В выдающемся романе «Перебои в смерти» (2005) Жозе Сарамаго описывает общество, в котором люди живут так долго, что смерть утрачивает свое экзистенциальное значение[14]. На заре новой реальности возможность продления жизни наполняет людей восторгом. Но довольно скоро ему на смену приходит замешательство – метафизическое, политическое и практическое. Разные общественные институты начинают сомневаться в преимуществах долгой жизни. Католическая церковь обеспокоена тем, что «без смерти не будет и воскресения, а без воскресения теряет смысл существование церкви». Жизнь без смерти подрывает политику страховых компаний. На государство ложится непосильное финансовое бремя выплаты вечных пенсий. Люди с пожилыми и немощными членами семьи понимают, что только смерть избавит их от бесконечного ухода за родными. Премьер-министр предупреждает монарха: «Если мы не начнем умирать, то лишимся будущего». Вскоре возникает мафиозная группировка, которая тайно вывозит старых и больных умирать в соседние страны, где смерть еще возможна.

Европейский опыт мира без границ, который мы называем глобализацией, чем-то напоминает заигрывания Сарамаго с бессмертием, сказку о возвышенной мечте, обернувшейся кошмаром. Вызванное падением стен воодушевление 1989 года сменилось приступом тревоги и требованием возвести заборы. С момента падения Берлинской стены – события, возвестившего открытость мира, – Европа построила или заложила 1200 километров заборов, прямо предназначенных для сдерживания чужаков.

Если еще вчера большинство европейцев ожидали, что глобализация изменит их жизнь к лучшему, то сегодня образ глобализованного мира будущего вызывает у них беспокойство. Как показывают недавние исследования, многие европейцы верят, что жизнь их детей будет тяжелее их собственной, и считают, что их страны движутся в неверном направлении.

Турист и беженец – два противоречивых символа глобализации. Турист – главный герой глобализации, превозносимый и принимаемый с распростертыми объятиями. Это щедрый и великодушный иностранец. Он приезжает, тратит деньги, улыбается, восхищается и уезжает. Он позволяет нам почувствовать связь с остальным миром, не обременяя своими проблемами.

Беженец же (возможно, вчерашний турист), напротив, – символ угрожающей природы глобализации. Он приходит обремененный несчастьями и проблемами другого мира. Даже среди нас он не один из нас. Греческое правительство, к примеру, считает одной из важнейших своих задач удерживать беженцев как можно дальше от туристических зон. Привлекать туристов и защищаться от мигрантов – вот краткая формула идеального европейского миропорядка.

В XIX веке европейский высший свет увлекался кадрилью – танцем, в котором участники меняют партнеров и роли. Из-за широкой популярности кадриль быстро превратилась в метафору: газеты писали о «государственной кадрили», имея в виду образованные переменой партнеров новые политические альянсы и поддержание баланса сил в Европе.

Последнее десятилетие – после того как банкротство Lehman Brothers спровоцировало глобальную рецессию – Европейский союз танцует со своими собственными кризисами: еврозона, Брекзит, революция (и возможная контрреволюция) на Украине. Но я убежден, что миграционный кризис среди них – primus inter pares и тот «партнер», которого Европа приняла надолго. Единственный по-настоящему всеевропейский кризис, он ставит под сомнение политическую, социальную и экономическую модели Европы.

Миграционный кризис в корне изменил расклад сил на континенте. Его невозможно объяснить одним лишь притоком беженцев и трудовых мигрантов. Помимо прочего, он означает миграцию взглядов, чувств, политических идентичностей и голосов. Миграционный кризис стал для Европы тем, чем 11 сентября 2001 года было для Америки.

Немногим более четверти века назад, в таком далеком сегодня 1989 году – annus mirabilis, заставшем немцев ликующими на развалинах Берлинской стены, – американский интеллектуал и служащий Госдепартамента Фрэнсис Фукуяма сумел очень точно ухватить дух времени. С окончанием холодной войны, писал он, все главные идеологические конфликты оказались разрешены. Состязание закончилось, и история объявила победителя: западную либеральную демократию. Ссылаясь на Гегеля, Фукуяма представил победу Запада в холодной войне как благоприятный вердикт, вынесенный самой историей. Победа над коммунизмом была самой удивительной из всех революций не только потому, что произошла мирно, но и потому, что была революцией сознания. «Появляющееся в конце истории государство либерально – поскольку признает и защищает через систему законов неотъемлемое право человека на свободу; и оно демократично – поскольку существует с согласия подданных»[15]. Западная модель осталась единственно возможной и совершенной. В последующие годы некоторым странам не удастся ее воплотить, но у них не будет иного выхода, кроме как продолжать попытки.

Чтобы понять природу современного кризиса, нужно осознать, насколько нынешний европейский проект интеллектуально укоренен в идее «конца истории». Европейский союз – высокорисковая ставка на то, что развитие человечества пойдет в сторону более демократичного и толерантного общества. В идеологическом контексте, основанном на вере в универсальность подобных либеральных средств улучшения человека, миграционный кризис ставит под сомнение абсолютно всё. Его радикальность – не в новых ответах на поставленные в 1989 году вопросы, но в переформулировании их самих. Мы ступили на принципиально иную интеллектуальную почву, чем четверть века тому назад.

С точки зрения Фукуямы, главные вопросы, ответы на которые человечеству предстояло найти, очевидны. Как Западу преобразовать остальной мир и как остальному миру приблизиться к Западу? Какие именно институты и практики необходимо перенять и скопировать? Какие книги нужно перевести и издать? В каком направлении развивать старые институты и какие новые следует создать?

Массовое распространение интернета утвердило Запад в намерении воплотить фукуямовский образ будущего. Крах коммунизма и рождение интернета дополняли друг друга в том смысле, что конец истории требовал некоторой имитации в политической и институциональной сферах и одновременно приветствовал инновации в сферах технологической и социальной. Само слово «революция» мигрировало из мира политики в мир технологий. 1989 год возвестил эпоху нарастания глобальной конкуренции, но только не между идеологиями и государствами, а между фирмами и частными лицами. Фукуяма воображал себе мировой рынок, на котором свободно обращаются идеи, капитал и товары, тогда как люди, сидя дома, заняты демократизацией своих обществ. Само слово «миграция», ассоциируемое с толпами лиц, пересекающих международные границы, в истории Фукуямы отсутствовало начисто. Значение для него имело беспрепятственное перемещение идей. Он считал, что глобальные идеи будут свободно пересекать границы, и в итоге либеральная концепция завоюет умы и сердца.

Подобный образ мира рушится на наших глазах. Лишь оспаривая его ключевые положения, мы можем адекватно оценить риски развития европейского проекта. Вопросы, лежащие в основе экзистенциального кризиса Европейского союза и поставленные расшатыванием либерального порядка, состоят не в том, что Запад сделал не так в своих попытках преобразовать мир. Они о том, как за последние три десятилетия изменился сам Запад и как его амбиции экспортировать ценности и институты обернулись глубоким кризисом идентичности западных обществ. Тот факт, что многие европейцы безоговорочно усматривают в потоке мигрантов признак неработающей демократии, – верный симптом сегодняшних проблем. Только радикальное переосмысление непреднамеренных последствий окончания холодной войны поможет понять, почему озлобленные популисты штурмуют выборы по всему Западу и почему либеральные принципы толерантности, сведенные к пародии на «политкорректность», воспринимаются как враждебные народу.

Не идеи, фукуямовский двигатель прогресса, а миллионы людей, легально и нелегально пересекающих границу Европейского союза, будут творить историю Европы в XXI веке. Другими словами, мигранты – субъекты истории, определяющие судьбу европейского либерализма. Но решающая роль миграционного кризиса в европейской политике заставляет нас не только перевообразить будущее, но и переосмыслить прошлое.

Пока Фрэнсис Фукуяма под восторженные овации западных политических элит объявлял конец истории, другой американский политолог, Кеннет Джовитт из Калифорнийского университета в Беркли, предложил иную интерпретацию исхода холодной войны. Согласно Джовитту, ее окончание не было моментом триумфа, а, напротив, свидетельствовало о кризисе и травме, начале того, что Джовитт назвал «новым мировым беспорядком»[16]. Ветеран холодной войны, посвятивший свою карьеру изучению мутаций советской модели в периферийных коммунистических режимах, наподобие Румынии при Чаушеску, Джовитт оспорил тезис Фукуямы о том, что ленинизм был «точечным ударом истории, практически не затронувшим остальной мир». С его точки зрения, конец коммунизма

Для Фукуямы мир после холодной войны еще сохранял формальный порядок, в котором границы между государствами продолжали существовать, но больше не были способны провоцировать войны и конфликты. Он предсказывал распространение идеи постмодернистского государства, в котором ценности важнее интересов, – надгосударства, воплощенного, как и следовало ожидать, в устройстве Европейского союза. Джовитт рисовал менее радужную картину: нарушенные границы, измененные идентичности, разрастающиеся конфликты и парализующая неопределенность. Он не считал посткоммунистический период эпохой имитации, в которой почти не осталось места драматическим событиям. Напротив, он видел в нем болезненное и опасное время с антиутопическими, мутировавшими и непредсказуемыми режимами. В воображении Фукуямы Европа служила моделью грядущего мирового либерального порядка. Для Джовитта же Старый Свет находился в эпицентре нового мирового беспорядка.

Джовитт соглашался с Фукуямой в том, что универсальной идеологии, способной конкурировать с либеральной демократией, не существовало, но его беспокоил принцип постидеологической политики. Если Фукуяма не считал нужным отвечать на «все вызовы либерализму, исходящие в том числе и от всяких чокнутых мессий», или на странные нелиберальные мысли, которые «приходят в голову жителям Албании или Буркина-Фасо»[18], Джовитт держался другого мнения. Профессор из Беркли предвидел возвращение вытесненных этнических, религиозных и племенных идентичностей. Для него конец истории предвещал век ресентимента. Отсутствие влиятельной универсальной идеологии, способной противостоять либерализму, не столько подводило черту под революциями как таковыми, сколько запускало пересмотр самой идеи универсализма и вестернизированной космополитической элиты, защищавшей эту идею.

Джовитт предсказывал, что в мире, одержимом коммуникацией, но страдающем от экономического, политического и культурного неравенства, нужно быть готовыми к вспышкам гнева и возникновению «воинственных движений» на обломках ослабленных национальных государств. Мировой порядок после холодной войны был для Джовитта чем-то вроде бара для одиночек: «Кучка незнакомцев, которые случайно встречаются, идут домой, занимаются сексом, больше не видятся, не помнят, как друг друга зовут, возвращаются в бар и снова с кем-то знакомятся. То есть это мир, построенный на разобщенности»[19]. Иными словами, мир, богатый на опыт, но лишенный прочных связей и устойчивых идентичностей.

Неудивительно, что одной из реакций на вызванную глобализацией неопределенность стало возвращение барьеров, вожделенных границ между людьми и государствами. По выражению Джовитта, «барьеры – это католический брак. Женившись, вы уже не можете развестись»[20]. Именно этот переход от разомкнутого мира 1990-х к изолированному, возникающему сегодня, меняет перформативную роль демократических режимов. Демократия как режим, поддерживающий эмансипацию меньшинств (гей-парады, женские марши, политика позитивной дискриминации), вытеснена политическим режимом, потакающим предрассудкам большинства. Движущей силой этого перехода служит политический шок, вызванный наплывом беженцев и мигрантов. Исследование лондонского аналитического центра Demos, проведенное задолго до Брекзита и победы Дональда Трампа на президентских выборах, показало, что ключевая характеристика сторонников правых популистских партий состоит в неприятии либеральной миграционной политики[21]. Неприязнь к либерализму объясняется не экономическим кризисом или растущим социальным неравенством, а в первую очередь неспособностью либерализма ответить на вызов миграции. Неумение и нежелание либеральных элит обсуждать миграцию и справляться с ее последствиями, их уверенность в том, что существующая политика выгодна всем, для многих уподобляет либерализм лицемерию. Бунт против лицемерия либеральных элит в корне меняет политический ландшафт Европы.

Подобно свободному потоку идей, уничтожившему коммунизм (а с ним и холодную войну), движение людей через границы Европейского союза и Соединенных Штатов похоронило мировой порядок, сложившийся после холодной войны. Миграционный кризис обнажил несостоятельность существующей парадигмы, в особенности неспособность институтов и правил холодной войны справиться с проблемами современного мира. Конвенция о статусе беженцев 1951 года – один из самых поразительных примеров этого провала.

Конвенция о статусе беженцев – это многосторонний договор ООН, определяющий понятие беженца и права людей, которым предоставлено убежище, а также обязанности принимающих государств. Первая статья конвенции, дополненная протоколом от 1967 года, определяет беженца как лицо, которое

Очевидно, что при составлении конвенции подразумевалась в первую очередь Европа, беженцы Второй мировой и те, кто бежал с коммунистического Востока в начале холодной войны. Конвенция не была рассчитана на огромные массы людей, которые хлынут на Запад из-за его пределов. В конце концов, в 1951 году мир все еще состоял преимущественно из европейских империй.

Европейский миграционный кризис и неспособность Конвенции о статусе беженцев эффективно ему противостоять служат поворотным моментом в переосмыслении современного мира. То, что еще вчера считалось миром после холодной войны, сегодня все больше походит на вторую волну деколонизации. Но если колонизаторы первой волны возвращались домой, то в ходе второй, сегодняшней, «колонизированные» мигрируют в бывшие метрополии. Полвека тому назад колонизированные народы боролись за обещанное Европой самоуправление в надежде на освобождение; сейчас они требуют защиты прав человека в расчете отстоять возможность попасть в Европу.

В практическом и правовом отношении нет большого смысла разделять понятия беженца и мигранта, тем не менее это разные вещи. Мигранты покидают дома в надежде на лучшее будущее, тогда как беженцы бегут из своих стран в надежде спасти свою жизнь. Но чтобы передать масштаб угрозы, которую в сознании европейцев несет массовый наплыв людей, – а мое исследование сосредоточено именно на этом, – я буду использовать термины «мигранты», «миграционный кризис» и «кризис беженцев» как взаимозаменяемые.

Несмотря на различия в политических контекстах, наша ситуация чем-то напоминает страсти, кипевшие в 1960-х. Встревоженное большинство опасается, что приезжие захватывают их страны и угрожают их образу жизни, и усматривает причину кризиса в сговоре между космополитически настроенными элитами и иммигрантами с племенным сознанием. В основе подобных опасений лежат не ожидания угнетенных, а фрустрация властей предержащих. Это не популизм «народа», плененного романтическими фантазиями националистов, как это было век и более назад, но популизм, подпитываемый демографическими прогнозами об ослаблении роли Европы в мире и ожиданием массового переселения народов на континент. К такого рода популизму история и примеры из прошлого нас не готовили.

Голосующие за нынешних ультраправых в Европе во многом разделяют настроения французских pied noirs[23], которые вынуждены были покинуть Алжир во время войны за независимость. И те, и другие радикализированы и чувствуют себя обманутыми. Противоречивый и горячо обсуждаемый роман Мишеля Уэльбека «Покорность» точно описывает взрывоопасный коктейль ностальгии и фатализма, подогреваемый новыми популистами и разлитый по охваченной страхом Европе[24]. Герою романа Франсуа немного за сорок, он преподает в Сорбонне, живет один, ужинает готовой едой из супермаркета, периодически спит со своими студентками. У него нет друзей (и, стало быть, врагов) и привязанностей и нет интересов за пределами французской литературы XIX века. Франсуа изучает порно в сети, посещает проституток и наблюдает, как ядовитая смесь конформизма и политкорректности приводит к власти во Франции исламистов, превращая его страну в просвещенную Саудовскую Аравию. Норвежский писатель Карл Уве Кнаусгор заметил по поводу этого романа, что «если смотреть отвлеченно, ясно, что мы имеем дело с одиночеством, отсутствием любви и смысла… неспособностью испытывать эмоции или выстроить близкие отношения с другими»[25].

Но для Уэльбека одиночество Франсуа, конечно, не более чем литературный прием. «Покорность» – анатомия упадка и капитуляции секуляризированной Европы перед лицом восходящего ислама. Это роман о Европе, лишенной воли к сопротивлению, способных за нее побороться лидеров и пространства для отступления. Любовница Франсуа, двадцатидвухлетняя Мириам, уезжает с родителями в Израиль, но ему самому ехать некуда. В истерзанном воображении европейских масс иммиграция – это форма нашествия, когда чужаки наступают со всех сторон, а местным некуда бежать. В этом смысле приверженцы ультраправых взглядов кажутся себе очень трагическими героями, которым, в отличие от франкоалжирцев, некуда возвращаться.

Десять лет назад венгерский философ и бывший диссидент Гашпар Миклош Тамаш заметил, что Просвещение, к которому восходит идея Европейского союза, требует универсального гражданства[26]. Но для универсального гражданства необходимо соблюдение одного из двух условий: либо люди пользуются абсолютной свободой передвижения в поиске работы и более высокого уровня жизни, либо глубокое экономическое и политическое неравенство между странами должно исчезнуть, позволив людям одинаково пользоваться своими правами в любой точке мира. Ни того, ни другого в ближайшем или возможном будущем ожидать не приходится. (В 2014 году журнал The Economist на основе данных МВФ подсчитал, что развивающимся экономикам потребуются три столетия, чтобы достичь западного уровня жизни.) В современном мире полно несостоятельных или переживающих не лучшие времена государств, в которых никто не хочет жить и работать; более того, Европа не имеет ни возможности, ни желания открыть границы.

Миграционный кризис обнажил основополагающее противоречие философии либерализма. Как идея всеобщих прав совместима с тем, что мы пользуемся ими как граждане не одинаково свободных и процветающих обществ? Точнее всего предсказывать доход человека на протяжении всей жизни позволяет не его образование или образование его родителей, а место рождения. Согласно статистике, дети, рожденные в беднейших странах, имеют в пять раз меньше шансов дожить до пяти лет. Выжившие, скорее всего, будут лишены возможности удовлетворить такие базовые потребности, как чистая вода и кров, и с десятикратной вероятностью будут недоедать. Их шансы столкнуться или испытать нарушения прав человека тоже гораздо выше. Лучшее, что вы можете сделать, дабы обеспечить своим детям экономическую стабильность, – это добиться, чтобы они родились в Германии, Швеции или Дании. Это намного важнее, чем престижный университетский диплом, успешный бизнес или меньшее число детей.

Как отмечает в своей работе «Лотерея рождения» Айелет Шахар, принадлежность тому или иному государству (с определенным уровнем благосостояния, стабильности и уважения прав человека) во многом определяет идентичность, безопасность, благополучие и предоставленные человеку возможности[27]. Самым ценным имуществом немцев в книге назван их национальный паспорт; неудивительно в таком случае, что его обесценивание пугает их не меньше инфляции. Любой актив теряет в цене, когда становится слишком распространенным. Полное членство в процветающем обществе в данном случае выступает сложной формой наследуемого имущества: ценный титул, предоставляемый по закону ограниченному кругу лиц, с неотчуждаемым правом передачи наследникам. Подобное наследование включает в себя набор прав, привилегий и возможностей исключительной ценности. Более шести миллиардов человек, 97 % мирового населения, получают пожизненное членство через лотерею рождения – и либо решают, либо оказываются вынуждены его сохранить.

Лотерея рождения бросает вызов главному обещанию либерализма и отводит центральную роль в мировой политике миграции. В сегодняшнем мире миграция – это новая революция. Не революция толпы XX века, а вынужденная революция семей и одиночек века XXI, вдохновляемая не идеологическими образами сияющего будущего, а фотографиями Google Maps по ту сторону границы. Мигрантов едва ли можно назвать «виртуальным авангардом гигантских масс», как пишут радикальные теоретики вроде Алена Бадью. Скорее, революционеры-одиночки[28], они не пишут (и не читают) манифестов – коммунистических или любых других. Для успеха новой революции нет нужды во внятной идеологии, политическом движении и даже лидере. Пересечение границы Европейского союза желаннее любой утопии. Для столь многих damnés de la terre[29] перемены сегодня означают не изменение политического строя, а смену страны проживания.

В 1981 году, когда ученые из Мичиганского университета провели первое всемирное исследование ценностей, они с удивлением обнаружили, что счастье нации не зависит от ее материального благополучия[30]. В те времена нигерийцы были не менее счастливы, чем жители Западной Германии. Но 35 лет спустя ситуация изменилась. У всех теперь есть телевизор, а распространение интернета позволило молодым афганцам и африканцам в один клик мыши увидеть, как живут европейцы и как работают их школы и больницы. Глобализация превратила мир в деревню, живущую под своего рода диктатурой постоянного сравнения с глобальным контекстом. Люди больше не сравнивают свою жизнь с соседской, теперь они сравнивают себя с жителями самых процветающих обществ планеты. Раймон Арон справедливо заметил 50 лет назад, что «в человечестве, находящемся на пути объединения, неравенство народов принимает то же значение, которое когда-то имело классовое неравенство»[31].

Размышляя о влиянии миграционного кризиса на Европу, словенский философ Славой Жижек обращается к классической работе Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании»[32]. В своей книге Кюблер-Росс предлагает хорошо известную схему из пяти стадий реакции человека на новость о неизлечимой болезни:

1. Отрицание («Это невозможно, не со мной»).

2. Гнев («Почему я?!»).

3. Торг («Я хочу лишь увидеть, как мои дети окончат университет»).

4. Депрессия («Я все равно умру, так зачем что-то предпринимать»).

5. Принятие («Я не могу побороть это, но я могу хотя бы подготовиться»).

По Жижеку, общественное мнение и реакция властей Западной Европы на поток беженцев из Африки и с Ближнего Востока проходят сходные этапы. Отрицание: «Ничего серьезного, будем их просто игнорировать». Гнев: «Беженцы угрожают нашему образу жизни, среди них скрываются мусульманские фундаменталисты, их надо остановить любой ценой!» Торг: «Хорошо, давайте установим квоты и будем поддерживать лагеря для беженцев в их собственных странах». Депрессия: «Все пропало; Европа превращается в Европастан!» В этой схеме, по мнению Жижека, отсутствует принятие, которое в этом случае означало бы последовательный всеевропейский план по работе с беженцами.

Нынешний кризис левых партий перед лицом наплыва беженцев вызван противоречием между универсальным характером прав человека и их реальным воплощением в национальном контексте. Жижек, один из культурных символов левых, вызвал шквал критики, в самый разгар миграционного кризиса заявив, что «защита своего образа жизни не исключает этического универсализма» и что для сохранения своей прогрессивной роли в обществе левые должны положить конец многолетней войне с евроцентризмом. В конце концов, в 1970-е именно западные левые отстаивали право деревенских общин Индии на собственный образ жизни и сопротивление глобализации. Сегодня же защита права процветающих европейских обществ на свой образ жизни и сопротивление беженцам, желающим жить в Европе как у себя дома, – прерогатива в основном правых партий. Левые ищут свое место в этой новой реальности.

За годы массовой миграции с кризисом идентичности столкнулись европейские левоцентристы, потерявшие множество голосов. Социал-демократы теряют политическое влияние по всему континенту, уступая голоса рабочих ультраправым партиям. В Австрии почти 90 % синих воротничков поддержали ультраправого кандидата во втором туре президентских выборов в мае 2016 года. На немецких региональных выборах более 30 % представителей рабочего класса проголосовали за реакционную «Альтернативу для Германии». На французских региональных выборах в декабре 2015 года «Национальный фронт» получил 50 % голосов избирателей из числа рабочих. Но, пожалуй, еще удивительнее, что самыми активными сторонниками выхода из ЕС на британском референдуме оказались избиратели с севера Англии, традиционной вотчины лейбористов.

Очевидно, что у постмарксистского рабочего класса, разуверившегося как в своей авангардной роли, так и в глобальной антикапиталистической революции, не осталось причин быть интернационалистским. Деление на левых и правых как структурный фундамент европейской модели демократии больше не совпадает с реальными разделительными линиями в обществе. Бывший редактор журнала Prospect Дэвид Гудхарт описал ситуацию так:

Конфликт между Отовсюду и Откуда-то, между глобалистами и нативистами, между открытыми и закрытыми обществами стал играть более важную роль в формировании электоральных идентичностей, нежели привычное деление на классы. Одна из множества опубликованных после выборов американского президента электоральных карт демонстрирует эту тенденцию весьма наглядно: хотя 85 % территории США принадлежат сторонникам Трампа, избиратели Клинтон составляют около 54 % населения. Если вообразить эти регионы двумя странами, страна Клинтон, состоящая из прибрежных территорий и урбанизированных островов, будет напоминать Британию XIX века, тогда как страна Трампа будет больше походить на континентальные просторы Евразии, контролируемые Россией и Германией. Политическая борьба Клинтон и Трампа была противостоянием между морской и сухопутной державами, между теми, кто мыслит в категориях пространства, и теми, кто мыслит в категориях места. Эти новые разделительные линии объясняют неспособность традиционных социал-демократических партий привлечь избирателей, несмотря на рост антикапиталистических настроений, особенно среди молодежи. Исчезновение интернационалистски настроенного рабочего класса сигнализирует о серьезных изменениях в расстановке сил в европейской политике.

Неудивительно, что новый постутопический популизм не выстраивается вдоль привычной дихотомии между левыми и правыми. В отличие от католической церкви или коммунистов прошлого, новый популизм лишен каких бы то ни было катехизических или педагогических амбиций. Новые популисты не грезят об изменении своих обществ. Они не изобретают новых людей, люди нравятся им такими, какие есть. Их задача – мобилизовать людей в отсутствие общего проекта. Такой популизм идеально подходит обществам, граждане которых в первую очередь потребители и видят в своих лидерах официантов, обязанных расторопно исполнять их желания.

Миграционный кризис оттеснил дискурс прав человека на периферию европейской политики. «Обычно историю представляют себе очень долгим процессом, – пишет Филип Рот в „Американской пасторали“, – а ведь история творится в одночасье». Мало что иллюстрирует эту мысль лучше, чем наши представления о движении за права человека. Людям хочется верить, что оно старо как мир, однако, как убедительно показывает гарвардский историк и правовед Сэмюэл Мойн, это сравнительно недавнее изобретение датируется примерно 1970-ми годами. Чтобы лучше понять популярность парадигмы прав человека, нужно признать, что она пришла на смену как национальным, так и интернационалистическим утопиям вроде социализма.

По сути, именно постутопическая природа прав человека делает их естественной идеологией конца истории, мира после 1989 года. В 1990-х считалось само собой разумеющимся, что права человека не ограничиваются страной рождения. Неодолимая притягательность так называемых фундаментальных свобод обусловлена их независимостью от ресурсов государства, нехватка которых, по общему признанию, не может служить оправданием несправедливому обращению с гражданами. Настойчивые попытки политологов вроде Стивена Холмса объяснить, что права имеют цену и что необходимо учитывать возможности государства и способность режима обеспечить соблюдение прав человека, игнорировались[34]. Однако в ходе миграционного кризиса дебаты о беженцах и мигрантах из разговора о правах и экономике перешли в плоскость безопасности. Правительства и граждане убеждены, что свой моральный долг нельзя рассматривать в отрыве от реальной возможности помочь и тех общественных рисков, которые мигранты несут с собой.

Подобная перемена во взглядах европейцев тем более парадоксальна, что подвергнутые сомнению идеи принадлежали к числу всеми разделяемых. Открытые границы из символа свободы стали символом уязвимости. Как заметила Келли Гринхилл, европейцы были шокированы новостью о том, что

Сильнее всего европейцев пугает то, каким эффективным в мире взаимно гарантированных подрывных действий стало использование мигрантов в качестве инструмента давления на либеральные демократии.

Если ранее европейцы склонны были видеть в распространении демократии непременное условие безопасного и процветающего мира, то миграционный кризис глубоко пошатнул это представление. Поддержка демократии за пределами Европейского союза резко ослабла – можно счесть это побочным следствием миграционного кризиса. Если прежде европейцы считали экспорт своей политической системы залогом стабилизации хрупкого мира, то теперь им ближе взгляд российского президента Владимира Путина на распространение демократии как источник дестабилизации. Будь это гипотетически возможно, многие европейцы проголосовали бы за воскрешение и возвращение к власти ливийского лидера Муаммара Каддафи. В новом европейском консенсусе он остался бы диктатором, но диктатором, защищающим Европу от нежеланных мигрантов.

Миграционный кризис не только нарушил баланс правых и левых сил в европейской политике и расшатал либеральный консенсус, десятилетиями задававший тон на континенте, но спровоцировал кризис идентичности по всему политическому спектру и перевернул с ног на голову те самые убеждения, которыми Европейский союз оправдывал свое существование. Европа больше не претендует на роль ориентира для остального мира. Европейский союз теперь преподносится многими своими сторонниками как последняя надежда на сплоченный континент.

В 1990-е годы глобализация означала открытие границ для идей, товаров и капитала и воспевалась как демократизирующая мир стихия. С тех пор ситуация изменилась. Еще в 1994 году Эдвард Люттвак предостерегал, что глобальное распространение капитализма может привести к возвращению фашизма. «Не обязательно знать, как пишется gemeinschaft и gesellschaft, чтобы опознать фашистские наклонности, заложенные в сегодняшнем турбокапитализме»[36], – писал он. Многие из нас сочтут его слова пророческими. В основе нашего опыта глобализации лежала идея «созидательного разрушения», но если десять лет назад акцент приходился на созидание, то сегодня, к сожалению, ключевое слово – разрушение.

Толерантность и цивилизованность долгое время оставались определяющими характеристиками Европейского союза. Сегодня их все чаще признают его ахиллесовой пятой. Бунт против толерантности парадоксально популярен как среди популистов, так и среди либералов. И если популисты заявляют, что наши общества «буреют», «загрязняемые» небелыми расами, культурами и религиями, и что Европа не способна или не хочет защищать свои ценности, то либералы боятся, что общества «буреют» в смысле растущего числа сторонников идеологии «коричневых».

«Идентичность – как грех, – заявил Самюэль Хантингтон в одной из своих поздних работ. – Сколько бы мы ей ни противились, избежать ее мы не в силах»[37]. Картина либеральных, толерантных западных обществ, опустившихся до худшего сорта политики идентичности, поистине шокирует. Европейские элиты поражены страхом возвращения нелиберальных 1930-х, хотя и говорят об этом чаще в психологических, нежели социологических терминах. В 1930–1940-х годах немцев, которым удалось покинуть страну, мучил вопрос: может ли фашизм расцвести на их новой родине? Не желая объяснять авторитарность исключительно немецким национальным характером или классовой политикой, они были искренне напуганы перспективой глобального распространения фашистской идеологии. Некоторые из них, не зараженные идеей иррациональности толпы, считали авторитарность устойчивой чертой индивидов или определенного типа личности. В 1950-х годах Теодор Адорно предпринял первое масштабное исследование «авторитарной личности». С тех пор изначальная гипотеза была существенно пересмотрена и скорректирована, а исследование психологических истоков авторитарной политики претерпело множество пертурбаций. Тем не менее этот подход сохраняет свое влияние.

Значимость психологического подхода к изучению актуальной политики западных обществ описана в книге Карен Стеннер 2005 года «Динамика авторитаризма»[38]. Стеннер отказывается признавать потребность в авторитарном правлении стабильной психологической чертой, но усматривает ее причину в предрасположенности людей к нетерпимости в ситуации растущей угрозы. Согласно Джонатану Хайдту, «у некоторых людей на лбу словно есть кнопка, и, если на нее нажать, они внезапно начинают активно защищать свое сообщество, отвергая чужаков и нонконформистов и подавляя любое инакомыслие»[39]. Активирует эту кнопку не любая угроза, но лишь та, которую Стеннер называет «нормативной», – ситуация, в которой индивид чувствует, что целостность морального порядка нарушена, что «мы», к которому он себя причисляет, распадается, или когда вектор истории представляется ему опасным. Эксперименты показали, что люди готовы быть толерантнее к мигрантам не только когда считают их численность приемлемой, но и когда видят признаки успешной ассимиляции.

По утверждению психологов, люди постоянно задаются вопросами «Как много их среди нас?» и «Насколько они готовы стать такими, как мы?», но ответы становятся все более мрачными, если ситуация начинает выглядеть неконтролируемой. Именно страх распада морального порядка, а не личные обстоятельства, заставляют человека отвернуться от чужаков и тех, кто кажется ему опасным. Успех таких политических лидеров, как Дональд Трамп, лучше всего объясняется их способностью убедить американских избирателей в необратимом пересечении некоей черты. В свою очередь успех кампании по выходу Британии из ЕС можно объяснить согласием большинства британцев на протяжении нескольких лет со следующим утверждением: «За последнее время Британия изменилась до неузнаваемости. Иногда кажется, словно это другая страна, и мне это совсем не нравится».

В своей великой пьесе «Носорог» Эжен Ионеско показывает, как общество, охваченное ужасом перед носорогами, в одну ночь превращается в общество носорогов. Ионеско был склонен считать кризис либерализма и зарождение фашизма и коммунизма в предвоенной Европе следствием патологического конформизма, вызванного коллективным помешательством. Карен Стеннер, напротив, указывает на существование невидимых границ, очерчивающих моральный порядок, при нарушении которых толерантные граждане либеральных демократий превращаются в разгневанных приверженцев ультраправых взглядов. Показательно, что точнее всего предсказать позицию британцев о Брекзите позволяло их отношение к смертной казни. Требовавшие ее возврата с высокой долей вероятности поддерживали выход страны из ЕС.

Решающим следствием миграционного кризиса для европейской политики стала вызванная им моральная паника и ощущение потери контроля над ситуацией. Бесчисленные жесты поддержки и открытости к спасающимся от войн и преследований беженцам в Германии и Австрии 2015 года сменились неистовой тревогой, что тепло встреченные два года назад чужаки поставят под угрозу социальную модель и историческую культуру Европы и разрушат наши либеральные общества. В основе европейской моральной паники лежат страх перед исламским терроризмом и простая боязнь неизвестного. Как показал опрос, проведенный YouGov в январе 2017 года, 81 % французов, 68 % британцев и 60 % немцев ожидают крупной террористической атаки в своей стране в наступившем году[40]. Перспектива, в которой границы Европейского союза перманентно штурмуют беженцы и мигранты, разъедает веру европейцев в свою политическую систему.

Особую форму тревожности провоцирует и технологический прогресс. Ужас перед нашествием варваров дополняется страхом роботизации рабочих мест. В своем недавнем докладе эксперты в области исследований искусственного интеллекта прогнозируют, что тот «превзойдет человека в переводе иностранных языков к 2024 году, в написании школьных сочинений – к 2026 году, в вождении грузового транспорта – к 2027 году, в продажах – к 2031 году, в сочинении бестселлеров – к 2049 году и в проведении хирургических операций – к 2053 году». Ученые уверены, что шансы искусственного интеллекта превзойти человека в любой области в ближайшие 45 лет составляют 50 %. С той же вероятностью через 120 лет все человеческие профессии будут автоматизированы[41]. В грядущей технологической антиутопии не останется человеческих профессий. По результатам исследования, субсидированного британским правительством, в следующие 30 лет 43 % нынешних профессий в Европейском союзе будут автоматизированы.

Вопрос о том, как будет функционировать общество, в котором работа – привилегия, а не право или обязанность, далеко не праздный. Крупный бизнес-инкубатор Y Combinator уже объявил о запуске эксперимента по выплате безусловного базового дохода, в котором примут участие около сотни семей в Окленде, штат Калифорния. Компания будет в течение года выплачивать им от одной до двух тысяч долларов ежемесячно без каких-либо обязательств. Цель эксперимента – проверить, как люди обходятся со своим временем, когда не вынуждены зарабатывать на жизнь. Будущее без работы – серьезный интеллектуальный и экзистенциальный вызов. Как люди будут наполнять свою жизнь смыслом в посттрудовом обществе – вопрос не менее сложный, чем перспективы демократии в политическом мире постправды.

В демографической антиутопии перед людьми стоит не менее суровый выбор. Чтобы гарантировать себе процветание, европейцам необходимо открыть границы; но открытие границ ставит под угрозу культурное своеобразие. Европейцы могут закрыть границы, но тогда их ожидает резкое падение уровня жизни и будущее, в котором каждому придется работать до глубокой старости.

Миграционный кризис не только заставляет европейцев усомниться в своей политической модели, но раскалывает Европейский союз и возвращает разделение на Восточную и Западную Европу, преодоленное в 1989 году. Современная Европа испытывает не живописуемый Брюсселем недостаток солидарности, а, скорее, столкновение солидарностей – национальной, этнической и религиозной, вступающих в противоречие с нашим человеческим долгом. Полем борьбы солидарностей выступают не только сами общества, но и отношения между ними.

Беглого взгляда на опросы общественного мнения последнего десятилетия достаточно, чтобы заметить, как доверие к европейским институтам разнится на Западе и на Востоке. Западные европейцы, как правило, доверяют своим правительствам больше, чем Брюсселю, не скрывая, что готовы поддерживать его лишь до тех пор, пока их собственные правительства влияют на вектор европейского развития.

Иной логике следуют на Востоке. Большинство жителей здесь доверяют Брюсселю больше, чем национальному правительству. Надежда на брюссельских технократов связана с представлением об их большей компетентности и меньшей коррумпированности в сравнении с местными политиками. Миграционный кризис в корне изменил эту ситуацию. Немцы и шведы теперь не верят в способность своих правительств формулировать общую политику ЕС, тогда как восточные европейцы, продолжая сомневаться в профессионализме и честности национальных властей, стали доверять им больше, чем Брюсселю, поскольку их политические лидеры готовы отстаивать национальные интересы. Словом, миграция спровоцировала ренационализацию политики и реабилитировала деление на Запад и Восток, если оно вообще когда-либо исчезало.

Вопрос о том, исчезало ли деление на Восток и Запад, ставится вполне буквально в недавнем исследовании, показывающем, что немцы склонны больше преувеличивать расстояние между двумя городами, если один из них раньше находился в Западной Германии, а другой – в Восточной, чем если оба города находились в одной стране. И чем хуже респондент относится к объединению Германии, тем больше в его представлении это расстояние. Объединение Европы, таким образом, всегда было скорее мечтой, чем реальностью. Возвращение разделения на Восток и Запад больше, чем любые другие политические процессы, повышает риск полной или частичной дезинтеграции Европейского союза.

Все стоящие перед Европой вызовы так или иначе раскалывают ее. Кризис еврозоны разделяет Союз по оси Север/Юг. Брекзит оттеняет разрыв центра и периферии. Кризис на Украине разделяет Европу на «ястребов» и «голубей» в том, что касается отношений с Россией. Но именно разделение между Востоком и Западом, актуализированное миграционным кризисом, ставит под вопрос выживание Союза как такового.

«Мне сложно понять, – признался однажды немецкий президент Йоахим Гаук, – как народы, раз пережившие политическое притеснение и познавшие чувство солидарности, могут не проявлять сочувствия к другому притесняемому народу»[42]. Почему жители Центральной Европы так отдалились от фундаментальных ценностей, лежащих в основе Европейского союза, и проявляют так мало сочувствия к страданиям других?

Возмущение Запада вызывает не готовность Восточной Европы строить заборы для защиты от беженцев, а ее убежденность в том, что «мы этим людям ничего не должны». Миграция провоцирует раскол и на Западе, где с каждой террористической атакой растет число противников политики открытых границ канцлера Меркель. Но если в Германии около 10 % населения приняли участие в волонтерских инициативах по помощи беженцам, то жители Восточной Европы (за исключением горстки несгибаемых либералов) остаются равнодушными к участи тех, кто просит убежища. Именно поэтому их политические лидеры обрушиваются с критикой на решение Брюсселя распределять беженцев между странами ЕС. Премьер-министр Словакии Роберт Фико заявил, что его страна готова принять только христиан (в Словакии нет мечетей, и из-за этого, по его словам, мусульмане будут чувствовать себя в ней неуютно). Лидер польской правящей партии «Право и справедливость» Ярослав Качиньский предостерегал, что принятие беженцев создаст угрозу для здоровья населения, так как мигранты могут принести с собой опасные болезни. Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан убежден, что моральный долг Европейского союза – не помочь мигрантам, а обеспечить общую безопасность. Продолжая гнуть свою линию, в октябре 2016 года Орбан организовал референдум, на котором более 98 % проголосовавших (явка составила 44 %, не достигнув минимальных 50 % для признания референдума действительным) высказались против размещения в Венгрии мигрантов.

Поразительно, что по вопросу о мигрантах католическая Польша ничем не отличается от православной Румынии, а экономически развитая Чехия не более приветлива, чем куда более бедная Болгария.

Неприязненное отношение Центральной Европы к беженцам выглядит особенно странным, если учесть три обстоятельства. Во-первых, на протяжении большей части XX века жители Центральной и Восточной Европы либо пытались эмигрировать сами, либо заботились об иммигрантах. Достаточно вспомнить, что в конце XIX – начале XX века большую тревогу вызывала «полонизация Запада», во многом схожая с сегодняшними опасениями немцев насчет ислама.

Во-вторых, на территории Центральной и Восточной Европы вообще очень немного беженцев. В 2015 году число беженцев, пересекших границу Словакии, составило вопиющие 169 человек, и только 8 из них пожелали остаться. (Плакат «Партии двухвостой собаки», группировки художников-пранкеров, призывает читателей задуматься над тем удивительным фактом, что вероятность увидеть НЛО для венгров выше, чем встретиться с мигрантами.)

В-третьих, и в этом заключается печальная ирония, Центральной Европе просто необходимы мигранты. Вследствие волны эмиграции начала 1990-х численность населения стран Восточной Европы резко сократилась, из-за чего возникли серьезные трудности с поддержанием систем социального обеспечения. После падения коммунистического режима из Польши эмигрировали 2,5 миллиона человек, 3,5 покинули Румынию, а население Литвы сократилось с 3,5 до 2,9 миллиона и продолжает сокращаться.

Почему же тогда жители Восточной Европы так враждебны к беженцам? Поведение Болгарии в этом плане вызывает особое недоумение. После трагедии Балканских войн и Первой мировой войны число беженцев, принятых Болгарией, составило четверть ее населения. При поддержке Лиги Наций болгары смогли обеспечить всех пищей и кровом. Болгария выглядела тогда, как сегодняшние Иордания и Ливан, и болгары справедливо гордятся тем, что в короткий срок смогли интегрировать так много людей.

Почему болгары пришли на помощь тогда и не готовы к этому сейчас? Ответ прост: 100 лет тому назад люди, ищущие убежища, были этническими болгарами. Болгары не считают, что солидарность, однажды проявленная к своему народу, должна распространяться на всех, кто бежит от войны и преследований. На деле гораздо больше болгар участвуют в нынешних добровольных «гражданских арестах» беженцев, нелегально пересекающих границу, чем в предоставлении им помощи. Миграционный кризис показал, что сами космополитические ценности, на которых выстроен Европейский союз, воспринимаются болгарами как опасные, тогда как для многих западных европейцев они лежат в основании новой европейской идентичности.

Враждебное отношение жителей Восточной Европы к беженцам может шокировать, но не должно удивлять. Оно уходит корнями в историю, демографию и запутанные парадоксы посткоммунистического перехода, будучи вместе с тем центральноевропейской версией народного бунта против глобализации.

В Центральной и Восточной Европе история играет важную роль, и очень часто исторический опыт страны вступает в противоречие с некоторыми чертами глобализации. Центральная Европа знает не только о преимуществах, но и об изнанке так называемого мультикультурализма лучше, чем кто-либо еще на континенте. Восточноевропейские государства и народы возникли в конце XIX – начале XX века практически одновременно. Характер взаимоотношений Западной Европы с миром за ее пределами был обусловлен наследием колониальных империй, тогда как центрально-европейские государства появились в результате распада европейских континентальных империй – Германии, Австро-Венгрии, России – и последующей этнической кристаллизации. Общая этническая мозаика Западной Европы в XIX веке была гармоничной – как пейзаж Каспара Давида Фридриха, тогда как восточноевропейская больше походила на экспрессионистское полотно Оскара Кокошки. Если до войны Польша была полиэтническим, многоконфессиональным обществом, больше трети населения которого составляли немцы, украинцы или евреи, то сегодня это одно из самых этнически гомогенных государств в мире, на 98 % состоящее из этнических поляков. Для многих из них возвращение этнического разнообразия означает возвращение тревожных межвоенных времен. В конце концов, именно уничтожение и изгнание евреев и немцев позволило Восточной Европе сформировать национальный средний класс. И хотя Европейский союз основан на французском представлении о нации (принадлежность которой определяется как верность институтам республики) и немецком представлении о государстве (мощные земельные правительства и относительно слабый федеральный центр), центральноевропейские государства устроены с точностью до наоборот: они сочетают французскую приверженность централизованному и всесильному государству с почерпнутой у немцев идеей о гражданстве как общем происхождении и единой культуре. По мнению французского политолога Жака Рупника, особое возмущение у жителей Центральной Европы вызвала критика их позиции в миграционном кризисе со стороны немцев. Ведь именно у них Центральная Европа позаимствовала идею нации как культурного единства в XIX веке.

Враждебность Центральной Европы к сегодняшним беженцам объясняется не только ее долгой историей, но и опытом посткоммунистической трансформации. На смену коммунизму и череде либеральных реформ пришел повсеместный цинизм. Центральная Европа опережает остальной мир по уровню недоверия по отношению к общественным институтам. Брехта больше не изучают в школе, но многие восточноевропейцы подписались бы под его словами, что для мира, в котором мы живем, «в человеке скуден подлости запас»[43]. Перед лицом угрозы наплыва мигрантов и экономической незащищенности многие жители Восточной Европы чувствуют, как тает их вера в то, что вступление в Европейский союз принесет им процветание и положит конец постоянными кризисам. Находясь в худшем положении, чем жители Западной Европы, они удивлены, что мир ждет от них внезапной гуманитарной солидарности. Будем откровенны – реакция восточноевропейцев на глобализацию немногим отличается от реакции белых сторонников Трампа из рабочего класса. И те, и другие считают себя всеми забытыми неудачниками.

Враждебное отношение Восточной Европы к беженцам и мигрантам объясняется также тем, что многие ее жители чувствуют себя обманутыми, когда европейские лидеры объявляют массовую миграцию выгодной для всех. В своей книге «Исход» оксфордский экономист Пол Коллиер показывает, что хотя миграция из бедных государств на Запад выгодна мигрантам и в целом способствует процветанию принимающих стран, в проигрыше могут оказаться их беднейшие слои, лишенные шансов на лучшее будущее для детей[44]. Отказ либералов обсуждать негативные следствия миграции вызвал шквал критики истеблишмента (особенно со стороны антимейнстримных медиа) во многих демократических режимах Европы.

Как ни странно, из всех факторов, определяющих реакцию восточноевропейцев на беженцев, обеспокоенность демографической ситуацией обсуждается меньше всего. Однако это принципиальный вопрос. Народы и страны Центральной и Восточной Европы еще не так давно демонстрировали досадную привычку исчезать. За последние 25 лет около 10 % болгар уехали из страны, чтобы работать и жить за рубежом. По подсчетам ООН, к 2050 году население Болгарии сократится на 27 %. Обеспокоенность «этническим вымиранием» свойственна всем небольшим нациям Восточной Европы. Для них наплыв мигрантов означает конец их истории, и расхожий аргумент о том, что стареющей Европе необходимы мигранты, лишь усугубляет чувство экзистенциальной меланхолии. Когда видишь по телевизору стариков, протестующих против размещения беженцев в их опустевших деревнях, где уже десятки лет не рождались дети, становится больно за всех: и за беженцев, и за этих старых одиноких людей, чей мир однажды был разрушен. Будет ли кому читать болгарскую поэзию через сто лет?

В политическом воображаемом испуганного большинства демократическое стало демографическим. Нация, подобно богу, защищает человечество от идеи смертности. После смерти мы надеемся жить в памяти нашей семьи и народа. Одинокий человек смертен иначе, чем принадлежащий к группе. Неудивительно поэтому, что демографическое воображение формирует враждебность не только к беженцам, но и к таким социальным новшествам, как однополые браки. Посткоммунистические общества, в большинстве своем секулярные, довольно толерантны в вопросах сексуальной жизни. Но для многих консерваторов однополые браки означают сокращение числа детей и дальнейший демографический спад. Для восточноевропейского народа в условиях низкой рождаемости и миграции поддержка гей-культуры равнозначна поддержке своего собственного исчезновения.

Требование стран Центральной Европы закрыть границы – это еще и запоздалая реакция на волну эмиграции начала 1990-х годов. В известном анекдоте трое болгар, одетых в японскую одежду и вооруженные мечами, идут по улицам Софии: «Кто вы и чего вы хотите?» – спрашивает удивленная толпа. «Мы – семеро самураев, и мы хотим сделать эту страну лучше». «Но почему вас только трое?» «Мы те, кто остались, все остальные уехали». По данным официальной статистики, в 2011 году 2,1 миллиона болгар жили в эмиграции. Это невероятно много для страны с населением немногим свыше 7 миллионов.

Открытие границ было лучшим и худшим из того, что могло случиться с болгарским обществом после падения Берлинской стены. «Я могу любить лишь то, что могу покинуть», – писал восточногерманский диссидент Вольф Бирман в 1970-х[45]. На протяжении полувека болгар заставляли любить страну, из которой они не могли уехать, и открытие границ было встречено с предсказуемым восторгом. Опрос общественного мнения, проведенный четверть века спустя после падения Берлинской стены, показал, что главным достижением посткоммунистической эпохи болгары считают открытие границ.

Массовая эмиграция людей в возрасте от 25 до 50 нанесла непоправимый вред экономике и политике страны. То, что началось в 1989 году как демократическая революция, обернулось демографической контрреволюцией. Международный валютный фонд подсчитал, что, если отток людей продолжится в сегодняшнем темпе, страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в период с 2015 по 2030 год потеряют около 9 % ожидаемого ВВП. Компании и предприниматели постоянно жалуются на недостаток квалифицированных работников. Системы здравоохранения Восточной Европы испытывают дефицит квалифицированных медсестер, предпочитающих получать на порядок больше, ухаживая за одной семьей в Лондоне, чем работать по специальности в местной больнице за низкую зарплату. Большинство лучших болгарских студентов даже не думают поступать в национальные университеты, лишая их талантов и амбиций. Болгары составляют второе по численности сообщество иностранных студентов в Германии, уступая лишь китайцам. И хотя большинство уезжающих планируют вернуться, действительно возвращаются немногие. Тем, кто уехал в юности, не хватает социальных связей и понимания местных реалий. Они с огорчением обнаруживают, что дома их ждут гораздо меньше, чем они рассчитывали. С глаз долой – из сердца вон. Популярность самой идеи «свалить» лишает возвращение привлекательности. Распространено искаженное представление, что возвращаются домой лишь неудачники.

Понять, почему в последние годы в правительстве Болгарии заседали не те люди, помогает проблема массовой эмиграции. Человек, решивший покинуть страну, вряд ли планирует добиваться в ней изменений. Он хочет изменить собственную жизнь, а не жизнь других. Массовые антиправительственные протесты, прокатившиеся по стране в 2013 году, прекрасно иллюстрируют парадокс открытых границ. Протестующие на улицах кричали: «Мы не хотим уезжать!» – хотя некоторые из них предпочли бы эмиграцию, поскольку переехать в Германию намного проще, чем приблизить к ней Болгарию. Есть лишь два способа эффективной борьбы с политическим и экономическим застоем, гласит известная болгарская шутка, – Терминал 1 и Терминал 2 (международного аэропорта Софии).

Главными бенефициарами открытия границ оказались отдельные талантливые эмигранты, плохие восточноевропейские политики и ксенофобские западноевропейские партии. Четверть века спустя многие жители Восточной Европы начали сомневаться в том, была ли политика открытых границ таким уж благом для их стран.

Неудавшаяся интеграция цыган также сказалась на отношении Восточной Европы к мигрантам. Восточноевропейцы боятся приезжих отчасти потому, что не верят в способность своих обществ и государств интегрировать тех «других», которые уже живут среди них. История цыган – одна из самых безнадежных в современной Европе.

Во многих восточноевропейских странах цыгане не просто не имеют работы, но лишены всяких шансов ее получить. Они рано бросают школу и не приобретают элементарных навыков, необходимых для конкуренции на рынке труда в XXI веке. В конце 2016 года Агентство ЕС по основным правам выпустило отчет о положении европейских цыган, основанный на тысячах личных интервью, проведенных в девяти странах со значительным цыганским населением[46]. В их число вошли страны Восточной и Юго-Восточной Европы, в том числе 6 стран из бывшего коммунистического блока. Здесь проживает бо́льшая часть шестимиллионного цыганского населения Европы. Исследование показало, что 80 % цыган живут за чертой бедности, треть – без водоснабжения и каждый десятый – без электричества. Уровень занятости составляет 34 % для мужчин и 16 % для женщин, две трети цыган в возрасте от 16 до 24 лет не работают и не учатся. Цыганские дети рано бросают школу, а если и учатся, то намного хуже остальных. Предыдущие исследования положения цыган в Европе показывали сходный уровень бедности, безработицы и низкого образования. Опросы общественного мнения, в том числе последний отчет Pew Global об отношении к меньшинствам в Европе, показывают, что к цыганам относятся хуже, чем к мусульманам, и гораздо хуже, чем к евреям[47]. Люди, живущие по соседству с цыганами (что, как правило, означает, что у них нет средств для переезда), с еще большей охотой обвиняют цыган в нежелании и неспособности интегрироваться.

Истории неудачной ассимиляции меньшинств складываются в общий нарратив. По данным Gallup, 60 % болгар не верят в возможность интегрировать цыган, большинство полагают, что любые стратегии интеграции обречены на провал. Цыгане живут среди нас, но не становятся такими, как мы. Именно неудавшаяся интеграция цыган внушает жителям Восточной Европы мысль, что их страны просто не способны интегрировать «других». Повсеместная конкуренция за рабочие места на Западе, которую болгарам составляют беженцы из Азии и с Ближнего Востока, также не располагает восточноевропейцев к открытости в вопросе интеграции. Напротив, антицыганские настроения в Центральной Европе отвращают большинство местного населения от риторики прав человека. Если в Западной Европе дебаты о правах человека воспринимаются как дебаты о «наших правах», то в Центральной Европе к ним относятся в первую очередь как к дебатам об «их правах». Правозащитников обвиняют в игнорировании проблем большинства и нездоровом соперничестве за статус жертвы.

Однако главной отличительной чертой Востока служит глубокое недоверие Центральной Европы к космополитическому взгляду на мир. У Восточной Европы нет колониального прошлого и чувства вины, как нет и общей судьбы, которая часто сопутствует колониальным отношениям. Сегодняшнее неприятие космополитизма, во многом напоминающее успехи кампаний по борьбе с ним в советской зоне влияния в Европе при Сталине, проявляется в росте электоральной поддержки нативистских политических лидеров. Их основное достоинство состоит в том, что им не интересен мир, они не говорят на иностранных языках, безразличны к другим культурам и избегают поездок в Брюссель. Польский министр иностранных дел Витольд Ващиковский выражает распространенную позицию, когда отрицает западноевропейский либерализм как «новую смесь рас и культур, мир, населенный велосипедистами и вегетарианцами, которые используют только возобновляемую энергию и борются против любых признаков религиозности». По его мнению, «для поляков важны традиции, историческое сознание, любовь к своей стране, вера в Бога и нормальные семейные отношения между мужчиной и женщиной»[48]. В первое десятилетие после окончания холодной войны Европа, и Европейский союз в частности, служила идеальной моделью либерализма. Восточноевропейское общество стремилось к нормальности Запада с его процветанием, цивилизованностью и экономическим преуспеванием. Три десятилетия спустя многие восточноевропейцы считают постмодернистскую Европу культурной аномалией.

Расхождение между Западной и Восточной Европой в вопросах мультикультурализма и миграции напоминает противоречия между космополитичными мегаполисами и провинцией внутри самих западных обществ, этими двумя питающими глубокое взаимное недоверие мирами. Характерно, что поколенческий разрыв, столь очевидный в вопросах толерантности или сексуальных меньшинств – молодые восточноевропейцы намного либеральнее своих родителей, – исчезает, когда речь заходит о миграции. В этом вопросе молодежь так же непримирима, как старшие поколения.

Австрийский еврей, писатель Йозеф Рот провел межвоенное время, путешествуя по Европе и общаясь с беженцами в холлах гранд-отелей. Для Рота эти отели были последними осколками старой Габсбургской империи, открыткой из ушедшей эпохи, местом, где он чувствовал себя как дома. Некоторые центральноевропейские интеллектуалы разделяют ротовскую ностальгию по космополитическому духу империи, но не простые граждане. Им намного комфортнее в своих этнических государствах, и они не доверяют тем, чье сердце принадлежит Парижу или Лондону, деньги – Нью-Йорку или Кипру, а лояльность – Брюсселю. Историк Тони Джадт описывает это так:

Быть космополитом и одновременно «хорошим поляком», «хорошим чехом» или «хорошим болгарином» – невыполнимая задача. Показательно, что пока папа римский Франциск располагал у себя дома сирийских беженцев, католические епископы Венгрии и Польши поддерживали антимиграционную политику своих правительств.

Традиционное подозрение ко всему космополитическому и уверенность в неразрывной связи коммунизма с интернационализмом отчасти объясняет болезненную реакцию Центральной Европы на миграционный кризис.

Обсуждая различия в отношении к ценностям космополитизма на Востоке и на Западе, необходимо учитывать соответствующий опыт нацизма и коммунизма. Немецкое рвение в этом вопросе в какой-то мере обусловлено попыткой преодолеть ксенофобское наследие нацизма, тогда как антикосмополитизм Центральной Европы можно объяснить отвращением к навязанному коммунистами интернационализму. Эти странные отголоски позволяют понять, почему восстание против космополитичных элит принимает форму не только критики Брюсселя, но и антикоммунистических настроений, особенно в момент, когда большинство разделяет левые экономические и политические воззрения. (В Западной Европе 1968 год символизирует торжество ценностей космополитизма, тогда как на Востоке это символ возрождения национального духа.)

Поведение популистских правительств Центральной и Восточной Европы во многом напоминает взгляды и поведение второго поколения европейских мигрантов по отношению к своей новой стране. Первое поколение центральноевропейских лидеров в лице таких политиков, как Вацлав Гавел, поставили вхождение в Европейский союз во главу угла своей карьеры, пытаясь доказать, что центральноевропейцы могут быть бо`льшими европейцами, чем жители Запада. Однако новое поколение политиков воспринимает насаждение европейских норм и институтов как унижение и выстраивает свою легитимность вокруг идеи национальной идентичности в противовес Брюсселю.

Парадокс вызванного миграционным кризисом раскола между Востоком и Западом заключается в том, что на наших глазах происходит сближение позиций, и дружелюбно настроенные к беженцам немцы начинают походить на ксенофобских венгров. Более того, тот факт, что еще год назад многие немцы лично приветствовали беженцев, сегодня как будто дает им моральное право протестовать против чужаков в своей стране. Но сближение мнений не делает Европу более сплоченной. Его парадокс в том, что ренационализация политики делает восточноевропейцев бо́льшими чужаками в Западной Европе, чем когда-либо прежде. В Британии после Брекзита случаи агрессии по отношению к выходцам из Восточной Европы участились в разы. Растущая враждебность к жителям других европейских стран встречается во всех частях континента, что подтверждает история знакомого мне владельца ресторана в Вене. Серб по происхождению, он был возмущен наплывом беженцев с Ближнего Востока и высмеивал приветствующих их австрийцев за наивность. Но когда отношение австрийцев изменилось, он с растерянностью обнаружил, что многие местные перестали к нему ходить только потому, что слышали, как он говорил на сербском.

Миграционный кризис имеет решающее значение при оценке шансов Европейского союза на выживание, поскольку он одновременно укрепляет национальную солидарность и сводит на нет шансы на конституционный патриотизм в Союзе как едином целом. Таким образом, кризис представляет собой поворотный момент в политической динамике европейского проекта. Он отмечает момент, когда требование демократии в Европе трансформировалось в призыв защитить свое политическое сообщество, а значит, исключать, нежели принимать и приобщать. Он также запустил процесс, в ходе которого европейский проект перестал казаться воплощением либерального универсализма и превратился в печальный образ закрытости и глухой обороны.

Британский историк, один из ведущих европейских интеллектуалов Тимоти Гартон Эш пишет:

В Европе XX века недемократические империи распались под демократическим давлением собственных подданных. Империи были разрушены демократами; либералы пытались их сохранить и реформировать. В 1848 году в империи Габсбургов либералы и националисты были союзниками в борьбе против общего противника в лице авторитарного (но этнически не специфичного) центра. К 1918 году они стали заклятыми врагами.

В 1848 году и демократы (в большинстве своем также националисты), и либералы соглашались в том, что решения должен принимать народ. В 1918 году либералы с тревогой смотрели в будущее народной демократии, а демократам претила идея правления неизбираемых либеральных элит. Битва между космополитичными либералами и национал-демократами окончилась победой националистов и гибелью Австро-Венгерской империи.

В противовес Габсбургской монархии Европейский союз – это «демократическая империя», добровольная квазифедерация демократических государств, в которых гарантированы права и свободы граждан, а вступить могут только демократии. Несмотря на это различие, вопрос о демократии вновь оказался яблоком раздора в Европе. Если во времена Габсбургов массы были очарованы демократией, то граждане современного Европейского союза свободны от иллюзий. Общее настроение, господствующее в нынешней Европе, можно описать так: «Одна из причин, по которой многие сомневаются в демократии, состоит в том, что эти сомнения обоснованны». В 2012 году опрос «Будущее Европы» показал, что только треть европейцев считают свои голоса весомыми на уровне ЕС, и ничтожные 18 % итальянцев и 15 % греков полагают, что их голоса имеют значение в их собственных странах[51].

По результатам недавнего опроса, парадоксальный эффект глобального распространения демократии за последние полвека заключается в том, что граждане многих предположительно устойчивых демократий в Северной Америке и Западной Европе стали сильнее сомневаться в своих политических лидерах[52]. Но это еще не всё. Они стали циничнее по отношению к ценности демократии как политической системы, реже верят, что могут повлиять на государственную политику, и с большей готовностью поддержат авторитарную альтернативу. Исследование показало также, что «молодое поколение меньше верит в ценность демократии» и «с меньшей вероятностью будет политически активно»[53].

C современных бескомпромиссных позиций кажется очевидным, что политический союз, способный поддерживать евро при помощи единой фискальной политики, не может существовать в условиях полной демократии во всех странах-членах. Жители это просто не поддержат. Отказ от общей валюты, скорее всего, приведет к фрагментации Союза, что, в свою очередь, может привести к расцвету авторитаризма на периферии Европы. Перспективы «более прочного союза» и «более глубокой демократии» особенно плохо сочетаются друг с другом сегодня.

В июне 2006 года, когда словак Роберт Фико получил большинство голосов на выборах и сформировал коалиционное правительство совместно с крайне националистической Словацкой национальной партией, возглавляемой Яном Слотой, конституционный суд объявил, что один из жителей потребовал отменить результаты голосования. Заявитель был уверен, что республика не смогла сформировать «нормальную» избирательную систему и потому нарушила закрепленное конституцией право граждан на разумное управление. По его мнению, выборная система, способная привести к победе разношерстной коалиции наподобие нового словацкого правительства не может быть «нормальной».

В этом аргументе есть смысл. Право на разумное управление может вступать в противоречие с правом голоса. Именно это всегда смущало либералов в демократии. Те, кому знакомы работы влиятельного французского либерального историка XIX века Франсуа Гизо, могут подумать, что он перевоплотился в фигуре одинокого словацкого гражданина, призывающего конституционный суд к ответу. Возможные пагубные последствия демократического правления для Европы – известный предмет тревог многих европейских либералов. Их главный аргумент был изложен Джорджем Оруэллом: «Общественное мнение по своей природе не более мудро, чем люди добры»[54].

Наглядным проявлением сегодняшних страхов служит реакция европейских лидеров на главную жертву финансового кризиса: Грецию. Годами поддерживавшая неконкурентоспособную экономику, в которой высокий уровень социальных расходов уживался с чудовищной коррупцией, Греция переживала настоящую катастрофу. Просто стихийное бедствие. В предшествующее кризису десятилетие зарплаты в ЕС выросли в среднем на 30 %, в Греции же они взлетели на 85 %. В государственном секторе дела обстояли еще хуже: 40 %-й рост зарплат в среднем по Европе и оглушительные 117 % в Греции. К лету 2011 года единственной надеждой страны избежать банкротства и остаться в еврозоне был ЕС. Но платой за помощь Европейского союза была затратная – в политическом и человеческом смысле – программа мер жесткой экономии. 31 октября 2011 года премьер-министр Греции Георгиос Папандреу объявил референдум по вопросу о принятии антикризисного плана, разработанного ЕС, Европейским центральным банком и Международным валютным фондом. Он попросил своих сограждан поддержать предлагаемую кредиторами реформу. Такова была цена за то, чтобы остаться в еврозоне.

Но референдум так и не состоялся. После резкой критики со стороны Берлина и Брюсселя греческое правительство отказалось от идеи референдума и перенесло голосование в парламент. Перед нами яркий пример «фрустрированной демократии». Западноевропейские лидеры были уверены, что простые греки не должны иметь права голоса, когда от принятого решения зависит судьба валюты, общей для всех стран еврозоны. Выражаясь проще, мысль о том, что должники будут решать, устраивают ли их поставленные кредиторами условия, казалась многим абсурдной. Неудивительно, что социалистическая партия Папандреу проиграла на следующих выборах и недолго продержалась на политической карте Греции. Разделение Европы на должников и кредиторов стало одним из самых горьких последствий кризиса евро.

Несколько лет спустя идея референдума возникла в Греции повторно с подачи Алексиса Ципраса и его крайне левой партии СИРИЗА. На этот раз перед нами пример «оскопленной демократии». Голосование состоялось 5 июля 2015 года, и подавляющим большинством голосов (как и рассчитывало правительство Ципраса) отвергло новый, третий по счету, план реформ, разработанный так называемой тройкой: МВФ, Европейским центральным банком и Европейской комиссией. Но героическое сопротивление кредиторам продолжалось не больше недели. К следующему понедельнику Ципрас проглотил гораздо более жесткую программу, согласившись на проведение политики, которую еще вчера называл «преступной».

Временное разрешение греческого кризиса демонстрирует один принципиальный момент. Чтобы единая европейская валюта могла выжить, жители стран-должников должны отказаться от права влиять на экономическую политику, несмотря на возможность менять правительство. Тем самым кризис позволил укрепиться действующей формуле управления ЕС, а именно – политические стратегии без политиков в Брюсселе и политики без политических стратегий на национальном уровне. В свете описанных событий очевидно, что Ципрас и его министр финансов Янис Варуфакис боролись не столько с антикризисной политикой кредиторов, сколько с бременем ответственности за нее. Греческое социальное государство оказалось в крайне тяжелом положении. Правительство страны не способно было перераспределить богатства и вместо этого отчаянно пыталось перераспределить вину.

Восстание Афин поставило европейских политиков перед суровым выбором. Они могли либо позволить Греции объявить дефолт и тем самым подвергнуть риску общую валюту, разрушить греческую экономику и дать всем понять, что в политическом союзе должников и кредиторов нет места солидарности. Либо они могли спасти Грецию на условиях Ципраса и показать, что политический шантаж эффективен, воодушевив популистские партии на всем континенте.

Столкнувшись с этой дилеммой, европейские лидеры нашли третью возможность: спасти Грецию на таких чудовищных условиях, что ни одно популистское правительство не посмеет последовать ее примеру. Ципрас сегодня – живое подтверждение тому, что экономической политике Европейского союза нет альтернативы.

Соглашение произвело мгновенный и ожидаемый эффект: рынки успокоились, греки были раздавлены, немцы остались при своем скептицизме. Но способствует ли победа экономического благоразумия над волей избирателей долговечности Союза? Вопрос куда менее очевидный.

«Демократия» в Европе для многих вскоре стала синонимом политического бессилия граждан. Вместо славы общеевропейского дома Брюссель олицетворяет собой безграничную власть рынков и губительную силу глобализации.

Если греки были раздавлены поражением в борьбе с диктатом рынка, то итальянцы его приветствовали. Последним действием Сильвио Берлускони на посту итальянского премьер-министра осенью 2011 года стал его триумфальный проезд через толпу протестующих, выкрикивающих ему «Шут!» и «Позор!».

Когда 75-летний олигарх и медиамагнат встречался с президентом Италии для обсуждения условий своей отставки, за окном президентского дворца бушевала толпа. Улица пульсировала скандирующими манифестантами, которые размахивали итальянскими флагами и откупоривали бутылки с шампанским. На одной ее стороне люди пели Hallelujah Леонарда Коэна под аккомпанемент импровизированного оркестра, на другой отплясывали летку-енку. Машины сигналили, прохожие подпевали. Казалось, на наших глазах вершилась революция.

Но все было далеко не так. Уход Берлускони едва ли был классическим триумфом «власти народа», скорее, торжеством власти финансовых рынков. Не воля избирателей отстранила от власти коррумпированную и неэффективную клику Берлускони; сигнал к его отставке поступил одновременно с финансовых рынков, с бюрократических командных высот Брюсселя и от руководства Европейского центрального банка во Франкфурте. Они же выбрали на его место бывшего европейского комиссара, технократа (и поэтому не «политика») Марио Монти. Люди на улицах Рима имели все причины торжествовать, но были совершенно бессильны. Хотя Берлускони и ушел, в переживающей кризис Италии избиратель больше не был главным действующим лицом. Народное празднование отставки Берлускони напоминает энтузиазм, с которым итальянцы приветствовали победоносное шествие наполеоновской армии в 1796 году. Люди на улицах были не действующей силой истории, а лишь ее наблюдателями.

В случае Греции Брюссель стал символом высокомерной элиты, перекладывающей издержки кризиса на хрупкие плечи беззащитных греческих граждан. Для Италии, пусть и ненадолго, Брюссель был единственной надеждой сместить непопулярного премьер-министра и снести выстроенный им олигархический режим. В основе ослабления легитимности Европейского союза лежит утрата Брюсселем роли союзника народа в борьбе с коррумпированными национальными элитами на фоне углубления кризиса. Итальянцы начали связывать свои надежды на лучшее будущее с партиями популистов и евроскептиков вроде «Движения пяти звезд» Беппе Грилло. Подобно тому как итальянский национализм, вдохновленный Великой французской революцией, обернулся против Наполеона, итальянцы, праздновавшие в 2011 году отставку правительства Берлускони, сегодня отдают свои голоса за партии, выступающие против ЕС.

В своей книге «Парадокс глобализации» гарвардский политэкономист Дэни Родрик предлагает три способа разрешить противоречие между национальными демократиями и глобализацией[55].

Мы можем ограничить демократию для повышения конкурентоспособности на международных рынках. Мы можем ограничить глобализацию в надежде выстроить демократическую легитимность в своем государстве. Или мы можем глобализировать демократию ценой национального суверенитета. Чего мы не можем, утверждает Родрик, так это одновременно иметь гиперглобализацию, демократию и самоопределение. Однако именно их добивается большинство государств. Они хотят дать людям право голоса, но не готовы мириться с тем, чтобы эти голоса санкционировали популистскую повестку. Они стремятся снизить затраты на рабочую силу и игнорировать социальные протесты, но избегают вступать на скользкую дорожку публичного одобрения авторитарной «сильной руки». Им нравится свободная торговля и взаимозависимость, но они хотят быть уверены, что в случае необходимости (наподобие текущего кризиса) смогут вернуть национальную экономику под контроль. Вместо того чтобы выбирать между суверенной демократией, глобализированной демократией и открытым к глобализации авторитаризмом, политические элиты пытаются переопределить демократию и суверенитет в надежде добиться невозможного. Результат предсказуем: вы имеете демократию без выбора, суверенитет без смысла и глобализацию без легитимности.

То, что еще недавно было соревнованием между двумя различными формами правления – демократией и авторитаризмом, – в ходе мирового финансового кризиса переросло в состязание двух различных форм утверждения: «У этой политики нет альтернативы». В демократической Европе «отсутствие альтернативы» политике жесткой экономии стало мантрой: безусловно, избиратели могут сменить правительство, но они не в силах изменить экономическую политику. Придавая многим макроэкономическим решениям (дефициты бюджета, уровни внешней задолженности и т. п.) статус конституционных, Брюссель де-факто выводит их за пределы электоральной политики.

В России и Китае дискурс безальтернативности означает невозможность сменить нынешнее руководство. Правящая элита этих стран может более свободно экспериментировать с различными экономическими стратегиями, но оспорить ее власть нельзя. Людям не позволено выбирать «неправильных» лидеров, поэтому выборы либо контролируют и фальсифицируют, либо отменяют во благо «эффективного управления».

Чтобы оценить роль демократии в нынешнем европейском кризисе, необходимо признать, что общественные настроения движимы не демократическими устремлениями, но демократическим замешательством. Это своеобразная ловушка для аналитиков европейского политического кризиса. С одной стороны, что было верно для монархии более века назад (замечание Уолтера Бэджета о том, что «это ясная форма правления, [поскольку] бо́льшая часть человечества ее понимает, и вряд ли где-либо на земле понимают другую»)[56], верно и для современной демократии. С другой, растут опасения, что демократия просто не работает.

Чтобы оценить, насколько недовольство демократией (часто принимающее форму требования другой демократии) может повлиять на шансы Европейского союза уцелеть, необходимо разобраться с тремя парадоксами. Во-первых, почему избиратели в Центральной Европе, придерживающиеся, судя по опросам, самых проевропейских взглядов на континенте, готовы наделить властью антиевропейские партии, которые выражают открытое недоверие независимым институтам, таким как суды, центральные банки и медиа? Назовем это «центральноевропейским парадоксом». Во-вторых, почему политическая мобилизация западноевропейской молодежи, которая, по результатам опросов, намного более либеральна и открыта в сравнении со старшим поколением, не привела к появлению всеевропейского популистского движения сторонников ЕС? Назовем это «западноевропейским парадоксом». И наконец, почему европейцы так недовольны брюссельской элитой, самой меритократической в Европе? Назовем это «брюссельским парадоксом».

В последние десять лет в европейской интеграции видели главную гарантию необратимости демократических изменений в бывших коммунистических странах Центральной Европы. Подобно европейскому социальному государству, обеспечивавшему защиту самых уязвимых членов общества, считалось, Европейский союз является «страховочной сеткой» для новых демократий с Востока. ЕС разработал институциональные механизмы общественного участия и политику кнута и пряника, призванные не допустить антидемократического реванша в новых странах-членах. Однако эта большая надежда не оправдалась. Победа Виктора Орбана на выборах в Венгрии и Ярослава Качиньского в Польше наряду с «нелиберальным поворотом» в большинстве центральноевропейских стран вынудил многих наблюдателей пересмотреть свой взгляд на «эффект Брюсселя» в процессе демократической консолидации Центральной Европы.

По мнению политологов Джеймса Доусона и Шона Хэнли, сочетание процессов демократизации и европейской интеграции способствовало возникновению на Востоке неустойчивых демократий с политическими элитами, в полной мере не разделяющими либеральные ценности[57]. Еще более важными оказались последствия, связанные с ролью Европейского союза как «страховочной сетки», которая смягчала риски (удерживая страны от непродуманной политики), но одновременно побуждала избирателей поддерживать безответственные партии и политиков, чтобы поделиться своим разочарованием и возмущением. С какой стати полякам бояться кого-то наподобие Качиньского, если они знают, что Брюссель не позволит ему зайти слишком далеко? Парадоксальным образом отождествление европеизации и демократизации превратило Центральную Европу в образцово-показательный случай демократического нелиберализма (illiberalism). Как пророчески выразился венгерский премьер-министр Виктор Орбан, «демократия не всегда либеральна. Если некая форма правления не является либеральной, это еще не значит, что перед нами не демократия». Более того, «можно – и нужно – предположить, что общества, основанные на либеральных принципах организации государства, в ближайшем будущем вряд ли сумеют сохранить глобальную конкурентоспособность. Скорее всего, их ожидает регресс, если только они не пойдут на радикальные реформы»[58]. Скатывание Центральной Европы к нелиберализму, таким образом, не было случайным. Это был выбор, понять который можно, лишь уяснив, что так тревожит жителей Центральной Европы в либеральной демократии.

«Поворот к популизму» в разных странах происходил по-разному, но общие черты все же можно выделить. Рост популистских настроений свидетельствует о возвращении политической поляризации и более конфронтационного стиля политики. Возвращается и более персонифицированная политика, огромную роль в которой играют политические лидеры, а к институтам зачастую относятся с недоверием. Деление на левых и правых сменилось конфликтом между интернационалистами и нативистами, а спровоцированные им вспышки страха сопровождают опасное расхождение демократии и либерализма. Но ключевая черта популизма состоит не во враждебности к элитам, а в неприятии плюрализма. Как пишет Ян-Вернер Мюллер в работе «Что такое популизм?», «популисты утверждают, что по-настоящему народ представляют только они… Такая апелляция к исключительному представительству носит не эмпирический характер, а отчетливо моральный»[59]. Популисты не настаивают, что за ними стоят все поляки, все французы или все венгры, – они убеждены, что за ними все «настоящие поляки», «настоящие французы» и «настоящие венгры». Успех популистских партий на выборах превращает демократию из инструмента включения в инструмент исключения.

Новое популистское большинство воспринимает выборы не как возможность предпочесть определенную политику другим, но как акт восстания против привилегированных меньшинств, в случае Европы – против элит и главных коллективных «других», мигрантов. В риторике популистских партий элиты и мигранты – сиамские близнецы: они не такие, как «мы», они воруют и грабят честное население, они не платят положенные налоги и совершенно равнодушны или враждебны к местным традициям.

Несмотря на глубокое общественное недоверие к политикам, люди демонстрируют поразительную готовность выбирать партии, стремящиеся снять любые ограничения с государственной власти. Эта загадка поможет нам найти ключ к центральноевропейскому парадоксу.

Решение популистских правительств Венгрии и Польши взять под контроль конституционные суды, ограничить независимость центральных банков, объявить войну свободным медиа и организациям гражданского общества должно стать тревожным звонком для тех, кто не доверяет своим политикам. Однако вопреки ожиданиям, подавляющее большинство венгров и заметное число поляков не были обеспокоены решениями своих правительств сконцентрировать серьезные полномочия в руках исполнительной власти. Каким образом идея разделения властей утратила свою привлекательность? Связано ли это с тем, что люди не видят отличий свободной прессы и независимых судов от медиахолдингов, которые они винят в пренебрежении правдой, и судей, которых они считают коррумпированными и неэффективными? Возможно ли, что в глазах общественности разделение властей выглядит очередным трюком в интересах элит, а не средством обеспечить их подотчетность?

Главное преимущество либеральной демократии в том, что она защищает не только права собственности и претензии политического большинства на управление, но и права меньшинств, гарантируя, что проигравшие на выборах сегодня смогут вернуться и вновь принять участие в борьбе за власть завтра без необходимости бежать или скрываться, пока их собственность присваивают победители. Редко обсуждаемая обратная сторона такого устройства – невозможность полного и окончательного триумфа победителей. В додемократические времена, то есть бо́льшую часть человеческой истории, споры не решались путем мирного обсуждения и упорядоченного процесса передачи власти. Вместо этого побеждал сильнейший. Потерпевшие поражение от завоевателей или в гражданской войне сдавались на милость победителей, обращавшихся с поверженными врагами как им вздумается. В либеральных демократиях «завоеватели» лишены такого удовольствия. Парадокс либеральной демократии состоит в том, что хотя граждане в ней пользуются большей свободой, они ощущают себя бессильными. Требование реальной победы – ключевой элемент привлекательности популистских партий. «Наша страна в большой беде, – неоднократно повторял Дональд Трамп в ходе своей предвыборной кампании. – Мы больше не побеждаем. Раньше у нас были победы, но теперь это в прошлом. Когда мы в последний раз брали верх, скажем, в торговом соглашении с Китаем?»[60]

Секрет успеха популистских партий – в обещании безоговорочной победы. Они привлекают тех, кому разделение властей (пожалуй, любимый принцип либералов) кажется не способом сохранять подотчетность властей предержащих, но средством избежать ими выполнения своих предвыборных обещаний. Правящие популисты предпринимают постоянные попытки ликвидировать систему сдержек и противовесов и получить контроль над такими независимыми институтами, как суды, центральные банки, СМИ и организации гражданского общества.

Популистские и радикальные партии – не просто партии, это конституционные движения. Они обещают избирателям то, чего не может дать либеральная демократия: ощущение победы, когда большинство – не только политическое, но и этническое, и религиозное – может делать что ему вздумается.

Расцвет этих партий служит симптомом взрывного роста встревоженного большинства как действующей силы европейской политики. В потере контроля над собственной жизнью, реальной или воображаемой, они видят заговор между космополитически настроенными элитами и иммигрантами с племенным сознанием. Они винят либеральные идеи и институты в ослаблении национальной воли и подрыве национального единства. Компромисс кажется им мягкотелостью, а решимость и рвение – свидетельством правоты.

Больше всего встревоженное большинство возмущает то, что, хотя оно считает себя предназначенным стоять у власти (в конце концов, оно многочисленно), последнее слово всегда остается за кем-то другим. Поэтому в своей фрустрации оно готово винить разделение властей и другие неудобные принципы либеральной демократии и поддерживать партии вроде «Права и справедливости» в Польше или «Фидес» в Венгрии, которые с этими принципами борются.

Восстают популисты не только против институтов либеральной демократии, но против самого взгляда на политику как рациональное согласование интересов. Умножение числа теорий заговора и растущее недоверие по отношению к мейнстримным медиа, претендующим на «честное и взвешенное» изложение, точнее всего характеризуют сегодняшний популизм в Центральной Европе. Многие аналитики предпочитают объяснять этот феномен радикальными изменениями в технологиях коммуникации и винить социальные сети в распространении культуры недоверия. Но «эффектом „Фейсбука“» всего не объяснишь.

В 2007 году, когда первое правительство «Права и справедливости», возглавляемое Ярославом Качиньским, потеряло власть, легендарный польский режиссер Анджей Вайда выпустил свой эпический фильм «Катынь». На протяжении двух часов в нем рассказывается история тысяч польских военнопленных, в основном военнослужащих и представителей интеллигенции, убитых в 1940 году в Катынском лесу по приказу Сталина. Фильм повествует о двух преступлениях: казни польских патриотов в лесу под Смоленском и последующем сокрытии правды.

Официальная версия трагедии, распространявшаяся коммунистическим правительством послевоенной Польши, возлагала вину за казни на нацистов. Не все поляки готовы были мириться с этой ложью. Один из главных персонажей фильма, Агнешка, пытается поставить на могиле своего брата мраморное надгробие с подлинной датой его смерти, 1940 годом, в качестве доказательства того, что только контролировавший территорию Советский Союз мог быть ответственным за его убийство. Преследуемая за распространение теории заговора, она знает, что говорит правду.

Вернувшись в кресло премьер-министра в качестве председателя вновь правящей партии «Право и справедливость», в декабре 2015 года Качиньский объявил, что планирует установить в президентском дворце в Варшаве мемориальную табличку в память о своем погибшем брате. Вполне вероятно, он видел себя наследником Агнешки и всех тех, кто отказывался верить в ложь коммунистов. Брат Ярослава Качиньского, президент Польши Лех Качиньский, погиб вместе с 95 членами польской элиты, когда его самолет заходил на посадку в военный аэропорт Смоленска в западной части России. (По стечению обстоятельств целью визита была церемония, посвященная 70-й годовщине трагедии в Катыни.) С момента катастрофы Ярослав Качиньский потратил много времени и сил на попытки доказать, что это был не несчастный случай, а спланированное русскими преступление, и что находившаяся в тот момент у власти партия «Гражданская платформа» по политическим или геополитическим причинам скрывала правду.

Параллели между двумя описанными мемориалами – Агнешки и Качиньского – очевидны. Но аналогию провести сложнее. Открытие советских архивов в 1990-е годы не оставило сомнений в том, что в 1940 году именно русские убили около 22 тысяч поляков (точное число жертв до сих пор не установлено). Однако события 10 апреля 2010 года, когда польский самолет разбился в Смоленске, реконструировать намного сложнее. Тем не менее нет абсолютно никаких убедительных доказательств того, что катастрофа была скоординирована русскими или что русские диспетчеры могут быть к ней причастны. В фильме Вайды Агнешка пытается воздвигнуть монумент правде. Качиньский добивается совершенно иного: он хочет воздать дань теории заговора.

Борьба Качиньского за правду в истории под Смоленском и прославление наследия его брата определяла политическую стратегию «Права и справедливости» на протяжении последних пяти лет. Качиньский часто лично присутствовал на маршах памяти, проходящих в Варшаве 10-го числа каждого месяца, используя их как инструмент мобилизации партийной поддержки. Со своей стороны, поляки продемонстрировали удивительную внушаемость. Если пять лет назад большинство из них отвергали версию Качиньского и даже одобряли реакцию России на трагедию, то сегодня каждый третий винит Москву. По результатам опроса 2016 года, вера в скрываемую правду о смоленской трагедии являлась наиболее точным предсказывающим фактором поддержки Качиньского.

Поляки не единственные, кто верит в правительственный заговор вопреки отсутствию доказательств. Согласно опросам, от 50 до 75 % жителей стран Ближнего Востока сомневаются в том, что угнанным 11 сентября 2001 года самолетом управляли арабы; четверо из десяти россиян полагают, что американцы фальсифицировали высадку на Луну, а половина американцев убеждены, что их правительство, скорее всего, скрывает правду о том, кто стоял за атаками на Всемирный торговый центр[61]. Теории и теоретики заговора всегда расцветали там, где дело касалось загадочных обстоятельств смерти и влиятельных людей. Как отмечают исследователи, теории заговора наиболее популярны в периоды крупных социальных изменений, поскольку отражают желание упорядочить сложную и запутанную окружающую действительность. Десятки докладов[62], «доказывающих», что cмоленская катастрофа не была случайностью – классический пример: снабженные множеством примечаний, словно докторская диссертация, и построенные из головокружительных обобщений («когда руководитель государства гибнет в авиакатастрофе… факт диверсии не подлежит сомнению»)[63] и мельчайших деталей (10 тысяч мелких осколков[64], найденных в зоне крушения, как доказательство взрыва).

Из событий в современной Польше можно сделать еще один вывод: иногда общая вера в теорию заговора может занимать место, принадлежавшее прежде религии, этничности или четко сформулированной идеологии. Она может служить маркером политической идентичности. Вот почему смоленский заговор стал квазиидеологией партии «Право и справедливость». «Гипотеза об убийстве» способствовала консолидации некоторого «мы»: мы – те, кто не верит в ложь правительства, мы – те, кто знает, как мир устроен на самом деле, мы – те, кто винит либеральные элиты в предательстве заветов революции 1989 года. Смоленский заговор сыграл важнейшую роль в возвращении Качиньского к власти, поскольку дал выход глубокому недоверию поляков по отношению к любой официальной версии событий и наложился на их представление о самих себе как о жертвах истории. Но расцвет теорий заговора указывает на еще одну слабую сторону европейских демократий – их неумение выстраивать политические идентичности.

Десять лет назад британское агентство YouGov, занимающееся изучением общественного мнения, провело сравнительное исследование группы политически активных граждан и молодых людей сходного социального профиля, участвовавших в реалити-шоу «Большой брат»[65]. Тревожные итоги состояли в том, что британские граждане ощущали себя лучше представленными в доме «Большого брата». Им было проще идентифицировать себя с обсуждаемыми героями и идеями. Он казался им более открытым, прозрачным и представляющим людей вроде них самих. Формат реалити-шоу возвращал им чувство собственной значимости – той, которую должны сообщать, но почему-то не сообщают демократические выборы. Политические идентичности, конструируемые популистскими партиями, в действительности мало чем отличаются от тех, что формируются реалити-шоу. И те, и другие в первую очередь – про подтверждение сходного видения мира, и лишь потом – про репрезентацию интересов.

Популистский поворот в Европейском союзе, таким образом, можно рассматривать как реванш более узких и локальных, но культурно более глубоких идентичностей внутри отдельных стран-членов. Как следствие, европейская политика дрейфует в сторону более закрытого и, возможно, менее либерального понимания политического сообщества. Лежавшее в ее основе со времен Французской революции четкое разделение на левых и правых все больше размывается. В результате подъема правого популизма, не принимавшего таких форм с 1920–1930-х годов, рабочие классы оказались беззащитны перед неприкрыто антилиберальной риторикой. Встревоженное большинство, которому есть что терять и которое поэтому живет в постоянном страхе, стало главной действующей силой в европейской политике. Складывающийся нелиберальный политический консенсус не ограничивается правым радикализмом, он трансформирует весь европейский политический процесс. Угрозу Европе несут не заявления экстремистов; реальная опасность заключается в молчании мейнстримных политических лидеров – прежде всего о разнообразии, которое идет Европе на пользу.

Нынешнее встревоженное большинство искренне обеспокоено тем, что оказалось вытеснено на обочину глобализации. Способствовавшая росту среднего класса во многих странах за пределами развитого мира, глобализация подтачивает экономические и политические основания среднего класса послевоенной Европы. Тем самым новый популизм представляет интересы не сегодняшних проигравших, но тех, кто рискует оказаться ими завтра.

Подъем нелиберализма в традиционно еврооптимистической Центральной Европе должен помочь нам понять, что проевропейское большинство в подавляющем числе стран ЕС не гарантирует сохранения Союза. Более того, главная угроза выживанию европейского проекта со стороны популистских партий исходит даже не от евроскептиков – некоторые из них, по большому счету, не так уж и скептичны, – а от того, что они борются против принципов и институтов конституционного либерализма, фундамента, на котором построен Европейский союз.

Зайдя на European-Republic.eu, вы сможете составить примерное представление о возможной новой космополитической революции снизу. Революционеры верят, что людям нужна Европа, но не ЕС в его нынешнем виде. В их представлении дом – не указанное в паспорте гражданство, а место текущего проживания. В самом понятии нации поэтому заключено главное препятствие на пути к по-настоящему единой Европе.

Сайт Европейской республики создан харизматичным немецким политологом Ульрике Геро и представляет собой одну из множества попыток сформировать политическую платформу, одновременно направленную против статус-кво и за ЕС. Не новая редакция старой федералистской мечты, но попытка вообразить Европейский союз как демократию, а не технократию, управляемую кукловодами. Сторонники Европейской республики надеются мобилизовать политическую энергию проевропейской молодежи и запустить всеевропейское движение. Впрочем, идея Европейской республики, мобилизующей молодых космополитичных европейцев, едва ли имеет политические перспективы.

В вопросе о том, почему демократизация общественной жизни и появление заметно более космополитичного молодого поколения не смогли укрепить Европу, заключена суть западноевропейского парадокса. Достаточно посмотреть на статистику британского референдума 2016 года, чтобы увидеть, что возраст и образование были в числе главных прогнозных переменных. Более молодые и лучше образованные составляли ядро выступивших за сохранение членства в ЕС. После финансового кризиса 2008 года стали очевидны политизация и рост самосознания молодого поколения, в первую очередь благодаря социальным сетям и новым медиа. Протесты против поддерживаемой Брюсселем политики жесткой экономии стали повседневностью для большинства европейских столиц. Выросло поколение молодых европейцев, которые владеют другими языками, ценят свободу жить и работать в любом уголке ЕС и готовы бороться за равноправие и справедливость. Это сетевое поколение, ориентирующееся на социальные медиа. Их идеология и политический потенциал позволяют ожидать возникновения всеевропейского движения, которое противопоставило бы Европе элит Европу граждан. Почему подобное движение не возникло?

На неспособность поколения коммуникаций преодолеть национальные границы и создать эффективное политическое движение в поддержку более сильного ЕС проливают свет работы Зейнеп Тюфекчи, одной из самых проницательных исследовательниц политики социальных сетей. Свое недавнее выступление в медиалаборатории MIT Тюфекчи начала с фотографии ступени Хиллари, расположенной у вершины Эвереста. Сделанная в день гибели на Эвересте четырех человек, фотография изображает большое скопление людей, которое усугубляет риск для альпинистов, вынужденных ждать в очереди на подъем по очень узкой тропинке.

Благодаря новым технологиям и помощи шерп все больше людей пытаются подняться на Эверест, не будучи профессиональными альпинистами. Полный туристический пакет (за каких-то 65 000 долларов) включает в себя подъем до базового лагеря и бо́льшую часть восхождения на гору. Однако подготовить к нему людей достаточно хорошо проводники все еще не могут. Люди предлагали закрепить на ступени Хиллари, находящейся на высоте почти 9000 метров над уровнем моря, лестницу, чтобы сделать участок менее опасным. Но главная проблема не в отсутствии лестницы, а в исключительной сложности альпинизма на такой большой высоте. Альпинистское сообщество предложило разумное решение: обязать людей подняться на 7 других высокогорных пиков, прежде чем они начнут восхождение на Эверест.

Тюфекчи проводит аналогию между этим сюжетом и активизмом в эпоху интернета. В дискуссии об интернете и коллективных действиях политические аналитики обычно концентрируются на новых возможностях координации и создания сообществ. Но, по мнению Тюфекчи, в случае эффективных политических движений волшебная сила интернета становится его же проклятием. Общественные движения – как непрофессиональные альпинисты, поднимающиеся к базовому лагерю, не успев толком адаптироваться к экстремально большой высоте, – наглядно демонстрируют, как преимущества интернета могут обернуться серьезными ограничениями. В результате движений становится все больше, но часто они недолговечны или политически слабы, так как заявили о себе слишком рано. Застряв на стадии протеста, неспособные на представительство, они объединяются лишь вокруг отрицания, а не конструктивной программы.

В своих исследованиях протестных движений я пришел к сходным выводам. Зачарованным стихийностью и мечтающим о политике горизонтальных сетей новым социальным движениям, будь то Indignados, Occupy или любая другая инициатива против мер жесткой экономии в Европе, какое-то время удавалось демонстрировать протестный потенциал граждан. Но продолжительного политического эффекта они не имели. Анти-институциональная культура протестующих и отрицание ими любой из существующих идеологий обрекли их на неудачу. Можно начать революцию с твита, но нельзя твитнуть правительство к власти (даже Дональду Трампу понадобилась помощь аппарата Республиканской партии). Эти протестные движения запомнятся своими видео, но не манифестами; акциями, но не речами; теориями заговора, но не политическими памфлетами. Они – форма участия без представительства. Неслучайно две самые важные политические партии, вышедшие из молодежных протестных движений, СИРИЗА в Греции и «Подемос» в Испании, лишь отдаленно напоминают горизонталистские мечты протестующих. Обе имеют традиционную политическую организацию и своим успехом во многом обязаны популярности своих лидеров, Алексиса Ципраса и Пабло Иглесиаса.

В нашем распоряжении – лишь череда апорий. Протестующий гражданин хочет перемен, но осуждает любые формы политического представительства. Вооруженный представлениями об общественных переменах уровня рекламного проспекта из Кремниевой долины, он одобряет дестабилизацию и высмеивает политические программы. Он грезит о политическом сообществе, но отказывается следовать за кем-либо. Его не пугают стычки с полицией, но он боится довериться одной партии или политику. Мэри Калдор, исследователь новых европейских социальных движений из Лондонской школы экономики, отмечает, что хотя у этих движений есть транснациональная идентичность и протестующие из разных стран находятся в постоянном контакте, идея Европы и реальность Европейского союза почти начисто отсутствуют в их интересах и мечтах. Стихийность – вещь локальная.

Идея демократии без представительства практически исключает любую серьезную дискуссию о будущем ЕС. Единая Европа не может существовать без представительства. Но бескомпромиссный антиинституциональный этос молодых проевропейских активистов делает единую Европу невозможной. Еще тревожнее, что политическая мобилизация проевропейской молодежи породила партии вроде СИРИЗА и «Подемос», тесно связывающие идеи демократии и национального суверенитета. Однако поддержка проевропейской молодежи не исключает оппозиционность Брюсселю как основу легитимности. Имидж молодежных партий опасен по трем причинам. Во-первых, число молодых избирателей в Европе все сильнее сокращается. Во-вторых, даже если молодые люди увлечены политикой, они не привыкли ходить на выборы. И в-третьих, поддержка молодых избирателей внушает либеральным политикам мысль, будто все их сегодняшние проблемы умрут вместе со старшим поколением. Это глубокое заблуждение.

Бывший греческий министр финансов Йоргос Папаконстантину с горечью пишет в своих мемуарах:

Папаконстантину не из тех коррумпированных греческих политиков, которые десятилетиями разворовывали страну. Он не богач, конвертировавший политическую власть в деньги. Он не принадлежит ни к одному из влиятельных греческих семейств, управляющих страной на протяжении века. Он – идеальный пример европейского меритократа, выходца из обычной семьи, получившего хорошее образование и поднявшегося по иерархии греческого общества. Место в правительстве Георгиоса Папандреу досталось ему не благодаря идеологическим воззрениям, а в силу компетентности и добросовестности.

Почему Папаконстантину и другие целеустремленные меритократы со всего континента вызывают такое раздражение в момент, когда мир особенно нуждается в их экспертизе и профессионализме? Почему люди, тяжким трудом обеспечивающие хорошее образование своим детям, отказываются доверять тем, кто это образование получил? Возможно ли, чтобы их, как выразился сторонник Брекзита Майкл Гоув, действительно «достали эксперты»?

Сегодня кризис ЕС принято обсуждать с точки зрения его космополитической природы или дефицита демократии, тогда как на самом деле он вызван кризисом меритократического видения общества. Лучшее тому подтверждение – рост недоверия к меритократической элите. Могут ли элиты быть легитимными как внутри, так и за пределами своей страны – таков ключевой для всего европейского проекта вопрос. Почему же меритократам так не доверяют, хотя далеко не они самые богатые или коррумпированные люди во власти?

Очевидно, меритократия как система, при которой правят наиболее талантливые и способные люди, предпочтительнее плутократии, геронтократии, аристократии и даже, возможно, демократии (власти большинства). Однако именно такому взгляду на общество сегодня вынесен вотум недоверия.

Ненависть к меритократическим элитам порождена не просто ксенофобской глупостью воинствующих популистов или растерянностью простых людей. Британский социолог Майкл Янг, впервые в середине прошлого века употребивший термин «меритократия», вряд ли был бы удивлен нынешним положением дел[67]. Он первый объяснил, что, хотя «меритократия» многим может показаться хорошей идеей, на деле такое общество обернулось бы катастрофой. Это было бы общество эгоистичных, высокомерных победителей и недовольных, отчаявшихся проигравших. Оно не было бы неравным, но таким, в котором неравенство оправдано разницей достижений. Триумф меритократии, утверждал Янг, привел бы к утрате политического сообщества.

Аналитики, изучавшие референдум о членстве Британии в ЕС, часто сходились во мнении, что результат голосования во многом стал следствием «медленного, но неуклонного сдвига в структуре и мнениях электората растущего влияния среднего класса и выпускников вузов, придерживающихся леволиберальных взглядов»[68]. В 1960-х более половины работающего населения Британии были заняты ручным трудом и менее 10 % голосующих имели высшее образование. К 2000-м годам рабочий класс сократился примерно до одной пятой работающих избирателей, из которых высшим образованием обладали уже более трети. Внезапно все утратили интерес к рабочему классу. Синие воротнички не потеряли свой политический вес, но аналитики перестали рассматривать их как группу, представляющую исследовательский интерес. Одновременно с этим резкий рост числа либерально настроенных университетских выпускников проложил между ними и остатками рабочего класса культурную пропасть. Миграция стала темой, согласия по которой двум Британиям было не достичь. Вопреки прогрессистским упованиям XX века, вместо консолидации образование послужило социальному разобщению.

Столь невыносимыми, особенно для тех, кто уступает им в социально-экономической гонке, меритократов делают даже не их академические достижения, а вера в то, что они преуспели потому, что работали больше других, были более компетентными и прошли испытания, с которыми другие не справились. Европейские меритократы – это наемная элита, в своем поведении немногим отличающаяся от футбольных звезд, которыми обмениваются успешные клубы на всем континенте. Они идеально подходят под определение «людей Отовсюду» Дэвида Гудхарта. Успешные голландские банкиры переезжают в Лондон. Компетентные немецкие бюрократы едут в Брюссель. Европейские институты и банки, подобно футбольным клубам, тратят колоссальные средства на приобретение топовых «игроков».

Но когда экономика замедляется или команды начинают проигрывать, фанаты быстро к ним остывают. Происходит это главным образом потому, что «игроков» с фанатами не связывают никакие человеческие отношения, кроме разве что совместного празднования победы. Не будучи выходцами из тех же мест, они не имеют ни общих друзей, ни воспоминаний. Многие игроки даже не происходят из стран, которые представляют их команды. Вы можете восхищаться наемными звездами, но у вас нет веских причин им сочувствовать. В глазах меритократических элит успех за пределами собственной страны лишь подтверждает их талант. Но в глазах большинства сама эта мобильность – повод для недоверия.

Люди доверяют своим правителям не только потому, что те компетентны, решительны и преданы делу, но поскольку убеждены, что в случае кризиса лидеры не бросятся наутек, а примутся за дело и придут на помощь. Как это ни парадоксально, именно «конвертируемые компетенции» правящих элит, их способность с одинаковым успехом управлять банком в Болгарии или Бангладеш либо преподавать в Афинах или Токио вызывают у людей наибольшее недоверие. Люди боятся, что в трудные времена меритократы предпочтут уехать, а не разделить участь оставшихся. В этом они мало походят на землевладельческую аристократическую элиту, привязанную к своим имениям, которые они не могут забрать с собой, если вдруг захотят скрыться. Не похожи они и на коммунистическую элиту, у которой всегда были лучшие товары, лучшее медицинское обслуживание и лучшее образование. Чего у них никогда не было, так это возможности покинуть страну. Обычному человеку всегда было проще эмигрировать. Как показал принстонский историк Стивен Коткин, коммунистические элиты были элитами «без выхода», в то время как меритократические элиты эпохи глобализации и объединения Европы – это элиты «без верности».

Традиционные аристократические элиты имели обязанности и обязательства и воспитывались с осознанием долга их исполнить. Его серьезность подтверждалась жизнями их предков, которые веками занимались тем же и чьи портреты украшали стены фамильных замков. В Британии, к примеру, доля молодых людей из аристократических семей, погибших в Первой мировой войне, была выше доли представителей низших классов. Новые элиты обучены управлять, но не обучены жертвовать. Их дети никогда не погибали (и не сражались) в войне. Характер и изменчивость новых элит наделяет их фактической автономией от своих наций. Они не зависят от образовательной системы своей страны (их дети учатся в частных школах) или государственной системы здравоохранения (они могут позволить себе лучшие больницы). Они больше не разделяют чувств своих сообществ. Люди воспринимают эту независимость элит как утрату влияния граждан. Меритократические элиты связаны между собой, но эти связи горизонтальны. Ведущий экономист из болгарской Софии состоит в приятельских отношениях с коллегами из Швеции, но ничего не знает о соотечественниках, проваливших свой технократический экзамен. Он сомневается, что может чему-нибудь у них научиться.

Неудивительно, что именно безусловная верность – этническим, религиозным или социальным группам – привлекает людей в новом европейском популизме. Популисты обещают людям не судить их по тому, насколько они преуспели в жизни. Они обещают если не справедливость, то солидарность. Пока меритократические элиты смотрят на общество как на школу, состоящую из отличников, которые борются за стипендии, и двоечников, которые дерутся на улице, популисты рисуют образ общества как семьи, все члены которой поддерживают друг друга не потому, что они того заслуживают, а в силу того общего, что их объединяет.

В основе вызова популизма лежат разногласия по вопросу о природе и обязанностях элиты. Нынешние мятежные лидеры не хотят национализировать промышленность, как это было век назад. Вместо этого они обещают национализировать элиты. Они не обещают спасти людей, но готовы остаться с ними. Они обязуются восстановить национальные и идеологические границы, разрушенные глобализацией. Они превозносят тех, кто не владеет иностранными языками и кому некуда уезжать. Словом, популисты сулят своим избирателям не компетентность, а близость. Они намерены укрепить связь между элитами и народом. И такое намерение находит отклик среди все большего числа европейцев.

Американский философ Джон Ролз выражал позицию многих либералов, когда утверждал, что быть неудачником в меритократическом обществе не так обидно, как в обществе открыто несправедливом. В его представлении честность игры примирит людей с неудачей. Судя по всему, великий философ мог заблуждаться.

Кризис меритократических элит отчасти объясняет кризис лидерства в Европе. Распространенный запрос на «лидерство» имеет два разных значения в зависимости от того, откуда исходит. В Брюсселе и многих европейских столицах он означает сопротивление популистам и мужество вести наиболее разумную и эффективную политику. В этих местах концентрации европейской элиты запрос на лидерство – своеобразный тест, пройти который позволят только верные ответы. Элита считает политический кризис ЕС прежде всего кризисом коммуникации, поскольку Брюссель просто не смог внятно разъяснить свою политику.

В деиндустриализированных и экономически отсталых частях континента запрос на лидерство звучит иначе – как запрос на самопожертвование и верность. От лидеров ждут готовности нести персональную ответственность за кризис и публичной демонстрации своих кровных обязательств перед обществом. С этой точки зрения кризис европейского проекта по существу представляет собой не столько результат дефицита демократии, сколько запрос на ревизию меритократического взгляда на общество. К сожалению для Европы, столкновение меритократических элит с популистами обернулось политической борьбой между «партией выхода» и «партией верности». Неслучайно сегодня впервые за последние полвека генералы снова в моде не только в России, но и на Западе. Достаточно лишь взглянуть на состав администрации Трампа, чтобы убедиться, что популистское будущее – это правительство генералов, знающих, как защитить свою страну, и топ-менеджеров, склонных принимать жесткие решения.

Электорат – это «правитель, чей словарь ограничен словами „да“ и „нет“», писал американский политолог Элмер Эрик Шаттшнайдер. С этим трудно спорить. Граждане уверены, что одними «нет» и редкими «да» можно достучаться до правящего класса. Резкое падение поддержки традиционных политических партий и ослабление веры в демократические институты навели многих на мысль, что лучший способ реформировать демократическую систему – ввести некую форму прямой демократии.

Вопрос легитимности референдумов – предмет одного из самых старых споров о демократии. Сторонники прямой демократии утверждают, что референдумы – самый разумный и прозрачный механизм гражданского влияния на государственную политику после избрания правительства. По их мнению, референдумы дают четкий мандат (чего выборам, как правило, не хватает), провоцируют общественную дискуссию и просвещают людей, приближаясь тем самым к демократическому идеалу общества информированных граждан.

Противники прямой демократии с этим не согласны. Они настаивают, что референдумы не наделяют граждан властью, а изощренно манипулируют ими. По словам Маргарет Тэтчер, референдумы – это оружие «диктаторов и демагогов»[69]. Они опасно упрощают сложные политические вопросы и порой приводят к непоследовательной политике, так как рассматривают проблемы изолированно, в результате чего люди часто одобряют противоречащие друг другу меры. Считается, что если в один и тот же день предложить избирателям проголосовать за повышение социальных расходов и снижение налогов, они с большой вероятностью поддержат обе меры, хотя политикам прекрасно известно, что одно исключает другое. Критики прямой демократии утверждают также, что референдумы зачастую играют на эмоциях, а не оперируют аргументами. Противники референдумов отрицают их воспитательную роль с точки зрения гражданской активности, и статистика их в этом поддерживает. С распространением референдумов уровень явки на национальных выборах по Европе упал с 71 % в начале 1990-х до 41 % – в последние несколько лет.

Я не стану обсуждать здесь достоинства и недостатки прямой демократии. Мой тезис в том, что в политической структуре, подобной ЕС, много общих стратегий и мало общих тактик. В условиях, когда одни страны-члены могут беспрепятственно голосовать по вопросам, серьезно затрагивающим будущее других, взрывной рост числа референдумов – верный путь к неуправляемому Союзу. Рост числа референдумов может спровоцировать банковскую панику, которая, в свою очередь, может запустить процесс дезинтеграции. Европа не может существовать как союз референдумов, поскольку ЕС – это пространство для переговоров, а референдум – последнее слово тех, кто к ним не готов. Поэтому референдумы представляют собой политический инструмент, который легко может быть использован евроскептическим меньшинством и европессимистическими правительствами, чтобы заблокировать решения Союза. Если Европейский союз совершит самоубийство, его орудием, скорее всего, станет всенародный референдум или серия референдумов.

Сокрушительный удар может с пугающей скоростью сделать немыслимое неизбежным. Именно это произошло с Европой после того, как британцы проголосовали за выход из Союза. Шок оказался особенно болезненным, поскольку европейские и британские элиты смогли убедить себя в том, что большинство голосующих захотят остаться в ЕС. Эксперты, социологи, рынки – практически все прогнозировали сохранение членства Британии в Союзе. Вероятность этого политические аналитики за несколько минут до объявления первых результатов оценивали в умопомрачительные 93 %. Разумеется, все предсказания оказались ошибочными, и всё изменилось в одночасье.

Ударная волна от Брекзита прокатилась по всему миру, сотрясая финансовые рынки, нагоняя страх на политических лидеров и провоцируя широкие политические дискуссии. Если еще накануне европейцы спорили о том, какая страна войдет в Союз следующей, то теперь все гадали, кто его покинет. В известном психологическом эксперименте испытуемому показывают изображения котов и каждый раз просят назвать животное, которое он видит. Естественно, он видит кота. Постепенно к котам примешивают собак, но человек продолжает везде видеть котов. Тут кто-то выкрикивает его имя, отвлекая от эксперимента. Вернувшись к изображениям, он начинает видеть собак. Именно это произошло с Европой в ночь на 23 июня 2016 года, когда британцы проголосовали за выход. Люди наконец стали видеть собак.

Историки без труда вспомнят, что референдумы сопровождали два роковых распада, пережитых Европой в конце XX века: крах Советского Союза и кровопролитный развал титовской Югославии. Референдумы в югославских республиках запустили процесс, который привел федерацию Тито на край пропасти; референдум марта 1991 года в девяти республиках Советского Союза завершился однозначной победой сторонников его сохранения, но парадоксальным образом приблизил его конец. Голосование показало, что национальные республики стали центрами политической жизни союза и что СССР неизлечимо болен. Урок этой истории в том, что референдум может привести к дезинтеграции, даже когда большинство голосует против.

Принципиально здесь то, что, справедливо усматривая в референдумах путь к разрушению Европейского союза, пессимисты боятся не тех референдумов. Хотя Брекзит вызвал всплеск интереса к бинарным референдумам за или против выхода из ЕС, опросы показывают, что со временем в большинстве европейских стран популярность подобных однозначных решений сошла на нет. В подавляющем числе стран ЕС вероятность проведения классических референдумов о членстве в Союзе невелика. Разумеется, ситуация может измениться, но на данный момент сторонников подобных референдумов стало гораздо меньше. Проевропейские элиты вряд ли рискнут воспользоваться этим крайним средством после произошедшего в Британии. Назовем это «эффектом Кэмерона». К тому же ни в одном из референдумов 2016 года правительства не достигли своих целей. Популисты, пожалуй, готовы только пугать референдумами за выход, но не проводить их. В конечном счете в ходе Брекзита всем стали очевидны проблемы, которые несет с собой успешный антиевропейский референдум. Более вероятной стратегией, чем требование прямого и однозначного голосования за выход, станет превращение любых выборов в неформальный референдум по вопросам ЕС.

Вместо того чтобы зацикливаться на референдумах по образцу Брекзита, стоит обратить внимание на три других, прошедших в Европе в 2016 году. На манер классического спагетти-вестерна Серджо Леоне назовем их Смелый, Гадкий, Злой. Смелый – это декабрьский референдум бывшего итальянского премьер-министра Маттео Ренци в Италии, Злой – голландский референдум об ассоциации между Европейским союзом и Украиной, состоявшийся в апреле, и Гадкий – октябрьский референдум Виктора Орбана против политики ЕС в отношении беженцев. Эти три референдума лучше прочих отражают риск распада ЕС, который следует сценарию своего рода дорожной катастрофы.

В том, что весной 2016 года Маттео Ренци задумал провести референдум, нет ничего удивительного. Спустя пять лет после того, как финансовые рынки и брюссельское высшее командование выдавили Сильвио Берлускони из кресла премьер-министра, Италия продолжала оставаться одной из главных жертв европейского кризиса. Итальянская экономика находилась в хроническом застое, и ее банки были очень уязвимы. Политическая система Италии переживала беспрецедентную поляризацию, неэффективность и подъем эксцентричного протестного «Движения пяти звезд». Одновременно страна служила воротами для большинства прибывающих в Европу беженцев. После закрытия в 2016 году балканского пути Италия стала эпицентром европейского миграционного кризиса. Вдобавок Маттео Ренци стал премьер-министром помимо воли избирателей. В стране, где политические проблемы часто решаются путем референдума, у нового молодого премьер-министра возник соблазн использовать голосование для мобилизации общественной поддержки и одобрения реформ политической системы. Нежелание итальянских оппозиционных партий поддержать пакет реформ Ренци в парламенте и сенате сделало референдум неизбежным.

Вопрос, адресованный Ренци итальянцам, был тяжелым: «Согласны ли вы с текстом конституционного закона „Об упразднении равноправной двухпалатной системы, снижении числа парламентариев, ограничении операционных затрат государственных учреждений, упразднении Национального совета по вопросам экономики и труда и пересмотре пятого пункта второй части конституции?“» Ренци преследовал несколько целей: ограничить власть верхней палаты парламента – сената, равного по статусу палате депутатов, – и тем самым реформировать неэффективную итальянскую «ветократию» за счет сокращения числа сенаторов (с 315 до 100), лишения их права на вотум недоверия правительству и замены прямых выборов в сенат назначением в него мэров 21 региона, глав 74 региональных советов и 5 членов, отобранных президентом. Предложенные реформы ограничили бы власть 20 итальянских региональных правительств, полномочия которых по вопросам энергетики, инфраструктуры и внешней торговли перешли бы к центральному правительству. По мнению реформаторов, предложенный пакет снизил бы государственные расходы на полмиллиарда евро в год и ускорил законотворчество, положив конец «парламентскому пинг-понгу». В случае успеха референдум покончил бы с системой «идеального двухпалатного парламента», расширил полномочия правительства и ускорил принятие законов. Опросы общественного мнения перед голосованием подтверждали высокие шансы премьер-министра на успех, который позволил бы ему укрепить репутацию противника статус-кво и вынудил оппонентов защищать воцарившийся политический хаос. Как заявил сам Ренци, реформа была битвой между «ностальгией и будущим, между теми, кто не хочет ничего менять, и теми, кто смотрит вперед»[70].

4 декабря 2016 года более 65 % избирателей проголосовали против и почти 41 % – за. Конституционная реформа Ренци была окончательно отвергнута, и он был вынужден подать в отставку. Аналитики писали, что обещание премьер-министра покинуть пост в случае поражения превратило голосование из оценки избирательной системы в суждение об амбициях решительного премьер-министра. Нам остается лишь гадать, чем закончился бы референдум, не дай Ренци своего обещания.

В день голосования Италия напоминала пациента, сбежавшего из больницы перед операцией. Поражение правительства наполнило рынки еще большим скепсисом относительно способности Италии преодолеть кризис. Провал референдума ослабил позиции страны в переговорах с Брюсселем и усилил европессимизм на всем континенте. По словам лидера французского ультраправого «Национального фронта» Марин Ле Пен, «после греческого референдума, после Брекзита это итальянское „нет“ расширяет круг людей, готовых отвернуться от абсурдной европейской политики, погрузившей континент в нищету»[71].

Провал Ренци на референдуме отчетливо демонстрирует одну вещь. В контексте нынешнего европейского кризиса, когда люди утратили доверие к демократическим институтам и смотрят на правительство как на врага, любая попытка использовать референдумы для мобилизации поддержки реформ, скорее всего, обречена на провал. Правительство или парламент имеют полное право объявить референдум, но только люди решают, на какой именно вопрос им отвечать.

В 2015 году голландский парламент принял новый закон о референдумах, который позволяет гражданам требовать совещательного голосования по законам, прошедшим обе палаты парламента. Закон требует согласия 300 тысяч граждан для проведения «консультативного референдума» по законам и соглашениям «спорного характера». Член парламента от партии «Демократы 66» Херард Схау назвал инициативу способом вернуть доверие граждан. Он отметил, что «закон позволит гражданам выразить свою позицию и быть услышанными при принятии важных решений»[72]. Растущее недовольство элитой и политикой ЕС, в первую очередь по вопросу миграции и расширения Союза, вынудили основные политические партии искать способы продемонстрировать свою готовность прислушиваться к мнению граждан. Но на деле новая инициатива не столько дает людям голос, сколько усиливает шум, производимый нидерландскими евроскептиками.

Используя возможность, открывшуюся благодаря новому закону, несколько организаций евроскептиков начали сбор подписей. Они сумели собрать достаточно – более 420 тысяч, – чтобы организовать референдум по вопросу: «Поддерживаете ли вы Соглашение об Ассоциации между Европейским союзом и Украиной?» Явка составила скромные 32 % избирателей, имеющих право голоса, из которых 61 % проголосовал против. Хотя референдум носил совещательный и рекомендательный характер, превышение порога явки в 30 % (пусть и незначительное) и большинство проголосовавших против придали результатам видимую легитимность. Не важно, что вынесенный на референдум вопрос не представляет никакого интереса для подавляющего большинства граждан. (Кто решится утверждать, что хоть одна живая душа за пределами правительства прочитала целиком две с лишним тысячи страниц соглашения?) Тем не менее исход референдума заставил правительство пересмотреть свое решение и поставил под угрозу и без того шаткий консенсус ЕС по Украине.

Как отметил один из наблюдателей, «решение вынести на референдум соглашение об ассоциации между ЕС и Украиной было направлено не против соглашения как такового, а, скорее, против того, что они [провокативный голландский блог GeenStijl] считают отсутствием влияния голландских избирателей в ЕС». Как бы странно это ни звучало, референдум был использован как предлог для мобилизации евроскептиков для голосования по вопросу, не имеющему ощутимых последствий для сторонников ЕС.

Признав, что референдум был в первую очередь способом вовлечь евроскептиков в политический процесс, мы сможем легко понять, почему правящие партии ответили на него такой пассивностью. Опасаясь, что общественность может быть настроена против, они надеялись, что явка не превысит 30 %. Добиваться бойкота референдума открыто они также не решались, поскольку это противоречило бы идее нового закона как инструмента выражения гражданами своей позиции. «Гениальность [референдума], – писал амстердамский профессор и евроскептик Эвальд Энгелен, – в том, что он не имеет последствий; соглашение в любом случае будет ратифицировано. Это предельно прозрачный опрос общественного мнения: его главный вопрос – поддерживают избиратели [политическую] касту или нет?»[73] Печальный вывод заключается в том, что голландский референдум ярко продемонстрировал, как евроскептическое меньшинство может украсть и тактически использовать голоса, чтобы парализовать процесс коллективного принятия решений в Брюсселе и вынудить проевропейские правительства отстаивать проекты, не представляющие интереса для общества.

Иностранец, посетивший Венгрию летом или осенью 2016 года, не мог не заметить плакатов, развешанных правительством по всей стране. Выкрашенные в синий цвет флага ЕС, они обращались к прохожим с одним вопросом: «А вы знали?»

Антииммиграционная стратегия правящей партии «Фидес» вылилась в масштабную пиар-кампанию. Жителей Венгрии на каждом шагу встречали оплаченные государством рекламные щиты, спрашивающие: «А вы знали, что с начала миграционного кризиса в результате террористических атак в Европе погибли более 300 человек?», «А вы знали, что Брюссель планирует разместить в Венгрии столько нелегальных иммигрантов, что они могут составить население целого города?», «А вы знали, что с начала миграционного кризиса в Европе резко участились случаи сексуальных домогательств?», «А вы знали, что террористические атаки в Париже были совершены иммигрантами?», «А вы знали, что только из Ливии в Европу планируют перебраться около миллиона иммигрантов?». Правительство хотело, чтобы граждане были проинформированы об этих «фактах», перед тем как 2 октября они ответят на вопрос: «Хотите ли вы, чтобы Европейский союз обязал Венгрию принять людей, которые не являются ее гражданами, без согласия парламента?»

Отстаивая идею референдума о политике ЕС в отношении беженцев, венгерский премьер-министр Виктор Орбан подчеркивал, что

Чтобы понять мотивы, стоящие за венгерским референдумом, необходимо осознать, что правительство решило вынести на голосование один из немногих вопросов, в отношении которых в обществе был достигнут консенсус – неприятие решения Брюсселя разместить беженцев в странах ЕС. Правительство просило людей проголосовать не потому, что искренне интересовалось их мнением; оно подталкивало людей к голосованию, поскольку знало их позицию. Референдум, прошедший в Венгрии 2 октября 2016 года, на самом деле был посланием Брюсселю. Его проведением премьер-министр Орбан преследовал три простые цели: предстать перед людьми настоящим защитником национальных интересов и тем нейтрализовать конкурирующую с ним за голоса националистов ультраправую партию «Йоббик», дать понять Брюсселю, что Венгрия сохранит твердость в вопросе о распределении квот на беженцев, и показать всей Европе, что венгерский премьер-министр – настоящий лидер новой консервативной Европы, который будет защищать национальные границы и бороться за передачу власти Брюсселя национальным столицам.

На достижение этих целей венгерское правительство потратило около 50 миллионов евро государственных средств (по подсчетам Atlatszo.hu), а венгерское общественное телевидение посвятило 95 % отведенного на кампанию времени изложению позиции правительства. Для сравнения: британское правительство израсходовало на обе кампании – в поддержку и против Брекзита – примерно на 7 миллионов евро меньше. Венгерское правительство в ходе своей односторонней кампании потратило 5 евро на человека, тогда как Британия – всего 0,66 евро на человека на обе. Правительство также разослало венграм, живущим в стране и за рубежом, более 4 миллионов цветных буклетов, в которых разъясняло, почему оно рекомендует голосовать против политики ЕС в отношении беженцев. Ирония состоит в том, что столь щедрые траты правительства Венгрии возможны лишь благодаря миллиардам евро, поступающим в страну из… Брюсселя.

Результаты референдума стали для правительства шоком. Хотя 90 % проголосовавших поддержали его позицию, большинство граждан предпочли остаться дома (как и призывала оппозиция) или выразили свое мнение недействительными бюллетенями. «Партия двухвостой собаки», группа пранкеров, которая вместе с 21 неправительственной организацией выступила главным оппонентом правительства в ходе кампании, должно быть, смеялась последней: число бюллетеней оказалось недостаточным для признания результатов действительными.

Несмотря на безрезультатность, венгерское голосование показывает, как референдумы могут служить «национальными вето» для саботирования согласованной, общей европейской политики. Вкупе с итальянским и голландским оно иллюстрирует потенциально гибельный для Европы парадокс референдумов. Кризис либеральной демократии в странах ЕС – следствие широко разделяемого и значительно усилившегося с началом экономического кризиса 2008 года чувства, что голос одного человека ничего не значит или не имеет влияния на европейскую политику. Вынужденные как-то реагировать, политические элиты попытались укрепить легитимность системы, внедрив элемент прямой демократии. Но этот элемент способен в конечном счете погубить Европейский союз.

Референдум Ренци показал, насколько ненадежен этот инструмент, если преследует цель институциональной реформы. Голландский случай демонстрирует, как с помощью референдума можно парализовать Союз. А голосование Орбана дает наглядный пример его использования для достижения откровенно антибрюссельских целей. Все три разновидности референдумов могут оказать большое влияние на европейский политический процесс и привести к усилению такого сорта открытого европессимизма, который не идет ни в какое сравнение с евроскептицизмом последних лет.