Роскошные пушистые белые хлопья, неторопливо падающие на землю. Огромные сугробы, манящие своей высотой, а главное, первозданной чистотой. Загадочно мерцающие при свете фонарей раскатанные ледяные дорожки. И, конечно, притаившиеся на балконах в ожидании своего часа пушистые ёлочки.

Просто картинка с новогодней открытки. Мечта, вызывающая у всех лёгкую улыбку. А у меня — сосредоточенную готовность. Друзья, которые замечали резкую смену моего настроения, начинали подозревать у меня хионофобию (боязнь снега). Но я боюсь не снега. Боюсь своих воспоминаний.

Часто, очень часто вспоминаю маму. Прежде всего зимой. В те моменты, когда холодная владыка особенно очаровательна. Снег волшебно искрится. Дети смеются. Совсем как я в тот злополучный день.

Закрываю глаза. Мама. Красивая, высокая, с невероятно добрыми глазами. На самом деле, её образ давно стёрся из детских воспоминаний. Воссоздаю его из фотографий, снов и детских желаний. Как можно не помнить маму? Запах лаванды и моря. Нежность и безопасность. Весь мир, который она собой олицетворяла. Можно. Не хочу себя обманывать, это важно. Не врать себе.

Зато очень хорошо помню наш последний разговор.

— Мама, подожди, я с тобой! — бросила катать большой снежный шар, который должен был стать основанием снеговика, и побежала за мамой.

Она сразу остановилась, подождала меня и подхватила на руки:

— Поиграй во дворе, милая. Вернусь очень быстро, только зайду в магазин за хлебом. Он тут, в соседнем доме. Буквально пять минут!

— Пять минут — это сколько? — требовательно спросила маленькая я.

— Как поймаешь пятьдесят снежинок, так и приду. Только лови по-честному! Каждую нужно поймать, внимательно разглядеть и только потом посчитать. Никуда не уходи. Хорошо, Вероника?

— Хорошо!

Я радостно задрала голову навстречу падающему на меня сверху снегу. Мама. Она всё время придумывала для меня забавные игры на ровном месте. Самая лучшая.

Не помню, сколько снежинок я насчитала. Прибежала Танюшка, моя подружка, с санками и кучей новостей. За домом на большой горке устраивали паровозик. Танюшке одной было страшно, а со мной в самый раз. И на санках мы чудесно умещались вдвоём.

Когда мы прибежали на горку, желающих составить паровозик было уже очень много. Подруга авторитетно заявила, что она место занимала, и мы вовремя («Туки-туки мы.»). Нас взяли! У самого подножия горы паровозик изогнулся причудливой змеёй, расцепился, все повалились на бок, а наши санки вылетели на проезжую часть. К счастью, машин не было, всё обошлось. Мы победили!

Но торжествовали мы недолго. От следующего паровозика нас оттеснила прибежавшая ватага мальчишек. Один из них (Иван) даже толкнул Танюшку, и она повалилась в сугроб, обидно нахлебавшись снега и набрав его полные валенки. Размазывая горькие слёзы по лицу, мы смотрели, как паровозик весело катится с горки, сопровождаемый весёлым визгом. В тот момент мне казалось, что более несчастной я стать просто не могу.

Но скоро я убедилась, что хуже быть очень даже может. Ни в один паровозик нас больше не взяли. Мы стояли с подругой плечом к плечу, придумывая план мести. Я попыталась подставить подножку Ивану, когда он с гиканьем поднимался в гору, но вместо этого была коварно отправлена несносным мальчишкой прямо в сугроб.

Оттуда меня достала охающая соседка. Не говоря ни слова, отряхнула, выжала мокрые варежки, покачала головой, надела на красные зябкие ладошки свои рукавички. Я понимала, что мне влетит от мамы. Она просила никуда не уходить. А я что? Я недалеко. И с Танюшкой. Но лучше узнать наверняка:

— Тёть Валь, мама будет ругаться?

Соседка прижала меня к себе, отвернулась и ничего не ответила. Почему-то мы пришли к ней домой. Она накормила меня вкусным борщом. Вот его вкус я запомнила на всю жизнь. Наваристый, с большим куском говядины и лёгким запахом чеснока. Больше никогда не стану есть борщ.

Потом я долго и беззаботно играла в роскошные фарфоровые куклы, которые стояли у тёти Вали высоко на серванте. Раньше она никогда не разрешала брать их для игры.

И только поздно вечером за мной пришёл как-то внезапно осунувшийся и словно почерневший отец. Я узнала, что мамы больше нет. Она не вернётся. У входа в магазин на неё упала огромная сосулька. Крышу вовремя не почистили нерадивые дворники, место не огородили. Несчастный случай — так это назовут.

Позже я узнала, что за эту историю даже никого толком не наказали. Устроили показательную «порку», кого-то из руководства с шумом уволили. А когда об этом написали все газеты, и шум утих, просто перевели на более тёплое место.

А я ещё долго думала — в том, что мама не вернулась, виновата я. И только я! Меня просили никуда не уходить! Дали понятное задание. Ещё эта Танюшка с паровозиком! Да, но и до её прихода…

Считала ли я снежинки «по-честному»? Все ли упавшие мне на ладонь хорошенько запомнила и рассмотрела? Может, какие-то пропустила? И мама не может вернуться именно поэтому. Своими страхами и надеждами я ни с кем не делилась, просто замкнулась в себе.

С тех пор я отчаянно не любила лето. Просто существовала, чтобы дотянуть до нужного времени года. Ждала, когда наконец похолодает, и наступит зима. И будут дни, когда тихо и красиво падает снег, большими белыми хлопьями. Всё, что мне нужно — это отсчитать пятьдесят снежинок. Честно. Каждую внимательно рассматривая, ни одной не пропуская. А там… кто знает. Может, вернётся мама?

Я напряжённо ожидала подходящих дней и сразу сбегала из дома, бросая все дела. Нужно было остаться одной, чтобы никто не отвлекал. Когда друзья приглашали погулять вместе зимой, раздражённо отказывалась. Мама обращалась только ко мне, я должна была считать снежинки одна.

И с каждым разом у меня получалось всё лучше и лучше. Но я видела свои промахи, понимала ошибки. То слипшиеся снежинки, неверно посчитанные. То рассмотреть снежинку не было возможности, слишком быстро таяла. Все недочеты я дотошно учитывала. Ничего, в следующий раз точно справлюсь!

Чем старше я становилась, тем больше меня раздражали окружающие. Они могли наслаждаться летом. Ныряли в прохладную Волгу, катались на водных лыжах, устраивали заплывы-соревнования. А я смотрела на синюю дрожащую поверхность и мечтала только о том, чтобы её побыстрее сковало льдом.

Мужчины с каждым годом всё внимательнее смотрели в мою сторону, приглашающе улыбались, присылали вино и десерты за столик кафе, если я заходила туда наскоро выпить чашку кофе. Но меня утомляли их улыбки, долгие прогулки, неизменно заканчивающиеся просьбой рассказать о себе. Настойчивое внимание, которого они требовали, забирало у меня время, я могла потратить его на разработку схемы по ловле снежинок.

А уж если парни считали, что сблизились со мной достаточно, то могло последовать и неосторожное приглашение поехать покататься вместе на горных лыжах. Какие лыжи! Зима совершенно для другого!

Мужчины только мешали мне достигнуть мою цель.

Но я знала: обязательно пройдёт весна, закончится лето. И даже осень, которая будет медленно растягивать свои дни, неторопливо сбрасывая листву с деревьев, тоже подойдёт к концу. Золотое убранство сменится осенним унынием, от которого впадут в депрессию все мои знакомые, но только не я.

Настанет день, и ударится оземь снежная колесница. Схватятся морозом беззащитные окна. Безнадежно взвоет ветер, но, уступив на время, отступит, набирая силы для следующего броска. И миллионы заколдованных снежинок полетят сверху вниз, подчиняясь неведомому плану. А мне нужно всего пятьдесят.

Наступит моё время. Я выйду из дома, сосредоточенная, готовая ко всему. С ясной головой и горячим сердцем. Протяну ладони в специально связанных рукавичках. Не свернуть меня с пути ни подругам, ни поклонникам. Ни санкам, ни лыжам, ни большим деньгам. Мой внимательный взгляд рассмотрит каждую снежинку, красоту её неземную оценит. Лишнего не посчитаю, важного не пропущу.

Первая, вторая, третья. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. Сорок восемь, сорок девять.

А когда их будет пятьдесят, пройдут волшебные пять минут. Вернётся мама.

А если нет… я попробую ещё раз.

***

Раздражающее гудение прибора усилилось. Я открыла глаза. Панель из толстого стекла мягко отъехала в сторону. Ещё не очень понимая, где нахожусь, вяло пошевелилась, поверяя, в порядке ли мои конечности. Руки и ноги нехотя повиновались, но ощущались как ватные. Но хуже всего было голове. Она раскалывалась. Ощущение было настолько ярким, что я поспешно схватилась за голову, чтобы соединить вместе куски черепа, которые собирались разлететься в стороны. Помогло не сильно.

Вдобавок ко всему, резко затошнило. Я предприняла попытку приподняться из лежащего положения, но в глазах неожиданно потемнело, и меня повело обратно. В ту же минуту сильные руки заботливо подхватили меня за плечи. Под спину подложили что-то мягкое, то ли подушку, то ли свернутый плед, а саму усадили. Дышать стало полегче. Но перед глазами картинка всё ещё расплывалась.

— Вероника Павловна, как чувствуете себя? — заботливо спросило меня нежным женским голосом размытое пятно.

В глаза ударил направленный пучок света. Медицинский фонарик, — всплыло откуда-то из глубин памяти.

— Всё хорошо, Вероника Павловна, — бодро продолжил голос в ответ на мою попытку уклониться и закрыть глаза, — память сейчас вернётся.

— Дайте ей пакет, — быстро произнёс другой голос, тоже женский, но куда более резкий, — Вы что, не видите, как она побледнела и напряглась?

Руки с пакетом успели вовремя. После того, как меня, казалось, вывернуло наизнанку, наступило облегчение. Через пару минут я сумела рассмотреть даже склонившиеся надо мной в тревоге лица, а также саму капсулу, в которой я находилась. Очень похожа на барокамеру, только побольше. Из капсулы тянулась куча разнообразных проводов к многочисленным приборам, которыми была напичкана комната. Ещё через некоторое время я разглядела порядка десяти человек, сидевших в удалении за мониторами. Рядом с капсулой суетились две женщины, голоса которых я слышала. Поодаль стояло трое одинаково нахохленных мужчин.

— Память сейчас вернётся, всё хорошо, — продолжала испуганно, как мне показалось, шептать более сердобольная дама.

— Прекратите истерику, — шикнули уже на даму, — в сторону, в сторону.

Запахло спиртом, я рассмотрела приближающийся к моей руке шприц. После укола стало значительно лучше. Тело перестало дрожать. А мозг начал потихонечку вспоминать. Я же пришла на собеседование. Это всего лишь имитация.

Прикрыла глаза, чтобы дать время окончательно прийти в себя. И стала вспоминать.

***

Наделавший шуму метод имитации изобрели достаточно случайно. Человечество в то время активно заигрывало с нейронными сетями, страстно желая и одновременно сильно опасаясь создать искусственный интеллект. Ничего подобного до сих пор разработать не удалось, но попутные изобретения и эксперименты подарили человечеству много интересного. В том числе, и имитацию.

Поначалу методом заинтересовалась игровая индустрия, разглядевшая в нём возможность полного погружения в иную реальность. Но, во-первых, так и не удалось удешевить метод, что значительно ограничило круг клиентов, которые могли позволить себе подобную красоту, а во-вторых, после того, как оказалось, что здоровье человека подвергается риску, имитацию попросту запретили использовать в играх законодательно.

Зато корпорации углядели в имитации возможность проверки сотрудников. С одной стороны, метод позволял проверить человека куда почище полиграфа и с гарантированной точностью. С другой, мог помочь подобрать руководителей на топовые позиции, где ошибка подбора кандидата часто оборачивалась полным разорением бизнеса.

Да, это было дорого, опасно. Но стоило того. С властями бизнес-гиганты вопрос не сразу, но утрясли. Протестующих разогнали, игровому бизнесу дали мелкие льготы, чтобы воду не мутили, и вопрос, таким образом, закрыли.

Метод имитации состоял в том, что человека с помощью специальной капсулы погружали в некое состояние, воспринимаемое им как реальность. Предварительно в программу закладывались необходимые параметры, которые нужно было проверить. Например, нужен был стрессоустойчивый, целеустремленный сотрудник, способный пойти по головам, но спасти бизнес. Или руководитель, способный принимать неординарные решения.

Бизнес формулировал задачу вот такими простыми словами. Дальше аналитики работали с запросом, уточняя и расширяя его. Затем специалисты по работе с нейросетями вносили данные в базу. Когда туда же подгружалось сознание человека, матрица разбирала его воспоминания, отбирала подходящие. А на основе их формировала специальную реальность — имитацию.

Реальные воспоминания смешивались с событиями, которые никогда не происходили. Главное же было то, как с этим миксом справлялся испытуемый. За его решениями и действиями наблюдала комиссия на подключенных к капсуле мониторах.

О решениях, которые корпорации принимали с помощью имитации, пока ещё никто ни разу не пожалел.

Для кандидатов метод представлял собой некоторую опасность с медицинской точки зрения. Но компания не только оплачивала само испытание, но и полный восстановительный курс после его прохождения. При чём вне зависимости от того, какое решение относительно потенциального сотрудника корпорация приняла. Мало того, если кандидату отказывали, закон предписывал выплатить ему достаточно приятную премию за потерянное время.

Была только одна единственная лазейка, которую закон оставил в защиту ушлых предпринимателей. Это условие в контракте, по которому кандидат, получивший приглашение на работу после имитации, в случае своего отказа был обязан возместить компании затраты не только на своё восстановление, но и полностью за всю операцию. Само собой, никаких премий он не получал.

Но сумма, потраченную на имитацию была настолько огромна, что ещё ни разу никто отказаться от предложения после имитации не посмел. Впрочем, компания была обязана до проведения имитации объяснить кандидату всё, что он хотел знать о своей будущей работе. Финансовые вопросы (размер потенциальных зарплат и премий) также решались заранее.

***

— Всё в порядке, память вернулась, — не без сарказма заявила я и стала осторожно выбираться из капсулы.

— Вот и славно. Да подождите, Вероника Павловна, я опущу пониже, чтобы было удобнее выбраться, — захлопотала добросердечная ассистентка.

Я поморщилась. Девушка говорила очень громко, практически кричала. Самостоятельно выбравшись из некомфортного плена, я осуждающе покачала головой. Вторая ассистентка, к моему счастью, молчала. Она просто отошла в сторону, внимательно за мной наблюдая.

— Подождите в коридоре, Вероника Павловна, — вежливо и снова очень громко попросила первая девушка и, улыбнувшись, сама шумно распахнула передо мной дверь.

Члены совета директоров, которых я теперь узнала, приветливо мне помахали. Было ясно, что им не терпелось обсудить результаты.

Дверь за мной захлопнулась с диким треском. Я вздрогнула. Странное ощущение. Я осознавала реальность полностью, но от имитации осталось щемящее чувство грусти и тоски. Из-за двери доносились громкие голоса. Могли бы и продумать шумоизоляцию, тоже мне, конец двадцать первого века!

А может, внезапно пришло мне в голову, это одно из редких последствий имитации. Очень сильно обострившийся слух. Кажется, я об этом читала. Прежде чем согласиться на такое продвинутое собеседование, я тщательно изучила всё, чтобы было об имитации в открытом доступе.

— Прекрасный результат. Какая целеустремлённость, — восхищенно рокотал чей-то баритон. Профессор Барнебу, если не ошибаюсь.

— Да, — неспешно соглашался женский голос, — но вот работа в команде хромает.

А, это почтенная Зигида Муртаваева, престарелая дама. Единственный член совета директоров женского пола. Видимо, ей хотелось и дальше пребывать в прекрасном меньшинстве.

— Это ничего! Нам нужен руководитель. Вместе с ней будет работать наш коуч, — сделал странный акцент на этом слове третий голос, — он и будет отвечать за командообразование. А от неё нам нужна жесткая аналитика, сосредоточенность на результате.

А это самый молодой и самый симпатичный мужчина, вспомнила я. Эдигери Зальери. И тут же себя одернула. Это не главное.

— Она будет долбиться в стену, которую не сможет пробить. Вы же видели! — немного визгливо завелась Зигида, оказавшись в явном одиночестве.

— Но у нас именно такая ситуация!

Мне стало противно, и я отошла от двери. В конце коридора стоял автомат с кофе. Направилась к нему. А ведь историю со снежинками они вытащили из моей головы. Нет, мама, слава Богу, жива и здорова. Но эпизод реальный, хотя с другим концом, а потому напрочь позабытый мной.

Совершенно неэтично. Но, с другой стороны, меня предупреждали, и я подписала все необходимые документы. Кроме того, меня уверили, что через пару дней история полностью сотрётся из моей памяти и не окажет на меня никакого влияния.

Я приложила к автомату персональный бейдж, умный аппарат мигнул алым и выкатил приятную надпись: «Ваш уровень — ВИП. Вам доступен лучший премиум кофе. Какой напиток желаете?»

Вместо обычного в таких случаях удовлетворения я ощутила неприятный укол совести, словно в чём-то была виновата. Видимо, последствия имитации. Ничего, уже вечером начнётся программа реабилитации. Говорят, после неё выходят даже бодрее, чем были до.

Но что-то меня продолжало смущать. Я ткнула в «капучино», автомат подобострастно защёлкал и скоро выдал мне бумажный стаканчик с ароматным напитком. Стакан был повязан зелёной лентой. Признак статуса. Послушавшись внезапного порыва, я с ничем не оправданной злостью сорвала ленту и швырнула в урну.

Как на грех, в ту же минуту дверь распахнулась. На пороге стояла улыбающаяся ассистентка. Увидев в моей руке стакан без ленточки, девушка внезапно побледнела, поспешила выйти в коридор и прикрыть дверь.

— Вероника Павловна, — зачастила она, всплеснув руками, — автомат, очевидно, сломался. Я немедленно вызову мастеров. Сейчас принесу Вам ленточку. Простите меня, — привычно извинилась ассистентка за то, в чём не была виновата, — только подождите. Это быстро. Не говорите никому.

Я не знала, куда девать глаза. И к тому же позорно забыла, как зовут девушку. Ирина? Нина? Вот мальчика ассистента зовут Сергей, точно помню.

— Всё хорошо, — я замялась.

— Алевтина, — подсказала девушка, краснея.

Она уже тыкала в кнопки телефона. Да что же это такое!

— Ничего не нужно, Аля, — я успокаивающе положила одну руку на её плечо, а второй выкинула злосчастный стаканчик в урну.

И краем глаза заметила, как расширились глаза ассистентки. Она увидела в урне ленточку. Только сейчас я поняла, что могла подставить её своим дурацким поступком.

— Проходите, — распахнула передо мной дверь Алевтина.

Комната немного изменилась. Капсулу откатили в сторону. На стене был развернут огромный экран, видимо, на нём демонстрировали какие-то моменты из моей имитации. Комиссия в удобных глубоких креслах разместилась поближе к экрану.

— Уважаемая Вероника Павловна, — обратился ко мне профессор Барнебу тем самым баритоном, который я уже слышала с другой стороны двери, — мы уполномочены сделать Вам предложение. Оффер со всеми подробностями здесь, в этой папке. Также он продублирован в электронном виде на Вашу почту. Зарплата очень достойная, роскошная премия по итогам года. Но это Вы уже знаете. Если у Вас есть вопросы и пожелания, мы с радостью ответим, — он улыбнулся, подчеркивая условность последней фразы.

Всё давно обговорено. И решено.

— Спасибо, — холодно ответила я, не притрагиваясь к папке, которую протягивала мне вторая ассистентка, — но я вынуждена отклонить ваше блестящее предложение.

Сидящие напротив меня и до этого благостно улыбающиеся члены совета директоров весело рассмеялись.

— С юмором у Вас полный порядок, — стрельнул на меня глазами Эдигери, — сработаемся.

Он немного приглушил свой голос, и мне впервые пришло в голову, что я нравлюсь ему как женщина. Раньше я считала, что подобный мужчина и не посмотрит в мою сторону. Сейчас все эти игры перестали иметь значение.

— Простите, я абсолютно серьёзно.

— Что-то случилось, Вероника Павловна? — мягко просил профессор, но в голосе прорезались стальные нотки.

— Да, изменились семейные обстоятельства, — также холодно отвечала я.

— Мы можем подождать Вас, — подумав, произнёс он, — в противном случае, если Вы твердо отказываетесь от сделанного нами оффера, согласно подписанному нами контракту о проведении собеседования, расходы за проведение имитации ложатся на Вас.

Барнебу развёл руками, словно извиняясь, а на самом деле напоминая мне, что у меня связаны руки. Я переводила взгляд с одного члена совета директоров на другого. Мужчины были встревожены совсем немного. Видимо, решили, что меня кроет после имитации. А вот глаза Зигиды Муртаваевой заблестели от надежды.

Я уже посчитала, что все мои сбережения за десять лет работы на топовых должностях как раз покроют имитацию. Останусь ни с чем, зато войду в историю. Буду первой, кто отказался от оффера после столь дорогого собеседования.

— Да, понимаю, хорошо. Погашу задолженность сегодня же.

Воцарилась тишина. Я не стала любоваться вытянутыми лицами мужчин и сияющей улыбкой Зигиды, а молча покинула комнату.

То ли мой слух приходил в норму, то ли ещё долго никто не мог вымолвить ни слова, но до меня не долетело из-за двери ни звука. Окинув прощальным взглядом автомат с кофе, около которого как пчёлки, кружили вызванные Алей ремонтники, я поспешила домой.

Завтра Рождество. Я ещё успеваю заказать билет на самолёт и купить подарки.

***

Снег падал огромными белыми хлопьями. Я подставила лицо снегу, как тогда в детстве. Маленький город утопал в сугробах. Как давно я здесь не была.

— Мамочка! — бросилась я на шею маме, как только та отворила мне дверь.

Мы стояли в коридоре и долго обнимались. С шубы, которую я в спешке не отряхнула, заходя в квартиру, и от моих сапог натекла небольшая лужа. По моему лицу текли слёзы. Я не видела маму больше десяти лет. Дура. Какая же я была дура. Мамины слёзы пропитали мои волосы.

Дымчатый кот Мыша, который нетерпеливо ходил кругами вокруг наших ног, не выдержав такого невнимания к своей особе, чувствительно прикусил меня за икру.

— Прости, родной.

Я наклонилась и взяла Мыша на руки.

— Мама, это он? Наш Мыша? Я думала, кошки так долго не живут.

— Ну он и не кошка, — мама сделала многозначительную паузу, и я напряглась, — а кот.

Всё как в детстве. Милая мама.

— И ты помнишь, когда мы нашли нашего дымчатого котёнка?

— В Рождество, — прошептала я.

— Он волшебный. Да ты проходи, — мама смеялась и стягивала с меня мокрую шубу.

Я не сопротивлялась, с любопытством заглядывая внутрь квартиры. В комнате стояла огромная блестящая праздничная ёлка. А главное, вкусно пахло домашним шоколадным печеньем.

На цыпочках, чтобы не нарушить волшебства, я прошла к ёлке, поочередно дотронулась до знакомых с детства игрушек.

— Доченька, какая радость! Как хорошо, что ты приехала. Ты всё не звонила, я знаю, ты много работала, не могла. Но как тебе удалось вырваться, родная?

— Мама, помнишь, давно в детстве ты попросила меня сосчитать пятьдесят снежинок?

— Вроде бы, — мама счастливо смеялась, она была рада меня видеть и вряд ли придавала большое значение произносимым словам.

— Я наконец-то их сосчитала.

Моей самой лучшей в мире маме посвящается.