого, — пробормотал он, — ну, пряников, что ли.

— Богато живете, — хохотнул Хасан-эфенди, — ежели пряниками можете угощать. А мне, право, только пиалку б чаю. Жара растреклятая… сентябрь, а печет адски! Да вы курите, я привык, сыновья сигарами травятся. А вот и чай!

Гость пил вприкуску с сахаром, деликатно сопя и утираясь широким платком. Напившись, перевернул чашку вверх дном и слегка отвалился от стола.

— Каждый вечер взяли мы за правило читать ваши стихи, Габдулла-эфенди. Внуки мои знают их наизусть, приятно наблюдать малюток, вкушающих прелесть благозвучных ваших творений. Бог надоумил наших издателей выпускать специальные книжки для детей.

— Да, да, — машинально кивал Габдулла, соображая, что же привело к нему столь важного гостя.

— Мы, слава богу, дожили до благословенных времен, когда имеем свою печать и превосходных журналистов. Мне, признаться, понравились ваши заметки о нашей фабрике. Вы пишете с прямотой, которая, быть может, попервоначалу и не нравится, но польза от этого несомненная. Вот, даст бог, получу бельгийское оборудование, так рабочим будет полегче. — Помолчав, он вдруг спросил: — А вас не интересует история нашей фирмы? О, это целая назидательная повесть для теперешней молодежи! Мой дед, Курамша Акчурин, поставлял шерсть для мануфактур симбирских помещиков. А потом в Зия-Баши поставил собственную фабрику. Ежели с теперешними сравнить, то — тьфу, мелочь! Но ведь каждое дело начинается с малого. А теперь вот акционерное общество, я директор-распорядитель. Только возраст уже не тот, делами все больше Якуб заправляет.

— Но и вы, Хасан-эфенди, не бежите от трудов.

— Я, как могу, выполняю свой долг перед соплеменниками. И горжусь, что моими усилиями тоже созданы благотворительные общества… просветительское, музыкальное, есть даже женский комитет. Вы усмехнетесь: мол, этакие объединения миллионеров и потомственной голытьбы — лицемерие и ханжество. Однако в условиях национального неравенства… словом, вы понимаете.

Габдулла кивнул. Понять было нетрудно: суровость властей укрепляла оппозиционные настроения различных слоев мусульманства, и на этом основании кое-кто верил в религиозное и национальное единство. В самом деле, разве невозможно на определенных этапах истории объединение богатых и бедных? «Но никогда богач не расстанется со своим кошельком ради бедного своего соплеменника!» — кажется, так говорит Хусаин Ямашев. Или сам он говорил так, потому что и сам он давно уж понял эту горькую истину.

А прелюбопытно этакое краснобайство в устах делового человека! Неужто он такой идеалист?

— …Перед нацией открываются широкие пути для процветания, вся азиатская Россия в скором времени будет в руках наших промышленников и торговцев, вся, начиная от Урала и до самого Герата. Там, где правительство ставило свои форпосты с каменными стенами и бойницами, сейчас повсюду растут мирные фактории. В Оренбурге, Уральске, Омске, Троицке — везде построили мы храмы, торговые дома, фабрики. Книги, напечатанные в Казани, читают десятки тюркских народов империи.

Горделиво, прочувствованно говорил он о казанцах: наследники, богатых традиций волжских булгар, они издавна были народом оседлым, городским, книжным. Их колыбель — Заказанье, но благодаря деятельному характеру народа возникли новые многочисленные точки разнонаправленной татарской диаспоры: Астрахань и Оренбург, Уфа и Омск, Семипалатинск… Казанцы явились проводниками исламской культуры, основателями торговых факторий вдоль древних дорог. Старотатарский язык тюркитель становится в наши дни своего рода латынью на огромной территории между Волгой, Уралом и Тургайской равниной. Власти обеспокоены этим, но власти же пользовались всегда татарским влиянием для привлечения степняков на сторону России…

— И то примите к сведению, что должность муфтия вот уже почти полтораста лет занимают только казанские муллы. И то, Габдулла-эфенди, что казанцы становятся как бы костяком особой мусульманской нации.

— Нет такой нации, Хасан-эфенди, — тихо сказал Габдулла. — Казанцы давно уже определились как народ и создали свой язык — татарский. Крестьянин и рабочий не читают на тюркитель, это даже не язык интеллигенции, это, простите, язык дельцов, которые объясняются на нем в своих факториях. Я литератор, и если вы хотите знать мое мнение на этот счет, то я мечтаю о том, чтобы у нас была литература на языке простых людей, крестьянина и рабочего. Я убежден, что такое время уже наступает.

Хасан-эфенди слегка помрачнел, но согласился:

— Верно. Читая ваши стихи, я убеждаюсь, насколько богат и благозвучен наш язык. В трудной борьбе отстояли мы свои права на религию, самобытное существование, теперь в наших руках есть еще и капитал. Разве без капитала возможно было бы столь широкое издание газет и книг? Ах, если бы вы прекрасным слогом рассказывали мусульманам о всеблагих делах, освященных именем всевышнего! О прогрессе! Быть может, тогда иные богословы поубавили бы свой пыл со всякой модернизацией. Да вот хотя бы взять Мусу Бигиева… о чем он пишет?

Габдулла улыбнулся: хитроумнейший Муса-эфенди утверждал, что содержание аль-Корана можно привести в соответствие со взглядами современного человека и западной науки. Константинопольский шейх-уль-исламат объявил его книги еретическими.

— Но вам-то что за печаль, Хасан-эфенди? Свободно толкуя аль-Коран, можно согласовать с исламом любую норму жизни буржуазного общества: равноправие женщин, дружественные отношения с иноверцами… вот вы, например, в своих делах общаетесь не только с правоверными. Приспособившись к новым условиям, ислам станет только сильней — вот ведь о чем книги Бигиева!

— Хе-хе, с нас довольно новизны в торговом и промышленном деле. А религия тем и хороша, что хранит в неприкосновенности нашу мораль.

— Но не устарела ли наша мораль?

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что опусы Бигиева интересны и полезны?

— У меня эти книги вызывают улыбку.

— Слишком мягко сказано. И представьте, не нашлось пока еще ни одного достойного оппонента, который бы ему возразил! Я не беру в расчет деревенских священников, у них репутация известная, они до мозга костей кадимисты, старозаветный народ. Но вот, например, в «Эль-ислахе», в других уважаемых газетах… Почему бы вам не выступить против Бигиева?

— Об ишанах, богословах и прочих я столько написал, что мне давно уж закрыт путь в рай.

— Ну, насчет рая… пропуск туда выдают не одни только муллы, — сказал он грубовато-покровительственным тоном. И, с той же грубоватой самоуверенностью оглядывая комнату, покачал головой: — Однако человеку с вашим дарованием можно было бы иметь жилье попросторней. Вы не интересовались домом Гисматуллина? Половина дома, пожалуй, вас бы устроила.

— До скончания века не расплатиться.

— А вам бы и не пришлось платить. Это я к тому, что вторую половину дома берет наше акционерное общество.

— Нет, Хасан-эфенди, мне хватает моей комнаты.

— Ну, дело ваше, дело ваше. Я и сам в молодости был нетребователен. — Смеясь, играя молодца, он резко колыхнулся тучным телом, вскочил и едва устоял на ногах на гладком крашеном полу. — Габдулла-эфенди… вас и в самом деле оставила равнодушной книга Бигиева?

— Видите ли, Хасан-эфенди, вы полагаете, что его надо как следует пробрать…

— Вот именно!

— Вам, может быть, трудно меня понять. Вы фабрикант, вы покупаете товар, продаете опять же товар…

— Было очень приятно побеседовать с вами, — перебил Хасан-эфенди, кланяясь и направляясь к двери. — Пожалуйста, не провожайте меня.

Боком, боком, а все же задев косяк, Хасан-эфенди вышел, по рассеянности оставив дверь полураскрытой. А через минуту прибежал коридорный и, прибирая чашки, болтал:

— Уд-дивительно! Свежие пряники, а не съел ни одного, уд-дивительно!

Габдулла взял кулек с пряниками и протянул коридорному весь.

Было что-то смешное, оскорбительное и безнадежное в том, что вот обитает он в тесном, пыльном и сумрачном номере, ходит на работу в редакцию, где все бедно — и комнаты, и мебель, — и живет в бедном провинциальном городе, который однажды познал участь Вавилона, но судорожно восстал из пепла, отстроился, населился людьми, а теперь казалось, медленно и уныло умирает, иногда лишь выкрикивая проклятия неизвестно кому.

При воспоминании о Вавилоне отлетала куда-то нынешность, сиюминутность, и восхитительно, и страшно чувствовалась вся безбрежность, нескончаемость жития. И странным казалось, что людей могут увлекать сиюминутные утехи.

Вот цирк Никитина приехал в Казань. А до этого целых три недели афиши на заборах и десятки газет возвещали о чудесах, которые вытворяет сильнейший из борцов — благочестивый Карахмет. Завсегдатаи Сенного базара ждали богатыря, как ждут мессию. В первую минуту, встретившись с ним в коридоре гостиницы, Габдулла глянул на силача с любопытством и испугом, как если бы тот был Ассурбанипал, счастливый разрушитель и победоносный злодей. В широкой блузе, в штанах с широченной мотней, в феске с красной кисточкой, тугощекий и грудастый, он шел вперевалку и шумно выдувал из себя воздух, так что отскакивал в сторону любой встречный и приотворенные двери закрывались силой его дыхания.

Запершись у себя в номере, Габдулла тотчас же забыл про силача, лег вздремнуть, чтобы ночью, в тишине, сесть за работу. Но, проснувшись в сумерках, опять представил громадную фигуру и услышал как будто гул битвы. Засмеявшись, он сильно потряс головой, вскочил и подбежал к окну. Отшатнулся, изумленный, слегка даже напуганный: вся площадь перед гостиницей шевелилась головами людей, чей боготворящий экстаз уже переходил в тихое сумасшествие. Утром проснулся — тот же гул и размеренно-унылое колыхание тел, но теперь можно было рассмотреть отдельные лица, изжелта-бледные, исхудавшие, с нечеловеческим блеском глаз. А со стороны Сенного базара тянулись новые толпы, присоединялись к стоявшим и вместе выговаривали с упоительной страстью:

— Наш Гали-батыр! О бог наш всемогущий, ты воскресил его на страх кафирам!..

И так день за днем, день за днем. Служащие гостиницы забыли о своих обязанностях, невозможно было дозваться ни горничной, ни коридорного, все они вечерами ходили на представления, ночи простаивали под окнами силача, а днем бродили как сонные мухи и бормотали: «Наш всеблагий господь послал нам счастье…»

В четвертом часу пополудни выспавшийся Карахмет шел в ресторан, обедал до семи, а там увозили его в цирк. У подъезда ждали его самые почетные граждане Сенного базара. В их окружении Карахмет следовал к трамваю, который нравился ему за грохот и коричневый цвет. Садился. Через два перегона у трамвая кончались силы, трамвай останавливался. И даже сто граждан Сенного базара не могли сдвинуть его с места. Однажды решили взять коней у миллионера Сайдашева. О, это были могучие, статные кони! Сам миллионер подсаживал в седло знаменитого силача. На втором квартале конь изнемог и, жалобно заржав, пал на передние ноги. Седоку в ту же минуту подвели другого коня. И так четырежды четыре раза меняли коней, пока наконец Карахмет благополучно добрался до цирка. Ликующая толпа на руках пронесла его в манеж. В тот вечер Карахмет положил на лопатки трехсот борцов одного за другим.

— Больше не могу, — сказал богатырь. И объяснил, выразительно показав на беснующуюся толпу: — Они поумирают от радости.

Толпа стонала: «О сила, о святость! О сила святости и святость силы!..»

…Сбежав со сцены, он потихоньку стал пробираться к выходным дверям, потому что видел: Фатих легонько вскинул ладонь и шевельнул, подзывая. Но там, боже мой, окружили его какие-то дамы, девицы. Он сделал вид, что не заметил Фатиха, и, не дожидаясь попутчиков, уехал один.

Наутро встал раньше обычного, попил в номере чаю и отправился в редакцию. Никого еще не было, на столе лежали только что принесенные из типографии листы корректуры. Он сел читать. Прошел, наверное, час, он все прочитал — сидел теперь и курил. На лестнице послышались голоса, дверь открылась, и Бурган Шараф, оставаясь за порогом, кого-то звал: «Проходите, прошу вас. Он здесь». Вошли две девушки, совсем еще юные, пунцовые от смущения, и Бурган, такой уж статный и петушисто-галантный, как юнкер.

— Позвольте представить… позвольте, позвольте!

Габдулла встал, приглушенно молвил: «Здравствуйте». Почему-то особенно смутила его одна из девушек, мягкий, сдержанный блеск ее зеленовато-серых глаз. На ней было простое, белое батистовое платье, батистовый же легкий платок, завязанный на затылке и хорошо, полно открывающий нежное пухловатое лицо. «Зейтуна», — повторил он про себя имя девушки и встрепенулся: не сказалось ли вслух?

Бурган (кстати пришлись его галантность и болтливость) усаживал девушек, хлопотал насчет чая и конфет и говорил не переставая. Габдулла тем временем тихо вернулся на свое место и машинально, бессмысленно пошевеливал листы корректуры. Проклятый бабник, надоумило же его прийти сюда с девицами! Удирать невежливо, сиди теперь чурбан чурбаном. Небось будут приставать: ах, почитайте, ах, подарите стихи! Терпеть не могу!

К счастью, девушки, тоже очень смущенные, пробыли недолго. Бурган вышел их проводить. Когда он вернулся, Габдулла обиженно стал выговаривать: он не просил знакомить его с кем бы то ни было, и пусть Бурган зарубит себе на носу…

— Ладно, ладно, — смеясь отвечал Бурган. — Очень просили, не мог я отказать. Курсистки, передовая молодежь, в конце концов, твои читатели… Впрочем, я по делу. Отдавай нам «Кисекбаша», издадим отдельной книгой.

— Но я писал для журнала. Галиаскар обидится.

— С Галиаскаром мы договорились. Напечатать целиком он не сможет, а кусками — только портить впечатление.

— Ну и делец же ты, Бурган!

— А вот будет у тебя в руках готовая книжка, скажешь, дельцы Шарафы или нет. Милый мой, — с грустью молвил он, — быть может, твоя поэма окажется последним нашим изданием. Губернатор озверел совсем.

Бурган ушел. Тоска, тоска!..

— Нет ли мне писем? — крикнул он секретарю.

— Нет, Габдулла-эфенди, — ответил худосочный малый, просовываясь в дверь. — Может, с вечерней почтой будут…

Он только рукой махнул и, сняв с гвоздя пальтецо, направился к выходу. Надо было спросить Бургана насчет аванса, подумал он, пальто надо менять. Тоска!..

На следующий день малый, торжественно и глупо улыбаясь, подал ему письмо. От кого? От Фираи-ханум? Если и вправду существуют магнетические силы, Должна же она почувствовать его ожидание.

— Берите же, Габдулла-эфенди.

Письмо было от Амира, юноши, с которым он познакомился в Училе. Юноша писал, что уговорил отца оставить его еще на одну зиму в медресе, что он много читает, пишет, не переставая думает, о «Шильонском узнике»; что в будущем году, пожалуй не прекословя отцу, женится, тем более что девушка ему нравится. Многостраничное и сумбурное, с излияниями души, с проблеском серьезных мыслей, просьбой помочь ему советом, письмо это взволновало Габдуллу. В тот же вечер он сел писать ответ. «Я не могу ничего посоветовать, могу только говорить о собственном опыте», — так он подумал, положив перед собой чистый лист. И коснулся его пером, лишь проговорив свои мысли то вслух, то про себя.

Уже почти утром он кончил писать, откинулся, с каким-то особенным удовольствием упираясь ладонями о грань стола и чувствуя сладкое напряжение застоявшихся мускулов. Потом, как будто спохватившись, опять налег на стол и забегал пером, с хитрецой и грустью чему-то усмехаясь.

Нередко письма к друзьям он заканчивал каким-нибудь четверостишием только что законченного или даже незавершенного стихотворения. Почему — едва ли он мог объяснить. Быть может, из чувства не вполне осознаваемого доверия, приязни, которую питал к человеку.

Не найдя конверта, он оставил листы на столе и перебрался в постель. А встал часу в двенадцатом и пошел на почту. Надписывая адрес за длинным, закапанным чернилами столом, он заметил на себе чей-то внимательный взгляд и поднял глаза.

— Павел Арефьевич? Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответил Ольховский и, повертев в руке конверт, кивнул на окошко: — Кажется, ваша очередь?

— Нет, прошу вас…

Отдав письмо служителю и взяв еще кипу конвертов, Ольховский отошел от кассы. В его руке, тяжело ее оттягивая, провисал кожаный кошель с высунувшимися корешками книг. Габдулла поспешил к нему:

— Позвольте, помогу.

Они вышли, пологой улицей стали спускаться к перекрестку, где останавливался трамвай.

— Как вы поживаете, Тукаев?

— Спасибо. Как говорится, с ноги на ногу.

— Кистенев сказывал, будто бы вы написали очень хорошую поэму.

— Верно, написал я вещицу на сюжет одной старой сказки. У нас богатый фольклор, жаль, наши поэты редко обращаются к народному творчеству. А ведь даже Пушкин не гнушался…

— Ничуть, ничуть не гнушался, — сказал Ольховский обычным своим насмешливо-приятным тоном. — Давайте-ка мне мой кошель, ну! А теперь скажите, как у вас со здоровьем?

— Нормально, — сказал он, стараясь дышать ровнее.

— Вы мне простите, но я не вижу никакого геройства в наплевательстве к собственному здоровью. У кого вы лечитесь? Как питаетесь? У Гартмана не были?

— Порой меня лихорадит… а к Гартману я не ходил.

— Пойдите обязательно, он человек простой, хотя клиентуру имеет респектабельную. И меня не забывайте, потолкуем как-нибудь на досуге. Прощайте.

— Прощайте, Павел Арефьевич.

За все это время Габдулла ходил к профессору раза два, не более. А зря — приятный, умный человек. Но что это он: как питаешься, сходи к Гартману? Скажи кто-нибудь другой, Габдулла обиделся бы, наверное.

Гартман… Гартман… пожалуй, надо сходить. Он вернулся в гостиницу и, проходя по коридору, велел малому принести самовар.

— А самовар у вас на столе, — хохотнул парень. — Этот друг-то ваш, босяк, — давай, говорит, самовар.

Селим сидел за столом в небрежной, вызывающей, истинно  б о с я ц к о й  позе и, с шумом тянул лилово-красными отдутыми губами горячий чай.

— Едва отогрелся, черт подери, — сказал он, привставая и тут же садясь. — Сейчас бы стаканчик-то в самый раз, да не пью третью неделю. Тоже небось промерз?

— Да, — сказал Габдулла. Почему-то здесь, в относительной теплоте комнаты, начало его знобить. Как бы судорогой мышц стряхнул он с себя пальто и повесил около двери на крючок. Селим налил ему чаю.

Чтобы остаться одному, не обязательно было гнать от себя людей. Наверное, даже нужны они были — грубоватые, болтливые в горячем хмелю тщеславия, смешные, самовлюбленные. Он слыл молчаливым и замкнутым даже в самых пылких беседах, потому что беседа сама по себе не всегда была ему нужна. Слышать и видеть — а говорил он только с собой.

По коридору шастали какие-то пьянчужки, слышался резко-плаксивый голос Акатьева, кто-то торкался в дверь — Габдулла будто не слышал. Селим спал, навалившись на стол. Габдулла встал, собрал чашки и поставил их на полку. Затем насыпал в стакан ложечку аспирина и, размешав, выпил. Теперь в постель побыстрей… одеяло, пальто — все на себя. Боже ж ты мой, как она колотит, лихорадка проклятая! Будто не кровать под тобой, а шарабан, скачущий по уездному проселку.

Едва согревшись, он уснул крепким сном. Но через полчаса очнулся, взмокший от пота, выпростал руки и положил их поверх одеяла. Лихорадка прошла, он чувствовал ясность в голове и сладкое предчувствие слез от слабости в теле… Дервиш подсел к изголовью и мягко спросил: «Отчего ты забыл меня? И почему не пошел со мной?» Он не ответил дервишу, подумал: я сплю. Медленно перемещаясь по широкому равнинному кругу, он очутился на старой дороге среди древних курганов. Мамадыш погонял свою лошадку, погонял, спешил… затем, повернувшись к нему, отчетливо произнес: «И умирая, не оставляй своего поля, не засеменив его злаком!» — «Ах, бесплодна старая земля, — пожаловался дервиш. — Слишком долго укладывали в нее своих мертвецов, старая земля, меловая от костей!» — «У-у-у-дзинь-о-о-дз-зинь!» — вскричал Мамадыш, так что задрожали стекла окон.

Октябрь. Холод. Сон.

Вот уже зима окрепла, устоялась — она все не ехала и не подавала вестей.

«Быть может, к святкам приедет, — думал он с каким-то греховно-лукавым чувством, — она любит всякое такое веселье, чей бы ни был праздник». Но отсвятковали русские со всею широтой души — и наславились, и нашутились ряжеными, и гаданий было полно по звездам, и вдоволь наугощались, — она все не ехала.

А тихим, прелестным праздником пребывала зима! Как вольно, как светло было в улицах, и как далеко уходила дорога, например Арская, — это теперь она была улицей и называлась Арской, а прежде была дорогой в Арск, один из городов Казанского ханства. И где-то, тоже далеко, в снегах горбились, кутаясь в чекмени, Мамадыш и Чистополь, Малмыж и Тетюши… и, верно, иллюзию возрождения переживало Булгарское городище, сверкая снежными дворцами, слепя богомольного пилигрима яркостью морозных алмазов.

Пестрел базар — цветными шалями, мерлушками оторочек, лисьими тулупами, куньими воротниками; даже чекмени с заплатами выглядели живописно. Торговцы, все как один ражие, с хмельным задором во взгляде, приплясывали в лавках, сильно и гулко ударяя в ладоши. У казенки грудился сброд гуляк. Водку пили прямо на улице, аппетитно крякая и занюхивая рукавом. На озере Кабан знать гоняла пары и тройки; трели гармошек едва поспевали за ветром скачки. На льду Гнилого озера молодежь каталась на коньках — веселый галдеж стоял до ночи почти.

В гостинице утром и вечером топили печи. Навезли свежерубки, во дворе пилили и кололи дрова, служители тащили веселое беремя смолисто и холодно пахнущих поленьев и с громом роняли около печек, разжигали огонь. Поначалу аспидным дымом пыхало из жерла печки, крепко постреливало, но уже скоро занималось жаркое, золотисто-слепящее пламя и лучики начинали прыгать на противоположной стене широкого и сумрачного коридора…

В один из таких морозных и ярких дней в номер Габдуллы постучали вежливо, но решительно. Открыв дверь, он увидел незнакомого человека, похожего на приказчика, но слишком пожилого для этой канительной должности. Голову держа в легком поклоне, человек глянул из-под козырька финской шапки, бросающего тень на его седые клочковатые брови.

— Вас ожидают на Воздвиженской. Велели везти немедленно.

— Куда? Зачем?

— В каретную мастерскую Фурлетова. Извините… велено поскорей.

Абузаров! Истинно гусар, вздумал небось покупать карету.

— Еду… но, честное слово, я-то зачем понадобился?

На широком, гладко подметенном дворе Габдулла увидел старика Фурлетова, в тулупчике и съехавшей набок татарской шапочке с короткой меховой оторочкой, и стройную даму в облегающем пальто, с пышным горностаем на плечах. Задохнувшись, он воскликнул:

— Остановите! — И, не дожидаясь, выпрыгнул из саней на ходу, рванулся к ней, стал.

Фирая-ханум, оглядываясь на Фурлетова и смеясь, короткими шажками подбегала к нему. Белые фетровые сапожки были на маленьких крепких ножках Фираи-ханум.

— Говорите сразу… вы догадались, догадались, что я?.. Только правду, правду!…

— Кажется, я почувствовал… а сперва-то подумал — гусар.

— Прекрасно! Я так и буду рассказывать: он выдал мою причуду за гусарскую выходку.

Фурлетов, любезно посмеиваясь, пожал Габдулле руку и позвал пить водку.

— Шибко-то не смущайтесь, — успокоил он, — мы попросту, тут у меня уголок для такого дела. Тащилин Дмитрий Кириллыч, тайный советник, не погнушался. Давай, говорит, еще по одной, да-с!

В каретнике, в чистом, морозно пахнущем закутке, освещенном широким зарешеченным окном, выпили с Фурлетовым по стаканчику и закусили сухой рыбой. Затем вышли, походили кругом кареты. Фирая-ханум, с веселой усталостью махнув рукой, отозвала Габдуллу в сторонку.

— Вы потом осмотрите экипаж, он совершенно великолепный… Алексей Фокич, а Алексей Фокич, мы едем, едем! Да, как договорились, на Евангелистовскую, дом Шакирова. Спасибо вам, голубчик!

Уже выезжая со двора, она повернулась к Габдулле и шепнула с выражением упоительного счастья:

— Я увела этот экипаж из-под носа у губернаторова зятя, так-то!

— Куда мы теперь? — спросил он.

— В «Аркадию», в «Варшаву», да в любой кабачок. Ну, не пугайтесь. Мы поедем ко мне и погреемся чайком.

Как и в прошлую зиму, как год назад, сани остановились около двухэтажного высокого дома с замковыми камнями над верхними окнами, с маленькими нишами — под нижними. Балкончик во втором этаже. Парадный подъезд сбоку фасада. Высокий дощатый забор скрывал все до единой надворные постройки, только клены, росшие во дворе, возвышали над забором заснеженные верхушки.

На звонок выбежала, отворила им и кинулась вверх по крутой лестнице молодая горничная с точеной, как балясина, фигуркой. Наверху, обождав хозяйку с ее гостем, растворила дверь, пропустила их вперед, лукаво-боязливо опуская взгляд. Так же вроде не смея глянуть в лицо хозяйке, помогла ей раздеться и удалилась в полутемную, теплую глубину коридора, приглушенно, но мелодично окликая кого-то и напоминая о самоваре.

Хозяйка провела Габдуллу в просторную, с зелеными люстрами и бархатными портьерами, комнату. Около белой фаянсовой печи стояли два мягких низких кресла и низкий полуовальный столик. Когда расположились в креслах, она попросила серьезно и строго:

— Прочтите молитву, чтобы… я слышала, — и поднесла к лицу сложенные лодочкой узкие белые ладони. — Слава богу, я дома, я здесь, — сказала она, как будто продолжая молитву. — И простите, пожалуйста, мою несерьезную выходку. Пожалуй, карета мне и ни к чему, а? Впрочем, уже заплачено.

— Я ждал вас, — сказал он.

— И я ждала.

Горничная принесла чай в большом фарфоровом чайнике, разлила по чашкам, поставила золотисто-желтый медовый чак-чак в широком блюде и тут же исчезла.

— Ну, расскажите, как вы жили? Что написали? Впрочем, все, что выходило, я прочитывала. Поэму вашу купила, как только она поступила в магазины. Что же еще? Да, хрестоматию! В ней ваши стихи, и в ней же, к своему удивлению, нашла ваши сказки, притчи… «Котенок и скворец», «Покаяние лисы», не помню, что еще. После божественных стихов… не понимаю! Но, может быть, нужда заставила вас сочинять сказки и составлять учебники?

— Из всего, что я сделал, это единственно стоящее, — сказал он, ничуть не рисуясь. — Да!

— Полно же, — рассмеялась она. — Это ведь… не более как ремесло.

— Пусть ремесло или что-то другое. Ну, посудите сами, что читают наши дети в школах? Приключения дервишей, сказки про святых, легенды о пророке. Но где в этих сочинениях их собственная родина, родные поля, богатыри, правдолюбцы, где наши песни, стихи? Кстати, как в Оренбурге приняли мою хрестоматию?

— Риза-эфенди — с одобрением. Был даже тронут тем, что вы включили и его рассказы. Дердменда я не спрашивала, да он, кажется, и не читает современные издания. Его чтение — Аль-Маарри, Хафиз, Шиллер.

Последнее замечание женщины он оставил без ответа.

— А знаете, — продолжала Фирая-ханум, — он большой оригинал: после смерти матери взял попечительство над сиротским домом в собственные руки.

Он слушал как будто со вниманием, но сказал о своем с мечтательной и грустно-приятной улыбкой:

— Знали бы вы, с каким нетерпением, с любовью и вместе завистью я раскрывал журнал, зная, что в нем стихи Дердменда! Я многое помню наизусть… — И прочитал, как Меджнун, пораженный смертью возлюбленной, ходил среди каменных надгробий и вопрошал: где могила Лейлы? Ему отвечали: почерпни пыль с каждой могилы и поднеси к лицу, даже тлен не может уничтожить аромата любви.

Теперь молчала она, и Габдулла, смущенно меняя разговор, спросил:

— Надолго ли вы в Казани?

— Не знаю, — ответила она с некоторой загадочностью. — Как сложатся обстоятельства. В Оренбурге ничто больше не удерживает меня: мама умерла в прошлом году, дочь — у родственников, но там ей нельзя долго находиться. — Она умолкла, как бы давая ему возможность спросить или не согласиться, но он молчал. Тихонько вздохнув, она продолжала: — А Казань… Казань я люблю. Еще больше люблю Заказанье. Вот дождусь лета и обязательно поеду в деревню, в Мамадыше — родина моего отца. Какой вы, однако, молчун!

Он покаянно улыбнулся, кивнул, соглашаясь. Просились странные, неуместные слова: «Не плачьте, милая, родная!..» Он часто повторял их, думая о ней в призрачных сумерках задымленной и холодной комнаты.

— Ужасный, ужасный молчун!..

«Надо сказать ей про котенка, которого мы подобрали в прошлую зиму. Скажу: теперь это важная госпожа Мяу, и у нее собственные котята».

В одно обыкновенное утро, не зная, какое оно по счету в календаре, очнулся он с легким и свежим чувством. Чистой, снежной светлотой полнилась комната, тишина стояла такая, как будто минутой раньше отзвучал в ней удивительный напев.

Угадывая слабость тела, он старался его не тормошить. А душе было хорошо, не больно… но сколько же времени прошло? Вспоминал.

А немало же встреч, разговоров и случаев оказалось как бы выпавшими из памяти за эти дни! И он воскрешал их теперь, не переживая внове, а как бы только наблюдая памятью.

Оказывается, в один из этих дней был у него Селим, посвежевший и бодрый, говорил, что оставил сочинение реклам и поступил в типографию Шарафа; среди рабочих теперь у него друзья, он независим в деньгах, но главное — занят настоящим делом.

Был Абузаров, все прежний, шумный, но голос прозвучал покаянно-тихо, когда он объявил новость: купил часть акций мыловаренного предприятия. Еще один промышленник, бог с ним.

Вспомнил, как приехали они с Бахтияровым в редакцию, а там Фатих и его гости разговаривали — о чем же? — о философии Ибн-Хальдуна. Но вот что удивительно: разговаривали как ни в чем не бывало, как будто не существовало ни жандармских козней, ни угрозы, нависшей над ними всеми, ни разгрома медресе в Иж-Буби. Уж так привыкли ко всякого рода напастям, что гореванию предпочитали житейский промысел. А может быть, нападки те научили осторожности — даже стены теперь имели глаза и уши.

…Но сколько же времени прошло с той ночи, когда он возвращался от Фираи-ханум? Светила полная луна, и было так серебряно-тихо, что мнились звоны или только остатки звонов, отпечатанные надолго в морозном серебряном воздухе. Сонный будочник хрипло окликнул его и спросил курева. Он дал будочнику две или три папиросы и сам закурил тоже.

— От барышни идете? — добродушно поинтересовался дядька.

— От барышни, — ответил он и пошел.

Долго он шел и крепко продрог. Пил в номере чай, глотал аспирин, а потом, завернувшись в одеяло с головой, заснул мгновенно. Наполовину просыпаясь, весь в поту, отбрасывал одеяло и, опять же в полусне знобясь и корчась, накрывался с головой. Коридорный, добросердечный деревенский парняга, услуживал ему между своими делами: приносил еду из ресторана, кипятил чай, менял несколько раз постельное белье. Впрочем, он бы не удивился, если бы оказалось, что парняга только мерещился в лихорадочном бреду. Он замечал, как день сменяется сумерками, а сумерки переходят в ночь; постоянно являлись и уходили то Фатих, то Акатьев, то Фирая-ханум, то зеленоглазая девушка с книжкой в руке, а в какой-то момент зашел в комнату Камиль. На секунду очнувшись, он подумал: блазнится, Камиль далеко, в Уральске.

На пятый день он встал и поехал в редакцию.

— Рано ты поднялся, — сказал Фатих.

— Мне уже лучше.

— Хотел послать к тебе врача, — продолжал Фатих, — да ведь знаю тебя: разобидишься, а то и просто прогонишь. Однако не мешало бы показаться хорошему доктору.

— Пожалуй. Какие новости?

— Наши депутаты написали письмо в Думу.

— Эти либералы похожи на одного моего знакомого. Косая сажень в плечах, а придет и плачет: мастер дерется. Не было ли мне писем?

— Нет. А ты ждешь что-нибудь особенное?

— Ну, а вдруг кто-нибудь вспомнит нечаянно. Послушай, Фатих, не хочешь ли ты выпить?.

— Не хочу и тебе не советую. Оставь, пожалуйста, свою мрачность! Вот скоро придут девушки…

— Девушки?

— Постой же! Сядь.

— Ну, сел.

— Мы не в том возрасте, когда отваживаются советовать или принимать советы в делах интимных. Но… если ты позволишь… отчего бы тебе не жениться?

— Но у меня нет невесты.

Помолчав, Фатих как бы дал понять, что этакое остроумие ничуть ему не интересно. Потом заговорил так мягко, так мечтательно, как будто увещевая и себя тоже:

— Семья, быть может, единственное, чем можно дорожить на этом свете. Боже мой, да если тебе симпатизирует умная, скромная и добрая девушка!.. А Зейтуна истинно доброе и благородное существо…

— Не знаю, — сказал он тихо, — добра ли она, но ты, ты добр! Спасибо… однако мой удел, видно, одиночество. — Он встал, порывисто и крепко сжал ему руку и вышел.

Но странным, приятным возбуждением наполнил его этот разговор. А верно, думал он, семья и дети — единственное, чем можно дорожить на этом свете. Я никогда не был оптимистом, но нельзя не верить, что порядок вещей в этом мире направлен к лучшему. В жизни мало радостей, но радует и дает человеку надежду извечность, постоянность жизни. И должно радовать преодоление. И, в конце концов, совсем уж просто — если судьба посылает тебе доброе и верное существо, протяни руку, помоги ему, помоги себе!

Ему захотелось выпить, и он усмотрел в этом некий положительный знак — потому, быть может, что подобное занятие происходит прилюдно. Он зашел в первую же встретившуюся харчевню и занял свободный столик в углу, подальше от сквозняков. Выпил рюмку, удивился, ровно впервые почувствовал разлившееся по телу благодатное тепло, взволновался каким-то неясным ожиданием: что-то должно было вспомниться… что-то подходило… быть может, случай какой или встреча. Это «что-то» пришло в виде простой и радостной мысли: что бы там ни было, он сумеет всегда взять в руки свои поступки, а даст бог — и судьбу.

— Да, — сказал он вслух, — и судьбу тоже. — Но в звуках собственного голоса ему послышалось что-то прощальное, и в душном говоре харчевни прозвучал напев потери, который так часто он слышал за свою жизнь.

Через стол от него сидел вор с гаерскими усиками, с шелковым кашне вокруг шеи, концы которого с каким-то особым шиком, присущим этому сброду, были сунуты в жилетку. К вору подошла вихляющей, вольной походкой девица с насурьмленными ресницами, из-под которых лукаво и блудливо поблескивали ее глаза. Вор обнял ее за талию, нажал, посадил рядом. Они выпили. У обоих на пальцах сверкали фальшивые перстни. Но даже сквозь эту мишурность и вульгарность манер проявлялось что-то молодое, быть может не навсегда загубленное.

Он тихо отвел глаза от парочки, встал и направился к двери, едва не столкнувшись у порога с самозваным цензором Иманаевым. Левая бакенбарда у канальи висела клочками, а под глазом серел узким серпиком заживающий синяк.

Наступал вечер, подмораживало, но холода он не чувствовал и пошел бродить, не выбирая улиц. Как будто нечаянно оказался возле знакомого дома с высоким забором, над которым возвышались серые проволочные кроны тополей. В верхних окнах, задернутых штофными кумачовыми портьерами, мягко теплился свет. Напев потери повторился в нем, больно и мучительно проникая в самое сердце. Он, запинаясь, кинулся от дома и на перекрестке вскочил в извозчичьи сани, напугав возницу криком: «Скорей, ну скорей!..» Тот вскинулся, зыкнул и погнал свою лошадку, которая оказалась-таки прыткой. Бег развеселил, наполнил его спокойным и радостным чувством, как будто не убегал он, а догонял и был так молод, свеж и свободен, свободен!

А потом они виделись раз-другой уже прилюдно — в Восточном клубе и еще где-то, кажется в книжном магазине, — она радостно и ласково улыбнулась, протянула ему его книгу и сказала:

— Надпишите же поклоннице вашего таланта, и понежней, на память.

— На память, — повторил он в лад движению пера, которое так и написало: на память.

Она взяла книгу и прочитала надпись, затем глянула на него повлажневшими глазами:

— Да, в память о прошлом. Прошлое, кажется, мы еще умеем ценить без пошлостей. А за будущее простите меня.

— За будущее?

— Да, — сказала она, поспешно отвернувшись.

А потом, даже друзьям не сказавши, она внезапно уехала. Дом, который она арендовала, вскоре продали Акчурину под акционерное общество. И хотя внешность дома осталась прежней — те же тополя и клены над высоким забором, и те же зеленые люстры, и окна с нишами и замковыми камнями, — что-то в нем разительно переменилось. То, что шумно и людно стало у подъезда, многочисленные экипажи около крыльца, энергичные люди, вбегающие и выбегающие из дверей, — все это отняло у дома его таинственную тихость, его загадочное обаяние.

А еще через некоторое время она, по слухам, вышла замуж. О муже говорили, что он молод, широк в делах, какой-то тоже фабрикант, не то кожевенный, не то мануфактурный. «А мне осталась моя свобода», — подумал он с глумливой усмешкой на свой счет. А и вправду такая свобода была ему не нужна, ожидание и надежда были необходимей. И все чаще вызывал он в памяти вечер в редакции и кроткое, миловидное лицо, чистые и умные глаза — образ, схожий с мечтами юности…

Уже на следующий день принес Акатьев письмо.

— Можете оставить его у себя. Только… не станете же вы публиковать?

— Нате вам два рубля, и ступайте в харчевню. Поговорим потом.

— Верно! — повеселел Акатьев, небрежно спрятал деньги и, удалился.

Габдулла затворил дверь и сел читать.

Странно все-таки, что обратился он именно к Акатьеву. Наивную оговорку насчет выкреста нельзя было принимать всерьез, нет, не стал бы он церемониться с единоверцами и сумел бы высказать им все, что думает. Значит, признавал некую близость между ним и собой. А близки они были в той поразительной оторванности от действительной жизни, которая была несчастьем того и другого и еще десятков других  т о  б р о д я г, т о  д о н к и х о т о в, т о  р е в о л ю ц и о н е р о в. Как ребячливы, как незрелы наши юноши! О ней-то, о незрелости, хорошо сказал Селим. Но — смерть в такой момент, когда наступала возмужалость, понимание жизненных сложностей?.. Ему стало страшно, очень страшно, когда он понял, что полиция уже не оставит его в покое, и все-таки не страх убил юношу, а безверие.

Акатьев что-то долго не возвращался. Да, верно, и не придет. Он встал из-за стола и покачнулся, почувствовав головокружение.

Николай Аверьянович просыпался рано, надевал халат и осторожно шел в ванную, стараясь не разбудить домочадцев, потом одевался и выходил погулять для гимнастики. Бодрым, рысящим шагом шел вокруг огромного квартала; радостно скрипел снег, радостно благовестил колокол ближней церкви, как бы собирая, зовя и звоны многих других храмов по всей широкой Казани. Нагулявшись, разогнав по телу кровь, Николай Аверьянович возвращался домой и пил чай, который подносила ему  н я н ю ш к а, затем садился работать, не делая исключений и в воскресенье.

Сегодня настроение ему испортил каретник Фурлетов, живший по соседству. Гулять Николай Аверьянович вышел чуть позже обыкновенного, народ уже возвращался с заутрени, и тут соседи встретились, поздоровались. А когда Кистенев, обойдя квартал, вошел к себе во двор, то увидел там каретника и его дворника Каллистрата. Тяжелый, приземистый Каллистрат с палаческим угрюмым лицом держал на плече розово-мороженый, обложенный салом бараний бок.

Месяца полтора назад каретник обратился к Николаю Аверьяновичу с просьбой позаниматься с его младшеньким, который учился в торговой школе и сильно отставал по математике. Кистенев хотел отказать сразу, но вспомнил, что Инна Ключникова прирабатывает теперь уроками, и послал Фурлетова к ней. Видно, занятия прошли с пользой, иначе зачем бы старику тащиться с барашком, язви его! Гнев Кистенева был тем сильней, что бараний бок выглядел очень аппетитно, а в доме у Николая Аверьяновича было скудно: жена сама ходила в мясной ряд, и то не каждый день, и покупала не более чем по полтора фунта на всю их семью.

— Добра не весят худом, Николай Аверьяныч, — говорил с улыбкой Фурлетов. — Вчерашнего зареза барашек.

— Что вы, Алексей Фокич, услуги мои пустяк, а вы…

— Вы ко мне с пониманием, а я с уважением, так-то, — мягко рокотал Фурлетов.

— И зря, зря, обижаете только, сие против моих правил.

— Правило одно: за добро платят добром.

В результате препирательств Фурлетов ушел вместе со своим дворником и с бараньим боком, сильно обиженный, злой даже, а Кистенев клял себя и жалко осознавал, что настроение испорчено и не сразу теперь соберешься с мыслями, Ну да бог с ним, хорошо ведь обошлось, не взял же он мяса, да и преподал урок самоуверенному барышнику!

Раиса Герасимовна уже встала и сама варила кофе на кухне.

— Доброе утро, — сказал он, поцеловав жену в теплую худую щеку. — Кофе? А детям, пожалуй, надо чаю.

Он взял чашечку с кофе и пошел в кабинет, уже успокаиваясь и твердея решимостью взяться за работу.

Работа ждала вот какая: во-первых, он должен был написать прошение с просьбой освободить его от обязанностей цензора Комитета по печати; уже и начал: «Прошу Вашего разрешения освободить меня, ибо преобремененный делами…» — да так пока и оставил, затосковав при мысли о многих заботах и грошовых жалованьях; во-вторых, должен был Николай Аверьянович выполнить одно важное поручение начальника комитета Пинегина, намедни говорившего с ним долго и всерьез.

— Его превосходительство новый губернатор, не будучи ознакомлен с вопросами о панисламизме и пантюркском движении в крае, озабочен теперь изучением этих вопросов. Желая иметь по возможности больше материала, его превосходительство просит сообщить ему все, чем мы располагаем и будем располагать в ближайшее время. Объективное и всестороннее освещение современного настроения казанских мусульман представляет особый интерес для правительственной власти в связи с наблюдающимся прогрессивным течением среди мусульман — с ярко выраженной националистической окраской. Этот интерес усугубляется особенностью данного времени… вы, конечно, понимаете…

— Да. Мне понадобится…

— …Малость времени, ведь вы по обязанностям службы поставлены, так сказать, в близкое соприкосновение с фактами. И я надеюсь, Николай Аверьянович, что вы с присущей вам добросовестностью и объективностью выполните данное поручение. — Помолчав, Пинегин сказал, несколько понижая голос: — Особое совещание в Санкт-Петербурге при выработке мер для противодействия татарско-мусульманскому влиянию в Поволжском крае выразило пожелание, чтобы губернаторы были в курсе всех вопросов и пользовались бы для вящего успеха и всестороннего освещения местных событий сотрудничеством всех ведомств.

Кистенев ждал момента, чтобы сказать о своей просьбе, но с каждым словом Пинегин становился все серьезней, а речь его, с длинными периодами и монотонная, отдавала казенной суровостью, а может, быть, и угрозой. При мыслях об угрозе бесенок взыграл в Кистеневе — он спросил наивным, почти дурашливым тоном:

— Любопытно, какие же ведомства имеются в виду? Жандармерия тоже, знаете ли, ведомство.

— Верно, верно, — с улыбкой отозвался Пинегин, как бы поощряя собеседника. Затем покачал головой: — Шутить еще можете, Николай Аверьянович!

…Вспомнил, приятно стало. И подумалось о том, что нет в нем никакой боязни ни перед губернатором, ни перед любым жандармским чином, а перед Пинегиным и подавно. Вот напишет он свое мнение, отнесет в комитет и скажет: хватит, господа, больше не желаю. Он взял чистый лист, обмакнул перо в чернила и начал писать. В своей оценке настроении мусульман он указывал, что татарская масса не лишена, конечно, способности к восприятию новых идей; идеи доходят до нее через школы, через молодых преподавателей, но главным образом через татарские газеты и журналы, проникающие в самую гущу населения, восемьдесят процентов которого знает татарскую грамоту. Идеалы татарской интеллигенции в наши дни — идейное объединение мусульманских племен на почве языковой общности и сохранения своей национальности при заимствовании европейской культуры, — идеалы эти не расходятся с верованием и взглядами почти всех слоев населения, которое не прочь научить своих детей русской грамоте, если только это не принесет ущерба учению по-мусульмански.

Подумав, Николай Аверьянович счел нужным объяснить свое понимание слова  м и л л е т, особенно настораживающее каждого цензора, ибо переводили его только словом  н а ц и я, а это давало повод к подозрению в национализме.

Далее Николай Аверьянович написал о том, что казанская цензура делает все, чтобы татарская печать не переходила границы законности, пока же по ней нельзя судить о каких-либо признаках движения на национальной почве.

В какой-то момент он почувствовал истинную увлеченность: язык он знал хорошо, понимал толк в его оттенках и многое мог открыть непосвященному. Будь это частное письмо тому же Пинегину, а не отчет, Кистенев припомнил бы и случай с книгой Тукаева, очень популярного в народе. Книга вышла в седьмом еще году, а цензура изучает ее опять, в девятьсот девятом. В жандармское управление поступил донос его агента Иманаева: имею-де честь представить вам печатную брошюру со стихами, широко известными среди учеников; стихи враждебного содержания и прочее в этом роде.

Но что враждебно? Печаль враждебна? Враждебно, когда писатель задумывается над сложностями жизни, пишет ее без прикрас? Втемяшили в башку агентам и цензорам, что все невеселое в беллетристике — опасно и крамольно… Впрочем, решил он, я не политик, я лингвист, буду говорить только с точки зрения языка. Вот есть в книжке Тукаева стихи под названием «Милле моннар», которые цензор вроде Иманаева переведет как «Национальные песни» или даже «Песнь нации». А верней было бы — «Родные напевы», «Родные мелодии». Да, напевы печальны, говорит поэт, но ведь и судьба народа безрадостна. Нет народа с легкой судьбой, и поэты извека пишут об этом, написал и татарский поэт… так что же, в тюрьму его за это?

Николай Аверьянович отложил листы и решил, что обо всем таком он лично поговорит с Пинегиным, тот неглуп и поймет, должен понять! Или пока не говорить, а только просить об отставке со ссылкою на занятость? А дел и впрямь невпроворот: в мае придется прочитать более трехсот страниц студенческих работ, в сентябре — читать магистерские работы… а и журнал надо вести, и попечительство над учебным округом — все требует его личного участия. Где же взять времени на чтение рукописей? Так он говорил себе, но про главное не поминал, про то, что теперь он все чаще бывает занят исполнением секретных поручений по прочтении книг и рукописей, которые шлет в комитет губернская администрация, а также жандармское управление и судебные учреждения. Вот и получается, что он исполняет роль не только переводчика, но и судебного-эксперта, определяющего преступность материалов. И его познания в языках, в культуре поволжских народов используются… боже, неужели только для того, чтобы участвовать в судилище над писателями и журналистами? Можно ли после этого уважать себя?

Тихонько постучав, вошла Раиса Герасимовна. Удивительно чутко угадывала она минуту передышки у мужа и заходила посидеть, перемолвиться словом. Он понимал, что жизнь ее замкнута среди забот о детях, о быте, что заботы утомительны и однообразны, и старался хоть чем-то утешить и подбодрить жену.

— А знаешь, о чем я думал, — заговорил он с искренними интонациями, хотя вовсе и не думал о том, — а не поехать ли нам всем на кумыс? Куда-нибудь в самарскую деревню, к татарам, а?

— Но разве лето у тебя свободно?

— Будет, будет свободно! Кое с какими обязанностями я разделаюсь уже теперь… да, милая, я решил. Я, может статься, чуточку потеряю в деньгах, но зато я буду иметь время, свободу!

— Как знаешь, Николенька, — отозвалась она кротким согласием и, улыбнувшись, заговорила о детях: — Нынче делала Ванюше полоскание йодом… ты бы посмотрел, как послушно, как терпеливо сносит он всякое лечение! Да, вот что я хотела спросить: нет ли среди твоих учеников кого-нибудь с Кавказа? Доктор говорит, полезны полоскания эвкалиптом…

— Должно быть, есть, не припоминаю. Но я обязательно поинтересуюсь. А что, — спросил он вдруг, — Володя опять отказался от супа?

Она закусила нижнюю губу, глаза ее заслезились; чтобы не расплакаться, она сильно мотнула головой. Николай Аверьянович вздохнул. Володя, старший, учился в пятом классе гимназии, но был не по возрасту малорослый, худой, плохо ел, плохо засыпал с вечера, а утром нельзя было добудиться. Лида, ей двенадцатый год, тоже худа, анемична; у Вани постоянно болит горло, а младшей, Настены, уже нет на этом свете… «Господи, — подумал он, — господи! Дети наследуют мою слабую, старую плоть». Еще минуту, и он бы тоже, наверное, расплакался. Но, взяв себя в руки, он встал и тихо, строго произнес:

— Я не все еще дела сделал, Рая.

— Хорошо, милый, ухожу. Принести тебе кофе?

— Потом… я сам.

Жена ушла. Он сел в кресло и прикрыл ладонью глаза, которые нестерпимо пощипывало. Воспоминания о шестилетней Настене, умершей прошлой весной, мучили его особенно. «Сколько же лет мне было, когда она родилась, — подумал он, — тридцать восемь? Нет, шел уже сороковой. Дети наследуют мою слабую, старую плоть… но, может быть, наследуют мой опыт? Ведь есть же мнение среди ученых, что вместе с другими данными родителя дети наследуют и опыт жизни; даже приводят в пример выдающихся людей, чьи отцы породили их в немолодом уже возрасте». Но что с того, если даже Настене и передались какие-то его положительные черты? Здоровье-то было хрупкое, сердчишко остановилось уже на седьмом году. А какая была очаровательная — с мраморно белым личиком, синими большими глазами, светлыми вьющимися волосами! Все говорили: вырастет красавицей, и все ее любили, баловали… и как убивалась потом нянюшка, милейшая Агафья Никитична, которая ходила за всеми его детьми, начиная с Володи!

Мучительно не забывались ее последние дни, особенно один, поминальный: уж так она просилась пойти с нянюшкой на кладбище, но они побоялись, не отпустили. А нянюшка ушла обиженная, одна.

— Ты, нянюшка, побыстрей приходи, я ждать буду!

А когда старуха вернулась, подбежала к ней, затормошила:

— Ну что, нянюшка, расскажи!

Та усадила девочку на своем сундучке, села рядом и начала рассказывать:

— Нынче-то на земле святой, родительской заупокойное идет поминовение, души праведных покойников привитают у могил своих. Радуются вместе с певчими птахами, с мотыльками нарядными, то над могилами в кустах порхают, то в голубую высоту взовьются, да звонко так, благостно оглашают…

— Нянюшка, а кто порхает, душа?

— Душа, милочка, душа. На могилки-то, где покоятся мои родители, прилетели две сизые горлинки, сели на дубовый крест, тихо ворковали да кланялись.

— А ты, нянюшка?..

— Я земным поклоном ответила и слезами залилась. Загрустили души-горлинки, жалко им стало нянюшки, поднялись на крылышки, да и полетели возвещать людям добрым, помнили чтоб родительский завет, сирых приласкивали… Ох, вспамятовала, Настю-то велено угостить, ну-тка! — С этими словами нянюшка вынула из корзинки лепешку и дала девочке.

Над железной узкой аскетической кроватью Иманаева висел шамаиль, расписанный изречениями из аль-Корана. Изречения звали к чистоте помыслов, любви к ближнему и предостерегали от подлости в деяниях.

В паутинной укроме за шамаилем хранил Иманаев драгоценнейший документ, подписанный начальником Казанского комитета по делам печати господином Пинегиным, который в самых лестных выражениях характеризовал коллежского регистратора Иманаева.

Каждый раз, ложась спать, он читал шамаиль, затем извлекал из-за рамы ценную бумагу и тоже прочитывал, потом засыпал сладко, и снились ему сны, в которых его называли «ваше превосходительство». Случалось, однако, похоть не давала заснуть, а слабая дрема мучила безобразными видениями. Однажды, со стоном поднявшись, он оделся и тихо вышел, чтобы позвать жившую по соседству швею. Швея была горбунья. Едва она вошла, боязливо хихикая, цензор налетел кочетом и повалил горбунью на кровать. Когда подымались они, в простынях что-то зашуршало — там оказалась бумага, которую он так берег! С тех пор документ сохранял следы помятости, и каждый раз, беря его в руки, он вспоминал горбунью и ругал ее отборнейшей бранью. Теперь он клал бумагу под стекло на стол и придавливал кипою толстенных книг. Вот так же бы придавить и вожделение, ан не удавалось! Опять и опять звал он горбунью, а потом как-то даже привык и находил эту связь удобной: не приходилось унижаться перед женщинами, которые терпеть его не могли, не надо было тратиться на угощения да уговаривания, но главное — сберегалось время, которое полностью отдавал он чтению многочисленных материалов.

А читал он с большим усердием, читал постоянно, даже обедая, глядел в рукописи — этакое превратилось наконец в чувство столь же сильное и щекотливое, как похоть. На многие дни он стал забывать о существовании горбуньи. А горбунья между тем забрюхатела и в положенный срок родила, по слухам, омерзительное, мяукающее существо с хлипким желто-зеленым тельцем, но с дьявольской способностью уже с первых минут произносить членораздельные звуки, которые всякий понимал: «Надо хватать, надо хватать!..» Иманаев морщился, отмахивался от молвы и продолжал свою работу. И вот уже на втором году службы его представили прямо к ордену Анны третьей степени, минуя Станислава, и оклад от шестисот рублей годовых подскочил ровно вдвое.

В день, когда надо было идти получать орден, он побрился у цирюльника, затем вытащил из сундука фрачишко и с бобровой оторочкой шапку, почистил пальто. Можно было бы вызвать извозчика, но ему захотелось пройтись пешком, чтобы как можно больше людей смотрело на его приутюженный вид. Он шел неспешно и гордо, охотно кивал по сторонам. Но вышла в этот торжественный час и горбунья, тоже принаряженная, с чадом своим на руках. Тихо продвигаясь по краю тротуара, она не смела даже взглядом дать знать, что имеет к нему какое-нибудь отношение. Лавочники, высовываясь из своих магазинов, кричали цензору:

— В добрый час, Миргаяз-Эфенди!

— Пусть и впредь сопутствует тебе удача!..

С каждым шагом все более возбуждаясь, горбунья ближе подступала к имениннику и громко говорила, то смеясь, то плача: «Смотри, сынок, идет твой отец! Он получит орден… запомни, сынок, этот день!» Иманаев делал ей знаки строгим верчением сверкающих глаз; наконец, не стерпев, крикнул:

— Прочь! Разве ты не видишь, что я иду получать Анну!

— Анну? — побледнев, переспросила горбунья. — Ты сказал… Анну? Тебе не хватает того, что ты имеешь? Ах, сволочь! Люди добрые, он бросил сына, он бросил женщину, которая терпела ради него муки… вы только посмотрите на эту проститутку во фраке!

Набежала толпа, тесен стал тротуар. Городовые, расталкивая зевак, пробирались к центру события. «Опоздаю! — затосковал Иманаев. — Пока разберутся, пока отпустят, опоздаю!..» Зажмурившись, он с маху нырнул в толпу, юркнул в ближний переулок, там захватил извозчика и прокричал:

— Едем… гони, черт подери!

Горбунья, казалось, бежит за санями, слышится мяукающий возглас ее чада: «Надо хватать, надо хватать!» Не сразу понял, что блазнится ему, что нет погони, что едут по спокойной, нелюдной улице, приближаясь к зданию губернского правления. И тут же он забыл о катавасии, которая едва не испортила всю торжественность момента.

Он вышел из саней, дав извозчику рубль, отряхнулся, поправил шапку и, прямо ступая, направился к высокому крыльцу с тяжелыми колоннами. Когда он подымался по ступеням, в ближней церкви зазвонил колокол, тотчас отозвались колокола на других церквах. И почудилось цензору, что в его честь звонят колокола, что идет он по ступеням не в учреждение, а в церковь идет под руку с красавицей, дочкою губернатора, что отныне носит он победительное имя Александр, что многие подвиги числят за ним благодарные соотечественники: на его средства построено два храма, изготовлена пушка для непобедимой армии императора, повешены по его непосредственному доносу девятнадцать государственных преступников, что государем принят и утвержден его проект по уничтожению горбуний с их чадами по всей обширной империи…

Душисто пахнет вымытыми полами, какой-то псиный, но приятный, холодный запах источают полотенца, которые внесла с мороза невестка и развесила на веревочке напротив печи, особенно пахнет свежая побелка на стенах, и все вместе несет в себе что-то несомненно зимнее, прохладно-чистое; и тоже зимнее — потрескивание березовых поленьев в глубокой раскаленной жерловине печурки. «Веселым треском трещит затопленная печь…»

И он вспоминает, что однажды такое с ним уже было, наивно и светло думал: боже, разве людям положены распри, взаимные унижения и обиды? Живи, смотри: роняет лес багряный свой убор… да, была осень, был Пушкинский сад в Уральске, была прелестная, возвышенная грусть любимых стихов.

И вот теперь — в избушке, маленькой и казистой, как сундучок, в гостях у Кабира-муллы (сам  д я д ю ш к а  с женою занимает большую избу, эта же в глубине двора), ему хорошо, уютно. И думается о простом: о муравьином трудолюбии сельчан и спокойной, терпеливой их покорности, их доброте, видимой несложности их взаимоотношений, о том, как с толком, со вкусом умеют они строить бедную свою жизнь… их песни — как разговор между собой, их сказки — как будто и не выдумки, а действительные истории, приключившиеся да вот же тут недалеко, в соседнем лесу, или за ближней горой, где стоит, наверное, какое-то царство-государство.

Ах, но мир не таков, точнее, это еще не весь мир, даже как бы и не часть его, а что-то вроде промежутка между войнами и распрями, между страхом и борьбой, голодом и довольством. Нельзя постоянно, изо дня в день, жить только той грозной и удушающей жизнью — вот и дается тебе этот промежуток, в котором и воздух чист, и людские отношения спокойны и незлобны. Но нельзя жить и только такой, безмятежно-созерцательной жизнью, она неполна без того, что кажется тебе суетным, бесполезным и страшным и от чего ты взял да и удрал таинственно и внезапно.

В первые дни он наслаждался теплом и спал, спал, как только можно спать в счастливую пору, в детстве; давно с ним такого не бывало, чтобы лечь с вечера и проспать до утра. Но потом все пошло на городской лад: вечерами долго читал, записывал в тетрадку кое-какие наблюдения, или пел потихоньку, или часами сидел задумавшись и засыпал уже к утру. Печку топила и носила ему еду тетушка Майсара, которая прислуживала в доме Кабира-муллы. Вначале женщина не удивлялась его уединенности и замкнутости — приехал кожа да кости, в лихорадке сильной, — ходила и помалкивала, раз человек больной. А теперь дивилась его образу жизни и по-своему пыталась как-то расшевелить гостя: то намекнет, что в  у к р о м н о м  домике у какой-то старухи гуляют вечерами девушки и парни, то спрашивала, не поедет ли он в волость, а то Кабир-мулла собирается завтра, то пугала рассказами о каком-то чудаке, который все сидел и сидел над книгами и свихнулся. Он смеялся в ответ и говорил, что посиделками не интересуется, в волости ему делать нечего, а вот как-нибудь вечером заглянет к ним — поговорить с ее мужем сапожником Харуном.

Строго говоря, тот был не сапожник, а сшивальщик. Дело это, шитье сафьяновых сапожек и башмачков, носило фабричный характер, но далеко же раскиданы были цехи: в одной деревне сапожки кроили, в другой — сшивали, а в третью отправляли к сапожнику, который окончательно доделывал обувь — ставил подошвы, каблуки. А уж потом готовые партии обуви поступали к хозяину магазина, который жил где-нибудь или в Симбирске, или в Казани, или Саратове. Так вот, дядюшка Харун был сшивальщиком. Тонкая, х у д о ж е с т в е н н а я  была это работа! Сперва он сшивал куски сафьяна дратвой, потом прохаживался по шву бумажной, шелковой или тонкой металлической нитью, затушевывая грубую дратву и окантовывая каждый узор, выведенный на сафьяне закройщиком. Шитьем он занимался только в зиму, а все остальное время года отдавал крестьянскому труду, но в облике его преобладало все же не мужицкое, а нечто городское, от мастерового человека. И он это свое отличие понимал, гордился, бывал даже заносчив, но так, без обиды для других, а для утешения самолюбия. А впрочем, не он один был мастеровой в деревне: тут и печники, и плотники, и бондари, и те, кто плел канаты и рогожи; а еще собирались в зиму пришлые. Так, ходили из деревни в деревню портные, шерстобиты, валяльщики обуви, которых привечали в каждой избе, а рабочее место определялось в бане у хозяина. До глубокой ночи в чьей-нибудь баньке или в доме просиживали пришедшие на беседу мужики.

Так было и у Харуна: он сидит себе, сучит дратву и слушает разное: то истории со стороны, то байки-прибаутки. Понравилось Габдулле ходить вечерами к дядюшке Харуну. Харун был мастак на всякие истории и слушать любил. Обычно сам же и начинал:

— Вот, сказывают, некто из деревни Менгер, похоронив жену и проплакав долго, ослеп. Однако через некоторое время женился опять. Спрашивает менгерца: «Как ты, будучи слепым, так быстро женился?» — «О, — говорит, — если бы я к тому же еще и поглупел, женился б куда быстрей!»

Стихнет хохот, а дядюшка Харун другую байку припомнит:

— А вот, говорят, умирал один богатей. Наказ, стало быть, дает: «Есть у меня два вола, что потерялись в позапрошлом году. Ежели, — говорит, — отыщутся, пусть возьмет мой сын, а ежели нет, так пусть волы достанутся работнику».

Опять хохот, а чемоданщик Фасхи уже ерзает нетерпеливо, руку вскидывает: дескать, меня послушайте, У дядюшки Фасхи байки позлее:

— Вот пришли в деревню государевы слуги — недоимки собирать. У бедного Мохута последнюю подушку отбирают, а он не дает, тянет подушку к себе. Порвалась подушка, пух и перья полетели, однако унесли подушку. А Мохут бежит по деревне и кричит: «Ой, худо! И мне худо, и государю худо!» Спрашивают Мохута: «Почему государю-то худо?» Отвечает Мохут: «Худо, раз подушка моя понадобилась».

— Ай да Мохут!

— Тише!.. Давай, Фасхи, расскажи еще.

— Ну, слушайте. Посылает бай работника на базар. «Купи, — говорит, — картошки, мяса и масла». Работник трижды ходил — сперва за картошкой, потом за мясом, а потом принес масла. «Ну и бестолочь, — говорит бай, — зараз не мог принести». Однажды захворал бай, посылает работника за доктором. А тот возвращается с доктором, с муллой и с тремя молодцами. Бай удивился: «А эти зачем?» Работник отвечает: «Ежели помощи от врача не будет, мулла отпоет, а эти ребята не мешкая похоронят. Я, мой господин, все дела зараз сделал».

А байка одна, так та прямо относилась к действительной здешней беде. Эмир-де бухарский прослышал о том, что в Поволжье люди умирают с голоду. И говорит: «Странно, отчего же они плов не едят?»

Голод ходил по окружности, метели мели по целым неделям, и слухи, один зловещей другого, проникали в избы, занесенные по самую крышу снегом: о замерзших и умерших от голода, о грабежах и убийствах. С письмецом издалека приходили слухи иные: о благодатных оренбургских краях, там степи, богатые караванные пути, там город с каменными домами и мечетями, где вдоволь работы и пищи; много там казанцев — все купцы богатые, торгуют широко, с выгодой, приказчики что кавалеры, нарядные и сытые, потом и сами заделываются торговцами. И говорили с чувством особенным, почти мистическим, о золотых приисках, там, ежели пофартит, можно поднять с земли кусок самородного золота и враз обогатиться.

А тем часом метели носились, одевая избы будто в смертную одежу, засыпая луга, потопляя леса обилием снега и скрывая от глаз путника спасительные огоньки деревень. О разбойниках толков было не счесть: то подстерегли казанского купца, то арского коммивояжера ограбили. Бывало, и на мужика наскакивал разбойник, но тут все обходилось ладом да миром, будто мужику встречалась не лихая душа, а ласковый ангел.

— Вот, сказывают, Индюк Сайфи возвращался из волости. Пусто в поле. Глядь, кто-то скачет, нагоняет путника. Подскакал, откинул со лба башлык и говорит: «А, так это ты, дядя Сайфи!» — повернул коня и обратно поскакал.

— Боже сохрани, кто же это был?

— Известно, Карнаухий!

— Намедни тоже… Галима каштакская с младенцем ехала, отвозила мужа в волостную больницу. Нагоняют в поле, баба до смерти перепугалась, ан разбойник-то и говорит: «Так это ты, Галима? Поторапливайся, а то малыш твой замерзнет».

Все это очень походило на сказки — невероятностью, да, но главное — каким-то упорным несогласием, что все так беспросветно для мужика в этом гибельном мире, той истинно сказочной надеждой на добрый исход. Но зато доподлинны были случаи замерзания: вот и в Училе привезли на дровнях закоченевшего в поле бедняка Закиржана. Шел в соседнюю деревню к богатому родичу — одолжиться мукой до будущего урожая.

Прихотью объяснил Габдулла свое внезапное появление в деревне студеной порой.

— Вовремя нашла на тебя эта прихоть, — бормотал Кабир-мулла. — До чего довела тебя городская твоя жизнь, кожа да кости, и лицо шафран. Давай-ка полезай на печь.

— Полезу, полезу, — отвечал Габдулла. — Только вот что… особенно не распространяйся насчет моего приезда, один хочу побыть.

— Понятно. Эй, тебе говорю, — жене он крикнул, — чтобы, значит, язык держи за зубами: гостю покой требуется!

Покой… он, верно, и сам не подозревал, насколько точно у него сказалось, — покой для каждой косточки, изнывшей от лихорадочной трясучки, для глаз, для слуха и, наверно, для души, если она еще жива.

Теперь он знал доподлинно: у него чахотка; и знал, что мрачность настроения происходит от нее. Но вряд ли догадывался, что имела она поразительное свойство: изнуряя физически, заряжала дух невероятной силой размышлять, надеяться, верить в осуществление немыслимых планов. Однако стоило утихнуть резво-болезненной игре крови, стоило ощутить физическое облегчение, увидеть жизнь вокруг себя упокоенным взглядом, будущее казалось безнадежным. Но особенность состояния была в том, что безнадежность уже не пугала. Вот, пожалуй, в таком состоянии смирения, спокойного самонаблюдения находился он теперь.

Последние недели он провел в сильном возбуждении, много и остро писал, бывал несдержан, даже мелочен, умно и зло разил противников, — словом, та ли еще была перепалка! Но бранился-то он со вчерашними друзьями.

В тот день, когда они с Галиаскаром пили чай и разговаривали в номере, Габдулла уже был одушевлен воинственно. Потом они поехали к Фатиху, долго сидели втроем и говорили про то, что мало их остается, верных дружбе, объединенных еще недавно общностью взглядов и единством целей. Иные уехали в Стамбул, навсегда порвав с родиной, иные торговали пером здесь…

Как же незрело наше едва пробуждающееся общество, думал он, сколько в нем смешного, наивного, временами пакостного! Судебный следователь вдруг пишет книгу о нравственности, прачечных дел мастера объявляют себя артистами, какой-нибудь башмачник заделывается соборным муллой, а вчерашний войсковой фельдшер становится доктором, невежды — издателями и редакторами, ловят писателей и тащат к себе в поденщики… Когда-то в своих статьях он увещевал: «Учение — самое острое, самое необходимое оружие в победе истины над ложью, правды над кривдой, благородства над подлостью». Но чалмоносным пастырям и сытым буржуа не нужны школы и гимназии, им нужна какая-то идея объединения  н а ц и и…

Теперь он знал подоплеку разгрома медресе в Иж-Буби. Братья Бобинские, первые претворившие в жизнь идеи новометодников, целых два года были проклинаемы печатью клерикалов. Наиглавнейший святоша Ишми-хазрет писал в своих брошюрах: «В ислам не могут быть внесены никакие изменения, в этом его отличие от христианства, которое способно к изменениям, ибо не является постоянной верой». Такие философствования не могли помешать новометодникам: слишком очевидна была глупость кадимистов. Тогда панисламист Ишми-хазрет обвинил учителей… в панисламистских идеях! Затем перевел на русский язык одну из своих брошюр и послал губернатору. «Суть новометодного обучения в его претензиях на самостоятельность и сопротивление властям. Таковые претензии известны по прокламациям Российской социал-демократической партии». И панисламисты, и социалисты одновременно! Доказательств в панисламизме не нашлось, но учителей обвинили в хранении запрещенной литературы, теперь они содержались в крепости — хватит! — сказал он в тот день. Мы слишком деликатничали со всякой сволочью, надо отвечать ударом на удар.

Первый выпад он сделал по узким националистам. Ну сколько можно жевать одну и ту же жвачку, сколько можно бросать слова на ветер? Ведь оттого, что они изводят горы бумаги, прославляя  н а ц и ю, народ не стал сытей, не стал образованней, не получил ни земли, ни лучших условий на заводах и фабриках. В своем фельетоне он высмеял одного такого щелкопера, издавшего множество книжонок под названиями «Татарский народ», «Татарские девушки», «Татарские башмачки» и бог знает что еще татарское. Несомненно, автора надо отправить в желтый дом, хорошо бы — в  н а ц и о н а л ь н ы й  желтый дом! А вот еще один писака: настрочив патриотических стихов, отправился в ресторан и, увидев татарина, пьющего коньяк из хрустальной рюмки, умиленно промолвил: «Нация отпила из самшитовой чаши!»

Как и прежде, он не оставлял в покое старорежимных священников и учителей. «У одного человека было два сына. Один — культурный, образованный, второй — кадимист», «Разница между ярмаркой и праздником рамазан в том, что ярмарка — для торгашей, рамазан — для мулл и казиев», «Кадимист воинственно сверкает очами, но еще деды наши говорили: если душа слепа, то глаза наши не более как два сучка на гнилом дереве».

Еще со времени работы в Уральске он много нажил себе врагов, но здесь, в Казани, противник был могущественней, прежде всего либералы, считающие себя столпами нации. С ленивым прищуром смотрели они на молодежь, собравшуюся вокруг «Эль-ислаха», и, сохраняя респектабельность, не отвечали на критику «взбалмошных мальчишек». Однако не погнушались натравить на редакторов «Эль-ислаха» мелкотравчатых писак. Те охаивали теперь все, что выходило из-под пера Фатиха Амирхана и Габдуллы Тукая. Габдуллу называли поэтом Сенного базара, частушечником, коровой, забредшей в сады литературы, осуждали за то, что он, мол, только и делает, что переводит Пушкина и Лермонтова; наконец, обозвали татарским Пушкиным с обсопленными рукавами.

«А долго же они терпели меня, — думал он о  с т о л п а х. — И прощали мне мои сатиры, и признавали талант, и — ей же богу! — самый богатый и родовитый отдал бы за меня свою дочь, только бы я был с ними.

Что ж, были у них и неплохие идеи. Ну, например, они понимали, что татары не имели дворянской культуры и много от этого потеряли. И вот теперь, добиваясь новых богатств и власти, нувориши хотят создать свою культуру.

Ах, господа, мне тоже жаль, что не было у нас Ломоносова, Чаадаева, декабристов, Толстого! Но вы опоздали… рано или поздно может повториться революция. Жаль, повторяю, что не было у нас светских наук, свободной культуры, но было всегда бытование народа, его жизнь с его ремеслами, песнями, обрядами — это ведь тоже культура. Есть взаимосвязь с соседними народами, редкий житель не знает двух-трех языков, в быт свой пускают инородное — и оно становятся своим. Он, народ, терпим, добр, душа его открыта для других народов, для новизны, для наук и творчества. Так мало? Но это — целый народ! Теперь ваш класс ничего не даст, господа, ждать можно только от народа».

Так стоило ли переругиваться с невеждами, пусть себе лают. Ах, если бы пренебречь и выпадом Сагита-эфенди… не смог, не удержался! Но и укол вчерашнего собрата был очень уж подл: критику Тукая на черносотенцев и кадимистов он расценил как измену нации и прибавил: уж не лучше ли сразу позвать городового? «Ой, баиньки, баиньки, мы у баев паиньки!..» — написал Габдулла. Сагит-эфенди ответил рифмованной бранью. Габдулла тотчас же написал:

Он не чувствовал усталости, но таял с каждым днем. В работе горячил себя крепким чаем и курил, курил постоянно, а ночами не мог заснуть, с мучительной болью выкашливая табачную копоть из легких.

В одну из ночей особенно сильным был приступ кашля; вконец изможденный, он встал, зажег свечу и двинулся было к столу, но закашлялся опять, горлом пошла кровь, но кашель почти тут же прекратился. Он дошел до кровати и лег навзничь, не отнимая полотенца от губ. Странный, внезапный покой обволакивал тело, была такая слабость, что лень шевельнуть пальцем, но мысль работала четко, без страха, спокойно. «Такого не может быть, чтобы так вот сразу… проклятый кашель, я слишком напрягался, наверно, в горле лопнул капилляр. Впрочем, завтра схожу к врачу».

Не было сна, но и кашель больше не повторялся, была только слабость, которую можно было бы посчитать за лень. Да, все это очень походило на лень, и страха он не испытывал. Он думал — теперь уже умудренно-насмешливо — о ничтожности перекоров с бывшими товарищами, о собственной мальчишеской запальчивости, о том, что у него нет ни зла, ни обиды на Сагита-эфенди… бог с ним, пусть живет как ему хочется. Все этакое он оставит, будет писать стихи, напишет еще один учебник, а там, даст бог, возьмется за роман; пожалуй, он готов… пора, пора!

Но прежде надо бы как-то упорядочить жизнь. Вот, может быть, снять квартиру в каком-нибудь тихом уголке города, развязаться с бездельниками, которые только пьют, прожигают жизнь. Ему-то зачем такое, с какой радости пить, с какого горя прожигать жизнь? Ему надо работать… Мысли немного путаются. Впрочем, нет: он ведь думал о том, что надо работать, о том, что у него должна быть наконец-то семья, свой угол, радость, какую могут дать только дети. И если бы добрая, милая девушка, такая, как… Мысли немного путаются, ведь он хотел сказать: такая, как Зейтуна, а сказалось, нет, вспомнилось… да, только вспомнилось. Была Диляфруз. А в промежутках между безверьем и надеждой появлялась Нафисэ, замкнутое, кротко-счастливое существо, — и чувство его не знало останова, как не знает его даже схваченная льдом река, бегущая своей дорогой в глубокой укроме. Была Фирая-ханум, от чьей властной красоты он бежал, и вот теперь маячила перед взором Зейтуна. Которую из них он любил? Или не любил ни одну, а все его чувства были только желанием любви… да, вот что не иссякнет… пока еще не истощается, это желание любви. Когда-нибудь кончится и оно, и тогда конец всему.

А что, если бы его жизнь сложилась иначе? Ну, стал бы он муллой или учителем, жил бы, наверно, в деревне или в маленьком городке, была бы у него семья… Судьба? В детстве еще она оторвала его от родных, от его сословия и отдала в руки простолюдинов — бедной деревенской старухи, казанского кустаря, крестьянина. Но мальчиком еще он знал, что, закончив медресе, вернется в свое сословие. Не вернулся. Призвание определило его дальнейшую жизнь? Но что значит само по себе призвание без связи с судьбой? Как могут согласоваться наклонности человека к какому-нибудь занятию и то неминучее, что называют судьбою? И где же место свободе выбора, вольному деянию?

Мысли немного путаются… да, вот что: быть может, его слезы, детские жалобы, сиротство — они-то и стали поэзией? Быть может, страдание и печаль и есть поэзия? Ведь, например, юмор сам по себе еще не поэзия. Крестьяне и споют веселое, сочиненное на ходу, байки-шутки расскажут, а потом берутся за труд. Быть может, их труд и есть поэзия? А его труд в том, чтобы выразить страдания. Но красота… разве не она вызывает к жизни поэзию? Разве страдания? Нет, не страдания, а то, как человек преодолевает страдания. Преодоление — вот поэзия. Преодолевать, превозмогать… это ему подходит, это знакомо.

Уже под утро он заснул и проспал крепко час-другой. Потом встал и, чтобы не тянуть время, спустился в нижний этаж и чай пил в буфете. Ровно в десять он уже сидел в приемной у доктора. Как-то мельком вспомнилась встреча с Ольховским и его совет сходить непременно к Гартману. В приемной кроме него сидели еще трое: толстый, с одышкою господин в раскрытом на груди чесучовом пиджаке — он был первым в очереди — и две женщины, одна молодая, шафранно-желтая, очень красивая, в траурно-черном платье, облегающем узкие покатые плечи, и, по-видимому, ее мать, седая и грустная. Он спросил, обращаясь к старшей:

— Простите, фамилия доктора?..

— Мостовщиков, — ответила женщина.

— Благодарю вас.

Что ж, пусть будет Мостовщиков. Тем временем пригласили господина с одышкою, и Габдулла встал и пересел на его место, близко у двери. «Вот теперь моя очередь, — подумал он с каким-то веселым чувством, — зайду-выйду — и вся недолга! Нет, брат, жизнь такая штука, что докторов вовсе не избежать». Господин с одышкою очень скоро вышел из кабинета, откровенной пожимкой плечей выразил недоумение:

— Две минуты — и нате вам настойку пустырника. Преспокойненько, экво алимо!

— Следующий, — позвал из кабинета трубный, с легкостью повелевающий голос, и Габдулла, зачем-то улыбнувшись, вошел. — Так-с, извольте раздеться до пояса. Ну, милый, побыстрей!

Доктор был приземист, мужиковат, пользовался грубовато-простыми словечками, но было видно: простота уже наигранна. Он встал, шагнул к оробевшему пациенту и с тем же равнодушным видом, которым, наверное, прикрывают брезгливость к больному, приставил к его груди воронкообразный конец короткой деревянной трубки и стал слушать. Справа, слева. Повернул, послушал со спины.

— Одевайтесь. — И сел писать рецепт. — У кого лечились?

— Собственно, я впервые…

— Впервые? — Он резко отставил перо и глянул на Габдуллу с откровенным изумлением, затем, отчего-то злясь, проговорил: — Где же вы были раньше, милейший? Почему не пришли хотя бы три года назад?

— Пожалуй, так, года три я уже кашляю. Но ведь бронхит…

— Если бы бронхит! Чахотку, молодой человек, важно захватить вовремя. Ну, вот вам рецепт. При обострении покой, в иное время прогулки, побольше свежего воздуха. И, разумеется, хорошее питание.

Когда он выходил, девушка, ни разу на него не взглянувшая, пока они вместе сидели, ожидая, встала в поспешном, детски нетерпеливом волнении и глянула на него большими вопрошающими глазами, так живо, с такою надеждой осветившими ее шафранно-желтое лицо, что оно, это жутко прекрасное лицо, покрылось легкой алостью. Он не отвел взгляда и улыбнулся ей ободряющей, открытой улыбкой.

Возвратившись в номер, он лег. Уличный шум тихо рокотал в ушах, медленно исчезал, но так, будто растворялся в нем, проникая в тело мелкой тихой дрожью. Какой неприятный тип, этот доктор, подумал он, эта его хамская фамильярность, эти словечки — «милейший», «следующий», черт его подери! То, что доктор принял его в лучшем случае за приказчика, было обидно, однако он не признавался в этом даже себе.

Но, боже мой, о чем он думает, какой пустяк его занимает, в то время, как услышал приговор себе! Скорей всего так оно и есть, у него чахотка, но ведь вполне здоровым он никогда и не был: и кашель, и лихорадка, и слабость — все это было и раньше, но он всегда работал. Вот и сейчас голова у него ясная, мысли четкие, он готов хоть сию минуту встать и работать. Но прежде — вздремнуть чуток… а может, надо было все-таки пойти к Гартману, не зря же советовал Ольховский. Но ни тот, ни другой не скажут, сколь долог или короток его земной срок, про то одному богу известно.

Потом наступила дремота, однако он чувствовал, как тает полусвет ранних сумерек, и как больно ему дышится, и то, что он полностью осознает свое положение теперь. Но вместе — виделся песчано-скалистый холм, и редкие сосны с обнаженными коричневыми корнями, и вереск, вся верхушка которого была покрыта сиренево-розовым цветом. Прекрасная нагая женщина рвала и роняла на песок лиловые крохотные цветочки… Отрадная эта картина чем-то мучила его. Но чем? Ах, все тем же — трудностью выразить то дивное, что улавливаешь иногда в редкостный миг, и мучительным, почти безнадежным желанием сделать еще кого-то сопереживателем обретенного тобой чуда!

Ночь миновала, оставив от видения лишь смутное — то ли сожаление о чем-то, то ли грустное недоумение. Посещение доктора (не далее ведь как вчера!) казалось делом не новым, давно привычным. И где-то затерялась — то ли в снах, то ли в бреду — боль от принятого решения: у него никогда не будет семьи, он никогда не позволит несчастью затронуть еще кого-то кроме себя.

Дни потекли унылые, но не горше, чем прежние. С вечера, ложась в постель, он мерз, а ночью просыпался в испарине, душной казалась комната, в коридоре беспрестанно топали и громко разговаривали, иногда принимались стучать в его дверь, он не отзывался.

Он решил сменить надоевшую ему гостиницу. Бахтияров и Галиаскар ходили в другую, смотрели там номер и нашли его подходящим. В тот же час собрались и поехали. Номер и вправду был хорош: паркет, высокий потолок, широкое окно на солнечную сторону. Но он оказался холодным! Габдулла это понял, промучившись всю ночь. Опять появился сухой и болезненный кашель, опять подолгу знобило, он пил горячий чай, глотал аспирин — ничто не помогало. Нельзя было тут оставаться. Еще больше омрачил его настроение разговор с Бахтияровым: ссылаясь на человека, который знался с Кистеневым, Бахтияров как-то очень косвенно, с преизбытком таинственности сказал о жандармском управлении, заинтересовавшемся давнею книгой Габдуллы. Не хватало только встречи с жандармами!

Как бы нечаянная мыслишка о теплой деревенской избе решила дело: он поедет в Училе, к своему дядюшке. Тут же случилась оказия — училинский торговец возвращался с покупками к себе домой.