— Хэлло, Тим!

Молчание.

— Тим Кровнти, куда вы подевались?

Снова молчание было ответом. Редактор рабочей газеты «Ред-Стар», Джон Бостери, пожал плечами:

— Какой беспокойный парень!.. Вот сейчас был здесь и уже нет… Куда он пошёл?..

Редактор вытер вспотевший лоб платком: была жара, типичная нью-йоркская жара, когда даже мороженое не даёт желаемой прохлады. Окна редакторского кабинета были завешаны грубыми завесами, но, казалось, жаркие солнечные лучи прожигают те завесы насквозь. Электрический вентилятор на столе крутил свои лопасти, как бешеный; но и он не помогал, потому что сам воздух был пропитан жарой. Вдруг дверь распахнулась. В кабинет влетел невысокий подвижный человек. В одной руке она держал бумажный сверток с мороженым, во рту его торчала незажженной сигарета. Второй рукой человек сжимал какой то тонкий журнал.

— Что случилось, Тим? — Оглянулся редактор. — Где вы были? Я искал вас…

Но Тим заговорил сам, не дослушав дальше. Рыжие волосы его были растрепаны, глаза горели. Он забыл о мороженом, забыл о сигарете и кричал, показывая на одну из страниц журнала:

— Вы видели это? Вы знаете, что это такое? Вы ничего не знаете, товарищ Бостери! В воздухе веет серьезной опасностью, вот что! Редактор невольно улыбнулся:

— Где веет опасностью — не знаю. Пока вижу только, как мороженое растаяло в вашей руке и уже измазало ваш пиджак.

Тим посмотрел на руку, которой держал пакет с мороженым. Действительно, из упаковки капали мутные капли. Однако, это не остановило Тима, он бросил сверток в корзину, вытер ладонью пиджак и продолжал:

— Я не шучу, товарищ Бостери. Вот, прочтите — и вы не захотите больше смеяться.

Он подал редактору журнал. Джон Бостери склонил свою голову и начал читать.

— Нет, прошу вслух.

— Пожалуйста. Итак, здесь напечатано следующее: «Машиностроительные заводы Джонатана Говерса готовят выпуск первой партии механических людей-роботов»… Что?…

— То, что вы видите, — ответил Тим. — Но читайте дальше.

— «По нашим сведениям, роботы могут заменить собой живых рабочих у станков. Механизм этого чрезвычайного изобретения секрет компании Говерса. Но известно, что роботы Говерса двигаются с помощью электричества, которое они получают через эфир без всяких проводов. Передают, что в ближайшее время компания Говерса попытается поставить эту первую партию железных людей к станкам». Редактор поднял голову и оторопело посмотрел на Тима.

— И никто ничего не знает?…

— Никто ничего, — ответил мрачно Тим. — Чертов капиталист бдительно охраняет свою тайну. Вот все, что мы знаем. Но, если вспомнить, что заводы Говерса — в Нью-Харрис, и что в Нью-Харрис же не утихает вот уже третий месяц забастовка рабочих, то…

Редактор подскочил со стула:

— Вы хотите сказать, Тиме, что Говерс поставит своих роботов к станкам именно в Нью-Харрис?.. Так это же будет конец забастовки, рабочие после этого вынуждены будут согласиться на все требования Говерса!..

Тим все также мрачно пожал плечами. Он уже немного успокоился. Джон Бостери растерянно замолчал. Тим достал из кармана спички, зажег свою сигарету и продолжал:

— Если не удастся что-то сделать с теми роботами, всяким забастовкам, кажется, пришел конец. Вы же понимаете, что это такое? Фабрикант всегда сможет поставить к станкам нужное количество роботов вместо рабочих, которые начали бастовать. Какой же тогда смысл бастовать, если заводы нельзя остановить… А в Нью-Харрис рабочие организации уже потратили почти все свои средства на поддержку забастовки. Забастовка принесла чрезвычайные убытки Говерсу, но компания все равно не уступала. Теперь я понимаю, чего ожидал Говерс…

— Вы недавно были в Нью-Харрис, Тим. Неужели там такое безнадежное положение?

— Да. Рабочие могут продержаться еще более двух недель. Железные люди — это последний удар от компании Говерса. И этот удар разобьет забастовку дотла. Я уверен в этом. Наша газета собирает и дальше средства в пользу забастовки в Нью-Харрис, но — для чего делать это, если нет никакой надежды на победу?..

Глаза Бостери блеснули:

— Тим, вы говорите чушь! Средства надо собирать и дальше. Но одновременно надо хорошо узнать о тех проклятых роботах. Не может быть, чтобы мы не нашли способов бороться против них. Вы что же думаете, что с роботами, с этими железными рабочими, капитала уже и победить нельзя? Ерунда! Победим!

— Как? — Спокойно спросил Тим.

— Я еще, конечно, не знаю. Посмотрим. А пока я надеюсь на вас, на ваши репортерские способности. Надо, чтобы вы любой ценой побывали у Говерса и узнали, что сможете, о роботах. А?

Тим улыбнулся:

— Нелегкая задача, потому что такой бешеный человек, как Говерс, его все знают как нашего заклятого врага, может даже из кабинета меня выбросить. Однако, попробую.

— Желаю успеха, Тим.

Тим уже направился к двери, как вдруг остановился:

— Знаете, товарищ Бостери, стыдно сказать, но мне как-то боязно. Не могу преодолеть себя.

— Почему?

— Я видел разных врагов. Но все они были живые. Теперь — новый враг, это — машина, мертвая, бездушная машина, знает только одно — выполнять приказы своего хозяина. Разве это не страшно?

Джон Бостери не сдержал улыбки;

— Дорогой мой, — ответил он, — ружье, танк, самолет — тоже машины. А вы их, кажется, не боитесь. Чего же пугаться здесь? Знаете старое правило: «Иногда врага можно превратить в друга», да еще и самого верного.

— Это относится только к живым существам.

— Ничего, посмотрим, может, это относится и к роботам. Главное — надо иметь некоторое представление, что это такое. Тим, я очень на вас надеюсь. Если вы, лучший наш репортер, не достанете нужных сведений о роботах, — их не получит никто. Всего хорошего!

Редактор вновь занялся журналом с заметкой о роботах, но вдруг подскочил и бросился к двери:

— Тим! Эй, Тим! Я забыл вам сказать, что после визита к Говерсу вам придется снова ехать в Нью-Харрис. Пробудете там с неделю, а может и более. Теперь нам надо иметь в Нью-Харрис своего корреспондента. Итак, советую заехать в парикмахерскую, упорядочить свою шевелюру. Так?

— Причем здесь шевелюра? — донесся уже издалека Тимов голос.

— Если память мне не изменяет, в Нью-Харрис живет девушка по имени Мадлен… Вы слышите, Тим? А?

Но Тим был уже далеко. Он очень не любил, когда кто-то вторгался в его личные дела, особенно потому, что иногда от таких намеков, который сделал Джон Бостери, у него, рыжего Тима (как называли его частенько хорошие друзья), лицо делалось еще краснее чем волосы. Однако, читатель согласится, что все это — личное дело Тима, оно совсем нас не касается.

Чрезвычайное, неслыханное событие! Джонатан Говерс, один из мощных американских промышленных королей, властелин огромных машиностроительных заводов, человек, который не может спокойно слышать вообще о существовании рабочих газет — на этот раз любезно согласился принять репортера одной из боевых рабочих газет «Ред-Стар» Тима Кровнти, согласился дать ему интервью. Секретарь, провожая Тима к Говерсовскому кабинету, не мог не выразить своего удивления:

— Случилось что-то чрезвычайное. Говерс принимает вас.

— Ничего, за это когда-нибудь я тоже соглашусь принять Говерса, если его к этому времени не повесят, и соглашусь поговорить с ним, — совсем невежливо ответил Тим.

Секретарь только посмотрел на него: до чего невоспитанные эти репортеры рабочих газет, даже не могут вежливо разговаривать. Но Тим уже скрылся за Говерсовской дверью.

Вот он, кабинет, до него труднее добраться, чем до сейфов в банке. Дуб и ковры — вот и все его наряды. Большой стол, что за ними сидит тучный человек с сигарой во рту. Глаза у человека серые, словно стальные, они холодным взглядом пронизывают Тима насквозь. Человек смотрит на Тима мрачно, но с интересом. Кажется, он изучает, какие именно бывают изнутри вредные представители рабочей прессы. Тим подошел к столу.

— Садитесь, пожалуйста, — проскрипел сквозь сжатые зубы Говерс (ибо этот человек за столом был именно он).

Тим сел в большое кожаное кресло и вытащил блокнот.

— Чем могу быть полезен? — Все так же холодно проскрипел машиностроительный король. — Предупреждаю: есть всего десять минут.

— Нас очень интересует дело с роботами, — начал Тим, — но мы даже не имеем никаких сведений об этом, кроме небольшой заметки в журнале «Мануфактуринг-Ньюс». Итак…

Как молния сорвалась с Говерсових глаз:

— Итак, — перебил он Тима, — вы ничего не узнаете. Много даже того, что есть в журнале. Мы начали производить роботов и в ближайшее время поставим первую партию к работе. Понятно? Конец.

Он уже хотел нажать кнопку электрического звонка, как Тим остановил его движение:

— Есть основания полагать, что первая партия роботов (если всё это не обычная выдумка) поедет именно в Нью-Харрис?

Говерс яростно посмотрел на Тима:

— Хорошо, мистер газетчик. Если вы так хорошо знаете о состоянии в Нью-Харрис, могу вам ответить: да!

— Душить забастовку роботами? Хм!..

Именно это «Хм» и повело весь дальнейший необычный ход разговора. Говерс почти взбесился: как? Ему, всесильному Говерсу, осмеливается так отвечать какой-то несчастный газетчик?..

— Нет… ну… ладно! Вы не верите? Вы думаете, что роботы — ерунда? Думаете, что они не способны на то, чтобы положить конец всяким забастовкам? Вы, может, думаете даже, что все это выдумка? А!

Тим понял, что может воспользоваться этой ситуацией. И он вполне спокойно ответил:

— Да, мы имеем основания полагать, что все это выдумка, это придумала компания, чтобы повлиять на рабочие организации. Мы не верим в существование роботов.

Говерса, казалось, захлестнуло бешенством:

— Хорошо! Хорошо, я вам покажу! Увидите! Через неделю увидите! Роботы — вымысел? А? Какая наглость!

— Через неделю увидим, что ничего не будет, — смело парировал Тим.

— Даже так? Хорошо! Ну, мистер газетчик, смотрите! Я вам покажу, какой это вымысел.

Говерс дрожащими от ярости пальцами нажал какую то кнопку на распределительной панели, её Тим заметил на столе только сейчас. И почти одновременно Тим услышал легкий скрип справа. Он обернулся.

Дубовая стена кабинета медленно растворилась, расходясь в обе стороны. Она открывала за собой какое-то темное помещение, где что то поблескивало.

— Смотрите же! — Снова проскрипел Говерс, нажав ещё какие то кнопки.

Что-то тяжело зашевелилось в глубине темного помещения — и поражённый Тим увидел, как оттуда тяжелыми шагами вышла большая фигура, сверкая, словно железная. Так как, она действительно была железная. Фигура двигалась к столу. Что-то в ней напоминало средневекового рыцаря, закованного в латы. Но это не был панцирь. Линии фигуры были просты, она двигалась, тяжело ступая, и, казалось, ничто не сможет остановить её движение.

— Видите?

Фигура двигалась дальше. Она шла прямо на кресло Тима, шла шаг за шагом, медленно поднимая правую руку. До кресла осталось уже два-три шага — и Тим не выдержал. Он вцепился руками в кресло, словно захотел подняться и избежать железной фигуры, механически надвигавшейся на него.

— Хо хо! — Злобно захохотал Говерс. — Кажется, мистер-газетчик испугался нашей выдумки?

Она же не существует, не так ли?

Робот круто повернул к столу, минуя Тимово кресло. Он подошел к столу и остановился, будто ожидая приказа хозяина. Руки его оперлись на стол, вся фигура представляла собой безразличную покорность.

— Значит, я могу приказать ему задушить вас — и он выполнит это. Могу приказать ему броситься в окно с двадцатого этажа — и он бросится. Это вам не рабочий, болтать — «что» и «как». Это — мой железный раб. Поставлю к станку — работать и не будет просить повышения зарплаты, потому что она ему ни к чему. Мои, понимаете? Только мои — и никакая рабочая организация его не сможет убедить остановиться, не выполнить моего приказа. Плевал я на все ваши забастовки! Так, робот?

Робот, соглашаясь, поднял руку. Говерс снова захохотал:

— Он выполнит всё. Он — победа капитализма над всем вашим социализмом и коммунизмом. Железный рабочий победит всех. Попробуйте-ка бороться с ним. И он вас задавит! Робот — будущее капитализма, оно уже наступило. С ним я никого и ничего не боюсь. Понятно?

Но Тим уже успокоился. Он с интересом изучал вид робота, искал проводов, которые подводили бы к нему энергию. Но, нет… Только на голове Тим увидел какое-то странное украшение — небольшую палочку, а на ней навитая блестящая серебряная проволока. Говерс заметил взгляд Тима:

— Интересно, не так ли? Так, робот носит на себе эту маленькую антенну, через нее получает из эфира энергию, эту энергию направляет в него наш передатчик. Просто? Понятно?

Говерс снова нажал кнопки. Робот воздел руки, словно приветствуя хозяина, потом повернулся и все так же медленно, тяжело ступая, пошел назад. Через полминуты стены кабинета снова закрылись, как будто ничего за ними не было. Тим открыл было рот, чтобы продолжить разговор дальше. Но Говерс уже овладел собой и, видимо, жалел, что показал газетчику робота. Не говоря ни слова, он нажал кнопку звонка.

— Проводите мистера, — распорядился он, когда в кабинет вошел секретарь, — мы закончили наш разговор.

Глаза его были такие же холодные, как и вначале. Однако, он более не рассматривал Тима, а погрузился в какие-то бумаги, лежавшие на столе. Молчание царило в кабинете. Тим спрятал блокнот, он не успел записать ни одного слова, и вышел.

И только на улице Тим заметил, что забыл одеть своё кепи, а несет его в руках. Выругавшись про себя, Тим бросился к такси:

— На почтамт, быстро!

Именно здесь произошло второе ЧП за день. Тим, самый опытный из репортеров «Ред-Стар», который привык замечать всё, что делается вокруг него, не заметил, как за ним следом из конторы Говерса вышел высокий сухой человек в клетчатом пиджаке, надвинутой кепи, с трубкой в крепко сжатых зубах. Мужчина прислушивался к адресу, что сказал Тим шоферу и, прыгая в следующую машину, сказал:

— Не отставайте от того такси! Оно едет на почтамт.

Сказав это, человек с трубкой откинулся на сиденье. Оба автомобиля двинулись почти в одну секунду.

Но Тим, взволнованный увиденным у Говерса, не заметил и этого.

«Значит, действительно опасность близко? Да ещё какая опасность… Что поделаешь с таким железной уродом, когда он будет стоять у станка?.. Но разве только для такого пассивного, мирного, так сказать, сопротивления можно использовать роботов? А если Говерс, например, двинет отряд роботов на откровенную схватку, бой с рабочими?»

Тим даже сам испугался такой мысли. Вдруг он услышал, что такси останавливается. Что такое?..

Он выглянул в окно. Такси стояло на улице, не доезжая большого перекрестка Мидленд-стрит и Коломбской площади. Большое скопление авто в этом месте регулировал сильный рослый полицейский, стоявший на перекрестке и крепко державший в руке грубую резиновую палку, показывая ей путь одном потоку авто и одновременно останавливая второй, пытающийся перерезать ход первого. Полицейский стоял неподвижно, как монумент. Лицо его было строгое, видимо от своей власти. Тим вспомнил, что те же самые строгие лица полицейских запомнились ему во время последней схватки рабочих с полицией в Нью-Харрис.

Тогда тоже полицейские стояли посреди улицы, но их была целая шеренга. Они угрожающе держали в руках свои тяжелые резиновые палки, не пропуская рабочих к воротам Говерсовского завода. Тим вспомнил и то, что сказал ему тогда один из членов забастовочного рабочего комитета:

— Понимаешь, одних резиновых палок мы не испугались бы, хоть они и очень дерутся. Но, видишь как вооружил их Говерс?.. Действительно, каждый полицейский у себя на боку имел большой кольт в кобуре: пока револьверы лежали спокойно, полицейские не дотрагивались до ним. Но — если бы рабочие пошли против резиновых палок, тогда…

Тим взглянул в сторону полицейского. И вдруг он похолодел, откинувшись к спинке сиденья:

— Что это? Может, я сошел с ума?..

Вместо полицейского в его серой униформе — он увидел посреди улицы железного робота который неподвижно стоял, подняв тяжелую резиновую палку; его железная фигура замерла в одной позе. Но чувствовалось, что она наготове двинуться куда угодно — в зависимости от приказов, которые принимает из эфира небольшая блестящая серебряная антенна на голове робота.

— Безумие!.. — Снова прошептал Тим.

Он закрыл на мгновение глаза, потом открыл их. Такси уже двинулось с места и медленно ехало вдоль улицы. Полицейский стоял, как и раньше неподвижно, изменилось только направление, которое показывала его резиновая палка. Полицейское строгое лицо не смотрело ни на кого, оно было словно высечено из камня.

— Наверное, у меня расшалились нервы, — вздохнул Тим.

Он вытащил сигарету, закурил и снова закрыл глаза.

Через несколько минут такси подъехало к гигантскому дому почтамта. Тим выскочил из него, бросив водителю деньги, и побежал по лестнице вверх, к телеграфу. И опять-таки он не видел, как вслед за ним спеша шел человек с трубкой в зубах. Его водитель выполнил просьбу, он не потерял в уличном движении такси, идущее перед ним. Но теперь человек с трубкой шел не так откровенно, как раньше — видимо, он хотел избежать встречи с Тимом, не хотел, чтобы Тим мог его заметить или даже узнать.

Мужчина с трубкой поднял воротник пиджака, глубже надвинул кепи почти на самый нос. Он издали следил за Тимом, не приближаясь к нему. И только тогда, когда Тим, склонившись над столом, писал уже текст своей телеграммы, ради которой он и приехал сюда, человек с трубкой быстро прошел мимо, заглянув, как бы случайно, через плечо Тиму. Он увидел всего две строки:

«Нью-Харрис, Брукленд-стрит, Мадлен Стрэнд. Еду шестичасовым. Важное дело».

Тим еще не успел подписаться, а может, он хотел дописать что-то. Однако, мужчине с трубкой было достаточно и этого. Он не останавливаясь прошел к другому столу, взял бланк телеграммы и, не задумываясь ни на секунду, написал тоже:

«Нью-Харрис, Брукленд-стрит, Мадлен Стрэнд. Еду шестичасовым. Важное дело».

Затем он подписал телеграмму и понес ее сдавать, переждав, конечно, пока Тим не сдал своей. Эту вторую телеграмму сданную на полминуты позже первой: Мадлен Стрэнд должна была получить их одновременно.

Теперь человек с трубкой в зубах уже не следил дальше за Тимом; он знал, что встретится с репортером в поезде. Мужчина с трубкой приоткрыл ворот пиджака, сдвинул кепи назад и отправился куда-то. Ровно в пять часов пятьдесят минут Тим приехал на вокзал. Он успел сдать в газету свой разговор с Говерсом, украсив его боевым подзаголовком, успел поговорить с редактором и еще купить дорогой несколько свежих вечерних газет. Сев в купе, Тим удобно вытянул ноги прямо перед собой и начал читать газеты.

Сразу ему приглянулась свежая корреспонденция из Нью-Харрис в газете «Дейли-телеграф».

«Забастовка рабочих в Нью-Харрис получила неслыханный размах. Она длится уже третью неделю, рабочие не соглашаются на посредничество профсоюзной организации. Забастовкой руководит специальный забастовочный комитет. По нашим сведениям, забастовочный комитет является только прикрытием для коммунистической организации, прочно взявшей в свои руки руководство забастовкой. Комитет требует от компании Говерса, чтобы она подписала условие о повышении зарплаты и установлении восьмичасового рабочего дня. Компания упорно отказывается подписать такое условие, хотя забастовка наносит ей всё большие убытки из-за того, что заводы не работают. Все попытки компании пустить заводы с помощью штрейкбрехеров, которых выписали из соседних штатов, не дали никаких результатов, потому что рабочие бдительно охраняют завод, не допускают штрейкбрехеров. Уже было два столкновения с полицией, она пыталась разогнать рабочие патрули, что задерживали штрейкбрехеров, но разогнанные в одном месте рабочие патрули быстро собирались в другом и снова выгоняли штрейкбрехеров. Все это утверждает мысль о том, что забастовкой руководит опытная рука коммунистов. Неужели правительство не видит этого? Надо решительно ликвидировать забастовку, арестовать коммунистов и дать возможность компании Говерса пустить свои заводы».

Далее в корреспонденции ещё шли грубые ругательства в адрес коммунистов и забастовочного комитета, упорно не поддающихся на предложения желтой профсоюзной организации. Но о роботах не было ни слова. Может, «Дейли-телеграф» еще не успел пронюхать о них?

Тим положил газету и пробормотал:

— Как же, вот так сразу ликвидировать забастовку, разогнать патрули, арестовать коммунистов?.. Черта лысого, у нас в Нью-Харрис это сделать не так-то легко!..

— Простите, вы что-то сказали? — Неожиданно услышал Тим чей то вежливый голос.

Он поднял голову.

Против него, на второй диване, сидел человек в кепи. Он пыхтел ароматным дымом из трубки и смотрела в глаза Тима.

— Вы что-то сказали? — Повторила человек, и вдруг глаза его расширились как от удивления.

Одновременно подскочил и Тим:

— Слушайте, матери его бес, это же вы!.. Ты… Томас?

— Да это я. А откуда взялся ты, Тим?

— Вот неожиданность! Встретились в поезде. Сколько лет не виделись — и так…

— Да куда ты едешь?

— В Нью-Харрис. А ты?

— И я туда же. Чего ты туда едешь?

— По делам своей газеты. Знаешь, там крупная забастовка.

— Я почти в этом деле. Только я с другой стороны.

Тим недоверчиво посмотрел на знакомого — что значит «с другой стороны»?

— Что ты хочешь сказать? С какой другой? Разве ты знаешь, с какой стороны я?

Тимов знакомый немножко поколебался. Однако, он быстро выкрутился:

— Видишь ли, я слышал, как ты говорил сам с собой о делах в Нью-Харрис. Итак, я понял, что ты сторонник забастовки. Ну, а я, наоборот, против забастовки.

— То есть?

— Да ты не смотри на меня такими враждебными глазами. Разве разница в политических взглядах мешает людям быть старыми друзьями? А?

— Разное случается, — сдержанно ответил Тим.

— Я работаю инженером в компании Говерса. Моя специальность, как тебе давно известно, радиотехника. Я всегда специализировался на направленной пересылке радиоволн, на пересылке энергии. И там, кое-чего добился. А ты что делаешь?

— Я же говорил: работаю в газете, «Ред-Стар» называется.

Тимов знакомый покрутил носом:

— Откровенно говоря, не люблю я этой газеты.

— Потому что ты продался капиталистам, — ответил Тим.

— Вижу, что ты такой же горячий, как и раньше, когда мы с тобой учились в колледже, — грустно и ласково ответил тот.

— Да, я не изменился. А ты, Томас Бирз, очень изменился. Значит, ты против забастовки? Может, бороться против неё едешь?..

— Может, и так. Но моя непосредственная цель — увидеться с Мадлен Стрэнд. Ты встречаешься с ней?

Тим почувствовал, как краснеет его лицо. Чтобы скрыть неловкость, он склонился, что бы поднять газету, которая упала на пол, и оттуда неясно пробормотал:

— Да… иногда…

— Что же, и она тоже такая красная? — Словно не замечая поведения Тима, продолжал Бирз.

— Нет…

Бирз улыбнулся:

— Конечно нет. Я тоже так думаю. Потому что она в последний раз, когда мы с ней виделись, высказывалась, как очень яростная противница забастовки. Что ж, это понятно: она трезво смотрит на вещи. Инженер знает, какая всегда бывает ерунда, когда рабочие берутся не за свои дела.

— То есть?

— Их дело — работать. А управлять предприятием и вообще жизнью — справимся и мы сами! — Холодно ответил Бирз.

Тим промолчал. Он видел, что из этого разговора ничего путного не получится. Не было уже радости от встречи со старым другом по колледжу; наоборот, ему было неприятно, что Бирз тоже едет к Мадлен.

Далее разговор шёл очень неудачно. Через несколько минут они и вовсе замолчали, углубившись в газеты. Бирз сбросил свой макинтош; он был в клетчатом пиджаке, крепко сжимал трубку в своих зубах. Но все эти приметы, которые могли бы многое рассказать внимательному читателю, Тиму ни о чём не говорили.

Поезд двигался дальше и дальше — в Нью-Харрис, к бастующим рабочим, к Мадлен Стрэнд.

Нам приходится немножко отвлечь внимание читателя, чтобы познакомить его с Мадлен Стрэнд, о которой уже не раз упоминалось на предыдущих страницах. Кто же она такая?

Было когда-то в Джерсейском колледже трое друзей, хотя и весьма различного нрава. Тим Кровнти, первый из друзей, был упорный спортсмен, веселый парень, хороший организатор всевозможных студенческих обществ и комитетов. Томас Бирз, второй из друзей, был уравновешенный холодный студент, никогда не выступал на собрании, никогда не спорил с профессорами. Дружественный он был с Тимом потому, что ему не хватало живости, расторопности, а этих свойств Тим мог одолжить хоть кому и сколько хочешь.

Третьей из друзей была Мадлен Стрэнд.

Красивая девушка, умная и способная, она была происхождением из рабочей семьи, как и Тим. Такого же оживленного и непосредственного характера, она была намного сдержаннее Тима. Оба они — и Тим и Томас — ухаживали за Мадлен: однако, она всегда отвечала на это шутками и не давала преимущества ни первому, ни второму. Затем их пути разошлись. Тим познакомился с политическими студенческими кругами, вступил в коммунистическую организацию. Их отношения с Томасом Бирзом наполнились сразу какой-то искусственностью, потому что Томас относился к всевозможным политическим вопросам откровенно негативно.

Он говорил:

— То, что есть у нас в Америке, — лучший образец хорошего государственного строя. Нет смысла всё ломать. Надо работать, чтобы Америка становилась мощной страной. А всевозможные коммунисты и анархисты способны только испортить то, что существует.

Зря Тим приводил ему пример большой Красной Страны, в которой смогли построить коммунистическую жизнь; страны, где коммунисты доказали, что они могут, сломав старое, хорошо построить своё, новое. Томас презрительно пыхтел трубкой.

— Глупости! Ты там не был? Я тоже. И не хочу. И, вообще, не стоит тратить время на нецелесообразные разговоры. Мне работать надо, а не политикой заниматься.

К большому сожалению Тима, Мадлен тоже не относилась к политическим вопросам так, как того хотелось Тиму. Она, правда, не высказывалась так остро, как Томас Бирз. Однако, все это её мало интересовало. Её захватила техника, та же специальность, что себе выбрал Бирз — радиотехника. Она работала вместе с Бирзом и заметно была под его влиянием.

В конце концов, Тим Кровнти и Томас Бирз перестали встречаться. Тим переехал в Нью-Йорк, где начал работать в газете «Ред-Стар», иногда встречаясь с Мадлен. Но они всегда избегали разговоров о Бирзе. Тим потому, что это было ему неприятно, Мадлен — с чисто женской деликатностью.

Мадлен работала в Нью-Харрис, в своей радиолаборатории. Она специализировалась на ультракоротких волнах — и это её интересовало больше всего. Техника была для Тима китайской грамотой; но он всегда с искренним вниманием слушал, что рассказывала ему о своей работе Мадлен. Что делать?.. Ведь Тим до сих пор подозрительно часто думал о Мадлен и даже краснел, когда в редакции шутливо говорили о его приверженности к делам, которые нуждались в поездках в сторону Нью-Харрис.

Получив сразу две почти одинаковые телеграммы, Мадлен задумалась. Что произошло, почему они оба едут в Нью-Харрис… Она знала, что Тим имеет отношение к забастовке, что он связан с рабочими организациями. Знала она и о том, что Бирз у Говерса и подготавливает какое то чрезвычайное изобретение, о котором он всегда избегал говорить. Откровенно говоря, Мадлен интересовали больше дела Бирза, чем Тима.

— Не знаю, что будет, когда они встретятся, — прошептала Мадлен. — Это всё равно, что вода и огонь!..

Так или иначе, — Кровнти и Бирз ехали. И через час они должны быть уже в Нью-Харрис.

Мадлен посмотрела в окно, выходящее на Брукленд-стрит, одной из крупнейших улиц Нью-Харрис, она связывала центр города с заводами Говерса. На улице было тихо, только иногда проходили прохожие, заметно спеша. Проехало авто с полицейскими. Из переулка вышел рабочий патруль и двинулся в сторону заводов. Было как-то тревожно, в воздухе словно пахло грозой.

«Забастовка совсем обессилила город! — Подумала Мадлен. — Было хорошо, такой царил порядок. А теперь..

Несколько тысяч рабочих бросили работу. Забастовочный комитет выбросил лозунг: «Хватит эксплуатации! Хватит работать десять и двенадцать часов в сутки! Требуем восьмичасового рабочего дня, требуем увеличения зарплаты!»

Вслед за рабочими Говерса начали забастовку рабочие других нью-харрисских заводов. Забастовочный комитет охотно принял новые рабочие отряды. В город собрали силу полицейских из других городов штата. Доходили слухи, что недалеко от города сконцентрированы даже войска. Но, может, это была и ложь, потому что правительство, очевидно ждало, не бросая надежды на то, что желтым профсоюзным организациям удастся сорвать забастовку и помочь полицейским наладить желаемый порядок.

Вдруг зазвонил электрический звонок на двери. Мадлен открыла и увидела прямо перед собой небольшого мальчика с красным галстуком.

— Прошу прощения, скажите, пожалуйста, не приехал товарищ Кровн-ти? — Вежливо спросил её мальчик.

— Товарищ? — Переспросила она мальчика. — Нет, мистер (она довольно отчетливо произнесла это «мистер») Кровнти ещё не приехал. Но он должен быть здесь в час. Откуда вы знаете, что он приедет?

— Забастовочный комитет получил депешу из Нью-Йорка. Следовательно, очень прошу вас передать товарищу (мальчик тоже внятно произнес снова «товарищу») Кровнти это письмо. Прошу прощения, что причиняю вам беспокойство. Всего хорошего!

И он исчез со своим красным галстуком, оставив в руках Мадлен сложенный вдвое листок бумаги.

«Ишь, какой упрямый!» — Подумала Мадлен и улыбнулась. Может, ей просто понравился этот мальчик-пионер, что носит красный галстук. Кто его знает, от чего именно ласково улыбнулась Мадлен. Но она чувствовала, что мальчик понравился бы ей куда больше, если бы он был не такой упрямый и согласился назвать Тима не «товарищем», а «мистером», как поправила его Мадлен.

«Упрямый!.. Вот такие они все, эти пионеры с красными галстуками, — подумала еще раз Мадлен и посмотрела на письмо. Оно не было заклеено: очевидно, тот, кто писал, не делал из его содержания тайны.

— Что они могут писать Тиму?»

Мадлен развернула лист бумаги. Там было написано торопливым сбивчивым почерком:

«Тим, друг, поспеши в забастовочный комитет. Положение очень серьезное. Говорят, что Говерс направляет к нам автоматов-рабочих, каких то роботов. Ты понимаешь, что это будет…Мы, ждем тебя. Твой Боб Лесли».

От неожиданности Мадлен присвистнула:

— Вот как! Неужели это и есть изобретение Бирза? Так вот какое важное дело, что гонит сюда их обоих… Вот, интересная штука! Роботы… Но это же чрезвычайная вещь! Неужели Бирзу повезло решить эту сложную проблему?..

Глаза Мадлен пылали, она забыла о забастовке, обо всем остальном. Роботы… Железные рабочие, которые заменят собой живых людей.

… Чрезвычайная, смелая идея! Хоть бы скорее Бирз приезжал! Очень интересно! И до сих пор он ничего не говорил ей. Где же он?.. И, словно отвечая Мадлен, словно удовлетворяя её желание, вновь энергично зазвонил электрический звонок. Мадлен бросилась к дверям, открыла их. В дверях стояла высокая худощавая фигура Томаса Бирза. Он вынул изо рта свою неизменную трубку и радостно улыбнулся:

— Добрый день, Мадлен. Прежде всего, позвольте передать извинение от Тима Кровнти. Мы ехали вместе, но на вокзале его встретили подозрительные рабочие, и он отправился с ними. Сказал, что потом зайдет к вам.

Мадлен нетерпеливо перебила его:

— Достаточно о Тиме! Заходите скорее! Как это могло быть, что вы до сих пор не говорили ничего мне о вашем изобретение, о роботах? Томас Бирз подозрительно посмотрел на нее:

— Откуда вы узнали об этом?

Вместо ответа Мадлен протянула ему письмо, полученное от мальчика с галстуком. Томас Бирз внимательно прочитал его и спокойно произнес, поворачиваясь к Мадлен:

— Да это правда. Мы посылаем сюда роботов. Первая партия будет здесь завтра утром. Я приехал, чтобы поставить их на работу — а перед тем рассказать о своем изобретении вам, Мадлен. И этот Боб Лесли, что писал письмо, не ошибается. Роботы, Мадлен, это…

Он немножко остановился, потянул из трубки горячего дыма и, выпуская изо рта седое пахучее облако, закончил:

— Это конец всяким забастовкам!

— Ты видел их, Тим? Видел собственными глазами?

Тим кивнул: это так, видел, своими глазами.

— Так значит, это не выдумка!

— Нет. Действительность.

В помещении забастовочного комитета было тесно и накурено. Боб Лесли, председатель комитета, сидел, жадно слушая рассказ Тима. Другие члены комитета тоже бросили очередные дела, чтобы послушать Тима. Смутные слухи о железных людей, о роботах, превратились в реальную угрозу. Конец ли это забастовке?..

Общее мнение выразил один из членов комитета, сухой замученный болезнями рабочий, Майк Тизман.

— Вот что, ребята, — сказал он, борясь с кашлем, который всегда мешал ему говорить, — мне кажется, что пришла серьезная опасность. До сих пор мы боролись — и неплохо боролись. Сможем ли мы дальше так же крепко держать ход событий в своих руках?.. Я не уверен.

— Тим, что думают нью-йоркские товарищи? — Спросил Лесли.

Тим пожал плечами:

— Что они могут посоветовать? Деньги там собирают — и собирать будут дальше. Но никто не знает, как бороться против роботов. Единственный человек нашего лагеря, который видел роботов воочию, — это я. Но я уже рассказал вам, как мне пришлось видеть их.

— Не следует ли нам пойти на уступки? — Нерешительно спросил Майк Тизман.

— К черту! — взбесился Боб Лесли. — Уступать, только услышав о роботах, ничего не видя, — чушь! Да, Тим?

— Конечно, прекращать забастовки нельзя, — сказал Тим, — мы-то даже не знаем, что произойдёт, если поставить роботов к станкам. Будут ли они хороши?

— Стой, Тим! — Воскликнул Боб Лесли. — Ты говорил, кажется, что роботы получают энергию с помощью небольших антенн на голове.

— Да.

— Тим, это ведь все равно, что радио?

— Конечно, похоже. Так что?

— А то, что есть один человек, она может помочь. Она по крайней мере может разобраться, что оно есть, те роботы. Неужели ты сам не мог додуматься до этого?

— Не понимаю.

— Этот человек — Мадлен Стрэнд. Она — радиоинженер, она хорошо знает это дело. У тебя с ней хорошие отношения, неужели ты не можешь попросить у неё помощи?..

Тим не ответил. Мелькнула мысль: конечно, Мадлен может сослужить хорошую службу. Но… её негативное отношение к забастовке, её знакомство с Томасом Бирзом…

— Не уверен в этом, товарищи, — в конце концов произнес Тим. — Попробовать можно, но выйдет ли из этого что-то — ничего сказать не могу.

Опять наступило молчание. Все сидели, углубившись в свои мысли. Старые рабочие, помнившие не одну схватку с капиталом, — задумались. Такого врага они ещё не встречали. Железные люди.

… Когда то этими двумя словами называли устойчивых, закаленных людей, которые ничего и никогда не боятся. Так называли старых революционеров, так называли старых солдат. Теперь эти два слова приобрели иной смысл: железные люди — просто железные машины, уроды, которые становятся препятствием рабочему движению… Какими же стальными надо быть живым людям, чтобы победить этих железных чудовищ?..

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошел человек в синих очках. Он ласково поздоровался и спросил:

— Нет ничего секретного? Это хорошо. Мне нужно что-то передать вам для забастовочного комитета. Разрешите?..

— Говорите, — небрежно ответил Боб Лесли.

Мужчина снял очки, протёр их аккуратно сложенным платочком, снова сложил платок и положил его так же аккуратно в карман. Потом посмотрел на свет на свои очки: они были чистенькие, хотя такими были и до того, как он их протёр. Далее человек посадил очки себе на нос и вздохнул. Это был секретарь нью-харрисского профсоюза работников машиностроительных заводов.

— Не тяните, пожалуйста, а говорите просто, чего вам надо. У нас ещё другие дела, — не выдержал Боб Лесли.

— Говорю, говорю, — торопливо начал человек, — вот уже и говорю. Положение у нас становится плохое. Очень плохое.

— Вы о чем именно? — Переспросил Майк Тиз-ман.

— О вашем же положении. В связи с роботами.

— Уже услышали? — Горько усмехнулся Боб.

— Как же, как же, услышали! Идут роботы, через несколько дней, если не часов, к работе их поставят. Итак, не стоит ли согласиться на наше посредничество с компанией Говерса?.. Знаете, они соглашаются, не на все требования, конечно, а на некоторые все же соглашаются. Разве не стоит обдумать? Потому что, знаете, роботы это — вон, какая штука! Поставят их к станкам, и никаких штрейкбрехеров не надо. Честное слово! Что же тогда вам делать? Что вы скажете рабочим?.. Все молчали, но по-разному. Майк Тизман слушал секретаря с тихим ужасом; Тим слушал так, что его всё больше раздражал этот сладкий и мягкий голос. Боб Лесли — а за ним и остальные члены забастовочного комитета, — слушали, сжав кулаки, будто сдерживая себя, чтобы не броситься на эту отвратительную, чистенькую, аккуратную фигуру.

— Итак, давайте обсудим, — продолжал человек в очках, — лучше-то пойти вам на некоторые уступки, чем потом просто сдаться. Рабочий класс, знаете, очень раздражён. Каждый имеет семью, детей. Тяжеленько!..

— Это мы и сами знаем, — снова не выдержал Боб Лесли.

— Вот и хорошо, что знаете. Я только напомнить хотел, только и всего. Наша профсоюзная организация всегда готова к услугам…

— Знаем! Главным образом — к услугам капитала! — Перебил его Тим.

— Ну зачем же так? — Ещё мягче ответил мужчина. — Зачем портить отношения… Давайте не будем спорить по этому поводу. С вашей точки зрения получается так, с нашей — иначе. Однако, это не важно. Дело в роботах. Их могут поставить к станкам даже завтра.

— Откуда вы знаете, это, предатели? — Громко крикнул Боб Лесли.

Лицо его раскраснелось, он еле сдерживал себя. Мужчина в очках почувствовал и сам, что сказал лишнее. Он попытался что-то доказать, но его уже никто не слушал.

— Слышали, товарищи? — Гремел Боб. — Эта сволочь сама себя разоблачила. Они связаны с компанией Говерса, они даже знают, когда именно компания хочет поставить на работу своих железных чудовищ. Можем ли мы говорить дальше с негодяем, который продает рабочие интересы? Майк Тизман, ты, кажется, слушал его и обдумывал — не согласиться ли нам на предложения Говерса? Видишь, что получается? Нет, мы не исчерпали ещё своих способов борьбы. Мистер секретарь, скажите там, где вы слышали все эти новости, забастовочный комитет не складывает оружия. Слышали? Желаю успеха! И идите, я человек невыдержанный, могу и кости переломать…

Но… мужчину в очках не надо было подталкивать. Он исчез чрезвычайно быстро, бормоча про себя:

— Сумасшедшие коммунисты… сошли с ума… боже мой!..

Боб Лесли оглянулся вокруг себя. Он увидел, что настроение его товарищей резко изменилось. Теперь никто не думал о том, чтобы уступать, глаза членов комитета пылали жаждой борьбы. Видно, товарищи ждали предложения.

— Тим, слушай, что я скажу. Если скажу не так — исправляй, — начал уже вполне спокойно Боб Лесли.

С этой минуты он стал вновь рассудительным, спокойным вожаком, трезво оценивал положение и покорял своей воле слабых духом.

— Значит, товарищи, предлагаю следующее. Забастовки не прекращаем. Рабочим надо сегодня же рассказать о новой опасности, надо созвать рабочих на завтра к заводским воротам на митинг. Надо всеми мерами поддерживать бодрое настроение. Наш лозунг: рабочий класс победит все препятствия. Победит он и роботов. Надо разоблачать каждого труса, высмеивать его. Смех — это хорошее, крепкое оружие. Надо рассказать всем о визите к нам этой профсоюзной сволочи в очках. Пусть знают, пусть помнят, что со сторонниками желтой социал-фашистской организации не следует даже говорить. Сегодня он сладко поет, а назавтра может вместе с полицией броситься на нас. Ведь мы знаем об их социал-фашистской организации молодежи… Я не уверен, что она нам не создаст проблем, потому что у них есть даже оружие. Так, Тим?

Тим кивнул головой. У него мелькнула мысль: какой же стойкий и закаленный человек этот Боб!

— Что можешь добавить ты, Тим?

— Немного. Прежде всего, я, конечно, попробую кое-что сделать, чтобы Мадлен Стрэнд помогла нам. Кроме того, мне нужна помощь двух или трех ребят завтра утром. Я то считаю вполне возможным, что роботы, как сказал этот предатель в очках, могут появиться здесь даже завтра. Итак, дайте мне двух шустрых ребят. Товарищ Лесли дал общую установку, избежав конкретных планов. Я считаю это правильным, потому что мы не знаем ещё, удастся ли компания с роботами. Предлагаю назначить собрание забастовочного комитета на завтра, в двенадцать часов дня. Если роботы появятся к тому времени — будет что обсудить. А сегодня все члены комитета должны взяться сообщить рабочему классу о новой опасности, как сказал перед этим Боб. Предложения приняли единогласно. Собрание закончилось. Тим попрощался и вышел на улицу.

Было уже темно, дневная жара сменилась приятной вечерней прохладой. Всей грудью вдыхая свежий воздух, Тим быстро шел к дому, где жила Мадлен. Это было недалеко, несколько кварталов от помещения забастовочного комитета.

Зря Тим дорогой пытался обдумать определенный план, по которому бы он мог получить Мадленину помощь. Мадлен была очень увлечена техникой: не находится ли она под влиянием Томаса Бирза?.. И что он, этот Бирз, представляет собой вообще?

Теперь Тим жалел, что не сдержал себя в вагоне во время разговора с Бирзом. Надо было поговорить с ним не ругаясь, извлечь из него, что знает Бирз о роботах и о планах Говерса…

— Глупый ты, Тим, до сих пор не научился владеть собой! — обругал сам себя тихо Тим.

Ну, ничего, вот сейчас, придя к Мадлен, он докажет, что может быть деловым человеком. Если он увидит там Бирза (а это вполне возможно), он что-нибудь узнает от него. Вот и коттедж Мадлен. Окна открыты, откуда слышится разговор. Что?..

— Томас, вы гениальный человек. Я не могу прийти в себя после того, что вы мне рассказали. Роботы — действительность! Это как раз и есть ваше необыкновенное изобретение?..

Голос Мадлен был взволнован, она говорила необычно мягко, словно охвачена новым чувством уважения к Бирзу. Тим невольно остановился. Неужели он не ошибается? Бирз — изобретатель роботов.

— Да, Мадлен, — вместо ответа услышал Тим уверенный голос Бирза. — Это моё изобретение, и я приношу его вам, как истинный подарок от человека, который горячо любит вас… Принимаете ли вы его?

Ноги Тима приросли к земле. Он почувствовал, как горячая волна пробегает по телу, как краснеет лицо, как тяжелеют руки! Он весь напрягся: что же ответит Мадлен?..

Мадлен молчала, и снова послышался голос Бирза:

— Может, вы всё еще думаете о Тиме Кровнти? Может, вы даже связанны словом? Отвечайте, Мадлен!

— Нет… — тихо ответила Мадлен.

— Забудьте о нём, Мадлен. Что может дать вам сумасшедший парень, увлеченный глупыми политическими идеями? Он проиграл свою игру, как и весь его лагерь. Забастовки уже нет. Вы же слышали, что я говорил вам перед этим. Завтра утром я ставлю на работу первую партию роботов. Вы будете со мной, вы увидите, стою ли я вашего доверия. Отвечайте, Мадлен!

Опять молчание.

— Большая армия роботов идет за мной, Мадлен. Нет больше рабочего движения, нет никаких социальных недоразумений, не говоря уже о всевозможных революциях. Роботы непобедимы. Привожу к вашим ногам эту армию вместе с её предводителем, что горячо любит вас, Мадлен…

Молчание…

Ещё увереннее, ещё проницательнее раздался голос Бирза:

— Железной рукой роботов мы схватим за горло всех, кто осмелится противостоять нашей воле. Тяжелыми ногами роботов мы растопчем всех, кто попытается стать у нас на пути. Разве вы не понимаете этого, Мадлен? Разве не захватывает вас мощь этого нового чуда техники?..

В конце концов, Мадлен ответила:

— Я не знаю, Томас, мне трудно сразу ответить вам что-то определённое. Дайте мне время. Я отвечу вам завтра вечером. Не спорьте, я ничего больше не скажу вам сегодня….

— Но вы позволяете мне надеяться, что…

— Достаточно, Томас, хватит!..

Далее Тим не слушал. Он повернул назад, забыв о своем желании встретиться с Мадлен. Что делать ему здесь, где идут такие разговоры, где Мадлен позволяет Бирзу говорить такие вещи?.. В голове Тима все перепуталось. Бирз — изобретатель роботов… Завтра он ставит к станкам первую партию?.. Он любит Мадлен?

… Она тем же отвечает ему?.. Улица казалась Тиму неровной, ноги спотыкались на блестящей асфальтовой поверхности тротуара. Он шатался, как пьяный.

— Что такое, Тим? — Неожиданно раздался рядом с ним бодрый голос Боба Лесли. — Чего ты шатаешься. Пойдем, есть о чем поговорить, пойдем, друг!

— Да. Пойдем, действительно есть о чем поговорить, — механически ответил Тим Кровнти.

И через минуту обе фигуры исчезли в вечерней темноте.

— Третий!.. Третий!

Шепот волной пробежал по толпе — и снова все стало тихо. С грохотом к воротам завода подъехал третий крупный грузовой автомобиль, накрытый, как и предыдущие, широким брезентом. Никто точно не знает, что именно привозили на завод те таинственные автомобили, которые охраняли вооруженные полицейские. Автомобили подъезжали, полицейские растворяли ворота, пропуская автомобиль — и снова закрывали их. Другие полицейские неподвижно стояли цепью, образуя широкий круг у ворот и отталкивая толпу рабочих.

Правда, рабочие имели все основания полагать, что машины подвозили к заводу роботов. Но — разве можно наверняка знать, что именно везет закрытый автомобиль?..

Слухи о роботах овладели городом. От одного рабочего дома к другому бежала новость, угрожающая, страшная. Забастовочный комитет выполнил своё постановление, сообщил рабочему классу о новой опасности. Но он также дал понять всем, что дело ещё не проиграно, что забастовка ещё не прекратится. Тысячная толпа рабочих собралась здесь сегодня утром, созванная комитетом.

Тим был недалеко от ворот. Он с нетерпением ждал какого-то решения дела: роботов везли эти машины, или нет… Боб Лесли стоял тоже здесь; он сжимал кулаки, видя уверенную неподвижность полицейских.

Двое из полицейских уже начали было открывать ворота, как раздался громкий сигнал автомобиля. Тим оглянулся: к грузовику подъехал небольшой легкий автомобиль и остановился. Из него выскочил Томас Бирз. Лицо его было раздражённое, он громко позвал к себе сержанта полицейских.

— Ерунда! — Услышал Тим голос Бирза — Я вам говорю, ерунда! Разве так выполняют приказ?… Кто сказал вам загонять авто во двор?… Кто, я вас спрашиваю?..

Полицейский беспомощно показал рукой на толпу рабочих.

— Ерунда! — Кричал Томас. — Именно поэтому и надо было строго выполнить приказ. Вы будете отвечать, сержант! Вы сорвали нам первый психологический эффект! Черт знает что!..

Затем он остановился, словно вспомнив о чём-то. Он вернулся в машину. За стеклом окна виднелось знакомое лицо Мадлен. Оно было какое-то бледное, напряженное. Бирз что-то сказал Мадлен; она кивнула головой.

— С Мадлен, кажется, дела плохи, Тим, — тихо проговорил Боб, — вряд ли она будет помогать нам…

Бирз тем временем снова вернулся к грузовому автомобилю. Он откинул брезент — и толпа заговорила, сначала тихо, потом всё громче.

— Роботы!.. Железные уроды… — побежал по толпе шёпот. Действительно, один на одном в машине лежали неподвижные фигуры роботов. Тим сразу узнал их. Те же металлические фигуры, те же серебряные антенны на головах.

— Они? — Горячо спросил Боб.

— Они сами…

Бирз вынул из кармана какой-то небольшой аппарат и положил его на землю (от аппарата шли провода, связанные с наушниками). Тысячная толпа молча глядела за каждым его движением. Было слышно, как работал не выключенный мотор автомобиля, на котором приехал Бирз.

Наконец, Бирз снял наушники.

— Да, — сказал он со вздохом, — все в порядке. Сержант, дайте сюда четырех ваших людей. Посильнее.

Четыре полицейских подошли к автомобилю. Это были действительно крепкие люди. Они не понимая смотрели на Бирза.

— Хорошие ребята, — сказал он, — значит, берите верхнего робота и осторожно ставьте его на землю. Как человека ставьте.

Казалось, толпа не дышала. Каждый боялся прослушать слово, вытягивая шею, каждый старался не пропустить ни одного движения полицейских. Полицейские осторожно подняли верхнего робота. Сделали они это неожиданно легко, а казалось, робот представляет собой большой вес.

— Наверное — дюралюминий, — услышал Тим голос Боба Лесли. Полицейские поставили робота на ноги, боясь отпустить его из рук, чтобы он не упал. Опять они беспомощно посмотрели на Бирза.

— Пустите, — приказал тот, — пустите! Он будет стоять.

И действительно, робот неподвижно встал на своих железных ногах. Томас Бирз подошел к нему и быстро повернул какой то выключатель на груди робота. В тот же миг робот выпрямился и сделал шаг вперед. Толпа замерла…

Робот переступил на вторую ногу, поднял первую — и ровно и трудно двинулся к воротам. Шаг за шагом шел он, четко подводя ноги и тяжело ступая ими на землю. Бирз блестящими глазами глядел за ним.

— Откройте шире ворота! — Крикнул он наконец. — Шире откройте ворота первому нашему железному работнику!

Робот так же ровно прошел ворота и проник во двор. Толпа двинулась к воротам, чтобы увидеть, куда пойдет робот дальше. Но полицейские плотно загородили путь:

— Назад, назад! Ни шагу дальше!

Полицейские уже снимали с машины второго робота. Он также пошел к воротам. За ним третий, четвертый, пятый… Бирз позвал к себе сержанта:

— Вот что, сержант, — сказал он, — я поеду на завод ставить роботов. А вы, пожалуйста, следите за порядком. Пусть смотрят. Но — ни шагу к роботам. Выполняйте инструкции. Помните — какими хотите средствами поддерживайте порядок. Люди хорошо вооружены? Так хорошо. Роботов пускать будет этот техник. — Он подтолкнул вперед маленького человека в синей спецодежде, приехавшего с ним.

Затем он сел к рулю своего автомобиля и медленно поехал к воротам. Тим не выдержал: лицо Мадлен проплывало за стеклом окна в одном шаге от него. Он оттолкнул полицейского, стоявшего перед ним и громко позвал:

— Мадлен!..

Бирз оглянулся. Он заметил Тима и остановил авто. Затем сделал полицейским, что уже схватили Тима, знак отпустить его и с иронической улыбкой произнес:

— К большому сожалению, не могу взять тебя с собой. Потому что роботы очень не любят красного цвета. А ты доказал мне вчера, что ты такой же красный внутри, как и снаружи. Не так ли?..

Не дожидаясь ответа, он пустил авто дальше. За стеклом окна разъярённый Тим увидел мрачное лицо Мадлен. Глаза её были печальны, они смотрели прямо перед собой, словно не слышали ни восклицания Тима, ни насмешливого ответа Бирза.

А вслед за автомобилем Бирза один за другим шли роботы — тяжелыми железными шагами… Раздался грохот новых грузовых авто: к заводу подъезжали десятками железные чудовища. Толпа загудела:

— Железные штрейкбрехеры!

— Говерс объявил нам войну!

— Вон роботов!

— Они отбирают у нас последний кусок хлеба!

— Вон!

Толпа двинулась к грузовому автомобилю, из которого полицейские вынимали очередное железное чудовище. Техник в синей спецодежде испуганно вскрикнул:

— Сержант!..

Но полицейские были начеку. Блеснувшая черная сталь револьверов, вдруг остановила передних, хотя задние и напирали. Затем, держа револьверы в одной руке, полицейские другой рукой вытащили хорошо знакомые работникам резиновые дубинки. В одно мгновение палки угрожающе повисли над головами передних рабочих. Те отпрянули.

— Продажные собаки! Сколько за каждый удар получаете? — Насмешливо прозвучал сзади звонкий женский голос.

Однако, полицейские, словно ничего не слыша, отталкивали толпу дальше и дальше, угрожая резиновыми палками и не выпуская из рук револьверов. Наконец, они остановились. Роботы шли от грузовых авто к воротам: они ничего не слышали, ничего не видели, они слепо выполняли приказ своего хозяина…

Между тем к сержанту подошёл какой-то небольшой человек. Он что-то сказал сержанту; тот соглашаясь кивнул головой. Тогда человек повернулся к толпе и поднял руку. Тим сразу узнал его: это был секретарь профсоюза в синих очках, который вчера приходил на заседание забастовочного комитета. Тим посмотрел на Боба:

— Вот мерзавец! Неужели будет и здесь птичкой петь?..

Человек в синих очках переждал, пока на него обратили внимание, и начал:

— Товарищи, разрешите мне, старому опытному рабочему, что несколько лет уже охраняет ваши интересы, сказать вам кое-что.

— Не надо! — Воскликнул кто-то сзади.

Тим узнал голос: это был Майк Тизман.

— Нет, товарищи, я спрашиваю рабочий класс, а не коммунистов, — с ними вообще не хочу разговаривать, потому что они предали рабочее дело, втянули вас в эту несчастную забастовку, — продолжал человек в очках, очевидно, приготовившись ко всему, — с коммунистами мы, профсоюзная организация, не хотим разговаривать. Они предатели — эти коммунисты…

— Да, предатели, — неожиданно раздалось несколько голосов вокруг оратора.

Несколько человек скопилось около него: два-три старых рабочих и человек пять-шесть ребят в белых воротничках и в шляпах. Это были представители социал-фашистской организации молодежи, заклятого врага рабочих-забастовщиков. Боб толкнул Тима:

— Смотри внимательно: видишь, у них под пиджаками видны револьверы? Так это полицейское оружие… Мерзавцы!..

Мужчина в очках, ободренный помощью от своих сторонников, продолжал еще упорнее:

— Коммунисты — предатели, как это подтвердили сознательные рабочие, имеющие разум и трезво смотрящие на вещи. Коммунисты ведут вас в пропасть, отдают вас на избиение полицейским…

— Так ты же и стоишь в круге тех полицаев! — Снова отозвался тот же женский голос из толпы.

— Я стою, я сторонник порядка, — ответил мужчина, — мы, профсоюзная организация, всегда стояли за порядок. Мы говорили вам: не надо этой забастовки, потому что с компанией можно договориться мирно, конечно, если не разбрасываться невыполнимыми лозунгами. Не так ли?.. А коммунисты, эти всякие Бобы Лесли и Майки Тизманы, потащили вас в пропасть. Теперь снова мы обращаемся к вам: достаточно неистовствовать, возвращайтесь к честному труду. Мы договоримся с компанией. Вы сами видите, что такое эти роботы. Ведь компания сможет поставить их сколько хочешь на завод вместо рабочих. Что тогда делать? Просить работы, а компания ответит: нам не надо, у нас работают роботы. Не так ли?.. Итак, сворачивайте забастовку! Да здравствует порядок и сотрудничество с администрацией! Достаточно верить коммунистам. Надо понять это, пока не поздно!

Толпа опять загудела. И, неожиданно для самого себя, Тим закричал:

— Товарищи, дайте сказать! Товарищи!..

Через мгновение он очутился высоко над землей; его приподняли соседи и поставили себе на плечи.

— Говори, говори, Тим! — Подбадривая воскликнул Боб Лесли.

— Товарищи, мы достаточно хорошо знаем этого мерзавца, что сейчас здесь пел, — начал с жаром Тим. — Вчера он приходил в забастовочный комитет и предлагал своё посредничество между комитетом и компанией Говерса. Мы выгнали его, потому что он сам разоблачил свою продажность. Он ещё вчера знал, что сегодня на завод привезут роботов. Откуда он знал это? Ему сообщила компания! Вся эта штука с роботами имеет одно значение: компания хочет всевозможными средствами повлиять на нас, чтобы сорвать забастовку. Если бы дело обстояло так, как говорил этот негодяй, если бы компании выгодно было поставить вместо всех рабочих к станкам тех железных чудовищ, — неужели вы думаете, что тогда компания направила бы к нам профсоюзного мерзавца, чтобы уговаривать бросить забастовку?.. С каких это пор компания Говерса так заботится о наших интересах?.. Ерунда! Компания сама не уверена, что с роботами что то получится, что они будут стоить дешевле живой рабочей силы. Итак, не слушайте советов продажных профсоюзов, верьте коммунистам, страдающих вместе с вами и ведущих вас к окончательной победе над капиталом!

— Молодец, Тим!

— Правильно!

— Верно!

— Вон продажных собак, срывающих забастовку!

— А есть что будем?..

Тим услышал острый вопрос.

— Товарищи, — отозвался он, — я забыл сказать, что газета «Ред-Стар» собирает и дальше средства на поддержку забастовщиков. Деньги есть, немного, конечно, но бояться нечего. Давайте не будем волноваться, переждите несколько дней. Пусть роботы докажут нам, что они могут работать двадцать часов в сутки, как работали вы. Пусть докажут они, что их содержание обойдется дешевле той платы, которую требуете вы. Я уже не говорю ничего о расходах компании на содержание всей социал-фашистской организации, её представители в беленьких воротничках осмеливаются здесь обвинять коммунистов в измене. Пусть сами рабочие скажут — кто изменяет их интересам: коммунисты, которые упорно бьются в первых рядах забастовщиков, или те негодяи, что прячут в карманах полученные от полицейских револьверы?..

Толпа загудела: последние фразы Тима разожгли пламя.

— Где они, социал-фашистские мерзавцы?..

— Даешь их с их полицейскими револьверами!..

— Ну, выходи!..

Однако, поздно было искать ребят, которые поддерживали мужчину в очках: они исчезли, едва увидели, что настроение рабочих склоняется не в их сторону. Они, словно ящерицы, проскользнули сквозь лавину полицейских — и исчезли. Вслед за ними исчез и секретарь профессиональной организации, поняв, что его игра снова проиграна…

А роботы всё шли и шли — ужасные железные чудовища с серебряными антеннами на головах, их длинные руки с тремя пальцами мертво висели вдоль тела, металлические колпаки, заменяющие им головы, не вращались: роботы не знали и не слышали ничего, кроме приказов своего хозяина, который послал их сюда…

Мадлен возвращалась домой сама. Томас Бирз остался на заводе, чтобы встретить вторую партию роботов. Несколько часов пробыла Мадлен на заводе — и этого ей было достаточно, чтобы воочию увидеть непобедимую силу Бирзовского изобретения. Мадлен быстро шла, и все время ей мерещились железные фигуры роботов. Необычное, никогда не виданное зрелище…

Роботы стояли у станков — и работали. Четкими машинными движениями они поднимали руки, брали какие-то детали, ставили их на место, пережидали, пока станок обработает их — и затем принимали уже обработанные детали со станка и клали их в ящики. Конечно, им не хватало человеческого сознания, Мадлен хорошо это видела. Например, иногда робот клал на станок деталь боком — потому что она так лежала раньше, её так неудобно положил перед роботом человек-смотритель. Станок, конечно, калечил деталь — однако, робот, не замечая этого, принимал эту деталь и клал вместе с хорошими.

— Ничего не поделаешь, машина, — пояснил Мадлен Бирз — нельзя научить её сознательно относиться к вещам. Впрочем для нас достаточно и того, что роботы прилежно выполняют несложные приказы.

Мадлен согласилась. Но вскоре она устала. Надо было иметь слишком крепкие нервы, чтобы спокойно находиться среди роботов. Ужасала машинная четкость их движений, не было уверенности, что робот вдруг не повернется и с такой же четкостью не задушит человека своими мощными руками…

Вспоминая об этом, Мадлен вздрогнула: ужасная вещь, когда машина приобретала чисто человеческие свойства и вид… И вздрогнула она еще раз: ей почудился голос Бирза, который уверенно говорил: «Железными руками роботов мы схватим за горло всех, кто осмелится противостоять нашей воле. Тяжелыми ногами роботов мы растопчем всех, кто попытается стать нам помехой!..»

Да, это его слова. Слова жестокого, уверенного, холодного человека. В самом деле, растоптали бы роботы сегодня каждого, кто попытался бы остановить их у входа?.. Мадлен вспомнились бледные рабочие лица, которые она видела из окна автомобиля. Почему-то вспомнился Тим, чего он так и не зашёл к ней?.. Не хотел, может, её видеть?… Тогда — почему он бросился утром к машине?..

Углубившись в мысли, Мадлен вошла в комнату — и остановилась на пороге: навстречу ей из кресла поднялась фигура мужчины. Это был Тим — но в каком виде?

Лицо его было поцарапано, под правым глазом темным пятном выделялся синяк, один рукав пиджака был почти оторван.

— Что с вами, Тим? — Удивленно спросила Мадлен.

— Не пугайтесь, Мадлен, — тихо ответил он, — маленькая неприятность. Небольшая стычка с полицейскими. Видите ли, мне очень нужно было побывать на заводе, и кое-что рассмотреть. Ну, и случилось… Однако, я забыл попросить у вас прощения за то, что без вашего разрешения вторгся в вашу квартиру.

Мадлен махнула рукой:

— Разве я не привыкла к вашим чудачествам?.. Расскажите, что произошло и для чего вам нужно было побывать на заводе.

— Конечно, я немного чудак, — горько отозвался Тим. — К большому сожалению, я не такой выдержанный человек, как… однако, это другое дело. Мне надо было рассмотреть, как работают роботы. Вы же помните, что ответил мне Бирз, когда я окликнул вас?

Мадлен промолчала.

— Итак, с помощью двух рабочих, которые хорошо знают всякие входы и выходы с завода, я прошел во двор без полицейского разрешения. Увидел то, что мне было надо. Уже на обратном пути, меня заметили полицейские. Конечно, они не хотели отпускать меня одного, а предложили мне своё общество — хотя бы до встречи с сержантом. Но я считал, что их общество для меня — лишняя честь. Пришлось показать полицейским некоторые образцы хорошего бокса, чтобы они не подняли шума и не схватились за оружие. Итак, всё закончилось хорошо, если не считать синяка и растерзанный пиджак. Еще раз простите, но я не имел иного способа скрыться. А у вас меня никто не будет искать — ибо кому придет в голову, что мятежник сидит в квартире дамы, которая приезжала на завод с самим господином Бирзом?

— Бросьте шутки, Тим! — Гневно ответила Мадлен. — Зачем говорить лишнее?..

— А для того, Мадлен, что мне стыдно за вас. Я не узнаю той Мадлен, что дружила со мной в Джерси. Бесспорно, вы можете ответить мне, что не хотите слушать таких вещей, что я вообще много себе позволяю. Особенно после вчерашнего визита Бирза…

— Что вы хотите сказать?

— Ничего, Мадлен, ничего. Я могу только отметить ваше искреннее восхищение железными чудовищами, несущими голод и тяжелые лишения тысячам рабочих.

Тим говорил с жаром, потому что чувствовал, что ставит на карту всё, что имел. Или выигрывает, или окончательно проигрывает; всё равно другого выхода нет.

Мадлен села в кресло, нервно крутя перчатки.

— Бесполезная ирония, бесполезная горячность, Тим. Я трезво отношусь к вещам, — ответила она, — не надо говорить громких слов о бедности и голоде. Вы сгущаете краски. Рабочих никто не принуждал бастовать. И если забастовочный комитет проиграл свою игру — этому виной он сам.

Тим не выдержал. Он стремглав вскочил с кресла, куда сел было перед тем, и, бегая по комнате, заговорил, забыв о вежливости, о своём отношении к Мадлен:

— Не проиграл игры комитет, нет! Я не употребляю громких слов, и не сгущаю красок! Как вы, намеренно закрываете себе глаза и не хотите видеть действительности. Хорошо, допустим на минутку, что забастовка сорвана, что рабочие должны согласиться на первые попавшиеся требования компании Говерса. Что будет тогда? И, я по вашим словам сгущаю краски. А вы видели, что делается уже сейчас среди рабочих? Вы видели, как голодают дети? Вы видели, как мать отказывает себе и отцу в кусочке хлеба, чтобы сохранить его для ребенка?.. Люди, работающие по 12 часов в сутки, по вашему мнению, не имеют права требовать человеческих условий жизни?..

Он на мгновение остановился, жадно хватая ртом воздух. Мадлен смотрела на него широко открытыми глазами.

— Я понимаю, что Бирз плюёт на рабочий класс. Он всегда был такой, он не зря продал свой талант Говерсу. Но вы, Мадлен!.. Я не нахожу слов… Посмотрите в будущее: хорошо, роботы победили. Говерс диктует рабочим своим условия. Им не остается ничего более, как безропотно согласиться на них. Конец забастовкам, потому что у Говерса всегда в резерве армия железных штрейкбрехеров. И навеки нищета, навеки напряжённая работа, да?.. Мадлен, — голос Тима стал неожиданно мягким, теплым, — Мадлен, вспомните на минутку о вашей семье. Ваш отец — рабочий. Что ждет вашего брата? Вашу сестру? А сколько таких родителей и сестер на свете?.. Вы забыли об этом?.. Кто знает, может именно сейчас ваш отец обдумывает, не принять ли ему участие в забастовке, чтобы получить для семьи хотя бы несколько лишних долларов в месяц… Потому что знает он о роботах, но не знает, что его дочь помогает Бирзу душить рабочих руками бездушных уродов.

— Я не помогаю, — слабо откликнулась Мадлен.

— Ну, так горячо сочувствуете. Как же, — большой прорыв в технике, новая эра капитализма!.. Не правда ли, Мадлен?

Мадлен молчала. В её мозгу стучали слова Бирза: «Железной рукой роботов мы схватим за горло всех, кто осмелился противостоять нашей воле»… Тим заметил её колебания.

— Позвольте, Мадлен, говорить с вами откровенно. Может, это будет в последний раз.

— Говорите…

— Забастовочный комитет вчера поручил мне просить вас помочь нам бороться против роботов. Забастовочный комитет поручил мне напомнить вам о том, что вы дочь рабочего. Я шел к вам, чтобы сказать вам об этом. Но… — голос Тима стал тише: — Но ваши окна были открыты. Невольно я услышал конец вашего разговора с Бирзом. О, Мадлен, я не хотел подслушивать! Никогда в жизни. Однако, несколько фраз я услышал. И, услышав их, я не пошел к вам. Я вернулся назад, потому что мне было очень трудно… Вы помните ваш разговор с Бирзом, Мадлен?..

— Я ничего не ответила ему, — тихо сказала Мадлен, словно обороняясь.

— Вы обещали что то ему сказать сегодня. Что вы хотите ответить ему? Вы любите его, да? Он умеет красиво говорить. Что против него тот сумасшедший парень, мечтающий о коммунизме, о победе рабочих над Говерсом… Да, Мадлен?..

— Тим, вы ошибаетесь. Я не люблю Бирза. Я уважаю его за гениальное изобретение. Но любить… Я просто не могла ему вчера такого сказать, потому что меня очень поразил его рассказ о роботах. Мадлен говорила медленно, очевидно, подыскивая слова. Тим подбежал к ней:

— Это действительно так? Это не шутка, вы не хотите обмануть меня… Мадлен, я себе не верю!..

Мадлен посмотрела на него и невольно улыбнулась: такой был странный в этот момент Тим.

Волосы его в беспорядке спадали на лоб, еще большей радостью сияли глаза, весь он горел.

— Мадлен, я ничего больше не хочу спрашивать у вас сейчас. Я только прошу вас: подарите мне один час. Поедем за мной! Вы увидите своими глазами, что происходит среди рабочих. Вот сейчас, на заводе, вы с Бирзом видели одну сторону красивой медали, механическую работу роботов, последнее достижение капиталистической техники. Очень прошу, поедем. Я покажу вам другую сторону этой медали, я покажу вам, что несут с собой роботы для живых рабочих, для их семей. Едем, Мадлен!

Мадлен не могла отказать на такую горячую просьбу. Она встала:

— Ладно, поехали. Но вы в таком виде…

— Ничего, там фраки не нужны. Пошли!

… В этот вечер Томас Бирз не застал Мадлен Стрэнд дома. Очень удивленный, он вернулся на завод, оставив ей записку:

«Что случилось, Мадлен? Где вы? Буду очень рад увидеть вас завтра на заводе. Дела идут хорошо. Если придете — роботы будут приветствовать вас. Как? Увидите. Они мои — и делают то, что захочу я. Томас».

Из передовой статьи газеты «Дейли-Телеграф»:

«Мы очень рады, что можем дать в сегодняшнем номере газеты нашим читателям полную картину того, что произошло вчера в Нью-Харрис. Это был исторический день, что от него действительно надо теперь начинать новый отсчёт. День, когда впервые к станкам Говер-совских заводов поставили механических людей — роботов. Руководил этой операцией известный инженер Томас Бирз, изобретатель роботов.

Изобретение роботов надо считать чрезвычайно важным событием, решительно меняющим соотношение сил между капиталом и рабочим классом. До сих пор рабочие всегда имели возможность влиять на хозяина предприятия угрозами забастовки, принося капиталисту большие убытки. Выдерживать забастовки и даже отвечать на них локаутами могли только богатые промышленные компании. Но и в них борьба не всегда давала желаемые последствия.

Теперь картина резко меняется. Нет нужды пробовать сорвать забастовку, воспользовавшись услугами штрейкбрехеров; не надо тратить деньги и время на борьбу против забастовки вообще. Компания может всегда выписать партию роботов, которые немедленно встанут к станкам и тем самым лишат забастовку всякого смысла. Для чего бастовать, если предприятие не останавливает производства?.. Вчера роботы Томаса Бирза блестяще сдали экзамен. Поставленные к станкам, — они работали весь день и могли бы работать и ночью, если бы не отсутствие смотрителей. Через несколько дней нью-харрисские заводы Говерса снова будут работать полным ходом, как работали до забастовки. На днях компания Говерса направляет в Нью-Харрис новые партии роботов, чтобы обеспечить механической рабочей силой все основные цеха.

Мы предполагаем необычайный расцвет Говерсовской компании — первого объединения капиталистов, которые пошли на решительные меры в деле преодоления рабочих выступлений, — этой многоголовой гидры, которую до сих пор не получалось победить. Известно-то, что корни всяких революционных рабочих выступлений надо искать в преступной деятельности Красной Страны, она всё время поддерживает такие выступления. Но теперь пришел конец этому. Роботов не сагитирует даже Красная Страна. Пришло время настоящего сотрудничества капитала с умными рабочими, которые не хотят слушать коммунистических вожаков. Мы знаем, что социалистическая организация молодежи в Нью-Харрис в последние дни значительно увеличилась. Это показывает, что рабочий класс уже начал выходить из-под коммунистического влияния. Опираясь на такие круги рабочих, с их помощью, — правительство установит правильный порядок. А тех, кто и в дальнейшем будут пытаться не прекращать безумной борьбы, ждёт поражение, если применять жёсткие высказывания, например, — гибель под пятой роботов»…

Из газеты «Ред-Стар»:

«Итак, роботы — факт. Капитал напрягает свои последние силы, чтобы выйти целым, хотя и потрепанным, из борьбы против рабочих. Бесполезные попытки!.. Капитал доживает свои последние часы.

Роботы его не спасут. Он, может сказать нам, — роботы работают, роботы основательно изменяют соотношение сил между капиталом и рабочим классом, роботы уже срывают забастовку в Нью-Харрис?.. Так, роботы работают. Однако, неизвестно ещё, как они работают. Неизвестно, на сколько дороже обойдется их труд предприятию. Роботы пока не изменили соотношение сил, потому что они даже не смогли сорвать забастовки в Нью-Харрис. Забастовка не прекращается. Рабочий класс не сдает своих позиций.

Кроме того, Говерс забыл о так называемой международной солидарности рабочего класса. Ещё неизвестно, что принесет нам будущее… Пока что мы можем констатировать: забастовка не сорвана. Победа роботов является по сути их поражением. Потому что ставили их к станкам не для того, чтобы они там работали вместо рабочих, а для того, чтобы немедленно прекратить забастовку, а это всё увеличивает Говерсу убытки. Но надежда — сорвать забастовку — не оправдалась. Итак, роботы не победили, они потерпели поражение. А вместе с ними — и всесильная компания Говерса…

Борьба не утихает. Пусть помогают капиталу его верные лакеи — социал-фашисты, с их боевой организацией: мы никогда не закрывали глаза на опасности, которые ждут нас. Мы готовы к решительному бою. Все время коммунистическая партия призывала рабочий класс избегать боев с полицией, избегать откровенных столкновений. Мы не хотим лишних жертв. Но — когда дело идет о решающей битве, когда надо бороться за окончательное освобождение из-под железной пяты капитала, направленных против нас роботов и вооруженных социал-фашистов, — мы наготове встретить врага как следует, сражаться до последней капли крови. Пусть помнят об этом наши враги! Поэтому наша очередь идти в наступление — с революционным рабочим классом, что под руководством коммунистической партии завоюет свою власть.

Победят рабочие, победит пролетариат, что, забыв о бедности и голоде, бастует и дальше. Очень быстро Говерс лопнет, как мыльный пузырь. И вместе с ним лопнет вся капиталистическая система, её разъедающие возрастные противоречия. Кризис капитала на этот раз будет его гибелью. Да здравствует рабочее движение, да здравствует забастовка в Нью-Харрис, воспитывающая несокрушимых борцов революционеров! Да здравствует пролетарская революция!..»

Из бюллетеня «Биржевые новости»:

«Вчера в двенадцать часов биржа узнала о том, что компании Говерса удалось поставить к станкам, вместо рабочих-забастовщиков, роботов. Вследствие этого акции компании повысились за один час на двадцать восемь пунктов. Это повышение можно считать рекордным, потому что в этом году никакие акции не повышались так высоко в течение такого короткого времени.

Но картина резко изменилась в три часа, когда стало известно, что появление роботов в Нью-Харрис не принесло с собой решительного срыва забастовки рабочих. Сведения о том, что забастовка продолжилась дальше, свели на нет победу Говерсовских акций. Акции начали падать — и в течение получаса упали на тридцать два пункта, то есть, упали ниже, чем они стояли вчера. Биржевые деятели объясняют это тем, что, пока существует забастовка, нельзя ничего сказать о реальном весе роботов, а тем более о какой-либо их победе над забастовкой.

Катастрофическое снижение цены Говерсовских акций остановило только закрытие биржи. Таким образом, положение Говерсовских акций следующее: утром до сведения о роботах — 104 доллара; в час дня — 132 доллара; в четыре часа — 100 долларов. Передают, что завтра можно предвидеть и дальнейшее катастрофическое снижение цены этих акций».

И наконец — радиотелеграмма Джонатана Говерса инженеру Томасу Бирзу (отправлено в пять часов того же дня):

«Положение не спасли акции падают требую решительных мер используйте все возможности влияния забастовщиков делайте что хотите забастовку надо сорвать любой ценой Говерс».

Бирзу принесли эту радиотелеграмму на завод. Он прочитал её, пожал плечами. Затем спрятал телеграмму в карман и ласково похлопал по плечу робота, стоявшего у него:

— Значит, мальчик, Говерс требует решительных мер. Хорошо! Придется что-то сделать. Не хочется ли тебе пойти на улицу, немного походить? А?

Робот ничего не ответил, как и следовало ожидать. Но Бирз и не ждал ответа. Он улыбнулся и направился к своей лаборатории, бормоча:

— Походить, походить… Действительно, интересно… Ну, обсудим это! От завода улица идет прямо, потом… Уильям, — крикнул он одного из смотрителей, — вы, кажется, бывали в забастовочном комитете? Так?

Хорошо, начертите мне карандашом, как заходить с улицы в комитет. И не забудьте отметить, куда открывается дверь — на улицу, или в комнату. Это очень важно.

Заседание было назначено на восемь вечера. Все члены забастовочного комитета уже собрались. Не было только Тима, который обещал принести окончательный ответ от Мадлен Стрэнд. Майк Тиз-ман обратился к Бобу Лесли, что писал какое-то письмо:

— Что-то не верится мне, чтобы с Мадлен получилось хорошо, Боб!

Боб Лесли оторвался от письма и строго ответил:

— Кто сказал тебе, что я верю в это?.. Однако, бессмысленно было бы не попробовать. Ведь это единственный человек, который мог бы помочь нам.

Майк Тизман не ответил. Его душил кашель. Сухой тяжелый кашель, который он заработал двадцатью годами труда у Говерсовских доменных печей. Откашлявшись, он обратился к соседу:

— Говорят, товарищи, что в Красной Стране рабочих посылают лечиться за средства государства… Как захворал, так и посылают. На море и в горы… Всё не так, как у нас. Вот где живут люди!..

И он снова закашлялся. После выбрал удобную минуту между двумя приступами кашля и закончил:

— Двадцать лет мечтаю о море. Хотя бы взглянуть на него…

— А ещё чего бы ты хотел?

— Так бы через море, и прямо в Красную Страну… — мечтательно произнес Майк Тизман. — Больше ничего не хотел бы… Только это совершенно невозможно, потому что правительство не выпустит. Вот раньше было можно ехать, куда хочешь. А теперь… о Красной Стране и не вспоминай.

— Да будет тебе, — нетерпеливо перебил Майка Боб Лесли, — где это Тим делся?.. Что с ним случилось?..

— Не ругайся, Боб, — вдруг послышался веселый Тимов голос, — я уже пришел. И, как видишь, не один.

Действительно, он был не один. Рядом с ним стояла женщина в желтом плаще, со стеснением осматривала всех присутствующих. Это была Мадлен. Боб Лесли поднялся:

— Очень рад приветствовать товарища Мадлен Стрэнд. Мы долго ждали вас. И даже было время, когда почти потеряли надежду видеть вас у себя. Еще раз от имени всего комитета поздравляю вас!

Мадлен поняла намек Боба. Они потеряли надежду, когда она ездила на завод с Томасом Бирзом… Она немного покраснела, но Тим ободрил ее:

— Дела, товарищи, дела прежде всего! Подруга Мадлен обещала нам свою помощь — и этого достаточно. Но надо, чтобы об этом никто не проговорился. Иначе могут быть неприятности. Я предлагаю сегодня только одно: обдумать, что делать дальше с роботами. Подруга Мадлен затем выскажет свои мысли.

Все переглянулись: что делать с роботами?.. Нелёгкий вопрос!..

— Тим, я не понимаю, — спросил Боб Лесли, — что можем мы делать с ними? Как бы они чего-то не сделали с нами… Конечно, я шучу, но твоего вопроса не пони…

Он не закончил своих слов. С улицы донесся детский крик. Затем послышался тяжёлый топот — словно кто-то раз за разом ударял по земле молотом.

— Что такое?…

Дверь распахнулась — и в комитет вбежал перепуганный мальчик с бледным искривлённым лицом. Мадлен сразу узнала его: это был тот самый мальчик с красным галстуком, который приносил ей письмо Тиму от Боба Лесли.

— Чего ты? Что произошло?

Мальчик едва переводил дух. Наконец произнес:

— Робот… идет…

Действительно, топот приближался. Теперь уже можно было уверенно сказать, что кто-то шел — тяжелой медленной походкой. Мадлен почувствовала, как холодеют у неё кончики пальцев. Боб Лесли ухватился за край стола, словно хотел использовать его как оружие. Другие сидели, оробевшие до предела.

Опять широко распахнулась дверь. Мальчик ещё раз вскрикнул и бросился к окну, подальше от двери. В черном прямоугольнике двери вырисовалась огромная железная фигура. Робот, открыв дверь, остановился и стоял неподвижно, словно ожидая чего-то.

Неподвижно сидели люди за столом, уставившись глазами в робота. Наконец, робот пошевельнулся. Он круто повернул направо, сделал два шага и снова повернулся металлическим лицом к людям.

— Что он хочет? — Тихо прошептал Тиму Боб Лесли.

— Не он, а тот, кто его послал, — также тихо ответил Тим. — Откуда я знаю? Погоди!

Но робот стоял неподвижно. Не шевелилась ни одна частица его металлического тела, весь он был, как статуя. Молчание царило в комнате, — тяжёлая, напряжённая тишина. Вдруг Мадлен вздрогнула.

— Ещё… ещё идет… — произнесли её бледные губы.

Опять послышался топот, перешедший затем в тяжелые шаги. Медленно в комнату вошел второй робот. Он также постоял с полминуты у дверей, потом повернулся, — но уже влево — и стал с другой стороны двери. Ещё послышался топот, ещё послышались тяжелые шаги: теперь роботы шли не по одному, а за раз по три-четыре. Они останавливались перед дверью, находились под окнами, образовав собой неподвижную железную стену, отрезав членов забастовочного комитета от всех выходов на улицу.

— Что? Кажется, нас арестовали? — Попытался пошутить Тим, обращаясь к Мадлен.

Но шутка не вышла, потому что Тим сам чувствовал, как дрожали его губы. Майк Тизман закашлялся. Он кашлял всё громче, лицо его посинело. Мальчик отскочил от окна: через стекло он увидел такие же неподвижные железные фигуры роботов, что, казалось, стерегли все выходы.

— Хорошо! Какого черта вам здесь надо? — Не выдержал Боб Лесли, обращаясь к роботам, как к живым людям.

Ответа, конечно, не было. Вдруг зазвонил телефон. Боб схватил трубку:

— Хелло, кто это? Что? Томас Бирз?

— Да, это я, Томас Бирз, — услышал он холодный голос.

— Что вам нужно? И, кстати, за каким чертом вы прислали к нам ваших уродов?

— А что, разве они невежливо обращаются с вами? — Иронично ответил Бирз. — Они, кажется, не трогают вас.

— Бросьте лишние разговоры, мистер Бирз. Что вам надо от нас?

— Я хотел наглядно показать вам моих роботов. Хотел, чтобы они сделали вам визит. Вы же теперь, говорят, хозяева положения, все рабочие находятся под вашим влиянием. Не так ли? Итак, роботы тоже пришли к вам — чтобы засвидетельствовать своё почтение.

Бирз громко захохотал: до того ему пришлась по душе его шутка.

Но Лесли было не до смеха:

— Забирайте отсюда ваших уродов к чёрту! Что это за демонстрация?..

— Не демонстрация, а серьёзное дело, — снова холодно ответил Бирз.

— Я довожу до вас, что с этого времени я больше не шучу. Конец всяким разговорам и вежливым отношениям. Война так война. Итак, я предлагаю…

— Что? Вы смеете предлагать?..

— Я не смею, а просто предлагаю, ибо сила в моих руках. Оглянитесь вокруг: разве вас не окружают мои роботы?.. Итак, я предлагаю: вы прекращаете забастовку не позднее, чем завтра утром. Вы оповещаете о прекращении забастовки газеты. Вы отказываетесь от ваших требований и соглашаетесь на посредничество профсоюзной организации.

— Никогда! — Горячо воскликнул Боб Лесли.

— Посмотрим. Если вы не сделаете этого, забастовочный комитет будет разогнан совместными силами роботов и полиции. Руководители комитета будут арестованы. Роботы вместе с полицейскими займут все ваши помещения, как вот сейчас уже сделали сами роботы. Компания закрывает все свои магазины. Если вы попытаетесь волновать рабочих и организовывать любые выступления — в город введут войска, которые стоят лагерем в десяти километрах от него. Понятно? Итак, обдумайте всё это. Ответа мне не надо, бороться дальше могут только сумасшедшие. А я всё же считаю вас взрослыми, хотя и не совсем умными…

Боб не выдержал. Не дослушав он бросил трубку на стол. Затем вернулся к товарищам:

— Понимаете? Он предлагает! Слышали?

— Слышали, — ответил Тим, — потому что телефон говорил на всю комнату. Ну?

— Пусть разгоняют, пусть приходят войска, нам поддаваться нельзя, — сказал строго Майк Тизман. — Нам нечего терять, кроме своих цепей. Оповестим всех о наступлении капитала. Попросим помощи у рабочих других городов и штатов.

— Но перед этим надо выйти отсюда, — словно про себя сказала Мадлен.

Действительно, роботы стояли все так же неподвижно, взволнованные словами Бирза члены комитета забыли о них. Тим подскочил:

— Товарищи, знаете, что всё это значит? Это значит — поражение роботов! Понимаете: если бы они могли хорошо заменить рабочих у станков, Бирз не направлял бы их сюда. Для чего было бы это делать? Значит, он не уверен в них. Значит, будем бороться дальше!

— Верно, Тим, — отозвался Боб Лесли.

Тим раскрыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но вдруг остановился — роботы зашевелились. Затем один за другим стали поворачиваться и выходить из дверей. Ушли наконец и те, что стояли у окон. С минуту шум тяжелых шагов, постепенно удаляясь, затих совсем.

— Арест снят, — объяснил Тим, — это Бирз, уверенный, что нам ничего не остаётся, как согласиться на его предложения, отозвал их обратно. Хорошо. Итак, заседание идёт дальше. Я хотел бы всё же обсудить, что делать нам дальше с роботами?

Все вновь удивленно посмотрели на него: Что хочет он сказать?…

— Опять-таки вижу, что вы не понимаете меня. Я хочу сказать, что нельзя дальше безразлично относиться к железным чудовищам. Я предлагаю попробовать повлиять на них. Разве мы не можем сагитировать их?

Боб Лесли встал, подошел к Тиму и постучал его осторожно пальцем в лоб:

— Кажется, ты того… немножко сошёл с ума. Агитировать машину? Ты просто слишком переволновался. Ну, ничего, Тим, успокойся. Помолчи немного, выпей воды. Она помогает…

Но Тим отвел его руку.

— Я не сошел с ума и не шучу, — вполне серьезно ответил он, — я просто сказал по газетному, так сказать, образно. А объяснит вам это подруга Мадлен.

— Тим достаточно верно сказал, хотя и не так, чтобы его можно было сразу понять, — начала Мадлен. — Но я сейчас объясню вам, в чем дело. Вы знаете, что роботами движет энергия, которую они получают через эфир. Итак, я хочу сделать вот что…

Она не успела закончить, потому что в комнату снова вбежал мальчик и воскликнул:

— Полицейские!

За ним в комнату вошли четверо полицейских с сержантом. Этот последний поднял руку и спокойно произнёс:

— Именем закона объявляю, что забастовочный комитет распущен. Пожалуйста, расходитесь.

По одному через каждые пять минут. Если вы попробуете ещё раз собраться, — всех арестуем. Мисс, — обратился он к Мадлен Стрэнд, — пожалуйста, выходите первая!

… Томас Бирз начал выполнять свои угрозы.

Как случилось, что Мадлен согласилась помогать бастующим? Как случилось, что она пришла на заседание забастовочного комитета с Тимом?..

После разговора с Тимом Мадлен поехала с ним в рабочие кварталы. Тим сказал Мадлен, где остановиться и куда зайти. То, что увидела Мадлен в рабочих домах, произвело на неё чрезвычайное впечатление. Она никогда не думала, что борьба против Говерсовской компании приводит к такой нищете.

Мадлен думала, что забастовка просто обессиливает город, она только мешает спокойно работать. Теперь она наглядно увидела, на что приходится идти рабочим во время жестокой борьбы против капитала. Действительно, Тим показал ей обратную сторону медали, где на лице имелось так хорошо нарисованное благосостояние Нью-Харриса!

Люди были без хлеба. Люди с похудевшими лицами не имели одеяла, чтобы укрыть им детей. Мать дрожащими пальцами распределяла между детьми небольшой кусок хлеба и три картофелины. Она не ела сама, она прятала нищие остатки на завтра, хоть и видела, что дети не наелись, хотя и слышала, что они просят дать еще по полкартофелины…

Забастовочный комитет помогал рабочим, он выдавал деньги, хлеб и тому подобное. Но средства были слишком ограничены, а рабочих, которые бастовали, — слишком много. На семью из матери, отца и троих детей приходилось в день двадцать центов — это два фунта хлеба.

Мадлен вспоминала сухое, уверенное лицо Томаса, вспоминала его жестокие слова, про железные руки, которыми он обещал задушить всех непокорных. Ей казалось, она видит эти руки — она слышит, как безжалостно топчут дома с рабочими и их детьми тяжелые ноги роботов…

И все же — рабочие не уступали. Нигде Мадлен не услышала разговоров о прекращении забастовки. Отец утешал девочку:

— Ничего, дочка, вот скоро победим, тогда куплю тебе конфет… Ты которые больше любишь, белые или красные?..

Тим почти ничего не говорил Мадлен. Он просто иногда давал сухие справки о том, как помогает забастовочный комитет и сколько у него ещё остается денег. Наконец, Мадлен не выдержала:

— Достаточно! Я не могу больше. Чувствую, что я сделала какое-то преступление…

Они возвращались назад. Мадлен откинулась на спинку авто и о чем-то напряжённо думала. Как сквозь сон слышала, что Тим всё ещё рассказывает ей о борьбе рабочих, о помощи забастовке, которую ему удалось организовать в Нью-Йорке через газету «Ред-Стар». Вдруг она почувствовала, как Тимов голос снова стал мягким и ласковым. Тим спрашивал ее:

— Что же теперь ответит мне Мадлен? Неужели она не убедилась в правдивости моих слов?

Авто приближалось к центру города. Мадлен вздохнула:

— О, Тим, зачем спрашивать! Вы ведь и сами хорошо видите, что я не могу не согласиться с вами. Но…

— Что?

— Неужели для того, чтобы помочь рабочим, чтобы победить Говерса, надо аннулировать изобретение роботов? Неужели нет другого пути? Ведь подумайте, какое чрезвычайное изобретение, эти роботы! Я не помню за последние двадцать-тридцать лет ничего, что имело бы хоть приблизительно такой вес, как это изобретение…

Тим улыбнулся. Он осторожно взял между своих широких ладоней маленькую Мадленину руку и ответил.

— Кто вам сказал, что роботов надо уничтожать? Их надо покорить нашей воле. Неужели мне, газетчику, надо объяснять вам, специалисту радиотехники, как приступить к этому делу?

Мадлен посмотрела на Тима широко открытыми глазами.

— Что, разве не понимаете, Мадлен? Вы только подумайте, какая бы это была замечательная вещь. Роботы, действительно гениальное изобретение, — работают не против рабочих, а вместе с ними. Железные чудовища преобразованы из врагов рабочих в их друзей. Человек, который смог бы это сделать, — с моей точки зрения заслуживал бы называться гением. Но как сделать это — я, конечно, не знаю…

— Как?.. То есть, вы думаете, что роботов можно действительно покорить вашей воли? А Бирз?

— В том то и дело, что надо вырвать роботов из-под влияния Бирза. Слушайте, Мадлен, вспомните исторические факты. Когда то, например, дикари и думать не могли о том, чтобы отобрать из рук белого авантюриста ружьё, а он из него стрелял в них. А потом… Потом, они хорошо научились обращаться с ружьём и направлять против тех же белых авантюристов. Не так ли? Ведь роботы — современная совершенная машина. Мы не знаем её. Её изобретатель направил действие этой машины против нас. Но — разве мы не можем отобрать эту машину из его рук?.. Это только дело времени. Для того я и прошу вас помочь нам, чтобы ускорить это время.

Мадлен сжала Тиму руку, глаза её сияли:

— Хорошо, Тим! Соглашение подписано. Это проблема не меньше той, которую решил Томас Бирз. Итак, наша цель: покорить роботов нашей воле. Хорошо!

Теперь понятно, как Мадлен попала на заседание забастовочного комитета. Понятно также и то, что именно думал Тим, когда удивлял членов комитета своими словами об агитации роботов. К сожалению, ни он, ни Мадлен не успели хорошо объяснить комитету, что они имели в виду.

С разогнанного заседания Мадлен спешила к себе, в свою лабораторию. Теперь она хорошо видела, что терять времени нельзя, потому что верный слуга Говерса — Бирз — не остановится ни перед чем, лишь бы раздавить забастовку.

Сбросив пальто, Мадлен немедленно приступила к работе. Однако, посторонний зритель почти ничего не понял бы в той работе. Мадлен сидела у небольшого сложного аппарата, напоминающего собой радиоприемник, и напряженно выстукивала телеграфным ключом. Если бы какой то посторонний зритель был опытным радиотехником, он, взглянув на всё это, объяснил бы нам:

— Это — хороший радиопередатчик на ультракоротких волнах. Она пытается связаться им с какой-то далекой станцией. С какой же? Погодите, дайте разобраться, что именно означают те точки и тире, которые неутомимо она выстукивает. Что? Неужели?.. Да! Она выясняет позывные одной из станций Красной Страны. Что ей нужно? Ведь это запрещено — связываться даже случайно с Красной Страной. Давайте прислушаемся, вот ей кто-то отвечает. Она говорит…

Но мы с читателем, безусловно, не дали бы возможности постороннему слушателю, тем более — радиотехнику, — слушать дальше разговор Мадлен с далекой Красной Страной. Кто знает, может этот техник передаст об этом в лагере Бирза и Говерса. А нам этого совсем не хотелось бы, потому что, безусловно, все наши симпатии принадлежат другому лагерю — рабочим Нью-Харриса, упорно борющихся против капитала. Не так ли?..

Помрачнело утро. Ежеминутно может начаться дождь. У заводских ворот — шеренга полицейских, пристально охраняют завод от забастовщиков. Впрочем, заводские ворота охраняют не только полицейские. Недалеко от них стоит ещё большая шеренга рабочих, тоже охраняют заводские ворота. Но они охраняют завод от штрейкбрехеров. Рабочие не пропускают ни одного из них, хоть штрейкбрехеры и имеют специальные справки от желтой профсоюзной организации, которые подтверждают их «доброе намерение».

Рабочие сначала смеются, а затем слышится:

— Продажные души, забастовку сорвать хотите?.. Такое ваше доброе намерение? А ну, поворачивайте назад! И скорее, а то у нас руки-то чешутся…

Умный штрейкбрехер хорошо понимает такие намеки. Быстро разворачивается и спешит назад, не желая попробовать на своей спине тяжелых рабочих кулаков. Однако, некоторые из штрейкбрехеров пытаются пройти и спорят с забастовочными патрулями. Тогда им приходится не сладко. Рабочие хоть и помнят приказ забастовочного комитета «избегать столкновений и драк», — но трудно сдержать себя, когда видишь такого мерзкого человека, который хочет заработать на нищете забастовщиков!..

Тогда в воздухе раздаются ругательства, кто то кричит, кто-то бежит назад от завода, проклиная забастовку и рабочие патрули. Полицейские у ворот слышат это, но не вмешиваются: им пока запрещено вмешиваться в столкновения между рабочими, если такие схватки, конечно, не касаются непосредственно полиции.

Очевидно, Бирз ещё не сказал последнего слова. Он что-то ждет. Он хорошо видит, что забастовочный комитет не выполнил его предложений, — забастовка не прекращается. Однако, Бирз также не осуществляет и своих угроз. Тим сказал, что здесь что-то неладное: неужели Бирзу повезло окончательно наладить дело с роботами, что он бросил угрожать рабочим?..

Опять схватка между рабочими и очередными штрейкбрехерами, пытающимися пройти к воротам. Их двое: мужчина и женщина. У мужчины, пожалуй, болят зубы, его щека перевязана. Женщина тоже какая-то неуклюжая, тощая и грязная. Даже ее родственники не могли бы узнать под этой грязью свою мать или сестру.

Штрейкбрехеры пытаются пройти. Им кричат:

— Назад! Назад! Ты, чертов сын, не лезь, последние зубы выбьем!.. Удивительно, но оба штрейкбрехера все же прорвались. Они стремительно под громкие крики толпы подбежали к полицейским — и тут только почувствовали, что избавились от опасности.

— Ваши документы? — Сухо обратился к ним полицейский.

— Вот, пожалуйста, — вздыхая и поправляя повязку на лице, ответил человек, — всё в порядке. Меня и жену направляет сюда профсоюзная организация — убирать помещения, мыть окна и тому подобное. Ну и проклятые патрули, чуть не побили. И чего вы не помогаете?

— Проходите! — Вместо ответа приказал полицейский. И когда штрейкбрехеры прошли дальше, он строго сказал другим полицейским: — Не люблю я этих гадов-штрейкбрехеров. Конечно, я выполняю свои обязанности. Но, как вспомню, что они предают своих же братьев — с души воротит. Честное слово!..

Между тем штрейкбрехеры были уже далеко. Они шли рядом, молча. Пришли в цех. Разыскали смотрителя. Тот подозрительно посмотрел на них:

— Как вам удалось пройти?

— Ой, и не говорите! — Громко вскрикнул человек. — Едва костей не переломали. Женщина вот до сих пор стонет…

Смотритель улыбнулся:

— Вот, чёрт, хорошо охраняют завод, эти патрули. Как свой собственный. Ну, идите в цех, надо окна помыть.

Штрейкбрехеры направились дальше. Мужчина незаметно, чуть слышно, сказал женщине:

— Хорошо сказал этот смотритель: «охраняют, как собственный». А? Женщина не ответила. Она шла мимо железных чудовищ. Роботы стояли спиной к ним вокруг станков и спокойно работали. В цехе почти не было людей, только смотритель проходил время от времени мимо станков и внимательно присматривался к роботам. Иногда он замечал неверное движение, или нечёткое поднятие руки. Тогда останавливался, осматривал робота, что то исправлял. Иногда это ему не удавалось; тогда он звонил куда-то по телефону. Мужчина-штрейкбрехер услышал следующее:

— Лаборатория? № 468, литера С не доносит руки. Так, на том же самом месте, что и предыдущий. Так, наблюдаю каждое движение. Выполнено, буду рядом с ним!

Мужчина подтолкнул женщину:

— Здесь! Дальше не надо.

Затем громко спросил смотрителя!

— Можно начинать? Хорошо! Ну ты, неуклюжая, лезь вверх…

Женщина полезла по лесенке вверх, захватив с собой ведерко и приборы для мытья стекол. За ней полез и мужчина. Они взялись мыть стекла, перебрасываясь словами. Смотритель был далеко, можно было свободно говорить.

— Видите, неуверенные движения? Это значит — какое то индуктивное влияние. Но что именно?

— Откуда я знаю? Но, смотрите, робот совсем не то делает…

Они оглянулись: действительно, робот № 468, литера С испортился. Он размахивал руками, вращался, раскачивался. Смотритель немедленно остановил станок и попытался прикоснуться к роботу, выключить что то на его груди. Но из этого ничего не вышло, потому что робот, как живое существо, отмахнулся от него и продолжал свои странные движения. Смотритель бросился к телефону.

— Хелло, Хелло — услышали те, что мыли окна, — лаборатория? Дело плохо, № 468, литера С совсем испортился. Не могу даже выключить его. Прошу прийти сюда.

А робот все откаблучивал какой-то дикий танец. Он словно сошел с ума, — крутил ногами и руками, кивал головой, раскачивался и переминался с ноги на ногу. Мужчина и женщина бросили мыть окно и смотрели на робота.

— Видите? Это значит, что его механизм может испортиться очень легко. Ладно, пока никого нет, — измерьте волну.

Женщина вытащила из кармана небольшой ящик и поставила его на лестницу. Затем повернула маленькую ручку на ящичке. Аппарат тихонько засвистел. Женщина поворачивала ручку дальше. Свист становился всё ниже, пока не исчез совсем. Тогда женщина посмотрела на цифры, которые были на ручке:

— Один метр и девяносто два сантиметра. — Сказала она, — ишь, какая короткая волна! Неужели такая частота может дать стабильную работу и надежную пересылку энергии?..

— Осторожно, Мадлен, идут! — Предостерег Тим (это был он).

Действительно, в цех вошли три человека. Мадлен склонилась над ведёрком. Тим машинально поправил повязку на лице: один из них был Томас Бирз. Все трое подошли к роботу. Смотритель подобострастно поклонился Бирзу:

— То же самое место, мистер Бирз. Не могу ничего понять..

— Это не ваша обязанность — понимать, — грубо прервал его Бирз, — ваше дело обслуживать. Ну, что с ним такое?

— Опять начал делать неуверенные движения, затем как взбесился, — ответил смотритель мрачно.

— Да. Значит, всё это было так, как и с предыдущим?

— Абсолютно одинаково.

Бирз подошел ближе к роботу и хотел прикоснуться к его груди, что то повернуть там. Но не повезло и ему, потому что робот с силой размахивал руками. Бирз выругался:

— Чёртов недотёпа! Скажите, чтобы отключили весь цех! — Приказал он смотрителю.

Тот бросился к телефону и передал приказ в лабораторию. Через мгновение всё остановилось. Роботы замерли — каждый в той позе, в которой застал его поворот выключателя.

Неожиданно раздался тяжелый удар: это упал робот № 468, литера С. Он упал на том месте, где стоял и лежал неподвижной грудой. Только руки его едва заметно подрагивали.

— Чего это он движется, мистер Бирз? — Спросил один из пришедших в цех вместе с Томасом. — Ведь энергия выключена?..

— Черт его знает!.. Какое то влияние. Надо как следует разобраться. Бирз повернул выключатель на груди робота — и руки номера 468 литера С перестали вздрагивать. Затем Бирз оглянулся, осматривая всё вокруг. Его взгляд остановился на толстых кабелях, они подводили в цех энергию для моторов, двигали станки. Эти кабели проходили за стеной близко от робота № 468, литера С.

— Не это ли… — неуверенно сказал Бирз.

Он снова повернул выключатель на груди робота. Робот пошевелился, и руки его вновь начали вздрагивать.

— Выключите ток питания моторов! — Велел Бирз.

Смотритель повернул рубильник. Станки остановились — и в тот же момент у робота, что лежал на земле, перестали вздрагивать руки.

— Вот! — Громко сказал Томас Бирз, — индуктивное влияние тока с кабелей. Интересная штука!.. Ладно, не ставьте сегодня на это место больше роботов. Потому что причина не в механизме роботов, а в этих чертовых кабелях. Сразу же отправьте сюда монтёров, пусть перенесут кабеля в сторону. Или не так, это лишнее. Пусть экранируют их железом. Это уничтожит индукцию.

Он повернулся, чтобы идти из цеха — как вдруг заметил мужчину и женщину, которые тщательно мыли окна.

— А это откуда люди? — Спросил он смотрителя.

— Прислала профсоюзная организация убирать цех, по нашему заказу. Немного намяли им бока забастовщики, пока они добрались до заводских ворот. Но ничего, работают.

— Хорошо. Слушайте, вы! — Крикнул Бирз вверх. — Передайте там подробно о том, что видели здесь, — как работают роботы. Скажите, что забастовкам пришел конец. Слышите?

Тим кивнул головой:

— Да, мистер, передадим! — Громко ответил он.

Бирз удивлённо посмотрел на него. Кого-то ему напоминает этот голос… И, вспомнив, быстро ушёл из цеха.

— Тим, почему вы так неосторожны, — с упреком сказала Мадлен, — ведь он мог узнать ваш голос.

— Что вы? Ему и в голову не придёт, что это чудовище с повязкой на лице может быть Тим Кровнти. Так же, как не может быть, чтобы эта грязная тощая женщина была очаровательной Мадлен Стрэнд. Ха-ха-ха!..

— Эй, вы, там, чего хохочете? Работать надо! — Строго крикнул на них снизу смотритель.

— Работать, так работать, — тихо ответил Тим. — Ну, я домою стекло, а вы, Мадлен, кончайте ваши измерения. Надо всё же скорее бежать, я не привык, откровенно говоря, тщательно мыть окна, так же, кажется, как и вы. Так значит, волна очень короткая?..

Однако, Мадлен не отвечала: она ушла в дальнейшие измерения.

Томас Бирз не мог сидеть спокойно, он ходил то вперед, то назад по комнате, нервно останавливаясь и снова начиная ходить. Мадлен сидела в кресле, перебирая руками тоненький платок. Ничто не напоминало в ней ту неуклюжую женщину, которая мыла сегодня утром окна в цеху. Бирз заметно волновался:

— Все слова бесполезны, Мадлен? Вы не та, к которой я привык. Вы даже не слушаете меня. Вы обещали ответить мне на мой вопрос еще три дня назад. И, тем не менее, вас не было дома, когда я пришел к вам. Почему вы совсем не стали мне отвечать. Как понять это, Мадлен?..

— Я не хотела отвечать вам, это так…

— Почему? Может, вы не хотите сказать мне чего-то неприятного. Говорите, я не боюсь. Лучше выслушать откровенную неприятность, чем ничего не знать и только чувствовать вашу замкнутость. Пожалуйста, говорите!

Мадлен пошевелилась. Немножко переждала, пока Бирз не остановился у стола. Затем спокойно ответила:

— Да, Томас, я не могу сказать вам ничего такого, что было бы вам по душе. Вы хотели бы услышать, что я люблю вас? Такого вы не услышите. Я уже говорила вам, что уважаю вас, как талантливого инженера, уважаю за изобретение. Но… мы разно смотрим на вещи. Более того, мы с вами в разных лагерях, как вы тогда сказали.

— Что?.. Значит — вы против меня?..

— Нет, я не против вас. Это вы против меня и моих друзей. Помните ваши слова о победном шествие роботов, которые уничтожат всех, кто станет вам и им на пути… Знайте, что это вы угрожали мне. Потому что когда вы посылаете роботов против рабочих — я против роботов.

Бирз потерял свою привычную сдержанность:

— Чушь! Вы — с рабочими? С этими оборванцами? Не может быть! Вы, инженер, якшаетесь с рабочими, вы не на моей стороне?… Не верю, не может быть!

— Да, мистер Бирз. Я же сказала, что мы разно смотрим на вещи. Если бы ваши роботы шли не против рабочих, а за них — я была бы с вами…

Бирз удивленно осматривал Мадлен с ног до головы, как будто впервые видел. Эта девушка осмеливается отказывать ему, Томасу Бирзу, чьё имя теперь можно увидеть на страницах газет всего мира… Он принес к её ногам свой великое изобретение — и она не принимает его?.. Было чему удивляться.

Бирз отошёл к окну. Он смотрел на улицу, хоть и видел там только пятно света от фонарей и редких прохожих. Вдруг он повернулся.

— Кажется, мисс Стрэнд, к вам идет ваш хороший знакомый, Тим Кровнти. Интересно увидеться!..

Мадлен встала, глаза её заблестели. Предательская краснота появилась на её лице. Бирз заметил это.

— Да, — тихо сказал он, — так вот оно что!.. Хорошо, сейчас узнаем… Он отступил вглубь комнаты, почти спрятавшись в тени, которую отбрасывал абажур настольной лампы. Едва он это сделал, — дверь распахнулась, и в комнату вбежал Тим.

— Мадлен! — Радостно закричал он. — Победа! Забастовочный комитет получил деньги, более того, мы получили сведения, что акции Говерса на бирже продолжают падать. Падают, как тот робот сегодня на заводе. Мы победим! Бирз ничего не сможет сделать с нами. С вашей помощью мы разобьём его и его роботов вдребезги…

Он оторопело остановился, увидев Бирза, который постепенно выходил из тени. На губах Бирза играла ироническая недобрая улыбка. Он вежливо поклонился Тиму:

— Добрый вечер, мистер Кровнти! Очень рад, что вы в нескольких словах так хорошо объяснили мне положение. Значит — война? Хорошо, посмотрим, кто победит. Мисс Стрэнд, имею честь приветствовать вас. Мистер… то есть, товарищ Кровнти, ещё раз выражаю вам благодарность. Иногда бывает хорошо, когда люди имеют длинный язык. К сожалению, мне не удалось узнать вас сегодня под той грязной повязкой. Жалею, потому что мы с вами поговорили бы иначе. Всего хорошего! Но имейте в виду, что начинается откровенный бой. Берегитесь, потому что во время борьбы я считаю, что все средства хороши. Пока!

Он ещё раз подчеркнуто вежливо поклонился — и вышел. Тим всё ещё оторопело смотрел ему вслед.

— Вот как получилось… разве я знал, что он здесь?.. Ну, и пусть его, всё равно, теперь уже не исправить.

Он посмотрел на Мадлен: она смотрела на него с улыбкой и, казалось, совсем не сердилась.

— Какой вы невыдержанный, Тим! Во-первых, в комнату не заходят, без стука. Во-вторых, прежде всего здороваются и только тогда начинают что-то рассказывать. В-третьих…

— В-третьих, в-четвертых, пятых и так далее — всё это ерунда, — перебил её Тим, — пусть его делает, что хочет!

— Не спорю, но вы слишком горячитесь, Тим.

— И это вам не нравится…

Мадлен ещё раз улыбнулась.

— Ладно, хватит об этом, — уклончиво ответила она, — поговорим о делах. Хотя… Который час?

— Половина восьмого.

— Тогда молчите. Ни слова более. Я вчера условилась, что в этот час буду разговаривать с… Ничего, сейчас узнаете.

Она подбежала к передатчику. Тим заинтересованно смотрел на её движения. Мадлен повернула выключатель: засветились лампочки. Потом она сделала несколько легких движений ключом. Оглянулась на Тима.

— Слушайте!

В репродукторе, стоявшем у передатчика, что то зашипело. Мадлен негромко, но четко сказала в микрофон:

— Хелло, я слушаю! Товарищ Акимов, я слушаю!

Тим не сдержался:

— Акимов?.. Это какой то русский?.. Неужели?..

Мадлен остановила его движением руки, потому репродуктор заговорил:

— Добрый день, товарищ Стрэнд! Рад приветствовать вас. Почему вы не включаете экран? А может, это говорю не я? Надо убедиться.

— Включаю, — ответила Мадлен, поворачивая маленькую ручку. Небольшой экран из серебристого алюминия засветился светлоголубым пятном. Тим ясно увидел в нём незнакомое лицо, которое весело улыбалось. Вдруг улыбка исчезла; глаза человека на экране остановили свой взгляд на Тиме.

— А это кто, товарищ Стрэнд? — Спросил репродуктор. — Могу ли я при этом человеке говорить о наших делах?

— Вполне можете, потому что это — Тим Кровнти, один из организаторов забастовки и корреспондент «Ред-Стар», — ответила Мадлен.

— Слышал о товарище Тиме, — похвально отозвался репродуктор, и человек на экране снова улыбнулся, — я не раз читал его статьи в «Ред-Стар». Добрый день, товарищ Тим!

— Добрый вечер, товарищ, — отозвался Тим, — вечер потому что у нас теперь вовсе не день.

— Да, конечно, это разница во времени между Америкой и нашей страной, — ответил репродуктор. — Однако, давайте о делах, потому что наше время слишком ограниченно. Есть какие-то новости?

— Могу добавить только, что мы с товарищем Тимом воочию убедились сегодня — роботы не защищены от индуктивного влияния переменного тока. Сегодня нам посчастливилось побывать на заводе и увидеть, как один из них испортился по этой причине.

— Хорошо. Это очень важно. А по частоте, которой пересылают им энергию?..

— Сегодня также повезло измерить. Очень короткая волна всего один метр и девяносто два сантиметра.

Человек на экране видимо задумался:

— Да, это ультракороткая волна. Хорошо, она почти полностью соответствует возможностям нашего мощного передатчика… Так вот, могу передать вам радостную новость. Я переговорил с нашими организациями, сделал им доклад о вашем положение и вообще о деле с роботами. Очень рад, что могу сообщить вам о положительных последствиях.

— Согласились? — Радостно прервала его речь Мадлен.

— Да. Начнем опыты. Вам придётся следить и оповещать нас о поведении роботов. Конечно, мы не будем сразу делать что-то основательное. Это бы вызвало подозрения. Мы остановились на том, что начнем с воздействия, направленного на какую-то мелочь. Итак, следите за левой рукой роботов. Ежедневно ровно в двенадцать мы будем делать опыты. Задача такова: ровно в двенадцать ежедневно каждый робот должен поднимать левую руку. Это значить, что наши передачи энергии подавляют собой передачи компании Говерса. Если мы достигнем этого — победа за нами. Хорошо?

— Время нашей связи остается таким же? — Взволнованно спросила Мадлен.

— Да. В половине восьмого каждый вечер, по вашему времени, ну всего хорошего, надо кончать. Желаю успеха. Главное, чтобы рабочие держались, не прекращали забастовки. Передавайте привет, товарищ Тим, вашей газете, которая хорошо организует помощь бастующим.

— А вы и об этом знаете? — Отозвался Тим.

— О, мы многое знаем! Однако, поговорим в другой раз. Ещё раз — всего хорошего. Завтра в двенадцать начинайте следить.

Репродуктор замолчал. Исчез и человек на алюминиевом экране, который всё ещё светился. Мадлен выключила аппарат и повернулась к Тиму:

— Итак, — весело сказала она, — что вы думаете по поводу этого?

Тим вдруг подскочил. Ему не хватало слов, он воспользовался ногами и руками. Рыжий репортер отплясывал какой-то неизвестный, хотя и довольно резвый танец. Было это что-то вроде победных танцев негров или индейцев. Размахивая руками, Тим высоко подпрыгивал и выкрикивал, примерно следующее:

— Эй, гоп, ура! К черту, ура, хелло, наша берёт!

Мадлен не могла сдержать смеха: до того комический был порыв Тима. Наконец она остановила танец:

— Хватит, Тим. Будьте серьёзней!

Тим остановился. Он схватил руку Мадлен и горячо сказал:

— Мадлен, мне не хватает слов. Но если бы я мог сказать то, что хочу сказать уже на протяжении нескольких лет, то я сказал бы, что… что…

Мадлен вопросительно смотрела на него. От этого Тим окончательно растерялся:

— Так я сказал бы, что… Но не смотрите вы так, Мадлен! Я хочу сказать, что… я… вам… нет, вас… Я… матери его бес, что я вас…

Тиму не повезло закончить своих слов… В окно постучали — тревожно и настойчиво. Мадлен, а за ней и Тим, подбежали к окну. Это был Боб Лесли.

— Товарищи, — едва переводя дух, сказал он, — опасность. Томас Бирз осуществляет угрозы. Роботы с полицией заняли все наши помещения. Все члены забастовочного комитета арестованы. Мне удалось бежать. Но я думаю, что они уже разыскивают тебя, Тим. Вас они не тронут, товарищ Мадлен. А ты, Тим, беги. Выходи, я знаю, куда идти. Скорее, скорее. Иначе не уйдем!..

Этот вечер, ночь и последующее утро газеты всей Америки единогласно, как условились, считать временем, когда окончательно выяснилось соотношение сил и намерений обоих лагерей. С одной стороны — всесильная компания Говерса с её роботами, поддержкой от правительства и разъярённым Бирзом, который откровенно сказал: «считаю приемлемыми любые средства, если они на пользу»; с другой стороны — рабочие Нью-Харрис с их разогнанным стачечным комитетом, беззащитные, голодные, которые упорно бастовали дальше и отказывались от всяких переговоров при посредничестве желтой профсоюзной организации.

При оценке положения, — мнения газет, конечно, резко расходились. В то время, как буржуазные газеты, поддерживая компанию Говерса и нынешний уклад, кричали, словно бешеные, о «безумии» рабочих, «преступной» деятельность коммунистов и потребности поставить рабочих на работу «хотя бы с помощью войск», — коммунистические газеты требовали немедленно прекратить насилие со стороны компании Говерса, призывали рабочих Нью-Харрис держаться крепче, призвали весь рабочий класс страны помочь бастующим, собирая средства и объявляя забастовки солидарности по своим предприятиям. Борьба приобретала неслыханные масштабы. Бесспорно, теперь не могло молчать и выжидать правительство. Специальное совещание Конгресса под председательством самого президента признало целесообразным закрыть все коммунистические газеты, которые, мол, «призывали бессознательную часть населения к противоправительственным действиям» и «создавали опасное положение по всей стране». Итак, за два дня коммунистические газеты позакрывали. По улицам появились объявления, а в них губернаторы штатов призвали всех граждан соблюдать покой, запрещали любые выступления и демонстрации, угрожая разгонять их вооруженной силой.

Вследствие этого закрытые газеты начали регулярно ежедневно выходить подпольно, призывая уже к откровенной революционной борьбе и подавая рабочих Нью-Харрис как героев и пионеров революции. Положение все усложнялось. По разным городам Америки вспыхивали забастовки; зарубежные газеты откровенно печатали корреспонденции от своих собственных корреспондентов о том, что революция в Америке уже приблизилась и приобретает форму гражданской войны.

На бирже царила паника. Акции Говерсовской компании упали в течение трех дней на шестьдесят пунктов. Вслед за ними начали падать акции других компаний. Достаточно было того, чтобы телеграф принес сведения о забастовке в любом городе, — и акции компании, которой принадлежали предприятия того города, начинали стремительно падать. Многие дальновидные осторожные дельцы уже переводили свои деньги за границу, помня науку Красной Страны.

Говерс был вне себя. Ибо видел, что роботы не только не дали того эффекта, на который он надеялся, а, наоборот, усложнили положение до предела. Он, возможно, согласился бы даже убрать роботов от станков и бросить всякую мысль о них; но это значило бы полностью сдаться и принять все условия рабочих-забастовщиков. На такое он идти упорно не хотел. Но роботы наносили ему ещё большие убытки. Ведь ни он, ни Томас Бирз никогда не считали целесообразным решительно заменять живых рабочих роботами: железные люди стоили слишком дорого и требовали много дорогой энергии. Говерс, как и Бирз, надеялись, что роботы морально повлияют на забастовку и заставят рабочий класс уступить. Такого не произошло — но поворачивать назад теперь также нельзя. Приходилось, несмотря на убытки, держать и дальше роботов возле станков и разворачивать дальнейшую борьбу против забастовки.

Но как же бороться против врага, если его нельзя разбить на голову… Забастовочный комитет разогнан, большинство его членов арестованы; однако, комитет существует, хотя в нем работает много других людей. Забастовка не прекращается. Арестовать этих — найдутся снова другие. И забастовка, на этом, не кончится…

Томас Бирз получил от компании Говерса неограниченные полномочия; кроме того, он имел категорическое обещание от губернатора: о помощи компании всеми способами — от полиции до военной силы. И все же Томас Бирз не знал, что ему делать дальше.

Его кабинет в лаборатории превратился в центральный штаб по борьбе против забастовки. Бирз забыл о роботах, поручив ухаживать за ними своему помощнику. На заводе и около него дежурили крепкие отряды полицейских, потому что можно было опасаться откровенных выступлений рабочих. Бирз сжимал себе пальцами виски:

— Арестовано пятнадцать мужчины. Но главные — Боб Лесли и этот бешеный Тим Кровнти — убежали. Безусловно, Мадлен Стрэнд знает, где они находятся, ибо они наверняка поддерживают связь с ней. Однако, не могу я арестовать её… не могу…

В комнату постучали.

— Войдите!

— Мистер Бирз телеграмма из Нью-Йорка. Кроме того, ждет разрешение войти представитель губернатора.

— Ладно, просите — и Бирз раскрыл телеграмму.

Там было следущее:

«В третий раз предлагаю принять все меры паника усиливается через несколько дней акции могут снизиться к стоимости обычной бумаги одновременно телеграфировал губернатору Говерс».

Бирз не успел хорошо выругаться в адрес Говерса, сидевшего в Нью-Йорке и оттуда только командовавшего, — потому что в комнату вошел опрятный, чистенький офицер территориальных стрелковых полков. Это был представитель губернатора.

— У меня дело к мистеру Бирзу. Если не ошибаюсь, — телеграмма от мистера Говерса? — Сказал офицер. — Мы её сейчас получили тоже. Мое имя — Гордон Блэк. Мне поручено посоветовать вам несколько мероприятий.

Бирз с интересом посмотрел на Гордона Блэка: тот сел в кресло с уверенным спокойствием. Его светлое лицо было немного мрачное, он поправил револьвер, который был у него на боку, и сказал:

— Насколько мне известно, полиции удалось задержать несколько человек так называемого забастовочного комитета. Вы не пробовали поговорить с ними?..

— То есть?

— Посмотреть, как они относятся к звукам настоящего звонкового золота, например…

Бирз покачал головой:

— Напрасно было бы. Такие упрямые, сумасшедшие люди. Я пробовал просто говорить с ними: они отзываются только грубостью и ругательствами.

— Да, — задумчиво продолжал Блэк, — кажется, между них есть один по имени Майк Тизман?

— Не помню. Может, и так.

— Но мы, — и Гордон Блэк сделал прижим на этом «мы», — мы хорошо знаем его. Знаем, что он арестован и что он был в близком контакте с Лесли и Кровнти. Этих двух вы знаете?

— Знаю… очень хорошо знаю.

— Значит, вам известно, что оба они — Лесли и Кровнти — есть главари забастовки. И их не арестовали.

— Да.

— Они скрываются где-то в рабочих кварталах. Где — может знать только мисс Мадлен Стрэнд. Но, кажется, вы были бы против того, чтобы арестовать её и узнать немного хотя бы с помощью «третьей степени допроса»?..

Томас Бирз невольно сделал резкое движение: он сразу представил себе Мадлен в руках полиции. «Третья степень»… это значит допрос с угрозами, с муками — по американскому полицейскому определению. Нет!.. Однако, откуда этот офицер знает о его взаимоотношениях с Мадлен?

— Конечно, её не надо арестовывать, это был бы целый скандал, ведь она инженер, — ответил наконец Бирз, сдерживая себя, — а впрочем, почему вы решили, что я выскажусь против её ареста?..

Он сказал — и услышал сам, что получилось это искусственно. Он сам себя разоблачал. Но офицер только позволил себе улыбнуться уголками губ и вполне спокойно продолжал:

— Конечно, потому, что она инженер, как вы сейчас сказали. Почему же мы не имеем права получить от неё сведения?.. Ведь личные дела мисс Стрэнд нас не волнуют… Итак, мы думаем, что Лесли и Кровнти надо взять.

— Разве это поможет? В забастовочном комитете начнут работать другие. Только и всего.

Гордон Блэк все так же вежливо улыбнулся уголками губ:

— Не совсем так. Оба они слишком опытные в делах забастовки, чтобы оставить их на свободе, их надо взять.

Вдруг зазвонил телефон. Бирз взял трубку:

— Слушаю. Да. Где? На заводе? Какая наглость! Немедленно доставить его ко мне! Да. Немедленно!

Он гневно положил трубку:

— В цехе поймали какого-то парня, который, безусловно, пытался повредить роботов. Сейчас его приведут сюда. Какая наглость!

Гордон Блэк сострадательно покачал головой: действительно наглость! Они уже осмеливаются переходить к откровенным преступлениям…

Распахнулась дверь. Два полицейские привели преступника. Это был невысокий чернявый парень в синей спецодежде, — такой, как носили смотрители роботов и уборщики завода. Он держал себя вполне спокойно, с интересом оглядывался вокруг себя, словно желая хорошо запомнить всё увиденное, кроме полицейских, которые вели его. На них он не обращал почти никакого внимания.

— Кто ты такой? — Обратился к нему Бирз.

— Джим Кемп, если это что-нибудь вам объяснит.

— Что ты делал в цехе?

— Пришел посмотреть на железных чудовищ. Ничего, достаточно отвратительны. И кто их только придумал!..

Ясно, парень держал себя невежливо. Он почти издевался над тем, что его допрашивали. Брови Бирза сошлись на переносице.

— Обыщите его! — Приказал он.

Полицейские старательно выполнили приказ, но не нашли ничего, кроме небольшого листочка бумаги. Это была прокламация забастовочного комитета:

«Держитесь крепче, товарищи! — Говорилось в ней: — забастовка должна победить. Часть членов комитета арестованы, но комитет не прекращает своей работы. Все попытки Говерсовской компании и её цепного пса Бирза сорвать забастовку и подавить рабочее революционное движение — осуждены на неудачу. Никакие роботы не помогут Говерсам и Бирзам победить нас!

Нам на помощь идет весь рабочий класс, по всем городам Америки вспыхивают забастовки солидарности. Приближается настоящая гражданская война. Крепче, товарищи, мы победим капитал, как победила его героическая Красная Страна».

Подпись была: «Забастовочный комитет».

Бирз в ярости посмотрел на арестованного парня.

— Где ты взял это?

— С самолетов разбрасывали, я подобрал, — снова насмешливо ответил тот.

Гордон Блэк остановил Бирза, который подскочил с кресла, словно хотел метнуться к нему.

— Бросьте, не стоит, — спокойно сказал он, — мы сумеем допросить его. Но мы сделаем это не здесь, а в специальном месте. Уберите его! — Приказал он.

Полицейские повели парня, улыбаясь тот посмотрел на Бирза и насмешливо добавил:

— И всё таки они поднимают руки!..

Бирз не понимая посмотрел на Блэка:

— Что он сказал?

Гордон Блэк пожал плечами:

— Не знаю. Какая то ерунда. Не беспокойтесь, мы всё узнаем от него. Третья степень допроса — это не мелочь. Итак, как видите, Боб Лесли и Тим Кровнти продолжают дальше свое дело. Теперь, надеюсь, вы согласитесь, что их обоих надо взять как можно быстрее. Правда!

— Не спорю. Однако, как?

— Могу посоветовать вам хороший способ: выпустить на свободу Майка Тизмана, — холодно сказал Блэк.

— Не понимаю. Я же сказал вам уже, что с золотом ничего не получится. Это слишком упрямый человек.

Блэк рассеянно чистил свои блестящие розовые ногти. Сквозь зубы, не глядя на Бирза, он процедил:

— Я ничего не говорил вам сейчас о золоте. Мы возьмем с его помощью обоих и без золота. Он найдет Лесли и Кровнти, если выйдет на свободу. Наше дело — только не мешать ему разыскать обоих. Но, не мешая ему делать это, мы не спустим с него наших глаз. То есть, он приведет нас к ним.

Он вопросительно посмотрел на Бирза. Тот мрачно ответил:

— Ладно, согласен. Но надо, чтобы агенты полиции были готовы ко всему. Эти двое — тёртые калачи.

Гордон Блэк ничего не ответил, но он достаточно презрительно посмотрел на Бирза — и тот понял, что невежливо было, говоря с Блэком, сомневаться в качестве агента американской полиции. Особенно после того, как Гордон Блэк доказал их осведомленность своим разговором о Мадлен Стрэнд… Решительно, представитель губернатора был деловой и надежный человек!.. Бирз вздохнул:

— Ладно, выпускаем Майка Тизмана.

Ночь поглотила всё своею тьмой. На кладбище города Нью-Харрис, казалось, не было ничего и никого. Только иногда кричала какая-то ночная птица, перелетая с места на место между деревьев. Мадлен Стрэнд никогда не боялась темноты, тем более теперь, когда ее привели сюда достаточно серьёзные дела. Она легко нашла небольшую часовню, где было назначено свидание и вошла туда. Не было никого. Мадлен села, заворачиваясь в плащ: было холодновато.

Ночные птицы кричали всё настойчивее; они слетались сюда, на кладбище, со всех сторон. Что влекло их именно сюда?..

Крик одной из них раздался совсем близко. Мадлен вздрогнула: очень неприятные существа! И вдруг она услышала около себя тихий голос:

— Мадлен?..

— Да, это я, — отозвалась она.

В часовню вошел Тим. Одет он был очень странно, как увидела Мадлен, когда Тим зажег электрический фонарик и поставил его на пол. На нем было какое-то женское пальто, на голове вроде платка.

— Удивляетесь? — Весело спросил Тим. — Я и сам понимаю, что оно выглядит достаточно смешно, но иначе было нельзя. Кажется, за нами следили.

Он выглянул за дверь, будто пытаясь что-то увидеть в густой темноте. Опять закричал птица — с укором, жалобно. Тим вернулся:

— Боб идет. Слышите, этот «приятный» голос?

— Так это вы кричали, как птица? — Удивилась Мадлен. — Действительно, довольно неприятный голос. И у вас тоже был не лучше…

Через полминуты в часовню осторожно зашел Боб Лесли. Поздоровавшись с Тимом и Мадлен, он прежде всего открыл небольшое окошко над самым полом:

— Лучше иметь маленький запасной выход, — сказал он, — знаете, как в театрах, в случае пожара, или чего-то другого… Тим, не стоит ли тебе вернуть человеческий облик. Подруга Мадлен может испугаться такого чудовища.

— Ничего, я его в ещё лучшем виде видела, — весело откликнулась Мадлен, намекая на повязку Тима, когда они были на заводе.

— Если не ошибаюсь, и у вас тогда было не всё в порядке с видом? — В тон ей ответил Тим. — Однако, как вижу, вам холодно? Да, вы дрожите от холода! Как же можно так легко одеваться, идя сюда. Вот погодите.

Он достал откуда то свое обычное пальто и кепи:

— Мне не холодно и вид мой тоже не стоит внимания. Пожалуйста, наденьте это. Будет теплее.

— Вот это да? Нельзя узнать! Совсем как Тим! — Воскликнул Боб Лесли, когда Мадлен надела пальто и кепи. — Ей-богу, нельзя узнать!.. Действительно Мадлен и Тим были почти одного роста, и теперь казалось, что на её месте сидит сам Тим в своем пальто и кепи. Конечно, этому неплохо помогал полумрак, царившей в часовне.

— Итак, Тим, что слышно нового? — Спросила Мадлен.

— Совсем нового ничего. Просто, работаем. Ведь корреспондентская работа моя закончилась: чего писать, когда «Ред-Стар» закрыта? Выходит наша «Род-Стар» теперь маленькими листочками, подпольно, ей не до моих корреспонденций. Вот, бедняга Бостери…

— Кто это?

— Да мой редактор. Хлопот теперь у него — сколько хочешь, и ещё немножко более. А я превратился в профессионального организатора забастовок.

— Вот и хорошо, Тим, — добавил Боб Лесли, — организатор из тебя совсем неплохой…

— На днях, напечатали прокламацию, — продолжал Тим, — выпустили её. Связались с рабочими-железнодорожниками из Нью-Йорка. В комитет втянули нескольких товарищей вместо арестованных. Четверо ребят у нас дежурят на заводе — следят за роботами. Как видите, условия выполняем. Позвольте вам доложить, товарищ Мадлен, что роботы, что ни день всё усерднее поднимают руки, — радостно закончил он.

Мадлен тоже радостно улыбнулась:

— Хорошо. Значит, лучшего и желать не надо. Так мне сказал Акимов. Они надеются, что до двадцатого будет всё сделано. Ведь мы с ним разговариваем каждый вечер.

— Сегодня — шестнадцатое, — задумчиво сказал Боб, — значит, за три дня?..

— Да.

Боб Лесли обратился к Мадлен:

— Товарищ Мадлен, объясните мне, пожалуйста, как это делается. Думал-думал — и не додумался. Это же получается, что роботы пошлют того Бирза к чёрту?.. Простите за такое выражение.

— Именно так, товарищ Боб, — ответила Мадлен, — и способ совсем не такой сложный, как вам кажется. Итак, Тим, — засмеялась она, — придется прочитать маленькую лекцию по радиотехнике. Вы ничего не имеете против?..

— Пожалуйста, пожалуйста. Вы же знаете, что я всегда рад слушать вас, — с улыбкой ответил он.

Лицо Мадлен посерьёзнело:

— Вы никогда не были радиолюбителем, товарищ Боб, — начала она, — нет? А слушали когда-нибудь радио? Конечно, слушали. Итак, всякая радиостанция, всякий передатчик пересылает электрическую энергию через эфир. Один больше, другой меньше, в зависимости от мощности. Конечно передатчики посылают эту энергию во все стороны — и её можно принять приемником везде. Но можно эту энергию направить только в одну сторону. Это будет так называемая направленная пересылка. Именно так пересылает энергию роботам Говер-совская станция, её передатчик. Каждый робот носит у себя в голове специальный приемник, принимающий из эфира эту энергию и передающий её сложному механизму в своём корпусе. Пользуясь этой энергии, роботы и работают. Их движениями руководит также передатчик Говерса. Понимаете?

— Да, — отозвался Боб, напряженно слушая Мадлен.

— Значит, роботы получают энергию из эфира. Как хороший приёмник, каждый робота налажен так, что он ловит из эфира все волны длиной в один метр и девяносто два сантиметра. Такова длина волн передатчика Говерса. Что произошло бы, если бы мы начали каким-то другим передатчиком отправлять в эфир энергию такими же точно волнами, как и Говерсовский передатчик?.. Роботы принимали бы нашу энергию и наши приказы вместе с приказами Говерса. А руководили бы ими с того передатчика, который был бы мощнее, его энергия почти полностью ликвидировала бы энергию слабого. Радиолюбители хорошо знают такие случаи, когда они пытаются принять малосильные станцию, где волна мало отличается от волны другого, более мощного передатчика. Слабый передатчик просто нельзя принять в таких условиях, потому что его «забивает» более мощный. Итак, мы знаем, что передатчик Говерса далеко не такой мощный, чтобы нельзя было забить его волны другим, более мощным передатчиком…

— Почти понимаю, — перебил Боб Лесли. — И этот мощный передатчик из…

— Правильно! Хотя тот передатчик, где работает Акимов, очень далеко, в Красной стране, однако он один из мощнейших в мире. Он ежедневно, в определенный час направляет всю энергию сюда, в направление Нью-Харрис, влияя таким образом на роботов и заставляя их, например, поднимать левую руку. Это пока опыт. А дальше… увидим, что они, эти роботы, сделают двадцатого…

Она замолчала задумавшись. Тим коснулся её руки:

— Акимов не говорил вам ничего твердо о том, что они думают сделать двадцатого?

— До сих пор ничего. Но вчера он сказал, что сегодня даст мне определённые инструкции. Я была бы очень рада, если бы вы зашли ко мне к этому времени. Может, и вместе с товарищем Лесли. Лучше было бы, если бы вы были при этом разговоре.

— Уверенны… Ведь нас могут поймать…

— Попробуйте. На всякий случай я вот приготовила для вас ключ от двери, чтобы вы могли зайти незаметно. Это с заднего хода, знаете, со двора.

Тим, переглянувшись с Бобом, спрятал ключ:

— Ладно, попробуем. Но сказать наверняка ничего не могу, ибо всё будет зависеть от обстоятельств…

Вдруг Боб Лесли прислушался. После осторожно открыл дверь и вышел из часовни. Тим насторожился:

— Что-то случилось! Слышите?..

Казалось, что по направлению к часовне летела какая — то крупная птица и всё время жалобно стонала. Но летела она не просто, а казалось, что по спирали, её стоны раздавались то справа, то слева. Тим внимательно прислушивался.

— Кто это? — Спросила Мадлен.

— Не берусь утверждать. Я знаю, что так хорошо умеет кричать Майк Тизман. Но он арестован…

В часовню вошёл Боб:

— Откуда он взялся, этот Майк Тизман? Это же он!

— Ты не ошибаешься? Ведь он арестован.

— Ты хочешь сказать, что я не знаю его крика? Брось, я знаю его вот уже десять лет.

Сказав это, Боб Лесли снова высунул голову за дверь и негромко ответил таким же криком. Через полминуты в часовню заглянул Майк Тизман собственной персоной. Лицо его было взволнованно, он радостно улыбался:

— Здравствуйте, друзья! Едва нашёл вас. Сильно устал. Ишь, куда спрятались, сам черт не найдет!.. — И он закашлялся.

Бобу и Тиму пришлось переждать, пока он успокоился.

— Да откуда ты взялся! Рассказывай! — Спросили они.

— Сидел в тюрьме. Допрашивали, угрожали… даже пробовали подкупить.

— Что?..

— Да! Тот дурак Бирз через одного из своих лакеев хотел предложить мне небольшой подарок в виде золотых монет, чтобы я пошел на волю и связался с профсоюзной организацией. Дурак! Ну, а я ответил, как надо. И все же, не понимаю, по какой причине — сегодня вечером они выпустили меня.

Боб кивнул:

— Странное дело… ты, между прочим, уверен, что за тобой не следили?

— Такого не заметил. Впрочем, меня на свежем воздухе взял такой кашель, что я и мира не видел.

Боб ещё раз покачал головой:

— Не знаю, стоило ли тебе идти сюда… — и он еще раз оглянулся на открытое окошко, «запасной выход».

И в тот же миг напрягся: его чуткое ухо услышало шорох. Еще через секунду он быстрым движением погасил фонарик и прошептал: — Быстро, товарищи! За мной!

Как мышь, он исчез в окошке. Тим схватил за руку Мадлен:

— Лезьте!

Но двери уже растворились. Яркий свет электрического фонаря залил часовню. Сухой голос скомандовал:

— Руки вверх!

Майк Тизман метнулся к двери. Раздался выстрел. Но Майк выполнил задуманное: он всей тяжестью своего тела упал на полицейского, который держал фонарь. Тот выпустил фонарь — и фонарь, упав на землю, разбился. Мадлен чуть слышно сказала:

— Бегите, Тим! Скорее!

Тим проскользнул в окошко. Новый фонарь успел осветить его ноги. Раздался еще выстрел, но было уже поздно. Тим исчез. Майк лежал на полу и стонал. Сильный полицейский подошёл, держа револьвер, к Мадлен, которая стояла, наклонив голову. Свет от фонаря падал ей на кепи и пальто, оставляя ноги в темноте.

— Прошу прекратить сопротивление, мистер Кровнти, — сказал предостерегающе полицейский, — иначе придётся применить оружие, как бы это не было неприятно. Идите за мной.

Мадлен молча направилась к двери: она поняла, что полицейский принял её за Тима. Его сбило с толку Тимово пальто и кепи, одетые на Мадлен. «Пусть арестовывают, — подумала Мадлен, — они со мной ничего не сделают. А Тим успеет спастись»…

Вслед за ней два полицейских несли раненого Майка Тизмана, который не переставал стонать. Несколько полицейских ждали возле часовни.

— Другие бежали? — Спросил полицейский, тот, что перед этим говорил с Мадлен. Очевидно, это был сержант.

— Бежали… ведь никто не знал о том окошке… — мрачно ответили ему.

Мадлен радостно вздохнула: значит, всё в порядке. Её вели прямо к выходу с кладбища. У ворот стояли две машины. Одну заняли полицейские с Майком Тизманом, во вторую сел сержант с Мадлен. Вежливый голос из машины сказал:

— Садитесь, пожалуйста. По дороге мы ещё успеем поговорить неофициально.

Мадлен молчала, опустив голову. Сидевший в машине, повернул выключатель: в машине стало светло. Человек осмотрел Мадлен — и аж подскочил от неожиданности: он заметил под пальто стройные женские ноги в туфлях и тонких чулках.

— Сержант, — помолчав несколько секунд, произнёс человек, — вы немножко ошиблись. Это не Тим Кровнти. Это — мисс Мадлен Стрэнд. Сожалею, мисс, что так получилось, но придётся вас арестовать. Мы не хотели этого, но вы нас заставили.

И Гордон Блэк (это был он) подал водителю знак двигаться.

День семнадцатого не принёс ничего нового, если не считать нескольких мелочей. Во-первых, этот день по крайней мере на месяц приостановил дальнейшую политическую карьеру сладкоголосого секретаря профсоюзной организации в синих очках. Он-то думал так: рабочие голодают, им стало очень трудно, на них легко повлиять, не слишком разбираясь в средствах.

Итак, секретарь показал свои карты. Он снова пришёл к заводским воротам, где, как и всегда, собрались рабочие. Услышав, о чём идут разговоры, он решил, как говорится, взять быка за рога, даже не защитив себя, как всегда, поддержкой ребят из социал-фашистской организации молодежи. Именно это и погубило его. «Как можно было выступать, — говорил он значительно позднее — перед этими сумасшедшими, и не защитить себя полицейскими или просто какими-нибудь хорошо вооруженными ребятами?..»

Но так он говорил позднее. А семнадцатого числа секретарь в очках, видимо, был очень увлечен возможностью легкой победы над рабочими, их дети вот уже несколько дней не ели ничего, кроме картофеля.

— Дайте сказать слово, — решительно произнёс он.

Рабочие стихли и столпились возле него: что скажет этот человек, выдающий штрейкбрехерам справки об их «добрых намерениях»?..

Но секретарь почувствовал в этом презрительном любопытстве настоящее внимание к своей персоне. Он прокашлялся и начал:

— Дорогие друзья и товарищи! Все время мы, профсоюзная организация, пытались поддержать спокойствие и хорошие отношения между рабочими и компанией. К большому сожалению, коммунисты подвели вас к этой злосчастной забастовке. Теперь вы видите, что из этого вышло. Комитет арестован, роботы работают на ваших местах у станков, вы голодаете. Зачем продолжать дальше такое нехорошее дело?..

Рабочие мрачно слушали: ну ладно, дальше?

— Опять мы, профсоюзная организация, обращаемся к вам с искренним призывом: бросить забастовку! Компания, по последним сведениям, соглашается увеличить зарплату и даже уменьшить на полчаса рабочий день. Чего вам ещё надо? Зачем продолжать это безумие? Предатели-коммунисты калечат вам жизнь, прогоним их, установим спокойствие и дадим возможность профсоюзной организации договориться с компанией, заботясь только о ваших интересах…

— Так, как прежде заботились? — Неожиданно раздался рядом с ним недобрый голос.

— Мерзавец, сколько штрейкбрехеров прислал для Говерса? — Добавил другой голос.

— Да что мы его слушаем! Докажем негодяю, что мы ещё не совсем ослабели!

— А ну, слезай с забора, сволочь! Сейчас мы с тобой поговорим, как следует! — Уже совсем не шутя пожелал первый голос.

Через полминуты отряд полицейских получил задание спасти мистера Топкинса, секретаря профсоюзной организации, от самосуда. Отряд, энергично работая резиновыми палками, начал пробиваться к мистеру Топкинсу, который словно мяч летал между разъярёнными рабочими, собирая искренние подарки из тяжелых ударов. Мистер Топкинс визжал, как поросёнок. Наконец, удалось отбить его. Но домой он идти сам не мог: пришлось довезти его до больницы, где он и остался — примерно недели на две, потому что даже привыкший врач ужасался количеству синяков, что украшали его лицо и тело…

Такое первое событие того дня. Рабочие были слишком раздражены, чтобы полностью владеть собой. Забастовочный комитет едва сдерживал их желание вступить в открытый бой с полицией. Этого нельзя было позволять ни в коем случае: именно сегодня комитету привезли из Нью-Йорка категоричные директивы:

«Всеми способами поддерживать забастовку, избегая одновременно каких-либо столкновений с полицией или нападений на завод и др. По нашим сведениям, Говерсу с группой капиталистов, на предприятиях которых тоже вспыхнули забастовки, — повезло получить от правительства обещание выдвинуть к заводам войска, когда начнётся решительное наступление рабочих. Имейте в виду, что недалеко от нашего города ждут приказа правительственные войска. Итак, можно даже предполагать, что правительство через полицию попытается спровоцировать такие выступления. Берегитесь провокаторов».

Далее директивы оповещали о том, что завтра будут направлены деньги, и заканчивались так:

«Всего несколько дней надо переждать, потому что ещё не окончательно выяснились наши силы. За эти два-три дня должны прислать вам два вагона оружия. Груз будет под маркой «скобяного товара». Приготовьте помещения и верных людей для разгрузки, это нужно сделать в течение одной ночи».

Итак, члены забастовочного комитета строго пресекали всякие намерения на столкновение рабочих с полицией, хотя, откровенно говоря, у них самих давно уже чесались руки сделать то же самое. Ни Боба Лесли, ни Тима Кровнти у завода не было, потому что их старательно разыскивала полиция. Они, наверное, не допустили бы даже происшествия с секретарём профсоюзной организации.

Майк Тизман лежал в больнице, его состояние было тяжёлым. Полицейская пуля прострелила его легкие. Врач видел, что Тизману грозит смерть; в нарушение правил полицейской больницы, он спросил Майка:

— Может, вам что-то надо передать на волю?..

Майк Тизман посмотрел на него страдающими глазами и с усилием ответил (ему и так каждое слово причиняло боль):

— Если можно, передайте, что я хотел загладить свою невольную вину. Я должен был догадаться, что полиция хотела сделать, выпуская меня без причины на свободу. Я очень счастлив, что помог убежать товарищам…

— Может, передать что-то вашей семье?

Но Майк Тизман не смог ответить, потому что у него пошла горлом кровь. Это был его последний день: вечером он умер, так и не увидав моря, не побывав в Красной Стране — мечте его жизни…

Мадлен ничего не знала о смерти Майка Тизмана, она сидела в отдельной комнате полицейской тюрьмы. Её надежды не оправдались, потому что после допроса её не выпустили. Вежливый и щеголеватый Гордон Блэк, допросив её, холодно сказал:

— К большому сожалению, вам придётся некоторое время находиться у нас. Вам угодно было ничего не ответить мне на мои вопросы. Итак, мы вынуждены подождать, пока ваше настроение изменится и вы захотите нам что-то откровенно рассказать.

Ареста Мадлен не испугалась, но ей не давала покоя мысль о том, что сегодня вечером она не сможет разговаривать с Акимовым.

«Приемник стоит так, что достаточно повернуть выключатель, чтобы он начал работать. Если бы я успела тогда сказать об этом Тиму… всё было бы хорошо, он вместо меня поговорил бы с Акимовым. А теперь… Мысли Мадлен путались, она решительно не знала, что делать. Она подошла к маленькому окошку, что было забрано железной решёткой. Окошко выходило во двор, где размеренно ходил часовой. Далее шёл высокий забор, за ним далеко простирался сад. Высокие зеленые деревья качали свои вершины под легким ветерком. Мадлен хорошо видела те деревья, среди которых так приятно было бы полежать на мягкой траве.

И вдруг она едва сдержала возглас удивления: она заметила на одном из ближайших деревьев человеческую фигуру, делающую размеренные и чёткие взмахи руками.

«Что это за сумасшедший?..»

Человек на дереве поднимал то одну руку, то обе сразу. На полминуты останавливая движения, затем начинал сначала. Мадлен внимательно присматривалась. Вдруг она почувствовала, как сильнее забилось её сердце: человек на дереве был Тим. Да, это он! Но что он делает?..

И почти в тот же миг Мадлен поняла: он что-то передаёт азбукой Морзе. Одна рука — точка, две — тире… Мадлен была очень опытный радиотехник и сразу же расшифровала смысл взмахов.

— …в-к-л-ю-ч-а-т-ь п-р-и-е-м-н-и-к о-т-в-е-ч-а-й-т-е в-з-м-а-х-а-м-и п-л-а-т-к-а…

Движения остановились, но через несколько секунд начались снова:

— … к-а-к в-к-л-ю-ч-а-т-ь п-р-и-е-м-н-и-к о-т-в-е-ч-а-й-т-е в-з-м-а-х-а-м-и п-л-а-т-к-а…

Тим повторял раз за разом одно и то же. Мадлен, не дожидаясь дальше, резкими взмахами белого платка отвечала:

— п-о-в-е-р-н-у-т-ь в-ы-к-л-ю-ч-а-т-е-л-ь с н-а-д-п-и-с-ь-ю т-о-к и в-т-о-р-о-й с н-а-д-п-и-с-ь-ю э-к-р-а-н п-о-т-о-м…

Дверь камеры широко распахнулась и в комнату вбежал часовой:

— Немедленно прекратите это!

Он выхватил из рук Мадлен платок. В коридоре тревожно звонил сигнальный звонок: это часовой вызывал начальство. Мадлен оглянулась в окно: не сможет ли часовой увидеть Тима… Но человека на дереве уже не было. Он исчез, и часовой мог увидеть только зеленые листья. Мадлен вздохнула: хотя она и не успела передать всего, но и этого достаточно!..

Между тем в камеру широкими шагами вошел Гордон Блэк, его всегда спокойное лицо теперь было разъярённо. Он, видно, едва сдерживал себя, чтобы говорить более или менее спокойно.

— Мисс Стрэнд, — сквозь зубы обратился он к Мадлен, взглянув перед тем тоже в окошко и не увидев там, конечно, ничего, — Так вы доказываете нам вашу лояльность? Вы пытались связаться с преступниками? С кем вы разговаривали?

Мадлен улыбаясь молчала, ей было смешно смотреть на разъяренного полицейского.

— Хорошо, — продолжал тот дальше, — вот ваша благодарность за наше корректное поведение?.. Вы думаете, что так будет и дальше? Нет! Вам ещё не приходилось на собственной шкуре почувствовать, что такое настоящий допрос? До сих пор мы допрашивали вас первой степенью. Теперь вижу, что для вас недостаточно было бы и второй.

Значит — и он нехорошо улыбнулся — сегодня же ночью вы узнаете, что такое третья степень допроса…

Мадлен вздрогнула: она слышала о таком способе допрашивать, когда с человеком делали всё, что было угодно палачам-полицейским. И, кажется, это называлось третьей степенью допроса…

— Переведите мисс Стрэнд в подходящую для неё камеру. Такую, где бы ничего не побудило её искать через окна свиданий со знакомыми и друзьями, — приказывал тем временем Блэк. И, когда стражи уже выводили Мадлен из камеры, он не выдержал искусственной вежливости и ехидно добавил: — В карцер без окон!

Две неясные фигуры пробирались, оглядываясь, мимо забора дома Мадлен Стрэнд. Было уже довольно темно, луна скрылась за облака, на город опустился сырой туман, спрятал под своим белокурым одеялом улицы и погасил свет уличных фонарей — зря они пытались разогнать туман своим всегда яркими лучами: туман был плотный. И от фонарей остались только неясные желтоватые пятна в белом туманном молоке.

Наконец мужчины остановились. Один из них ещё раз оглянулся и сказал тихо:

— Лезь ты первый, Тим. Я пока побуду здесь. А потом перелезу вслед за тобой. Только — будь осторожен, может, там кто-то поджидает.

Тим легко перепрыгнул через невысокий забор. Огляделся вокруг себя: нет, никого нет, всё тихо и спокойно. Он прошёл дальше, разыскивая дверь со двора. Вот она. Пощупал: заперта. Только тогда Тим чуть слышно свистнул. Через полминуты Боб Лесли был рядом с ним.

— Всё в порядке?

— Да.

— Открывай!

Тим тихо отпер ключом, который ему дала Мадлен, замок, и открыл дверь. Внутри было тоже тихо. Они вошли в комнату, ещё раз внимательно осмотрелись: нет, бояться было нечего. Тим посмотрел на часы: их циферблат, светящийся зеленым светом, показывал без пятнадцати девять.

— Время есть. Садись, отдохнем.

Они сели недалеко от приёмника. Тим вынул сигарету, хотел зажечь её, но Боб строго остановил:

— Ты что, с ума сошёл? Хочешь, чтобы полицейский, проходя по улице, увидел свет и заинтересовался им?.. Тим, с какого времени ты стал ребенком?..

— Ну, не буду. Просто очень устал. Ты что думаешь, мне было легко размахивать руками добрых полчаса?..

— Согласен, нелегко. Однако, разве я плохо тебе посоветовал?

Тим улыбнулся:

— Конечно, нет. Главное то, что я не знаю этой треклятой азбуки Морзе. Записал, то, что ответила Мадлен, а что именно — черти их знают, эти точки и тире. Молодец этот Петер Шванген, сразу прочитал!

— На то он телеграфист. Но она всё же не успела тебе всего передать?

— Да. Прервала словом «потом». Кажется, в камеру прибежали полицейские, заметившие её движения. А вот я сейчас попробую.

Тим подошел к приёмнику, внимательно осмотрел его. Вот они, те выключатели, о которых говорила Мадлен. Один с надписью «ток», второй — «экран». Осторожно, едва касаясь, Тим повернул первый выключатель, лампы приёмника засветились бледным желтоватым светом.

— Да, — похвально отозвался Боб.

Ещё осторожней Тим повернул второй выключатель: экран, уже знакомый ему с предыдущей беседы с Акимовым, засветился приятным голубоватым светом. Казалось, всё было хорошо. Правда, на экране ничего не было видно; но это, видимо, потому, что Акимов ещё не начал свою передачу.

— Э, Тим, забыли что-то сделать! Ведь с улицы можно увидеть и тебя и меня при свете. Туши, я тебе говорю!

— Да…

— Туши, упрямый чертов сын!

Тим выключил приёмник. Боб подошел к окну и плотно закрыл его завесой; то же самое сделал и со вторым окном. Затем:

— Ну, включай, — велел он, — и можешь теперь зажечь сигарету. Зажгу и я себе.

Тим снова включил приёмник. И почти одновременно на экране вырисовалась знакомая уже Тиму фигура Акимова. Акимов подозрительно присматривался, словно не узнавая Тима. Затем, не меняя выражения лица он заговорил — и Боб удивленно посмотрел на репродуктор:

— Где Мадлен Стрэнд? Кто у приёмника?

— Это я, Тим Кровнти.

— Я не вижу, — ответил Акимов, — я имею дело к подруге Стрэнд.

— Она арестована, — мрачно отвечал Тим, — она поручила мне выслушать вас двадцатого числа.

Акимов смотрел всё ещё подозрительно:

— Почему вы не включаете свет? Ведь я вас не вижу. Мне надо убедиться, действительно ли это вы.

— Но этого нельзя сделать, потому что полицейские с улицы могут заметить это и заинтересоваться: откуда взялся свет в помещении арестованного человека… Они же схватят меня…

— И всё же, я не могу ничего говорить не убедившись. Вы должны понять, как я буду говорить, не уверенный, что это действительно вы?.. Тим беспомощно оглянулся на Боба. Но тот вытаскивал уже из кармана небольшой электрический фонарик и протягивал его Тиму, шепча:

— Смотри, только не очень. Свети на себя, но чтобы свет не упал на завесы.

— Хелло, товарищ Акимов, я освещаю себя фонарем! — Сказал радостно Тим.

Он нажал кнопку, золотой свет залил его — и в тот же миг лицо Акимова улыбнулось:

— Да, вижу, что это вы. Прошу прощения за то, что требовал подтверждения, но… вы сами понимаете, не так ли?

— Понимаю, — ответил Тим, отдавая фонарик Бобу, — значит, я слушаю вас. Нам нельзя долго находиться здесь.

— Кому это «вам»? Вы не один?

— Да, со мной председатель забастовочного комитета, товарищ Боб Лесли. Обоих нас разыскивает полиция.

— Начинаю. Окончательно решено ускорить дело. Выступление роботов назначено на девятнадцатое.

Тим и Боб внимательно прислушивались: выступление роботов?..

— По нашим сведениям, можно предположить провокационные выступления полицейских агентов, — продолжал Акимов, — им надо придумать наглядную придирку для того, чтобы выдвинуть в город войска. У вас, наверное, тоже есть такие сведения?

— Да, есть, — ответил Тим.

— Значит, события надо ускорить. Подруга Мадлен уже сообщила нам, что наши опыты с роботами дают очень хорошие результаты. Теперь мне надо знать кое-что о расположении завода, его площади у ворот и главной улицы, идущей от завода до города. Вам придется начертить на бумаге небольшой план и поднести его к приемнику, осветив на полминуты фонарём. Я сфотографирую его.

Тим наметил план и сделал так, как говорил Акимов.

— Хорошо, — отозвался через несколько секунд Акимов, — все сделано. Теперь ваш план девятнадцатого числа. Утром вы собираете большой митинг возле заводских ворот. Полиция, возможно, будет пытаться стать вам на пути, но это вас не остановит. Конечно, избегайте откровенного боя и стрельбы. Митинг продлится до двенадцати часов; в двенадцать вы устраиваете демонстрацию непоколебимости рабочих в деле забастовки. Демонстрация двинется ровно в двенадцать через площадь по главной улице в город. И к ней… — голос Акимова приобрел торжественность, — к ней присоединятся роботы!

— Невозможно! — Воскликнул Боб Лесли.

— Возможно, — ответил Акимов, — для этого мне и нужен план, чтобы роботы шли с демонстрацией.

— Это будет такой перелом, такой… — Боб не находил слов, чтобы выразить свой восторг. — Это будет начало революции!

— Относительно этого, нью-йоркские товарищи имеют от нас определенные сведения. Итак, хотите ещё что-то спросить? Нет?.. Тогда пока, не буду дольше задерживать вас. Кстати, вы наверное получите из Нью-Йорка точные директивы. Всего хорошего! Не забудьте выключить приёмник.

Голос Акимова замолчал, по экрану проплывала туманная волна. Тим выключил приёмник и повернулся к Лесли:

— Значит, Боб, дело приобретает огромный размах!

Боб Лесли не отвечал. Он задумался, перед его глазами проходили необычайные картины: роботы идут вместе с рабочими, забастовка в Нью-Харрис превращается в начало великой революции и окончательно сбрасывает капиталистов. Не одного только Говерса, но и всех других… Нью-йоркские товарищи обещают прислать оружие: успеют ли они сделать это до девятнадцатого?..

— Боб, что же ты молчишь?

Боб Лесли оторвался от мыслей. Он поднял голову и хотел что-то сказать. Но именно в этот момент тревожно зазвонил телефон. Это произвело на них впечатление взрыва, до того в комнате было тихо.

— Пусть звонит, — махнул рукой Боб, — нас это не касается.

Но Тим ответил:

— Все равно мы сейчас исчезнем. Может, это что-то для Мадлен…

Он подошел к аппарату, снял трубку. Обеспокоенный голос спросил сразу:

— Мисс Мадлен?..

Тим узнал этот голос: это был Бирз. Ярость овладела им: мерзавец Бирз, руководивший борьбой против них, осмеливается делать вид, будто не знает, что Мадлен арестована. Он с сердцем ответил:

— Если вам неизвестно, то я, Тим Кровнти, могу вас проинформировать, что Мадлен Стрэнд вчера ночью арестовали. Теперь она сидит в полицейской тюрьме. Её допрашивают, не жалея средств. Кажется, дело идет о «третьей степени»…

Тиму пришлось отнять трубку от уха, потому Бирз в ответ застонал: потом голос превратился в почти звериный крик:

— Её арестовали? И я об этом ничего не знаю? Вы неостроумно шутите!

— Проверьте, — холодно отозвался Тим, — вы же имеете для этого все возможности.

Далее Тим услышал, как Бирз с силой бросил трубку. Он повернулся к Бобу:

— Интересно, — сказал он, — Бирз ничего не знал о том, что Мадлен арестовали. А?

— Дурит! Этого не может быть, — ответил Боб Лесли, — ведь полиция делает всё по его указаниям. Впрочем, пусть его. Пойдем, Тим, нас ждут дела.

На этот раз проницательный Боб Лесли ошибся. Томас Бирз действительно ничего не знал об аресте Мадлен. Гордон Блэк не сообщил ему об этом. Почему? Бирз не мог понять.

Поражённый этой вестью, Томас Бирз даже не задумался над любопытным фактом: Тим Кровнти, которого старательно разыскивала полиция, был в комнате Мадлен и разговаривал оттуда по телефону. Томасу было не до того. Он свирепствовал и бегал по кабинету. Наконец снова схватил телефонную трубку.

— Хелло! Дайте полицию! Да. Хелло! Дайте мне Гордона Блэка! Говорит Томас Бирз. Да. Что? Занят?.. Да вы слышали, кто спрашивает? Чёрт!

Дежурный сержант очень вежливо, но достаточно стойко отвечал, что мистер Блэк занят. Даже для мистера Томаса Бирза он не может освободиться раньше, чем через полчаса. Но что больше всего поразило Бирза, — это последние слова сержанта: «Мистер Блэк сейчас допрашивает арестованных».

Кто знает, может, именно сейчас Гордон Блэк допрашивает Мадлен?.. Томас Бирз вспомнил о «третьей степени» — и сжался, словно от холода. Через минуту он стремглав выскочил из кабинета, набрасывая на бегу пальто. Его автомобиль стоял, как всегда, у дверей; водитель дремал, завернувшись в мохнатую меховую шубу. Безусловно, он был очень удивлен тому, что мистер Бирз решил куда-то ехать в такой туман. Однако Бирз так решительно бросил ему — «В полицию», что водитель моментально забыл о сне.

— Быстрее! Дайте газу! — Велел Бирз.

— Нельзя, мистер, слишком большой туман.

Действительно, в нескольких шагах ничего уже не было видно. Улица была залита словно белым молоком. Автомобильные фары не могли развеять этого густого тумана. Как Бирз не пытался, но ничего нельзя было сделать, автомобиль двигался медленно, иначе мог врезаться в столб или в какую-нибудь встречную машину.

Как будто для того, чтобы ещё больше разозлить Бирза, автомобиль дважды вынужден был остановиться. Первый раз его путь пересек патруль полицейских. Спросив, кто едет и убедившись, что это сам мистер Томас Бирз, полицейские предупредительно отступили. Второй раз шофера остановил патруль рабочих забастовщиков. Бирз ответил им грубыми ругательствами:

— Наглость! Какое вы имеете право останавливать авто? Прочь с дороги, иначе попробуете револьвера!..

Рабочие мрачно отошли не ответив ни единого слова. Автомобиль двинулся дальше. Невольно Бирз вспомнил, что пришлось ему когда то читать о революции в Красной стране. Там также начиналось с рабочих патрулей… но там они не отступали перед угрозой револьвера… наоборот, частенько случалось, что тот, кто ехал на машине, вынужден был дальше идти пешком… Бирз отогнал эти мысли: пока здесь Америка, а не Красная Страна.

— Приехали, мистер Бирз, — раздался голос шофера.

Действительно, автомобиль остановился перед полицией. Бирз выпрыгнул из машины и бросился вверх по лестнице. И вдруг он услышал строго:

— Стой, буду стрелять!

Бирз остановился. Напротив него стояло несколько парней в шляпах, с поднятыми воротничками пальто. Они держали в руках винтовки. Бирз оглянулся: почти вся площадь перед зданием полицейского управления была заполнена большим отрядом людей в гражданской одежде, но вооружённых с ног до головы. Только кое-где виднелись полицейские. Недалеко от лестницы Бирз заметил нескольких офицеров, которые отдавали приказы.

— Куда идете? — Спросил Бирза один из ребят.

— А кто вы такие, чтобы спрашивать меня?

— Боевая организация молодежи, мистер Бирз, которая защищает правительство и нынешний уклад против безумных революционеров, — с готовностью ответил Бирзу один из ребят.

Бирз узнал его: это был один из клерков заводской конторы.

— Вы что же, на страже здесь?

— Да, мобилизованы на помощь полиции. Простите, что задержали вас, мистер Бирз. Пожалуйста, проходите!

Моментально Бирз ворвался в кабинет дежурного полиции:

— Где Блэк?

— Занят, мистер Бирз, — ответил, вежливо вставая, сержант.

— Где он, я спрашиваю? — Угрожающе спросил ещё раз Бирз.

— Допрашивает арестованных в своем кабинете. Но он…

Томас Бирз не слушал дальше. Он выскочил из комнаты и спросил первого из полицейских, стоявших в коридоре:

— Где кабинет Гордона Блэка?

Ему указали. Бирз без стука распахнул дверь, вбегая в комнату. Влетел он в кабинет словно шар — и сразу остановился.

Это была большая комната, залитая светом. Двое сильных полицейских держали привязанную к дубовому стулу женскую фигуру. В ней Бирз с ужасом узнал Мадлен. За столом, с сигаретой в зубах, сидел Гордон Блэк. Он медленно поднялся навстречу Бирзу. Лицо его было строго. Глаза холодно смотрели на незваного гостя.

— Чем могу быть полезен, — иронично спросил он.

Бирз, сжимая кулаки, бросился к нему:

— Вы осмелились без моего разрешения арестовать мисс Стрэнд. Более того, вы осмелились её допрашивать вашими чертовыми способами? И я…

Лицо Блэка побледнело от гнева, он его едва сдержал. Сухим острым тоном он спросил Бирза:

— Государственная полиция до сих пор не имела оснований спрашивать разрешения мистера Бирза для того, чтобы проводить свою работу. Пожалуйста, не вмешивайтесь в дела, которые вас не касаются. Бирз позеленел: так разговаривать с ним! Он оглянулся на Мадлен: она лежала откинувшись на спинку стула, в полубессознательном состоянии. Лицо ее было бледно, как стена: глаза закрыты, губы сжаты в страдальческую гримасу.

— Арестованная Мадлен Стрэнд пыталась жестами разговаривать через окно с людьми на свободе. Она отказалась дать какие-либо сведения. Мы вынуждены допрашивать её по статье закона, — холодно объяснил Гордон Блэк.

— То есть, мучить её? Пытать?…

Гордон Блэк иронично улыбнулся:

— Кажется, мистер Бирз не возражал против того, чтобы допрашивать с помощью «третьей степени» того парня, которого поймали на заводе?.. Кстати, из его слов мы получили ценные сведения о левой руке. Но об этом потом. Итак, почему мистер Бирз, который вообще то не против допроса по статье закона, — теперь возражает?..

Для закона нет ни Джима Кемпа, ни Мадлен Стрэнд. Есть только арестованные, от которых надо получить сведения.

Бирз не сразу нашёлся, что ответить: Блэк был прав, для полиции было все равно, кого пытать — парня-рабочего Кемпа или Мадлен.

— Но это преступник, этот Кемп. У него нашли прокламации, — попытался он отрицать, — а здесь инженер. К тому же женщина. Я не могу этого допустить.

Гордон Блэк, видимо, что-то решил. Он успокаивая движением руки попросил Бирза садиться и, понижая голос, сказал:

— Вы решительно против того, чтобы мы допрашивали мисс Стрэнд. Предупреждаю, я принужден буду проинформировать об этом губернатора. Итак?.. Ладно, если вы не измените своего мнения, я сделаю так, как вы хотите. Но, перед этим, позвольте сообщить вам о результатах допроса того парня. Джима Кемпа. Помните его слова о левой руке роботов… Вам ничего не приходилось слышать от ваших смотрителей об этом?…

Бирз вспомнил: да, вчера, и сегодня, ему докладывали, что неизвестно по какой причине роботы в одно время, ровно в двенадцать часов утра, поднимают левую руку. Он ещё по этому поводу спросил мнение радиотехника, что пересылал энергию роботам и руководил их движениями, спросил, что это за странное движение.

— Да, мне говорили, — и он передал Блэку то, что знал.

Глаза Гордона Блэка загорелись, лицо оживилось:

— Так и есть, — горячо ответил он, забыв о своей обычной сдержанности, — так и есть! Могу вам сказать, что это совсем не ваш передатчик вызывает эти движения. Это влияние какого-то другого передатчика. Джим Кэмп на допросе «третьей степени» заявил следующее.

Гордон Блэк достал из стола тетрадь, развернул её и тихо прочитал Бирзу:

— «… Меня послал на завод забастовочный комитет в лице Боба Лесли и Тима Кровнти, чтобы точно узнать, как будут вести себя роботы ровно в двенадцать часов. Я должен был внимательно следить за их движениями, особенно за левой рукой. Они должны были поднять её на мгновение, и это означает по словам Лесли и Кровнти, нашу победу. На них-то кто-то влияет, чтобы они перестали слушаться компанию. Как это делается — я не знаю…»

Гордон Блэк посмотрел на Бирза, тот не верил сам себе; он протянул руку к тетради.

— Покажите… — голос его был хриплый.

Гордон передал ему тетрадь. Бирз внимательно перечитал написанное и откинулся в кресле. Дело приобретало совсем иной оборот. Мятежники осмеливались вмешиваться в управление роботами. Гордон Блэк внимательно глядел на Бирза. Он вежливо предложил Бирзу сигарету:

— Закуривайте, пожалуйста. Это успокаивает. Как видите, мы не теряем времени. И вы, кажется, зря волновались по делу мисс Стрэнд. Томас Бирз оглянулся: Мадлен также лежала не шевелясь. Полицейские стояли у нее, один из них держал наготове стакан с водой.

— Есть основания полагать, что мисс Стрэнд многое знает об этом деле. Потому что, кроме неё, в городе нет ни одного человека, который мог бы помогать забастовочному комитету в чисто технических вопросах. Надеюсь, что теперь вы не станете больше спорить?.. Мисс Стрэнд надо, — и он сделал акцент на слово «надо», — допрашивать по закону, чтобы получить от неё определённые сведения.

Бирз, казалось, был не в силах спорить. Тетрадь со свидетельством Джима Кемпа сделала свое дело. Но именно в этот момент, когда Томас Бирз хотел уже согласиться, — он услышал легкий стон. Так стонала Мадлен, приходя в себя. Полицейский немедленно подал ей воды. Она выпила немножко и опять застонала. Она не видела Бирза, но он слышал, что говорила Мадлен:

— Звери… палачи… всё равно, я ничего не скажу… вам не помогут ваши электрические принадлежности, даже если бы вы сожгли меня живьём…

Гордон Блэк скривил лицо: дело не ладилось! И действительно, Бирз подскочил с кресла:

— Ни минуты она не останется здесь! Докладывайте губернатору, делайте, что хотите, я забираю её с собой. Развяжите её! — Обратился он угрожающе к полицейским.

Те беспомощно смотрели то на Бирза, то на Блэка.

— Мда… — задумчиво сказал Блэк. — Ну что же, ничего не могу сделать… жаль, когда в дело ввязываются личные отношения…

— Отвязать её! — Взревел вместо ответа не своим голосом Бирз.

Блэк спокойно велел:

— Да, отвяжите.

Через минуту Томас Бирз выводил Мадлен из помещения полиции. Он не слышал ничего, лицо его пылало от гнева. Мадлен чуть шла, измученная допросом «третьей степени». Но, как сквозь толстое одеяло, он слышал ещё угрожающий голос Блэка, что говорил ему вслед:

— Вы раскаетесь в этом, мистер Бирз. Я подчиняюсь вам только потому, что вам предоставлены неограниченные полномочия от губернатора. Но… вы сами увидите, что вы сделали… Но тогда уже будет поздно…

Эти слова Томас Бирз воспринимал механически, они в ту минуту не доходили до его сознания. Вспомнил он о них только в машине; но тут же снова забыл о них, заметив на руках Мадлен красные следы, как от ожога. Это были следы «допроса третьей степени»…

Новость бежала по рабочими кварталам, передавалась от одного дома к другому.

Томас Бирз поставил роботов охранять завод вместе с полицейскими… Отряды социал-фашистской молодёжи, всех клерков с заводской конторы, вооружила полиция, и вместе с ней они охраняют учреждения и завод… Они не пускают никого на заводскую площадь… Полиция с социал-фашистами наступает!..

А вслед за первой шла вторая новость, которая радовала рабочих и наполняла их надеждой… нет, уже не надеждой, а уверенностью победы. Но об этой вторую новость знали не все; её передавали осторожно, только верным, испытанным людям:

— Из Нью-Йорка прибыло оружие… сегодня его выгружают… будет с чем дать отпор полиции!..

Обе новости были правдивы. Томас Бирз действительно выставил роботов у заводских ворот. Он поставил их ещё и у своего кабинета, как верных железных стражей. Роботы неподвижно стояли, скрестив руки на груди и загораживая своими крепкими фигурами вход. Для чего сделал это Бирз — никто не знал.

Также правдиво было и то, что социал-фашистская молодежь получила от полиции оружие и откровенно выступила против забастовщиков. Фашистские боевые отряды заняли заводскую площадь, заняли улицу перед полицией и банком. Очевидно, полиция решила хорошо защищать свою крепость во время боя, который должен был начаться в любую минуту.

По оружию — забастовочный комитет действительно получил из Нью-Йорка сообщение о том, что вечером в Нью-Харрис прибывает два вагона оружия, как и сказано раньше, под названием «скобяной товар».

— Начинается очень серьезное дело, — сказал Боб Лесли Тиму, прочитав сообщение и показывая на свежие газеты.

— А что в газетах?

— Почитай, увидишь.

Боб взял газеты. Это были, конечно, буржуазные издания, которые ругали забастовку и рабочий класс последними словами. Но они не могли теперь замалчивать настоящих событий, потому что о них подробно писали коммунистические листовки, которые издавались подпольно. Никакая полицейская опытность и строгость, никакие средства не могли помочь правительству ликвидировать эти подпольные редакции и прекратить выход листовок.

Газета «Дейли-Телеграф» писала:

«События последних дней показали, что с революционным движением нельзя вести себя так, как это делало до сих пор правительство.

Откровенные стычки вооружённых рабочих с полицией в Джерси, Коломбо, Чикаго и других городах показывают, что мягкотелые средства не помогут. Дело идет уже о попытках рабочих под руководством коммунистов свергнуть власть и сделать революцию. Совсем недавно правительство уверяло, что оно держит войска наготове. Где же они?.. Десятки убитых и сотни раненых полицейских — вот последствия столкновений, происходящих по всей стране. Мы требуем решительных мер, чтобы преодолеть революционные выступления, ибо они обессиливают страну и не дают мирным гражданам возможности честно работать. Надо силой оружия раздавить гнездо преступников, называющих себя революционерами. Надо начинать делать это с Нью-Харрис, который является настоящим рассадником заразы».

В разделе «Телеграммы» говорилось:

«По нашим сведениям, около Нью-Харрис сосредоточено несколько полков территориальных войск. Вчера эти полки получили приказ выступать в направлении города, находящегося под властью забастовочного комитета. Эта преступная организация захватила в свои руки все общественные учреждения. Мы надеемся, что отважное войско установит порядок и безжалостно накажет его нарушителей».

Боб Лесли отложил газету; лицо его было мрачно. Он видел, что Тим сказал правду: начинается очень серьезное дело… Как видно, правительство выдвигает войска, не получив желаемых результатов от попыток спровоцировать столкновения с полицией. Для того, чтобы оправдать себя, правительство дало в газеты лживые сведения о том, что забастовочный комитет захватил город в свои руки…

— Если бы мы это действительно сделали, какой бы шум подняли газеты, — сказал он наконец. — Наверное, они бы не удовлетворились этакой маленькой заметкой…

— Так или иначе, а войска движутся к городу. Успеем ли мы выгрузить?.. Ведь нужно быть начеку.

— Успеем. Отряды у нас организованы, надо только дать им оружие. Каждый знает свое место, а баррикады сделать — дело одного часа… Боб Лесли не горячился; но в его словах чувствовалась такая уверенность, что Тим успокоился. Этот человек держал в своих руках все нити сложного механизма восстания, которое должно было начаться в ближайшее время. Тим присматривался, как Боб Лесли спокойно разговаривал с рабочими — организаторами отрядов, приходивших к нему за предписаниями и инструкциями: он все отлично помнил, не забывая ни мелочи, помнил даже имя каждого из людей, о которых упоминали организаторы. Он говорил спокойно, не повышая голоса; его инструкции были такие чёткие и твёрдые, что организаторы воспринимали их без возражений. Иногда некоторые пробовали доказывать своё, не соглашаясь с ним: тогда Боб Лесли подробно объяснял, почему он считает целесообразным сделать именно так, а не иначе — и организатор должен был согласиться, потому что получалось, что председатель забастовочного комитета знает каждый район лучше, чем непосредственный руководитель этого района.

Боб заметил, как прислушивается Тим. Когда очередной организатор вышел, он улыбаясь сказал:

— Что, тебя удивляет моя уверенность?.. А?..

— Нет, не удивляет; просто, я думаю, что рабочий класс не ошибся, выбирая тебя на председателя комитета. Точно так же, как не ошибается и полиция, тщательно разыскивая тебя.

— Ничего удивительного, — словно объясняя самому себе, задумчиво сказал Боб, — ведь я родился здесь, знаю всех и вся. А память у меня хорошая… Ну, ладно! Давай, обсудим вот это.

Он подвинул к Тиму листок бумаги с нарисованным на нём планом. Тим узнал заводскую площадь; от неё тянулась широкая главная улица, которая доходила до самого вокзала. Далее шли другие улицы, на которых карандаш Боба сделал отметки, словно перечеркнул их.

— Так я сегодня утром пытался наметить план баррикад и обороны от войск. Видишь, солдаты могут прийти только с той стороны, через вокзал. Мы остановим их движение тремя баррикадами — вот, я их нарисовал здесь. Кстати, нам очень на руку, что они должны пройти именно с этой стороны. Сегодня ночью мы выгрузим вагоны с оружием; от вокзала до баррикад — несколько кварталов. То есть, очень легко передавать оружие на баррикады. Ночью на выгрузке работает четвертый отряд — в количестве полутораста мужчин. С вечера три отряда начинают строить баррикады. Мы обложим полицию, заводскую площадь и банк. Посмотрим, как выдержит наш натиск фашистская банда… Вот, сволочи!.. Ведь во время прошлого боя они откровенно соединились с полицией, эти социал-гадины!.. Ладно, пусть подождут, посмотрим, чья возьмёт!

— Однако, хватит ли у нас оружия?.. Ведь социал-фашисты очень хорошо вооружены…

— Хватит! У нас достаточно и своего собственного, помимо направленного из Нью-Йорка. Есть и револьверы, и винтовки, даже несколько пулемётов найдем. Просто, до сих пор мы твердо выполняли приказ — избегать любых столкновений. Оружие было спрятано. А сегодня утром оно уже не лежит, а распределено между товарищей!

Тим с восторгом посмотрел на Боба: действительно, удивительный человек! Иметь оружие и, выполняя директивы, не трогать его, хотя у Боба, как и у других, тоже руки чесались дать отпор полицейским…

— Да, — продолжал Боб Лесли, — это мы сделаем. Я не знаю, конечно, легко ли нам будет выбить социал-сволочь и сколько из наших останется там лежать. Но в такое время нельзя думать об отдельных людях, о жертвах. Мы должны победить во что бы то ни стало. Понимаешь?.. Город будет наш, чего бы это ни стоило. Последний бой!.. А рабочие-железнодорожники тем временем помогут нам выгружать оружие, хотя для этого нам вполне хватило бы и собственных сил. Потому что это имеет специальное значение — проявление солидарности, так сказать. С десяти часов вечера можно уже начинать наступление; ведь выгрузка может идти дальше и под защитой. Видишь, я хочу быть уверенным, что войска не смогут сорвать выгрузки. В этом вся стратегия. А вот тебе тактика и политическая сторона дела. Сейчас надо отправить в типографию текст прокламации к солдатам, чтобы её к вечеру напечатали, и чтобы мы успели передать нужное количество туда, на вокзал. Надо, чтобы на каждом доме была прокламация. Вот, прочти, я здесь набросал её текст.

— Да когда же ты всё успел? — Удивился Тим. — Я думал, что выступление войск для тебя новость.

— Не совсем. Так оно и должно было быть: понимаешь, только ребенок не начал бы заранее готовиться, когда дело идет о таких серьезных вещах. Впрочем, читай.

Тим взял листок бумаги и прочитал:

— «Товарищи солдаты! Против кого вы идёте? Кого будете расстреливать? На кого ведут вас ваши офицеры? Против ваших братьев-рабочих, требующих от капиталистов человеческих условий жизни. Вместо ответа на такие справедливые требования, капиталисты поставили к станкам железных чудовищ-роботов. Несмотря на нищету и голод, рабочий класс не прекращает забастовки, борясь против полиции. Капиталисты видят упрямство рабочих — и отправляют в город вас, надеясь, что вы силой оружия задушите революционное движение? Сделаете вы такое?… Пустите в дело ружья против своих братьев?..»

— Да, да, — подтвердил Боб.

— «Вспомните, — читал Тим, — что всего год назад вы были такими же рабочими. Вернувшись домой, вы снова наденете рабочую одежду: или увидите снова ваших родителей и братьев? Или не ответит вам мать: «Его убили солдаты!..» Товарищи, мы призываем вас: остановитесь! Поверните ваши ружья против тех, кто толкает вас расстреливать ваших братьев. Присоединяйтесь к нам, помогите нам свергнуть власть капитала и создать нашу, пролетарскую власть!»

— Ну как? Не надо переделывать? — Спросил Боб. — Ведь ты специалист, тебе это знать лучше.

— Нет, хорошо написал. Коротко и ясно. Сейчас пошлю в типографию. То-то будут свирепствовать офицеры, увидев такое… Чего ты улыбаешься, Боб?..

Действительно, Боб Лесли улыбался. Он слушал Тима, постукивая пальцами по столу и, казалось, пережидал, пока Тим закончит свою фразу.

— Да что ты?

— Вот смотрю я на тебя, Тим, — и думаю: как так может быть, человек — развитой, умный — и одновременно не понимает простых политических вещей.

— Это ты про меня?..

— Да, я намекаю на тебя. Неужели ты, мальчик мой, думал, что мы, ожидая наступление войск, — просто сидели и надеялись только на случайное воздействие какой то листовки? Вот такой бабочки?..

— Но ты мне раньше ничего об этом не говорил… — немного обиделся Тим.

— Не говорил, потому что и без этого у тебя было достаточно хлопот. Но разве ты сам не понимаешь, что работа среди солдат — неотъемлемая часть всей нашей политической работы?.. Однако, вот, кажется, сюда идет Джорди Рундал. Прислушайся к нашей с ним беседе — она тебе многое объяснит.

В комнату вошёл высокий черноволосый мужчина в военной форме. Он протянул Бобу руку:

— Хелло, Боб! Ухожу. Повидался со своими, всё увидел, собрал материалы. Если есть что-то сказать — спеши, мне некогда. И без того целых два дня в отпуске.

Боб Лесли иронично посмотрел на него.

— Говоришь, как настоящий солдат! Кто же это тебе отпуск давал? Что ли командование?..

— Конечно, командование, только не военное, а революционное, товарищ председатель стачкома. Знаешь, с которым согласишься, сам такой становишься, а к кому пристанешь — сам таким станешь. Я за эти две недели уже до того привык к солдатской форме, даже и не замечаю её…

— Вижу, замечаю. Хорошего солдата мы придумали! Ну, скажи всё же вкратце, что говорится там, среди войск?

— Всё в порядке, Боб. То время, пока правительство пережидало, не решаясь послать войска на Нью-Харрис, — стало нам очень полезно. Работу развернули. Имею восемнадцать организаторов — хороших ребят, ещё до мобилизации были членами коммунистической партии. Они стояли каждый во главе своей десятки. Итак, имеем влияние на каждую сотню.

— Но не везде твоё влияние достигает цели. Ты понимаешь, о чем я говорю…

— Конечно. Конечно, третья сотня не пустит к себе моих ребят, и я сам не пошлю их туда. Там собрались сливки социал-фашизма, и сотня укомплектована исключительно из бывших полицейских, молодых служащих и буржуазных сынков. Но — мы хорошо помним о ней. Ещё не успеют войска подойти к городу, как мы забудем о той сотне.

— Как именно?

— Она вооружена — вооружены и мы. Когда их нельзя убедить словом — мы убедим врага оружием. Будь уверен, Боб, мы начеку и сломим сопротивление и офицеров и фашистских групп.

Боб улыбнулся!

— Я очень хорошо знаю тебя и твоих ребят. Но — не замечает ли командование вашей работы?..

— Думаю, что подозревает. Но — мы очень законспирированы. Нас голыми руками не возьмёшь. Это что? — Спросил Джорди, принимая листок бумаги, который подал ему Боб.

— Мадлен помогла тебе. Листовка. Сегодня ночью перешлют на ту сторону и расклеят. Хорошо?

— Очень хорошо. Ну, Боб, я пошел. Пока!

И человек в военной форме исчез за дверью. Боб Лесли посмотрел на Тима:

— Что хочешь сказать? Джорди Рундал, наш организатор, уже две недели пребывает среди солдат. Он связан с их коммунистической организацией. Войска на три четверти наши, Тим. Слышал, что он рассказывал?

Тим подскочил со стула и схватил руку Боба:

— Чудесно, Боб! Я… я очень уважаю тебя, Боб. Ты настоящий предводитель. Ты все знаешь, всё помнишь!..

Боб снова улыбнулся:

— Глупости говоришь. Разве это всё я мог бы сам придумать?.. Я же получаю определенные указания от комитета партии. Вот там, брат, действительно, головы. А мое дело — разработать и осуществить планы, которые я получаю от партии. Вот что… Погоди, что там делается?.. Как будто кто-то кричит?..

Они прислушались: действительно, кто-то громко рассказывал что-то за дверью комнаты, пересыпая свой рассказ ругательствами. Боб открыл дверь:

— Что такое?…

Рабочие, которые были в соседней комнате, оглянулись. Один из них мрачно ответил:

— Вот товарищ Лявн пришел из города. Майк Тизман умер.

Тим вздрогнул:

— Неужели?..

— Да, умер. Его привезли в больницу раненого. В полицейскую больницу. А там ещё решили допрашивать. Вчера вечером его тело перевезли в морг. Мы узнали уже от рабочих морга. Умер старый…

— Первая жертва нашего дела… — горько произнес Боб Лесли и сразу же решительно заговорил: — Но нет! Мы не будем рыдать. Когда умирает один, его заслоняют десятки других. Теперь нам нечего прятаться. Товарищи, в путь!

В комитет входили взволнованные рабочие. Они хотели узнать: действительно Тизман умер?.. На улице рабочие скапливались по несколько человек и горячо выражали свой гнев. Когда Боб Лесли, Тим и те, что были с ними, вышли на улицу, их встретили криками:

— Пойдем в город! Устроим демонстрацию!

— Да, устроит демонстрацию, — отозвался Боб, — организуйте, товарищи!

Через десять минут по улице двигалась толпа, всё увеличиваясь. К демонстрации присоединялись встречные рабочие, женщины выходили из домов и шли вместе с демонстрантами. В воздухе раздавались возгласы:

— Отомстим за Майка!

— Вон полицию, что убивает наших товарищей!

— Да здравствует революция!

Никогда ещё улицы Нью-Харрис не видели такого, не слышали таких откровенных революционных выступлений. Демонстрация притягивала к себе всех. Полицейские, которые стояли на своих постах, заранее прятались, чтобы толпа не увидел их, потому что можно было опасаться, что теперь уже полицейскому не поможет даже хороший револьвер…

Недалеко от завода демонстрация представляла собой уже огромную толпу: по улице двигалось не менее нескольких тысяч человек. И вдруг передние ряды остановились, потому что навстречу демонстрации из-за поворота, ведущего к заводской площади, тяжело громыхая, выехал бронеавтомобиль. Его пулемёты смотрели своими холодными глазками прямо на рабочих, из-за брони выглядывали стволы винтовок.

В напряжённой тишине прозвучал приказ с броневика:

— Назад. Всех кто приблизится к площади — встретит огонь!

Броневик тяжело развернулся и исчез за углом. Толпа загудела:

— К бою! Достаточно угроз!

— Отомстим за Майка!

Через несколько минут вооружённые рабочие рассыпались по улице. Сзади выкатили пулеметы. Организаторы отрядов дали приказ — и рабочие, не имевшие оружия, отступили назад. Послышался треск: это рабочие свалили трамвайный вагон и положили поперек улицы. И снова загремел бронеавтомобиль: он показался из-за угла — и сразу остановился. Полицейские, которые были в нем, заметили баррикаду.

Ливень пуль встретил броневик. Он повернулся и ответил огнем из своих пулеметов. За трамвайным вагоном кто-то крикнул; упало двое рабочих. Красные пятна крови окрасили асфальт улицы.

— Товарищи, к бою! — Раздался голос Боба Лесли. — Наступаем, товарищи! Победа за нами! Вперед!

Под свист пуль с броневика рабочие бросились вперёд. Бронеавтомобиль вновь повернулся, чтобы быть готовым отъехать за угол, но рабочие были уже около него. Пулеметы броневика плевались оловянными пчелами, упало ещё несколько рабочих. Но вот один из них ловко бросил под броневик ручную гранату. Раздался взрыв, что то тяжело ударилось о мостовую — и полицейские пулеметы смолкли. Бронеавтомобиль лежал на боку, опрокинутый гранатой.

— Победа! Вперед!

В броневике открылась дверь. Кто махнул оттуда белым платком. Рабочие, которые уже направили на дверь свои винтовки, остановились:

— Сдаются?..

— Ну, вылезай оттуда!

И вдруг вместо ответа из-за открытой двери кто-то бросил вместе две гранаты. Они пролетели в воздухе над головами рабочих — и упали около баррикады. Почти одновременно прогремели взрывы: гранаты, разорвавшись, взорвали полвагона и убили рабочих, которые были в этом месте баррикады.

— Мерзавцы! Так вот что значит ваш белый платок?..

Тот самый рабочий, который в своё время бросил гранату под броневик, размахнулся и швырнул новую гранату прямо в дверь бронеавтомобиля. Белый дым взрыва покрыл автомобиль. И когда он разошёлся — изнутри броневика был слышен только чей-то стон…

— Вперед, товарищи, к бою с социал-фашистами, вот они и показали своё настоящее лицо! — Закричал Боб Лесли.

Сплошной лавой двинулись рабочие вперед. За углом они увидели наспех сделанные баррикады: это был отряд социал-фашистской молодёжи. Опять ливень пуль встретила рабочих. Но это был не броневик, который защищало железо. Рабочие ответили огнем. И через минуту фашисты не выдержали наступления: их выстрелы поредели, они начали отступать к заводским воротам.

— Наступаем! Разобьем их наголову!..

Стреляя на ходу, рабочие бросились в наступление.

— Отрезайте им отступление! К воротам!..

Враг в гражданской одежде засуетился. Рабочие перерезали путь к заводским воротам, заходили в тыл. Но в эту минуту Тим заметил, как над стеной появились пулемётные стволы, направленные прямо на рабочих.

— Пулемёты на стенах! — Закричал он.

И одновременно пулемёты начали стрелять. Ребята с социал-фашистской организации хорошо научились у полицейских, пулемёты косили рабочих, позволяя отступить тем, что были на площади.

— Пулеметы вперед! — Приказал бледный Боб Лесли.

Но пулемётчики сделали это ещё раньше. Они взяли прицел, в направлении ворот, — залили их оловянным дождем, одновременно пытаясь сбить фашистские пулемёты, стреляющие со стен. И снова началось наступление. Тим не помнил ничего, он бежал вместе со всеми, что-то кричал и стрелял из ружья, неизвестно откуда оказавшееся у него в руках. Кто-то падал рядом, кто-то стонал — но это не останавливало Тима, который мчался вперёд вместе с другими. Два или три раза он спотыкался о чьи-то тела, лежащие на асфальте. Наконец он увидел прямо перед собой несколько человек в шляпах, что дрожащими руками держали белый платок. Тим остановился. Но в тот же миг услышал возле себя:

— Сволочи! Тоже показывают белый платок, как и те, что были в броневике?.. А потом гранату швырнут?..

Кто-то размахнулся — и людей с дрожащими руками покрыл белый дым взрыва… Вдруг стрельба утихла… Тим оглянулся вокруг: он увидел на асфальте человеческие тела, разбросанные винтовки, услышал чей-то стон. А около ворот Боб Лесли распоряжался, поддерживая правую руку, из которой тяжелыми каплями стекала на землю кровь:

— Скорее собирайтесь! Раненых подберут женщины. Забирайте у убитых всё оружие, берите его и у раненых, им оно теперь не нужно. У нас ещё достаточно дел. Оставьте отряд у ворот — никого не впускать и не выпускать без разрешения революционного комитета. Все силы теперь на осаду полиции и банка, где засели полицейские и остальные социал-фашисты… Скорее, товарищи, нам надо справиться до ночи, потому что ночью могут подойти правительственные войска!

… Тим шел рядом с Бобом и слушал его распоряжения, как вдруг из-за угла навстречу отряду выехал автомобиль. Он направился было на завод; но, увидев вооружённых людей, шофер затормозил и быстро повернул машину. Однако, было уже поздно. Несколько рабочих бросились к машине и, угрожая оружием, заставили её остановиться.

— Кто едет? — Спросил Боб Лесли.

Вместо ответа изнутри машины раздался выстрел. Боб отшатнулся, и пуля не задела его.

— Эй, бросьте шутить! — Воскликнул он. — Иначе от вас, сударь, живого места не останется! Руки вверх!

Человек в машине увидел, что спорить было бесполезно, потому что в его лицо смотрело сразу несколько винтовок. Он отбросил от себя револьвер и поднял руки.

— Кто?

Человек молчал. Его бледное лицо с серыми, словно стальными глазами, было как мел. Но он не отвечал. Тим через плечо Боба заглянул в машину — и не поверил своим глазам: это был Джонатан Говерс, собственной персоной!

— Боб, это Говерс, — тихо сказал Тим.

— Не может быть!

— Да, уверяю тебя.

Боб остановил рабочих, которые хотели вытащить человека со стальными глазами из машины:

— Стойте! Пусть едет! Нам не до него. Тим, иди с ним на завод. Не позволяй никому останавливать машину. Оставь его там у ворот, пусть полицейские помогут ему, откроют ему ворота, слышишь?..

Тим смотрел на Боба: не сошел ли он с ума?.. Отпускать из рук Говерса?.. Но Боб не дал ему времени ничего сказать:

— Ты слышал? — Строго спросил он. — Значит, иди. Если не доставишь его целым на завод и не передашь полицейским, — отвечаешь головой.

Тим не мог спорить. Он стал на подножку и, держа револьвер наготове, поехал на завод, ругая Боба и всё в мире: он, Тим Кровнти, выполняет обязанности Говерсовского охранника?.. Всё на свете пошло вверх ногами. Но приказ надо было выполнить. Если Боб что-то хотел — спорить не надо…

Томас Бирз почти сошёл с ума. Он никого и ничего не слушал, отказывался даже от разговоров со смотрителями, что приходили докладывать ему о роботах, о том, что они снова ровно в двенадцать часов подняли вверх левые руки, словно нарочно обращая на себя внимание. Зря. Томас Бирз отвечал:

— Ерунда! Пусть поднимают руку, пусть поднимают обе, даже ноги пусть поднимут. Дело теперь не в них. Ну их к чёрту!..

Смотрители уходили, ничего не понимая. Но и они тревожно прислушивались к выстрелам и возгласам с площади, что доходили сюда, как шум грозного прибоя. Что-то будет!..

Бирзу сообщили по телефону из полиции, дело очень ухудшилась. Рабочие получили оружие, захватили бронеавтомобиль, который должен был их задержать перед заводской площадью, разбили отряд полиции и боевой организации фашистской молодежи — и теперь движутся к полицейской управе и банку. Гордон Блэк советовал держаться, потому что завод осадили революционеры (он впервые произнёс это слово!) — И только войска могут спасти положение.

— Войска должны прийти ночью, — сказал Блэк, — надо продержаться до тех пор, потому что революционеры фактически захватили весь город. Мы сидим словно в ловушке. Я не уверен, что они не взорвут дом полицейской управы… Держитесь, мистер Бирз, вам это делать легче, ибо вы сидите за крепкими заводскими стенами!..

Дважды уже Томас Бирз пожалел, что в его распоряжении не было самолета; потому что он был человеком, который трезво смотрел на вещи, и хорошо понимал, что рискует головой. Он считал, что можно потерять всё, кроме головы, потому что её назад не вернешь… Но — как можно было выбраться отсюда, из этого проклятого завода, если он сидел в нём, словно в ловушке?..

Ещё раз он вспомнил недобрым словом Говерса, который оставался в полной безопасности в Нью-Йорке. Он, Томас Бирз, вынужден дожидаться здесь войска, — если его не разорвут до того…

Зазвенел телефон. Бирз неохотно взял трубку.

— Слушаю.

— Мистер Бирз, — услышал он голос Мадлен, — я хотела бы поговорить с вами, если есть время.

— Прошу. Рад выслушать вас.

— Нет, по телефону я не буду говорить. Я хочу прийти к вам.

— Опять-таки, прошу. Сейчас я распоряжусь.

Он нажал кнопку звонка. Вошёл секретарь.

— Пройдите к мисс Стрэнд и приведите её сюда, — приказал Бирз.

… Мадлен ждала. Комната не была заперта, но выйти она не могла, потому что в дверях стояла огромная железная фигура робота, который загораживал собой выход. Это нервировало Мадлен с того самого времени, как Бирз привёз её сюда. Незыблемая фигура словно следила за каждым её движением. Но Бирз сказал:

— Ставить вам стражников я не могу, мне и так не хватает людей. И оставить вас на свободе я тоже не могу, вы доказали свои враждебные намерения. Значит, придётся поставить у ваших дверей робота. Кстати, вы всё время хотели лучше познакомиться с ними. Даже без моего разрешения приходили на завод в виде уборщицы. Думаю, что делаю приятное для вас, оставляя наедине с роботом. Пожалуйста, осматривайте, сколько хотите. Только не советую прикасаться к нему, потому что роботы, что стоят у меня на страже, всегда насыщенны током, а этот ток убивает человека на месте.

Мадлен ни слова не ответила на ту издевательскую речь. Робот неподвижно стоял в дверях всю ночь, утро и день. Мадлен не могла даже спать, измученная «допросом третьей степени»: у неё болели обожжённые электрическим проводом руки, а тут ещё нервировал робот. Ей казалось, что он в любую минуту может всё также молча подойти и задушить её…

С радостью она услышала человеческие шаги. И, словно тоже слыша их, робот тяжело повернулся и отступил в сторону. В комнату вошел секретарь Бирза:

— Мистер Томас Бирз просит вас в свой кабинет, — вежливо поклонившись, сказал он.

Мадлен молча пошла за ним. Они шли по коридору — и везде у дверей стояли железные фигуры роботов, которые загораживали собой выходы. Удивительно: так же, как и тот, что стоял в комнате Мадлен, они, словно чувствуя приближение секретаря Бирза, — кротко отступали в сторону, освобождая дорогу.

— Осторожно, мисс. Не прикасайтесь к роботам, — предупредил её секретарь, — потому что это опасно для жизни.

Мадлен, продолжая молчать, склонила голову: проклятое место!.. Томас Бирз ждал её, ходя по комнате. Он остановился, взмахом руки освободил секретаря. И, когда тот вышел, он обратился к Мадлен, приглашая её сесть:

— Чем могу быть полезен?

Мадлен не выдержала этой насмешливой вежливости. Вся её напряженная нервозность вылилась в восклицании:

— Достаточно! Я не могу больше! Отпустите меня! Это хуже чем полицейские допросы!..

Томас Бирз яростно посмотрел на неё:

— Отпустить?… Чтобы вы и дальше продолжали мне мешать? Я не ребёнок и не совсем дурак, чтобы сделать это.

— Чего вы хотите от меня? — Бессильно спросила Мадлен.

— Чтобы вы рассказали мне откровенно обо всем. Чтобы я узнал, наконец, с какой стороны меня ждёт опасность.

Мадлен склонила голову: она боролась сама с собой. Напряженные нервы, общая усталость и жгучая боль в голове от бессонной ночи будто склоняли её выполнить то, о чем говорил Бирз. Но сразу же она почувствовала, что дело идет об измене. Нет, такого она не сделает! Не для того она молчала даже на допросе Гордона Блэка, чтобы рассказать всё Бирзу… Она подняла голову и решительно сказала:

— Этого вы не дождётесь. Можете думать, что я ничего не знаю. Во всяком случае — от меня вы ничего не услышите.

— Это все, о чём вы хотели говорить со мной? — Вместо ответа спросил Бирз.

Куда делся его мягкий уверенный голос, которым он когда-то разговаривал с Мадлен? Теперь это был голос врага, который готов воспользоваться каждой ошибкой противника, чтобы разбить его. Он яростно присматривался к бледному измученному лицу, словно ища в нём слабые места. И, увидев, что Мадлен немножко пошатнулась, он, не меняя тона, спросил:

— Может вам не нравится, что я вас держу здесь, — скажите, пожалуйста. К большому сожалению, это всё, что я могу вам дать. Могу ещё вернуть вас снова в полицейское управление, — добавил он остро. Мадлен вздрогнула: бессердечный человек! Он пытается повлиять на неё, напоминает о том, что освободил её от полицейского допроса… И она вдруг поняла, что дальше говорить нет смысла. Этот Томас Бирз очень мало чем отличается от Гордона Блэка, от любого заклятого врага… Не отвечая ни слова, она повернулась и направилась из кабинета. Но навстречу ей дверь распахнулась, и в кабинет вбежал оторопелый секретарь. Он громко заявил:

— Мистер Бирз, приехал мистер Говерс! Он идет сюда.

Бирз посмотрел на него, как на сумасшедшего: Говерс здесь?.. Как он мог проехать?.. Ведь завод осаждён… Однако он не успел произнести ни слова: отталкивая секретаря и Мадлен, что стояла у двери, в кабинет вбежал Джонатан Говерс. Он тяжело дышал, лицо его было бледно. Он бросился к Бирзу:

— Что творится здесь? Почему вы не предупредили меня, что здесь открытое восстание?.. Революция!.. Завод осажден!.. По улицам ходят вооруженные рабочие отряды!.. Где войска, я вас спрашиваю, где войска?..

И, не давая Бирзу ответить, он кричал дальше:

— Гибнет всё! Я не смогу отсюда выбраться… Я не знаю, как повезло мне добраться до завода, меня же остановили мятежники, которые едва не растерзали… У них какой-то сумасшедший командир, он узнал меня… нет, не он, а тот рыжий репортер из бешенной коммунистической газеты… и они пропустили меня. Ничего не понимаю!.. Рыжий репортер ехал со мной и охранял меня от нападения, пока не передал полицейским. Что это делается?..

И он бессильно упал на диван.

— Они вас отпустили? — Удивленно переспросил Бирз. — Поймали и отпустили?..

— Да, я же сказал вам!.. Какого чёрта переспрашиваете? — Закричал раздраженно Говерс.

Секретарь осторожно вышел из комнаты, услышав, как свирепствует всемогущий Джонатан Говерс и ругает Томаса Бирза, который несколько минут назад был здесь за полновластного хозяина. Здесь только Говерс заметил Мадлен.

— А это ещё кто? — Обратился он к Бирзу.

Тот посмотрел на Мадлен. Глаза её сияли, на лице играла радостная улыбка. Победа!.. Рабочие выступили!..

— Чего она улыбается? — В сердцах воскликнул Говерс.

— Видите ли, это длинная история, — подыскивая слова, медленно ответил Бирз, — если позволите, я вам расскажу об этом чуть позже. Мисс Стрэнд, я не задерживаю вас. Кажется, наш разговор закончился?..

Мадлен не отвечая повернулась и вышла из кабинета. Её ждал секретарь Бирза; он должен был провести её в комнату мимо неподвижных роботов.

Говерс сидел на диване, вытирая лоб платком. Бирз подошел к нему:

— Но, мистер Говерс, я всё же не понимаю, как вы оказались здесь? Разве вы не знали о нашем положении?.. Только вчера я докладывал вам об опасности…

— Что вы мне докладывали? Я и сам знал, что опасность. Но здесь уже восстание. Хотя… — он перевел дух, — хотя, и в Нью-Йорке не лучше.

Бирз не сдержался:

— Что?..

— То, что вы слышите. Там заваривается точно такая же каша. Началось с коммунистических демонстраций, затем несколько столкновений с полицией… Баррикады… в город вошли войска… начинается гражданская война…

Он замолчал. И тут же, словно вспомнив, спросил Бирза:

— Где же ваши войска? Они давно, по моим сведениям, должны уже быть здесь.

Бирз пожал плечами:

— Чёрт его знает!..

Телефонный звонок прервал его: звонили из полиции.

Бирз внимательно слушал. Затем воскликнул:

— Хелло! Кто перебил? Центральная! Хелло!

Ответа не было. Бирз швырнул трубку на аппарат и вернулся к Говерсу:

— Начали говорить о войсках, о нашем положении: ведь полицию, как и завод, осадили вооружённые рабочие. И вдруг связь прервалась, словно кто-то разъединил нас…

Электрическая лампа на столе моргнула раз, потом второй. Бирз выругался:

— Это что за штуки ещё?..

Лампа моргнула ещё раз — и погасла.

— Нет электричества… — раздраженно констатировал Бирз.

И снова зазвонил телефон: он звонил настойчиво в темноте, словно насмехаясь над людьми, которые только несколько дней назад диктовали свою волю всем, кто был вокруг них.

— Я слушаю, — сказал Бирз, взяв трубку.

— Если не ошибаюсь, вы Томас Бирз? — Ответил голос в трубке. — Хорошо. Джонатан Говерс с вами?

— Кто говорит? — Яростно крикнул Бирз.

— Неужели не узнаете? Человек, с ним вы уже разговаривали однажды по телефону. Помните, когда ваши роботы пришли в забастовочный комитет демонстрировать свою мощь? А? Я — Боб Лесли.

— Чего вы хотите?

— Прежде всего узнать, как чувствует себя мистер Говерс после встречи с нашим отрядом. Однако, не время шутить. Позвольте проинформировать вас, что город — в наших руках. Полиция обезоружена. Социал-фашисты разбиты вдребезги. Мы ожидаем прибытия войск, чтобы совместными с ним силами заставить вас сдаться. Конечно, это произойдёт только, если вы не захотите уступить сейчас, не дожидаясь этого.

— Нет не хочу. Посмотрим ещё, как вы заставите меня «общими с войсками силами», — иронично ответил Бирз.

— Хорошо. Будет хуже. Но — вы сами этого хотите.

— Имейте в виду, что под моим руководством ещё роботы, — добавил Бирз.

Голос в трубке засмеялся:

— Посмотрим. Под вашим руководством, говорите?.. Хорошо. Посмотрим. Пока. Пожелания уважаемому мистеру Говерсу!

Трубка выпала из руки Бирза. Он подумал, что хотел сказать Лесли, выражая такое недоверие к его, Бирза, словам о роботах. Джонатан Говерс вздохнул. В неясной полутьме было видно его оплывшее тело, бессильно лежащее на диване. Он вздохнул ещё раз и сказал:

— Значит, мы сидим, как мыши в мышеловке…

Бирз молчал. На этот раз Джонатан Говерс очень точно определил положение.

Вечер, тишина… Испуганные грозными событиями фермеры осторожно прячутся по своим фермах. Красный Нью-Харрис — за десять километров от них, — и это расстояние военное командование объявило карантином. Все пути контролировались вооружёнными патрулями, которые имели строгий приказ — задерживать всех, кто пробовал бы идти в Нью-Харрис или, наоборот, выходить из города.

Тишина, тревожная тишина!.. Только иногда слышится лязг оружия: это идет смена патрулей. Ещё вечером солдаты получили приказ — быть готовыми к выступлению. Часовые проходят линиями белых палаток и прислушиваются: не слыхать ли где-нибудь разговоров?.. Ведь они должны немедленно сообщать командирам о всяких подозрительных разговорах.

Нет, всё спокойно. Солдаты спят, повсюду тихо — и часовые медленно проходят мимо палатки. Но интересно: почему это, увидев ещё издалека, у караульной будки, высокую фигуру офицера, — часовой сразу изменил направление движения… Он идет навстречу офицеру, чётко чеканя шаг. И эти шаги, звучат так, что их слышно в каждой палатке, мимо которой проходит часовой…

Часовой встретился с офицером. Он прикладывает руку к своему стальному шлему и докладывал:

— На линии всё спокойно!

Офицер небрежно притрагивается к своему шлему: хорошо! И идёт дальше. Часовой доходит до конца линии и возвращается. Но его шаги вновь медленные и тихие. Часовой видит, как из палатки высовывается чья-то голова. Солдат без шлема присматривается, как будто хочет что-то спросить у часового. Часовой незаметно наклоняет голову: всё в порядке, нечего бояться! Голова солдата скрывается в палатке. И снова тишина, снова часовой медленно ходит по линии… А если бы офицер мог тайно заглянуть в палатку, — он был бы очень удивлён. Он увидел бы внутри солдат, им и в голову не приходило спать. Он услышал бы тихий, осторожный разговор:

— … Говорил, что в штабе идёт совещание. Командование решило сегодня начать наступление на город. Писарь видел тайный приказ правительства. Итак, через час придётся выдвигаться.

— А зачем же у них совещание?

— Наверное, обсуждают блестящий план наступления. Они уверены, что город не сможет обороняться против войск. Тот самый писарь говорил, что сегодня днем штаб передал по радио какое-то сообщение в Нью-Йорк. А радисты прежде всего сняли с этого сообщения себе копию — и уже потом передали его.

— Что же там было?

— Штаб уверяет высшее командование, что достаточно будет одного решительного наступления, чтобы ликвидировать революцию. А?

Из дальнего угла палатки кто-то насмешливо отозвался:

— Говорил слепой — увидим! По их приказу я должен стрелять в своего отца?.. Мне и офицерья хватит.

Некоторое время царила тишина. Затем тот же голос сказал:

— Разве мы забыли, как самим приходилось бастовать?.. Нет, товарищи, я хорошо помню, как мы бились против полицейских. Так вот теперь, когда в Нью-Харрис победили, когда по всей стране вспыхивает настоящий революционный пожар — теперь они думают, что я буду стрелять в братьев?.. Ерунда, я ещё не сошёл с ума… Пусть только отправимся, они увидят, как это им удастся… Ей-богу, пулям в ружьях надоело ждать!..

— Тише, Джонни! — Остановили его. — Ещё успеешь поговорить. Ты как думаешь, третья сотня наверное будет оборонять офицерьё. Знаешь, там такие подобрались, что..

— Знаю, знаю! Что ж, поговорим с ними. Но, по моему мнению, с такими разговоры короткие. Обезоружил — и послал к чёрту. Эх, скорее бы!..

И снова в палатке тишина, такая же тишина, как и во всех других палатках большого лагеря. Командование видимо уверено, что ему удастся одним ударом раздавить революционный Нью-Харрис… Командование составляет блестящий план наступления… Пусть составляет!

Нет у него таких ушей, что услышали тихие, осторожные разговоры по палаткам. Нет у него таких глаз, которые увидели, что делается в одной из ферм, где за плотно закрытыми дверями и ставнями заканчивает свою подготовительную работу Джорди Рундал. Откуда командованию знать, что на столе перед Джорди Рундалом лежат копии самых секретных приказов и сообщений…

Командование готовится к наступлению — но к наступлению готовится и Джорди. Вокруг Джорди сидят несколько солдат и внимательно слушают Рундала..

— … Значит, ровно через час прозвучит тревога. Офицеры уже получают приказ. Всего имеем десять сотен. Восемь из них вполне наши, если не считать отдельных солдат. Одна — третья сотня — враждебная. И ещё одна, восьмая, неопределенная. Итак, ты, Савери, получаешь такой приказ. Слушай!

— Слушаю.

— Ты берёшь свою команду пулемётчиков и собираешь ещё ребят двадцать с гранатами. Конечно, сделаешь это, получив от меня сигнал. Половиной пулемётчиков перерезаешь путь третьей сотне, вторую половину оставляешь позади. Останавливаешь сотню и передаешь ей требование сложить оружие. Конечно, они сразу не согласятся. Тогда тебе надо ликвидировать командира — он имеет на них определённое влияние. Главное, помни, ни минуты задержки. Если ещё кто-то из офицеров, что то скажет — ликвидируй сразу. Иначе они ликвидируют тебя. А потом выдвигай пулемётчиков. И будь уверен, едва завидев пулемёты, третья сотня сложит оружие. Я тамошних людей знаю, они смелые только до тех пор, пока не увидели перед носом пулемёты… Все понял?.. Вопросы есть?

— Нет. Будет выполнено. Я этого командира хорошо знаю, собаку. Ведь он бывший полицейский, у нас его некоторые хорошо помнят…

— Да. Листовки есть? Те последние, что принесли вечером из города?

— Есть. Даже уже всем ребятам раздал.

— Ну, хорошо. Вот, еще. Скажи товарищу Шервуд с мотоциклетной команды, чтобы он прервал связь главного штаба с сотнями. Пусть мотоциклисты приказы принимают, но передают их нам. Хорошо. Далее — задача тебе, Экслер. Ты же знаешь местность. Так?

— Родился здесь.

— Значит, ты немедленно отправишь надежного парня из твоих в город, передать, что не надо тратить патронов на стрельбу. Ведь солдаты будут стрелять в воздух. Не так ли?..

… Командование заседает. Блестящий план почти готов. Но — кто же, этот план будет выполнять?.. Самому штабу и господам офицерам вряд ли удастся осуществить его…

Дежурный офицер проходит линиями, прислушивается. Ничего не слышно, кроме четких шагов часовых. Всё в порядке. Разве может он заметить тонкие ниточки, идущие от фермы, где сидит Джорди Рун-дал, к каждой из линий, к каждой палатке… А те нити крепко связывают коммунистические секретные ячейки, прочно связывают рабочих, которых, мобилизовав, правительство заставило переодеться в военную форму. Но правительство, видимо, забыло, что в солдатской униформе оказались те же рабочие; забыло, что многие из них помнят, как они работали на заводах, а некоторые даже и на огромном заводе короля машиностроения, Джонатана Говерса.

Джорди Рундал верно сказал Бобу Лесли — он действительно развернул работу. Какую бы жестокую дисциплину не заводило командование, — ему не довелось даже краем уха услышать о деятельности коммунистической организации.

Две недели Джорди Рундал находился в лагере, надев обычную солдатскую униформу. Он откровенно ходил по лагерю, прикидываясь то часовым, то подметальщиком с метлой, то гонцом. И одновременно работали его восемнадцать организаторов. Командование сообщало в главный штаб о том, что войска готовы к наступлению и только ждут приказа. Джорди знал, что командование не ошибалось. Войска были наготове, по крайней мере их подавляющее большинство. Они лишь ожидали приказа. Но солдаты были готовы — к какому наступлению и чьего приказа ждали?..

Здесь командование немного ошибалось. Оно вряд ли полагало, что солдатские штыки могут повернуться против него, что солдаты ждут приказ революционной организации, чтобы присоединиться к победившим пролетариям Нью-Харрис, силой оружия сломив сопротивление командиров и фашистской части отряда…

… Внезапно, совершенно неожиданно и резко раздались звуки сигнальной трубы. И через минуту лагерь ожил… Из палаток выходили солдаты, они выстраивались под командой офицеров. До сих пор ещё нельзя было заметить чего-то неопределенного. Солдаты молча шли отрядами туда, куда приказывали им идти офицеры. Звучали команды, слышался звон оружия. Где-то в стороне грохотали броневики.

Солдаты выступали в сторону Нью-Харрис. Взвод шел за взводом, сотня за сотней. Куда же делись организаторы, почему войска выполняют приказ командования, почему они движутся на рабочих?.. Ведь приготовлены орудия и пулемёты, ведь выехали уже заранее броневики — они грохочут далеко в темноте…

Войска движутся на город, на рабочих. Неужели Джорди Рундал смылся, неужели войска не остановятся… Идут, четко перестраиваясь на ходу, выполняя офицерские команды…

Ещё десять километров остается до Нью-Харриса. Он там, внизу, где видны огни железнодорожной станции. Город лежит в темноте, будто никогда и не был он залит электричеством. Не видно гигантских, всегда освещенных корпусов машиностроительного завода, не видно ярких уличных фонарей.

… Джорди Рундал мчался в коляске мотоцикла вниз, обгоняя сотни. Он показывал патрулям пакет, адресованный передовым пикетам, что защищали путь внизу. Джорди Рундал мчался вниз. Он смотрел на огни станции, в темноту, окутавшую город. Он высчитывал минуты…

Город был уже недалеко. Вот и передовые пикеты. Джорди подал мотоциклисту знак остановиться. Стало тихо. Джорди вышел из коляски, размял напряжённое тело.

— А дальше? — Спросил мотоциклист.

— Подождём, — ответил Джорди, — вскоре начнется. Давай пока ракету, надо известить.

И через минуту высоко в небе яркой белой огненной линией мелькнула сигнальная ракета.

Действительно, если на заводе царила тьма, совсем другая картина была у вокзала. Здесь работа шла под яркими лучами электрического света. Выгрузкой вагонов с оружием руководил сам Боб Лесли. Это он распорядился, чтобы электростанция отключила завод и заводские дома:

— Оставить Бирза и Говерса без света очень стоит. Я по своему опыту хорошо знаю, как деморализует темнота, — сказал он Тиму.

Выгрузка двигалась энергично. Осталось уже всего с полвагона, когда в небе мелькнула огненная линия ракеты, и почти одновременно к Бобу подбежал рабочий с ружьем:

— Войска окружают город! Их разведка наткнулась на наши баррикады. Они выводят пулемёты. Я прибежал с Айленда, там ждут помощи, потому что там у нас мало оружия.

Боб взмахом руки подозвал к себе товарищей:

— Кончайте немедленно выгрузку и распределяйте оружие. Всех вооруженных присылайте на баррикады. Пойдем, Тим!

Надо было только свернуть с площади, где находился вокзал, по улице налево, — как были уже слышны одиночные выстрелы. Словно кто-то раз за разом раздирал небольшие кусочки полотна. Боб крикнул рабочего, пришедшего с баррикад:

— Вот что, товарищ. Мы найдем путь сами. А ты возьми эту записку и беги в полицию, то есть теперь уже не полицию, а штаб нашей красной милиции. Передай записку и возвращайся на место. Понял?

Он подошел к светлому окну и быстренько написал записку.

— Вот, действуй.

Рабочий исчез за углом, а Боб объяснил Тиму:

— Надо расставить патрули по улицам, да ещё захватить тех гадин из желтой профсоюзной организации. Ведь они могут очень нам навредить. Понимаешь?

Тим кивнул головой. Они подходили ближе. Уже было слышно, как пробовали пулемёт где то, за баррикадами. Это была пока только-разминка, потому что пулемётчики выпускали кряду не более пятишести пуль. Но ясно было, что это разминка перед решительным боем. С этой стороны баррикады выстрелов не было слышно: рабочие экономили патроны, выжидая открытого нападения.

Прячась от пуль, которые словно пчелы гудели в воздухе, Боб и Тим добрались до баррикады. Здесь всё было спокойно, отрядом руководил один из старейших работников, членов забастовочного комитета.

— Хелло, Джаспер! — Окликнул его Боб. — Как дела?..

— Ждём, Боб, ждем. Ведь такой ты дал приказ?.. Однако, если не оправдаются твои замыслы, — будет очень жарко. У них множество пулемётов. Видишь, сколько стреляют… Прислушайся сам. Действительно, пулемётные выстрелы раздавались со всех сторон. Враг словно хотел прострочить пулями все баррикады, нащупать противника пулемётами — и уже потом что-то начинать.

— Ничего, Джаспер, — ответил Боб, — такого добра хватит и у нас. Через несколько минут получишь с вокзала новую партию оружия и ещё че-тыре-пять пулемётов. Держись, старик, не трать зря патронов. Ваша тактика такова: спокойно ждать и присматриваться, как ведут себя солдаты. Ты ведь знаешь, что среди них есть много наших. Конечно, таких огнём не встречать. Но будут и такие, что с ними один только способ разговаривать — из пулемётов. Понимаешь?..

— Хорошо. Мы начеку. Лишь бы не задержалось дело с оружием.

— Нет, не беспокойся. Ну, мы пошли дальше. Пока!

Когда они отошли от этой баррикады и шли по улице к другой — Тим сказал:

— И все же меня иногда тревожит мысль: а что, если работа наших военных организаторов во главе с Джорди Рундал не даст хороших результатов?.. Что тогда?..

Боб посмотрел на Тима, как на ребёнка и хлопнул его по плечу:

— Никогда не думал, что мой хороший приятель, рыжий Тим, может так рассуждать. Во-первых, что это за панические настроения?.. Ты видел ракету? Кто её выпустил? — Джорди. Значит — всё в порядке. А если бы и не так, — мало что ли у нас оружия что бы пугаться? Разве не готовы мы к решительному бою? Эх, ты!..

Тим смутился.

— Видишь ли, я немного не про то говорил… Я вспомнил о той третьей сотне… Помнишь, где собрались самые отъявленные фашисты?.. Как бы она не наделала нам хлопот…

— И опять — не так страшен чёрт, как его малюют. Пусть даже Рундалу не удастся своевременно справиться с этой сотней — что может она сделать?.. Нет, Тим, ты сегодня какой то робкий…

Тим смутился ещё больше. Между тем они приблизились уже ко второй баррикаде, которая перегородила широкую улицу. Здесь было ещё спокойно, потому что баррикада стояла дальше от линии войск, чем первая. Вдруг Боб остановился и, неслышно смеясь, показал на что-то Тиму:

— Видишь?..

Вместе с рабочими по эту сторону баррикады сидели и лежали солдаты. Их было не очень много, всего человек десять. Боб крикнул им:

— Хелло, товарищи, как попали сюда?

Один из солдат повернулся к нему и сказал улыбаясь:

— Очень просто. Пришли с ружьями и патронами. Считаем, что лучше используем их с этой стороны, чем с той. Ведь мы сами рабочие, а двое из нас даже с Говерсовского завода…

— Что расскажете о состоянии войск?

— Что же рассказывать? Мы — из передовых патрулей. Джорди Рундал приехал к нам на мотоцикле и дал приказ — просто идти в город. Мы люди дисциплинированные… Приказы привыкли выполнять — и вот уже здесь. Кажется, там, — солдат махнул рукой, показывая по ту сторону баррикады, — двигаются войска. Однако, у них там какая-то заминка. Мы слышали, спеша сюда, какую то довольно странную стрельбу. Словно войска уже там встретил врага и начали бой… Эй, да вот ещё солдаты идут. Это не из нашего патруля; может, они что-то знают?..

Действительно, к баррикаде возвращалась рабочая разведка — и вместе с ней шел отряд солдат — мужчин с двадцать пять — тридцать. Солдаты несли с собой винтовки, а позади даже тащили пулемёт.

— Здравствуйте, товарищи! — Воскликнул их вожак, который шел впереди. — Принимайте гостей-солдат. Может, пригодятся. А?..

Рабочие окружили солдат, весело смеясь.

— Что за стрельба такая на горе? Мы только издалека слышали, а в чем дело — не разобрали, — спросил вожака, солдат из тех, что пришли раньше.

— Это хороший знак, — ответил вожак, — ведь, по нашим планам, Саве-ри с командой пулемётчиков и гранатомётчиков имел намерение неожиданно окружить третью сотню и закончить с ней всякие разговоры. Слышали, наверное, что это за третья сотня?.. Так вот, думаю, что Савери выполнил свою задачу…

Он не закончил, ибо издалека послышались глухие взрывы. Один, второй, третий… Потом снова стало тихо, если не считать нечастой стрельбы из винтовок.

— Это, насколько я понимаю, Савери встретился с упрямством. Значит, вынужден был применять гранаты… Ну, ладно, баба с возу, кобыле легче, — махнул рукой солдат.

— А как с другими сотнями? — Спросил его Боб Лесли.

— Распадаются, командование ничего сделать не может, просто на глазах распадаются, — насмешливо ответил тот. — Распадаются на куски, и каждый из кусков сам на нашу сторону лезет. Джорди Рундалу приходится только сдерживать и собирать эти куски, чтобы они приходили к вам организовано… Пусть меня чёрт возьмет, если до утра здесь у нас не будет солдат больше, чем с той стороны, право!..

— А все же кто-то с той стороны пулемётами дует, — ответил один из рабочих.

— Да и мы стреляли, но не по вашим баррикадам, а немного выше, так сказать — по облакам стреляли. Разве не знаем куда?.. Конечно, есть люди, которые и по баррикадам стреляют, но их мало.

Разговор шёл дальше, но Бобу и Тиму не было времени дослушивать. Они должны были обойти все баррикады.

И чем дальше они шли, тем больше видели солдат. Это была какая-то необыкновенная картина. Местами с этой стороны баррикад было уже больше солдат, чем рабочих. Выстрелы с той стороны прекратились: казалось, командование войсками не знало, что делать.

— В самом деле, интересно, — рассмеялся Боб, — мы не стреляем, а у них ежеминутно становится меньше солдат!..

Через полчаса стрельба стихла совсем. Рабочие не имели ни малейшего намерения начинать бой, войска (или, вернее сказать, их остатки, что ещё оставались по ту сторону баррикад) тоже не осмеливались начинать. Очевидно, военное командование даже не рассчитывало, что дело так обернётся.

Становилось ясно, что до утру можно было не бояться нападения. А когда придет утро — хватит ли у командования силы, чтобы наступать… Достаточно было хотя бы приблизительно подсчитать число солдат, уже перешедших на сторону рабочих, чтобы успокоиться: военному командованию надо было думать о своем спасении, а не о штурме баррикад.

Боб задумчиво что-то обдумывал. Тим невольно вспомнил о Мадлен. Что с ней?.. Он надеялся найти её в полицейском тюрьме; но оказалось, что среди заключенных Мадлен не было. Арестованный после того, как взяли полицию, Гордон Блэк иронически ответил на вопрос Тима:

— Мисс Стрэнд пребывает, насколько мне известно, на заводе под охраной мистера Томаса Бирза. Он её отсюда увёз.

Начинало светать. Утренняя заря розовым пламенем занялась на востоке. А стрельбы всё не было. Казалось, войска отступили. Вдруг раздался резкий сигнал мотоциклов. К дому бывшей полиции, а теперь штаба красной милиции, подъехал отряд военных мотоциклистов. Солдаты поставили мотоциклы и выстроились. Их командир через дежурного вызвал руководителя забастовочного комитета:

— Очень прошу его выйти к нам. Есть важные сведения.

Боб Лесли вышел на улицу. Его встретили возгласами приветствия.

— Чего вы хотите, товарищи? — Обратился он к мотоциклистам.

— Мы — команда связи восемнадцатого полка. От нашего полка остался там, за городом, только штаб, а все солдаты перешли сюда, — и мы решили не отставать от товарищей. Штаб поручил нам поддерживать связь между им и всеми полка во время отступления, но мы считаем это излишне…

— Одну минутку, — перебил его Боб Лесли, — разве штаб войск отступил?..

— Да, ещё до утра. Вот секретный приказ, мы его не передали по назначению, а решили привезти вам.

Боб Лесли разорвал пакет, вынул распоряжение

— «Штабу восемнадцатого полка. Совершенно секретно. Учитывая затруднительное положение и откровенное предательство части солдат, предлагается вам немедленно собрать все роты полка и отступить от Нью-Харрис. Ваш полк прикрывает собой общее отступление, целью которого является перегруппировать и укомплектовать полки». Подписано: «Чарльз Грэй, генерал».

Лесли поднял глаза на мотоциклистов:

— Благодарен за такую приятную новость. Получается, войск нет, уже отступили?..

— Нет, не совсем так. Отступил только штаб и немного оставшихся солдат и офицеров. А войска не отступили, наоборот, они в городе… Лесли рассмеялся:

— Да, да, понимаю. Действительно, войска в городе, только они теперь наши. Хорошо! Всё, товарищи?

Командир мотоциклистов немного поколебался:

— Видите ли, нам хотелось попросить вас дать нам серьёзное дело. Хотелось бы увидеть тех самых роботов, о которых столько писали в газетах. Итак…

Лесли поднял руку:

— Сегодня увидите. Но воевать с роботами не придётся, имейте это в виду. С сегодняшнего утра роботы — наши друзья. Идите, товарищи, отдыхайте. А в двенадцать приезжайте к заводу, там увидите и роботов. Всего хорошего!

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал снова грохот мотоцикла. Из коляски выпрыгнул человек в военной форме и схватил его за руку:

— Подожди, Боб! Ведь мне надо тебе кое-что сказать. Здорово!

— Джорди? Вот, молодца! Ну как?..

— Всё в порядке. Третью сотню ликвидировали. Хотя, наши планы не совсем оправдались. Мы рассчитывали, что сразу обезоружим её, а вышло не так. Чёртовы фашисты начали серьёзную драку. Я подозреваю, что они откуда то пронюхали о наших планах. Встретили наш отряд, хотел его окружить, огнём…

— Ну?..

— Тогда, пришлось показать им, что наши намерения серьёзны. Правда, это немного задержало нас, надо было послать на помощь Саве-ри ещё отряд, но теперь дело уже закончено. Командование ликвидировано, и с ним вместе добрая часть фашистов.

— Наших много убито? — Тихо спросил Боб.

— Нет, всего человек десять. Ничего не поделаешь, Боб, это был единственный выход, — вроде оправдывался Джорди.

Но Боб остановил его:

— Хорошо, очень хорошо. Пойдем наверх!

И, вернувшись в штаб, Боб Лесли сказал:

— В двенадцать устроим большую демонстрацию возле завода по поводу первой победы. Отступили. Это не конец, это только первая победа. Отметим такое событие хорошей демонстрацией. Собираемся у заводских ворот в половине двенадцатого. Да?..

Он улыбнулся и обратился к Тиму:

— А сейчас ты увидишь, что я был прав, когда отпускал Джонатана Говерса и поручал тебе охранять его. Теперь роботы сами выдадут нам его вместе с Бирзом.

Боб Лесли взял телефонную трубку:

— Хелло! Центральная? Дайте завод. Так, кабинет Томаса Бирза. Это вы, мистер Бирз?..

И он начал разговаривать с Бирзом спокойным ироническим голосом.

Этой ночью Томас Бирз не мог спать. Его раздражало всё, начиная с неподвижной фигуры робота, стоявший у двери — и кончая Джонатаном Говерсом, который совсем обалдел и, казалось сошёл с ума. Он то яростно ругался и угрожал забастовочному комитету (который, конечно, не мог услышать его) всевозможными карами, то впадал в откровенное отчаяние, прося Бирза спасти его, спрятать где-то, или подкупить кого-то, чтобы, переодевшись в рабочую одежду, он, Говерс, получил возможность убежать. Бирз не слушал Говерса, ему было противно смотреть на этого дородного человека, недавно ещё диктовавшего всем свою волю, а теперь согласившегося ползать по земле, чтобы спасти свою «драгоценную» жизнь.

Но более всего раздражало Бирза то, что он и сам не мог придумать способа решить проблему. Единственная надежда была на войска; но Бирз хорошо понимал, что во время революционных событий на войска нельзя полагаться, как раньше. Он помнил факты, когда войско разлагалось, еще не встретившись с революционными отрядами, и целыми полками переходило на сторону революционеров. Не случится ли так и сейчас?..

Конечно, пока Бирз находится под защитой роботов, никто не доберётся до его кабинета без разрешения. Но — что будет дальше… Раньше Бирз получал определенные сведения из полиции; хоть у него и были немного испорчены отношения с Гордоном Блэком, однако, этот последний всё же регулярно информировал Бирза о событиях. Теперь — полицию захватили революционеры. Блэка, наверное, арестовали…

Первые звуки выстрелов, что доносились до завода издалека, немного подняли Бирзу настроение: войска пришли! Но за час-два выстрелы поутихли — Бирз сделал из этого простой вывод, что положение не улучшилось: командование войсками не давало боя революционерам. Очевидно, у него не было уверенности относительно своих сил…

Когда уже начинало рассветать, Бирз задремал, положив голову на руки. Но через несколько минут (так, по крайней мере, показалось ему) его разбудил резкий звонок телефона. Он протянул руку к трубке — и вдруг увидел прямо перед собой искажённое лицо Говерса.

— Кто это звонит? — Прошептал Говерс.

— Откуда я знаю! — И Бирз хотел взять трубку.

— Нет, я тоже хочу слушать. Вы можете изменить мне!..

Бирз едва сдержал себя, чтобы не ударить этого отвратительного труса, что постепенно терял человеческое обличие. Он нажал серебряную кнопку, которая включала вместо трубки небольшой репродуктор.

— Слушайте! Контролируйте! — Сквозь зубы процедил Бирз.

Затем он громко сказал:

— Хелло! Я слушаю.

— Это вы, мистер Бирз? Да? Говорит Боб Лесли. Вы проиграли вашу игру, уважаемый мистер Бирз. Повторяю, город в наших руках. Войска отступили, вернее сказать, отступило их командование, а сами войска перешли на нашу сторону.

Джонатан Говерс громко простонал: это был уже конец…

— Значит, от имени Военно-революционного комитета предлагаем вам сдаться. Кстати, как чувствует себя мисс Стрэнд, которую вы держите на заводе?

— Очень хорошо.

— Вам придется немедленно отпустить её. Мы предлагаем вам выходить — вместе с мистером Говерсом. Гарантирую вам, что никто не прикоснётся к вам, пока вашу судьбу не решит революционный суд. Бирз услышал, как упало что-то тяжелое. Он повернул голову: это упал на пол потерявший сознание Джонатан Говерс. Он не выдержал ужасных слов — «революционный суд».

— Что же ответите, мистер Бирз? — Продолжал Боб Лесли. — Ведь, кажется, вы не имеете никакого выбора. Завод окружен, выйти вы не можете. Через час у ворот собирается большой митинг-демонстрация. Итак, если вы не согласитесь сдаться, придется решить на митинге, что делать с вами дальше.

— Решайте, — глухо ответил Бирз, — я не сдаюсь.

У него мелькнула безумная мысль: роботы!.. Они спасут!..

— Получается — не сдаетесь?..

— Нет.

— Хорошо, до свидания. Смотрите только, чтобы потом не пришлось пожалеть.

Послышался звук положенной на аппарат трубки. Бирз оглянулся на Говерса: тот лежал. Бирз сжал руку, так что хрустнули пальцы. «Роботы спасут, — снова подумал он, — ведь я могу окружить себя ими и выйти с завода. Они будут идти вокруг меня. Пусть кто попытается прикоснуться к ним — такой смельчак упадёт мертвый, робот же заряжен электричеством. Добраться до вокзала — и там захватить паровоз. Такое несложное дело. Спасусь».

Он взглянул на Говерса, который приходил в себя.

— Ну, вставайте, довольно! — В сердцах воскликнул Бирз.

— Что… что будет?…

— Ничего. Спасемся.

И Бирз рассказал Говерсу о своем плане. Говерс схватил его за руку:

— Отлично… вы гениальный человек… всё, что я имею, будет ваше… только спасите!..

Бирз отмахнулся от него: конченый человек, и здесь не может не попытаться подкупить своими деньгами… Он сел у аппарата управления роботами, чтобы подготовить осуществление своего плана. Го-верс сидел на диване, опустив голову на руки, и глядел за движениями Бирза.

… А у ворот завода собиралась большая демонстрация. Никогда ещё не видели заводские ворота такого зрелища. Площадь заполнялась человеческими реками. Приходили не только рабочие: шли их жены, дети, шли группами солдаты, ночью перешедшие на сторону рабочих. Ничто не напоминало предыдущих демонстраций: ни одного мрачного лица — радость первой победы царила повсюду. Кое-где над головами развевались красные флаги: уже никто не боялся полицейских, потому что их не было. И вдруг, совершенно неожиданно, раздались звуки оркестра: это играли военные музыканты, перешедшие ночью на сторону рабочих, захватив с собой инструменты.

Бывший забастовочный, а теперь военно-революционный комитет находился на огромной трибуне недалеко от ворот. Том Кровнти с восторгом осматривал площадь — вот он, настоящий революционный праздник!..

— Что, хорошо? — Услышал он рядом с собой голос Боба Лесли.

Лицо его утратило привычную угрюмость, на нем играла радостная улыбка.

— Мало сказать хорошо, — ответил Тим, — мне не хватает слов, чтобы выразить мои впечатления!

— Ну, об этом потом. Не пора ли начинать!..

Тим посмотрел на часы: была половина двенадцатого. Время!..

Боб Лесли сделал знак рукой. И как какая-то волна прошла толпой; она началась около трибуны — и поплыла во все стороны, неся с собой тишину. Еще с полминуты стихал шум. И тогда Боб Лесли начал говорить. Море человеческих голов было перед ним; молчаливые заводские ворота прислушивались к его словам, запертые заводские ворота.

— Товарищи, — начал Боб Лесли, — поздравляю вас с первой победой. Приветствую рабочий класс с победой над капиталом, поздравляю товарищей солдат, перешедших к нам и помогавшим нам победить. Мы начали с забастовки, нам было очень трудно. Несколько раз некоторым казалось даже, что мы проиграем нашу игру. Капитал мобилизовал против нас свои силы — от полицейских до роботов. Не помогло это ему, победа за нами. Наша забастовка превратилась в революцию. Наша забастовка перекинулась в другие города — и зажгла там также революцию. Почему всё это произошло?

Он перевел дух:

— Потому что мы шли под флагом коммунистической партии, под её лозунгом: «Пролетарии все стран, соединяйтесь!» Нам помогали рабочие всей нашей страны, — как теперь мы будем помогать им. Нам помогли рабочие, которых правительство заставило надеть военную форму. Эти рабочие (я говорю про товарищей-солдат) перешли на нашу сторону, они поняли, что нечего слушать командиров, потому что командиры заставляли их стрелять в своих братьев. Но и этого мало. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — Это значит единение не только рабочих нашей страны, но и других стран. Вы слышали о большой Красной Стране, где капитал побеждён уже давно, где пролетарии построили свое хозяйство и отбили все попытки международного капитала вмешаться в их дела и помешать их строительству… Слышали?..

Волна шума пробежала толпой: конечно, слышали, кто не знает про Красную Страну, счастливую страну, где рабочий класс свободен!..

— Значит, пролетарии Красной Страны помогают нам. Несколько лет назад просили они нас помочь, потому что тяжело приходилось им в условиях постоянной угрозы со стороны капиталистических государств. Мы помогали им, мы не позволили нашему правительству нападать на Красную Страну. Теперь Красная Страна тоже помогает нам. Она присылала нам средства на поддержку забастовки, она дала нам возможность бороться за своё освобождение. Более того, Красная Страна превратила наших врагов-роботов в наших друзей… Гул удивления пронесся над толпой: как так?.. Роботы — наши друзья?..

— Да, я не шучу. Ученые Красной Страны покорили роботов своей воле, а воля Красной Страны — это наша воля. Сегодня роботы выйдут к нам — на демонстрацию вместе с нами.

Забыто о тишине, забыто о том, что Боб Лесли ещё не кончил говорить. Радостные возгласы раздались вокруг трибуны, роботы пойдут с нами! Победа! Победа!

Боб Лесли снова поднял руку, призывая к тишине. Но он не успел произнести и несколько слов, как за воротами завода послышался тяжелый грохот. Его услышали и рабочие. Сразу стало тихо: это были тяжёлые шаги роботов… Боб оторопело посмотрел на Тима:

— Разве уже двенадцать?..

— Нет… двенадцать будет через десять минут, — ответил тот.

Ворота завода распахнулись. Железные фигуры роботов появились перед рабочими. Они шли тяжёлыми шагами, образуя собой круг. В середине этого круга Тим увидел три фигуры: это были Томас Бирз, Джонатан Говерс и Мадлен Стрэнд. Круг роботов вышел из ворот — и остановился. Роботы стояли плотной стеной, словно защищая людей внутри.

Среди полной тишины раздался голос Томаса Бирза:

— Предупреждаю всех: кто прикоснется к роботам, тому смерть. Дайте дорогу!

Люди, стоявшие близко от роботов, подались назад.

— Дайте дорогу, — повторил Бирз, — иначе роботы пойдут просто на людей. Я не хочу лишних жертв, дайте дорогу. Жду две минуты.

Тим побледнел: неужели Бирз смог противостоять влиянию станции Красной Страны на роботов?.. Но Боб Лесли быстро спросил у него:

— Сколько еще до двенадцати?

— Пять минут…

— Хорошо!

Боб Лесли поднял руку:

— Дайте дорогу роботам, товарищи! Они далеко не уйдут!

Толпа раздвинулась, освобождая роботам путь. Но через двадцать шагов этот путь перегородила цепь солдат-пулемётчиков. Они лежали на земле, выставив перед собой пулемёты. Дула пулеметов были направлены прямо на роботов.

— Видите, мистер Бирз, — громко спросил Лесли, — мы даем вам свободный путь. Но — посмотрите, пожалуйста, перед собой. Там что-то вас ждет. Смогут защитить вас роботы от пулемётов?..

На несколько секунд Бирз задумался: да, этого он не предвидел… Но почти сразу он ухватился за последнюю возможность:

— Не знаю, смогут ли роботы защитить меня от пулемётов. Если не смогут, то не смогут одновременно защитить и вашей знакомой Мадлен Стрэнд, вы её судьбой недавно интересовались. Итак, пули, убивая меня с Говерсом, убьют и мисс Стрэнд. Если вы хотите — стреляйте. Мы отправляемся!

Тим видел, как дрогнуло лицо Мадлен; Томас Бирз крепко держал её руку и тащил Мадлен за собой. Однако, если бы он и отпустил её — Мадлен принуждена была бы идти за ним, потому что её бы толкали роботы. Тим посмотрел на часы: стрелка приближалась к двенадцати… еще полминуты…

— Не стреляйте, товарищи! — Воскликнул Боб Лесли. — Опять-таки, это не поможет Бирзу, сейчас увидите.

Стрелка приближалась к двенадцати… роботы медленными шагами шли среди толпы, образуя собой надежную защиту троим, что были внутри. И вдруг они остановились. Тим не сдержал радостного восклицания:

— Вот оно!

Роботы остановились. Слышно было, как громко выругался Томас Бирз:

— Что такое? Что за чёрт?

Роботы не двигались. Они стояли, словно прислушиваясь к чему-то. Затем медленным движением, как один, начали поднимать левые руки. Выше, выше!

— Роботы приветствуют нашу демонстрацию, — сказал Боб Лесли, — роботы превращаются в наших друзей!

Томас Бирз побелел, как мел. Он выпустил руку Мадлен. Роботы шевельнулись — и, держа руки вверх, двинулись вперед. Но это не был уже круг: они сходились по четыре и так пошли вперед, оставляя Бирза, Говерса и Мадлен одних. Мадлен посмотрела на Бирза — и быстрым движением выбежала из-за роботов к рабочим. Через полминуты она была уже возле трибуны.

— Тим!.. Тим!..

Она не могла больше ничего сказать.

— Роботы с нами! — Кричал с трибуны Боб Лесли. — Они идут с нами на демонстрацию. Красная Страна выполнила свое обещание…

Бирз пошатнулся. Он увидел, как покрывалось яростью лицо Говерса. Он слышал, как Говерс бормотал:

— Измена!.. И тут измена!..

Затем он увидел, что Говерс, как безумный, бросился на роботов, угрожая им кулаками. Джонатан Говерс забыл, что перед ним не живые люди, а железные машины, он пытался угрозами остановить их. Напрасные попытки: роботы надвигались на него, на своего бывшего хозяина. Железная фигура робота толкнула Говерса в грудь. Он качнулся, схватился рукой за приподнятую руку робота — и, вскрикнув, упал на землю. Лицо его почернело: а роботы шли дальше, наступая на него железными ногами.

«Убит электричеством!..» — Понял Бирз и попытался отскочить в сторону, чтобы избежать прикосновения к роботам. Но именно в это время роботы возле него сходились, чтобы стать рядом в шеренгу, как и все предыдущие. Бирз наскочил на одного из них — и, также вскрикнув как и Говерс, упал под их ноги…

Роботы шли дальше, держа руки вверх. За ними двинулась толпа рабочих, на ходу выстраиваясь в шеренги, но все осторожно обходили место, где на мостовой лежали две неподвижные фигуры с почерневшими лицами. Томас Бирз и Джонатан Говерс лежали мертвые: их убили те же роботы, которыми они пытались раздавить рабочее движение.

Тим стоял, поддерживая Мадлен. Она посмотрела туда, где лежали Бирз и Говерс. Лицо её было бледно. Она тихо сказала:

— «Тяжелыми ногами роботов мы растопчем всех, кто станет у нас на пути». Это слова Бирза, Тим… И роботы растоптали именно его и Говерса…

— Да. Иначе и не могло быть. Пошли!

И они двинулись вперёд, вместе с рабочими и солдатами. Вперёд, откуда доносились радостные возгласы рабочих, где пламенели в воздухе красные флаги победной революционной демонстрации.