Соблазнительно, с намеком, он сказал: «Жарко» и снял рубашку.

«Твою мать!» — подумала я, потому что напротив, поглаживая себя по животу и значительно улыбаясь, стоял Господин Физическое Совершенство. В нем не было ни одного недостатка: руки, ноги, скулы, талия, губы и кисти — все было настолько безупречно, что хотелось разреветься и убежать.

По сценарию я должна была засмущаться, раскраснеться, а он должен был пристроиться рядом, обдать меня запахами чуть вспотевшего мужского тела, дезодоранта Lanvin, мятной жвачки, геля для волос Жак Дессанж и загоревшей в Испании теплой, влажной кожи. Наполнить бокал. Я опрокину его залпом, он бережно поставит стакан на столик, прикоснувшись ко мне плечом — вроде нечаянно, от чего я покроюсь мурашками, и волны чувственности прильют ко всем местам, мои глаза скажут «да», и наши губы встретятся в головокружительном поцелуе.

Я заранее знаю, как все будет. Я уйду раздеваться в ванную, вернусь в полотенце, потому что стесняюсь своего целлюлита, а наутро он скажет: «Малыш, ко мне должна приехать мама, ты не могла бы…», и я, напялив вещички, уйду — с чувством стыда и неловкости.

Если бы я была блондинкой с длинными прямыми волосами, браслетами от Картье и трусами от Ферре, он хотя бы сделал вид, что интересуется мной. Потому что о блондинке в трусах за триста баксов можно рассказать друзьям, а что сказать обо мне? «Мужики, я не могу без секса больше трех дней: вчера вот уложил какое-то безликое, но отзывчивое создание: у нее, наверное, год не было мужчины — она такая благодарная…»

Все это написано у него на лице огромными неоновыми буквами, и я его ненавижу.

Он очень ценит себя только потому, что одевается от Alessandro Dell’ Acqua (за покупками приходится летать в Лондон), ездит на Subaru, стрижется лично у Бессонова, а отдыхает в Малайзии или на Тибете. Он же преуспевающий молодой человек, у которого все должно быть по высшему разряду и так, чтобы все удивлялись, какой он оригинал!

Он — так называемый креэйтор, творец, получает $3000 CША в месяц и считает себя нищим, потому что ему катастрофически не хватает на «Брабус». Мы два года работаем в одной команде, виделись тысячу раз, здоровались и сидели за одним столиком в кафе, но сегодня на юбилее одного уважаемого сотрудника нашей конторы он спросил, как меня зовут. Ха! Мне обидно, но я уверяю себя, что это он — урод и хам, а я — совсем даже не пустое место. На юбилее я слышала — он жаловался, что у него была такая потрясная девушка, но она его бросила, потому что он слишком мало получает — три тысячи долларов, бл…! — и она, конечно, права, слесарю — слесарево…

Ненавижу, потому что я для него живая сексуальная мишень, и если я останусь, историю моей жизни можно будет записать в трех предложениях.

«Она ушла от него в слезах разочарования: очередные грезы о чудесной, взаимной и страстной любви развеялись как утренний туман. В автобусе она встретила холостого электрика средних лет без вредных привычек и вышла за него замуж, потому что нашла в нем сочувствие и опору. Они жили долго, скучно и скромно: она родила ему троих детей, один из которых стал грузчиком, второй — хулиганом, третий — налоговым инспектором, через десять лет после свадьбы построили избушку в тысяче километров от Москвы, а в день его ухода на пенсию профсоюз подарил им путевку в Крым, которую они, посовещавшись, обменяли на холодильник».

Мы сидим у него уже час, а до того — на юбилее — я, используя все возможности, завлекала его, только что не написала плакат «Хочу перепихнуться!». И теперь мне хоть как-то, но все-таки нужно объяснить этому герою романа «Мужики — похотливые самцы», что я эвакуируюсь домой. Можно убежать на кухню и попросить кого-нибудь позвонить с сообщением, что мама при смерти, можно загнать его в душ и слинять, можно вспомнить о том, что я оставила кипящий бульон на плите… Его ухмылочки и поигрывания мышцами так меня заводят, что я решаюсь напоследок удивить его.

Я вскакиваю и говорю:

— Я должна была тебе сказать!

Он, скорее всего предположив, что у меня месячные, мягко так отвечает:

— Что такое, малыш?

— Ты единственный, кому я могу признаться, — выкрикиваю я. — Я тайный агент партизанской международной разведки, я борюсь за присоединение Австралии к Гренландии. Извини, я получила зашифрованное сообщение на микропередатчик, находящийся у меня под ногтем, что ровно через сорок шесть минут тринадцать секунд мне нужно устранить президента одной из вражеских стран. Извини, меня ждет реактивный самолет, надо бежать.

От неожиданности он растерялся и забыл, что нужно выглядеть сверхмужчиной.

— Че? — спросил он и нелепо гыгыкнул.

Я разошлась:

— Открой дверь немедленно, иначе мне придется тебя устранить! — Я схватила сумочку и засунула в нее руку.

Наверное, он решил, что я псих, а в сумочке у меня нож, которым я в состоянии аффекта и алкогольного опьянения нанесу ему четырнадцать колюще-режущих ранений, поэтому без лишних слов и очень быстро открыл дверь, решетку в холл, вызвал лифт и впихнул меня в кабину.

Как только лифт тронулся, я устроила оргию на одного: заламывала руки и шепотом кричала «да! да! да!», потому что это был фурор. Я дебютировала в роли продавщицы с репликой «У вас сорок второй женский» и получила Оскара, потому что ни разу ни один белый мужчина младше восьмидесяти с нормальной половой ориентацией не смотрел на меня такими глазами! Я была звездой этого шоу, и мой единственный зритель был сражен наповал.

Я вылетела на улицу и вприпрыжку понеслась по двору. Я первый раз сделала так, как хотела, первый раз не побоялась выставить себя дурой и — главное — впервые была уверена, что права на весь миллиард, не испытывала угрызений совести и не пыталась заочно оправдаться и придумать, как я буду вести себя завтра, чтобы сохранить остатки достоинства.

Я скакала по району, пока не догадалась, что нахожусь неизвестно где. Место было темное, неприятное: ни одного человека, даже пьяного, а лишь собаки, шнырявшие по кустам и похожие на оборотней-людоедов. Что он там говорил таксисту, пока мы сюда ехали, я не помнила: на юбилее я от тоски и неуверенности так налопалась вином, что протрезвела лишь сейчас от страха, что из какого-нибудь подвала вылезет маньяк-убийца, изнасилует меня, отрежет грудь и спрячет труп, то есть меня, в канализационной трубе.

Наконец я увидела маяк — вывеску «ПРОДУКТЫ». Дверь была открыта: я ринулась к ней, уверенная, что в магазине нарвусь на кавказскую мафию, которая увезет меня в горы и продаст в рабство старому похотливому овцеводу. Я боюсь незнакомых мест, особенно ночью: мне кажется, что все вокруг — грабители, каннибалы и ожившие мертвецы, а единственное, ради чего открыты палатки и ездят машины — чтобы завлекать невинные жертвы на алтарь кровожадных сектантов-извращенцев.

Вместо кавказской преступной группировки, на которую я рассчитывала, за прилавком, на кушетке, храпела продавщица, разрисованная так, словно только вчера познакомилась с косметикой. Когда она проснулась, оказалось, что тушь на одном глазу растеклась, а помада смазалась на щеку. Это добавило ей обаяния: она уже смотрелась не как толстая и нахальная дорожная проститутка, а как старая, уставшая от жизни путана, у которой ревматизм, муж-алкоголик, дети-наркоманы и эрозия матки…

— Ну? — буркнула путана.

— Скажите, пожалуйста, как отсюда доехать до центра? — спросила я.

Продавщица, зевая во весь рот, переспросила:

— До шентра-аа?.. — словно понятия не имела, о чем я толкую.

Я собралась разозлиться или купить что-нибудь, чтобы ее задобрить, но тут из подсобки показался тощий молодой человек в грязном халате.

— До центра, — произнес он так, словно рассказывал о способах размножения беспозвоночных, — вам нужно ехать через лес, там на проспект, через ВДНХ, попадете на кольцо…

— А не через лес нельзя? — испугалась я.

Молодой человек кокетливо оскалился:

— Можно. Но так длиньше. В это время вы и через лес машину не найдете.

Мне захотелось убить его. Я представляла, как в каком-нибудь «Криминальном патруле» сообщат о том, что труп молодой женщины найден на опушке леса… и все такое…

Уезжать отсюда было страшно, оставаться — безнадежно, потому что я не досидела бы здесь до первого троллейбуса, а засыпать в кустах и проснуться в компании прильнувшего ко мне бомжа…

Я приняла единственное, на мой взгляд, верное решение. Мне нужно напиться в дым, а потом, пьяно и отважно, ловить такси. Пьяным везет, а к тому же пьяная я решительная и смелая.

Я купила бутылку клюквенной наливки, сок и отправилась к лавочке, стоявшей под самым ярким фонарем. По дороге презрительно ухмыльнулась замечанию грязного халата: «Если компания понадобится… то я… это…»

Так я оказалась на лавчонке, сделанной хозяйственными алкашами из двух пеньков и полированной столешницы (рядом стояли тумбочка и драное кресло без подлокотников), которую — лавочку — я, когда у меня будет жутко много денег, закажу из греческого мрамора и красного дерева, а рядом поставлю аллегорический монумент с золотым орнаментом: «На этом месте Вера Устинова поклялась изменить свою жизнь, что привело ее к богатству, успеху, всемирной славе. Она отказалась от всего того, что ей навязывали друзья, родственники и прочие недоброжелатели, послала всех в задницу и стала идеалом миллиардов женщин, объектом вожделения миллионов мужчин и самым счастливым человеком».

Мне двадцать восемь. Знакомые называют мой возраст «под тридцать» и считают, что я обязана думать о чем-то важном: о детях, общественном положении, пенсионном фонде, даче, машине, занятиях спортом… Потому что сейчас мне «под», а когда станет «за», будет поздно — на мне никто не женится, ребенок родится эпилептиком, а все приличные должности достанутся молодым и дерзким… Они меня довели: каждое утро, подходя к зеркалу, я считала морщины под глазами, разглядывала неумолимо желтеющие от курения зубы и задирала груди, вспоминая, где они у меня были лет семь назад.

Я щедро отхлебнула клюквенной наливки, заполировала соком и рассердилась. Мне двадцать восемь, и мои знакомые правы. Я должна задуматься о чем-то важном, но дело в том, что я не хочу тратить оставшуюся жизнь на мысли о пенсии, похоронах, на хлопоты о домике в пригороде и на какого-нибудь кретина, который будет жить в моей шикарной двухкомнатной квартире на Чистых прудах, сделает ремонт, купит кожаную мебель, начнет обманывать меня с секретаршей и «рыбачить» в выходные, в то время как я буду ссориться с его мамашей, водить детей в зоопарк и два раза в неделю на конспиративной квартире посещать любовника.

Я глотнула еще — так, что захлебнулась.

Во мне все еще теплятся романтические идеалы: я знаю, что большая, настоящая любовь — такая, чтобы одна на всю жизнь, и чтобы каждый день был мечтой, и чтоб просыпаться, томясь от страсти, и чтоб никто не верил, что так бывает, чтобы мчаться домой и падать в объятия, отдыхать вдвоем и уставать вместе, чтобы думать: «Почему его нет уже двадцать пять секунд, может, метро взорвали или его взяли в заложники исламские террористы?..»

С каждым глотком романтические идеалы разгорались все ярче: я воображала, как скрючатся подружки, когда узнают, что в меня безрассудно влюбился миллиардер, какой-нибудь актер, вроде Брэда Питта, и бросил к моим ногам все свои банковские счета, ценные бумаги и скрытые от налогов сбережения, что специально для свадебного путешествия куплена роскошная яхта, названная моим именем, на которой мы уплываем в кругосветный круиз, а сразу после медового месяца или года меня снимут в голливудском фильме с бюджетом в пятьсот миллионов, потому что у меня необыкновенный типаж и незаурядные актерские данные.

Я напилась. Идеалы уже не разгорались, а полыхали, как нефтяной факел, а отчаяние и возмущение дымом валили из ушей.

Я ненавидела всех мужчин, у которых просыпалась с утра, ненавидела всех, кто оставался на ночь у меня, а потом требовал кофе и завтрак, ненавидела «почему такая красивая одна скучает?» и «у тебя добрые глаза, красивые тоже, но у тебя они — добрые», что значило «ты тупая и одинокая — отсоси мне по-быстрому», ненавидела все эти семейные шашлыки, куда мне приводили «жениха», который после третьей рюмки рассчитывает на легкий перепихон на моей территории.

И несмотря на то что вдали, под сияющими «ПРОДУКТАМИ» маячил продавец номер два в грязном халате: курил, высматривая, не нужна ли мне компания замызганного поклонника с железными зубами и черными ногтями, я рухнула на колени и, обращаясь к лавочке, поклялась:

1. Искать настоящую любовь, пока не найду. Верить в то, что она есть и только ждет, когда же я раскрою глаза и увижу ее.

2. Бросить старую тупую работу и найти свое призвание.

3. Разругаться со всеми, кто этого заслуживает, и никогда не общаться с теми, кто считает, что я безликая дура и кошелка.

4. Познакомиться с хорошими людьми, с которыми будет весело, интересно и надежно.

Я три раза приложилась лбом к столешнице, поднялась, чуть не упала, наступив сама себе на босоножку, пригрозила всему человечеству кулаком и направилась к дороге — ловить удачу.

Приехали в четыре ночи. Мы были в районе метро «Аэропорт», в тихом переулке с кирпичными домами и стояли возле стеклянного подъезда. Андрей заглушил мотор.

— Ты поднимешься или тебе вынести банку с водой?

Он мне нравился, несмотря на фильмы о маньяках, и я рискнула. Мы поднялись на третий этаж и очутились в холле с пальмой и какими-то цветочками. На двери его квартиры висела табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ!». Запиралась она, самое меньшее, на тридцать замков. Если бы сюда пробрался грабитель, он бы подумал: «Да ну в жопу» — и пошел бы домой спать, потому что Андрей, имея все ключи, вскрывал этот ларец минут десять.

— Ты что, олигарх? Или продаешь наркотики?

Расковыривая очередной замок, он пробурчал:

— Нет, у меня дома склад оружия.

Когда мы наконец попали внутрь, оказалось, что квартира удивительная: картины, стены — где из кирпича, кое-где крашеные, а на некоторых, там, где не было картин, от потолка до пола висели узорчатые ковры. Было много всяких необычных штуковин: кованые лампы, затейливые шторы, кухня, сделанная так, как выглядели кухни в рыцарских замках — со всякими медными сковородками на стенках… Я сказала что-то вроде «ух ты!» и спросила, сколько здесь было комнат до ремонта. Андрей пояснил, что было четыре, но маленькие и неудобные, а теперь осталась одна.

— Замки из-за картин, — пояснил он. — Некоторые очень ценные. Ванная там. — Он показал на стену из полупрозрачных плиток.

Я почистила зубы, умылась жидким мылом с запахом грейпфрута, причесалась…

Оглянувшись на дверь, выдвинула ящик мойдодыра — в нем были ушные палочки, вата, лекарства и стеклянный флакон с хвойным бальзамом. В соседнем отделении лежали маникюрный набор, влажные салфетки, двенадцать журналов «Хастлер», три «Плейбоя» и какой-то французский порножурнал с постерами лобков — очень откровенный, крем для загара, автозагар, маленькое полотенце с бегемотом и коробка презервативов на сто штук — на три четверти пустая. «Ага», — подумала я и влезла в другой ящик, но там, кроме полотенец и пузырьков с шампунями-гелями, мятного освежителя воздуха за двести сорок рублей, ничего интересного не обнаружилось.

Осторожно закрыв дверцу, чтобы не хлопнуть и не выдать непристойное любопытство, я выключила воду, поправила прическу — то, что от нее осталось, — и вышла наружу.

— Ну что, я поехала? — спросила я, рассчитывая на то, что Андрей скажет «что ты, что ты, побудь еще».

— Я тебя отвезу. — Он встал и положил в карман ключи от машины.

— Ты уверен? — Про себя-то я обрадовалась, но вслух зачем-то проявила идиотскую, надуманную вежливость — вроде я такая приличная и независимая, что пешком дойду куда угодно, лишь бы не быть в тягость.

— Уверен, — он уже шел к выходу, — если мы заедем выпить кофе.

— Куда? — кричала я из коридора на лестничную клетку.

— Куда захотим. — Он вставил ключ в дверь. — Ты идешь?

Выбравшись со смотровой, мы еле-еле нашли банкомат в каком-то задристанном супермаркете. Потом отправились на заправку, под завязку наполнили бак, там же выпили кофе и съели по две только что выпеченных булки: я с мясом и шпинатом и с яблоками в корице, а Андрей — обе с сыром. У прилавка я подружилась с кассиршей: какой-то молодой человек в о-оочень стильном замшевом пиджаке орал на нее за то, что ему вместо десяти рублей бумажкой выдают пять двухрублевых монет. Он отпихивал мелочь, возмущаясь: «Что я буду с этим делать!» Вроде это не деньги. Я отдала ему десятку, а себе забрала монетки, и мы с кассиршей обменялись таким понимающим взглядом, словно разложили этого пижона на косточки и хрящики. За такое единомыслие она угостила меня шоколадкой. Невкусной — соевой, но внимание было приятно.

Дождавшись открытия спортивного магазина, мы выбрали мне розовый вязаный купальник с бисером, красный сарафан с узором из болотно-черно-белых то ли цветов, то ли листьев. Он так спортивно облипал грудь и попку, что я сама себе чертовски понравилась и не захотела надевать старую одежду. Еще мы купили мне сандалии — простенькие, но удобные и легкие, и Андрею — плавки, два полотенца, и шорты. Перед уходом я заметила неприхотливое белое платьице: его уценили вполовину за то, что на нем была маленькая дырка, и мы его тоже купили — оно было сшито будто на меня, а дырку я решила по случаю заклеить скотчем.

По дороге я все это раз семьсот пересмотрела, оторвала бирки, аккуратно сложила в сумку и, наверное, две тысячи раз покрасовалась перед зеркалом. В зеркале были видны только плечи и — если подпрыгнуть на сиденье — грудь. Вообразив, как я буду прогуливаться в новых нарядах по набережной и какое впечатление произведу на окружающих, я замечталась, расслабилась и почти что заснула. Андрей мстительно ущипнул меня за локоть, потребовав сочувствия к тому, что он за рулем и тоже хочет спать, и все остальное время я боролась с глазами, ставшими невероятно клейкими и тяжелыми. Иногда я пыталась шутить, но Андрей заявил, что чувство юмора у меня вышло из строя. Я обиделась и заткнулась.

Я проснулась от кошмара, мне снилось все, что может свести человека с ума. Я вскочила и, не раздумывая над своими поступками, побежала в ванную. Наглотавшись ледяной воды из-под крана, я включила душ и встала под прохладную воду, чтобы очиститься от дурных сновидений. Пока все ужасы до последнего не исчезли в стоке, я стояла в ванной, несмотря на то, что глаза слипались, а ноги устало дрожали. Наконец я завернулась в толстое махровое полотенце, осторожно, в темноте, пробралась в комнату и нащупала на тумбочке сигареты. За толстыми бордовыми шторами смеркалось — солнце почти зашло и небо уже затягивала темень. Часы показывали девять вечера, значит, мы проспали шесть часов. Я уселась с ногами в кресло, закурила.

— Ты что, не спишь? — послышалось с кровати Андрея.

— Сплю, — ответила я шепотом.

— А… И что тебе снится?

— Кошмарный ужас, я чуть не умерла со страха.

— О чем?

— Не хочу вспоминать. — Я потушила сигарету и села к нему на кровать.

Если бы я родилась лет двести или триста назад… меня либо закидали бы камнями, либо обо мне бы ходили легенды, как о Маргарите Валуа. Если я нахожусь в комнате с прекрасным и голым мужчиной, даже если знаю его полдня, то как-то не выходит удержаться от всяких мыслей… Мама, правда, таких легендарных личностей называет емко и выразительно — на букву «б», но я делаю вид, что она просто ничего не понимает в современной жизни. Капризная женская логика: еще шесть часов назад я волновалась, что буду спать в одной комнате с мужчиной, но теперь — когда на меня никто не покушался, предложила сама:

— Можно я полежу рядом с тобой?

— Ты что, меня соблазняешь? — Он поднял голову.

— Еще не знаю. Может быть.

Я легла к нему под одеяло — прямо в полотенце. В полотенце лежать неудобно, оно сбивается на один бок, перетягивая правую грудь на лопатку, и застревает где-нибудь на талии или на животе. Снять его я не решилась. Мы лежали не шевелясь, а потом губы Андрея оказались на моей щеке. Сначала они просто касались, а потом я повернулась к нему, и мы поцеловались. Осторожно — без языков: мы просто трогали друг друга ртами, прислушиваясь к ощущениям. Мне понравилось, я взяла его нижнюю губу в свои и нежно потянула. Он тут же ответил, прижав мои губы своими, и через секунду мы медленно, но увлеченно целовали друг друга.

Он обнимал меня, стягивая полотенце со спины, и скоро мы уже переплетались, не зная, с чего начать. Нам обоим не терпелось, но мы боялись спешить, чтобы не спугнуть это чувство — внезапной, жаркой и захватывающей страсти, которая упала на нас, как бомба. Хотелось большего, но то, что мы уже делали, было так приятно, что мы хватали, обнимали, прикусывали и царапали друг друга, как подростки, первый раз оказавшиеся в квартире без родителей. Вдруг он случайно попал в меня, и я вся как будто взлетела: мне стало так легко и благостно, что мир внешний и внутренний перемешались, слившись в то, что я чувствовала сейчас. Один раз стало неудобно, он так навалился, что меня словно парализовало, и это чуть не испортило впечатление. Я сначала боялась оборвать все замечанием, а потом слишком резко вывернулась, в другое мгновение мне стало так хорошо, что даже в висках застучало, потом он прошептал: «Я больше не могу…», а я вместо ответа вцепилась в его спину, притянулась, закрыла глаза, и нас как будто снесло лавиной, от которой под моими опущенными веками разрывались какие-то розовые и голубые пятна.

Мы, наверное, минут десять пролежали без движения — как были, но меня заставили пошевелиться затекшая нога и занемевшая мышца в ягодице. Я поцеловала Андрея в шею и в левый угол рта, выползла из-под него и легла на бок, подперев щеку рукой.

— Э-ээ… — Он повернулся ко мне с идиотской улыбкой человека, натрахавшегося до полусмерти. Не пойму до сих пор, почему у людей, только что отзанимавшихся сексом, такой глупо-радостный вид, что всегда можно точно сказать, что они самое большее час назад стонали, кряхтели и облизывали друг дружку? Может, это от передоза какого-нибудь эндорфина или другого фермента, ответственного за счастье? — Ты не могла бы найти… здесь где-то валяется мой паспорт… и посмотреть, как меня зовут, сколько мне лет и откуда я?

— А ты разве не юный и прекрасный бог любви? — засмеялась я. Хотя смеяться-то особенного повода не было, просто я в это время тоже подчинялась исключительно половым гормонам, заставившим мои губы растянуться до ушей.

А потом мы пошли купаться на речку. Вокруг не было ни души, и мы плавали голые. Странная вещь: ты всего лишь снимаешь трусики, а тело ощущает себя так, словно освобождается, самое меньшее, от овчинного тулупа. Кожа дышит легко и свободно, плечи расправляются, и все как будто оживает, крепнет, разглаживается. Жаль, что я не нудист.

В гостиницу мы вернулись голодные, как футболисты после тренировки. Я побежала в душ, а Андрей сказал, что пойдет закажет обед в местном ресторане. Было всего одиннадцать ночи, а мне казалось, что уже завтрашний вечер — таким долгим и необычным был сегодняшний день.

Только я вытерлась и натянула сарафан, стукнула дверь, и вошел Андрей. Он был… то ли обеспокоенный, то ли вымотавшийся. Какой-то неправильный.

— Пойдем ужинать. — Он все-таки обнял меня и поцеловал в губы… так, что я обхватила его ягодицы ладонями и с намеком кивнула на разоблаченные кровати.

— Нет, нет, — высвободился он. — Я же мужчина в самом закате сил… Чаще раза в неделю у меня не получается.

— Можно руками, — хищно улыбнулась я. — Я готова на все…

— Пойдем, пойдем. — Андрей заторопился. — Я тут должен тебе кое-что сказать

— Ой, милый, — я потупила глаза, — неужели так скоро? Как ты думаешь, я понравлюсь твоей маме?..

Но мы уже шли по коридору, и он, не оборачиваясь, показал мне «фак».

Пока нам готовили, я выжидающе смотрела на Андрея, а он откашливался и мямлил:

— Ну, значит… вот… э-ээ…

— Слушай, — предисловие явно затянулось, — ты что, женат?

— Хуже, — ответил он, вцепившись в вилку.

— Та-ак… — Я насторожилась: он был серьезен. — Давай не тяни и говори все как есть.

— Понимаешь… — Он опять задумался.

— Надоело! — крикнула я так, что люди за соседними столиками вздрогнули.

— Ладно-ладно, — замахал Андрей руками. — Значит, так, — начал он скороговоркой. — Я понимаю, все это выглядит немного странно, но, поверь, я тебе не вру. Короче… Мне позвонили и назначили встречу с одним спонсором того проекта, которым я занимаюсь. Он дает «добро», но мне завтра в десять утра надо с ним позавтракать и обо всем договориться.

Он еще долго… не то чтобы долго — некоторое время… объяснял, как ему все это важно, но я его почти не слышала. Для меня все его слова значили одно: он подцепил доступную, глупую, неприхотливую бабу, которой запросто можно наобещать кучу всего, увезти на побережье, а довезти до подмосковного санатория, отодрать, а потом вернуть обратно и помахать ручкой: «Детка, было неплохо, спасибо за компанию». Неужели, неужели все это про меня? Как все пошло! Пошло!

Глупо, конечно, было рассчитывать на то, что мы с Андреем поженимся и умрем в один день, но после моей торжественной присяги у подножия лавочки, после желания начать все заново и после того, как Андрей показался мне даром судьбы — знаком того, что мои клятвы не прошли даром… Это был такой облом, как будто мне сказали, что у меня рак.

Я так надеялась, что главное — положительное мышление, главное — думать, что все будет хорошо, и тогда все действительно будет хорошо, а тут… этот козел!

Мне стало так жалко себя, что на глаза навернулись слезы — тяжелые, горячие слезы самосожаления. Я попыталась сдержаться, чтобы вроде сохранить гордый вид, но, подумав, что гордый вид мне теперь совершенно ни к чему и что если он имел наглость так бессовестно меня обидеть, то и я не стану сдерживаться. В искренних чувствах нет ничего постыдного.

Я разрыдалась. Соседи исподтишка косились на нас, но мне было не то что наплевать, а уже даже нравилось, что все обращают на нас внимание. Да так, что даже видавшая виды официантка прибежала с рулоном салфеток. Андрей бегал вокруг меня, уговаривал, несколько раз пытался обнять, но я хлопала его по руке с воплями:

— Отстань от меня, не-на-ви-жу!!!

— Что с тобой? Что? Ну… Успокойся… Прошу тебя… Я не хотел… Ну что тебе везде враги мерещатся?

Но я не внимала ему и ревела, обещая себе выплакаться до последней капли. Он наконец раздраженно взмахнул руками и вскрикнул:

— Ну что такого я тебе сделал?

Я вскочила и закричала на весь ресторан:

— Ни-че-го!!! Ты просто разрушил мои мечты! Лучше бы я умерла в этом лесу или ушла жить к лесничему, который бы всю жизнь меня боготворил за то, что я знаю, как пишется слово «корпорация»! А вместо этого я, как дура, рыдаю из-за того, что меня… о-оо!.. какой-то… которому что — я, что — табурет, все равно! Просто я немного лучше проститутки! Да?!

Андрей рухнул на стул, схватившись за голову, а обслуга и посетители смотрел на нас, как на героев шоу «Семейка Осборнов».

— Чего вылупились? — набросилась я на них. — Своих забот не хватает?

Но мне уже надоело рыдать: я села, выпила залпом стакан колы и попыталась салфетками вытереть лицо, которое от слез все как будто съежилось. Пока я приводила себя в порядок, Андрей защищался.

— Ты слишком нервно все воспринимаешь. То, что ты такая чуткая, это, конечно, хорошо, но тогда ты должна чувствовать и то, что я тебя не обманываю. Если бы я врал, это было бы ясно с самого начала. Все, что я говорил вчера, — подписываюсь под каждым словом, но я начал новое дело и, честно говоря, никак не ожидал, что этот человек так быстро согласится. А от него зависит будущее, причем твое тоже. Я тебе хочу кое-что предложить.

— Что? — Я высморкалась так зычно, что Андрей содрогнулся. — Хорошо оплачиваемую работу в странах дальнего зарубежья без интима?

— Нет! Намного круче и вообще из другой оперы.

— И что же? — Мне казалось, что я спросила язвительно, а на самом деле — взвизгнула.

— Пока не скажу.

— Ха! — возмутилась я. — Фигня все это! Фигня! Нашел дуру! Все! — я поднялась, отшвырнув стул. — Пока!

Я бросилась — не пошла, а именно бросилась к выходу, но Андрей меня догнал, и, как ни странно, через полчаса уговоров и клятв мы помирились. Во-первых, я решила — если он тратит столько времени, чтобы наладить со мной отношения, значит, я ему небезразлична. Потом он изложил мне свою теорию «не говори гоп, пока не перепрыгнешь» — в смысле, что он не рассказывает о недоделанных делах, и это касается загадочного предложения. И в конце концов, он уломал меня поехать туда, куда мы собирались вместе. Извинившись еще раз сто, он пояснил, что после встречи со спонсором ему придется улаживать миллиард дел и что он не успеет приехать за мной в Коктебель, но обязательно встретит в Москве — если я ему, конечно, позвоню и предупрежу. Андрей сказал, что от ближайшего вокзала — из Тулы, до Феодосии ехать день, что он купит билет, одолжит денег и будет ждать меня в Москве. Поезд через два часа, мы успеем взять билет, и, вообще, все прекрасно и замечательно. Я согласилась — так, словно сделала ему одолжение, но это от нервов. Мы собрались, рассчитались и уехали.

По дороге на вокзал Андрей что-то рассказывал о месте, куда он советует поехать, о том, где там лучше жить, есть, загорать и на чью дачу я могу зайти, чтобы передать от него привет. А я молчала и думала о том, что, как ни странно, никакого романтического восторга не испытываю. Андрей казался старым другом, давнишним знакомым — надежным, удобными, приноровившимся ко мне, как старый, любимый диван. То, что случилось вчера, было замечательно, но отчего-то поутру я принимала это не как шаг навстречу вечной любви, а так, словно это было экспресс-знакомством, преодолением какого-то душевного барьера, позволявшего мне сейчас ощущать Андрея как старого друга, а не как нового любовника.

— А, ты еще здесь? — Андрей остановил машину. — Приехали. Чего молчишь — худое задумала?

— А-а! Что? — очнулась я. — Да… Нет… Я вот чего… Ты не мог бы выйти на минутку и отвернуться, пока я угоню твою машину?

— Давай вываливайся, а то достанется тебе билет на товарняк до Магадана…

Мы купили билет до Феодосии, откуда я на такси поеду в Коктебель. Я отправила Андрея, убедив его, что дожидаться поезда не имеет смысла, уселась на сумку с одеждой, и душа моя наполнилась ликованием. Все было прекрасным и дружелюбным: люди, рельсы, собаки, ларек с квасом — все это было частью приключения, захватывающего, увлекательного. Все это пахло вокзалом, и теплым летним вечером, и переменами, и рельсами, и колесами — тем, что обычно так приятно вдыхать на перроне, потому что все это — начало путешествия.

И я счастлива. Счастлива, потому что за один с половиной день в моей жизни произошло столько всего, сколько не бывало и за год. А еще оттого, что я скоро лягу в купе на верхнюю полку, и все плохое останется позади, а все хорошее дожидается меня там, где плещутся волны, где пахнет кипарисами и розами, где небо синее, бесконечное и где ночью видно все звезды.

Проснулась я потому, что в купе закопошились соседи: они разворачивали курицу, огурцы, помидоры, яйца, хлеб. Я косилась на все это с верхней полки, и у меня текли слюнки. Вчера я сама не поняла, как заснула, как очнулась среди ночи… или это было с утра?.. от назойливых пограничников, от воплей какой-то психопатки, ворвавшейся в Харькове сразу после таможни… Все это промелькнуло за секунду. Казалось, я только закрыла глаза, а вот уже и день, двенадцать часов, я безумно хочу есть, а на все купе, как нарочно, разит вареной домашней курицей и малосольными огурцами. Умывшись, я устроилась на нижней полке и разговорилась с соседями, рассчитывая на то, что они расщедрятся и угостят меня домашними разносолами. Но соседи оказались людьми прижимистыми, несмотря на то что они грустно взирали на курицу и жалели о том, что слишком много с собой взяли, делиться остатками не собирались. Обидевшись про себя, я решила пробежаться до вагона-ресторана — позавтракать и как следует покурить. Подхватив сумку, вышла в тамбур. Только затянулась, в курилку ввалилась девица лет двадцати пяти. Она была заметная, но не очень симпатичная. Прекрасная фигура, но слишком высокая и крупная; яркие пшеничные волосы до плеч, голубые глаза — чуть навыкате, а нос картошкой и губы слишком крупные, как у Мика Джаггера. На ней были салатовые спортивные шорты, белая майка без рукавов и желтые шлепки. Она полезла в карман, но не нашла зажигалки. Я протянула свою, не дожидаясь, когда она попросит, на что девушка солнечно улыбнулась, показав мелкие, но ровные и белые зубы, и сказала, осмотрев меня с ног до головы:

— Куда едешь?

— В Коктебель, — ответила я.

— У-у! — Она прикурила. — Мы тоже. Хотя я умоляла — поедемте в Симеиз, там вся тусовка, меня не послушались. Все орали: в Коктебель, в Коктебель, только туда! — и мой парень заявил, что тусовка ему на фиг не сдалась…

— Вы компанией? — поинтересовалась я.

— Да, здесь, в поезде — вчетвером: я, брат и подружки, а так нас девять человек — остальные нас уже там ждут. А ты?

— А! — я пожала плечами. — Я одна, но у меня такие соседи, что хватит впечатлений на весь отдых.

— Да? — с любопытством спросила она.

— У меня там папа, сын — мелкий, года три, и беременная мамаша. Мамаша еще никого не убила только потому, что боится родить прямо в купе, а напротив меня — на верхней полке, трясется от злости другая истеричка. Она, перед тем как войти, швырнула в купе чемоданы, а едва показавшись в дверях, тут  же всех построила: «Помогите женщине, вы что, не видите, я не могу сама! Уберите со стола, вы тут не одни! Почему не работает кондиционер — вы что, не могли проводнику сказать! Вы же девушка, что у вас за бардак на кровати — сумку поставьте на полку, только так, чтобы к моим чемоданам не прислонять — вдруг вы заразная!» Ребенку уже пятый раз прочитали «Дядю Степу» — вслух, а папенька без конца обсуждает, хватит ли им еды до конца поездки.

— Ха-ха-ха!!! — Девушка рассмеялась так весело, словно я сказала что-то невероятно смешное. Но это мне все равно польстило, и я прониклась к ней симпатией. — Слушай, а пойдем к нам в гости. У нас весело. — Она притушила сигарету. — Пошли?

— Я вообще-то собиралась поесть сходить…

— У нас поешь. — Она тянула меня за руку, другой открывая дверь. — Насте мама наготовила целый чемодан жратвы, девать некуда.

— Пошли, — оживилась я, протискиваясь мимо туалета. — У меня есть текила.

Текилу мне купил Андрей, чтобы, как он выразился, я не пила всякую дрянь.

— Обалденно! — обрадовалась девушка. — Я фанатка текилы.

— А ничего, что мы с утра? — забеспокоилась я.

— Так мы ж на отдыхе, — уверенно заявила Саша.

Она познакомила меня со своим братом — Витей, и еще двумя хорошенькими блондинками.

— Я никогда не выйду замуж в платье меньше, чем за тысячу долларов! — капризничала одна из девушек, Катя.

— Почему? — недоумевал Витя.

— Потому что свадьба — это такой день, который должен запомниться на всю жизнь! — уверенно пояснила девушка.

— Почему? — спросила я.

Девушка захлопала ресницами.

— Почему свадьба — это тот день, который должен запомниться на всю жизнь? — повторила я. — А если ты выйдешь замуж шесть раз, то какая из них должна запомниться на всю жизнь, а какая — только до развода?

— Э-ээ… — промямлила девица.

— Она права, — поддержал меня Витя. — А если ты живешь с человеком пять лет, а потом беременеешь, и вы женитесь — в смысле регистрируете отношения, только ради ребенка. Получается, что день регистрации — самый обычный день. И чего его запоминать?

— Я вот, например, уверена, — вмешалась Саша, — что свадьба — это вообще отжившая традиция. Я когда выходила замуж…

— Ты замужем? — перебила я.

— Саша вышла замуж в девятнадцать, а в двадцать развелась, — объяснил Витя.

— Я выклянчила у родителей и платье, и венчание, и банкет в ресторане… — продолжала Саша. — И что? Платье в первый же час разорвала — я запуталась в юбках и грохнулась в ЗАГСе с лестницы. И зачем надо было покупать это барахло за шесть сотен баксов, если я всю свадьбу провела в драной тряпке, которую выкинула на следующий день? На банкете за первые полчаса напилась так, что все оставшееся время меня рвало в туалете, а с мужем в первую брачную ночь подралась, и еще он описался.

— Как описался? — хихикнула я.

— Так напился, что впал в детство, — объяснила Саша. — На следующий день я вернулась к родителям, а через год мы официально развелись. Вот тебе и платье за штуку баксов.

— Но мне же не восемнадцать лет… — спорила девушка.

— Ну и что? — рассердился Витя. — А потом ты будешь всем до старости рассказывать, сколько стоило твое платье, и будешь хранить его в мешке на антресолях?

— А мне нравятся свадьбы, — вмешалась вторая девушка, Настя. — Особенно, когда приезжают совершенно разные люди. Я была на свадьбе байкера, который женился на дочери банкира. Там был такой букет: элита бизнеса и «ночные волки». Когда все наклюкались, один из байкеров катал тетю невесты — даму килограмм под сто, на ней еще был сиреневый костюм и шляпа с цветами, — на «харлее», а она потом выплясывала под Билли Айдола. Было жуть как весело.

За спорами и разговорами мы незаметно докатили до Феодосии: я удивилась, как быстро пробежало время — так, словно мы летели на самолете. Мы порядочно натекилились, а Катя — поклонница свадебных платьев, и вовсе делала вид, что пьяная в смерть, ей казалось, что она чудо как хороша в образе расшалившейся институтки. Она беспрестанно повторяла: «Ой, я такая пьяная», хихикала и строила Вите глазки — выглядело все это нарочито и глупо, но мы старались не обращать на нее внимания.

На стоянке у Саши случился приступ жадности — она наотрез отказалась ехать в двух машинах. Спорить с ней не получилось: она уселась на тротуар и заявила, что никуда не поедет вообще, если мы с ней не согласимся. Витя подтвердил, что сопротивление бесполезно, и, хотя подружки умоляли оставить Сашу на вокзале, мы кое-как забились сзади, а Саша, между прочим, устроилась впереди, за что на нее все обиделись. Водитель наш был какой-то злобный: то ли ему не понравилось, что нас так много, то ли он еще до этого расстроился, но мчался он с такой скоростью, что мы просто чудом не слетели в канаву. Наконец мы остановились у невысокого белого забора, вытащили поклажу, расплатились, а Саша поехала дальше. За забором, за айвовыми и инжирными деревьями, виднелся старый деревянным дом, бывший когда-то давным-давно голубым. Отворив зеленую калитку с почтовым ящиком, Витя предложил:

— Посмотри здесь комнату, мы всегда у этой хозяйки снимаем: у нее чистенько и недорого. Она вдова какого-то классика: сидит целыми днями под яблоней, Ахматову читает. Саша с Егором поселятся в номерах с джакузи, фонтаном и рыбами, но это дорого.

Я осталась. Хозяйка была милой и обаятельной дамой лет восьмидесяти: она куталась в широченную японскую шаль, носила золотые очки на цепочке и расшитый бисером ридикюль — эдакая интеллигенция Серебряного века. Она показала дом — он оказался прохладным и старомодным, с пианино в гостиной и люстрой с бахромой. Там была даже ширма — старинная, с восточной вышивкой. Я сказала, что никуда отсюда не уйду, и мне выделили хорошенькую комнату на втором этаже с видом на гору, новой кушеткой и резным буфетом с витражными стеклами. Я умылась, разбросала вещи и пошла на море.

Витя, обрывавший в саду под присмотром хозяйки клубнику, крикнул:

— Вниз по улице, направо, и не задерживайся — мы всей бандой встречаемся в десять.

Я спустилась с пригорка на маленький, узкий пляж. Море было гладким, ровным, прозрачным. На воде у левой горы плескалось солнце, но вечерняя, перламутровая дымка уже опускалась на берег. Собирались последние пляжники, подбирая зонты, матрасы, детишек. Разбредались торговцы. Горизонт завораживал — бесконечная полоса, не задвинутая домами, улицами, трамваями, машинами, банками, магазинами и прочей городской чехардой. Я была ужасно рада, что приехала: казалось, стоило жить и делать что-то только ради того, чтобы хоть один час в пять лет посидеть на теплой гальке, у тихого прозрачного моря, в одиночестве и увидеть просторную, ровную даль. Я переоделась и нырнула: море было теплым и дружелюбным — я бултыхалась, кувыркалась и обнимала воду, смывавшую усталость, приторный вагонный запашок, сомнения, неуверенность и психоз большого города.

Вернувшись, застала девочек в боевом снаряжении: они курили у ворот, били оземь каблуками и всеми силами изображали нетерпение. Я быстро переоделась, и мы двинулись в люди. По сравнению с девочками я смотрелась замарашкой: они нарядились так, что их можно было ставить в витрину Оружейной палаты, — а на мне вместо красивого, но потного сарафана была линялая майка с надписью «Виновна» и разболтанные джинсы. Мы пробежали по темнеющим улочкам — наши спутницы жарили так, словно опаздывали на розыгрыш лотереи. Выскочили на безумную, разноцветную набережную: повсюду рыдала музыка, стрекотали зазывалы и шумела густая, горячая толпа. Пробравшись сквозь давку, завернули в неброское кафе. За столом под пальмой восседали Саша в обнимку с каким-то мужчиной и еще три молодых человека и одинокая девица. Мы подошли ближе: Катя с Настей заверещали, Витя начал обниматься и здороваться, а я, едва держась на ногах, поняла — мне конец.

Любовь уселась на меня как слон: у меня побагровели уши, вспотели ладони и затряслись поджилки. Это было сразу и навсегда — ошибиться было трудно: рушились дома, море поднималось стеной, торнадо и ураганы сметали города, а я стояла посреди этой стихии, рассыпаясь на части — мужчина моей жизни, безразлично улыбаясь, обнимал Сашу и ласково чмокал ее в плечико. В жирное, покатое плечо, на котором висела глупая бретелька с розочкой. Витя, придерживая меня за локоток, щелкал пальцами:

— Это Вера. Вера, присаживайся, вот здесь, напротив Егора… — Я кое-как попала задницей на стул. — Егор — это Вера, Вера — это Егор…

Он познакомил меня с остальными, но я не только не запомнила, как кого зовут, а даже не могла отличить мужчин от женщин — у меня в глазах смеркалось.

Все было плохо. Ужасно!

Я сидела на стуле, и стул казался электрическим. Саша была палачом — равнодушным и бесчеловечным. Она хихикала, жеманничала, подставляла Егору щеки для поцелуев, трепала его за волосы, а я представляла, как она, заплыв далеко за горизонт, попадает в челюсти к огромной белой акуле или ее наматывает на винт рыболовного судна, или она с крутого утеса летит в пропасть, или ее жалит ядовитая медуза…

Он был… Волосы русые, до плеч, глаза голубые, полные губы, но рот небольшой, высокие скулы, прямой узкий нос, широкая нижняя челюсть, подбородок с ямочкой. Помесь Мефистофиля, Сталлоне и Джорджа Клуни. Глаза живые, умные и внимательные: он как будто смотрел, слушал, но оставался в себе, в стороне от компании, придерживая силы для чего-то большего. Надеюсь, не для Саши, потому что на его глаза и на всякий внутренний мир ей точно было наплевать: она бросала на него сладостные, похотливые взгляды, заказывала одно блюдо за другим, пила как рыба и пыталась произвести впечатление на всех сразу.

У него были очень красивые руки: жилистые, спортивные, с тонкими запястьями и длинными, изящными пальцами. Одной рукой он исподтишка поглаживал Сашину грудь.

Витя наливал мне вино, а я с каждым глотком становилась мрачнее и злее. Я собиралась напиться до беспамятства и погрузиться в морскую пучину, чтобы тело мое поутру нашли рыбаки и, оплакивая утраченную молодость, захоронили у подножья холма, а на могилке моей написали «Неизвестная красавица, чье сердце разбилось о черные волны». Но тут Егор посмотрел на меня. Мелькнули зарницы: что-то такое произошло между нами, что-то, что нельзя объяснить ни словами, ни жестами, ни бессвязными звуками, что-то, от чего понимаешь — это ОНО.

Все кричали, рассказывали анекдоты, вспоминали какие-то общие пьянки, а у меня язык не ворочался. «Это надо же! — обиженно думала я. — В тот момент, когда я встречаю потрясающего парня, выясняется, что он крутит шашни с глупой, наглой бабенкой, а еще и вынуждена глядеть на то, как любовь всей моей жизни дергает эту корову за сиськи и лобызает ее в макушку! Свинство и подлость!»

— Витя. — Я наклонилась к нему поближе. — Тебе весело?

— Условно. — Он плеснул мне еще вина. — А что?

— Давай свалим.

— Ого! — Витя выразительно посмотрел на меня.

— Не ого! Я здесь первый раз и хочу пройтись по ночному пляжу, взглянуть на звезды и все такое. Если ты, конечно, не развлекаешься тут напропалую.

— Не-не, пойдем. — Витя отодвинул стул.

Мы купили бутылку мадеры, продрались сквозь толпу и скрылись на пирсе.

До конца причала курортники не доходили: несколько парочек шатались посредине, одинокий пижон в белом костюме прогуливался туда-сюда с бутылкой шампанского, а какой-то шкет в тренировочных писал в воду.

Асфальт был теплый, как парное молоко: мы легли на краю, свесив ноги, и уставились в небо, о котором я так мечтала в Москве: в черное, густое, как кисель, небо, с яркими — белыми, голубыми и розовыми — звездами. Оно накрывало нас, как одеяло: до звезд, казалось, можно дотянутся рукой.

Шторы я, конечно, не закрыла: солнце, растекаясь по всей комнате, так нагрело спину, что я проснулась от ожога третьей степени. Отодвинувшись к стене — в единственное, не завоеванное солнцем место, полежала минуту, собираясь еще чуть-чуть поспать. Но сон не шел: в голову лезли приятные, будоражащие мысли, и я, наплевав на то, что спала всего три часа, открыла глаза и нащупала сигареты.

Было восемь утра: какая-то женщина на улице гремела ведрами, чирикали птицы, шумел ветерок, шелестела листва, вопили дети и шумело новостями радио.

Расстелив полотенце возле Егора, я легла и стала за ним подглядывать. Это был не мужчина — это был бог. Не очень юный, но прекрасный; спустившийся с небес на землю, чтобы свести меня с ума, лишить самообладания и дара речи. Его тело было изумительно: талия чуть расползлась, но его это не портило — наоборот, лишь подчеркивало остальные достоинства. Нельзя сказать, что я большая поклонница спортивных мужчин с идеальной фигурой. Вернее, это они — не большие мои поклонники, но и я — в отместку — делаю вид, что тело и внешность — не самое главное. У Егора была загорелая, тонкая, бархатистая кожа, светлые волосы на теле, ни капельки жира, плоский живот и очень мускулистые ноги.

Я глубоко и тяжело вдохнула, достала сигареты и спросила:

— Гм-м, кхе-кхе, — неожиданно я охрипла. — У тебя нет зажигалки?

Он повернулся, и меня охватил ужас: нужно о чем-то с ним говорить, но ничего, кроме погодных условий, на ум не приходит. Что он подумает, если я замечу: «Какое чудесное теплое море, наверное, градусов 25…» Или вот, еще лучше: «Говорят на этой неделе будет держаться 33-градусная жара, ветер будет не чаще одного метра в секунду, дождей не предвидится…»

Это самое настоящее свинство: с теми, кто мне безразличен, я общаюсь на любую тему. Могу подойти и спросить у человека на улице, что он думает о ситуации в Ираке или об абортах, а сейчас у меня словно кость в горле застряла и мысли все куда-то делись. Мне хотелось затронуть какую-нибудь возвышенную область: о достижениях современного фотоискусства или о раритетных джазовых записях 20-х годов, чтобы он сразу понял — у меня высокий интеллект, тонкий ум, огромный словарный запас и блестящий юмор… Но я лишь ждала, пока он выковырит из кармана зажигалку, и делала вид, что интересуюсь им ничуть не больше этой самой зажигалки.

Егор поднес пламя к сигарете: его пальцы были рядом с моими губами, а лицо совсем близко. Я постаралась как можно эротичнее затянуться и чуть не грохнулась в обморок от волнения, даже руки затряслись. Едва я оправилась от шока, он сам меня спросил:

— Витя сказал, ты сегодня уезжаешь.

— Ага. — Я затянулась так, словно это был не табак, а кислородная маска.

Он лег, но развернулся в мою сторону:

— А почему так быстро?

— Э-э… Ну так. Захотелось в море искупаться.

— Ага. — Он вытянул из сумки пакет белого вина, оторвал край и протянул мне. — Дешевое, но приятное и свежее. Его хорошо закусывать узбекскими лепешками, только горячих пока нету, а холодными — не тот кайф.

— Ага, — поблагодарила я и залила в себя чуть не поллитра.

Если я когда-нибудь и добьюсь Егора, к тому времени стану завзятым алкашом: каждый раз, когда нервничаю, я напиваюсь. Ничего не могу поделать: сначала пью, чтобы сбавить напряжение, а потом получается, что уделываюсь так, что моргнуть не могу без посторонней помощи.

— Я задумал одну съемку, — говорил он, а я смотрела, как двигаются его губы, как задираются крылья носа, когда он улыбается, и как щурятся от солнца глаза. — Женские настроения. Женщины злятся, радуются, плачут и все такое. Если тебе это интересно, я бы попробовал отснять тебя.

Я ощущала себя, как пес Шарик из «Собачьего сердца»: «А может, я красивый? Такая-то и такая-то была моя бабушка, царствие ей небесное, согрешила с Ив Монтаном…» Чего это вдруг все ко мне проявляют такое внимание и предупредительность?

— Мне, конечно, лестно твое внимание, но я на фотографиях выхожу как собственный фоторобот, — ответила я почти ровным голосом.

— Попробовать можно. — Егор вынул из бумажника карточку. — Здесь мобильный и телефон мастерской.

О такой удаче я и не мечтала: может, я все-таки роковая женщина? Если, конечно, Егор не смотрит на меня глазами матерого профессионала, что сомнительно, потому что лицо у меня, даже если мечтательное и одухотворенное, все равно довольно изношенное и убийственно нефотогеничное.

— Пойду купаться. — Я встала, поправляя купальник.

— Еще погреюсь. — Егор надел солнечные очки. — Хочешь матрас?

Я забрала матрас, плюхнулась в воду и отплыла подальше от кучи-малы. Настроение было расчудесное: мне уезжать через пару часов, а я уже завлекла самого обаятельного и сексуального мужчину, которого встречала в жизни! Я неотразима! Я не Шарик — я благородный лабрадор, чемпион по экстерьеру в пятом поколении! И я даже думать отказывалась, что у нас ничего не выйдет: все было таким обнадеживающим и волнующим, что дурные мысли и сомнения падали замертво на полпути ко мне.

Когда я выползла на берег, объявилась Саша. Ее появление меня, мягко говоря, огорчило. Я-то надеялась, что, еще минут десять пообщавшись с Егором, получу предложение стать его богоизбранной супругой, а при Саше провернуть все это было сложно. Она была в алом купальнике, который я попыталась обозвать вульгарным — про себя, но обманываться не имело смысла: купальник был что надо и очень ей шел. Рядом с Егором и Сашей стоял крупный, полный мужчина в белых штанах, белой свободной рубахе и пробковых сабо. Такие, как он, сразу привлекают внимание: еще не понимаешь отчего, а уже приглядываешься, интересуешься, гадаешь «кто такой? с кем пришел?». Все в нем было замечательно: черные, ровно выбритые длинные усы, яркая седина — почти налысо, неброские, но дорогие вещи, какая-то легкость и уверенность в поведении… И зычный голос:

— Что это за милая девушка?

— Это Вера, — представил меня Витя. — А это Оскар. — Он положил руку на плечо мужчине. — Старинный друг моих родителей. Достался мне по наследству.

— Вера, у вас тип благородной полячки. — Оскар подошел ближе и взглянул на меня справа. — С вас можно писать славянских героинь: прелестная женщина в латах и с мечом…

Витя покачал головой:

— Оскар рисует портреты бизнесменов и политиков в исторических нарядах. Пользуется большой, незаслуженной славой в широких кругах, нелюбим собратьями по ремеслу и был женат девять раз. Так что, Вера, берегись: если пошла речь о славянском типе, значит, Оскар к тебе клеется.

— И что? — надулся художник. — К женщинам, в особенности красивым, должны клеиться мужчины. А сейчас что? «Ну че, как? К тебе или ко мне?» Где романтика? Нету романтики. Запомни, Витенька, даже если это будет первый и последний раз, должно быть чувство, должен быть сюжет и композиция, настроение, полет души! Ну какой сейчас вот у вас, у молодежи, сюжет? А?! «Презервативы есть. — Нету! — И че? — Купим. — Где? — Там…» Купили. «Сам наденешь? — Не, давай ты. — Я не умею. — Ну ладно. — Что, уже все? — Ну и ладно, мне завтра вставать рано…» А как мы за женщинами волочились! Вот был такой Миша Грицевич: он приехал на свидание под окна известной манекенщицы с военным оркестром и повез ужинать — ужинать, заметь, именно ужинать — в Тбилиси! Ресторан на горе, миндаль цветет, а в Москве апрель и слякоть… Шикарный был мужик, с воображением… Для этого и нужны деньги — чтобы жить красиво, а не рэп там всякий на балалайках слушать «поговори с ней о сексе»… Поставил — и пусть сама как хочет, так и возбуждается.

Егор рассмеялся, Саша, покосившись на Егора, тоже.

— Ну че, — спросила она, задрав очки. — Может, пожрем сходим?

Оскар поморщился:

— Шурочка, ты же из культурной семьи. Жрут холодные, склизские макароны с отварной кошкой, запивая их одеколоном «Свежесть». А мы пойдем есть, и ни в коем случае не «кушать», потому что кушают только отдыхающие в профсоюзных санаториях. Копошатся в прошлогоднем твороге, мусолят запеканку из лапши и тянут жиденький борщ на керосине. А потом, развернув платочек, прячут в него булочку, которую «кушают» в номере перед сном, заливая кипяченой, подсахаренной водичкой. Вот это — кушать. А мы пойдем есть. И есть мы будем долго, сытно и красиво: салат из мидий, кальмары в тесте, пеленгас в орехах и осетрину под белым соусом. Я угощаю — у меня отвальная.

— Ты уезжаешь? — Саша замотала вокруг бедер платок с мексиканским рисунком.

— Да, — Оскар пошевелил щеками. — Дела, надо в столицу. Там какой-то заказчик образовался, надо его охмурить. Через три часа лечу, в десять буду в Москве.

— Вер, а может, тебе тоже на самолете? — Витя ткнул меня локтем. — Оскар довезет на такси до Симферополя, он щедрый — ему не жалко.

— Отлично! — Портретист всплеснул руками. — Вот это удача! Возьмем бутылочку вина или коньяк и распрекрасно долетим.

Деньги у меня оставались, я почти не потратилась. Замешкавшись на секунду, я согласилась.

— Мы с вами замечательно подружимся, — убеждал Оскар по дороге к ресторанчику. — У меня предчувствие…

В самолете мы спали. На отвальной я так наелась, что в такси меня чуть не на руках заносили — я не могла пошевелиться. Я расстегнула три болта на джинсах, прилегла на заднем сиденье и засопела, как бульдог. По дороге в Симферополь Оскар подпаивал меня коньяком, утверждая, что это лучшее средство для пищеварения. Так что, едва усевшись в самолет, я выключилась и проснулась уже в Москве.

В аэропорту нас встречала небольшая компания.

Женщина лет тридцати двух с большими темными глазами. На ней были кожаные шорты, замшевые желтые сапоги и черный свитер без рукавов. Она курила через золотой мундштук с гранатами, а из сумки у нее торчал пузырь виски.

Кудрявый мужчина лет сорока с прической как у солиста «АС/DC».

Молодая девушка, очень красивая: прямые черные волосы до плеч, тонкий нос, губы, как у Софи Лорен, и блестящие глаза с длинными ресницами.

И еще молодой человек лет двадцати четырех в вареном джинсовом костюме.

Завидев нас, женщина вытянула руки и помчалась навстречу:

— Оскар! Наконец-то! Представляешь, Аня все забыла — мы караулим уже четвертый рейс! Я пьяная, как дворник! — Она повисла на Оскаре.

— Радость моя, Танечка. — Оскар чмокнул ее в щеку. — Знакомься, это Вера. А это Таня.

Мужчина лет сорока оказался Таниным мужем, его звали Наум, и он говорил с легким акцентом. Молодой человек — сын Наума от другого брака — Сева, а девушка оказалась дочкой Оскара и звалась Аней. Все они были оживленные, веселые, приветливые, и, несмотря на то, что после сна я была вялой, их жизнелюбие меня взбодрило.

На улице все замахали серебристому микроавтобусу. Машина посигналила, заморгала фарами, дверь открылась, и из нее выпрыгнул, обворожительно улыбаясь, Андрей.

Я замерла, как Лотова жена: так неожиданно было с ним встретиться.

— Вера! — вскрикнул он. — Это ты, или мне кажется?

— Это я, тебе кажется, — пробормотала я и бросилась ему на шею. Не потому, что соскучилась или очень уж была рада видеть. Просто все это так совпадало, все было так кстати и так внезапно, что я расчувствовалась.

— Привет, привет… — похлопывал он меня по спине. — С приездом. Не ожидал такого поворота событий! — восхитился он, когда я от него отлипла. — Видимо, нужных людей друг к другу тянет, как магнитом.

— А вы что, знакомы? — поинтересовался Оскар.

— Позавчера познакомились — объяснил Андрей. — Или позапозавчера? Я уже запутался. Я вообще-то собирался вместе с Верочкой ехать, но не сложилось, — сказал он Оскару.

— Надо же! — обрадовался Оскар. — А мы знакомы с Андреем лет сто.

Я подумала: все, что с тобой происходит, любое событие, имеет значение и последствия. Если бы я не встретила Андрея, то не познакомилась бы с Оскаром, Сашей, Егором… А если бы не познакомилась с Оскаром, то не смогла бы так непринужденно общаться с Андреем — с глазу на глаз мне было бы труднее, даже несмотря на секс. Сейчас мы стояли друг против друга, как давние знакомые: оттого, что он — старый друг моих новых приятелей, он и мне казался ближе и проще.

Когда все набились в машину, Оскар, передав по кругу остатки коньяка, гаркнул:

— Трогай!

Андрей лихо рванул: Таня грохнулась со стула, Сева потерял зажженную сигарету, а я стукнулась лбом о стекло. Аня рассказывала, как в Лондоне на нее напали русские наркоманы, Наум описывал Оскару выставку их приятеля, авангардиста, которая прошла в Берлине, Таня смешивала виски с колой… а я сидела и удивлялась, как все иногда бывает легко и просто. Еще пять минут назад я не знала о существовании этих людей, а сейчас мы все вместе сидим в машине, общаемся и кажется, будто мы знакомы всю жизнь.

Голова была пластилиновая. В ней что-то таяло, гудело, постукивало…

Дико хотелось пить, но казалось, глотну и снова опьянею: все внутри меня пропиталось текилой, виски, коньяком и еще какой-то штукой с мятой — я ей икала.

— Ой, — сказала я вслух. Голос звучал отвратительно, изо рта пахло грязными трусами и першило. — Мама…

Я протянула руку, нащупала будильник. Семнадцать минут десятого. Рано. И будильник не мой. У меня черный, а этот красный. Я оглядела комнату, и меня бросило в пот: я лежала на чужой кровати, в чужой квартире. В чьей — даже не догадываюсь. На мне зеленая майка с Гомером Симпсоном. Я без трусов. Вокруг все белое: белоснежный мохнатый пол, белое шелковое постельное белье, стены, лампы и зеркальный шкаф. На полу — моя сумка.

— Эй, — позвала я кого-нибудь.

Мне было страшно: вдруг сейчас выползет чудище заморское лет восьмидесяти и такое мне расскажет… А с другой стороны, может, я у Тани с Наумом. Хотя лежу я вроде на хозяйской кровати, а они бы меня устроили на диване или где-нибудь еще, но не в спальне. Или все ушли, а я сюда перебралась?

Я встала и, раза три споткнувшись, вышла из комнаты. Бешено стучало сердце, тошнило и выливались ручьи пота. Коридор — синий. В гостиной — разноцветной — пусто. В кухне тоже. Ванная была сплошь выложена мозаикой. Это было так красиво, что меня тут же вырвало в умывальник.

Никого. И дверь закрыта снаружи.

Устав от путешествия по неизвестной квартире, я присела на кухне. Надо, чтобы кто-нибудь вспомнил, что со мной было, и спас меня из этой крепости. Единственный человек из вчерашней компании, чей телефон у меня записан — Андрей. Осторожно, по стеночке, я вернулась в спальню, нашла визитку.

Положив руку на трубку, я подумала, а что будет, если я сниму ее, а там — тишина. Кто-то перерезал провода, я в ловушке и все такое… Интересно, мне попадется маньяк-извращенец или просто маньяк? Будет ли он вживую сдирать с меня кожу, одновременно насилуя, или задушит, по-простому, и уже потом надругается над трупом?

Черт! Ненавижу свободу слова — как можно спокойно жить после сериала «Самые страшные убийцы планеты»? Мне ведь за каждым углом мерещатся психопаты, я, наверное, сама кого-нибудь вскорости грохну, чтобы не опасаться того, что со мной это сделают другие. Говорили бы по телевизору, что у нас преступности нету, что страна у нас самая богатая и погода — просто рай… Было бы, честное слово, намного приятнее жить.

— Туу-туу-туу, — сказал телефон.

— Андрей? — Я была готова до конца жизни мыть ему машину за то, что он оказался на месте, за то, что телефон не был выключен, и за то, что он сразу меня узнал.

— Ага! — отозвался он. — Ну как ты?

— Плохо, но сейчас меня больше интересует, где я.

— В смысле? — хихикнул он.

— Я проснулась не знаю где, в чужой квартире. Что я вчера делала?

— А ты не помнишь?

— Ну что ты, конечно, я все помню и сижу у себя дома, просто не могу сочинить повод, чтобы тебе позвонить!

— Ты помнишь Дениса? Это тот, кто ухлестывал за Аней.

— Мордатый?

— Почти. После того, как ты облила всех кетчупом, вы подрались с англичанами…

— Подрались?

— Да ты что? Вы там такой кавардак устроили… Потом нас выгнали из кафе, мы пошли на улицу, все как-то помирились. Англичане угостили нас шнапсом, а Денис предложил зайти к нему — он живет напротив, — ему нужно было переодеться.

— А он на меня злился?

— Да. Но не это главное. Денис переоделся, а ты заперлась в ванной, и, когда мы к тебе ворвались, сидела — с видом завсегдатая Ленинской библиотеки — в ванне в нижнем белье и читала вверх ногами руководство по эксплуатации «Ауди-4».

— Ничего себе… А дальше?

— Дальше ты сказала, что едешь домой, потому что тебе нужно сделать срочный звонок, и ушла.

— Куда?

— Домой. В мокрых трусах. Мы тебе, извини, сумку к плечу липкой лентой примотали, чтоб не потерялась.

— И все?

— Все. Я же за тобой не следил.

— Андрей, а у тебя есть определитель?

— Да.

— Слушай, найди меня, пожалуйста. Мне же надо как-то отсюда выйти.

— И что мне сделать, приехать и выбить дверь? Я не Илья Муромец, и у меня вообще-то дела…

— Андрей! Я боюсь. Я уверена, это преступное логово…

— Ладно, ладно, только не начинай… Сиди там, вооружись, спрячься в шкаф, я скоро буду. Сохраняй спокойствие и не оставляй отпечатки пальцев.

Только мы разъединились, в дверях кто-то закопался. Я выбежала в коридор и услышала, как с той стороны открываются замки.

«Мама! — подумала я. — Как страшно!»

И побежала в кухню за ножом. В таком видоне я его и встретила: одной рукой натягивая майку, другой — выставив топорик для мяса.

Это был мужчина лет тридцати. Привлекательный. Ничего особенного, но… В руках держал три больших пакета.

— Ты что? — Он посмотрел на нож и отступил к выходу. — Ты в порядке?

Отчего-то его вид вызвал доверие. Он был так ошарашен, увидев меня с кухонным ножом, что сыграть это было невозможно. Я положила тесак на столик и постаралась принять любезный вид.

— Я ничего не помню, — сказала я.

— Как называется площадь, на которой расположен Кремль?

Я закатила глаза:

— Я знаю, какой сейчас год, в каком я городе, какое время года и дня, но не помню, как зовут тебя.

Он улыбнулся:

— Вера, меня зовут Федя. Возьми пакет, и пойдем на кухню — лечиться.

Я настороженно пошла за ним. Пока Федя выгружал еду, таблетки от бодуна, пиво, сок, воду, я глупо стояла посреди кухни.

— Федя… — Мне было не по себе.

— А?

— Между нами что-то было?

Он развеселился:

— Если не помнишь, значит, не было.

Я села на стул с очень длинной спинкой.

— Дурацкий ответ. Скажи мне просто, если ты не хочешь вникать в детали, да или нет?

— И да, — он покачал головой, — и нет.

Ситуация нелепая: в общем-то, мне все равно, был у нас секс или нет: мое достоинство и самомнение не пострадают, если я, конечно, не мастурбировала перед камерой и не признавалась в том, что мечтаю переспать с Пенни Кравицем. Просто было интересно.

— Ну? — настаивала я.

Он бросил шипучую таблетку в стакан, протянул мне несколько капсул и сказал:

— Выпей.

— Ты что, все это, — я указала на еду и таблетки, — купил мне?

— Даже и не надейся, — ухмыльнулся Федя. — Я поехал за продуктами и решил, что, пока я тебя не вылечу, выгнать тебя не удастся.

Я покорно выпила. Федя забрал стакан, дал мне едва теплую шаурму и сказал:

— Было так. Я тебя привез, переодел, уложил в кровать, помылся и тоже лег. Ты на меня набросилась с поцелуями, а я, заметь, мужественно сопротивлялся, потому что не был уверен, что ты хоть что-нибудь понимаешь. Ты кричала, что хочешь меня безумно, что я твой идеал, что ты вся протекла и что у меня такой большой…

Я уже чувствовала, что зря обо всем этом спросила и что ничем лестным для меня рассказ не кончится: дальше будет еще хуже и завершится моим решительным позором, но отступать было некуда.

— …и что я самый сексуальный мужчина на свете… Я сдался, как Москва французам, но, извини за подробности, как только я… гм-гм… вошел в тебя, ты заснула. И захрапела.

— А ты? — проскрипела я.

— Я закурил, вспомнил, как мне на ширинку опрокинулся стакан с кипятком, и тоже заснул. Хотя у меня был порыв воспользоваться обстановкой, но ты так громко храпела, что я не смог.

Я представила, как я, пьяная в коромысло, изображаю из себя победительницу межпланетного турнира «Секс 3000», как я ему рычу о необузданных желаниях и надуваю губы, разыгрывая сцену из «Основного инстинкта», и мне стало безумно смешно.

— Слушай, а как же мы все-таки познакомились? — спросила я, широко улыбаясь.

— Ты и этого не помнишь? — Он, кажется, немного обиделся.

— Нет, — призналась я смело. — Я упала головой и совсем не помню, что я дочь нефтяного магната, что у меня особняк в Париже и счет в Швейцарии. Еще я не помню, что у меня жених-миллиардер, которого я на самом деле не люблю, но который мне ровня. Ну знаешь, как в фильмах с Одри Хепберн.

— А, — Федя почесал нос. — Ты не помнишь, что ты — моя жена, которую я вчера выбросил на полном ходу из машины и которую отправлю сегодня в психушку, чтобы завладеть ее состоянием и уехать с моей хорошенькой секретаршей на Гавайи?

— Помню. — Мне становилось все лучше, даже во рту больше не сохло.

— Ты ругалась с таксистом. Выглядело это так: ты стоишь посреди улицы, проезжей, заметь, ее части, и орешь на водителя. Что-то такое: «Как вам не стыдно наживаться на молодых, беззащитных женщинах». Я остановился: думал, вдруг нужна помощь, но выяснилось, что спасать нужно таксиста. Ты пыталась ему доказать, что доехать от Маяковки до Сухаревской стоит двадцать рублей. Он уехал, а ты села ко мне в машину — сама и сказала, что немедленно хочешь съесть яблочный пирог с корицей и мороженым. У тебя к руке была приклеена сумка, а сзади на платье висела бумажка с домашним адресом и надписью «береги ее»…

— Что? — Подлости с бумажкой я не ожидала.

— Вот. — Федя протянул бумажку. — Там еще был номер сотового, я позвонил и поговорил то ли с Аней, то ли с Таней. Мы общались минут двадцать: она сказала, что первый раз тебя видит, но уже очень любит и просила никому тебя не отдавать и не бросать. Потом трубку взял мужчина, кажется, ее папа…

— Оскар?

— Да, точно, Оскар, и тоже просил не оставлять тебя. Пока мы с ними выясняли, кто есть кто, я уже почувствовал себя ответственным за тебя и привез тебя к себе. Твои друзья очень дружелюбные и милые люди.

Раздалось какое-то звяканье, похожее на песню.

— Кто-то пришел. — Федя поднялся со стула. — В дверь звонят.

— Ой! Это ко мне. — Я бросилась в коридор.

Андрей — это был он — зашел в квартиру и недовольно огляделся. Но, что самое странное, Федя тоже смотрел на него без особой приязни: такое впечатление, будто они приценивались друг к другу.

Я засуетилась:

— Это Андрей, это — Федя. Надеюсь вы подружитесь, может, сходите на футбол вместе или в баню…

— Что ты несешь? — Андрей недоверчиво осмотрел меня. — Ты пила с утра?

— Это твой муж? — враждебно спросил Федя.

Я с невероятным, потрясающим, волнительным изумлением заметила, что двое мужчин стоят один напротив другого и чуть ли не выясняют отношения. Они меня ревнуют! Ну не то чтобы очень, но что-то такое между ними было — Я! — что делало их ужасно неприветливыми и агрессивными. Мне это понравилось: я чувствовала себя героиней мелодрамы, леди Макбет, Джульеттой и Дездемоной в одно и то же время. Я была хороша, женственна и обворожительна — я, в майке с Гомером Симпсоном, без трусов и с жутким, едким перегаром.

— Ну я пойду в ванную умоюсь, — сказала я невинно-невинно. — Андрей, здорово, что ты приехал, спасибо большое. Сейчас я оденусь, и мы поедем.

В ванной я поцеловалась со своим отражением, назвала себя красавицей, помылась мужским гелем для душа и спела «Все, что в жизни есть у меня». Я себя чувствовала такой кокеткой, такой душенькой, такой неотразимой и волнующей, что сама бы на себе с преогромным удовольствием женилась.

Завернувшись в красный банный халат, я выскользнула из душа — Андрей с Федей куксились в гостиной — и пошла в спальню одеваться. Через минуту там появился Федя. Он сел на кровать и с таким видом, с каким одалживают деньги у скупых родственников, попросил телефон.

— Феденька, милый, ну конечно. — Я продиктовала номер. — Я так рада, что мы познакомились!

— Ты уверена? — Он вскинул бровь.

— Ну конечно… — И мы поцеловались.

Вообще-то это было свинство — целоваться, когда в другой комнате сидел Андрей, но Андрей мне даже не любовник… Вчера он даже не пытался за мной ухаживать — наоборот, строил глазки какой-то милой дамочке в желтом платье. Меня это ничуть не задевало — я чувствовала себя так, словно мы с Андреем года два были женаты и расстались несколько лет назад добрыми друзьями. Федя не слюнявил рот, не пытался языком ощупать гланды — он целовался горячо и сухо, а губы у него пахли корицей и были упругими и влажными. У меня внизу все раскалилось: я чувствовала, как между ног начинает дымиться — даже в глазах защипало, а Федя уже начал наваливаться, но тут я пришла в себя — не совсем, конечно, — отодвинулась от него и, немного заикаясь, сказала:

— Ну я пойду.

Он покивал: «Давай, давай», я одернула платье и, немного пошатываясь, вышла к Андрею.

Взяла сумку, поблагодарила — не смотря в глаза — Федю, и мы ушли.

Андрей приехал на красной машине: мы сели и всю дорогу молчали. У самой моей работы, на которую я опоздала на три часа, я не выдержала:

— Почему ты молчишь?

— А зачем ты меня от дел оторвала? Этот Федя тебя прекрасно бы довез.

— Ну я же не знала…

— У тебя есть мой телефон! — Он прямо-таки злился. — Могла бы предупредить, что тут нет никакого преступного логова!

— Знаешь, — я тоже рассердилась, — у меня такое впечатление, что ты меня ревнуешь!

— Ревную?! — Он прямо-таки подпрыгнул на сиденье. — Да?! А что ты еще думаешь?

— Да! — кричала я. — Да! Ревнуешь! И сама не знаю почему! Может, я неотразима? Я видела, как вы друг на друга пялились — как бойцовые петухи!

— Ты с ним целовалась!

— А ты подглядывал? — Мне казалось, что я разговаривала во сне: настолько неожиданной и странной была эта перепалка. — И какая тебе разница, я тебя попросила мне помочь, а не приглашала трахнуться, да еще подсматривать за тем, что я делаю!

— Ну и вали тогда. — Он распахнул дверцу.

— Сволочь, — выругалась я, выскакивая из машины.

— Истеричка! — Машина сорвалась с места.

Все это было странно, но восхитительно: мне только что устроил сцену ревности мужчина, которого я вижу третий раз в жизни. Можно было подумать, что он просто сердится на меня за то, что я его оторвала от дел, но я решила этого не думать. Лучше я останусь при собственном мнении: я самая потрясающая женщина в радиусе миллиона километров. За меня сражаются, меня добиваются, я пронзаю мужские сердца, в моих руках — все, и все это мне по силам.

Я бросила сигарету, развернулась и пошла к омерзительному серому зданию с позорными колоннами. На здании красовалась табличка — «A&D GROUP», рекламное агентство, в котором я провела два года в забвении и тоске.

Два года, пять раз в неделю я просыпалась посреди ночи от кошмара: открываю глаза и вижу: на часах — 15.00, вскакиваю, кое-как одеваюсь, мчусь на работу, а там секретарша Аллочка говорит, что меня выгнали за злостные прогулы.

Утро начинается с паники: после «увольнения» звонят будильники — я подпрыгиваю на кровати и несусь всюду сразу. Ставлю чайник, набираю ванну — в душе лень стоять, — проверяю, есть ли у меня чистая рубашка, глажу юбку (за ночь она умудряется измяться сама по себе, — то со стула упадет, то на нее сумка встанет)… Между чайником, ванной, утюгом ныряю под одеяло — поспать хоть минутку… Даже если встать за три часа, я все равно опоздаю, потому что умывшись, одевшись, напившись кофе, у самых дверей потеряю ключи и полчаса неизвестно на что. А за минуту опоздания — минус доллар, десять опозданий — строгач, два строгача — уход по собственному желанию.

Я стояла в примерочной магазина неприлично дорогой одежды и собиралась разреветься. Полдня искала эти брюки, а когда нашла их, поняла: единственное, чего я хочу, — повеситься на них! Какой-то синий, резкий и яростный цвет делал мою кожу скопищем прыщей, старческих пятен, язв и обвислостей. Зеркало, казалось, излучало все мои тайные пороки, все прегрешения начиная с трех лет и все мои самые грязные помыслы. Просто портрет Дориана Грея. В полном отчаянии я стояла с самыми шикарными портками на свете и гадала — что побудило этого человека или группу людей сделать такую омерзительную переодевалку? Категорически отказавшись издеваться над собой, я вышла, едва не рыдая, бросила штаны на прилавок и ушла прочь из магазина. Но, одумавшись, вернулась и померила их прямо в зале.

— Как? — остановила какого-то мужчину. — Только честно, пожалуйста, — и повернулась к нему спиной.

— О! — показал он большой палец.

— Точно «о!»?

— Не то слово! Их будто на вас шили.

— Ура! — обратилась я к продавщице и попросила срезать с меня этикетку, потому что мне уже хотелось производить на всех впечатление, а не бояться, что кто-нибудь заметит под сарафаном, как обросли мои ноги.

Израсходовав кучу денег и сил, я потащилась к выходу, чтобы добраться до дома и, наконец, помыться.

— Эй, красавица! Не проходи мимо! — закричал кто-то и схватил меня за руку.

Я обернулась и увидела Аню. Она тоже была с пакетами, правда не такими увесистыми, как у меня.

— Н-даа… — удивилась она моим покупкам. — Ты банк ограбила?

— Почти. С работы уволилась. Вот, — я встряхнула поклажей, — праздную.

— Да ты что? — обрадовалась она. — Офигительно! Я, кстати, собиралась тебе звонить. По делу. Ты себе даже не представляешь, как в тему твое увольнение. — Аня уже устремилась к выходу, уводя меня за одну из сумок. — Пошли, пошли, а то здесь духота такая, что голова кружится.

Оказалось, что Аня очень живо водит зеленый «жук» — не новый, роскошный, а старый, бог весть какого лохматого года выпуска. По дороге она мне ничего не сказала, оправдавшись тем, что новость серьезная, что ее нужно выслушать только с чистой головой и бритыми подмышками, выпив рюмку «бехеровки» и закусив красной икрой. Она сама все это купила, подарила мне гель для душа с запахом жасмина и шампунь из эфирных масел и козьего молока, повесила в машину три ароматизатора, и мы поехали ко мне.

— Вот, пришли.

Мы стояли у старинного дома в одном из Басманных переулков. Двери парадного были широкие, стеклянные — за ними гулял охранник и скучал вахтер. Охранник с вахтером, пока мы объясняли, куда направляемся, начали с нами флиртовать. Нам это не понравилась: игривый вахтер — то же самое, что кокетливый гинеколог. Мы ответили на их пожелание хорошо провести время высокомерным молчанием и поднялись на третий этаж.

Дверь уже была открыта, и, едва мы вошли, к нам бросился невысокий черноволосый мужчина лет сорока пяти. Он был весь в черном. Черные штаны с отливом, черная летящая рубашка, из выреза которой отовсюду лезли черные кудри, черные лакированные ботинки на встроенном каблуке. На шее — платиновая цепь.

— Аня! — сказал он с едва заметным кавказским акцентом. — Очень рад! — Он чмокнул ее в руку. — Кто твоя очаровательная подруга?

— Вера. — Аня представила меня таким тоном, словно вслух мечтала о том, чтобы хозяин прямо сейчас рухнул сквозь пол. — Это Давид.

— Можно Дато, — осклабился он и облобызал мне руку, причем так долго не выпускал мою из своей, что я ее прямо-таки вырвала.

— Проходите, — пригласил он.

Квартира была громадной. Прихожая — не меньше двадцати метров, из нее тянулось два глубоких коридора: один прямо, другой направо. Наверное, раньше — в прошлом веке или даже позапрошлом — здесь жил богатый промышленник, или профессор, или высокопоставленный чиновник… Отделка «под старину»: витиеватая лепнина, люстры из хрусталя, цветного стекла и фарфора; кушетки, диванчики, кресла — в стиле поздний ампир и ранний модерн; пейзажи и натюрморты в изысканных рамах, вазы, восточные ковры… Шик.

Едва мы зашли в гостиную, я поняла, что судьба моя предопределена и ничего от меня не зависит — я целиком во власти неких высших космических учреждений, повелевающих моей жизнью по личному усмотрению. Посреди комнаты стоял Егор и беседовал с толстой женщиной в восточном наряде. Наверное, я была на шаг от того, чтобы подойти к нему, по-братански хлопнуть по плечу и выкрикнуть что-нибудь вроде: «Алле, гараж! Какими судьбами?!», но от унижения меня спасла Аня:

— Ты чего бледная? — Она обеспокоенно заглянула мне в лицо.

— Значит так, — я потянула ее из гостиной. — Здесь есть, где поговорить?

— Да… — Аня напряженно смотрела мне в глаза, в которых, наверное, искрилось безумие. — Пойдем в ванную, там спокойно…

Я буквально пихала ее по коридору, чтобы побыстрее уединиться. Только мы открыли дверь ванной, я развернулась, вцепилась недоумевающей Ане в плечи и упросила ее притащить выпивку, сигареты и чего-нибудь прохладительного. К встрече с Егором я оказалась не готова.

— Ладно, ладно, — успокаивала она. — Ты, главное, без меня не топись и не режь вены…

Она вернулась через пару минут с ромом «малибу» и клубникой. Я уже умылась, напилась из-под крана и приняла более-менее вменяемый вид. Отхлебнув из бутылки, Аня передала ее мне, села на деревянный столик и выжидающе замолчала.

— Это кошмар! — Я заметалась по комнате, размахивая руками. — Я себя чувствую, как фанатка Энрике Иглесиаса, которая уже сутки караулит возле какого-нибудь ГРЭММИ, а когда из лимузина вываливает отряд телохранителей, визжит, как безумная: «Это он! Это он!» — и грудью прет на охрану.

Аня сделала правильный вывод:

— И кто из присутствующих… гмм… Иглесиас?

— Я чувствую себя просто идиоткой, мне осталось только любовное письмо написать — желательно стихами, и тазепама обожраться! — Меня бесило, что я веду себя, как по уши втрескавшаяся школьница.

— Послушай, — осекла меня Аня. — Я же все-таки не психиатр. Давай говори, в чем дело, без вот этих вот «ох» и «ах».

— Ладно. — Я плюхнулась на край ванной, запрокинула бутылку, сделала пару глотков и неожиданно спокойно призналась: — В Коктебеле я познакомилась с Егором и влюбилась в него… — я собиралась было описать, как страстно я его люблю и как все было, но, решив, что это лишнее, смолчала. — Вот.

— Ты что, серьезно?

— Нет, Ань! — разозлилась я. — Репетирую роль Анны Карениной! Ты что, не узнала меня? Я же Николь Кидман!

Аня протянула «малибу»:

— Спокойно. Не надо слез…

— Я и сама к этому, знаешь ли, не стремлюсь! — кипятилась я. — Я чувствую себя дурой и не могу ничего с этим сделать. У меня даже колени дрожат, понимаешь, насколько все серьезно?

— Егор — кретин, — заявила она.

— Это почему? — насторожилась я.

— Потому, — ответила Аня, прикуривая.

— Потрясающий ответ! — восхитилась я. — Исчерпывающий, но, главное, — честный, товарищеский.

— Вера, не обижайся, — извинилась Аня. — Я, правда, не умею уговаривать и советовать. Трахни его — сама все поймешь.

— Ты с ним спала? — догадалась я.

Аня огорченно вздохнула — видимо, я уже вела себя как ревнивая жена.

— Да! Один раз, и это не имеет значения. Это произошло случайно, но до того я прекрасно к нему относилась — как к знакомому, а после забыла его телефон. И это не связано с тем, что он плохой любовник. Технически он прекрасный любовник. Дело не в этом.

— А в чем? Ты видишь меня второй раз, ничего обо мне не знаешь и советуешь, несмотря на то что никогда не советуешь, переспать с мужчиной, которого я почти боготворю, в первое же свидание, потому что он — кретин! Замечательно!

— Бля! — выругалась она и открыла дверь. — Поступай, как хочешь…

— Непременно, — хмыкнула я и осталась в ванной.

Я бы, наверное, просидела там до конца вечеринки, но тут в дверь постучали — кажется, ногами, и я пошла к остальным. В коридоре и прихожей — повсюду — толпились люди. Черт, они были… безупречны. Не знаю, что с собой нужно делать, чтобы так выглядеть, но впечатление такое, будто они одежду больше раза не надевали — все на них было словно только из магазина. Они были такими модными, стильными, ароматными и ухоженными, что…

У одной девушки чуть ли не до бровей были черные тени с серебристыми блестками, невероятное декольте, из которого грудь не вываливалась только потому, что была, наверное, приклеена. Но девушка выглядела потрясающе. Как звезда Голливуда. На другой девице, в брючном джинсовом комбинезоне, не таком, как у роллеров, а мягком, облегающем, с клешами и вырезом от подбородка до пупка, было столько украшений, бус, ожерелий, браслетов — до локтя, колец в пять рядов, что на сбор всех этих богатств, скорее всего, ушли годы.

Мне казалось — даже если бы я ходила в магазин на меньше чем с десятью тысячами баксов, ТАК у меня все равно не вышло бы. Это нужно, самое меньшее, семь лет подряд три раза в день принимать ванну из крови молодой кобылицы и просто так — для тренировки — часа по четыре в сутки изучать последние тенденции весеннего макияжа, а вот чтобы с бухты-барахты… Мне кажется, если даже на меня напялить платье за десять тысяч долларов, через пятнадцать минут оно будет на мне смотреться, как спортивный костюм.

И, ко всему прочему, все они были такие светские, изящные и так шутили, смеялись и двигались, что мне срочно захотелось напиться со шпаной в подъезде — чтобы типа почувствовать дыхание настоящей жизни. Гордо прочесав толпу, я добралась до гостиной, заметила Аню, которая среди всех больше всего напоминала живого человека, и поискала Егора.

— Привет, — изобразила я удивление. — Это ты или твой брат-близнец?

— Привет! — он не бросился меня обнимать. — Какая встреча!

— Какая? — спросила я.

— Приятная, — ответил он, улыбнувшись так, что все Анины наставления были позабыты и я думала лишь о том, какой Егор красивый и сексуальный.

— Слушай, — у меня предательски взмокли ладони, — а как ты здесь очутился? Ты же в Крыму.

— Я рассорился с Сашей. — Он замолчал, а я в это время придавила желание ляпнуть «почему?». — Она за один день устроила пять… или шесть сцен ревности, — все-таки объяснился он.

— Да-а… — поддержала его я.

К нам подошла та дама в восточном платье, с кем я первый раз увидела здесь Егора, и что-то сказала ему о выставке в каком-то музее. Он пообещал свериться по графику и познакомил нас.

— Это Лидия, она директор галереи «Восток-Запад», а это Вера…

Егор не знал, чем я занимаюсь, но вот эта Лидия приняла его замешательство как признание в том, что я не делаю ничего такого, чем можно заинтересоваться, или вообще ничего не делаю. Любезная улыбка на ее лице почти незаметно сменилась надменной гримасой. Одно незначительное движение губ — и я почувствовала себя никем. Все это было настолько явно, хотя и прикрыто напускной любезностью, что мне захотелось ляпнуть что-нибудь такое грубое и пошлое, чтобы ее перекосило. Или громко пукнуть. Вообще-то мне было плевать, тем более что Егор явно хотел со мной дружить, но мадам Галерея не отставала и плела какую-то нудятину о том, как ему, Егору, важно засветиться в Европе. Наконец, я ее о чем-то спросила, а она не ответила. Поначалу я думала, что Лидия не расслышала, но, повторив вопрос еще раз, перехватила ее взгляд. Она поняла меня, но не снизошла до ответа — я чуть не задохнулась от такой наглости. Я наклонилась к ней и прямо в ухо громко и четко еще раз задала тот же самый вопрос. Она вздрогнула, что-то пробормотала и смылась, удосужившись даже сочинить предлог — вроде ей надо с кем-то поговорить.

Егор сделал вид, что ничего не случилось, и постарался отвлечь меня разговорами. Он рассказывал о путешествиях — о том, как он был в Париже, Лондоне, Праге, Флоренции, Нью-Йорке, Сан-Франциско, Белграде… И рассказывал не о достопримечательностях, а о людях, приключениях, выставках, забавных происшествиях… А если даже и о достопримечательностях, то в связи с чем-то увлекательным — как он с другом застрял на Эйфелевой башне в лифте, как на Кипре попал в землетрясение и видел, как вода в бассейне встала столбом… Я его слушала открыв рот — в самом прямом смысле.

Где-то через час я смогла оторваться от его манящих глаз и выбралась в туалет. Уборная была занята, но Дато, выскочивший из-за угла, заявил, что есть вторая — рядом со спальней. Он так произнес «рядом со спальней», будто достаточно было представить его в спальне, чтобы тут же раздвинуть ноги. Его самодовольство было таким наивным и самозабвенным, что я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Когда я вернулась, вся компания надумала ехать к некоему Филиппу, а потом в клуб.

Так случилось, что мы с Егором вышли последними. На лестнице он положил руку мне на плечо. По-дружески. Секунд двадцать я делала вид, что даже не замечаю этого, но мужества мне, конечно, не хватило, и на ближайшей площадке мы уже целовались — так, что я чуть не потеряла сознание.

Я вошла в квартиру, прикинула — «два часа ночи?» — и все-таки набрала Аню.

— Кто не смотрит на часы, носит… э-ээ… грязные трусы! — ответила она бодро.

— Аня, это Вера, — покаялась я. — Если я еще когда-нибудь оспорю твою правоту, можешь бить меня тапками по морде, разрешаю. Я вообще-то не поздно?

— Не-не… Э-ээ… Та-ак… Приезжай ко мне?! Посплетничаем — чувствую, тебе есть чем поделиться… — соблазняла она.

Через полчаса я стучала в Анину дверь — звонка не было.

Квартиру только-только отремонтировали: немного мебели было лишь в кухне — квадратной комнате со старинным буфетом, плитой и низким столом. Вместо стульев стояла раскладушка — Аня сказала, что она осталась после рабочих.

Только я открыла рот, Аня приложила палец к губам, приговаривая:

— Погоди, погоди. Сейчас сядем, нальем чаю…

Она плеснула в чашки зеленый чай, вывалила в стеклянную миску сладости, достала из буфета «бейлиз», разлила по стаканам, плюхнулась на раскладушку, стоявшую пока вместо дивана, и уставилась на меня с любопытством.

— С чего начать? — озадачилась я.

— С самого интересного! — подбодрила Аня.

— Ага… — задумалась я.

В комнату вошла девушка. Та самая девушка с вечеринки — с черными веками и с блестящим декольте. У Ани был такой вид, словно к ней пришла с обыском милиция:

— Это Сабина. Я вас не успела познакомить.

— Привет, ага… — Сабина села на табуретку. — Представляете, познакомилась с таким мужчиной, ва-аще! У него «Рендж ровер» последний, часы «Патек Филлипп» штук за двадцать. — Она закурила тонкие мятные сигареты. — Улет! Ань, налей «бейлиз».

— Сама налей, — огрызнулась Аня.

— Прикиньте, приезжаем к нему, у него пентхаус в два этажа, мебель вся — ну просто описаться можно. Ну думаю, девочка моя, тут не у Пронькиных. Я так поломалась для приличия — говорю, мол, я так сразу не могу, а потом сделала вид, что прямо голову теряю… У него… сантиметров двадцать, я прям чуть не кончила! А потом, прикиньте, я выхожу, он такси мне вызвал и денег дает, я их в карман положила, а уже в машине смотрю — там двести баксов. И еще я у него ключи от квартиры забыла — специально, сейчас позвоню, обратно поеду. Девочки, как вы думаете, я ему понравилась?

Заметив по физиономии Ани, что она не обидится, если я скажу ее подружке все, что думаю, я спросила:

— Ты берешь деньги за секс?

— Да ты ничего не понимаешь, это он мне на такси дал — для него это не деньги… — оправдывалась она.

— Блин, Саб, ты чего, дура? — прямо заявила Аня. — Ты что, ко мне завалилась среди ночи, чтобы от меня позвонить? У тебя телефона нету?

— Я ему с мобильного позвоню, просто я ведь живу в Коньково, мне туда «доехать» надо, чтобы увидеть, что ключей нету… — Сабину расстроила наша непонятливость.

— Когда ты ему позвонишь? — рявкнула Аня.

— Минут через двадцать. Он тут совсем близко живет.

— То есть через сорок минут ты уедешь? — настаивала Аня.

— Ты меня хочешь выгнать? — Сабина сделала вид, что собирается плакать.

— Да, — честно сказала Аня. — Через сорок минут.

Полчаса прошли мучительно: Сабина рассказывала, как ее обожают мужчины, как они все хотят на ней жениться, но только уже женаты, а примерно человек двадцать обещали купить ей квартиру, машину, свозить в Париж, подарить бриллианты от Тиффани… Аня, развалившись на раскладушке, листала журнал, но чем больше времени Сабина сидела в гостях, тем яростнее Аня перелистывала страницы. Сабина иногда заглядывалась на картинки и уверяла нас, что «Дольче и Габбана» уже никто не носит, а в моду входят голландцы и опять англичане. Еще я узнала, что у Сабины почти не бывает оргазма и что все бабы — стервы, все ей завидуют. Вот, например, неделю назад она позвонила одному любовнику в три часа ночи. Трубку взяла женщина и сказала, что он спит и говорить не может. А он больше не звонил — наверное, эта сука его против нее, Сабины, настроила. Наверное, сидит там какая-нибудь обвисшая жена и завидует ей, молодой и красивой. Наконец, Аня не выдержала и протянула ей трубку. Сабина посмотрела на часы и набрала номер.

— Алле, Федя! Это Сабина. Ну Сабина, я от тебя час назад ушла. Ага, слушай, я ключи забыла, а запасных нет, можно я заеду? Быстро буду, вот тут водитель говорит. — Аня потрясла кулаком у Сабины под носом и три раза показала пять пальцев. — Через пятнадцать минут. Хорошо, извини, зайчик, я не знала, что ты спишь. Целую.

Уже на пороге я спросила:

— А что за Федя? Как он выглядит?

И Сабина описала того самого Федю, который меня подобрал на улице и который звонил Ане. Я о нем как-то забыла.

— Ты его знаешь?! — воскликнула Сабина.

— Ну случайно…

Хлопнув дверью, Аня повернулась ко мне:

— Это тот Федя, от которого тебя Андрей спасал?

— Он тебе рассказал? — насторожилась я.

— Коротко. Сказал, что вы как идиоты целовались напротив зеркального шкафа. Вера, я запомнила адрес, куда Саба такси вызывала.

— И что? — спросила я для вида, хотя прекрасно знала «что».

Мы собирались устроить вечеринку по-пионерски: совершить ночную вылазку — отряд на отряд. Более идиотское развлечение трудно представить, но то ли от нехватки в детстве отдыха в пионерлагерях, то ли от слабоумия, эта выходка представлялась мне восхитительным приключением.

Аня хищно улыбнулась и вкрадчиво сказала:

— Мы же поедем к нему в гости, ведь правда?

— Аня, — я пыталась говорить серьезно, — вообще-то затея глупая, но я почему-то «за».

Утро началось со скандала: негодяи облили меня холодной водой, они уверяли, будто не могли добудиться, но я уверенно кричала, что все это со зла. Проснуться в мокрой кровати — омерзительно, это убивает все человеческое. Пока Федя кормил нас завтраком, я решила, что он меня ненавидит, а на Аню смотрела как на вестника смерти — я не могла придумать, чем она передо мной провинилась, но приписывала это собственной доверчивости и ее коварству. Мне ужасно хотелось открыто обвинить кого-нибудь в том, что мне жутко хочется спать, что я боюсь съемок, что у меня кружится голова и стыдно перед Федей, и даже перед Сабиной, но так как корить было некого, я еще больше злилась и дулась на всех сразу.

Всю дорогу мы переругивались. Я хамила, Аня огрызалась — дошло до того, что таксист решил было нас примирить, но влетело и ему — от обеих. Мы попросили его не лезть не в свое дело, но, оказалось, раз уж он заговорил, угомонить его невозможно. Он поведал нам, что знает толк в молодых женщинах, потому как последние двадцать лет у него старше двадцати пяти не было ни одной, а последней вообще шестнадцать и родители против. У шофера не было передних зубов, на голове сверкала лысина до ушей, а одежда была такая, словно ее выкопали из могилы. Лет ему было шестьдесят пять, так что мы дружно уличили его во вранье, но он держался до последнего, уверяя, что если и обманул нас, то самую малость — последней его пассии не шестнадцать, а семнадцать.

Наконец мы доехали, прорвались в здание телецентра через строгое «бюро пропусков» со злобной старушенцией, и Аня повела меня в бар.

— Сейчас придет Андрей с твоим врагом номер один, — щебетала она, пока мы стояли в очереди за кофе. — Ты только не дергайся, все будет хорошо. Как тебе Федя?

— Федя нормально, — сказала я, разрываясь между пирогом из творога с ананасами, орехами, цукатами и пышным кексом. — Удивляюсь, отчего он нас не выгнал… — Я зацепила творожный торт и налила чаю из самовара.

— Вера, ты же ему нравишься! Бл… — Аня выронила из щипчиков эклер — прямо в блюдо с фруктовыми корзиночками. — Он на тебя смотрел всю ночь так, словно ему пришлось скотчем к животу приклеивать! Ты что, не заметила?

— Нет, — буркнула я. — Я стеснительная.

Мы уселись за круглый стол на диван. Вокруг было много народу: у всех был озабоченный вид, и каждый словно рисовался перед остальными — не откровенно, но все равно заметно.

— А кто это — враг номер один? — промямлила я сквозь торт, оказавшийся божественным лакомством.

— Вон идет. — Аня качнула стаканом.

Я обернулась и увидела молодую женщину, платиновую блондинку с прямыми волосами чуть ниже плеч. На ней был красный кожаный плащ, джинсы от Evisu, долларов за триста, и такая бледно-желто-салатовая кофточка с открытыми плечами. Еще на ней были сапоги на высоком каблуке типа «казаки» — золотисто-коричневые и много колец на пальцах. Она была такой привлекательной и вызывающей, что я невольно испытала неприязнь — за то, что сама выгляжу раз в шестьсот скромнее. За ней вышагивал Андрей с темноволосой девушкой в длинном шелковом платье, за ними шаркали молодой человек с хвостиком и женщина лет сорока в легком голубом костюме.

— Это Алиса, наша ведущая, — представил Андрей блондинку. — Это Катя, стилист. — Темноволосая скупо улыбнулась. — Это Тема, оператор, — молодой человек приветливо взмахнул рукой. — А это Оксана, режиссер. Мы пойдем за едой. — И они все, кроме блондинки, пошли к бару.

— Мне салат и капучино, — крикнула им вслед Алиса и села к нам.

По ее лицу нельзя было понять, что она думает — взгляд был отстраненный и высокомерный. Она без любопытства оглядела нас и спросила, обращаясь к Ане:

— Это вторая ведущая?

— Нет, Алиса, мы подумали и решили, что ведущая будет одна и ей буду я, — ответила Аня.

— Как это? — не поверила Алиса.

— А вот так. Надо было спать с продюсером.

Алиса затаилась, как снайпер, — казалось, еще секунда, и она наденет Ане на голову стакан, но тут вмешалась я.

— Аня шутит. Тебе не надо спать с продюсером, я его оттрахала за двоих.

Тут Алиса поняла наконец, что мы говорим несерьезно, но весело ей не стало — она посмотрела на нас, как на Бивеса с Батхедом, и отвернулась.

— Я сейчас приду. — Она встала и пошла из зала.

— Слушай, — испугалась я. — Она вернется?

— А как же, — ухмыльнулась Аня. — Она же злодейка. Ее выперли с музыкального канала, и она вела по утрам какую-то чушь вроде «Просыпайтесь, москвичи», так что теперь переехать в прайм-тайм на золотую жилу… да она не вернется, а бегом прибежит. В туалет пошла.

— А она вообще как? — спросила я.

— Мы с ней вместе практиковались на одном канале, когда журфак заканчивали. Как-то раз я положила только что снятый репортаж и ушла в туалет. Возвращаюсь — репортажа нет. Я у всех спрашиваю «где?!», а никто, конечно, «не видел». Я в ярости бегаю по всем этажам и встречаю нашего новостного ведущего. Он идет с Алисой и хвалит ее за мою съемку, представляешь? Пока я выясняю, в чем дело, мы приходим в редакцию, и тут я, переварив, что меня нае… обманули, начинаю орать. Алиса в сторонке стоит, а все меня, понимаешь ли, успокаивают. Она-то думала, что я покричу и заткнусь, а я ее по щекам отшлепала. Был такой скандал, ты представить себе не можешь! Я еще и ведущему этому двинутому заехала портфелем между ног… Меня оттуда поперли, но и Алиса не удержалась — репортаж выпустили под именем третьего корреспондента, а ее сослали в другую редакцию, что-то там для ветеранов. Она меня до сих пор боится.

— Аня, а почему ты вместо мата каждый раз поправляешься? — Я лениво ковыряла пирог, оказавшийся слишком сытным.

— А мы с папой поспорили — мат это подмена обычных слов или средство выразительности? Вот я и держусь пока.

— А какие начальные выводы?

— Средство выразительности… Именно поэтому он всех и пугает — слишком уж выразительный.

Тут все вернулись одновременно с Алисой.

— Значит, так, — пояснял Андрей между супом и горячим. — Сейчас пробная съемка, так что, Вера, особенно не старайся, расслабься и будь самой собой.

— А кем, ты думаешь, я попробую стать, Опрой Уинфри? — Я стащила у него с тарелки соленый гриб. Тема и Оксана хихикнули. «Наши люди», — подумала я и потянулась за маринованным огурцом, но Андрей выхватил тарелку.

— От острого кожа портится. Тебе же лицом работать, — рявкнул он. — Катя тебя загримирует, ты ей, главное, не очень поддавайся, а то она из тебя сделает жертву авиакатастрофы, она любит. Минимум макияжа, все естественно.

Все быстро доели и пошли в студию. В гримерке Катя усадила меня в кресло, а Алиса устроилась на диванчике и схватила журнал про моду.

— Ты откуда Андрея знаешь? — спросила она меня так, словно я была обязана ей отвечать.

— Познакомились в лесу, — ответила я, в то время как Катя размазывала грим у меня на лбу.

— Не морщись, — пригрозила она, шлепнув меня губкой.

— В каком лесу? — не поняла Алиса.

— В смешанном.

Выдержав паузу, я пояснила, стараясь при этом не морщиться:

— Я ловила машину, он меня подвез до Тулы, а через два дня предложил работу.

Алиса с Катей удивленно переглянулись, но дальше выяснять не стали, решив, наверное, что правду я не скажу. Минут через двадцать я, посмотревшись в зеркало, увидела красавицу. Кожа была ровная и матовая, глаза — яркие, соблазнительные, внимательные, губы — пухлые, а волосы мне стянули в блестящий хвост на макушке.

Я уступила кресло Алисе и пошла искать, где у них курят. По дороге меня перехватил Андрей и по полной программе нагрузил советами: мне полагалось делать столько всего сразу — смотреть в камеру, говорить внушительно и звонко, не запинаться, не дергать руками… что я перестала вслушиваться и, вместо всего того, что мне делать не следовало, представила, как мой рейтинг поднимется выше, чем у Опры Уинфри. Тут нас позвали в студию, и мы побежали.

Неделю меня швыряло от бурной эйфории: «Я — гений! Я лучше всех! я переверну телевидение вверх дном!» — к уничижительной депрессии.

Я валялась перед телеком, смотрела все телешоу подряд и предавалась самобичеванию. Еще вчера я думала о грядущей карьере легко и независимо, а сегодня сжималась и напрягалась: что я скажу зрителям? И неужели все будут обсуждать мою задницу, прическу, цвет лица… точь-в-точь как я в этот самый момент, наблюдая за блондинкой с каре, которая мечется в телевизоре и задает аудитории дебильные вопросы… будут, блин, они все думать, что для программы нашли самую тупую бабу — меня? И еще во всяких «мегаполисах» появятся статейки «Я ПРОДАЛА ДУШУ И ТЕЛО РАДИ КАРЬЕРЫ! — откровения ведущей популярного ток-шоу о том, как она попала на престижную работу».

За неделю я от нервов скинула три кэгэ — новые вещи на мне уже не трещали, а сидели эдак хиппово — чуть побрякивая на талии и подвисая сзади. Мне это понравилось, но как только я приготовилась еще неделю пострадать и похудеть — позвонил Андрей. Сухо и деловито он приказал мне явиться завтра в Останкино к одиннадцати, не опаздывать, не устраивать истерик, никого не обзывать, а также излучать приветливость и сексуальность.

Я даже не подозревала, что все его требования нарушу в первый же рабочий день.

К радости и удивлению, очнулась я с утра без всякого похмелья. Видимо, все эти алка-антизельцелины действуют не только психологически. Откровенно говоря, это было достижение — за две недели работы я ни разу не возвращалась домой трезвая и ни разу не просыпалась с легкой головой. Поначалу казалось — это часть творческого процесса, мол, все журналисты должны быть под хмельком. Но вскоре я поняла, что скорее наоборот — все алкоголики идут в журналисты. Всегда можно сослаться на творческие муки, хотя на телевидение ни мук, ни творчества не присутствует. Начальство это знает и пить запрещает, хотя само-то колдырит за здорово живешь, но коллеги к пьяницам относятся сочувственно, потому что сами пьяницы. Например, у нас в редакции есть особое помойное ведро — под табличкой «Не вытряхивать», в котором хранится общак: двухлитровая бутылка пепси пополам с водкой. А какой-нибудь «хуч» мы запросто выливаем в чашки и пьем вроде как газировку. Поклявшись именно сегодня не пить — типа первый шаг к трезвости и спортивному образу жизни, я даже сделала зарядку, приняла контрастный душ, докрасна растерлась жестким полотенцем, оделась и отправилась на службу.

В редакцию завалилась в замечательном настроении — ощущала себя здоровой, сильной, настроенной на рабочий лад… и все такое. Мне хотелось делиться мыслями, кипеть энтузиазмом, раскатисто смеяться и даже шумной, дружной толпой идти с коллегами в столовку, обсуждая по дороге рабочие моменты. Но как только я переступила порог редакции, ко мне с хитрой ухмылочкой подкрался Сергей.

— Опаздываем? — спросил он.

Вообще-то можно было и не спрашивать, и так ясно, что я задержалась на час. Но так как вчера я в ускоренном темпе подготовила материал на сегодня, совесть меня не мучила. На глазах у Сережи я взяла ручку и вписала в амбарную книгу — туда, куда мы вносим время прихода-ухода: «Устинова — 10.04», несмотря на то, что часы показывали 11.12. И только после этого ответила:

— Нет, я, как обычно, вовремя,

Кажется… судя по выражению лица… он намеревался съехидничать, но передумал.

— Пойдем, — сказал Сережа.

— Куда? — сопротивлялась я.

— У нас собрание, — ответил начальник.

— Какое еще собрание? — спросила я, следуя за ним.

— Увидишь.

Я раздраженно передернула плечами, чтобы донести до Сережи, как меня нервирует вся эта загадочность, но он сосредоточенно глядел перед собой и ничего не заметил. Наконец, мы добрались до гетто для высшего руководства — четыре кабинета плюс просторный секретариат. Зашли в одну из комнат — резиденция великого начальника всех начальников. Длинный блестящий стол, кожаные кресла, аквариум с какой-то мерзостью — то ли мурены, то ли еще что-то хищное, отвратительные пейзажи на стенах, шкаф с наградами и призами…

И затравленные сотрудники — тройка новостных ведущих, парочка из утреннего шоу, Алиса, Юра, наш продюсер — Олег, ну и мы с Сергеем.

— Это что означает? — спросила я.

Но тут дверь отворилась, и вошли два типа. Один — творческий директор, Борис. Напыщенный и хамоватый, правда, со мной он был умеренно вежлив — быть полностью вежливым ему мешало служебное положение. Второй — неизвестный мужчина лет пятидесяти в дорогом, но каком-то жалком сером пиджачке и в полосатом галстуке. Неизвестный выглядел блекло — лицо неприметное, манеры сдержанные. Неожиданно я вспомнила, как столкнулась с ним примерно неделю назад — он вбежал в нашу комнату, что-то нашептал Сергею и убежал.

Борис усадил мужчину рядом с собой во главе стола, осмотрел нас, откашлялся и начал расправу.

— Разрешите представить, — любезно начал он, — Алексея Игоревича. Алексей Игоревич отвечает за… — он замялся, — за порядок.

«Засланный казачок!» — мелькнуло в голове.

— Алексей Игоревич посмотрел, как вы работаете, и хочет сделать несколько конструктивных замечаний.

Все мы с опаской и неприязнью воззрились на гостя.

Начал он мягко, даже нежно — типа не для себя стараюсь, все ради вашей же пользы.

— Я, конечно, нетворческий человек, — с извинительной улыбкой произнес ответственный за порядок. — И я понимаю, что у личностей творческих особенный образ жизни. Все мы гордимся, что работаем с такими замечательными людьми, но телевидение — это все-таки ежедневный процесс, который требует повышенной ответственности…

Пару минут он распинался на тему того, какие мы все замечательные, сами знаем, что делаем, мешать нам он не намерен, но…

— Но вы, так сказать, — лицо нашего канала, по вашему имиджу у людей создается образ всех нас в целом, — заключил он. — Поэтому, когда я несколько дней назад услышал в вашей редакции, как шеф-редактор информации, — он кивнул в сторону Юры, тот оторвал глаза от стола, — на всю редакцию выражается матом…

«Так-так-так!» — вспомнила я. Юра в тот момент громко и выразительно, на манер тех дамочек, что декламируют Ахматову, читал песню группы «Ленинград», а мы все радостно смеялись. После читки Юра с листа перевел песню на английский, что нас позабавило еще больше.

— …что я, — глаза Алексея Игоревича, несмотря на сохранившуюся полуулыбку, стали жесткими, — считаю в любом коллективе неприемлемым.

— Почему? — набрался храбрости Юра.

Борис гневно зыркнул на него, но Алексей Игоревич спокойно и доброжелательно пояснил:

— К вам могут зайти с другого канала, и что они подумают?

Объяснение было таким дурацким, что и я не вытерпела:

— А вы думаете, на других каналах работают дети из церковного хора?

Но тут уже не выдержал Борис.

— Дайте Алексею Игоревичу договорить, а потом будете высказываться, — рявкнул он.

— К тому же я заметил, что в вашем коллективе процветает нерабочая атмосфера. — Он кивнул Сергею и Тане, начальнице новостей. — Во-первых, вы слишком много смеетесь…

Все мы открыли рты и застыли с отвисшими челюстями. Кроме Олега — он, отвернувшись, подпер голову рукой и дремал. Но Алексей Игоревич не шутил — он был непоколебим, как Сфинкс.

— Рабочее место существует все-таки для работы, — он все еще пытался нас задобрить этими своими ухмылочками. — А смеяться нужно в нерабочее время…

Тут-то мне и захотелось расхохотаться, но, пока я вычисляла, какое сейчас время — рабочее или нерабочее, Алексей продолжал.

— Я заглянул в одну тумбочку и обнаружил там, — он вынул из кармана бумажку, — полбатона белого хлеба, засохшего, покрытую плесенью булку, упаковку прокладок, тарелку с вилкой с остатками торта — в пакете, три мягкие игрушки и ботинки с оторванной подошвой.

Судя по лицу Алисы, это была ее тумбочка.

— Простите, — сказала она дрожащим голосом. — А почему вы рылись в моих вещах?

— Это не ваши вещи, — отчеканил Алексей Игоревич. — То есть вещи ваши, но место — рабочее, и я имею право осмотреть его. Из-за того, что вы храните там еду, заводятся тараканы, которых, заметьте, очень сложно вывести из аппаратуры.

Алиса бешено вращала глазами и тяжело дышала.

— Между прочим, — лукаво посматривая на Алису, добавил он, — именно вы сидите, поджав ногу под себя.

Мне показалось, что Алису хватит удар — она уставилась на Алексея с такой нескрываемой яростью, что я испугалась и спросила за нее:

— Ну и что?

— Это мы возвращаемся к теме атмосферы праздности, — чему-то обрадовался он. — Во-первых, можно запачкать рабочее кресло, а во-вторых, расхлябанные позы влияют на трудоспособность…

Я отключилась. Больше слушать этот бред не было сил. Я представила, как знакомлюсь с Кристианом Слейтором, он в меня влюбляется, и мы занимаемся бурным, страстным, продолжительным сексом. Последнему я уделила особое внимание — сочинила все до мелочей, чтобы не слушать этого серого кретина. Наконец он заткнулся и, пожелав нам творческих успехов, удалился. За дело взялся Борис — он запретил нам ругаться матом, хохотать, расхлябанно сидеть и пить кофе по сто раз в день. Поклялся штрафовать всех за все и отпустил.

Выбравшись из гетто, мы все дружно набросились на Сергея, выведывая, что это за Алексей, мать его, Игоревич. Сергей не выдержал дружной атаки и сдался. Признался, что Алексей — бывший эфэсбэшник, за всеми следит, тусуется с начальством, а точнее он, Сергей, и сам не знает. Мы еще повозмущались, Сергей нас по дороге к редакции бросил, попросив умерять себя, а мы разбрелись кто куда. В курилке, куда мы приползли с Юрой, он прикурил, поднес зажигалку мне — руки у него тряслись, и, оглядевшись по сторонам, выкрикнул:

— Х…Й! Х…Й! Х…Й! Бл…! Что за фигня!

— Да п…ц, — согласилась я. — Атмосфера праздности… Слушай, а мне это не приснилось? Специально отведенное для смеха время! Это же маразм! Может, он не из ФСБ, а из дома скорби? Или у них в ФСБ никто не шутит? Урод!

— Пойдем в эфирку, сегодня в новости ведущих набирают. На моду, — перевел разговор Юра.

— А это что, интересно? — вяло поинтересовалась я.

— Да ты чего! — встрепенулся Юра. — Шоу Бенни Хила! Такие чудики приходят — конкурс-то на общей основе.

Мы потащились в эфирку, нашли режиссера Оксану, уселись напротив студии новостей и уставились на девицу, которая десятый раз подряд произносила фразу: «Здравствуйте, мои дорогие». Девушка тряслась, дрожала, запиналась, краснела и чуть не плакала.

— Боится камеры, — сказала Оксана.

Следующим номером выступал молодой человек килограмм под сто — он вопил так, что дрожали стекла, и размахивал руками. За ним приволоклась дамочка под сорок, с жутким рыжим начесом. На дамочке был костюм от Тома Кляйма, но она косила под такую молодежную свою-в-доску чувиху.

— Да-аа… — заметила я. — И у меня еще хватало глупости мучиться комплексом неполноценности… Да я щас как зазнаюсь!

Тут в студию ворвалась Настя, подлетела к Оксане и вцепилась ей в рукав.

— Ну как?

— Настя, милая, Борис еще не видел, — не отрываясь от монитора, ответила Оксана. — Я ему завтра с утра всю стопку отнесу.

Настя погрустнела, взглянула на дамочку в Кляйме и ушла.

— А че она? — спросил Юра. — О славе грезит?

— Ну да, — равнодушно сказала Оксана. — Сегодня записалась, вроде ничего.

— Куда записалась? — поинтересовалась я.

— На роль ведущей. — Юра хихикнул. — Ты что, не знаешь, мы все тут потихоньку пробуемся, только ни у кого не выходит.

— Почему это? — удивилась я.

— А своих не берут, — хмыкнул Юра. — У Бориса такая политика, что каждый должен заниматься своим делом. Если ты редактор, значит, редактором и останешься.

— А ты пробовался? — кивнула я на студию.

— Даже я пробовалась, — перебила Оксана. — Это вирус: один начинает, а другие думают — мы чем хуже? И знаешь, так начинаешь возбуждаться, суетиться — ох, вдруг выберут меня… А потом выбирают кого-то еще, а ты через полгода снова лезешь на те же грабли… Так и живем.

— Неужели это так трудно — стать ведущим программы? — недоумевала я.

— Ну в общем… — Оксана посмотрела на меня с улыбкой. — В основном приходят, как ты, — со стороны. Чьи-то знакомые… Ты только не подумай, — спохватилась она. — Я не в том смысле, что это плохо, просто когда ты внутри, шансов почти нет. Чтобы пробить свою программу, авторскую, нужно лет десять отпахать, найти спонсора — у нас так просто денег под проект не дадут, выдержать битву с каналом, собрать команду — желательно, не полных кретинов… Для храбрых все это. А так — у нас тут все мечтают стать Парфеновым или Познером, только почему-то никто не становится. Мы тут все затюканные.

— Н-да… — огорчилась я. — Унылая картина.

Тут мы ей рассказали о сегодняшней взбучке.

— Бывает, — спокойно отнеслась к нашему возмущению Оксана. — Я здесь уже пять лет работаю, не такого насмотрелась. Тут Борис один раз застал Костика, это корреспондент был такой в новостях…

— А! — оживился Юра. — Высокий и худой?

— Да, — подтвердила Оксана. — Боря его застал в эфирке с сигаретой. У нас же тут «курить категорически воспрещается». Костю тут же уволили, так еще мало того, что уволили, Боря за ним ходил хвостом, взяв на подмогу завхоза, — следил, чтобы Костя со своими вещичками не утянул какой-нибудь казенный карандаш. Дня через два Костя пришел, чтобы забрать в Интернете свою почту — у него дома компьютера нет, так Борис его отловил и чуть не под руки, в сопровождении двух охранников вывел из Останкино. Нормально это? А потом еще и заставил компьютерщиков все проверить — вдруг Костя вирус занес? Или важную информацию трехлетней давности о беременности Наташи Королевой похитил?

— Оксан, ты чего, шутишь? — обалдела я.

— Да ни фига она не шутит, — подхватил Юра. — Я сам видел, как Боря Костю выводил. Позор! А несчастные компьютерщики неделю диверсию искали.

— Ой-ой-ой! — испугалась я. — Я же нервная, и психика у меня хрупкая! Я сдаюсь!

— Ну что, — подсуетился Юра, — пойдем напьемся с горя…

— У Веры скоро запись. — Оксана постучала по часам. — Иди-ка ты к гримеру.

Ресторан был в центре. Спустившись в полуподвал, мы попали в брутальную обстановку в стиле «мачо-мен»: широкие кожаные диваны, крепкие низкие столы темного дерева, камин, винная стенка. В углу развлекалась наша банда: Таня, Наум, Алиса, Оскар с дамой в кружевном платье, Егор, Аня и Витя. Мы разместились, заказали теплый салат и начос, «черного русского». Андрей с Аней всем рассказали, какая я умница, как хорошо все прошло.

Егор вел себя так, словно незнаком со мной: он флиртовал с Алисой и не участвовал в беседе.

И тут появилась Саша.

Она подлетела к столу и сразу же, без предупреждения, закричала:

— Сукин сын, как тебе не стыдно мне врать, дырка в жопе, тебя никто не просил мне лапшу на уши вешать, что, бля, только я одна, какого хрена, ты прешь, все, что шевелится…

Егор просто смотрел на нее: он не нервничал, не оправдывался, не стеснялся — похоже, все происходящее ему даже льстило. Алиса отодвинулась в сторону и злорадно глазела на Сашу, которая яростно размахивала сумкой.

— Ты, бля, ничтожество! — Саша схватила теплый салат, который принесли минуту назад, и бросила в Егора.

Салат угодил Егору на колени, а куски подогретого фарша отлетели Алисе на блузку.

— Это же Гуччи! — вскочила мой враг номер один.

— Хуюччи! Нечего обниматься с моим мужчиной! — не унималась Саша. — Как ты мог! — опять завелась она. — Это ее ты трахаешь?

К нам уже спешил метрдотель, за соседними столиками все с удовольствием наблюдали спектакль, а мне вдруг стало ужасно неловко. Я неожиданно прониклась к Саше уважением: она не была похожа на вздорную бабу, которой только дай повод поскандалить. Ей было обидно и ничуть не стыдно за эту обиду, она не стеснялась своих чувств, и это было здорово. Или меня, как обычно, привлекает все самое отрицательное?

— Пошел ты в жопу весь в говне, урод в жопе ноги, ненавижу, засранец!!! — разрыдалась напоследок Саша и, оттолкнув метрдотеля, пошла вон из ресторана.

Не удержавшись, я вскочила, схватила сумку и побежала за ней. Даже если она меня убьет, мне не хотелось вот так лицемерно оставаться вместе с этим гнусным Егором, с Алисой…

— Саша! — бросилась я к ней, уже на улице.

Она обернулась.

— Что? — Саша тяжело дышала, ноздри у нее раздувались. Я подошла. — Это же просто свинство! Он пялился при мне на всех баб… Это неприятно, когда парень, с которым ты спишь, при тебе строит рожи какой-нибудь толстожопой хабалке, а потом еще и меня во всем обвиняет… я, видите ли, придумываю… а он меня любит и хочет только меня… я просто не умею держать себя в руках… Меня вот это больше взбесило, вот эта подлость, вранье, а не то, что он с кем-то трахался! — Она успокаивалась. — Хотя это тоже, конечно.

— Я просто хотела сказать, что спала с Егором, — призналась я. — Мне стыдно перед тобой, и я хотела, чтобы ты знала, потому что мне неловко смотреть тебе в глаза.

— Что? — взвилась Саша. — И ты что, чисто пришла мне посочувствовать? Да ну на хрен, все эти бабьи дела! Ты, что еще, может, мне расскажешь, что вы говорили обо мне и что Егору я очень дорога, просто он — творческая натура? А?! И то, что он за моей спиной спит со всеми подряд, — это он такой страстный и неудержимый?

— Саша, он хам и убоище, — ответила я. — А я — говно.

Я ей все изложила — как могла быстро, но подробно. Саша смотрела недоверчиво, но не уходила, слушала.

— Та-ак, — протянула она, когда я закончила. — И у нас теперь женская солидарность, да? Как ты считаешь, на фига это нужно?

— Не в этом дело. — Не знаю, отчего я упорствовала, почему не возвращалась к друзьям или домой, но я чувствовала: чего-то мне нужно от Саши добиться. Чего — сама не могла понять. — Дело в тебе. Мне понравилось, что ты так ему все выложила. Я бы, наверное, решила, что это ущемит мое женское достоинство, и сидела бы дома — грызла ногти, думая о том, что меня никто не любит…

— Потрясающе! — Саша вынула из сумку мятую пачку «Кента». — Разлучница восхищается бывшей любовницей, она ей сочувствует, и они объединяются, чтобы отомстить общему врагу. Ха!

— Ладно, Саш, извини, зря я все это… — я развернулась и пошла в другую сторону.

— Эй! — крикнула она вдогонку. — Вера!

— Что?! — Все происходящее казалось мне маразмом.

— Поехали в Питер? — весело предложила Саша. Видимо, она исчерпала дурное настроение.

— Куда? — не верила я своим ушам.

Саша подошла ко мне.

— В Питер. В Санкт-Петербург. По-еха-ли. Поехали?

— Прямо сейчас? — насторожилась я.

— Да! Не хочешь развеяться? Меня друзья приглашали. Деньги у меня с собой есть и паспорт. А у тебя?

— А ты уверена, что не собираешься выкинуть меня на ходу из поезда?

— Я тебя умоляю! — закатила она глаза. — Пользуйся, пока я добрая.

— Ну… поехали, — согласилась я. — Только обещай, что ругаться не будем.

— Не будем, не будем. — Саша уже договаривалась с таксистом и возмущалась тому, сколько он просит до трех вокзалов.

За ночь над моим телом надругался доктор Франкенштейн: руки, казалось, были на месте ног, а шею срастили с пупком. Саше было не лучше: она ковыляла так, словно ее только что сняли с электрического стула.

Было шесть утра, и эта мерзавка проводница разбудила нас за сорок две секунды до приезда. Мы успели только похватать сумки, я вот даже майку нацепила шиворот-навыворот, и теперь на меня все пялились, но я шла с таким видом, будто так и надо одеваться — наизнанку.

Саша отошла в сторонку и закопошилась в сумке. Мне было лень к ней подойти, и я просто встала на середине дороги — лишних пять шагов казались пыткой.

— Бля… — бормотала Саша. — Бля… Я что? совсем…

— А? — подала я голос.

— Подожди, — отмахнулась она и вывалила сумку на перрон.

Разложив содержимое, она чертыхнулась, засунула все обратно и подползла ко мне.

— Я забыла записную книжку.

— И что? — хлопнула я слипшимися ресницами.

— У тебя все ресницы в какой-то слизи, — заметила она. — Я не помню телефон тех, к кому мы едем. В мобильном его тоже нет.

— И что нам теперь, возвращаться в Москву за телефоном? — Я потерла глаза, но стало только хуже.

— Можно Вите позвонить… — безнадежно предложила Саша. Она несколько раз набрала телефон, но никто не брал трубку. — Дрыхнет. Ладно, поехали к Кристине.

— Это кто? — Я потащилась за ней.

— Ну знакомая одна. Хороший человек. Только ее может дома не быть.

Мы поймали машину, прокатились по сизому утреннему городу, завернули в облезлый переулок и остановились перед некогда роскошным, а теперь пыльным, облупленным домом.

— Это здесь? — обернулся водитель.

— Не знаю… — призналась я сквозь дрему и оглянулась на Сашу.

Она крепко спала. Я ее растолкала — оказалось, приехали, куда следует.

— Кристиночка, родная-дорогая, пожалуйста, будь дома, — лепетала Саша, пока мы карабкались на пятый этаж.

Вообще-то в доме был лифт, но, открыв дверь кабины, мы обнаружили, что днище держится на честном слове и трех подозрительных скобах, в двух из которых не хватает болтов. Лампа мигала и подозрительно потрескивала. Решив, что «да ну его», отправились своим ходом.

Дверь нужной квартиры была старая, дубовая в две створки. Ее, видимо, реставрировали — панели были зачищены и отлачены. Саша нажала на звонок и одновременно заколотила в дверь ногами.

— Кто? — послышалось изнутри.

— Ура! — закричала Саша. — Криса, это я, Саша из Москвы! Открывай, а то умру!

Дверь открылась, и на пороге показалась молодая девушка. У нее были черные волосы с красными и розовыми прядями, белая пижама в винни-пухах и татутировка на запястье.

— Уау! Саня! Круто! Заходите! — Она пропустила нас в квартиру.

Пока Саша объясняла, в чем дело, и знакомила нас, я обнаружила странную картину. В прихожей на матрасе, накрывшись пледом, спал человек.

— У тебя гости? — спросила я.

— А! — Кристина рассмеялась. — Сейчас объясню, пойдемте в комнату.

В комнате была такая свалка, что я не сразу поняла, где кровать. В одном из углов стояла гора — метра полтора — компакт дисков, в другом — куча мелких пакетов, из которых торчали каблуки, рукава, книжки, шнуры и упаковки тампонов. Посреди комнаты зевали два пластиковых чемодана, на дне которых аккуратными стопками лежали вещи, а вокруг валялось скомканное белье.

— Я недавно переехала, — объяснила Кристина, сбросив с кровати одежду, пластинки, книжки, огромную уродскую плюшевую собаку и СД-плейер.

Обнаружился матрас, на который хозяйка, порывшись в одной из спортивных сумок, постелила нежное фланелевое белье в клеточку.

— Я у тебя была два месяца назад, ты тогда тоже «только переехала», — уличила Саша Кристину.

— Блин, Саш, времени нет! Я все дни провожу на студии, и вообще, эта комната — нежилая. Здесь склад. Какой смысл убираться, даже вызывать домработницу, если у меня скоро начнется ремонт?

— Скоро? Это через год? — съехидничала Саша.

— Через две недели, так что радуйся еще, что успела вовремя, а то бы нарвались вместо меня на прораба, а он шутить не любит — что не так, сразу под кафель закатает… Так вот, представляете… — Она вынула из кармана пачку сигарет и удивленно посмотрела на нее. — Я же их позавчера сунула в карман и до сегодня не знала, что сплю на сигаретах. Да, был у меня, значит, ухажер. Мы с ним нечаянно встречались на тусовках. Ничего серьезного — одни перемигивания. Мне он нравился, но как-то все руки не доходили — то одно, то другое… И вот вчера, точнее, сегодня мы с ним сталкиваемся в «Маме», и по мне прямо разряды бегут. Может, я, конечно, не трахалась давно, я же говорю — днями и ночами в студии, но…

— Ты давно не трахалась? — рассмеялась Саша. — Давно, это сколько?

— Вот ты, Шура, все хи-хи и ха-ха, а мне папа сказал — если через месяц альбома не будет, он продаст мою квартиру и отдаст меня в колхоз. У меня папа — мой продюсер, — объяснила она мне. — Быть дочерью продюсера — все равно что быть любовницей Берии. Так что в половые отношения я не вступала три недели.

— Н-да, — удрученно покивала Саша. — Это, конечно, срок.

— А ты вот сама сколько больше всего времени не занималась сексом?

— Я-я… — задумалась Саша. — Один раз — три, другой раз — два с половиной месяца.

— А у меня, — вмешалась я, — как-то раз не было секса пять месяцев и три недели…

— Ого! — восхитилась Кристина. — И как это было?

— Я всерьез намеревалась сходить к гинекологу, чтобы меня хоть пощупали там. Раза четыре чуть было не купила вибратор и несколько раз не поддалась на лесбийские провокации…

— Почему, — спросила Саша, — не поддалась?

— Ну… Одна девушка писала мне стихи и оставляла их в почтовом ящике. Стихи были такие ужасные, что я ей отказала. Со второй дошло до дела, но она начала рвать на мне белье и орать: «Щас я отымею тебя, сука!» Я испугалась. А третья так меня замучила разговорами о том, что все мужчины — козлы вонючие, что я возненавидела женщин. Вот.

— Ого, — Кристина хмыкнула. — Тебе будет, что рассказать внукам. Ну вот, так или иначе, но со мной происходило что-то невообразимое — я вся была влюбленная, как кошка. Мне уже мысли грешные полезли — «а вдруг принц?», «может, это он — самый лучший человек на свете?» В общем, все было хорошо, пока я не упустила один скользкий момент, когда он умудрился напиться в лапти. То есть когда мы садились в такси, все было нормально — ну так, подшофе, но когда я вышла из ванной, то вместо принца в ослепительных одеждах обнаружила пьяного бармалея, развалившегося на моей девичей постельке в ботинках и джинсах. Я его давай будить, а он еще и ногами стал отпихиваться. Я его и водой поливала и будильник к уху пристраивала — хоть бы фиг! К тому же он храпел, как гризли, ужас! В общем, стою я, как дура, перед собственной постелью, на которой в грязных кроссовках валяется памятник Москве — Петушкам, и у меня искры из ушей сыплются, так я на все это злюсь! Я перетащила его на матрас от раскладушки, — хотела отволочь вот сюда, в комнату, но сил хватило только до коридора. Вы чего, спать хотите?

Мы с Сашей из последних сил заагакали.

— Ладно, ухожу через три часа, мне тоже как-то выспаться надо. Оставлю ключи в коридоре, под зеркалом. Если я этого дурня не разбужу до ухода, тащите его вместе с матрасом прямо на лестницу.

Про лестницу я услышала сквозь сон: только голова уткнулась в подушку — тело обмякло, а перед глазами побежали сновидения.

Такого я не ожидала.

Клуб походил на адскую мясорубку: люди чуть ли не по стенам ползали. Я немедленно взмокла: дышать, кроме углекислого газа, сигаретного дыма, было нечем. Виниловое платье безнадежно прилипло — отодрать его можно было только скальпелем. Чепчик, ерунда эта, которая у меня на голове была, тут же сполз вместе с прической. Косметика была пыткой: одно дело, когда лицо просто так потеет, а другое дело, когда оно потеет под крем-пудрой, помадой и румянами. Еще я прокляла чулки — ноги в них прели, как в термокостюме.

Пока я вычисляла, сколько секунд можно прожить в этом аду, меня уже волокли куда-то, обтирая о толпу, вырывая из чьих-то плечей, сумок, ног, рубашек… Они — Саша, Кристина, Таня, Илья — еще и умудрялись по дороге здороваться, обмениваться любезностями, обниматься и хлопать по рукам. Минут через десять мы оказались у бара: Саша перехватила бармена и не ослабляла хватку, пока он не наколдовал нам десять абсентов. Бар был с краю танцпола: я любовалась на людей и не понимала, как можно создавать видимость танца, когда чувствуешь себя шпротой в масле. Но народ угорал — похоже, всем было весело. И все, кстати, были нарядные — не хуже нас.

— Давай залпом! — приказала Саша.

Мы звякнули рюмками, я проглотила свою, запрокинув голову и… Мне в лицо ударил ураган: все заполыхало и завибрировало. Через секунду необъяснимый восторг охватил меня целиком: все, что творилось кругом, показалось восхитительным! И шпроты больше не мерещились. Выкурив по сигарете и проорав мне в ухо: «Если теряемся больше чем на полчаса, встречаемся у туалета или около машины!», Саша подняла еще рюмку, меня снова унесло, и мы нырнули в толпу.

Выяснилось, что танцевать, прижавшись к шести или десяти соседям очень просто: надо всего лишь поднять руки вверх и улыбаться. До сих пор не пойму, как я протопала два часа подряд: если бы не Саша, выдравшая меня с танцпола, я бы там еще дня три торчала — не опуская рук. Она провела меня через комнаты и посадила на низкий, ленивый диванчик с кучей подушек. На диване уже валялось двое молодых людей: оба в тельняшках без рукавов, в тесных джинсах и в смешных беретах. Кое-как нас познакомив, Саша пнула меня ногой, что, возможно, значило, будто ей нравится кто-то из них и что я должна поддержать беседу. Я старательно кивала, несмотря на то что ни слова не понимала из разговора. Музыка била по ушам, а напрягаться: наклоняться ближе, вслушиваться, следить глазами — не хотелось ни капельки.

Потом мы еще выпили абсента, снова потанцевали — я уже чувствовала себя Майей Плисецкой, и все с большей надеждой присматривалась ко второму, в смысле к тому, на кого Саша дышала ровно. Еще через час они предложили заехать в пригород, на дачу, за их другом и девушкой друга, а потом поехать еще в один клуб, где выступает какой-то там ужасно знаменитый английский ди-джей. Разумеется, мы с Сашей — две безмозглые курицы, тут же согласились. Выбираться решили кто во что горазд: толпа на входе не убывала.

— Мы подъедем к входу! — кричал Сашин хахаль. — Красная спортивная машина!

— Ага, — на ходу отвечали мы.

Когда мы вырвались, объяснив по дороге сорока человекам, что еще вернемся, авто было тут как тут. Что-то очень красное и шикарное — я это даже сквозь наполовину отклеившиеся ресницы заметила.

Дальше все было хуже некуда. Во-первых, то, что в этой роскошной машине называлось задним сиденьем, было задумано, наверное, для безногих. За водителем вообще места не было — он отодвинул кресло так, что мне пришлось сидеть, поджав колени к подбородку. Кроме того, мальчики шалили: на набережной тот, кто был за рулем, вел машину зигзагами — слава богу, что дорога была пустая.

А на выезде из города начались какие-то странные разговоры.

Сашин кавалер, сидевший на пассажирском сиденье, обернулся и спросил, не боимся ли мы ехать неизвестно куда неведомо с кем. Я немедленно поняла, что боюсь, а Саша ответила, что ей плевать, у нее СПИД. Тут наши друзья стали подозрительно хихикать и намекать на то, что обычный секс их не интересует. Еще они кому-то позвонили, сказали, что уже подъезжают, сообщили, что не одни, и добавили, что мы — я и Саша, «нормальные девчонки, без комплексов, гы-гы-гы». Не знаю, может, в клубе было слишком громко и до меня не дошло, что эти парни — полные придурки, может, они и впрямь были не совсем нормальные, но разбираться-то ни времени, ни желания не имелось. Мне лишь хотелось поскорее выбраться из машины, убежать от них подальше и никогда больше не знакомиться черт те с кем.

— А где здесь можно пописать? — спросила я громко.

— Ты чего, в туалет хочешь? — поинтересовался водитель.

— Необязательно в туалет, — сказала я. — Сойдет любой кустик, даже чистое поле.

— Потерпи, скоро приедем, — успокоил меня Сашин ухажер.

— Я не дотерплю, я уже почти описалась, — настаивала я.

Они как-то не очень охотно остановились, я попросила Сашу выйти со мной, а как только мы оказались на дороге, заявила, что никуда дальше не поеду. К счастью, Саша меня поддержала: она достала выкидной нож и попросила к нам не приближаться. Ребята обозвали нас идиотками, послали на хрен и умчались.

— Уф! — выдохнула Саша и обняла меня за шею.

— Тебе они тоже показались стремными? — спросила я.

— Не то слово! — воскликнула Саша. — Полный абзац. Я думала, конец нам.

— С другой стороны, — заметила я, — они ничего такого не сделали…

— Еще не хватало, чтобы они успели что-то сделать! — Саша рылась в сумочке, разыскивая сигареты. — У меня мороз по коже пошел от их разговоров…

— А чего ты с ними знакомилась, — упрекнула ее я.

— Вер! — Саша всплеснула руками. — Потому что я дура! Неужели так трудно догадаться?

И мы побрели по шоссе. Трасса была оживленной: за один час двадцать минут мимо нас проехали пять машин. Пять водителей из пяти, оценив наши наряды, предлагали тридцать баксов за потрахаться, по десятке на рыло — только отсос. Сердобольный водитель шестого «жигуленка» объяснил нам, что мы на городской периферии — каком-то самом окраинном районе. Везти нас он отказался, чем заслужил упреки и ругательства, которые вряд ли услышал.

За это время выкурили все сигареты, раза три поругались, выяснили, как лишились девственности, распетрушили Егора, подобрали собственный — один из первых, бычок, поспорили, чей он — мой или Сашин, докурили его по очереди, нашли у Саши в сумочке карамельку, раскусили ее пополам и снова поругались, потому что мне досталось меньше. Сашин телефон давным-давно разрядился, так что мы даже мечтали, чтобы мимо нас проехала милиция — те хотя бы отвезут в люди. Маячить посреди замызганного шоссе не было страшно, в особенности поначалу: это казалось занятным приключением. Но потом захотелось спать, есть, мыться и курить — еще с большей силой, оттого что не было сигарет.

Перед самым рассветом показалась машина. Я бросилась на нее, как Каренина на поезд. Шофер притормозил, и мы чуть не оторвали дверцы. Устроившись в машине, наперебой затараторили:

— Мы не проститутки… с вечеринки… нас увезли… чуть не изнасиловали… убили и съели… маньяки… мы хотим домой, в Москву… отвезите… все равно не выйдем…

— А я вас знаю, — весело сказал водитель. — Я вас пару месяцев назад видел у Кристины на дне рождения. Вы, кажется, Саша…

— Ой, да! — обрадовалась Саша. — А… А! Я вас помню! Вы… это…

— Паша, — подсказал он.

— Точно, точно! — обрадовалась Саша. — А это моя подруга Вера.

— Привет, — кивнул он. — Такое совпадение: я не нашел дачу приятелей — они дали неправильный адрес — и повернул обратно, а тут вы…

— Прямо судьба, — подхалимничала Саша.

Изображая невероятную трудоспособность, я отправилась в редакцию прямо с поезда. Поначалу меня шатало из стороны в сторону, а в голове гудело и шумело. Но благодаря свежему, ясному солнечному утру я скоро взбодрилась.

Раннее московское утро — особенное время. Через час на улицах уже забегают, замельтешат: машины сердито загудят пешеходам, рвущимся на красный свет, милиционеры резко и противно засвистят наглецам, мчащимся по разделительной полосе, по тротуарам забурлят реки прохожих, лица покроются уличным макияжем — потом и пылью… Но сейчас, в восемь утра, меня колотил восторг — все было такое… мое. Как будто собственное — совершенно, невероятно пустой проспект Сахарова с длинными громадинами банков, в миллиардах окон которых веселится солнце. Чистый — еще без окурков, банок и фантиков, асфальт. И дымка — особенная, городская дымка… Скоро, совсем скоро она станет смогом — душными, едкими испарениями бензина, раскаленного тротуара, разгоряченного, немытого человеческого тела… Но вот сейчас я любуюсь, как в ней прячется шпиль высотки, как она колышется над деревьями, как сквозь нее проступают очертания домов, и мне хочется орать на всю эту утреннюю тишь: «Это все мое! мой город! мое утро! жизнь прекрасна!»

И таксист мне попался удачный. С проспекта я выползла на Садовое кольцо и тут же поймала старый-престарый золотистый «мерседес» с шикарным мужчиной — кудрявым, с огромными пышными баками… а в магнитофоне у него бесилась Шер. Мы так душевно прокатились, что он сделал мне скидку. Вместо семидесяти взял пятьдесят рублей, после чего я, правда, нахально подумала, что пятьдесят — цена что надо, а семьдесят — это, если по-честному, грабеж.

Возле Останкино тротуары еще не заставили машинами — кое-где пылились какие-то доходяги с утреннего эфира. Охранники на входе даже обрадовались раннему посетителю — мне, а главная по этажу, выдав ключ, пригласила на чашку чая. От чая я отказалась — с утра пью только кофе, и вприпрыжку побежала в редакцию.

Записав в амбарной книге «Вера — 8.47» и понадеявшись, что хоть у кого-нибудь от этой цифры случится инфаркт, я заметила, что не одна. На роскошном кожаном диване, закрывшись плакатом «Кайли Миноук», спал Юра. В одежде, ботинках и даже бейсболке. Носочки он отчего-то трогательно развесил на подлокотниках.

— Эге-гей! — я осторожно дернула его за прядь волос. — С добрым утром. Просыпайся!

Юра не подавал признаков жизни.

— Подъем! — рявкнула я.

Юра спал как убитый.

— Сейчас Борис придет, у нас собрание… — пригрозила я, и Юра мгновенно вскочил, уронив бейсболку.

— Щас, щас, щас… — бормотал он спросонья, не открывая глаз. — Сесяс буду как огучик…

— Юра, ку-ку, это я, Вера, — пояснила я и на всякий случай отошла подальше.

Юра, не открывая глаз, протянул руку за диван, вытянул оттуда бутылку минералки, залпом выпил половину, плеснул на ладонь, размазал по векам и, наконец, посмотрел на меня.

— А ты шо тут делашь? — отчужденно поинтересовался он.

— Юра, ты меня помнишь? — хихикнула я. Выглядел он занятно — мятый, глаза красные, волосы клочьями торчат, не понимает ничего.

— Вер, — Юра стукнул себя в грудь, — да я тебя…

— Начало хорошее, — заметила ч. — И я тебя тоже. Я, правда, не очень понимаю, о чем ты… Ну да ладно. Тебя что, из дома выгнали?

— Почему? — встрепенулся Юра.

— А почему ты здесь спишь?

— А! — Юра обрадовался. — Да меня вчера срочно вызвали… Срочно! Надо было принять у корреспондентов репортаж с концерта этого урода… ну как его… Кокера-Шмокера… Потом Боря притащил новую ведущую моды… Че-т там обсуждали…

— Да? — заинтересовалась я. — И как она?

Юра неожиданно взбодрился, приосанился, пелена с глаз пала, и он бодро произнес:

— Лучше ты сама это увидишь.

— Это положительный отзыв или отрицательный? — настаивала я.

Он встал, изумленно посмотрел на ботинки, огляделся, схватил носки и молча двинулся на выход.

— Эй, ты чего? — крикнула я вслед. — И вообще, почему ты в ботинках без носков?

— Я сначала все снял, — обернулся Юра, — а ночью замерз и носки не нашел. Тогда надел ботинки. Я ничего, просто меня тошнит. Сейчас вернусь. Поболтаем.

В редакцию Юра вернулся часа через три, но я в это время уже была занята по горло — перемывала кости новой ведущей.

— Ну и как Фирсман? — спросила Лариса.

Мы кофейничали в пресс-баре. Взяли утреннюю кашку — ничего общего с тем физраствором, который родители впихивают чадам. В сливочной манке плавали цукаты, изюм, орехи, свежие фрукты, и все это было приправлено ананасовым вареньем. И вот, пока я невинно наслаждалась кашей, Лариса решила меня подколоть — судя по выражению лица, она ждала, что я начну краснеть и заикаться. Так она про Фирсмана спросила… вредненько.

— У-у! — взвыла я. — Сначала он говорил, что ты в Штатах работала курьером, потом сказал, что ты — эгоистичная стерва, потом, надо отдать ему должное, заверил меня, будто ты — крепкий профессионал.

«Черт, когда людям больше нечем гордиться, они уверяют, что они — профессионалы», — философски заметила я про себя и продолжила:

— Потом он в хлам обкурил меня какой-то голландской дурью, полез целоваться, затащил в кровать, вынул хер и сказал, что он у него огромный. И я уехала, — торжественно закончила я, наслаждаясь тем, что сначала Лариса передернулась от слова «хер», затем от подробностей об «огромном» и вообще пришла в полное уныние от моей развязности.

— А-а… — Лариса подняла брови. — А ты знаешь, что у него девушка?

— Лариса, — расстроилась я. — Ты меня слушаешь? Или по губам пытаешься читать? Я же тебе ясно сказала, что, во-первых, это он на меня полез, во-вторых, я от него сбежала, в-третьих, он мне не нравится и, в-четвертых, не узнать, что у Димы есть девушка, мог только слепо-глухой. Он мне сам об этом сказал, а ее портрет висит рядом с кроватью, на которую он меня пытался завалить.

Тут появился и сам Фирсман — серьезный такой, в костюме, при галстуке. Возле нас он притормозил, лобызнул Ларису и прохладно мне кивнул. Я развеселилась.

— Димуся, — спросила я с шаловливой улыбкой. — Как там наш Гулливер?

— Кто? — насупился Дима.

— Ну как же… — я облизнула губы. — Наш великан, наш террорист, наш…

Дима молча развернулся и пошел в обратную сторону. «Оставила парня без завтрака», — без всякого сожаления подумала я. Лариса в это время смотрела на меня, как на гремучую змею, случайно оказавшуюся у нее под подушкой.

— Ларис, встряхнись, — посоветовала я.

Она перевела разговор, но все-таки позже — через неделю — гнусно мне отомстила. То есть, может, она и не нарочно, но было обидно.

С Ликой я познакомилась в четверг. Наконец-то должен был состояться наш исторический прямой эфир — «самые стильные, модные и красивые люди в шоу-бизнесе». Лика была одной «особой» гостьей.

Я смотрела на нее и не понимала, как она даже смеет думать о моде, не то чтобы вещать о ней для огромной аудитории. На ней были скромные джинсы и белая футболка. Ничего выдающегося. Жидкие рыжие волосы свисают до плеч, личико простенькое, без косметики, с узкими морщинистыми губами…

Я невинно курила на лестничной клетке, когда там появилась Лариса с высокой худосочной девушкой. Я к ним присоединилась — то есть встала рядом и слушала, о чем они говорят. Лариса бросила небрежно: «это мол, Вера, вместе работаем», но толком нас не познакомила.

— Я не очень хорошо получаюсь на экране, — заявила девушка. — В жизни-то я очаровашка, а снимать меня надо справа и чуть сверху. Пойди предупреди операторов, — бросила она мне.

Вообще-то мне было не сложно передать ее просьбу, но я не поняла, отчего незнакомая женщина мне «тыкает» — это раз, а во-вторых, я с особенным трепетом отношусь к слову «пожалуйста». Поэтому я посмотрела на Ларису и спросила:

— Это кто?

— Это Лика, — ответила она восхищенно. — Вера — ведущая «Женской линии», — представила она меня таким тоном, словно была уверена, что Лике смотреть всякие там «линии» — западло.

Я показала зубы — улыбнулась. Лика сменила тон — она уже не говорила со мной нагло, но все же общалась свысока.

— Значит так, — постановила она. — Я тут составила список вопросов. Вот, возьмите. Лариса, отведи меня к стилисту — мне надо дать ему указания.

Заглянув в бумажку, я чуть не сползла по стене. «Секрет вашего успеха не только в том, что вы — самая стильная ведущая на ТВ, но и в том, что вы выглядите на девятнадцать. Как вам это удается? Правда ли, что из-за Жана Рено вы уехали из Франции и бросили работу в ателье Кастельбажака? Вам легко найти мужчину, достойного вас?»

Несмотря на то что отношения с Алисой были, нежно говоря, натянутые, я опрометью бросилась к ней — похвастаться этим шедевром.

Алиса в это время преспокойно обедала в пресс-баре и чуть не подавилась, бедняга, кулебякой. Она сказала, что Лика — чудище, и сказала, что мы просто обязаны накопать на нее какой-нибудь шокирующий компромат — желательно такой, чтобы Лику из студии увели в наручниках.

До самого эфира Лика где-то скрывалась. Но когда начали снимать, я поняла почему.

Часы показывали десять, на улице светило солнце, у соседей играл Эминем — они фанаты, от этих же соседей или от других оглушительно пахло жареной картошкой, и я вспомнила, что проснулась, в общем-то, потому, что мне снилось, как я ем. Мне хотелось съесть все: омлет с ветчиной, обжаренным луком, помидорами и желтым перцем, подогретые слоеные булочки с вареньем — и маслом, маслом! бутерброд с… икрой? — да! с икрой, лимонные дольки, крепкий чай, потом кофе — с трубочкой со взбитым белком…

— А-ааа!

— Холодильник пустой, как мой желудок!

Быстро-быстро нацепив треники с позорно отвисшими коленками, майку-алкоголичку, сквозь которую соски выпирали, как пушечные дула, пляжные шлепанцы, полетела на базар. От чувств я купила всего по килограмму — мне казалось, что я съем пятнадцать яиц с шестью помидорами, — и теперь волочила за собой весь этот груз собственной жадности.

Под дверью заметила что-то белое — это был листок бумаги, сложенный треугольником. Он, листок, меня так заинтриговал, что я не сразу его открыла: пошла на кухню, выложила еду, сполоснула овощи и, только вытерев руки, развернула записку.

«Просто хочу тебе напомнить, что сегодня в четыре в четыре в четыре, в шестнадцать ноль-ноль я приеду к тебе с рабочими звонила с утра но ты не снимала трубку на автоответчике пять напоминаний если тебя не будет дома сама придумай себе наказание» — было написано без знаков препинания.

Не надо к бабке ходить, чтобы догадаться, кто автор. Взбивая омлет, я позвонила Ане, но никто не брал трубку, потом стало занято, а потом снова никто не брал, и я отложила выяснение отношений до личной встречи.

Наевшись, я завалилась на диван в сытом отупении. Полчаса разглядывала выключенный телевизор. В конце концов нащупала пульт и нажала первую попавшуюся кнопку. Вдоволь налюбовавшись женским ток-шоу с темой вроде: «Мой муж постоянно рвет носки — как жить дальше?», я чуть было не выпустила завтрак наружу.

«Что меня ждет?» — вот в чем главный вопрос. Неужели я превращусь в одну из этих теток, в «говорящую голову», которые умеют только улыбаться, четко произносить слова и ходить туда-сюда? Которые получают хорошие бабки и за это прогибаются перед всякого рода начальниками и спонсорами точно так же, как официант терпит наглого, пьяного, некультурного клиента. Плохо, наверное, быть официантом. Или не плохо? Они же огребают кучу чаевых — получают больше, чем я. Ладно, пусть я буду снобом, — плохо быть официантом…

И еще все будут со мной ласковы и предупредительны, потому что я — «звезда», но за спиной будут шептаться — я умею только рот открывать, и будут правы? Я начну подхалтуривать в клубах, ужинать с богатыми поклонниками, которые будут размышлять: чтобы со мной переспать, надо предлагать деньги или нет? А моей заветной мечтой будет место ведущей в политических новостях, в которые я попаду лет через десять — когда образумлюсь и пойму, что блестящую карьеру, вроде той, что у Познера, делают раз в сто лет…

— Неужели все это для меня?

— Неужели…

— Что я, в конце концов, скажу маме?

Воспоминание о маме привело меня в чувство — ей пятьдесят шесть и она четыре года назад вышла замуж. К тому же стыд перед мамой, как показывает опыт, признак того, что я расклеилась и занялась яростным самоуничижением. Следует немедленно взять себя в руки… Дзынь-дзынь… это в дверь.

«Грабьте, убивайте», — подумала, открывая без «кто тамов».

— Ты чего? — замерла на пороге Аня. — У тебя вид, будто тебе сообщили, что у тебя СПИД.

За ней толпились трое мужчин и две женщины.

— А-аа… — заныла я и впустила их в квартиру.

— Ребята, вы пока тут осмотритесь, а мы поговорим, — попросила Аня рабочих и уволокла меня на кухню.

Скрывать было нечего, поэтому минут за пять я пересказала ей все свои страдания. Аня очень серьезно отнеслась к моим проблемам: села, подперла лоб рукой и сказала — самым кладбищенским тоном:

— Я тебя понимаю. Знаешь, у меня так было, когда я заработала первый миллиард. Ну, чувствуешь себя властелином вселенной, ну, можешь купить пентхаус, «феррари», яхту, теннисный клуб, завешать все тело алмазами от Картье… Но пропадает азарт, все кажется бессмысленным и пройденным и хочется лишь узнать ответ на один вопрос: «Зачем я здесь?»

— Измываешься над трупом, да? — прошипела я.

— А ты чего хотела? — Аня развела руками. — Советов «как обрести истину с помощью двухмесячного голодания»? Или «тридцать способов самоубийства»? Э-э! Может, у тебя похмелье? Жизнь-то, несмотря на тебя, прекрасна и удивительна.

Мне стало лучше.

— Ладно, — миролюбиво повинилась я. — Только ответь на один вопрос. — Она кивнула. — Как ты думаешь, я точно не блевота?

— Сейчас блевота! — воскликнула Аня. — Пойдем к мастерам.

Минут сорок мы пререкались с рабочими, вынуждавшими меня решать непонятные задачи: что делать с потолками — «выравнивать под линейку или просто размывать?», «будем ли стены шпаклевать или гипсокартон сойдет?», что мне по карману — «ветонит или цемент» и куда мебель… По отдельности я все понимала, даже смутно догадывалась, что такое этот гипсоветонит, но перемещение мебели не входило в мои планы — мне было уютно и так.

Я никогда не делала ремонт, кроме того раза, что сама клеила обои. Это место, где я клеила, до сих пор закрыто сервантом, и мне боязно его показывать: впечатление такое, словно там принесли кровавую жертву… Но Аня во все вникала и давала указания — скоро из маленькой комнаты мебель уже перетаскивали в большую, а кухню разобрали и выкинули на помойку. Это варварство лишило меня пятисот рублей и двух с половиной часов, а работнички пообещали завтра вечером составить список материалов и ушли.

— Ну ты представляешь, что начнется, когда вся эта твоя доисторическая побелка потечет на мебель? — словно прочитав мои мысли, отозвалась Аня. — Хочешь кататься — не жалей бензина. Ну я пошла.

— Ты куда? — удивилась я.

— У меня встреча, — отвертелась она. — Не забудь на днях сказать мне «спасибо». Все, пока. — И она ушла. Подбежав к окну, я подождала, когда Аня выйдет на улицу, и, высунувшись из окна, крикнула:

— Ань!

— Что? — Она повертела головой.

— Спасибо! Большое! — Я все-таки оценила, что она ради меня три раза волокла сюда бригаду.

— Ну наконец-то! Ты становишься человеком. Давай! — Она помахала пачкой сигарет.

Я отправилась на кухню, но тут зазвонил телефон.

— Я звоню на работу, а там говорят, что ты больше не работаешь! — взяла с места в карьер мама.

Я месяц не звонила маме! Летом это не так страшно — они живут на даче, но у них есть мобильный… Чтобы не выслушивать справедливые упреки, я соврала, что как раз к ней собираюсь — прямо в дверях стою. Я уговорила ее повесить трубку, но за это все-таки пришлось влезать в штаны и тащиться на Новослободскую.

— Расскажи о себе, — попросил Федя.

Я посмотрела на него так, чтобы он понял — нехорошо отрывать человека от жюльена из крабов. От восхитительного, нежного, сочного, свежего жюльена из крабов с поджаристой корочкой из мягкого сыра.

На бумажке, выдранной из сигаретной пачки, было написано:

Федя — симпатичный (!!),

тело(!!!),

богатый (!), (?),

не дурак (?),

секс (?),

чем он вообще занимается?

Плюсы — ремонт… Минусы (???). Странно.

В общем, я была взбудоражена до предела.

Проснувшись в семь утра, позвонила — пока Федя спал, я утащила его телефон — Ане, которая отказалась говорить, потому что я ее разбудила. Набрав Сашу, я ей все рассказала, и она прикололась, заявив, что тут и думать нечего — надо соглашаться, потому что все это «забавно» и что «она собирается лечь спать, только вернулась домой». Я даже подняла Андрея, который что-то проспал и, разозлившись сам на себя, прошипел, что ему некогда заниматься всякой ерундой. Отчаявшись, я и маму потревожила, но передумала и сказала ей, что потеряла фирменную зажигалку и типа не у нее ли я ее забыла.

Только я вернула телефон на место, Федя, как ошпаренный, вскочил с кровати и начал кругами бегать по комнате. Выяснилось, что таким образом он ищет носки, штаны и прочую одежду. Он со страшной силой опаздывал на какую-то встречу — запихнул меня в машину, даже не позволив кофе выпить. Причесывалась и просыпалась я по дороге, отчего настроение у меня было какое-то взъерошенное.

Подъехав к моему дому, Федя сказал, чтобы я собирала вещи и перебиралась к нему — домработница мне откроет, он ее предупредит. Он оставил номера всех телефонов, чмокнул в щеку и уехал на работу.

Поднявшись к себе, договорилась с рабочими. Они прикатили через полчаса: я как раз успела собрать все ценное и бесценное, оставила на автоответчике новые координаты, переоделась и обнаружила в холодильнике протухшую сметану — только открылась дверца, в нос шибануло гнилью. Оставив сметану как сюрприз для рабочих, захлопнула холодильник.

Рабочие заставили меня ехать прямо сейчас на рынок, и мы часа два покупали какие-то смеси, клеи, катки, скребки, кисти, шпаклевку… Пока я не озверела. Слава богу, что у мастеров была машина, старая «волга»-пикап — у местных таксистов были такие рожи, что я боялась вообразить, сколько они спилят за доставку всего этого строительного барахла. Отправив мастеров заниматься делами, я забрала сумки и поехала на работу с опозданием на два с половиной часа.

У Феди меня встретила толстая добродушная женщина лет пятидесяти. Она показала, как открываются замки, где что лежит на кухне и что находится в комнатах. Комнат было три: спальня, в которой я однажды спала, гостиная, еще одна спальня — видимо, для гостей. Кухня, спальня и гостиная были внизу, а моя комната, терраса и еще какие-то подсобные чуланы — наверху.

Когда женщина ушла, мне вдруг стало не по себе: я представила, как сюда врываются вооруженные до зубов грабители, выкорчевывают сейф с миллионом долларов, а меня потом во всем обвиняют. Тут что-то заверещало, и я чуть не заплакала, решив, что это сигнализация.

Но вместо ударов ломом и стрельбы услышала откуда-то Сашин голос: «…что уже со старыми подругами говорить не хочешь? или вы там совокупляетесь без перерыва? как у него — большой?». Сообразив, что голос доносится из автоответчика, я заметалась по квартире, но уже по дороге в спальню вспомнила, что домработница знакомила меня с телефоном, который в кухне, и, спотыкаясь о ковры, понеслась туда. Схватив трубку на «ну ладно, пере…», я крикнула:

— Алло!!!

— Ну как? Большой?

— Я одна! — Я все еще кричала. — Федя на работе.

— А где он работает?

— Понятия не имею.

— Ладно… У нас сегодня вечеринка. Соберутся мои друзья, не хотите присоединиться?

— Я точно хочу, а насчет Феди не знаю. Его как — брать?

— По желанию. Записывай адрес.

Только я повесила трубку, как из коридора донеслись странные звуки. Меня затрясло — в замке кто-то копошился. Я схватила в одну руку телефон, в другую бронзовую статуэтку и, дрожа от страха, бесшумно приблизилась к дверям. На лестничной клетке кто-то чертыхался — я же заперлась на все замки и даже засов задвинула.

— Кто там? — не выдержала я и быстро набрала 02.

Голос на лестнице спокойно и удивленно спросил:

— А это кто?

Врубившись, что стою рядом с интеркомом, я увидела на мониторе взлохмаченную женщину. В руках у нее были ключи. Отключившись от милиции, я спросила, что ей надо.

— Вообще-то Федю. Таня, откройте, это же я — Наталья.

«Наталья», — хмыкнула я. Но если она знает домработницу… хотя Татьяна только что ушла и эта Наталья могла намеренно дожидаться, а теперь, нарвавшись на меня, выкручивается. Если она грабитель, то уж, наверное, постаралась узнать, как зовут тех, кто бывает в доме.

Зазвонил телефон.

— Там к тебе рвется дама, которую зовут Наташа, — устало произнес Федя. В это время женщина в мониторе складывала мобильный. — Пусти ее. Перезвони, когда она уйдет.

Я открыла дверь, не успев ничего разузнать — Федя повесил трубку. В квартиру, едва щелкнул последний замок, решительно зашла нежданная гостья. Ей было лет тридцать — тридцать два. Ноздри у нее были слишком крупные, губы — чрезмерно толстые. Может, все дело было в тройной инъекции силикона, но верхняя губа у нее раздулась чуть ли не до носа. На дамочке были тертые джинсы на бедрах, майка с Мадонной в блестках и стразах, красная лаковая сумка. Черные волосы на макушке были вытравлены до белизны и по всей длине выкрашены темно-русыми прядями. Выглядела она круто, если бы не выражение лица — казалось, сейчас либо ее хватит инсульт, либо начнется эпилепсия.

— Вы кто? — спросила она резко и сипло.

— А вы? — ответила я.

— Я же сказала, меня зовут Наталья.

— Ну хорошо, а меня Вера. — Я закрыла дверь.

— Что вы здесь делаете? — она положила сумку на стол перед зеркалом.

— Открываю вам дверь, — усмехнулась я. Странная тетка.

— Понятно. — Она прошла в спальню. Обернувшись на пороге, соизволила объясниться: — Мне надо забрать вещи.

Я пожала плечами и пошла на кухню. «Может, это та самая гарпия-бывшая-подруга?» — гадала я, заливая кипятком растворимый кофе.

Только я успела намазать булочку плавленым сыром, предположительно гарпия-бывшая-подруга ворвалась ко мне, швырнула к стене бумажный пакет и так же резко попросила:

— Можно кофе?

Звучало это как ультиматум, поэтому я поставила перед ней чашку, банку с кофе, сахар и ложку. Она молча заваривала напиток, а я, послав приличия подальше, в упор наблюдала за ней.

— Можно узнать? — Ее манера речи начинала раздражать. Она как будто приказывала. — Вы новая Федина… — она запнулась. — Девушка?

— Вроде бы нет, — улыбнулась я.

Дама задумалась. Ей, видимо, хотелось что-то выяснить, но она не знала, с какого края подступиться.

— Знаете, Наталья, — я хлебнула кофе, — если вы хотите меня о чем-то спросить, лучше будет, если вы это сделаете прямо. Я просто Федина подруга, живу здесь, пока у меня не закончится ремонт.

— Давно? — оживилась Наталья.

— Полчаса. — Я посмотрела на настенные часы.

— А-аа… — рассмеялась она. — А я его любовница. Наверное, бывшая.

— Как это — наверное? — напряглась я.

— Вы, надеюсь, не рассчитываете?.. — снисходительно поинтересовалась она.

Все это начало меня бесить: я не хотела превращаться в «соперницу» — обмениваться с этой силиконовой фурией колкостями и едкостями, выясняя, кто более достоин хозяина квартиры.

— На что? — громко, даже слишком громко, рявкнула я, наклонившись к Наталье.

Она вздрогнула, кофе выплеснулось из чашки на скатерть.

— Вы… — растерялась гостья.

— Я не очень понимаю, Наталья, о чем мы с вами говорим. Такое впечатление, что вы зондируете почву, но понять ваши намерения я не могу и не хочу. По-моему, лучше будет, если вы все сами решите с Федей, а не будете выспрашивать, сплю я с ним или нет. Я вам еще раз повторяю — я его знакомая, живу здесь, потому что у меня в квартире склад строительных материалов и пять рабочих. И вообще, я не знаю, почему я перед вами отчитываюсь. — Я схватилась за сигареты, а Наталья отставила кофе.

— Можно? — спросила она человеческим голосом, показывая на сигареты.

Я протянула ей пачку.

Она как-то неумело затянулась. Закашлялась.

— Я легкие курю, — объяснила Наталья, хлопая себя по груди. — Я вам все объясню…

— А стоит? — я села, подложив под себя ногу.

— Ну… Не знаю, — неожиданно она улыбнулась.

Примитивное любопытство победило, и я все-таки выслушала леденящую кровь историю о ее романе с Федей. Во время захватывающего повествования я думала, что описаюсь, но держала себя в руках, чтобы не рассмеяться. Звучало все примерно так: когда Наталья познакомилась с Федей, она устала от двух видов мужчин — Альфонсов и Президентов Вселенной. Ее окружали олигархи, маэстро, тузы и шишки, с которыми она находила общий язык, получала удовольствие от общения, была на равных. С другого берега к ней подгребали юные, божественно красивые, спортивные и восхитительные любовники, но без определенных занятий и общественного положения. Тузы были достойными, но занятыми и озабоченными, молодые-красивые — недостойными, но ебливыми и веселыми.

И тут она встречает Федота (Федя оказался не Федором, а Федотом). Федот — молод, красив, горяч, у него собственная строительная корпорация, несмотря на то что ему всего двадцать девять («ух ты!» — подумала я). Глаза их встретились, и они тут же полюбили друг друга. Но Наталья забыла, что значит совместная жизнь не с олигархом и не с содержанцем — именно поэтому они расстались, — потому что она не сумела так построить отношения, чтобы не жертвовать ради семьи работой и наоборот.

А потом Наталья заявила, что хочет поговорить с Федей о возобновлении романа (Федя очень страдал, когда они расставались, но ей, Наталье, надо было всё хорошенько обдумать), я чего-то аж вздрогнула. Значит, меня отсюда могут запросто выпереть, и случилось это в первый же день приезда. Засранец Федя!

— Вы понимаете, отчего я так разволновалась, когда обнаружила здесь вас, — извинилась Наталья.

Зазвонил телефон.

— Да! — мрачно ответила я.

— Ну что ты не звонишь? — набросился на меня засранец.

— Да все хорошо, пьем с Натальей кофе, — сдержанно объяснила я.

— О-о!!! Я не знал, что это надолго! — наверное, так он извинился.

— Наталья, вас Федя, — сказала я в трубку.

Она бросилась к телефону, старательно делая вид, что совсем не волнуется. Говорили они минут десять, она вышла из комнаты, поэтому я не слышала о чем. После переговоров Наталья вернулась удовлетворенная. Я в это время обреченно сидела на кухне и готовила обвинительную речь типа: «Нечего выпускать меня, как наживку для твоих пассий».

— Сейчас приедет, — пропела она.

«Ага, — ответила я про себя. — Хорошо, что я вещи не успела разобрать».

С полчаса мы поддерживали светскую беседу о всякой ерунде, в которой Наталья разбиралась лучше всех: если она начинала говорить, то остановить ее мог только автомат Калашникова. Несмотря на то, что излагала она красиво и рассказывала об интересных событиях, я слушала ее без всякого внимания, нервно пила кофе и курила одну сигарету за одной.

Наконец хлопнула дверь, и в кухню влетел Федя. Он небрежно поздоровался с Натальей и вручил мне коробку в праздничной упаковке. Обрадовавшись, я быстро содрала обертку и увидела мобильный телефон — маленький и пурпурно-красный.

— Ух ты! — Я подпрыгнула и бросилась Феде на шею. — Как здорово! Спасибо!

Наталья смотрела на нас без удовольствия: она презрительно кривила губы и подергивала головой.

— Он подключен, — тыкал в телефон Федя. Обернувшись к Наташе, вздохнул — как-то с упреком — и сказал:

— Ну что, пойдем… поговорим.

Пока они беседовали в гостиной, я читала инструкцию к телефону и, полностью счастливая, думала: «Даже если это прощальный подарок со стороны Феди, это все равно очень мило». Скоро хлопнула одна дверь, потом другая, и показался взмыленный Федя.

— Что, — не отрываясь от телефона, спросила я, — натравливаешь на меня своих дам?

Федя покрутил у виска пальцем и сел за стол.

— Мне собираться? — я отложила новую игрушку.

— Куда? — не понял Федя.

— Домой…

— Та-аак… — Он закатил глаза. — Что она тебе наговорила?

— Да ну, — махнула я, поняв, что остаюсь. — Ерунда.

— Ее переклинило, что мы должны вернуться друг к другу, — пояснил Федя то, что и так было ясно. — Извини, я и предположить не мог, что она вот так завалится. Если бы тебя не было, я бы, наверное, обкакался, здесь ее обнаружив.

— Поедем к Саше на вечеринку? А, ты же Сашу не видел… Это моя хорошая подруга. Весело будет.

— Ну, поехали, — обрадовался он тому, что можно забыть о бешеных Наташах.

Это был самый бурный и внезапный секс в моей жизни!

Да-да.

Ура!

Оооо…

Я открыла дверь и зашла в квартиру. Бросила на диван дубленку, сняла ботинки и пошла искать Федю. В кухне его не было и в гостиной тоже. Я распахнула дверь спальни и то, что я увидела, заставило меня сначала глубоко вдохнуть, а после — нервно рассмеяться.

Федя торопливо залезал в тренировочные — от волнения он никак не мог попасть в штанину, а на кровати, в лифчике… видимо, она начала одеваться, но поняла, что это бесполезно: за три секунды найти в простынях одежду, привести себя в порядок и сделать вид, что ничего не происходит… сидела Саша и прикуривала сигарету.

Двух мнений быть не могло: я стояла как дура перед любовниками, один из которых был моим парнем, а другая — подругой.

— Скандал будет? — разрубила тишину Саша.

Я повращала глазами.

— Имеет смысл? — спросила я у нее.

— Я бы на твоем месте все бы здесь разнесла, — ответила она.

— Хорошо, — подчинилась я и швырнула в зеркальный шкаф бронзовую лампу.

Я перевернула комод, грохнула по его задней стенке торшером, смела с этажерки тонну керамических и стеклянных безделушек, бросила в люстру телефон. Федя боязливо, но стойко наблюдал за разгромом спальни, а Саша курила вторую сигарету подряд. Оказалось, что устраивать дебош — утомительное занятие: я вспотела и запыхалась, не успев даже на четверть выместить гнев.

— Я хочу поджечь кровать… — алчно сказала я.

— Это лишнее. — Саша оглядела комнату.

— Блин! — всплеснула руками я. — Какая чушь!

И Саша, и Федя, и этот бестолковый погром — все это казалось мне идиотизмом. Я оглядела их и подумала: «Что я здесь делаю? Лишняя-то — я».

— Федь… — я подошла к нему, — прости… — Чтобы не называть вещи своими именами, я обвела рукой разоренную спальню. — Я… В общем, на досуге собери, пожалуйста, мои вещи или Таню попроси… Я пошла. Пока! — Я обернулась к Саше.

Федя дернулся за мной, но я театрально — просто леди Макбет — остановила его жестом и ушла. Я бесцельно неслась по улице — поворачивала то налево, то направо… Вообще-то на свежем воздухе я надеялась успокоиться, но ярость, наоборот, нарастала с каждым шагом — я надеялась, что хоть случайный прохожий толкнет меня или наступит на ногу и даст мне повод наорать на него. Как назло, даже если мне кто-нибудь и встречался, все обходили меня стороной и при этом мило улыбались.

Видимо, с самого начала у меня был шок, а теперь я приходила в себя… и эта «Я», в которую я возвращалась, мне не нравилась. Она меня пугала. Меня обуревали миллионы чувств, и все эти чувства противоречили Уголовному кодексу.

В районе каких-то дореволюционных заводов, на другой стороне улицы, я увидела чудовищную сиреневую вывеску «Бар». Это навело меня на определенные размышления… Я перешла и толкнула дверь — белую, грязную, обшарпанную.

За облезлой пластмассовой стойкой скучала тощая барменша с иссиня-черными кудрями, с алой масляной помадой на губах и лихорадкой в углу рта. Я вдоль и поперек изучила распечатанное на машинке меню, покорпела над графой «виски», но решила не рисковать и попросила «московский» коньяк. Женщина оторвалась от места так, словно у нее на ногах были стопудовые гири, она чуть не свалилась от напряжения, когда ей пришлось тянуться за бутылкой.

Барменша наполнила рюмку, угрюмо пододвинула, но тут она узнала во мне звезду экрана и запыхтела от усердия. Перелила коньяк в другую рюмку — кристально-чистую, положила на блюдечко лимон, посыпала сахаром и даже поставила орешки. Я обрадовалась, что хоть с кем-то можно поговорить, пригласила барменшу выпить, та согласилась, и через полчаса мы уже были лучшими друзьями. Она рассказала мне о том, что ее Ашот — скупердяй и не собирается разводиться, я — о Феде и Саше… Но как только я поняла, что не могу больше пить без горячей закуски — желательно каких-нибудь пельменей в сметане и масле, затрепетал мобильный. По «SMS» Алиса сообщила, что меня все ищут на вечеринке в честь нашей программы, которая… я забыла! — сегодня и где я должна произнести что-нибудь торжественное.

— О! — обрадовалась я. — А жизнь-то продолжается…

— Что, в конце концов, здесь происходит? — сурово произнесла я и завалилась на стену.

Меня как будто уронили — стоять оказалось невероятно трудно: человеческие ноги для вертикального положения совершенно не приспособлены.

Всю оставшуюся жизнь, произнося слово «похмелье», я буду вспоминать этот самый день. Со мной было все: многочисленные признаки алкогольного отравления соединились и окрепли в моем обезвоженном теле. Наверное, человек не может вынести, когда его одновременно тошнит, шатает, то знобит, то швыряет в жар… раскалывается голова, трясутся руки, колотится сердце, льет пот, хочется пить, но от каждого глотка выворачивает наизнанку… давит глаза… зрение какое-то мутное, слабость невыносимая…

— Туалет работает?.. — пробормотала я.

Рабочие, которых я оторвала от завтрака — кефир и булки, — закивали. Я бросилась в ванную, выглядевшую совсем не так, как до ремонта — все в ней было в новых, в неожиданных местах и другого цвета. Нащупав унитаз, я бухнулась оземь… внутри все переворачивалось, желудок дергался спазмами, из глаз текли слезы, из носа — сопли… и главное, это никак не заканчивалось. Я устало оперлась локтем на край унитаза, вцепилась пальцами в волосы и время от времени чуть наклонялась вперед.

Через час мне стало нормально. Я вышла из комы: начала ходить, разговаривать и проявлять желания.

Экскурсия по квартире поразила — я ничего не узнавала. Это был дом какого-то нефтяного миллиардера или голливудского киномагната — я только руками разводила и ойкала. Злиться на то, что ремонт занял в два раза больше времени, показалось святотатством, а рабочие во главе с Машей — архангелами с заляпанными банданами вместо нимбов.

Стены выглядели так, будто сквозь одну краску проступала другая: сквозь зеленую — салатовая, через желтую — персиковая, сквозь персиковую оранжевая… Сработано было «под старину», но было ясно, что вся эта красотища сделана только что, причем за бешеные тыщи. Даже потолок был таким же: бежевый с коричневым.

Теперь мне надо только купить мебель, люстры, всякую утварь, шторы… В общем, все то, на что у меня не осталось денег.

Рассыпавшись в благодарностях и договорившись окончательно рассчитаться и принять квартиру через неделю, я потащилась на работу.

— Ну вот, смотри…

Мы блуждали по переулкам, прилегающим к Трубной площади. Оказалось, что погода хороша только из окна — красивые, пушистые хлопья снега мчались в лицо, залетали за шиворот, собирались в сугробы на плечах… и, вообще, было холодно.

— Ты вот такой умный… — продолжала я.

— Кто тебе сказал, что я умный? — перебил меня Паша.

— Извини, не хотела тебя обидеть, — огрызнулась я. — Но на дурака ты не тянешь. Вот что я имела в виду: ты прозорливый, наблюдательный и… пристрастный человек. Не в том смысле, что это плохо. На мой взгляд, это как раз хорошо. Но вот смотришь, хоть по тому же телеку, на разных людей, доказывающих, что они талантливые, хорошие, что они делают что-то стоящее, и думаешь — вот м…к м…ком, а туда же…

Меня взволновала тема «Я, люди и удача», а ко всему прочему, хотелось получше разобраться в Паше — вдруг он окажется поверхностным или же за его рассуждениями скрывается застарелая обида на весь мир.

— Я понимаю, о чем ты, — снова прервал он меня. — Я когда был ди-джеем, очень замечательно во всем разбирался. Говорил — это говно, это — шедевр, а вот этому за это руки надо оторвать. Но как только начинаешь делать что-то свое, проникаешься просто невероятным уважением к творчеству — даже самому отстойному — других. Понимаешь, что написать хоть одну, даже плохую строчку, — это ого-го как трудно, это совсем не то, что прочитать миллиарды чужих, самых распрекрасных строф и четверостиший. И еще понимаешь — если у этой одной бездарной строчки есть хотя бы десять поклонников, она достойна называться песней. Я только откровенную халтуру не люблю — по принципу «проглотят, куда денутся».

Мы помолчали и одновременно, не сговариваясь, завернули в переулок, ведущий к Пашиному дому.

— Вот я, например, хоть завтра, — заговорил Паша, — могу написать несколько стопудовых хитов. Это очень просто сделать — механизм ясен как божий день. Такая-то музыка, такие-то аккорды, гармония, тут — вот такую строчку вставить, здесь — другую. И все — гоп, е-е. Раскрутят на радио, снимут видео, отправят чесать страну… Но я знаю — это не мое, а если душа не лежит, выйдет никому не нужная дрянь, и обо мне все через пару лет забудут. Даже если ерундой занимаешься, надо чтобы от души шло, а не через руки.

Подловив себя на странной мысли, что хочу быть рядом с ним — поддерживать его, делить радости и трудности, и чтобы он меня тоже поддерживал, и чтобы вместе — навсегда, я даже как-то перепугалась.

— Варенье можно здесь купить. — Паша потянул дверь магазинчика.

Мы купили варенье — смородиновое и клубничное, а еще сахарные сердечки, сухари с изюмом, ванильные сушки и вприпрыжку, высоко задирая обледеневшие ноги, побежали к нему.

Кое-как разобрав комнату — сложив всю аппаратуру в кучу, накрыв ее пледом, застелив матрас покрывалом и включив обогреватель, мы устроили чаепитие прямо на постели. Включили телек, по которому заканчивался сериал про убийства.

— Блин, опять про маньяка пропустил! — расстроился Паша.

— Ты смотришь «Ментов»? — с излишней осторожностью спросила я.

Благодаря английской школе, филфаку и знакомым интеллектуалам в пятом поколении мне до сих пор хочется оправдываться за то, что я смотрю телевизор, пачками глотаю детективы и слушаю Аллу Пугачеву. То есть мне, конечно, наплевать — кто что по этому поводу думает, но все-таки, несмотря на то что мне якобы плевать, я до сих пор занимаю оборонительную позицию, если меня уличают в пристрастии к «Тайнам следствия».

— Как ни обидно, нет, — ответил Паша. — То есть смотрю, но редко. Почему-то именно в это время меня нет дома. Вчера ухватил самый конец первой части про серийного убийцу, а сегодня не успел.

— В семье Ивановых не знают, что такое зубная боль… — донеслось из телевизора.

— Потому что папа напился и выбил всей семье зубы, — продолжил Паша.

Я расхохоталась.

— Слушай, — заинтересовалась я. — А вот если бы ты решил продать душу и плодить хиты, как кроликов, ты бы какое амплуа выбрал?

— О! — обрадовался Паша. — Только шансон! В смысле то, что у нас называют шансоном — блатные романсы. Я бы дал такого жара, такие бы сиротские песни сочинял, что все зеки рыдали бы.

— Только тебе надо было бы отрастить бороду…

— Борода у меня растет клочьями — эта часть образа отменяется, — заявил он. — Я бы отпустил усы и подстригся налысо.

— А как бы ты одевался?

— Офигенно! Я бы стал таким пижоном! Ходил бы в белом костюме с отливом, под ним — красная рубашка, ботиночки ручной работы, на шее голда в три пальца, руки — в алмазах. Ездил бы на черном лимузине, женился бы на красавице с десятым размером и сделал бы такую обстановочку в квартире — стиль «Версаче».

— Ага, — подхватила я. — И чтобы на стенах портреты родственников в исторических нарядах — у меня даже художник знакомый есть, и рамы — с позолотой и амурами.

— Да, и все это здесь, в этой квартире, — развеселился он. — И стенка непременно черная, с золотом и самым дорогим сервизом на двадцать четыре персоны.

— И солярий в углу, тоже самый навороченный! Типа — чем мы хуже Дональда Трампа.

Так мы развлекались, пока Паша не переключил на Non-Stop TV. На экране замелькала вчерашняя Римма из «Ночных снайперов», я, Алиса, мои откровения со сцены, потом снова я, уставившись в камеру косыми от пьянства глазами, сказала: «Алиса — тупица». После показали Алису, произнесшую что-то жизнеутверждающее, утренних ведущих, Ларису: все они были такие миленькие и приветливые по сравнению со мной… То ли я и впрямь чудовище, то ли это заговор…

— Не нервничай. Когда… если… я стану знаменитым, — утешил меня Паша, — тогда пусть хоть в людоедстве обвиняют. Буду самым скандальным исполнителем — начну со всеми ругаться и всех поносить.

Я посмотрела на него и подумала, что продала бы душу дьяволу… нет, не продала бы, но точно заложила бы под низкие проценты… за то, чтобы он бросился на меня, заключил в объятия… Паша был таким притягательным. Таким соблазнительным, но в то же время отчужденным, что я совершенно запуталась. Если я ему не нравлюсь — как женщина, то зачем, спрашивается, он со мной валандается? Если нравлюсь, то почему он ютится в углу матраса — в противоположном от меня углу? Что не так? Прикинув, имеет ли смысл предпринять попытку штурма, я застеснялась, испугалась поражения и решила — пусть все развивается естественно.

Но естественности, к сожалению, добиться не удалось. Как только мы оказались под одеялом, я потянула к нему свои похотливые ручонки, Паша меня обнял, мы расцеловались… Но во всем этом чувствовалось напряжение.

— Что такое? — взвизгнула я.

Вообще-то, мне хотелось, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно — как у психотерапевта, но вышло истерично и противно.

— Я волнуюсь, — произнес Паша.

— Почему? — недовольно спросила я.

— Потому что ты мне очень нравишься, — сказал он.

— И?..

— Я переживаю, потому что ты меня больше возбуждаешь здесь, — он положил руку на сердце, — чем там. Я не импотент, — ответил он на мой недоверчивый взгляд. — Я правду говорю. Ты же можешь потерпеть? Или это для тебя так важно?

— Важно, — буркнула я, — но я потерплю.

Из его объяснений я ничегошеньки не поняла, но расспрашивать отчего-то не хотелось. Чувствовала я себя неловко. Тем более я слышала — с мальчиками такое бывает, если они влюбляются. С одной стороны, это хорошо, а с другой — непонятно. Может быть, я ему вовсе несимпатична, или резко разонравилась, или у него проблемы… И мне хотелось его безумно. Прямо сейчас. Решив в конце концов, что все в моей жизни — через пень колоду, на этом смирилась и заснула, погрузившись в какие-то мутные эротические грезы.

Суббота!!!

Проснувшись, я отчего-то сразу же обрадовалась жизни. Мне хотелось начинать все заново, меньше курить, не пить спиртное, заниматься каждый день по тридцать минут гимнастикой, заваривать травы… Решив, что в спорт надо входить постепенно, я потянулась — так старательно, чтобы это сошло за упражнение, и от чрезмерного энтузиазма перевернула чашку, которая стояла на полу. Чашка со вчерашним чаем опрокинулась в корзинку с сушками, я бросилась все это спасать и уронила открытую банку с вареньем.

— Доброе утро, — показался из коридора Паша.

— Вызывай МЧС, — попросила я, указав на разрушения.

— Слушай, — Паша не уделил никакого внимания размазанному по полу варенью. — Меня приглашают в гости…

— А, ну я пойду… — заспешила я.

— Давай вали и забудь мой номер телефона. — Он сложил руки на груди и облокотился на стену.

— Э-ээ… — растерялась я.

— Ты со мной поехать не хочешь? — улыбнулся он. — Я вообще-то это имел в виду, а не то, что тебе надо уходить. Если, конечно, за ночь ты не передумала общаться со странным парнем, который почему-то не переспал с тобой в первый вечер.

— Паша… — Я собралась было выяснить отношения, но передумала.

Ощущала я себя совершенно по-домашнему — как будто мы уже лет пять живем вместе и собрались, как обычно, в выходные подышать свежим воздухом. Мне было уютно. И спокойно. И отчего-то — я и сама не решалась признаться отчего — очень не хотелось расставаться с Пашей. Отбросив вздорную мысль, что он надо мной издевается — в смысле всего, я обрадовалась, что не надо тащиться домой и в одиночестве думать о том, что значит его поведение и как он ко мне относится.

— То есть вы уже десять дней живете в одной квартире, спите в одной кровати, но у вас нет секса? — хихикает Аня.

— Да! — отвечаю я с таким восторгом, словно признаюсь в том, что ношу в чреве своем долгожданного младенца.

Последние дней пять… ну да — пять дней, с понедельника по пятницу… это не считая выходных — с ними семь… я пребываю в невменяемом состоянии. Прихожу на работу в любовном экстазе, ношусь, как заведенная, по коридорам, полностью доверяю Юлиной совести — в смысле редакционных материалов, и постоянно с кем-то общаюсь. Все это — чтобы дожить до вечера. Чтобы день прошел незаметно, а потом за мной заехал Паша и мы бы снова оказались вместе. На этот раз я заставила Аню приехать в Останкино, и в сотый раз — не ей, а вообще — пересказываю историю наших странных, но захватывающих чувств.

— Наверное, — Аня озадаченно покачивает головой, — это какие-то идеальные человеческие отношения далекого будущего, когда всякого рода животную похоть заменит высокодуховная связь… но… я что-то не очень врубаюсь. У него не стоит? Как он вообще все это объясняет?

— Так, — рассказываю я. — Что я для него так важна, что он не может от переживаний со мной переспать. Ему нужно прийти в чувство… и все такое.

— А ты?

— Ну… — пожимаю плечами я. — Я время от времени устраиваю сцены, за которые мне потом стыдно. Мы созваниваемся каждые полчаса, шлем друг другу письма по мылу, общаемся по ICQ и, вообще, не можем прожить друг без друга ни минуты. Он приезжает сюда обедать, иногда привозит меня пораньше, и мы здесь завтракаем…

— Н-да? — замечает Аня.

— Аня, — я сжимаю кулаки. — Иногда я сама не верю, что такое бывает, что все это не идиотизм, что он — не импотент, что я действительно не могу прожить без него ни секунды… Я не знаю, как так вышло — наверное, с первого… нет, со второго раза… но я совершенно точно уверена — этот человек для меня все. Понимаешь, есть такие вещи, в которых невозможно сомневаться, когда разум и здравомыслие — лучшие враги, когда ты живешь только чувствами, и все это — не затмение, а истинная правда. Если бы я думала головой, я бы сейчас обедала в «Трех свиньях» — там дороже, с Егором или… Федей каким-нибудь, и считала, что здорово устроилась, потому что они — хорошая партия, у них все правильно, у них все и стоит, и лежит, когда нужно и где нужно. Но я хочу быть только с ним и не потому, что с ним все непонятно — типа, знаешь, я фанат препятствий и прочих закавычек — нет! Все, что он говорит, мне близко, я полностью разделяю все его убеждения, пристрастия, шутки, мнения о людях — мы как будто две половины… извини за банальность… но мы и правда как будто две половины, которые кто-то разделил и заставил нас всю жизнь искать друг друга.

— А-аа… — Аня задумывается над моими страстными речами.

— Понимаешь, Ань, — продолжаю я. — Я сейчас пребываю в полнейшей уверенности, что солнце светит только для нас обоих, что, вообще, весь мир придуман только для того, чтобы мы в нем родились и встретили друг друга. И я не боюсь показаться ни глупой, ни пошлой, ни влюбленной, как кошка — я вообще ничего не боюсь, кроме того, чтобы загадывать.

Аня ничего не ответила — она молча разглядывала тарелку с остатками салата.

— Ань, — обижаюсь я. — Тебе совсем по барабану то, что я говорю?

— Нет, дорогая Вера, — тоже злится она. — Мне отнюдь «не по барабану» то, о чем ты говоришь. Просто единственное, что я могу — порадоваться за тебя, а радоваться сейчас, извини, рановато. Советовать смысла не имеет — ты сама знаешь, что делаешь. Так что я просто буду молча за тебя переживать и готовить — на все случаи жизни, свое плечо, на которое ты всегда сможешь опереться. Понятно?

За неспешными девичьими беседами мы просидели три часа. За это время мы выпили бутылку мартини — мы подсчитали, сколько коктейлей заказали, и выяснилось, что в общей сложности мы высосали 750 гм. За это время мы неоднократно произнесли «я тебя ща всю правду скажу…», признались друг другу в любви, вспомнили всех мужчин, с которыми мы когда-либо занимались сексом, и всех их уличили в полнейшем ничтожестве.

Очнулась уже у Паши — я падала ему на руки и пыталась объяснить, почему именно я такая пьяная — от любви к нему. Выходило плохо — с губ срывались какие-то «а они… мы… и тут этот». Трудности начались, когда Паша сначала снял с меня кофту, а потом юбку и обнаружил, что на мне нет трусов. Так как я не могла дать подробный ответ, почему я без трусов — хоть и в колготках, Паша принялся как-то очень уж сердиться. Особенно его злило то, что меня отсутствие трусов страшно веселило. Правда, после того как он бросил оземь компьютерное кресло — так, что из кресла вывалилась ножка, а колесики разлетелись, я очухалась и заявила, что он деспот. После чего деспот совершенно разошелся — он перебил все чашки и выбил ногой дверь в коридор… то есть так по ней ударил ногой, что она сорвалась с петель, а я стала быстро трезветь. Я попыталась дозвониться Ане — у нее, как нарочно, было занято. Минут через двадцать я все-таки ее нашла, и она сказала, что в туалете я орала, будто трусики-танга — жуткий отстой, врезаются в попу, натирают и вообще мешают жить. Кто-то посоветовал мне их снять, и я сняла. Вот и все. Выслушав от Ани эту историю с самого начала, Паша угомонился, но тут я — нечаянно! — подлила масла в огонь.

— Ну что ты, право, — произнесла я, слегка заплетающимся языком. — Тоже мне трагедия — ходить без трусов! Ты думал, я тебе с кем-то изменила?

— И это тоже, — пока еще мирно ответил Паша. — Но я вообще против хождения без трусов. И не могу представить, чтобы моя девушка разгуливала без трусов, как последняя дура!

Я всего один раз вышла из дома без трусов — насмотревшись лет в шестнадцать «Основного инстинкта»… или когда там… надеюсь, что это было в шестнадцать, потому что позже быть такой дурой — это приговор… Вот, это было всего один раз, и на мне была такая тонкая шелковая юбка, что я боялась присесть — было страшно душно и жарко, и все потело.

Но вот именно сейчас мне почудилось, что деспот Паша выступает против права любой свободной женщины ходить без трусов, когда ей вздумается, тем самым ущемляя мои личные убеждения, и право выбора, и… Чего «и» я так и не успела придумать, потому что спросила:

— И что, если бы я пошла на улицу без трусов, то ты бы что, а?

Деспот не удостоил меня ответом. Не останавливаясь на мысли, что более бессмысленную дискуссию трудно придумать, я настойчиво гнула свою линию.

— Ты бы что, со мной расстался? — подсказала я.

— Да! — рявкнул Паша, которому, видимо, все это осточертело. — Расстался бы и сделал себе лоботомию!

Но повод уже был, и остановить меня могла только бомба с нервно-паралитическим газом, угодившая в эту квартиру.

— Вот что я для тебя значу! — закричала я и швырнула в стену пепельницу.

Может… Скорее всего, именно потому, что я давно не занималась любовью — а гормоны в это время устраивали внутри меня жуткий дебош… я, собственно, и затеяла весь этот высосанный из пальца скандал. Но ругались мы, несмотря на ничтожную причину, знатно — расшвыряли всю мебель, даже бросились друг на друга с кулаками… Единственное, что я умудрялась оберегать, — кучу Пашиной аппаратуры и его пах, по которому я едва не засадила ногой, но вовремя промахнулась, подумав о том, что, возможно, он мне когда-нибудь понадобится. В конце концов, Паша меня повалил животом на матрас, заломил мне руку за спину и попросил:

— Успокойся, пожалуйста…

Как только пришла пора признать свое поражение, я сделала вид, что мне везде больно, особенно в заломленной руке, и расплакалась. Паша еще некоторое время меня не отпускал — видимо, боялся моего коварства, но, убедившись, что я полностью выплакалась и теперь сопли рекой текут на пододеяльник, разжал хватку и принес салфетки. Тут же почувствовав себя неблагодарной идиоткой и психопаткой, я одновременно поняла: Паша — единственный, кто на удивление стойко выдерживает мои истерические приступы и прочее буйство. Это можно объяснить тем, что он меня понимает как психопат психопата, но даже если он — такой же, как я, то это лишний повод любить его еще больше. И тут — от сильных и возвышенных чувств — я снова разревелась.

Как алкоголик со стажем, я, очнувшись в десять утра, заставила себя обратно заснуть — чтобы во сне пережить похмелье. Правда, я добежала до кухни и горстями закинулась аспирином, анальгином и даже какими-то витаминами — чтобы потом ничего не болело. Встала в три, устроила себе баню: набрала в ванну кипятка, добавила в него хвойную пену и плескалась, пока не поняла, что все мои шлаки уже плавают снаружи. Паша оставил на унитазе — там, где я бы точно нашла, — трогательную записку: «Верочка, милая моя, как проснешься позвони мне по…» номера телефонов… «я на студии — свожу треки, у меня сегодня выступление на вечеринке. Буду часам к шести. Скучаю очень, думаю о тебе все время. Пока, твой деспот». Записку я взяла с собой в ванную и время от времени перечитывала.

Паша объявился в восемь, голодный и взмыленный. Мы пообедали, посмотрели «Мои голубые небеса», чуть опять не довели меня поцелуями до истерики, а потом пришлось очень быстро собираться на вечеринку, потому что оказалось — наш будильник остановился, и было на два часа позже, чем надо.

Мы копошились, как двухмесячные щенки — лениво, сонно и неуклюже. Вообще-то между нами что-то произошло, но это было совсем не так, как я ожидала.

Паша вдруг решил мне доказать, что он — образцовый мужик. Он так меня молотил о кровать, что меня укачало хуже, чем на американских горках. От подобного напора я немного охладела, меня снова замутило, и я больше думала не о том, что «мы вот, ура, наконец-то»… а о том, как бы не загадить кровать. Паша учуял неладное и сник. Мы нежно полежали, пообнимались… медленно начали заново, но я была какая-то напряженная: все время старалась его не спугнуть и не расстроить, а Паша, видимо, тоже думал о чем-то постороннем.

— Что-то не то? — спросила я, остановив его.

— М-мм, — промычал он.

— Может, в следующий раз? — предложила я.

— А, да-да, — спохватился он, лег на бок и замолчал.

— Паш, — я потрясла его за плечо, — ты чего?

— Мне неловко, — сказал он, с интересом разглядывая узор на простыне. — Ты так этого хотела, а все обломалось.

Я погладила его по щеке.

— Ну и ладно, — улыбнулась я. — Ерунда.

По-моему, он не ожидал от меня подобной деликатности, но так как я была вся из себя искренность и нежность, Паша понял, что истерикой ему не угрожают.

— Понимаешь, — оживился он. — Я тебе уже сто раз объяснял, но, конечно, это не так просто понять… Ты для меня много больше, чем просто девушка, с которой я хочу провести ближайшие полгода.

— Да-да, — кивнула я.

— Не хочу произносить громкие слова, но придется, потому что иначе ты не успокоишься. — Он явно нервничал. — Мне проще… только не пойми меня превратно… вообще с тобой ничего не иметь, чем потусоваться и расстаться. Это меня уничтожит.

— Почему? — Я была в легком шоке.

— Я тебя люблю, — сказал Паша. Обычным таким, будничным тоном.

Я повернулась к нему всем телом.

— Что?

— Я тебя люблю, — повторил он.

— Как это? — не поняла я.

У меня есть личный кодекс чести — я столько раз обжигалась на вот этих вот «люблю»… в том смысле, что мне так часто казалось, что вот сейчас-то я «люблю», а тогда, прошлый раз, было «не люблю», а раз «люблю» — надо в омут с головой, и когда снова «не люблю», это уже не «не люблю», а «ненавижу, урод, подлец!»… И я решила до последнего не признаваться даже самой себе, что люблю кого-то, и не верить скоропалительным признаниям, потому что тогда легче будет разочаровываться.

— Я понимаю, как выглядит мое поведение со стороны, — все еще говорил он, хотя слова уже потеряли всякий смысл. — Ты хотела со мной переспать, а я не смог поступить как настоящий мачо… Мне показалось это неправильным. Переспать-то можно с кем угодно…

— Да? — злобно спросила я.

— Я не в том смысле, что затаскиваю в постель все, что ползает! — возмутился он. — Просто иногда сначала бывает секс, а потом уже решаешь, можешь ли ты выдержать с этим человеком больше трех секунд… А бывает, что сначала ты думаешь о чем угодно, кроме секса, просто потому, что вот это «что угодно» сильнее, чем…

Мы закурили и помолчали.

— Кстати, почему ты меня игнорировал на этой дурацкой вечеринке?

— Я тебя не игнорировал, — вздохнул он, — просто я был занят.

— А эта… Японка?

— Карелка, — поправил он. — А что мне надо было написать на груди кровью: «Осторожно, злая Вера! Не подходи — убьет»? Мне положить на нее — она просто со мной говорила, она мне самому не очень нравится. Но она моя знакомая, ничего плохого мне не сделала, и у меня не было повода сказать ей «пошла вон!».

— А по-моему, был. Повод. Не в смысле «пошла вон», но можно было дать понять, что хочешь побыть со мной.

— В общем-то ты права, — признался он. — Извини.

— Тогда ты меня тоже извини.

— Извиняю.

— И я тебя.

Паша выключил свет, и мы легли, поджав колени, лицом друг к другу.

— Подумай обо всем серьезно, — попросил он. — Я боюсь, что ты со мной переспишь и бросишь.

— Ха-ха, — рассмеялась я. — Я что, в роли искусительницы?

— Нет. Это я в роли искусителя. Ты просто еще не знаешь, что тебя ждет. Я — монстр секса, разойдусь — взвоешь! Ты обещаешь подумать о том, готова ли ты каждый день смотреть на мою небритую физиономию, варить мне котлы борщей, воспитывать моих неуправляемых детей и подлизываться к моей привередливой маме?

— А ты будешь валяться на диване, чесать пузо, сплевывать на пол семечки и любоваться своим единственным альбомом, который будет висеть у нас на стене в золотой рамочке?

— Да, а ты будешь врываться ко мне с руками по локоть в тесте и орать, чтобы я починил миксер. А я, в свою очередь, кину в тебя пепельницу и крикну на всю квартиру: «Не мешай, не видишь, что ли, я занят! Я творю, думаю!»

— А тут завопит наш младшенький…

— Потому что старшенький вместо молока подсунет ему клей «ПВА»…

— Паша… — прошептала я.

— Что? — Он тоже перешел на таинственный шепот.

— Я тоже тебя люблю.

— Вера, — он все еще шептал. — Я тебе сказал, что люблю тебя, не для того, чтобы обязать тебя к чему-то. Я просто люблю тебя.

— И я. Я тоже просто люблю тебя, хотя ты мне и не веришь.

— Только не торопи меня, хорошо? — попросил он, обнимая меня. — Все образуется.

— Или мы купим тебе искусственный член, — не удержалась я, за что Паша укусил меня за мочку уха.

Если ты звонишь человеку раз триста за пять часов то домой, то на трубку, а он ни разу не отвечает… Мысли изменяются каждые двадцать звонков.

Первая двадцатка — спит?

Вторая — черт!

Третья — где он шляется?

Четвертая — он же на студии, записывается! конечно! он не слышит!

Пятая — а почему он сам не звонит?

Шестая — х…! м…! г…! да и…!

Мне, конечно, приходило в голову: могло что-то случится: авария, покушение, ограбление… Я представляла: вот он выходит из квартиры, а в подъезде — двое в кожаных куртках и черных шапочках… блестит нож… сдавленный крик… вырванный с карманом кошелек с двумя сотнями рублей, топот убегающих ног, а он лежит на холодном полу, истекая кровью, думает обо мне, о том, что все так глупо закончилось, не начавшись, а за дверью первой квартиры пугливая старушка вызывает милицию…

Воскресенье, то есть вчера, мы провели в грезах о том, как будем обставлять мою квартиру, как переедем ко мне, а из его жилья сделаем студию — он будет ходить на работу, а потом возвращаться ко мне домой… к нам домой… и сочиняли, как лучше оформить студию — в офисном стиле или в домашнем. Рабочие торжественно передали мне ключи и пожелали счастья, на что я потупилась и, кажется, даже покраснела. Все было чудесно, и все это — переезд, какое-то там дальнейшее будущее казалось таким настоящим… а теперь он не звонит, а я звоню и не могу дозвониться, и все это свинство, и я не понимаю, что происходит!

Чтобы окончательно не распуститься прямо на глазах у злорадных сотрудников, я схватила дубленку и выбралась на улицу — мороз укрепляет психику. Поежившись на холоде, решила, что поеду домой — ждать вестей, но на Садовом передумала и развернула такси к Цветному. Мне попался особенно вредный водитель, бурчавший о том, что лишние двести метров рушат все его планы. Он чуть ли не силой вырвал у меня дополнительную мзду, усилив подозрения, что сегодня — не мой день.

У Паши горел свет.

«Ура!» — воскликнула я и помчалась по лестнице, обивая о ступеньки носки ботинок. Я осаждала дверь не меньше получаса, ожидая, когда же наконец закончится шуршание по ту сторону квартиры. Разъярившись, я перешла на крик: «Немедленно открой! Ты что о себе думаешь! Что за хххх…!»

Безрезультатно.

Секунд за тридцать в моем воображения предстали все самые отвратительные сцены из порнофильмов, почти целиком, включая «Калигулу» и «Глубокие глотки-2». Вообразив, что Паша голыми руками трогает какую-нибудь дебелую корову за грудь, а эта самка прижимается к нему накаченными бедрами, я… тяжело дыша, вышла на улицу. Света в окнах не было. Озверев, я слепила снежок и бросила в правое окно. Попала, но, к сожалению, не туда — угодила прямо в кошку, торчавшую в проеме соседской форточки. Пришлось делать ноги, пока хозяева кошки не вылетели на улицу с гранатами и пулеметами. От злости и недоумения я пробежалась чуть ли не до Чистых прудов.

Добравшись до дома, устало села в кресло прямо в дубленке. Я совершенно выдохлась — и душевно, и физически. Мне хотелось вот так, в верхней одежде и ботинках сидеть здесь неделю, не шевелясь, не включая свет. Зазвонил телефон. Я механически сняла трубку.

— Да, — сипло рявкнула я.

— Ой, привет, видела тебя по телевизору, хороша, хороша, только знаешь что…

— Оля, ты? — спросила я минут через пять, когда наконец возникла пауза.

— Не узнала, богатой буду, — хихикнула она. — Мы тут с Ирой сидим, тебя вспоминаем…

Ира и Оля — мои подружки детства, обе общаются — и со мной, и друг с другом, по привычке. Ни о какой общности интересов или хотя бы взаимном внимании и речи быть не может — мы настолько разные, что я вообще не понимаю, отчего до сих пор отвечаю на их звонки. Я им нужна лишь как материал для сплетен: «Бедная Вера! Нам-то с тобой легко судить — у нас-то все в порядке, а вот у нее всю жизнь так — не слава богу, помнишь, как она еще во втором классе…»

— Недобрым словом? — ухмыльнулась я.

— Как вообще дела? — поинтересовалась она, не обратив внимания на иронию.

Оля спрашивает «как дела», только чтобы пересказать, как она провела то время, что мы не виделись. И на этот раз она себе не изменила.

— Представляешь, я неделю назад…

— Оля, — перебила ее я, — у меня все ужасно. Меня, кажется, бросил любимый человек, и я чудовищно страдаю. Мне нужны дружеская поддержка, внимание и участие.

— А… Бывает. Ну так вот… — вернулась она к своему «неделю назад».

— Оль, ты чего, не слышишь? — настаивала я. — У меня трагедия!

— Да. — Она, видимо, поняла, что из меня плохая собеседница: я наотрез отказываюсь слушать, как она неделю назад увидела на Тверской потрясающие сапоги, чуть было не купила, а потом нашла такие же на рынке Динамо — в три раза дешевле. О чем расскажет Оля — наперед известно. — Может, я тебе перезвоню?

— Не, не надо, — разозлилась я. Раз все меня бросают, могу же я хоть чуточку побыть жестокой? — Не звони мне больше. Никогда.

— Как это? — обалдела она. Значит, она иногда слушает, что ей говорят.

— Вот так. Не хочу с тобой общаться. Ты не друг, а просто калл, — отрезала я и ударила трубкой по телефону.

В голове мелькнуло решение. Отчего-то мне показалось, что единственное спасение — немедленно позвонить маме и выплакать ей все мое несчастье. До того я ни разу не делилась с мамой любовными делами, но сейчас… ни с того ни с сего… поняла — есть всего один человек, от которого я хочу помощи и в чьей поддержке нуждаюсь.

Уже в такси набрав мамин номер, я сказала, что еду.

— Что-то случилось? — догадалась она. — У тебя голос нехороший.

— Приеду расскажу. — Я смотрела в спину водителю. — Мам.

— Да?

— Ты меня ждешь с нетерпением?

— Ну конечно, деточка!

Черт, как здорово, если в двадцать восемь лет есть кому назвать тебя деточкой.

Я — образец выдержки, силы воли, чувства собственного достоинства и душевного равновесия. Два с половиной часа не звоню Паше. Оставила дома мобильный. Правда, единственное, что заставляет меня не выскочить прямо сейчас из кресла, срывая с головы всю эту фольгу, и не броситься прямо в свитере на улицу… — надежда, что вот приду домой, а там, в памяти телефона, — миллиард звонков и сообщений. Несмотря на то что где-то в под-под-подсознании пульсирует страх: «Он не позвонит не то чтобы сегодня, а вообще никогда!» — я не хочу об этом думать, потому что при таком исходе сразу умру от горя.

«Ничего, ничего, — утешаю я себя. — Скоро я буду медовой блондинкой с золотистыми, русыми и платиновыми прядями, с челкой до половины лба и загорелой после солярия кожей». Образ я передрала с Анжелины Джоли в «Прерванной жизни» — мне хотелось стать неотразимо-сексуальной и в то же время не очень такой… гламурной.

Если бы еще так же просто, как прическу, можно было изменить фигуру — на подтянутую, аппетитную, соблазнительную… спереди Летиция Каста, сзади — Моника Белуччи… я была бы счастлива. Сегодня утром я купила новые джинсы и поняла, что надо чаще ходить… хотя бы просто ходить. На работе я один час стою, а все оставшееся время либо жую сухарики перед компьютером, либо обедаю.

«Ууу, может, спросить у Алисы телефон того массажиста-жыровыдерателя?»

Парикмахерша несет кофе и пепельницу. Мама вынудила меня пойти в дорогой салон. Я, когда увидела цены, с непривычки чуть не закричала: «Как вы посмели?» Все, что со мной сделают, вылетит в двести долларов — жуть как много, но мама заявила, что один поход в классную парикмахерскую стоит года лечения у психиатра.

Малой кровью отделаться не вышло. Только мы с Андреем вынырнули из закутка, и я бочком потянулась к выходу — уперлась в Алису.

— У тебя есть что-нибудь от головы? — спросила Алиса.

— Ножовка, — нехотя ответила я.

— Ну, болеутоляющее, — заныла она, делая вид, что над подобными шуточками она уже лет двадцать как не смеется.

Порывшись в сумке, я нашла замызганную таблетку нурофена.

— Мигрень? — поинтересовалась я из вежливости, к тому же надеялась, что Алиса расскажет, как ее вчера два часа били головой об стену.

— Да мы с Олесей Пашу в Тверь провожали, — исподлобья посмотрела она.

— Какого Пашу? — спросила я, хотя, конечно, догадалась какого.

— Нашего общего друга, — гаденько хмыкнула она. — Я так рада, что у них с Олесей все налаживается.

Это был соблазн — тряхануть Алису за плечи и взвыть «что, твою мать, налаживается?», но я не поддалась искушению и спокойно пожала плечами — вроде мне-то что за дело? Но, видимо, ради этого Алиса и затеяла беседу — она сама мне все выложила.

— Я так переживала, когда они расстались! Они так друг другу подходили. Но у Олеси характер, конечно… — Она закатила глаза. — Паша ни с одной женщиной, кроме нее… но у него куча поклонниц, девочек-фанаток, — Алиса так посмотрела на меня, словно я по возрасту годилась в девочки-фанатки. Лестно, конечно, с одной стороны… — Олеся жутко ревнивая — устроила сцену: что, мол, ты себе позволяешь. И хлопнула дверью…

Я уже не очень внятно понимала, что она там говорит: смотрела на нее и не видела. Глаза у меня от злости остекленели: я понимала, это говорится нарочно для меня, а вовсе не из желания «порадоваться за подругу».

— Паша так изменился, — втыкала в меня булавки Алиса. — Он без Олеси перестал на себя походить. Я даже сначала испугалась — просто тень. У него ни с одной женщиной после Олеси не получалось. Я вообще-то его давно не видела, но у нас столько общих знакомых…

Это меня добило. Она вылила на мою свежую рану бутылку с уксусом. У меня был болевой шок, и я не могла больше продолжать эту идиотскую, унизительную беседу.

— Алис, прости, все это, конечно, необыкновенно интересно, но я тороплюсь. — Я старалась, чтобы голос не звучал сдавленно и нервно.

Изобразив улыбку, я отвернулась и пошла. В горле пересохло, мне пришлось изменить маршрут и пробраться к буфету. Только я схватилась за стакан с апельсиновым соком, мне в глаза ударил свет и высокий женский голос произнес:

— Скажите пару слов для нашей программы!

Я затравленно обернулась и увидела оператора, камеру со слепящим фонарем и Римму, опозорившую меня по Non-Stop-TV.

— Что?! — рявкнула я.

— Ой, привет-привет, — защебетала Римма. — Рады вас видеть и хотели бы задать вопрос. Как вы предпочитаете проводить время: дома, в клубах, в ресторанах…

— Подожди, — велела я, — сейчас я тебе на все отвечу. А вы снимайте. Пожалуйста, — обратилась я к оператору, остановившему камеру. Тот послушался. — Ты наговорила обо мне кучу гадостей, а теперь еще имеешь наглость вот так спокойно задавать вопросы? — Мой голос звучал на удивление спокойно.

— Ну да, а чт… — хорохорилась она.

— Я предпочитаю проводить время в тех местах, — ослепительно улыбнулась я в камеру, — где не бывает таких злобных, ничтожных и лживых сучек, как ты, поняла?

Неожиданно Римма сникла и произнесла человеческим, а не громким и пронзительным голосом.

— Мне Наташа сказала, — ответила она.

— Какая Наташа?

— Вон. — Она ткнула в толпу, и я увидела Наталью-гарпию.

— Зачем? — крякнула я от удивления.

— Спроси у нее! Ты думаешь, она передо мной отчитывается? — огрызнулась девица.

— Ладно, — махнула я рукой и пошлепала к дверям.

Принимать участие в этом фарсе окончательно расхотелось: я была мухой, которую прожорливые паучихи оплели интригами, и сопротивляться — вот именно сейчас — что-то не хотелось. Хотелось домой, подальше от всего этого. Единственное, что серьезно задело, — Олеся эта с ее неземной любовью. Выйдя на лестницу, я даже устало решила, что брошу все свои романтические планы и буду жить как жила, а потом выйду замуж за какого-нибудь приятеля Андрея, тоже продюсера, и стану «все понимающей» женой, отпускающей мужа «на длинном поводке»…

Но внутри меня вдруг всколыхнулось: какого… я должна подчиняться обстоятельствам, верить первым попавшимся сплетням, сдаваться и отказываться от того, чего хочу больше всего на свете?

«…им всем!» — решила я и побежала вниз, пообещав себе идти до конца.

Устроившись в такси, я старалась унять возбуждение. Выходило неважно: я смотрела на дорогу, но видела огромный зал, сцену, Вупи Голдберг и Роберта де Ниро с золотым Оскаром в руке: «…за лучший сценарий вручается… трам-та-ра-рам… Вере Устиновой!». Зал исходится овациями, а я, в белом кожаном костюме от Мюглера, бегу на подиум и произношу остроумную, без этих вот «спасибо за пожалуйста», выразительную речь.

А вот мой домик в Малибу — уютное двухэтажное строение в стиле английских городских домов XVI века (насчет века не уверена, да и бог с ним). Белые стены отделаны коричневыми панелями. И, конечно, красная… или зеленая?.. нет, лучше такая оранжево-песочная черепица на крыше. До моря надо идти, но это к лучшему — вдруг зальет штормом?

Звонок:

— Алло!

— Привет Вьера, это Барри Зонненфильд, ну тот, который снимал «Люди в черном».

— А, здравствуйте, Барри. Я большая ваша поклонница. «Семейка Аддамс», «Люди в черном», «Убрать коротышку» — мои любимые фильмы. Честно. Я их пересматриваю не меньше раза в месяц.

— А «Дикий, дикий Запад»?

— Э-ээ…

— Да ладно, сам знаю. Сценарий — отстой.

— Ха-ха-ха!

— Да, что звоню-то. Я поражен вашей последней работой с Финчером — это шедевр.

— Ах, ну что вы…

— Не скромничайте. Этот фильм войдет в историю кино. У меня есть идея — просто улет, хочу вам предложить написать по ней сценарий.

— О! Вы знаете, у меня сейчас контракт со Спилбергом. Сами понимаете. Черт, как жаль!

— Ничего, ничего. Я подожду. Сниму пока один фильмец — проходной, но ради вас я готов терпеть. Не хочу больше ни с кем работать.

Дзинь-дзинь: снова звонок.

— С кем ты трепешься, — негодует Джордж Клуни. — Мы едем сегодня к этой сраной Бритни Спирс на ее сраную вечеринку в честь ее нового сраного бойфренда, этого сраного Паффа Дэдди?

— Жди меня через полчаса, — отвечаю я, захожу в гараж и сажусь в свой новенький «Форд Мустанг», точную копию 1958 года, синий металлик, палевые сиденья…

— Куда дальше? — наверное, пятый раз спрашивает таксист.

— А, да… — Я прихожу в себя. — Вон, видите, большой подъезд, сразу же за аптекой.

В субботу город будто вымер — по заснеженному кольцу тащилось несколько грузовиков, ковылял перекошенный набок троллейбус, а на Сретенке вообще машин не было.

Я шла, шла — гуляла, и ноги сами меня привели на Трубную. В груди кольнуло — мысль о том, что, может быть, с Пашей все кончено, едва не подкосила. У меня затряслись колени, вспотела спина, а на душе стало так грустно и печально, что меня охватила неожиданная немощь. Захотелось присесть и сидеть, пока снегом не запорошит. Кое-как справившись со слабостью, я зашла в арку и уткнулась в знакомый подъезд. Посмотрела вверх — форточка закрыта. Я набрала код, поднялась и уставилась на сложенные листки бумаги, втиснутые в дверную щель. Позвонила, постучала — никто не открывал. Собравшись было уходить, оглянулась на листы. Соображение, что записку Паша подготовил для меня, я отмела сразу — это просто верх нелепости, но… Вспомнив, что лазать по чужим шкафам и читать чужие письма нехорошо, о гордости и достоинстве, я пришла к выводу, что ни чести, ни совести у меня нет и что приличия сейчас ни к селу ни к городу. Решив, что раз уж я сейчас сделаю то, чего делать не стоит, я пообещала себе не стыдиться потом собственного поступка и схватила письмо. Оно было для Паши. Посмотрев на последний лист, я обнаружила, что письмо написала Олеся. Усталость как ветром сдуло, я сейчас была Эркюлем Пуаро, нащупавшим след. Пристроившись у окна, достала сигареты и начала читать.

Паша.

Я не верю в то, что наши отношения могут вот так оборваться. После того как мы встретились с тобой последний раз, на вечеринке, я вспомнила все, что было между нами. Как я ездила к тебе в Питер, а ты перепутал поезда и мы ждали друг друга на том месте, где расстались неделю назад — на Малой Садовой. Как ты на мой день рождения приехал с Братьями Улыбайте и они в восемь утра устроили для меня концерт прямо на лестничной клетке. Как я в одних трусах бежала по улице, когда, помнишь, мы с тобой поругались и ты выбросил из окна телевизор, а я испугалась?

«Нд-аа, — подумала я. — Им есть что вспомнить…»

Говорят, большое видится на расстоянии. Я раньше не верила этому, но теперь я точно знаю, что не замечала моего чувства к тебе, хотя не замечала — это неправильно, не понимала его размеров, потому что была им полностью подавлена. Я не верила в то, что так бывает, что со мной это может случиться, что все это происходит в жизни. Ты помнишь, как мы познакомились? Ты был такой веселый, живой — король вечеринки, вокруг тебя толпились друзья и девушки, но мы встретились глазами и — все. Ты подошел и, даже не спросив, как меня зовут, увел меня из клуба, а потом мы всю ночь гуляли по Питеру. Помнишь, как мы приехали на Финский залив и занимались любовью на холодном песке, но почувствовали, что промокли, только через два часа?

«А Паша, оказывается, секс-террорист», — неодобрительно заметила я.

А потом не вылезали из постели три дня подряд и поняли, что не выходим из дома столько времени, только когда у нас закончились сигареты и еда?

«Ни фига себе», — удивилась я и вспомнила, как жалко Паша выглядел со мной.

Это же не могло все пройти даром — я же видела, что тебе со мной хорошо, что…

Там еще были четыре страницы — я их, разумеется, прочитала, и не один раз. Я два раза засовывала письмо обратно и снова вынимала — во мне проклюнулся мазохизм: я с упоением повторяла строки про секс и другие увлекательные подробности.

«На Финском заливе! — Я была вне себя. — Шалава!»

Противопоставив свои жалкие шансы Олесиным, я вздрогнула, решительно вставила письмо в дверь и ушла, грохнув дверью подъезда. Я вспомнила все определения падшей женщины и повторяла без конца, адресуя их Олесе.

— Иногда я сам себя не понимаю. — Егор поглаживал меня одной рукой по животу, другой держал сигарету. — Я как будто назло себе делаю. Такой вот странный характер — склонность к саморазрушению. Стоит только начаться чему-то хорошему, я тут же делаю так, чтобы стало хуже.

Я перегнулась через него и натянула плед: лежать голыми в прохладной комнате было не особенно удобно.

— Очень тебя понимаю, — кивнула я. — Со мной все то же самое. Только жизнь наладится — я уже в беспокойстве: как это все хорошо? И обязательно нарываюсь на неприятности.

— Что делать? — Егор затушил сигарету и поцеловал меня в грудь.

— Я пытаюсь с этим бороться, но каждый раз выходит так, что я машу кулаками после драки. До меня доходит только тогда, когда я очередной раз сама себе напакостю.

Наверно, это и есть счастье…

Валяться на диване, начинать новый детектив, едва закончив предыдущий, есть одну за другой «гордон блю» с мексиканским салатом и время от времени отвлекаться на сериалы о бандитах и ментах.

И меня не волнует, как я выгляжу. Я даже не умывалась, только зубы почистила, чтобы избавиться от налета — за ночь зубы стали шершавыми, как замша… не переодевалась — на мне до сих пор клетчатая пижама, длинный — чуть не до колен, свитер, спортивные носки, а под пижамой — майка. В квартире прохладно — наружный градусник показывает пятнадцать мороза, но я включила обогреватель, пристроила его напротив дивана, принесла из кухни чайник и встаю, только если очень надо в туалет. Под головой у меня мягкая подушка, в ногах — плед, белый в черно-красно-зеленую клетку. Ему лет сто, но он самый мягкий и теплый плед на свете — я его у мамы отобрала, в счет наследства.

К десяти вечера я прочитала три детектива, слопала шесть «гордон блю», банку салата, пакет сушек, несколько раз полюбовалась в окно заснеженным двором — на машинах стояли сугробы — и порадовалась тому, что не надо никуда выходить.

— Мне компьютер нужен, — вызывающе заявила Алиса.

После эфира я сидела за своим столом и ждала звонка Паши. Мы собирались в кино. Сегодня — ура! ура! — последний день, завтра я наконец-то стану безработной и смогу всем жаловаться, что у меня нет денег, что ничего в этом мире не дается даром, и буду подолгу — времени-то куча — пересказывать детали увольнения, жаловаться на преступный сговор и на то, что нас, талантливых, никто не понимает…

С утра я сразу же отправилась в бухгалтерию. Мне казалось, стоит закончиться программе, как мне дадут от ворот поворот: извини, мол, деньги будут послезавтра. Получив всю сумму, я на полном серьезе собралась прятать ее в трусы, думала, сейчас отнимать бросятся.

В Интернете я искала какую-то ерунду, но Алиса нарывалась — она могла устроиться за любой машиной.

— Алис, — я оторвалась от мультиков «джо картунз», — если тебе нужен компьютер, купи его.

Она не сразу догадалась, что я имею в виду: если тебе надо поработать, попроси по-человечески, типа: «Не могла бы ты, пожалста, Вера, уступить мне место», а не вставать над душой и требовать. В конце концов догадаться-то она догадалась, но все равно поступила по-своему.

— Мне надо готовиться к завтрашней передаче, — произнесла она тоном, означающим «делать тебе здесь нечего, тебя же выгнали, ха-ха!».

Я все-таки встала и сказала тоскливо:

— Как вы мне все надоели! — и посмотрела Алисе в глаза. — А ты, дорогая, особенно. Знаешь, мне просто хочется тебя убить.

Она сначала обалдела, а потом, высокомерно скривившись, оглядела меня сверху донизу и села на мое место. Пока я вынимала из стола свое барахло — кучу ненужных сувениров, — Алиса, видимо, что-то там, внутри себя, соображала. Только я распотрошила последний ящик, она решилась на убийственное заявление.

— Ты видишься с Пашей? — спросила она.

Я кивнула.

— Передай ему, пусть сам приедет и заберет свои часы, мне некогда за ним гоняться.

Чтобы прояснить все детали, я прикинулась дурочкой и невинно спросила:

— А как у тебя оказались его часы?

Как я и ожидала, Алиса многозначительно хмыкнула, похотливо облизнулась и ответила:

— Случайно.

Я не была уверена, но пошла ва-банк.

— Так это он с тобой спал, когда мы поссорились? Это ты — толстая, страшная, с немытыми волосами и бородавкой на щеке? Можешь оставить часы себе на память.

Оставив ее сидеть с открытым ртом, я победно двинулась вон.

Домой! Домой!

Несмотря на то что последнюю неделю я очень сомневалась в том, что решение остаться без хорошей работы — такое уж правильное, но я чувствовала себя свободной! Я поняла, что сделала верный выбор, отказавшись от «всего этого», потому как «это» — не мое, я бы здесь погибла и превратилась в Алису, которая ради того, чтобы каждый день светить своей физиономией на всю страну, маму родную в турецкий бордель отдаст.

И вдруг я наткнулась на Наталью. Она была взволнована.

— Пока, — равнодушно бросила я, но она уже вцепилась в меня длинными, разрисованными под чешую ногтями.

— Мне надо с тобой поговорить, — объявила она.

Вид у Натальи был немного безумный.

— О чем? — спросила я.

— Пойдем. — Она поволокла меня за собой.

Я не сопротивлялась, мне было наплевать. Мы зашли в просторный кабинет. Я села в удобное кресло за стол переговоров, а Наталья заперла дверь, достала пепельницу, сигареты, зажигалку и затараторила:

— Во-первых, я просто обязана тебя спросить, не хочешь ли ты вернуться. Это я спрашиваю не только от канала, но и лично от себя. Если ты придешь обратно, я обещаю, что ничего подобного не повторится.

— Нет, — покачала я головой. — Спасибо, Наталья, не хочу. Не только из-за тебя, мне это больше неинтересно.

— Что ты будешь делать? — Она шумно затянулась тонкой сигаретой.

— Почему ты спрашиваешь? — Я тоже достала свои и потянулась к зажигалке.

— Мне стыдно, — ответила она.

— Да ладно! — Я поперхнулась сигаретным дымом. — Наташа, извини, но все это похоже на неуправляемую истерию. Ты теперь что, будешь меня благодетельствовать? Работать над ошибками?

— Слушай, Вера… — Наталья встала и достала из бара коньяк. — Будешь? — она налила два фужера, поставила один передо мной и села на место. — Я психопатка. В самом прямом смысле. У меня не нервы — сопли. Но при всем при этом я не дура и соображаю, что делаю — …йню или нет.

Говорила Наташа убедительно и энергично, не отрывая взгляда от собеседника. Я поняла, отчего она занимает такие высокие должности — в ней чувствовались напор и уверенность в том, что она дело говорит.

— Я все силы отдаю работе, у меня ни черта нет личной жизни, мужики меня бесят. Я постоянно срываюсь, хожу на психоанализ, принимаю успокоительное дерьмо и все равно срываюсь. Это не из-за работы, просто наследственное, видела бы ты мою маму… — Наташа закатила глаза. — Она была учительница английского, и ее вся школа ненавидела — она могла на уроке такое устроить, что от нее в слезах выходили. Короче, я из-за Феди прямо сдвинулась, у меня начался маниакально-депрессивный психоз. Я с ума сходила — меня опять на кого-то променяли. И даже нельзя было сказать: «Ну понятно, опять эти молоденькие шлюшки без царя в голове». Ты была соперницей, и я не могла понять, если ты не манекенщица, не содержанка, не домохозяйка, то чем же ты лучше меня? И я пустилась во все тяжкие, велела Римме так тебя показать, чтобы все поняли — ты ничтожество. Попросила знакомую написать о тебе гадкую статейку…

— Наташа, это ведь ужасно, — расхохоталась я. — Это мексиканская мыльная опера!

— Я знаю! — вспылила Наталья. — И мне стыдно! Я, между прочим, только благодаря тебе поняла, что веду себя, как идиотка. Ты меня поставила на место. И ты мне нравишься, понимаешь?

— Как женщина? — усмехнулась я и сделала Наташе глазки.

— Не дури, пожалуйста, — взвыла она. — Ты мне нравишься как человек, как талантливый и порядочный человек. Я хочу с тобой дружить.

Я не ожидала от нее такой простой фразы. В этом было что-то детское и бесхитростное, да и она уже не походила на ту гарпию, к которой я привыкла, — в выражении лица появилось что-то наивное, искреннее.

— Честно? — спросила я, допивая коньяк.

— Да. И я хочу с тобой работать. Необязательно здесь… У меня есть кое-какие идеи.

— Круто, — сдержанно обрадовалась я. — А ты не шутишь? Это не новый виток маниакально-депрессивного расстройства?

— Ну нет же! — отмахнулась она. — Понимаешь, у меня никогда не было друзей-женщин, партнеров-женщин… в смысле в бизнесе… Мне всегда казалось, что бабы — мямли, лентяйки и только и думают, от кого бы забеременеть. В особенности здесь, на телевидении, тетки вообще все сдвинутые. Они мечтают либо стать ведущими, либо выйти замуж за ведущего или продюсера, — и таких толпы, от секретарши до специального корреспондента. Представляешь, какая у них борьба, в особенности если учесть, что возможности практически у всех равные? Да они готовы кислоту друг на друга вылить, лишь бы никто не узнал. На всем ТВ, кроме Панфилова, нет ни одного одаренного — по-настоящему — человека. Кстати, ты бы не хотела с ним поработать?

— Каким образом? — возбудилась я. — Очень хотела бы.

— Беру на заметку. — Она что-то записала в книжечке.

Тут в дверь постучали, и донеслось разноголосье: какие-то люди требовали от Натальи немедленного участия в делах.

— Может, встретимся в пятницу-субботу? Пообщаемся, — предложила Наташа.

— Если хочешь, приезжай ко мне в пятницу, — пригласила я.

— Договорились. Мир?

— Мир, — улыбнулась я и протянула ей согнутый мизинец.

— …знаменитая голливудская красотка Шарлиз Терон… — выпендривалось радио.

— Это она-то красотка? — вскипела я. — Да она никакая! И играет хреново, да она вообще…

— Ты не помнишь, — поморщился Паша, — кто мне говорил, что его тошнит от этого ужасного, отвратительного сборища сплетников, которые целыми днями злословят о коллегах и знаменитостях, а сами… А? — Он посмотрел на меня.

— Ты не забывай о дороге. — Я ткнула пальцем в синий «опель», юркавший по рядам. — Скользко все-таки, а тут этот чемпион по слалому под колеса бросается.

— Угу, — ехидно хмыкнул Паша.

— Ладно, — согласилась я. — Шарлиз Терон в миллион раз круче Веры Устиновой, но это просто мое личное мнение, мои, так сказать, вкусовые пристрастия. Мне не нравится такой тип лица. Имею я право высказаться?

— А кто тебе нравится?

— Ну, Моника Белуччи, это… Холли Бери, Рив Уиверспун, Шер нравится, из мужчин — Винсен Кассель, Бред Питт, Брюс Уиллис… А тебе?

— Ты. Ты самая красивая.

— Ой, какая я сволочь! — всплеснула я руками. — Я просто думала, что это не обсуждается, ты же самый красивый мужчина на свете. А кроме меня?

Он задумался.

— Анни Ленокс из бывшего Юритмикса, Джерри Ли Кертис, Ума Турман, Джульет Льюис — это, помнишь, кто в «Прирожденных убийцах»… Я считаю, что они красивые.

— Так, — помрачнела я. — Если ты считаешь, что они красивые и что я красивая, значит, они такие же красивые, как я, а раз они все, как назло, некрасивые, с моей точки зрения, то я тоже — урод? Ты меня полюбил лишь потому, что у тебя извращенный вкус?

— Конечно, — улыбнулся он. — И задница у тебя в целлюлите.

— Правда? — забеспокоилась я.

— В жутком.

— А у тебя пузо!

— А у тебя волосы над губой!

— А у тебя… — запал кончился. — Надоело. Кстати, куда мы едем?

— Ой, — спохватился он, — заговорился. Слушай, у меня трагедия. Мне в приступе помешательства позвонила мама. Она потребовала забрать мои вещи, у них типа ремонт начинается, и мне срочно нужно к ней, а то она со свету сживет. Давай я тебя домой отвезу, а потом заеду?

— Ну уж нет, я тоже хочу к твоей маме, — отказалась я.

— Из женского любопытства? — спросил он.

— Конечно.

Не могла же я упустить такой случай — посмотреть на Пашиных родителей и узнать, где он жил, какая мебель в его комнате, и очаровать его маму так, чтобы она стала называть меня доченькой. В любопытстве нет ничего стыдного, главное — быть готовым к тому, что узнаешь не совсем то, что ожидал.

— Только без нытья потом, — пригрозил Паша, и мы нырнули в сторону серых, безликих домов.

Я ворочаюсь и никак не могу заснуть. Майка пахнет его дезодорантом, подушка — его волосами, я вспоминаю, как он засыпает, поджав колени и накрыв голову подушкой, и просыпается, прищурив один глаз… Вспомнила, как одна пожилая женщина в магазине смотрела на нас, смотрела… мы стояли в очереди… а потом сказала, что давно не видела таких счастливых людей и ей очень приятно. Я убеждаю себя — полтора дня, полтора дня, полтора дня… Но мне кажется, что я не выдержу целых полтора дня и две ночи без него — я рехнусь от печали, мое сердце разорвется, я сопьюсь и попаду под машину, я буду считать минуты, секунды, я поеду завтра с утра в аэропорт и буду спать на пластмассовых стульях, только чтобы не мучаться вот так в одиночестве, обнюхивая его вещи!

Где-то далеко звонит мобильный. Сметая все на пути, я мчусь на звук и чуть не теряю сознание от того, что не могу найти трубку. Наконец вынимаю ее из кармана дубленки, нажимаю кнопку и слышу Пашу.

— Вера! — Он перекрикивает какой-то шум.

— Да! — Я ору так, что, наверное, у соседей слышно. — Ты где?

— В аэропорту, — он смеется.

— Ты только прилетел?

— Нет, я улетаю!

— Куда? — запутываюсь я.

— К тебе.

— Как? — от удивления я сажусь прямо на грязные, мокрые кроссовки.

— Я отказался от выступления! Я не могу без тебя! Я хочу только вдвоем встретить Новый год! На фиг гостей, никого-никого! Ты мое счастье! Я хочу умереть с тобой в один день! Все, у меня посадка. Жди!

— И я! — кричу я в полном восторге. — Я тебя встречу!

Срывая пижаму, хватаю носки, трусы, колготы, напяливаю все это как ни попадя, бегу на кольцо и «за любые деньги» ловлю такси, чтобы встретиться прямо сразу, чтобы не ждать, когда он приедет из аэропорта домой. И даже понурому таксисту передается моя радость — он копается в бардачке, выуживает кассету «Бони М», включает шипящую радиолу, и мы проносимся мимо сизых дремучих зданий, мимо заснеженных деревьев, сонных гаишников, мчимся, напевая «санни», и оба думаем о своем, но каждый — о том, что все просто замечательно.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.