Подружились как-то Муравей и Паук. Решили они вместе дом построить, хороший дом, тёплый, с печкой, чтобы можно было в нём зимовать. Всё лето они работали. Каждый делал что умел: Муравей брёвна из сосновой хвои таскал, где надо, он их подпиливал, где надо – подравнивал, хорошие брёвна получались, а Паук из паутины толстые верёвки вил. Когда брёвен и верёвок накопилось много, они стали свою избу ставить: каждое бревно такой верёвкой обвязывали, к другому прикручивали крепко-накрепко. Конечно, прорезали дверь, крышу навели и полы настелили.

В один прекрасный осенний день дом был готов. Прочный, красивый, тёплый, даже печку Паук с Муравьём сложили. Сели они возле домика и любуются, до чего ж хорошо построили. Тут Муравей говорит:

– Да, хороший дом получился. Брёвнышки ровные, толстые – просто загляденье.

Пауку немного обидным это показалось, он и говорит:

– Брёвна как брёвна. А верёвки больно хороши – крепкие, красивые. Если б не я, тебе бы такого дома не построить.

Теперь уж Муравей почувствовал обиду:

– Ты что, Паук, говоришь? Дом и без твоих верёвочек очень крепкий.

– Ах так! Вот я сейчас свои верёвочки сниму, он и рассыплется.

– Пожалуйста, – говорит Муравей, – попробуй, мухоед.

Этого Паук совсем стерпеть не смог. Он действительно любил есть мух, но слово «мухоед» показалось ему очень обидным. Он вскочил на все свои восемь ног и кинулся к домику, потянул узелок на крыше и давай свою верёвку сматывать. Лапками её мотает и при этом ругает Муравья ругательствами обидными.

– Ты, – говорит, – Муравей, вонючка! Тебя ни одно животное приличное вытерпеть не может.

– Ах, я – вонючка? Да что ты говоришь? Муравьиный спирт, которым я пахну, – ценное вещество, его в медицине используют. А ну давай сюда мои брёвна, посмотрим, что ты со своими липкими верёвками делать будешь.

Как известно, ломать – не строить. Строили-то они всё лето, а разломали в один час. Правда, устали очень. Сели они, Паук и Муравей, каждый рядом со своей кучей. Перед одним – куча тонких брёвен-иголок. Перед другим – комок паутины. А домика как не бывало.

Обнялись они и заплакали. А потом вытерли слёзы и собрали свой домик снова. А как собрали, увидели, что стал он лучше прежнего!

В одном пруду жили два друга – Головастик и Карасик. Были они такие маленькие, как ноготь на мизинце. В пруду нашим малышам было страшно, потому что жили в нём большие щуки, средние лещи и маленькие злые раки – и все они норовили съесть Головастика и Карасика. Но Карасик и Головастик были очень осторожны, пропитание себе искали вдвоём. Найдут хорошую водоросль – один ест, а второй сторожит, потом местами меняются. И сыты, и довольны. Наедятся – лягут на дно, в ил зароются рядышком и разговаривают о том о сём.

Однажды утром Головастик говорит Карасику:

– Что-то у меня возле хвоста с двух сторон побаливает, не ободрал ли я себя? Взгляни, пожалуйста, Карасик.

Карасик посмотрел – действительно, что-то странное: ободрать не ободрал, но два каких-то прыщика. Отгрыз Карасик листик, приложил к больным местам и говорит:

– Ничего страшного, Головастик, я тебе компресс поставил, к завтрашнему дню пройдёт.

И поплыли они, как всегда, себе пропитание искать. Но к завтрашнему утру не прошло, ещё хуже стало. Всю ночь Головастик не спал, стонал, а на третье утро обнаружил Карасик, что у Головастика возле хвоста две лапки выросли. Удивился Карасик, да и сам Головастик удивился. Но Карасик Головастика любил и с лапками, а Головастику они не мешали. А когда они побольше отросли, то оказалось, что ими очень удобно воду подгребать.

Прошло несколько дней, и у Головастика выросла ещё пара лапок, спереди, а хвостик уменьшился. Головастик был уже мало похож на самого себя. Но Карасик его всё равно любил. А через пару дней Головастик с еле видным хвостиком стал выплывать наверх. Просто удивительно: раньше ему этого совсем не хотелось, а теперь так и тянуло наверх и на мелководье. Карасик тоже попробовал высунуть нос из воды, но чуть не задохнулся. Головастик же настолько увлёкся этим новым занятием, что в один прекрасный день взял и совсем вылез на берег. Карасик страшно заволновался: задохнётся ведь, пропадёт его друг на суше. Карасик плавал вдоль берега вправо-влево целый час, нервничал. А Головастик вернулся и сказал:

– Знаешь, какая новость – я больше не Головастик, я теперь Лягушонок.

Посмотрел на него внимательно Карасик – и ведь правда, совсем это существо на его друга Головастика уже не похоже. Заплакал Карасик.

– Что же теперь делать? Мы так дружили всю жизнь, я так к тебе привык, люблю я тебя, что же теперь делать?

– Не огорчайся, – говорит Лягушонок. – Я ведь твой друг и никогда тебя не оставлю. Я буду гулять по берегу, там очень хорошо, но я всегда буду приходить к тебе в гости.

Так и получилось. Лягушонок жил то в воде, то на земле. Карасика не забывал и часто приносил ему сверху красивые цветы, каких под водой не найдёшь.

И дружба продолжается.

Когда у Паучихи вывелось восемнадцать паучат, она нисколько не удивилась: у пауков всегда помногу детей, иногда ещё больше бывает. Удивительно было другое: самый младший, восемнадцатый, был со странностями. Когда малыши вылупились и слегка прогрелись на солнышке, Паучиха скомандовала:

– А теперь, дети, быстренько вставайте, расправляйте ноги, сейчас я научу вас плести ловчую сеть. Она нужна для того, чтобы в неё поймать муху или кого-нибудь другого съедобного. Сеть плетётся из паутины, а паутина выделяется из паутинной бородавки на заднем конце тела.

Все дети внимательно исследовали задний конец тела и нашли эту бородавку. Номер Восемнадцатый тоже нашёл – но это было последнее указание матери, которое он точно исполнил, а дальше всё пошло не так.

Паучиха сказала:

– Дети, прижмите бородавку к веточке, а когда почувствуете, что прилепились, бросайтесь вниз.

Все паучата начали старательно приклеиваться к веточкам, а Номер Восемнадцатый побежал по зелёному листу сначала с верхней стороны, потом с изнанки – ему очень понравился лист.

Мать заметила, что один паучок не слушает её объяснений, и рассердилась:

– Послушай, паучок Номер Восемнадцатый, у меня очень мало времени, всего полчаса. За это время я должна научить вас добывать пищу, после этого мы расстанемся навсегда.

– Почему, мама? – удивился паучок. – Я не хочу с тобой расставаться навсегда. Ты ведь только что у меня появилась!

– Глупенький, – ответила мать, – у нас, у пауков, всегда так: мы сразу же расстаёмся со своими детьми, зато никаких переживаний, не успеваем привыкнуть друг к другу.

– А куда же ты так спешишь? – поинтересовался паучок Номер Восемнадцатый.

– Куда, куда… – рассердилась Паучиха. – Мне этим летом надо ещё четыре раза паучат вывести, вот куда!

И мать отвернулась и стала проверять, хорошо ли паучата прикрепились к веткам.

– Раз! Два! Три! – скомандовала Паучиха. – Бросайтесь!

Несколько самых смелых сразу бросились вниз и закачались на паутине, которая в виде вязкой жидкости выделялась из паутинной бородавки и твердела на воздухе, превращаясь в прочный канат.

Остальных, менее отважных, Паучиха сама столкнула вниз.

Номер Восемнадцатый полетел последним. Он оттолкнулся одной из восьми ног от встречного листа, канат закачался, а вместе с ним и паучок Номер Восемнадцатый. И как же ему понравилось качаться!

А Паучиха сверху смотрела на детей и покрикивала:

– Ровненько, эту первую нить надо проложить строго вертикально! Восемнадцатый, не балуйся!

А Номер Восемнадцатый, вертясь и раскачиваясь на паутине, весело крикнул наверх, матери:

– А я вертикально верчусь!

«Странный малыш», – подумала мать и строго сказала:

– Вертикально – значит сверху вниз, отвесно, как падает камень.

Тем временем Номер Восемнадцатый успел запутать несколько соседних паутин – весь порядок разрушился, и получилась воздушная свалка. Паучиха закричала:

– Эй, кто хочет есть, должен соблюдать правила, иначе вы не построите ловчей сети! Начнём сначала. Подтянитесь все вверх!

Все хотели есть, и все начали сначала. Но то ли Номер Восемнадцатый был голоден меньше других, то ли больше других любил развлечения, но он не подтянулся вверх, а наоборот, выпустил из себя ещё кусок нити и стал раскачиваться ещё сильнее.

Рассерженная мать крикнула ему:

– Эй, Восемнадцатый! Ты всем мешаешь! Убирайся отсюда подобру-поздорову! – С этими словами она перекусила паутинку, и Восемнадцатый полетел по ветру, болтая всеми восемью ногами.

Согласитесь, не всякая мать так бы поступила, но у Паучихи были свои основания: ведь кроме этого, непослушного, у неё было ещё семнадцать детей, которых надо было за полчаса научить самостоятельной жизни. И пятнадцать минут из этого получаса уже прошли!

Семнадцать дисциплинированных и голодных паучат стали плести ловчие сети, а Номер Восемнадцатый летел с воздушным потоком между стволами сосен, потом – между верхушками кустов и наконец приземлился на куст земляники. Он обежал его со всех сторон – пахло прекрасно, и вид с земляники открывался замечательный: зелёные травинки стояли навытяжку, а между ними проглядывали синие и жёлтые цветы. Вдруг паучок откуда-то из-под листа услышал тихий плач. Он заглянул под лист – там сидел кто-то маленький, серенький и плакал.

– Что ты плачешь? – спросил паучок.

– У меня крыло порвалось, – ответило серенькое. – Видишь, дыра!

– Вижу, – ответил паучок Номер Восемнадцатый.

Действительно, жилки, из которых было сплетено крыло, в одном месте были порваны и перепутаны.

– Как это ты? – спросил участливо паучок.

– Сама не знаю. Я летела, летела и вдруг – раз! – зацепилась за что-то, и вот… – И серенькая стала снова плакать.

– Может, я починю, а? – спросил паучок.

– Попробуй, пожалуйста! – ответила сквозь слёзы серенькая.

Паучок присел на передние ноги, а всеми задними стал своей паутиной штопать дырку. Получилось!

– Ну вот, попробуй теперь взлететь! – предложил он серенькой.

Она взмахнула крылышками и взлетела. Сделала круг, села рядом с паучком и говорит:

– Просто не знаю, как тебя благодарить. Даже не верится, что я опять могу летать. А как тебя зовут?

Паучок Номер Восемнадцатый и сам был счастлив, он улыбнулся своими вытянутыми в трубочку челюстями:

– Не стоит благодарности. Это было совсем не сложно. Зовут меня Паук.

Серенькая попятилась:

– Правда? А я Муха. И мне говорили, что пауки едят мух!

– Да, я тоже что-то в этом роде слышал сегодня утром от мамы. Но у меня совершенно нет охоты тебя есть. Хотя вообще-то есть хочется. А что ты сегодня ела?

– Я пока ещё ничего не ела. Я только что вывелась, – ответила муха.

– А что тебе мама насчёт еды говорила?

– Когда мы вывелись, никакой мамы не было. Летели какие-то мухи, и одна нам крикнула: «Эй, мушки-малышки, осторожнее! Здесь много пауков». А какие они с виду, не сказала. И что есть на завтрак, не сказала.

Паучок расстроился от этих слов: не хотел он маленькую муху пугать.

– Да ты не волнуйся, – сказал он. – Я хоть и паук, но есть тебя не собираюсь, честное слово!

Муха на всякий случай отлетела подальше. Паучок понял, что она беспокоится.

Тут подул ветерок, и запахло чем-то прекрасным.

– Тебе не кажется, что запах очень приятный?

Муха принюхалась и согласилась, что запах ничего… Приятный.

И тогда они рванули прямо на запах и оказались возле куста земляники. А на нём много красных земляничин. С двух сторон они подобрались к самой большой ягоде и каждый куснул со своей стороны.

– Ну, как тебе? По-моему, вкусно! – сказал паучок.

– Не очень, – честно ответила Муха. – Но есть можно.

В это время дохнул ветерок с новым запахом – с помойки. Муха заволновалась.

– Мне, кажется, пора! – Она махнула крылышком и улетела.

Паучок Номер Восемнадцатый остался один. Он поел земляники, ему стало скучно. Потом захотелось ему что-то сплести. И он начал плести… Туда-сюда, вдоль и поперёк прокладывал он свои нити, и получились в конце концов очень славные качели. Сел Паучок на качели и стал раскачиваться. Ему очень понравилось, и он решил сплести ещё одни качели, и потом ещё много качелей, и они будут качаться на ветру, а он будет перепрыгивать на лету с одних качелей на другие…

А его братья-пауки к этому времени уже построили свои ловчие сети в укромном месте и внимательно наблюдали за сторожевой нитью, которая должна давать сигнал, когда кто-нибудь попадётся. Паучиха-мать их уже давно покинула.

А Муха тем временем нашла помойку. Там она встретила своих братьев и сестёр, которые роем вились над гнилыми помидорами, картофельной шелухой и рыбьими потрохами, выбирая себе еду по вкусу.

Все были заняты делом, только наш Номер Восемнадцатый не был ничем особенным занят. Он качался на качелях и время от времени кусал большую землянику. Он был маленький, а она такая большая, что даже не замечала, если её кто-то покусывает.

Паучиха-мать вспомнила о своём Номере Восемнадцатом и подумала: странный какой-то ребёнок, чудак, а может, сумасшедший?

А чудак Номер Восемнадцатый плёл теперь гамак и раздумывал, не заняться ли ему более полезным делом – например, починкой рваных крыльев…

Так он и сделал: открыл под земляникой мастерскую. Серенькая Муха часто прилетала к нему с просьбой подлатать крыло кому-нибудь из родственников, да и другие насекомые быстро узнали про мастерскую.

Среди жителей леса нашлись и любители качелей – самыми лучшими заказчиками стали божьи коровки.

Так и живёт под кустом земляники чудак-паук Номер Восемнадцатый, всем на удивленье. Некоторые чудаков не любят, говорят – надо жить как все, по правилам. А мне чудаки нравятся. Да и в правилах, честно говоря, мне больше всего нравятся исключения.

Ты только взгляни, до чего же всё интересно устроено: вот человек, он ходит на двух ногах, в крайнем случае – на четвереньках. А животные – совсем другое дело: одни бегают на четырёх, другие – на шести, третьи – на сорока лапах. Кто скачет, кто ползает, кто плавает.

А вот посмотри на Улитку. Она ползёт на своей толстой подошве, оставляя скользкий след. Ох уж этот след! Как он огорчает Улитку!

След этот всем животным не нравится. Их, конечно, можно понять. Спешит Сороконожка по делам, перебирает своими ножками – и вдруг как заскользит! И в одну минуту, как по ледяной горке, скатывается к самому подножию холма. А она на этот холм почти полдня влезала. Встала Сороконожка, ножки почистила – и ну кричать:

– Опять эта Улитка весь лес испакостила! Куда ни пойдёшь, всюду её скользкий след. Противная Улитка!

Огорчается Улитка: ведь она не нарочно следы оставляет, ей надо свою подошву специальным клеем смазывать, иначе не поползёшь.

А как-то раз Майская Жучиха вышла на прогулку с колясочкой, и как на грех – Улиткин след. Коляска, конечно, увязла в клею всеми колёсами. Жучиха её толкает вперёд – ни с места! Толкает назад – никак! И сама Жучиха увязла по колено. Дети в коляске проснулись, крик подняли. Одна маленькая девочка-жучиха так раскричалась, что даже чепчик потеряла. А по лесу ветер гуляет – недолго и ветрянкой заболеть. Уж на что Майская Жучиха важная дама, не выдержала и закричала:

– На помощь! На помощь!

Улитка с самого верха холма увидела эту картину, втянула подошву, зажмурилась – и покатилась вниз на всех парах. Первая подоспела: и Жучиху, и коляску вытащила, колёса листьями обтёрла. А Жучиха хоть бы спасибо сказала! Нет! Никакого спасибо!

– Безобразие! – кричит Жучиха. – Весь лес испортили! Гадость какая!

Неприятно Улитке: ведь она не нарочно лес пачкает.

А однажды такая история произошла – просто ужас! Один рыжий муравей нёс в свой муравейник большую связку сосисок. Между прочим, ещё неизвестно, где он их взял. Про этих рыжих давно идёт слух, что они на руку нечисты. И вот тащит рыжий муравей эту связку сосисок на спине, а крайняя сосиска у него на всякий случай в челюстях зажата. Бежит этот рыжий муравей напрямик, дороги не разбирает, по сторонам не смотрит, не оглядывается – и не заметил, как сосисочная связка размоталась и прилипла к Улиткиному следу. И оказался рыжий муравей как пёс на привязи. Вцепился в последнюю сосиску мёртвой хваткой, потянул изо всех сил связку – она и оборвалась. Раскричался рыжий муравей на весь лес:

– Муравьи! Спасайте сосиски!

В одно мгновенье примчались тысячи муравьёв, лапками размахивают, шумят, кричат:

– Это Улиткины дела! Какая неряха!

– Покусаем её!

– Жалобу напишем!

– Выгоним её из лесу!

– Противная Улитка!

А Улитка сидит под большим листом и плачет:

– Противная я! Противная! Ну почему я такая противная?

Горько ей и обидно. Что же делать? Как жить ей в лесу, такой противной?

«Уйду я из лесу! – решила Улитка. – Уйду навсегда!»

И поползла она, обливая слезами дорогу, оставляя за собой липкий след. К ночи доползла до маленького городка, приткнулась возле крыльца почты и заснула.

А наутро пришла на почту тётя Валя со своим сыном шести лет по фамилии Ромашкин. Ромашкин первым заметил спящую Улитку и указал на неё матери.

– Фу, противная какая! – сказала тётя Валя, ковыряя ключом в замке. – В руки её не бери!

От этих слов Улитка и проснулась. Тётя Валя ушла в служебное помещение, а Ромашкин немедленно посадил Улитку на ладонь, подул на неё и сказал:

– Улитка, Улитка, высуни рога, дам тебе кусочек пирога!

Улитка высунула рога, но пирога у Ромашкина не было, и стало ему неловко.

– Мама, – закричал Ромашкин, – дай мне пирога!

Тётя Валя удивилась и крикнула из служебного помещения:

– Ты же только что позавтракал! Нет у меня никакого пирога!

Тогда Ромашкин вывернул свои карманы, нашёл три горошины, положил их на ладонь возле Улитки и сказал:

– Нет пирога. Ешь вот горошек.

Поползла Улитка к горошинам, а за ней на ладони Ромашкина остался клейкий след.

Тем временем на почту пришёл первый посетитель, человек престарелый, но с большим голосом. Принёс огромный конверт. Адрес написал, суёт конверт в окошко. Хочет тётя Валя конверт заклеить, взяла пузырёк с клеем, а он пустой.

– Извините, – говорит, – клей у меня весь вышел.

Тут человек с большим голосом как закричит:

– Безобразие! Почему клея нет? Дайте жалобную книгу!

Услышал Ромашкин этот крик, кое-что сообразил, быстро в служебное помещение прибежал и Улитку на конверт посадил. И Улитка тоже быстро сообразила, что ей делать: аккуратно по кромке конверта поползла, где надо – повернула, где надо – остановилась.

Человек в окошечко заглянул и замолчал: никогда он такого не видывал, чтобы улитки конверты заклеивали.

Ушёл человек. А тётя Валя на Улитку посмотрела внимательно и говорит:

– А ведь она симпатичная! И меня выручила!

С тех пор поселилась Улитка на почте. Она там и живёт, и работает – конверты заклеивает, марки прилепляет. И вполне счастлива. Тётя Валя приносит ей из дому пироги с зелёным луком и картошкой, а Ромашкин выводит Улитку погулять после окончания рабочего дня.

Когда настала осень, а во дворе похолодало и стало дуть от окон, Ромашкин с Улиткой окна заклеили. Улитка ползла по раме, а Ромашкин длинные бумажные полосы к её следу прикладывал и приговаривал:

– Вот умница! Вот какая полезная Улитка у нас! Теперь из окон дуть не будет!

А что Улитка противная – кто это выдумал?

На улице Планетной жил Старый Охотник с двумя собаками – Розой и Джеральдом. Каждое воскресенье ранним утром они садились в электричку на станции Гражданской и ехали два часа до деревни Перхушково, где охотились с восьми утра до самого обеда.

Сразу за деревней было большое поле, на котором росло что посадят: когда картошка, когда баклажаны, когда апельсины. А за полем начинался перелесок – в нём жил Заяц, за которым они охотились.

Заяц был старый и невероятно нахальный. Он где-то узнал, что его занесли в Красную книгу, и охотников совершенно не боялся. А наши охотники как раз боялись, что он им попадётся и придётся им, охотникам, его убить. А им этого ох как не хотелось, потому что, во‐первых, Зайца было жаль, хоть он и большой нахал, а во‐вторых, если его убить, то где же им второго-то найти, чтоб за ним охотиться? Всем известно, что в Московской области слонов по крайней мере трое имеется в Московском зоопарке, а сколько зайцев – неизвестно!

По этой причине охотники наши шли по лесу осторожно, боялись Зайца встретить, а то вдруг выскочит прямо на ружьё, что тогда делать? Заяц, конечно, изо всех сил старался попасться им на глаза. Он поджидал их возле платформы и вертелся вокруг них весь путь – то вперёд забегал, то дорогу им пересекал.

Трудно приходилось охотникам. С каждым разом всё труднее. Бегали они взад-вперёд, чтобы с Зайцем не столкнуться. К полудню так устали, что свалились под кустик – отдохнуть и пообедать. Но Заяц им и тут покоя не даёт: выхватил бутерброд прямо из рук, а пока Охотник собирал хворост для костра, взял и перевернул термос с компотом.

Охотник так рассердился, что пригрозил ему:

– Имей в виду, если будешь себя так вести, пристрелю! Ни на что не посмотрю!

Но Заяц с наглым смехом прыгнул в кусты, издевательски выставив хвостик.

Расстроились охотники и пошли к станции раньше обычного. А на станции ещё магазин уценённых товаров не закрылся, работает. Заглянули туда. Там было много чего хорошего: резиновые сапоги – все на левую ногу, дуршлаг без дырочек, утюг, который случайно сделали из пластмассы, а также фуражки от школьной формы, которую давно отменили. Фуражечки были неплохие и стоили всего ничего.

– А-а! – сказал Охотник. – Мне, конечно, не подойдёт, а вот тебе, Джеральд, купим! И Заяц тебя в фуражке, может, не узнает и будет вести себя поприличней!

И купил Джеральду фуражку. Джеральд доволен. А Роза расстроилась: ей тоже захотелось головной убор…

– А мне? – спросила Роза. И Охотник понял, что она права. Но в магазине уценённых товаров ничего подходящего не было, и тогда они сели в электричку и поехали в Москву. Проехали мимо своей станции Гражданской, доехали до Рижского вокзала, а оттуда – в центр, на Тверскую улицу, в самый большой шляпный магазин. Роза смотрит по сторонам: шляпок много, но ей ни одна не нравится. Примерила синюю с виноградом, розовую с бабочкой, лыжную с помпоном. Нет, ни одна не годится.

Тут Джеральд выручил:

– Зачем, – говорит, – тебе ШЛЯПКА? Лучше купим ШЛЮПКУ!

Обрадовался Охотник:

– Здорово ты, Джеральд, придумал! Мы тогда на Зайца будем охотиться с воды. Тут уж он у нас под ногами не повертится!

Пошли они в спортивный магазин – тут же, на Тверской улице. Видят, есть шлюпка – резиновая, надувная, оранжевого цвета. И купили её.

В следующее воскресенье поехали на охоту и шлюпку с собой взяли. Дотащили до реки, надули, спустили на воду. А Заяц в кустах от нетерпения дрожит: что же они не охотятся? Он, можно сказать, всю неделю ждал.

Сели охотники в шлюпку и поплыли. Заяц по берегу бежит и кричит:

– Это нечестно! Вы же охотники, а не рыбаки какие-нибудь! У вас и удочек нет! Только ружьё!

А охотникам хоть бы что! Джеральд в фуражке гребёт, Роза у руля, а сам Охотник в бинокль смотрит. Всё видит: и птичку на ветке, и картофельно-ананасное поле, и даже Останкинскую башню вдали. А Зайца не видит! Потому что бинокль так устроен: далёкое становится ближе, а ближнего совсем не видать!

Заяц за ними вдоль берега бежит, запыхался.

Наконец надоело охотникам плыть, остановились, вылезли из шлюпки на берег и шлюпку на берег вытащили. А Заяц тут как тут, смотрит из-за кустов. А охотники на него – ноль внимания.

Рассердился Заяц. Подкрался к шлюпке и своими острыми зубами раз-раз! – и прогрыз в резине дырку. Охотник услышал подозрительный свист – видит, воздух из шлюпки выходит и шлюпка на глазах превращается в блин. А рядом нахальный Заяц сидит и, за живот взявшись лапами, хохочет, заливается.

Тут Охотник – уж на что добрый человек был – так рассердился, что бросил ружьё в сторону, схватил Зайца за шиворот и закричал громким голосом:

– Роза, Джеральд! Идите сюда! Посмотрите, что этот нахальный Заяц сделал! Он прогрыз нашу шлюпку. И за это мы устроим ему сейчас… ШЛЁПКУ!

И что вы думаете? Отшлёпали! Как следует отшлёпали! И когда шлёпку закончили, Заяц так скакнул в кусты, что больше с тех пор его не видели. То есть немножко, конечно, видели: то ушко заячье из кустов мелькнёт, то хвостик, но без нахальства, а как раз в меру, ровно столько, чтобы охотники чувствовали себя охотниками, а Заяц – зайцем.

А что магазин уценённых товаров в воскресенье работал – так ведь это сказка!

Мама выходит на крыльцо – какая прекрасная погода! Она плюёт на палец, выставляет его подальше – и ветер самый южный.

– Дети, быстро собираемся на речку!

О, сколько детей у этой толстой симпатичной мамы. Давайте сосчитаем!

Тот, который с соской в коляске, – раз!

Тот, который всё время ковыряет в носу и держится за мамину юбку, – два!

Девочка, которая всегда обижена, – три!

Близнецы, которые постоянно дерутся, – четыре и пять!

В очках, который читает толстую книжку, – шесть!

Старшая сестричка, которая всё время командует, – семь!

Вот это семья!

А ведь есть ещё и папа, который шофёр большого грузовика. Вот его фотография на стене!

– Дети, быстро собираемся на речку! Заперли окна? Выключили свет? Проверили плиту? Вперёд!

Ещё и кот хочет идти на речку? Ну нет, сиди дома! И кот остаётся дома. Ему и дома неплохо.

И все, кроме кота, отправились на речку – забавная это картина.

Очкарик не хочет закрывать своей книжки, он читает на ходу – и спотыкается.

Споткнулся и задел случайно девочку, которая всегда обижается.

Она заплакала.

Близнецы её дразнят и, как обычно, начинают драться.

Тот, который ковыряет в носу и держится за мамину юбку, хочет птичку, которая на дереве.

Старшая сестра вместо птички даёт ему цветочек.

А малыш в коляске просто кричит «уа-уа».

Вот наконец они пришли к речке – замечательное купание. Они перебаламутили всю эту маленькую речушку. Солнце стоит уже высоко.

– Мы хотим есть, – сказали близнецы.

И дети на все лады закричали: «Есть, есть!»

– Ну что же, пойдёмте домой. Действительно, пора обедать, – сказала мама.

И они пошли домой в том же самом порядке: старшая сестра с цветочком, очкарик, близнецы, девочка, которая обижается, малыш, который держится за мамину юбку, и малыш в коляске.

– Что будет на обед?– На закуску – винегрет!– А на первое – лапша,Очень-очень хороша.– На второе всем омлет!Разве это не обед?– Нет, нет, нет, нет…Это вовсе не обед!– Ты забыла про компот!Вот! Вот! Вот!

– Я пошутила, дети, как же без третьего?

Я на третье всемПриготовила крем!

И хотя все очень устали, есть хотели так сильно, что почти бежали, только немного переговаривались на ходу.

– На закуску – винегрет?

– Винегрет!

– А на первое лапша?

– Лапша!

– А на второе омлет?

– Омлет?

– А на третье – крем?

– Всем! Крем!

Наконец подошли к дому.

Мама открыла сумку – где же ключ? Он висел на синем шнурке!

Вот она высыпала из сумки всё-всё, что в ней лежало: платок, помаду, расчёску, деньги, трамвайные билеты, записную книжку, яблоко и даже… маленькую клизму. А ключа на синем шнурке нет!

Тогда мама стала искать в коляске. Может быть, ключ упал туда, когда она брала малыша? Перевернули коляску: из неё выпала подушка, одеяльце, погремушки, три детских ботиночка, гаечный ключ и кофейная мельница.

Тогда все начали выворачивать карманы. Гора вещей росла: в кучу полетели старый будильник, парик, оправа от очков, фантики, марка, недоеденный бутерброд, шарики, заколки, фонарик, камни, красное стёклышко.

Но ключа на синем шнурке не было. Тогда мама села на крыльцо и задумалась: может быть, она потеряла ключ, когда купалась в речке? И она представляет себе, как она плывёт, а с шеи у неё слетает синий шнурок, на котором висит ключ. Он падает на дно, и толстый сом глотает его!

Или… она потеряла ключ по дороге! Его подобрала ворона и вплела в своё гнездо, а теперь в отверстие ключа выглядывает воронёнок…

Но как же обед?

– Мы хотим есть!

– Я знаю, я влезу в форточку! – сказал один из близнецов. И вот он уже наполовину в форточке. Но голова его проскочила, а плечи застряли.

– Нет, он неправильно лезет, – закричал второй близнец и полез в ту же форточку, но вперёд ногами – и тоже застрял!

– У нас остался только один выход, – говорит очкарик и лезет по водосточной трубе на крышу. Он ползёт по крыше и влезает в печную трубу. И тоже застревает.

Тут малыш, который держится за юбку, делает испуганное лицо.

Он говорит:

– Хочу а-а. – И бежит к двери.

Он толкает её, и дверь открывается. Оказывается, дверь вообще была не заперта!

Мама озабочена: но куда же делся ключ?

Все вваливаются в дом. Малыш сидит на горшке. Обед стоит на столе. Мама вытягивает из окон близнецов. Раздаётся гудок: это приехал папа к обеду. Он на автокране. Он снимает с крыши сына-очкарика. Вся семья за столом.

Уже съели винегрет, первое и второе, и мама идёт в кухню за кремом. Но где крем?

На кухонном столе стоит большое блюдо из-под крема.

Рядом с ним спит тот, кого не взяли на речку.

Кот! А у него на шее висит ключ на синем шнурке!

Один мальчик, который не был ни добрым, ни злым, спросил однажды у мамы: «Я добрый?» Он, конечно, был уверен: мама ответит, что он добрый. Но мама сказала совсем другое:

– Не знаю, дружочек. Я люблю тебя, но пока не знаю, добрый ли ты.

И мальчику ужасно захотелось быть добрым. Тогда мальчик взял свои старые игрушки: красивую машинку без одного колеса, настольный бильярд, где не хватало шариков, плюшевую обезьяну, с которой он давно не играл, и два начатых, но до конца не изрисованных альбома – вынес во двор и подарил своим друзьям.

А потом пришёл к маме и спросил у неё:

– Мама, а теперь я добрый?

Он был уверен, что мама скажет ему: «Да, теперь ты добрый!»

А мама его спросила:

– А тебе было жалко расставаться со своими игрушками?

– Нет, ни капельки не жалко, ведь они были старые.

И мама сказала:

– Я думаю, что пока ты ещё не стал добрым.

Но мальчику очень хотелось быть добрым и хотелось, чтобы мама похвалила его.

Поэтому он взял свою любимую книжку, новенькую железную дорогу, электрический фонарик и ножичек с двумя лезвиями, пошёл во двор и подарил своим друзьям.

А потом пришёл к маме и рассказал ей об этом. Мама удивилась (мальчику даже показалось, что немного огорчилась) и спросила его:

– А тебе не было жалко дарить свои любимые игрушки?

– Знаешь, мне очень было жалко и сейчас ещё жалко, но мне очень хочется быть добрым.

– И всё-таки я не думаю, что ты стал добрым…

Это было очень обидно и не совсем понятно. Отдал без жалости – не добрый, пожалел, отдав, – и всё равно не добрый. И мальчик подумал, что это невозможно – быть добрым.

А было мальчику уже шесть с половиной лет. И он давно хотел пойти в школу. Дедушка подарил ему красивый ранец. Но в школу мальчика в этом году не приняли, потому что семь лет ещё не исполнилось. И он спрятал свой ранец подальше, как самую большую драгоценность.

Накануне первого сентября, когда дети, которым исполнилось семь лет, собирались в школу, в дом к мальчику пришла огорчённая соседка. Её дочка Света должна была идти в школу, а ни портфель, ни ранец они не успели купить, потому что только вчера приехали с юга. А сегодня уже поздно и все магазины закрыты. И вот теперь Света плачет, как же она пойдёт в школу без портфеля.

А мальчик давно дружил со Светой, потому что они ходили вместе в детский сад, и девочка она была неплохая, но немного плаксивая. Но в эту минуту мальчик подумал совсем о другом – ему стало жаль девочку, он побежал в свою комнату, вытащил из шкафа ранец, тёмно-красный, с толстым ремнём и квадратным замком, и принёс на кухню, где сидела его мама вместе со Светиной мамой.

– Вот, – сказал он, – отдайте Свете, я ведь в этом году не иду в школу, а к будущему мне дедушка ещё раз купит.

И в это время он совсем не думал о том, жалко ему или не жалко нового ранца. Может, просто ещё не успел пожалеть?

А Светина мама просияла и сказала:

– Какой ты добрый, оказывается. Спасибо тебе. Вот Светочка-то обрадуется!

Он всё ещё не думал о том, жалко ему или не жалко, просто было очень приятно, что Света перестанет плакать и обрадуется. И убежал. А мама подумала: «Мой мальчик, кажется, научился быть добрым…»

Некоторые умеют сидеть на месте, а Васе всё не сидится:

– Лен, Лен, давай меняться!

Но Лена и головы не поворачивает. Вася вынимает из кармана переводную картинку. Лена косит глазом.

– На ластик! – шепчет Вася.

Лена, не поворачивая головы, суёт ему ластик, берёт картинку.

Вася присоединяет к ластику жвачку и оборачивается назад:

– Петь, Петь, давай меняться!

Петя кивает и протягивает Васе календарик и скрепки.

– Лен! Лен!

– Вась! Вась!

– Петь! Петь!

Все начинают меняться. В классе идёт тихая и тайная возня. Под партой рука встречается с рукой. Солдатик, батарейка, шоколадная конфета, брелок, иностранная марка, камушек с дырочкой посередине, авторучка переходят из рук в руки.

Рядом с Васей вырастает горка предметов. Вокруг него движение, вздохи, шёпот.

Учительница оборачивается от доски к классу, улавливает движение:

– Вася, поменяйся…

Вася живо поднимает голову:

– На что?

– …поменяйся местами с Таней.

Вася берёт ранец и ворох наменянных предметов и пересаживается на другое место. Звенит звонок.

Довольный Вася идёт домой. Ранец набит, из карманов торчат трофеи: авторучки, фломастеры, перочинный нож. Руки полны добра: автомобильчик, рогатка, пистолет, пустая оправа от очков, яблоко…

Навстречу идёт девочка с клеткой. В клетке попугай. Вася в восхищении смотрит на птицу:

– Давай меняться! – предлагает он.

– На что? – спрашивает девочка.

– На всё! – отвечает Вася, вываливая перед ней всё своё богатство.

– А ты не прогадаешь? – улыбаясь, спрашивает девочка.

– Это уж моё дело! – отвечает Вася.

Девочка даёт Васе клетку с попугаем, он подмигивает девочке. Девочка берёт Васино добро и, помахав рукой попугаю, уходит.

Вася в восхищении:

– Вот это обмен! Да я на этого попугая велосипед выменяю!

Попугай смотрит на Васю, Вася – на попугая. Вася перехватывает клетку и закидывает на плечо ранец. Попугай клювом открывает дверцу и вылетает. Он летит вслед удаляющейся девочке, превращаясь в крылатый велосипед. Вокруг велосипеда взвивается стайка обменянных вещей, тоже крылатых. Вася держит пустую клетку. Он обескуражен.

– Куда? Куда? – кричит он.

Попугай оборачивается и хрипло отвечает:

– Искать настоящих хозяев!

Некоторые считают, что разумными бывают только люди, другие думают, что у животных тоже есть разум, а есть и те, кто точно знает, что кое-каким разумом обладают и все вещи без исключения: утренний ветерок, вода из-под крана, сам кран, чайник, велосипед и трамвай. Как и люди, все эти вещи бывают умными и глупыми, добрыми и злыми… Это история про Трамвай – очень симпатичный старый трамвай, которому пришла пора выходить на пенсию.

Трамвай под номером 1517 въехал в трамвайный парк, где обычно ночевал. Водитель и кондукторша ушли, он остался один в окружении спящих трамваев. Он очень любил это ночное время, хотя лентяем не был и свою работу тоже любил. Ему не было скучно ходить по одному и тому же кольцевому маршруту всю свою жизнь с шести утра до двенадцати ночи каждый божий день, хотя остановки были одни и те же, и люди, которых он возил, тоже были одни и те же, и разговоры они вели одни и те же. Трамвай даже знал, кто на какой остановке входит и на какой выходит. Остановки тоже были давно известные, но некоторые были приятные (как «Зоопарк» или «Кинотеатр»), а некоторые – не особенно: например, на остановках «Больница» или «Полиция» часто входили заплаканные или раздражённые люди.

Трамвай так много лет ходил по одному и тому же маршруту, что помнил, как менялся город: маленькие дома с палисадниками, дворами, в которых росли подсолнухи и золотые шары, давно снесли, на их месте построили многоэтажки и торговые центры, сами же люди стали по-другому одеваться и завели множество машин. Детей становилось всё меньше, а машин – всё больше, потом их стало так немыслимо много, что они мешали движению Трамвая. И ещё появилась реклама, которой раньше вообще не было. Чего только не предлагали: лучший на свете кофе, лучшие на свете ботинки, лучшие на свете автомобили…

А нынешней весной на перекрёстке повесили огромный рекламный щит с надписью «Посетите Южный берег Крыма!». На огромном щите было нарисовано синее море с волнами и купающиеся люди. Эта картинка так понравилась Трамваю, что он всегда старался постоять на этом перекрёстке лишнюю минутку. Водитель удивлялся, почему это Трамвай не сразу двигается с места.[1]

У Трамвая, как у многих стариков, появилось что-то вроде бессонницы – и тогда он представлял это море, и белые барашки на волнах, и голубые кораблики…

«Автобусом быть приятнее, чем трамваем, – думал он, – потому что он не связан с этими дурацкими рельсами, может ехать по любой дороге, куда ни вздумается. А кораблик – просто счастливец, ему вообще дорога не нужна, плыви куда хочешь. Ах, жаль, что я не автобус, уж не говоря о кораблике…»

Однажды, когда у Трамвая был выходной, к нему под навес зашёл маленький мальчик. Он был сыном кондукторши Лидии, она привела его посмотреть трамвайный парк. Мальчик тянул за собой на верёвке игрушечный трамвайчик – красный, блестящий, очень красивый. Трамвай просто залюбовался на него.

«Ах ты, малыш, – ласково подумал он, – совсем как настоящий!» И от умиления слегка зазвонил в свой звонок. Маленький трамвайчик отозвался, тоже тихонько звякнул… Так они поздоровались.

Такой малыш – и умеет ходить без рельсов! «Вот бы и мне так научиться, – размечтался Трамвай. – Нет, я слишком стар, чтобы научиться чему-то новому…»

– А ты всё-таки попробуй, – прозвенел трамвайчик. – И без рельсов можно отлично ездить!

Тут мальчик потянул верёвку, и трамвайчик неохотно последовал за ним, оглядываясь на ходу.

Когда настала ночь, Трамвай, как обычно, мучился бессонницей под своим навесом, но под утро заснул, и ему приснилось, что он плывёт по морю. Тёплые волны омывали ему бока, брызги ударяли по стёклам. Он качался на волнах, и звонок его звенел сам собой от радости. Он чувствовал себя свободным и лёгким, как воздушный шарик.

2

Проснулся Трамвай от разговора: старый водитель Константин разговаривал с кондукторшей Лидией.

– Да, он совсем старик, Лидия, он ведь старше меня, а мне уж скоро шестьдесят стукнет. У нас во всём трамвайном парке такой старый он один остался. Его ровесники уж давно на металлолом пошли. – И он похлопал красный трамвайный бок. – Обоим нам на пенсию пора…

– А мне жалко. Мне эта допотопная модель больше теперешних нравится, – отозвалась Лидия.

– Отслужил, морально устарел. Теперь нужен специальный подъёмник для инвалидов, сидения мягкие, автоматические двери… А этого на переплавку.

– Жалко! – огорчилась Лидия.

– Сегодня мы на нём последний раз выезжаем. Его списали. Завтра мы с тобой на новый пересядем. Мне тоже нашего старика жалко, – вздохнул водитель и сел в кабину.

Лидия заняла своё кондукторское место. Константин двинул рычаг, и они выехали из трамвайного парка на маршрут.

Ехал Трамвай медленно, размышляя о новости. Неужели сегодня он последний раз едет по своему любимому маршруту? Водитель передвинул рычаг, чтобы увеличить скорость, но скорость не увеличилась.

«Да, старичок наш и правда сдаёт», – подумал водитель.

Откуда ему было знать, какие горькие думы одолевали Трамвай?

Трамвай остановился на первой остановке, возле завода, впустил рабочих, закончивших ночную смену. Но Трамвай не прислушивался к их разговорам, не радовался знакомым лицам. Время от времени он замирал, потом вздрагивал, слегка подбрасывая пассажиров.

Когда подъехали к большой рекламе, приглашавшей посетить Южный берег Крыма, Трамвай заплакал. Водитель удивился: почему вдруг запотели передние окна, когда на улице такая прекрасная погода? И включил щётки, очищающие стёкла от влаги.

«Какой ужас! В переплавку!» – огорчался Трамвай, воображая свирепый огонь, сжигающий красную краску и расплавляющий металлические бока. И остановился.

Водитель вышел проверить, не слетела ли трамвайная дуга, но всё было в порядке.

– Лидия! – крикнул он кондукторше. – Придётся аварийку вызывать.

Тут Трамвай опомнился и поехал.

«Надо взять себя в руки», – подумал Трамвай, хотя никаких рук у него не было, он просто знал, что люди так говорят в случаях большого огорчения. Он послушно тронулся и поехал, тормозя в нужных местах и останавливаясь точно на остановках. Только проезжая мимо рекламы с нарисованным морем, чуть-чуть замедлял свой ход.

3

Наступила последняя ночь. Трамвайный парк погрузился в сон. Не спал только Трамвай номер 1517. Он за свою долгую жизнь успел полюбить девочек с портфелями, и мальчиков с футбольными мячами, и ребят с нотными папками, которые выходили на остановке «Музыкальная школа», и замечал, как они вырастают, становятся учителями, везущими новых первоклассников в музей на экскурсии, рабочими, выходящими на остановке «Завод», или продавцами в новом торговом центре, а потом они входили и садились на деревянные скамейки с новыми малышами, и некоторые успели сделаться старичками с палочками и старушками в шляпках… И вспомнил он тот игрушечный трамвайчик, который привёз на верёвочке Лидин сынок. Как сказал этот малыш? И без рельсов можно отлично ездить! Может, попробовать?

И он попробовал. Сначала немного боком сошёл с рельсов, потом дёрнулся раз, другой, чуть-чуть двинулся вперёд, потом назад. Стало страшно. Он хотел вернуться на рельсы. Но встать обратно оказалось даже труднее. Он постоял на своём привычном месте, но слова игрушечного трамвайчика не давали ему покоя – надо попробовать! И он снова сошёл с рельсов, и теперь это было легче, и снова двинулся взад-вперёд – и покатился. Докатился до ворот. Они были открыты: сторож спал крепким сном, потому что давно потерял бдительность – ни разу никто не угонял трамваев и ни один трамвай не убегал без рельсов неизвестно куда. Вот он и спал, забыв даже ворота притворить.

Езда без рельсов была непривычна, но с каждой минутой Трамвай двигался всё увереннее. Он хотел ехать вдоль рельсов, по своему всегдашнему маршруту, но быстро сообразил, что теперь свободен и может ехать в любую сторону. И он поехал в ту сторону, где уже светлело, – на восток. К тому времени, как рассвело, он выехал из города. Движение на дороге становилось всё оживлённее, и многие водители удивлялись, махали руками и показывали на него пальцами: они никогда прежде не видели такого самоходного трамвая.

«Надо спрятаться, пока так много машин», – решил Трамвай и съехал с дороги на удобную площадку.

– Побуду здесь до вечера, а вечером продолжу путь. – И, утомлённый этим первым в своей жизни путешествием, Трамвай задремал.

4

Но спал он недолго. Его разбудила какая-то странная возня в салоне:

– Теперь ты мой единственный друг! Я к ним ни за что не вернусь! Мы с тобой убежим и так спрячемся, что они в жизни нас не найдут…

В салоне откуда-то возникла девочка с белым щенком.

– Н-да… Откуда ты взялась, девочка? – спросил Трамвай.

– Говорящий трамвай! Я таких никогда не встречала! – слегка удивилась девочка.

– Да мы все говорящие, если нужно. Обычно не нужно… Так откуда ты взялась? – повторил Трамвай.

– Честно? Я вчера сбежала из дома, и села в трамвай, и долго-долго ездила кругами, а потом заснула здесь, лёжа на сиденье, потому что не хотела домой идти. – Девочка поцеловала щенка в ухо.

Щенок затряс головой.

– Сбежала из дома? И я сбежал из дома, – обрадовался Трамвай такому совпадению. – А ты почему сбежала?

– А я принесла домой вот его. – Она приподняла щенка повыше. – А они мне говорят: мы тебя с собакой в дом не пустим. Отнеси туда, откуда взяла.

– Ну?

– Ничего! Я ушла и всё! Если они не хотят меня пустить с моим щенком, я с ними жить не буду!

– А они – это кто? – поинтересовался Трамвай.

– Все! Мама, папа и бабушка! В один голос!

– Ну а дальше что?

– Честно? Не знаю! Я только знаю, что со своей собакой я не расстанусь! И к ним не вернусь! – И она подула щенку в другое ухо, и он радостно замотал головой.

– Интересное совпадение! Я тоже вчера сбежал из дома, то есть из трамвайного парка. И я тоже туда возвращаться не собираюсь!

– Хорошо! Значит, мы не возвращаемся вместе! А тебе собаки нравятся? – спросила на всякий случай девочка.

– Я с ними мало знаком. Вход в общественный транспорт с собаками запрещён. Даже с кошками нельзя!

– Ты хочешь сказать, что ты меня с собакой не пустишь? – возмутилась девочка.

– Ну ты же всё равно вошла! И щенок такой милый… Пусть едет. Только вот куда вы собрались ехать?

– Это мне совершенно всё равно. Главное, чтобы не было холодно.

– Южный берег Крыма подойдёт?

– Конечно! Очень даже подойдёт! Я в прошлом году была с родителями в Крыму, мне там очень понравилось!

Трамвай даже подскочил немного на месте от радости:

– Прекрасная компания! Мы все вместе едем на Южный берег Крыма! Ты дорогу знаешь?

– Сообразим! Нам надо на юг. Мне папа давно уже объяснил, как находить стороны света по солнцу. Сейчас выясню!

Девочка спрыгнула с подножки, прижимая к себе щенка, – и исчезла.

5

Девочки не было так долго, что Трамвай подумал, что она не вернётся. Он погрустнел: в путешествии приятно иметь спутника, да ещё и с собакой. Но девочка через некоторое время вернулась.

– Ты едешь не в ту сторону, – сразу же сказала она. – Нам надо на юг, а эта дорога идёт на восток. Поворачивай!

Ближе к вечеру Трамвай двинул на юг. Теперь было повеселей – их теперь было трое: Трамвай номер 1517, девочка Маша и щенок Джек.

Дорога была длинная и с приключениями – но про дорожные приключения будет рассказано в следующий раз. Пока можно сказать, что двигались они на юг целых восемнадцать дней, и вовсе не по автострадам, а по малым просёлочным дорогам, а иногда и просто по бездорожью. Приходилось пересекать реки, перебираться через железнодорожные рельсы, объезжать огромные города и стройки, но с пути они не сбивались – дорога шла на юг, и с каждым днём становилось всё теплее. А однажды, под вечер, когда вдали показались холмы, а за холмами уже были видны горы, начался страшный ливень. Воды было так много, что Трамвай даже подумал, что, может, это и есть море, которое на них сверху обрушилось. Или настоящий потоп? Он остановился и решил переждать эту падающую с небес воду.

6

Потом дождь закончился и начался рассвет. Маша с Джеком ещё спали на заднем сиденье, а Трамвай опять увидел ту самую рекламу, которая висела на перекрёстке в его родном городе. Только всё было не нарисованной картинкой, а на самом деле!

Земля, по которой он ехал восемнадцать дней и ночей, сбивая колёса, плавно перешла в береговой песок, а на песок набегали отороченные пеной голубые волны. А дальше их цвет сгущался, они становились всё более синими, линия горизонта отчерчивала тёмно-синее море от голубого неба, на котором не было ни облачка. И даже голубой корабль раскачивал белый парус у самого горизонта, как на той рекламе. Жёлтый песок пляжа был чист – правда, ни одного человека на берегу не было. Было ещё слишком рано.

– Южный берег Крыма! – обрадовался Трамвай и зазвенел изо всех сил, отчасти от радости, а отчасти выполняя роль будильника. Маша и Джек проснулись и вышли из салона, спрыгнув с подножки.

– Ура! – закричала Маша. – Мы приехали!

Джек понёсся к воде. Остановился перед волной, понюхал, лизнул и бросился в море. Маша побежала за ним, снимая на бегу платье. И тоже нырнула в воду.

«Точно как на рекламе. Всё без обману!» – порадовался Трамвай.

Маша и Джек болтались возле берега, потому что они хоть и держались на воде, но плавать по-настоящему не умели.

Увязая искривлёнными и покалеченными колёсами в песке, Трамвай приближался к воде. Ночной дождь хорошо промыл его сверху, но не изнутри. Очень хотелось в воду. И он въехал в море по колёса, а потом открыл дверцы, чтобы вода вошла в салон. И это было так приятно: волны проходили по салону от двери к двери и вынесли и мусор, и песок. Трамвай шёл всё дальше, и вода уже стала заливаться в окна, когда он понял, что вот так можно просто утонуть. И он дал задний ход, поближе к берегу, и излишек воды вылился…

«Я же научился ходить без рельсов! Может, я научусь и плавать?» – подумал Трамвай.

И он немного отступил назад, а потом устремился вперёд, немного подпрыгнув. Ему показалось на одно мгновенье, что он как будто завис между небом и землёй. Ещё разок! И ещё! Он разбежался и, оторвавшись от земли, чуть-чуть заскользил по воде…

Маша и Джек, вопя от радости, кувыркались около него, подбадривали визгом и лаем.

«Кажется, я немного плыву», – подумал Трамвай.

– Прощай, Маша! – крикнул он.

И действительно поплыл. Это оказалось легко. Даже легче, чем ехать без рельсов. И он плыл всё быстрее и быстрее. И Южный берег Крыма остался далеко позади.

Над землёй сиял летний день, на пляж пришло множество людей. И картина была точь-в-точь как на знакомом перекрёстке. Маша с Джеком купались изо всех сил, но издали их уже нельзя было различить.

7

Маша плавала и ныряла долго, а потом почувствовала, что страшно проголодалась. Тогда Маша сделала то, к чему она привыкла за время путешествия с Трамваем: она подошла к первому попавшемуся мужчине, сказала, что очень голодна, и попросила купить ей пирожок. Это был проверенный номер: мужчины покупали бутерброд, или пирожок, или даже пирожное и никогда ничего не спрашивали. С женщинами – другое дело: они сразу начинали спрашивать, где родители, не потерялась ли она…

Но этот первый попавшийся мужчина в плавках оказался полицейским, который как раз снял форму, чтобы искупаться. Он быстро залез в карман формы, которая, аккуратно сложенная, лежала на песке, вынул из кармана фотографию и взял Машу за руку:

– А-а, так ты Маша? С собакой? Тебя родители по всей стране ищут! И собаку твою! Вот! Повсюду ищут!

И он протянул Маше лист бумаги, на котором была отпечатана Машина фотография и такой текст: «Разыскивается Маша Китаева с собакой».

– Ага! – неожиданно обрадовалась Маша. – Джек! Наша взяла! Они согласились на собаку! Поехали домой!

И она пошла с полицейским, который повёз её домой… Рядом с ней бежал Джек. Он не возражал против Машиных родителей, тем более что и они согласились принять его в дом.

А Трамвай плыл и плыл от Ялты всё дальше на юг. И был он счастлив!

Согласитесь, что путешествие на юг, даже с неопределённым концом, лучше, чем переплавка…

Если вы его встретите где-то в южных морях, передавайте привет! Плыви, Трамвай!

Весной под окном одного дома вырос Вьюнок. Он, конечно, сам не знал, что он Вьюнок, но когда маленькая девочка над ним нагнулась и сказала: «Смотрите-ка, Вьюнок вырос. Раз, два… три… пять листиков!» – тут он и догадался, что это он – Вьюнок.

Он рос удивительно быстро, и скоро девочка сбилась со счёту, сколько же у него листиков.

В один прекрасный день он дорос до девочкиного окошка. К этому времени Вьюнок был уже такой высокий, что ему было трудно устоять на одной ножке, на своём стебельке. И он качался на ветру. Девочка попросила папу протянуть верёвку от земли до самой крыши, чтобы Вьюнок мог по ней ползти вверх.

По верёвке Вьюнок добрался до второго этажа и одним своим глазком, то есть цветком, заглянул в окошко. В комнате на постели лежала больная старушка. Она жмурилась и хмурилась. Солнышко светило ей в глаза, и приходилось надевать в кровати очки от солнца, чтобы ничего не болело. Вьюнок пожалел её и решил устроить завесу. Он зацепился за край рамы и вскоре окружил окно со всех сторон – и солнце больше не било в глаза старушке.

А в окне третьего этажа сидела женщина с большущим животом и пила чай.

А в окне на четвёртом два мальчика дрались из-за игрушечной машинки…

А потом Вьюнок дорос до крыши. На крыше ему не понравилось. Там было очень жарко, железо нагревалось и жгло листья. Поэтому Вьюнок решил вернуться.

Он глянул вниз: земля была очень далеко, у него даже закружилась голова, но делать было нечего.

К счастью, рядом была водопроводная труба – Вьюнок пустил зелёный гибкий усик, обвил её и отправился в обратный путь.

Долго-долго он рос вниз и очень торопился, потому что ему хотелось добраться до земли до наступления осени, но сил у него уже было не очень много, потому что он устал от этого длительного путешествия.

Он заглянул в окно четвёртого этажа: мальчики всё ещё дрались, но уже из-за плюшевого мишки.

В окне третьего этажа женщина была уже без живота, а перед ней стояла коляска, в которой лежал малыш, и она его качала.

На втором этаже выздоровевшая бабушка делала гимнастику с гантелями…

На первом девочка с папой, который когда-то протянул верёвку на крышу, строили маленький домик и тянули нитку с первого этажа игрушечного домика на его крышу.

Вьюнок посмотрел, посмотрел – и быстро пустил отросток, да так ловко, что тот обвил верёвку игрушечного домика.

А потом Вьюнок снова стал расти поближе к земле, к тому месту, откуда начал своё путешествие…

И когда коснулся земли, уже сильно похолодало и начал падать снег.

Вьюнок увял, потемнел. Пришёл ему конец.

Но конец его был не окончательный. В земле под снегом спал корешок всю зиму и копил силы. И когда снег растаял, из корешка вырос новый Вьюнок. Сначала один листик, а потом второй…

Нет у растений окончательной смерти. А про людей никто не знает…

Большое зеркало в центральной створке платяного шкафа сверкнуло, отражённое в нём небо с облаками дрогнуло и ослепло.

В зеркале отражаются лица людей всех возрастов, объединённые тонким фамильным сходством. Молодой человек выдавливает прыщ на подбородке… Женщина щурится… Девочка криво обрезает себе чёлку и высовывает язык… Девушка изворачивается, пытаясь осмотреть себя сзади… Ребёнок лупит по зеркалу кулачком… Старик, сверкая стёклами очков, проходит мимо…

Зеркало стареет, покрывается трещинами, мутнеет амальгама[2]. Мальчишеская рука прочерчивает алмазом кривую и рогатую «Ш»… Зеркало завешивают белой простынёй… белое поле… белый холст…

Варшава конца XIX века. Маршалковская, поворот на Иерусалимские аллеи. Мебельный магазин. Фирма «Дымек». Дама в шляпке разговаривает с приказчиком. Барышня отвлечённо смотрит в окно. Приказчик ведёт их по просторному залу, заставленному «стильной» мебелью – от добротно-купеческой до прихотливого либерти. Он демонстрирует великолепное качество матрацев, садится на широкую кровать и подпрыгивает. Дама заливается краской, барышня отвлечённо смотрит в окно…

На большие деревянные ящики прибивают фанерку с каллиграфической надписью: «город Калуга, улица Институтская, дом директора гимназии господина Гусинского».

Сотрясается ящик. Дрожит во тьме стекло. Стучат молотки, мелькают руки, крутятся шурупы – собирают шкаф. Зеркало стоит прислонённым к стене.

Три разновозрастные девочки подглядывают в щёлку: пол завален стружками и пластами серой ваты.

Шкаф – предводитель целого выводка мебели: две кровати, две прикроватные тумбочки, трельяж[3], козетка[4].

Детская рука выковыривает из ромбического медальона круглый кусочек перламутра. Пальцем… ножичком… вязальной спицей… Зияет первая потеря – ровное круглое несквозное отверстие.

Рука с тряпкой нежно протирает зеркало. Кто-то дышит на стекло, снова трёт. Блеск! Улыбающаяся дама раскладывает на полках бельё: постельное – стопками, наверху, кружевные рубашки и панталоны – на средней полке, кладёт туда саше – мешочек с сухими духами.

Распахивают окно, стряхивают наружу пыльную тряпку над густо цветущими сиренями. В просвете кустов останавливается пролётка[5], из неё ловко выпрыгивает студент в новеньком мундире, с букетом цветов.

Всё замелькало, забегало. Барышня распахивает створку шкафа, вынимает с полки флакон. На нём написано L’Origan Coty. Она распечатывает горлышко, нюхает. Душится.

В пролётку садится барышня в подвенечном платье, в фате, рядом жених и три бело-розовые сестрички. Следом едут родители – почтенный господин Гусинский с женой, гости…

Накрапывает дождь. Верх пролётки поднят – невеста стирает с лица мелкие капли дождя, влетающие внутрь.

Над Калугой – огромная радуга. Она ломается, отражённая цветными пятнами на белом платье. Это фальцы[6] зеркала преломляют свет.

Рука заворачивает в папиросную бумагу[7] венчальные свечи и букетик флёрдоранжа[8], кладёт на полку шкафа.

Луна отражается в зеркале вместе с куском занавески.

Часть вещей из шкафа выгружают в кофр[9]. Барышня вынимает из шкафа шкатулку, высыпает её содержимое на столик. Детские украшения: собачка, брелочки, значок гимназии. Вынимает булавку с камушком, прикалывает к шляпке.

Барышня в шляпке вместе со студентом-мужем на перроне железной дороги. Садятся в поезд Калуга – Москва.

Мимо краснокирпичного дворца, через Петровский парк, к двухэтажному деревянному домику, занесённому снегом, подъезжает большой пароконный фургон[10]. На крыльцо выбегает студент. Мебель из фургона втаскивают по деревянной лестнице. С трудом, задевая углами стены, протискивается шкаф. Беременная женщина указывает, как расставить мебель.

Она раскладывает по полкам бельё, на одну из полок ложатся прозрачные распашонки, кофточки.

Она подходит к зеркалу, всматривается в него. Её лицо меняется, черты лица двоятся…

Молодые муж и жена возле зеркала. Она поправляет ему волосы, он улыбается. Рамка зеркала сворачивается, превращается в рамку фотографии. Женские руки заворачивают фотографию вместе с дипломом в папиросную бумажку. На дипломе – золотая змея, обвивающая чашу. Студенческий мундир вешают в шкаф.

Шкаф передвигают, освобождая место для детской кроватки. Хрупкая плетёная кроватка сотрясается от ударов маленьких кулачков. Отец берёт орущего ребёнка на руки и подносит к зеркалу. Он в военной форме, с той же золотой змейкой на воротнике гимнастёрки. Ребёнок бьёт ручкой по зеркалу, оставляя на нём влажные следы.

Женщина вынимает из шкафа студенческий мундир, спарывает пуговицы с гербами, нанизывает на нитку и кладёт обратно. Режет ножницами китель, он под её руками превращается в детское пальтецо.

Сидящая на полу девочка тянет на себя нижний ящик шкафа. Он поддаётся. Открываются аккуратные стопки ткани, коробочки, пакетики, свёрточки… Ящик с грохотом падает на пол. Оглушительно орёт ребёнок – в комнату входит военный в шинели, с костылём, поднимает ребёнка. Девочка заходится от плача. Вбегает жена с кастрюлькой в руке. Мужчина опускает девочку на пол, обнимает жену. Кастрюлька повисает в руке, каша выплёскивается, течёт крупными мутными струями по зеркалу.

Руки заворачивают медаль в папиросную бумагу и кладут в шкатулку. Шкатулку – в шкаф.

Жена гладит белый халат, вешает его на плечики – и в шкаф.

На столе, отражённом в зеркальной створке шкафа, – пирог с тремя свечами. Девочка сидит на высоком стуле, нарядная, с пышным бантом. Мать вынимает из шкафа коробку, из коробки – куклу.

Стрекочет швейная машинка – подпрыгивает в такт зеркало вместе с отражением комнаты. Из шкафа, туго набитого вещами, достают белый свёрток. Распарывают простыню. Шуба вываливает свои толстые рукава и переходит к новой владелице. Посетительница с шубой уходит. За столом муж и жена – перед ними пачка денег. Жена встаёт – убирает деньги в шкатулку, шкатулку в шкаф. Видно, что она беременна.

А в зеркале криво отражается часть голландской печки[11], огонь из распахнутой дверцы. Шкаф делит собой комнату надвое. В одной из половин – две детские кроватки. Женщина вбивает гвоздь в стену рядом со шкафом. Промахивается. На боковине шкафа остаётся круглый шрам от молотка. Женщина протягивает верёвку, вешает на неё пелёнки.

За шкафом, приблизив лицо к зеркалу, девочка криво обрезает себе чёлку. Пряди падают на пол. Девочка их подбирает, повязывает голову косынкой и прячется в шкаф. Сидя на дне шкафа, между платьями, засыпает.

Женские руки вынимают из шкафа стопку продовольственных карточек, аккуратно разрезают их на квадраты, часть убирают обратно. Рядом с карточками – полфлакона парижских духов L’Origan Coty.

Отражение в зеркале качнулось и упало. Мелькают белые халаты. На носилках выносят жену. Муж рядом. Семилетняя девочка стоит перед зеркалом. Рядом малыш, она повязывает ему шарф.

Снова появляется в зеркале лицо хозяйки дома – она острижена наголо, под машинку. Рядом муж – кладёт ей руку на голову. Она утыкается ему лицом в грудь. Плачет.

В зеркале отражается горящая спиртовка. Что-то кипятится. Пар поднимается и оседает капельками на стекле. У девочки повязано горло. Она прижимается лбом к стеклу – всё вокруг делается воспалённо-красным, шкаф из розово-рыжего становится багровым и расплывчатым.

Девочка подросла – примеряет мамино платье, надевает туфли на высоких каблуках. Скручивает полотенце толстым жгутом и засовывает за пазуху. Из-под кровати выглядывает мальчишеская рожа. Мальчик передразнивает сестру. Разъярённая девочка схватывается с братом – он увёртывается. Она швыряет в него чернильницей. Удар о стекло – чернила потекли на деревянную панель. На зеркале – круглая выбоина.

Мать гладит белый халат. Вешает его в шкаф. В шкафу просторно и почти пусто – всего несколько платьев.

Отец с газетой в руках сидит за столом. В зеркале отражается его ссутулившаяся спина и половина газетного листа с портретом вождя…

Мальчик аккуратно свинчивает с нижнего ящика шкафа бронзовый замок. Свинченный замок привязывает к леске. На месте бронзового замка появляется подменный, железный…

Из шкафа вынимают всё – растёт гора коробок, коробочек, узлов. Стопки белья, старинные кружевные панталоны, перья… коробочки с пуговицами, кнопками, крючками, застёжками, пузырьками… И всё аккуратно сложено, подписано.

Шкаф пуст – только на одной полке последнее, что осталось: папка с документами и фотографиями, каждая в отдельной папиросной бумажке.

Мебель и коробки грузят в фургон, а шкаф не входит под брезентовую крышу фургона. Его кладут плашмя на телегу, а доктор идёт с возчиком к воротам сада, чтобы открыть их.

Выехал фургон, выехала телега, дрогнув зеркальным телом шкафа, и позади остался пустой распахнутый дом, полувырубленный сад и остатки Петровского парка.

В зеркале отражается новый стадион «Динамо» и толпа бегущих пионеров. Золотые буквы «Москва» и огромный Маяковский, читающий огромным голосом над стадионом: «Возьмём винтовки новые, на штык флажки!..»

Мимо. К Тверской заставе, через Ленинградское шоссе, по Большой Тверской, уже улице Горького, к старой Триумфальной арке, поворот на Садовую-Кудринскую, через Бульварное кольцо, в Ермолаевский переулок… А зеркало словно сошло с ума – отражения в нём расплываются, одно вылезает из-под другого, и появляются всё новые, всё более старые, как тайнопись под современным письмом…

Ермолаевский переулок. Выгружают мебель, стаскивают шкаф с телеги, вносят на второй этаж, разворачивают, тянут, царапают… Отбивают кусок фанеровки. Мать бережно подбирает отщепившийся кусок.

Застолье. Зеркало теперь переглядывается с трельяжем. Они стоят друг против друга. Приехал отец хозяйки, господин Гусинский, старенький ссохшийся человек в полотняном костюме и вышитой рубашке.

Оттеснив вещи, в шкаф въехала старая шинель с меховым воротником и сюртук.

Дедушкин угол за шкафом. Старик в пенсне читает Марка Аврелия на латыни. В зеркале отражается ветка липы и мальчик, влезающий в окно по ветке.

Легко трясутся и звенят ключи в створке шкафа – это мать крутит швейную машинку.

Два ангела порхают возле летящего самолёта, разговаривают:

– Они недавно появились, эти железные птицы. Раньше их не было!

– Это люди теперь так летают, в железных птицах!

– Да быть не может!

Самолёт пыхтит, у него отваливается одно крыло – и он падает. Ангелы снижаются вслед за падающим самолётом. Самолёт разбивается, взрывается, несколько человек выбрасывает на землю. Один встаёт.

Ангел говорит другому:

– Видишь, они летают, но очень плохо!

– Да, так всегда бывает, когда плохо учишься…