Виктор Асланович Мурадян в ту зиму оказался в подмосковном санатории. Первые дни пролетели быстро. Отдыхал, любовался природой. Настоянный на морозе воздух, солнечные поляны, голубоватый снег и притихшие в белых мохнатых шубах деревья… Он часами прогуливался по расчищенным от снега нешироким аллеям, уходил подальше от ворот, от оживленных пятачков. На ходу обдумывал план новой книги. О чем она будет? Да все о ней же — о минувшей войне, от которой, сколько бы ни прожил, никуда не уйти…

Он шел не торопясь. Снег густо поскрипывал под ногами. Впереди с высокой сосны упал белый комок и, не долетев до низу, рассыпался; голубоватая пыльца, просвеченная солнцем, засверкала яркими блестками. Эта картина по какой-то ассоциации навеяла на него нечеткие, смутные воспоминания о фронтовых зимах. И тут же в памяти, уже ясно и четко, ожили лица друзей-однополчан, с кем шел по дорогам войны, делил патроны и последний сухарь, боль и радость, силу духа и веру в победу.

Глаза его увлажнились — встречный ли ветерок высек слезу или ущемила сердце память о погибших, о тех, кому не было и двадцати пяти…

Дорогой, незабвенный солдат связист Федор Солодов. Широкая русская натура, доброе и мужественное сердце. Во время зимних боев севернее города Тим, не дописав письмо матери, отправился на задание — устранять порыв линии связи. Он шел, а вокруг рвались снаряды. Его оглушило, взрывная волна бросила в снег. Встал боец и, пошатываясь, двинулся дальше. Новый взрыв. Закружилась земля. На спине и в валенках почувствовал кровь. Силы покидали Солодова, но он упрямо полз, искал. И нашел, стянул концы проводов зубами. Связь ожила. Когда на линию пришли товарищи Солодова, он уже был мертв, тело его успело закоченеть на морозе. В зубы намертво впаялись концы провода…

А жизнь Чолпонбая Тулебердиева оборвалась летом сорок второго. Оборвалась, как песня на полуслове. Чолпонбай — сын в прошлом маленького, забитого нуждой и неграмотностью киргизского народа. Советская власть дала ему крылья, вдохнула в его сердце мужество и любовь к советской земле, которую он отважно защищал вместе с русским Федором Солодовым. Тулебердиев стал легендой. На плацдарме, захваченном у фашистов на правом берегу Дона, он поджег связкой гранат вражеский танк. Окрыленный успехом, пошел на амбразуру дзота, изрыгавшего огонь, и закрыл ее своим телом. Золотая Звезда увенчала подвиг героя посмертно, а сам подвиг пережил все послевоенные годы…

Мурадян повернул назад, к санаторию. Теперь в мыслях-воспоминаниях сопровождал его таджик Мирзо Бобаджанов — пулеметчик, комсорг батальона, герой трех плацдармов. 28 марта 1945 года, после боев на Одере, Мирзо в уличном бою был ранен фаустпатроном в обе ноги. В тяжелом состоянии комсорга увезли в медсанбат. В полк Мирзо не вернулся. Прошел слух, что он скончался в госпитале. «Дорогой Мирзо, — думал Мурадян, — в сорок четвертом на Сандомирском плацдарме я вручал тебе кандидатскую карточку. Уже недалеко было до Победы. Не дошел… Как и Федор Солодов, Чолпонбай Тулебердиев, как и многие, многие другие бойцы…»

В дверях столовой Мурадян встретил бывшего однополчанина Ивана Афанасьевича Зеленкова. Тот уже пообедал и шел отдыхать.

— Приятного аппетита, Виктор Асланович!

— Благодарю. Что так рано обедаешь?

— Тороплюсь на первый черпак, — пошутил Зеленков. — Да, ты знаешь, кого я сейчас видел?

— Кого же?

— Никогда не подумаешь… Нашего Мирзо!

Мурадян в растерянности глядел на приятеля. Изменившимся голосом спросил:

— Ты шутишь? Какой Мирзо? Погиб наш Мирзо.

— А вот и не погиб. Пойдем, представлю. Он там с женой обедает. Сегодня приехал.

— Ну так чего мы стоим?! Пойдем же быстрей…

Они подошли к столику, за которым сидели мужчина и женщина. На мужчине был коричневый костюм, белая рубашка, галстук однотонный, цвета густого чая. На груди четыре ряда орденских планок. Темные волосы, чуть тронутые сединой, зачесаны назад. Лицо строгое и спокойное. «Он!» — веря и не веря тому, что видел, подумал Мурадян.

— Мирзо! Здравствуй…

Мужчина встал из-за стола, вежливо ответил:

— Здравствуйте.

— Не узнаешь? — Мурадян потряс его за плечи, обнял.

— Лицо знакомое… — неуверенно проговорил Мирзо. — Очень знакомое. Сейчас, сейчас…

— Кто у вас в дивизии был заместителем начальника политотдела? — стал подсказывать Виктор Асланович. — Кто тебе вручал кандидатскую карточку в июле сорок четвертого? Ну, вспомнил?

Мирзо воскликнул обрадованно:

— Вы — Мурадян! Товарищ гвардии подполковник! Нет, это невероятно! Да что мы стоим? Садитесь, знакомьтесь — моя жена, Сабохат Кадыровна.

Женщина мило улыбнулась, подала Мурадяну руку. И пошел разговор, и не было ему конца ни в тот день, ни в другой и ни в третий…

Теперь они гуляли втроем. (Зеленков на следующий день выписался из санатория. Мурадян рассказал о своей послевоенной жизни, о работе в Институте истории партии при ЦК Компартии Армении. Доктор исторических наук, профессор. Публицист, автор известных книг, вышедших в Москве, Ереване, Киеве, Баку, Фрунзе, Праге. Член президиума правления Армянского отделения Всесоюзного общества советско-чехословацкой дружбы, почетный гражданин чехословацкого города Млада-Болеслав, председатель военно-шефской секции Союза журналистов Армянской ССР.

И Мирзо было что рассказать о себе. Он партийный работник республиканского масштаба, руководит в Душанбе политпросвещением. Заслуженный работник культуры Таджикской ССР, член Советского комитета ветеранов войны. Семья — большая, дружная. Жена Сабохат — кандидат педагогических наук, ответственный работник Таджиксовпрофа. Старшая дочь Дильбар — научный работник, вторая дочь Мунзифахон — заведующая отделом ЦК комсомола республики, старший сын Бахрам — офицер, младший Рустамбек — аспирант.

— Виктор Асланович, а как у вас на семейном фронте?

— Семья тоже большая. Жена, как и твоя Сабохат, кандидат наук. Работает вместе со мной в институте. Две дочери-близнецы: Люда и Нина. Тоже научные работники. Людмила живет в Москве, Нина — в Баку. Есть сын Валерий, трудится в Ереване. Растут внуки. В общем, все как полагается…

В тот день они сфотографировались в память о счастливой встрече. Мурадян подарил Мирзо свою книгу «Боевое братство», сделав на ней такую надпись:

Так случайно встретились два фронтовика-побратима. Пока не было среди них третьего — Юрия Ивановича Дронова. А он находился рядом, в Москве, работал в своем конструкторском бюро. И откуда ему было знать, что в какой-то полусотне километров, в одном часе езды на электричке, встретились Мурадян и Бобаджанов. Мирзо был его фронтовым учеником и близким другом. После того, как пулеметчика тяжело ранило за Одером, след его затерялся. А потом — весть недобрая, неизвестно кем занесенная: не вынес Мирзо ран… С годами сердце смирилось с потерей боевого друга, жизнь понесла Дронова вперед — вначале к концу войны, потом все дальше от нее, открывала новые берега и новых людей. Но эти открытия не приглушали душевной боли при мысли о погибшем побратиме, которому не довелось увидеть сегодняшний день…

Не думал, не гадал Дронов, и вдруг… Это случилось осенью 1981 года. Однажды в их квартире зазвонил телефон. Трубку взяла жена Юрия Зоя Петровна. Он услышал ее обрадованный голос:

— Пашенька? Здравствуй, сынок! Ну, как ты там? Не болеешь? Не забыл еще дом родной? Когда ждать тебя?

Мать поговорила с сыном, а потом позвала Дронова-старшего:

— Юра, тебя.

Юрий Иванович взял трубку, поднес ее к уху и услышал голос сына:

— Слушай, папа. Помнишь, ты мне рассказывал о Мирзо? Говорил, что он погиб в конце войны. Так вот — жив твой Мирзо!

Дронов плохо понимал смысл услышанного.

— Повтори, что ты сказал? — с дрожью в голосе проговорил он.

Сын повторил.

— Ты что, разыгрываешь меня?! — крикнул в трубку отец. — Откуда ты взял, что Мирзо жив?

— На сто процентов точно, отец. У меня в руках «Неделя». Только что прочитал, понимаешь? Мирзо жив. Здесь и о тебе пишут, как ты воевал.

Сердце застучало гулко, неспокойно. Дронов придвинул стул, сел. А трубка звала:

— Алло, алло! Папа, почему молчишь? Скоро разъединят.

— За какое число газета?

— Не знаю. У меня не вся «Неделя». Начала нет.

— Как называется статья? Кто автор?

Павел назвал: «Судьба пулеметчика». Автор — Н. Ермолович. На этом разговор закончился.

Юрий Иванович не сразу сообразил, что надо делать. Подсказала Зоя Петровна:

— Позвони в редакцию, назови название статьи, автора, и тебе скажут, когда было опубликовано.

— Молодец, Зоинька. Ай да Мирзо!..

Он набрал «09», спросил, как связаться с редакцией «Недели». Ему дали номер, и он позвонил. Дронову не только сообщили число и месяц публикации, но и пообещали найти этот номер еженедельника. Юрий Иванович был на больничном, но температура уже спала, и он, одевшись потеплее, поехал на Пушкинскую площадь. В редакции ждать не пришлось. Нужный номер «Недели» уже лежал на столе в общественной приемной. Дронов тут же нашел то, что искал, Рассказ о судьбе пулеметчика занимал всю страницу. В середине листа красовался снимок: стоит Мирзо возле станкового пулемета, а правая рука покоится на щите. Подпись поясняла, что снимок сделан в Центральном музее Вооруженных Сил СССР.

В статье говорилось, что Мирзо Бобаджанов живет в Душанбе, работает директором Дома политического просвещения. Дронов тут же написал письмо однополчанину. Через неделю, утром, когда Юрий Иванович собирался на работу, в квартире раздался резкий, часто повторяющийся звонок. «Межгород», — сообразил хозяин и поспешил к телефону.

— Товарищ гвардии лейтенант, здравия желаю! Это я, Мирзо из Душанбе! Докладываю: жив и пока здоров. Скоро буду в Москве. Ждите!

Так, через тридцать шесть лет после войны, Мирзо подал голос. Потом был еще звонок, а в феврале 1982 года, в канун Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, бывший пулеметчик переступил порог московской квартиры Дроновых. Никогда так крепко не обнимались они! До слез тискали друг друга, не могли насмотреться друг на друга, наговориться.

Потом хозяин и гость сели за стол, развернули «Неделю», и Мирзо рассказал историю фотографии, помещенной в газете.

В начале марта 1962 года Бобаджанов приехал в Москву на месячные курсы партийных работников. Занятия проходили в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. Как-то после лекций Мирзо решил съездить в Центральный музей Вооруженных Сил СССР. Узнав, как туда проехать, он без особых сложностей добрался до площади Коммуны, а там ноги сами привели в Центральный Дом Советской Армии. (Музей тогда еще находился в ЦДСА. В новое, теперешнее здание он переехал в мае 1965 года.)

В одном из залов Бобаджанов увидел станковый пулемет. Бывшего пулеметчика, естественно, потянуло к «максиму». Он подошел к нему и стал внимательно разглядывать. На крышке короба увидел номер «265». Сердце будто тисками сжало… Мирзо чуть не крикнул: «Мой пулемет!» Он готов был встать на колени и обнять своего старого безотказного фронтового друга, с которым прошел трудные дороги войны от Днепра до Одера, Сдержал себя: постеснялся людей. Стоял у пулемета и гладил его рукой.

— Товарищ! Экспонаты музея нельзя трогать рукой, — строго предупредила Мирзо женщина-экскурсовод.

— Это же мой пулемет, — ответил Мирзо. — Мы не виделись семнадцать лет…

Экскурсовод вначале не поверила, а потом куда-то быстро ушла. Минут через пять к пулемету подошли военные — начальник музея, полковник, его заместитель и один в штатском — заведующий сектором Великой Отечественной войны. Мирзо назвал себя и показал свой паспорт.

— Да, так и есть. Вы тот самый Мирзо Бобаджанов, о котором рассказывается в описании, — подтвердил начальник музея. — Какая приятная встреча! Мы очень рады видеть вас в нашем музее, тем более здесь, рядом с таким дорогим для вас экспонатом.

Разговорились. Мирзо сказал, показывая на табличку с описанием экспоната:

— Здесь ошибка получилась, не совсем точно написано.

— Что за ошибка, где неточность?

— Здесь говорится, что я награжден орденом Славы третьей степени и двумя орденами Красного Знамени.

— Разве не так?

— У меня один орден Красного Знамени.

В ответ полковник с некоторой торжественностью сказал:

— Ошибки здесь нет. Вы действительно награждены двумя орденами Красного Знамени. Просто второй орден вам пока не вручили. Мы давно уже ищем вас, Вернее, орден ищет вас.

Начальник музея пригласил Мирзо в свой кабинет, и там они продолжили разговор. Офицер взял у фронтовика его домашний адрес и адрес места работы.

— Орден будет вручен вам дома, — пообещал полковник.

Можно было уходить, но Мирзо колебался. Глядя на телефонный аппарат, вдруг спросил:

— А нельзя отсюда позвонить генералу армии Жадову?

— А зачем он вам?

— Алексей Семенович в годы войны командовал Пятой гвардейской армией. Это мой командарм.

— Все это так, — промолвил начальник музея, и в голосе его Мирзо уловил смущение. — Только помнит ли вас лично генерал армии? Ведь сколько у него было вас, бойцов!

Мирзо стоял на своем:

— Не мог забыть меня командарм. Он лично вручал мне оба ордена — Славу и Красное Знамя.

— Ну что ж, попытаемся связаться, — согласился офицер. Он полистал телефонную книжку и кому-то позвонил. Потом набрал нужный номер и передал трубку Бобаджанову: — Говорите. Это приемная генерала армии Жадова.

Мирзо прижал трубку к уху и услышал:

— Подполковник Васильев слушает вас.

— Это говорит пулеметчик Бобаджанов.

И вдруг услышал радостно-восторженное:

— Дорогой «Максимка», ты жив?! Откуда ты говоришь?!

Мирзо несколько смутил такой оборот дела, и он на всякий случай спросил:

— А вы кто?

— Чудак ты, Мирзо! Забыл Васильева? На фронте я был ординарцем у командующего и хорошо помню тебя. Мы с командующим каждый год двадцать восьмого марта вспоминаем о тебе. Как о погибшем…

— А где командующий? — спросил Мирзо.

— Нет его сейчас. Давай свои координаты, я запишу и доложу.

На другой день на курсы приехал подполковник с поручением от генерала армии Жадова. А через час Мирзо уже был в рабочем кабинете бывшего командарма 5-й гвардейской. Увидев пулеметчика Бобаджанова, генерал армии обрадовался. Вытирая повлажневшие глаза платком, растроганный, он шагнул к Мирзо и со словами: «Вот так встреча!» — заключил его в свои объятия.

— Жив, жив! Как я рад, дорогой ты мой герой-пулеметчик…

Поговорили, вспомнили былые бои-сражения, многих бойцов и командиров, их подвиги… Генерал армии дал указание второй орден Красного Знамени вручить Бобаджанову не в Душанбе, а здесь, в столице Родины. Вручение состоялось 9 марта в Центральном музее Вооруженных Сил возле станкового пулемета № 265. Орден бывшему пулеметчику вручил он же, генерал армии.

Из музея они поехали на квартиру Алексея Семеновича. Далеко за полночь просидели в тот раз генерал армии и гвардии старший сержант запаса, а проще — генерал и солдат, а точнее — два фронтовика, люди во многом схожей солдатской судьбы.

На прощание гостеприимный хозяин подарил Мирзо свою фотографию с памятной надписью:

Эту фотографию Мирзо хранит как дорогую реликвию. И особенно дорога она стала после того, как перестало биться сердце прославленного командарма…

Когда началась война, Юрию шел семнадцатый год. За плечами было девять классов и первый год комсомольской юности. Впереди его ожидали солнечное лето, заманчивые планы и надежды. И все это перечеркнула война. Огромный город сразу посуровел, принял строгий военный облик. Сознание плохо привыкало к будоражащим сигналам воздушной тревоги, к тревожным сводкам Совинформбюро…

Что делать дальше? Этот вопрос встал перед Юрием во всей своей конкретности и неотвратимости. Старшего брата Виктора вызвали в военкомат. Вернулся сияющий:

— Все в порядке! Мама, готовь вещички, собирай в дорогу…

В сентябре Виктор простился с родными и ушел на фронт. Попытался и Юрий с дружком-одноклассником пробиться в военкомат. Пробились, но домой пришли ни с чем.

— Подрастите пока, — сказали им там. — Ваш год не призываем… Придет время и будет надобность — Родина позовет.

А пока Юрия позвали на оборонительные работы. Позвали языком обращения:

В числе десятков тысяч москвичей Юрий Дронов строил Можайскую линию обороны. Он копал землю, и ему действительно казалось, что он в буквальном смысле роет могилу проклятым фашистам. На усталость, на мозоли не обращал внимания. Верил, что выкопанный москвичами глубокий ров задержит фашистские танки. Хоть на день — все равно помощь красноармейцам, защищавшим столицу.

В конце лета участились воздушные налеты на Москву. Райком комсомола двинул молодежь на борьбу с зажигательными бомбами. Юрий дежурил на крышах, бросал в бочку с водой по-змеиному шипящие «зажигалки». И работал. Он устроился на завод к отцу, вначале был учеником, а через месяц стал разметчиком. Полторы нормы а день и скупой, по нормам военного времени, паек.

Так прошла первая военная зима. Враг был отброшен от Москвы. Москвичи, как и все советские люди, воспрянули духом. Вот только от Виктора не было вестей. Наконец пришло письмо из Средней Азии — в госпитале оказался братан. Воевал под Москвой, там и ранило в грудь и в руки.

Военком сдержал слово: осенью 1942 года Юрий Дронов получил повестку. Он стал курсантом Владимирского пехотного училища. Учеба шла по сокращенной программе. Через шесть месяцев Юрий с удовольствием прикрепил к петличкам по одному «кубарю». В начале мая 1943-го младший лейтенант Дронов прибыл на фронт, под Курск. Дивизия, в которую он попал, занимала оборону в районе Прохоровки. Юрию дали пулеметный взвод, в нем было три расчета станковых пулеметов «максим» и восемнадцать бойцов.

— Вот ваша позиция, Дронов. Зарывайтесь в землю и готовьтесь встретить врага.

Начальник штаба батальона капитан Житков был строг, сух и нелюбезен. То ли строгость напускал на себя специально, то ли бессонные ночи, непрерывное мотание по переднему краю сделали его таким. Но, в сущности, капитан был прав. «Свеженький», необстрелянный младший лейтенант понимал это и суровость капитана принимал как должное.

Взвод закапывался в землю. Место было открытое — позицию заняли на пустом колхозном поле, западнее деревни Бубновки. Впереди слева зеленел небольшой лесок. На карте он назывался красиво: Королевская роща. Кто так назвал и почему — пулеметчики не знали. Здесь был стык с соседями, сюда и был посажен взвод Дронова с тремя пулеметами. Фланг или стык между подразделениями всегда соблазнителен для противника и очень опасен для обороняющихся. Это знал Дронов, этому его учили. Отсюда вытекал неизбежный вывод: рассчитывать надо на худшее.

Как-то на позицию пришел капитан Житков. Зашел спереди, потом глянул с флангов. По выражению лица видно: недоволен.

— Дронов, ко мне! — позвал командира взвода.

Юрий вылез из траншеи и подбежал к капитану. Начальник штаба поставил его рядом с собой.

— Что сам скажешь, какую оценку поставишь?

Дронов внимательно осмотрел свою позицию:

— Думаю, все нормально. Взвод укрыт надежно.

— А что это торчит над окопом?

Дронов не смутился:

— Пулеметный щит, товарищ капитан. Наша броня.

— Броня-то броня, — хмуро сказал начштаба, — да только щит хорошо виден. Демаскирует позицию.

— А куда его денешь? На дно окопа пулемет не поставишь.

Капитан строго отрезал:

— Значит, щит надо снять!

Они подошли к траншее. Капитан прыгнул вниз, высунул голову, покрутил ею, уперся локтями о бруствер. К ногам посыпалась земля. Капитан попробовал подняться наверх. Получилось это не сразу: вырыли глубоко, а ступеньки для выскакивания на случай контратаки не сделали. И опять разбор недостатков и категоричные указания.

— Смотри, Дронов, если не успеешь сделать все как надо — кровью людей заплатишь, — сказал Житков, уходя с позиции.

Юрий вспыхнул от обиды, будто пощечину получил. «Ничего хорошего не заметил, — неприязненно подумал он о капитане. — Много ли ума надо — разгоны устраивать…» Он не знал, как вести себя с начальником штаба. Пожалуй, лучше не показываться ему на глаза. Но вскоре в их взаимоотношениях произошла перемена.

В один из дней, под вечер, Юрия вызвал командир роты. На обратном пути он заглянул в землянку комбата и увидел на грубо сколоченном столе пачку писем, пришедших на их полевую почту. Ни командира, ни Житкова в землянке в это время не было. Дронов взял письма и стал перебирать их, читая адреса. Увидел на одном из треугольников обратный московский адрес. Но почерк был незнакомый — ни отец, ни мать так не писали. Еще раз прочитал обратный адрес: «Москва, 1-й Зборовский переулок». А Дроновы жили на соседней улице. «Интересно, — подумал Юрий, — кто же это живет по соседству со мной?» Оказалось, письмо из Москвы пришло на имя Житкова Алексея Константиновича. Юрий обрадовался. Он положил письмо на место, взял только письма солдат своего взвода и вышел из землянки. Направляясь к себе на позицию, встретил Житкова. Тот шел с пожилым бойцом.

— В нашей норе был, Дронов? — спросил капитан, увидев в руке младшего лейтенанта несколько писем. — А это мой ординарец. — Он кивнул на сопровождавшего его красноармейца.

— Да, письма вот прихватил для взвода, — сказал Юрий и тут же добавил: — А мы, оказывается, земляки с вами, товарищ капитан.

Житков заинтересовался:

— Земляки, говоришь? Откуда же вы? — начштаба почему-то перешел на «вы».

— Москвич я. Рядом с вами жил — на Преображенке.

Капитан улыбнулся — пожалуй, впервые за все время их знакомства.

— Действительно, земляки. Через забор жили друг от друга. Так что нам есть о чем поговорить. Теперь будем получать письма из Москвы и делиться друг с другом новостями. Договорились?

— Обязательно.

— Ну ладно, земляк, — сказал Житков, — иди, дела нас ждут. Будем вместе врага бить. По всему видно, скоро начнется…

С легким сердцем пошел Дронов к своему взводу. И о капитане думалось легко: «Все-таки земляк, а на фронте земляк — дороже родича: моральный фактор…»

Первый бой Дронов принял в начале июля. День только занимался, над полем лежала легкая дымка, над траншеей гулял ласковый ветерок. От земли веяло теплом, таким мирным, довоенным…

Гвардейцы дивизии с боями шли на запад, освобождая кировоградскую землю. Одним из первых был вызволен из фашистской неволи населенный пункт Куцеволовка. Сейчас это большое, красивое украинское село омывается водохранилищем, образовавшимся после сооружения плотины Кременчугской ГЭС. В центре села на пьедестале высится фигура воина-освободителя. А ниже, на граните, высечены имена павших героев.

Да, на фронте потери неизбежны. Таков закон войны — жестокий, неумолимый. Но был и другой закон: людские потери быстро восполнялись. В январе 1944 года в учебный батальон дивизии пришло очередное пополнение. Трое новичков прибыли и в пулеметный взвод гвардии младшего лейтенанта Юрия Дронова. Двое оказались украинцами, а третий был из Средней Азии. Командир взвода принял их и стал учить пулеметному делу.

Дронов до сих пор помнит первую встречу с бойцом из Средней Азии. Был он небольшого роста, коренастый, крепкий, смуглолицый. Шинель, явно не по росту, сидела мешковато. Из-под каски темнели не очень густые брови.

— Как звать тебя? — спросил Дронов.

— Мирзо, — ответил боец.

— А фамилия?

— Бобаджанов.

«Ишь ты, мудрено как, — подумал командир взвода, — сразу и не выговоришь». Он записал на всякий случай фамилию и имя бойца на бумажку.

— Откуда родом? Какой будешь национальности?

В темных глазах солдата сверкнул огонек, словно там, внутри, помешали угольки притихшего костра.

— Таджик я, товарищ командир. Дом мой в Ура-Тюбе. Город так называется.

— Семья есть?

— Есть. Дома мама. Два брата погибли на фронте.

— Понятно. Сколько в армии, где служил, откуда прибыл?

— В армии скоро год. Был курсантом Орловского пехотного училища, которое перевели в Таджикистан.

Из рассказа бойца-таджика Дронов выяснил, что в августе сорок третьего тот с курсантской бригадой прибыл на фронт. С сентября — в боях. Освобождал Полтаву. 24 октября на днепровском плацдарме ранило. Сюда прибыл из госпиталя.

— Понятно. Значит, на плацдарме, в самом пекле был? Что-то мало в госпитале лежал. Не рано выписался? Все зажило, не болит?

— Перестало болеть, товарищ командир. Фашистов бить надо!

Последние слова Бобаджанов сказал с такой решимостью и с таким ожесточением, что Дронову стало ясно: этот в бою покажет себя. «Молодец! — думал он о новичке. — Был курсантом, есть боевой опыт. К фашистам кровный счет имеет».

— Где научился по-русски говорить?

Бобаджанов, похоже, обрадовался этому вопросу, повеселел как-то. Ответил живо:

— Отец научил. Сам учился. Язык Ленина… Как же не знать? Стыдно не говорить по-русски.

Юрий Дронов был из тех молодых командиров, которые любили искать в подчиненных привлекательные черты, открывать хорошие качества. И если ему кто-то начинал нравиться, то он не скрывал этого, откровенно любовался им, искал, находил и откладывал в уме новые и новые плюсы и заранее прикидывал, как эти плюсы использовать.

— Понятно, Мирзо, — сказал он солдату-таджику. — А чем занимался дома, до поступления в военное училище?

— Учителем был.

— Значит, в школе работал, детишек учил? — уточнил Дронов, все больше радуясь такому бойцу. Мысленно он прикидывал, как лучше использовать этого таджика-учителя, хорошо владеющего русским языком. Будет агитатором во взводе среди воинов-среднеазиатцев. И по-русски поговорит и на родном языке объяснит; газету почитает, беседу проведет.

— Хорошо, Мирзо, — с удовлетворением сказал Дронов. — А станковый пулемет знаешь?

— Глаза есть — видел. В кино видел. «Чапаев» три раза видел. Анка стреляет — тоже видел. Замечательный пулемет «максим».

— Хочешь стать пулеметчиком?

— Как не хочу, товарищ командир! Обязательно хочу. А кто меня учить будет?

— Я буду учить, Мирзо. Помкомвзвода гвардии старший сержант Симаков будет учить.

— Спасибо, товарищ командир. Я буду хорошо учиться.

— Не сомневаюсь, Мирзо.

Дронову нравилось произносить это звонкое, непривычное для русского произношения имя. Он хотел идти, но подумал и спросил:

— Вопросы ко мне есть?

— Один есть: когда начнете учить меня?

Командиру взвода понравился вопрос.

— Что, не терпится? — улыбнулся он.

— Фашистов надо скорей бить. Я так понимаю, товарищ командир: раньше сделаете из меня пулеметчика — раньше война кончится. Может, я не так говорю?

— Все правильно. А зови меня не «товарищ командир», а «товарищ гвардии младший лейтенант», как в уставе записано.

Дронов достал из полевой сумки потрепанную книжечку и протянул Бобаджанову.

— Вот устав, читай и с другими бойцами делись воинской мудростью. Теперь отвечаю на вопрос: занятия начнем сегодня же.

Батальон после боев был выведен во второй эшелон. Появилась возможность передохнуть, привести себя в порядок, заняться с молодым пополнением.

Солдат-таджик привыкал к новой обстановке, к новым товарищам. Ему было легче, чем другим — его землякам. Пригодилось знание русского языка. Как он благодарил отца! С сыновней нежностью вспоминал его, маму, свои детские годы, проведенные в Ура-Тюбе.

Южные теплые ветры пригнали дождевые облака. И без того сырая земля после стаявшего снега набухла, как тесто на дрожжах. Прошли дожди, вода смешалась с черноземом, и почва превратилась в непролазную грязь. Колесные машины стали, забуксовали и гусеничные вездеходы. И даже повозки не двигались; несчастные лошади рвали постромки, вылезали из упряжи, но ни они, ни ездовые ничего не могли сделать, чтоб сдвинуть с места увязшие в грязи повозки… Распутица, бездорожье стали серьезным препятствием на пути наших войск.

В полосе боевых действий 97-й гвардейской стрелковой дивизии наступило короткое затишье. Части готовились к новым боям, пополнялись людьми, техникой, наскоро устраивали свой фронтовой быт.

Возмужали и окрепли бойцы пулеметного взвода гвардии младшего лейтенанта Дронова. Мирзо Бобаджанов стал младшим сержантом, командиром расчета. Для военного человека даже небольшое продвижение по службе — приятное событие. Тепло поздравил Дронов своего подчиненного.

— Выучил на свою голову, — пошутил он при этом, — скоро и меня сменишь.

— Спасибо вам за все, — искренне сказал Мирзо. Он был в той же шинели, в какой пришел из госпиталя, а на плечах красовались новенькие погоны с двумя малиновыми лычками на каждом. — Учиться у вас не перестану, и если буду день и ночь учиться, все равно вас не догнать.

— Не прибедняйся. Цыплят по осени считают. Слышал такую русскую поговорку?

— Слышал. Хорошие слова. Осень — хорошее время. У нас много фруктов собирают осенью. Урюк, инжир, гранат, персик, лимон. Вот разобьем фашистов, приеду в Ура-Тюбе, пришлю ящик цитрусовых. Наедитесь за всю войну.

— Хорошо, дорогой Мирзо. А я тебе пришлю мешок картошки. Ты любишь картошку?

— Сейчас все любишь. Кухня отстала, нет картошки, концентрат варим.

— А как на вашем языке «картошка» будет?

— Так и будет — картошка.

О картошке Дронов заговорил неспроста. В распутицу подвоз продуктов сократился, питаться порой приходилось, как говорили солдаты, «чем бог послал». А «богом» тогда была авиация. Случалось, продукты для бойцов переднего края сбрасывались с самолетов. Одним словом, поварам было не до выбора, а солдатам не до жиру: весь ассортимент составляла либо одна крупа, либо одна картошка.

Вот тогда картошку и стали именовать-величать всякими ласковыми словами: «мать-кормилица», «фронтовая бурёнка», «дорогая бульбочка»… Во взводе Дронова даже конкурс устроили: кто больше назовет блюд, которые можно приготовить из одной картошки.

— Из одной ничего не приготовишь, — сказал кто-то. — Нужна вода, соль…

— Сказал тоже… Вода — не продукт питания, ее с неба не бросают.

Так что воду во внимание не приняли, соль тоже.

— Ну, кто начнет? Считаю по пальцам, — объявил помкомвзвода гвардии старший сержант Николай Симаков.

Начал белорус Тарасевич. Все знали: «бульбочка» — его слабость.

— Картошка «в мундире».

— Раз, — загнул палец Симаков.

— Картошка жареная.

— Два.

— Картофельное пюре, картофельная запеканка, картофельный рулет…

— Подожди, пальцев не хватает! — взмолился Симаков.

— Переходи на запасную обойму, загибай левую пятерню…

Через минуту счет пошел на второй десяток. Любитель бульбы называл все новые и новые блюда:

— Драчена, картофельная бабака…

— А дедка? Ха-ха, — хохотнул Симаков.

— Можно и дедку, в печке всем места хватит, — отвечал Тарасевич под общий смех.

— Тише вы, оккупантов перепугаете, — пытался утихомирить бойцов командир взвода, хотя и сам не мог удержаться от смеха.

…До выступления на телестудии оставалось еще два часа. Виктор Асланович Мурадян решил провести их наедине со своими мыслями. Он хотел было вернуться в гостиницу, посидеть в номере, еще раз полистать записи предстоящего выступления, но ноги сами повели его в противоположную сторону. Он шел все быстрее и быстрее. Со стороны могло показаться, что идущий по улице мужчина с крупными выразительными чертами лица, покрытого плотным загаром, и седой шевелюрой — здешний житель, харьковчанин: так уверенно ходят по большому городу только люди, живущие в нем, знающие с детства все его улицы и переулки.

Августовское солнце припекало, и Мурадян держался теневой стороны улицы. Пройдя два квартала, он свернул на Сумскую улицу и вскоре вышел на площадь Дзержинского. Пораженный ее красотой, Виктор Асланович достал из кармана платок и вытер влажное, горячее лицо. Он остановился и начал жадно вглядываться в открывшуюся панораму.

Он пришел сюда ровно через тридцать лет после освобождения Харькова от гитлеровских захватчиков. В тот день, 23 августа 1973 года, харьковчане чествовали фронтовиков, своих освободителей, прибывших на праздник со всех уголков страны. Подполковник запаса Виктор Асланович Мурадян приехал из Еревана, где после войны нашел и кров и любимое дело. Но был один дорогой для него город — здесь, на Украине, с которым его породнила война…

Когда Юрий Дронов и Мирзо Бобаджанов встретились в 97-й гвардейской стрелковой дивизии, гвардии майор Мурадян был от них, возможно, в сотне километров. Они встретятся все трое и будут воевать в одной дивизии. Но это произойдет позже. А пока Мурадян был в своей 89-й гвардейской Белгородско-Харьковской стрелковой дивизии, которая вела бои на подступах к украинской реке Псел, впадающей в Днепр.

В ночь на 31 августа 1943 года передовые части дивизии форсировали Псел, зацепились за вражеский берег и завязали бои за удержание плацдарма. Работники политотдела находились в полках первого эшелона. Гвардии майор Мурадян часто бывал в полках Бунина и Середы. Со стороны казалось, что этот энергичный, всегда жизнерадостный и бесстрашный политработник никогда не устает. Он везде поспевал и всегда был там, где надо быть коммунисту, политработнику.

Коротка передышка — всего несколько минут. Не успеют остынуть стволы пулеметов, автоматов, противотанковых ружей — и снова в бой. Но и в те короткие минуты Мурадян успевал сказать главное. Он воодушевлял бойцов, рассказывая им об одержанных победах, и звал вперед, на выполнение очередных боевых задач.

А впереди был Днепр. Об этой величавой, воспетой поэтами могучей реке Мурадян мог говорить часами.

— Скоро мы увидим эту дорогую сердцу каждого советского человека реку, — говорил он. — Увидим ее могучую ширь, богатырский размах, услышим плеск ее седых волн, поклонимся ей в пояс и скажем: «Здравствуй, Днипро! Ты страдал под фашистским игом, но не покорился. И вот мы пришли освободить тебя. И освободим, не пожалеем для этого ни крови, ни самой жизни…»

29 сентября части дивизии подошли к Днепру южнее Кременчуга. Гвардейские полки вели жестокие схватки с врагом, очищая прибрежные леса. В те дни гвардии майор Мурадян находился на переднем крае. В полку Бунина в присутствии бойцов заместитель начальника политотдела дивизии вручил кандидатскую карточку командиру пулеметного взвода гвардии лейтенанту Михаилу Рябошапке. Вручил со словами:

— Поздравляю и надеюсь, что вы на деле оправдаете звание кандидата в члены партии. Желаю вам и всем гвардейцам-пулеметчикам новых побед в священной борьбе против фашистских захватчиков!

В ответ Михаил Рябошапка сказал:

— Клянусь: там, за Днепром, я оправдаю высокое звание коммуниста.

На рассвете надувные резиновые лодки бесшумно уходили от левого берега. В одной из них отплыли пулеметчики во главе с Рябошапкой. Они прошли сквозь огненный смерч и бросились на тот берег. Враг обрушил на горстку гвардейцев всю мощь огня, всю свою ярость и злобу. Станковые пулеметы косили фашистов, отбрасывали их назад. Гвардии лейтенант Рябошапка уничтожал врагов огнем из автомата и гранатами. А когда вражеская пуля сразила наводчика одного из расчетов, командир взвода сам лег за пулемет.

В этом бою на днепровском плацдарме, как и в других местах, Рябошапка сражался отважно, показывая образцы стойкости и воинской доблести. В декабре 1943 года он был удостоен звания Героя Советского Союза. Офицер сдержал клятву, с честью пронес по дорогам войны высокое звание коммуниста.

А гвардии майор Мурадян форсировал Днепр со «своим» 273-м гвардейским полком — полком Григория Середы. Широкая река покрылась красноватыми водяными смерчами от разрывов снарядов и мин, тысячами булькающих фонтанчиков от пуль. Вода вспенилась, застонала, хороня гибнущих и устрашая живых. Но гвардейцы все сильней нажимали на весла. И вот он, берег! В решительном порыве бойцы бросились на него: они целовали мокрый песок, обнимали остывшую за ночь землю, стремительно поднимались, словно влив в себя ее силу, и неудержимой лавиной шли на врага отвоевывая метр за метром дорогой и такой нужный плацдарм.

Мурадян сражался на плацдарме с 3-м батальоном. Он был здесь и старшим политработником, помогая комбату и парторгу организовать стойкую оборону захваченного куска днепровского берега, и бойцом, дравшимся вместе со всеми. В общей сложности батальон в те дни отбил шестнадцать контратак гитлеровцев. Чувствуя поддержку старшего товарища, отважно бился с врагом парторг батальона гвардии лейтенант Николай Михайлович Кириллов. Родина высоко оценила подвиги вожака коммунистов, удостоив его звания Героя Советского Союза.

Ожесточение боев нарастало с приближением наших войск к Киеву. В канун решающих боев за столицу Советской Украины гвардии майор Мурадян зачитал бойцам обращение военного совета 1-го Украинского фронта:

— «Славные бойцы, сержанты и офицеры! Перед вами — древний Киев — столица Украины. Вы пришли сюда, на берег Днепра, через жаркие бои, под грохот орудий, сквозь пороховой дым. Вы прошли с боями сотни километров… Тяжел, но славен ваш путь. В этот час к нам обращены взоры всей страны, всего народа. Вас ждут советские люди на западном берегу великой реки, ждут ваши братья-украинцы. Поднимем же сегодня свои славные знамена на том берегу седого Днепра, над родным Киевом!»

И советские воины подняли Красное знамя над Киевом. Столица Советской Украины была освобождена 6 ноября 1943 года, в канун 26-й годовщины Великого Октября. По этому случаю состоялся митинг. В нем участвовали войска, которыми командовали генералы Москаленко, Ладыгин, Мартиросян. Здесь же вместе с советскими воинами праздновали победу и бойцы чехословацкой бригады полковника Людвига Свободы.

Гвардии майор Мурадян не был на этом митинге. 89-я гвардейская стрелковая дивизия, прикрывавшая фланги наступавших на Киев соединений, вела бои южнее города — на кировоградском направлении, гнала фашистов дальше на запад. Теперь все фронтовые дороги вели советских воинов на запад…

В начале августа 1944 года 97-я гвардейская стрелковая дивизия вышла к Висле южнее Варшавы, в районе Баранува. На левом берегу реки был уже захвачен плацдарм, и там теперь шли тяжелые бои. В них вскоре втянулись части дивизии, враг стремился сбросить наши войска в Вислу. На помощь им и поспешили воины дивизии. Первыми переправились на плацдарм батальон Ольшевского, в котором служил лейтенант Юрий Дронов, и 294-й стрелковый полк Харитонова, где воевал гвардии старший сержант Мирзо Бобаджанов.

На польскую землю Мирзо пришел закаленным, бывалым воином. Он уже имел немалый опыт ведения боев за плацдармы — на Днепре, Днестре. И теперь предстоит сражаться на Висле.

8-я рота 294-го гвардейского стрелкового полка наступала на Сташув по шоссейной дороге, ведущей от берегов Вислы на запад. На подступах к городу рота была остановлена сильным огнем фашистов. Гвардейцы залегли. Пулеметный расчет Бобаджанова находился на правом фланге. Справа простиралось хлебное поле, на котором желтели неубранные снопы.

— Старшего сержанта Бобаджанова — к командиру роты! — раздалось по цепи.

Мирзо знал, где искать гвардии старшего лейтенанта Чередниченко. Командир роты находился чуть сзади боевого порядка, слева от дороги. Поддерживая правой рукой каску, Мирзо побежал к командиру. Но вскоре ему пришлось залечь под пулеметным огнем и дальше двигаться по-пластунски.

Командира роты Мирзо нашел в неглубоком окопе, в двадцати метрах от дороги.

— Живой, гвардеец? — обратился Чередниченко к Бобаджанову. — Вижу, что живой. Прыгай в окоп, не маячь там.

Мирзо опустился в окоп, отдышался.

— Ну, земляк-сибиряк, вся надежда на тебя, — сказал старший лейтенант. — Смотри туда, на бугор. Видишь? Там наш пулемет замолчал. Достали немцы огнем, видно, весь расчет погиб. Так вот, гвардеец, проберись со своим пулеметом туда и подави огневую точку врага. Открой нам путь на Сташув.

— Ясно, товарищ гвардии старший лейтенант.

— Как намерен выполнять задачу?

— Подойдем поближе, там сориентируемся.

— Хорошо. Надеюсь на твой опыт. Но действуй осмотрительно. Береги людей, командир. До победы уж не так далеко, и каждый солдат хочет дойти.

— Понятно. Разрешите идти?

Мирзо пополз обратно к своему расчету.

— А, командир… Ну, что там? — встретил старшего сержанта Иван Попенко.

Мирзо вытер рукавом гимнастерки потное лицо и сказал:

— Командир роты поставил нашему расчету очень важную задачу.

Подчиненные притихли и стали внимательно слушать старшего сержанта. Тот детально изложил суть дела, показал на местности, куда они должны будут выдвинуться. Вражеская огневая точка, мешавшая продвижению роте, отсюда не была видна.

— Перейдем шоссе и с левого фланга увидим, откуда бьют фашисты, — сказал Бобаджанов. — Приготовиться… Вперед, за мной!

Короткими перебежками расчет приближался к дороге. Пулемет катился на катках, подпрыгивая на стерне и поднимая легкое облачко пыли. Фашисты обнаружили пулеметчиков, перенесли на них огонь.

— Быстро в кювет! — приказал Мирзо.

Бойцы скатились в укрытие — потные, разгоряченные, возбужденные.

Старший сержант взял в руки бинокль и, приподняв голову, стал изучать впереди лежащую местность. Слева впереди, перед бугром, где замолчал наш пулемет, раскинулось картофельное поле. По нему, используя борозды, можно проползти до бугра. Но вот дорога… Ширина шоссе не так уж велика. Однако попробуй сунься — сразу срежут.

У Мирзо созрел план — дерзкий и хитрый. Он объяснил подчиненным свой замысел:

— Вы остаетесь здесь, а я с пулеметом, прикрываясь его щитом, продвинусь через дорогу. Следите за мной. Свяжите три обмотки, да покрепче. Приготовьте вот эту коробку — там лента с зажигательными пулями. Как только я перейду шоссе, вы бросите мне конец обмотки. К другому концу привяжите коробку, и я буду тащить ее через дорогу. Все ясно?

Мирзо развязал обмотку на ноге, снял ее и оба конца крепко привязал к хоботу пулемета. Образовалась лямка. Старший сержант дернул за нее раз-другой. Лямка держала крепко. Мирзо лег к «максиму», просунул голову в лямку и повесил ее себе на шею. Опустился на четвереньки — хобот пулемета поднялся на уровень его головы. Упираясь головой в деревянные рукоятки, Мирзо начал выкатывать пулемет на дорогу так, чтобы щит был направлен в сторону огня противника. Огонь велся фронтальный, поэтому толкать пулемет пришлось не поперек дороги, а под углом. Медленно, очень медленно продвигался Мирзо по открытому шоссе под вражеским огнем. Щит звенел от пуль. Они били, словно крупный тяжелый град по железной крыше. Пули отскакивали от щита, рикошетили, пели на разные голоса. Ливень свинца, обтекая щит, проносился дальше, но в этом ливне было мертвое поле, его ширина и высота равнялись размерам щита, и в этом непростреливаемом поле оказался Мирзо, ползший на четвереньках и толкавший головой свой «максим»…

Так он преодолел это огненное шоссе, ведущее к Сташуву. «Теперь дело за ребятами», — подумал Мирзо и крикнул:

— Бросайте!

Самый сильный в расчете Василий Хорунжий бросил камень с привязанным концом обмотки командиру. Камень упал в кювет. Мирзо взял его, отвязал конец обмотки и сильно потянул за него. Вскоре коробка с патронами была в его руках. Старший сержант тут же пробрался по картофельному полю на бугор и занял огневую позицию. Установил пулемет, вставил ленту и изготовился к стрельбе. С высотки он хорошо видел копну снопов, откуда фашисты вели огонь по шоссе. «Сейчас они у меня получат!» — подумал Бобаджанов. Он тщательно прицелился и дал очередь. Копна вспыхнула. Из нее выскочили два фашиста с крупнокалиберным пулеметом. Мирзо скосил их. Огневая точка была подавлена. Он встал и радостно замахал руками, давая знать своим, что путь свободен.

Старший сержант видел, как от шоссе к нему бежали Цыбулько, Хорунжий и Ощан. А потом справа и слева от шоссе по сигналу ракеты поднялась рота и широкой ломаной цепью двинулась вперед.

— Ура! Ура! — кричал Мирзо. Сердце его билось радостно и гордо. Это его расчет обеспечил успех продвижения подразделения.

К вечеру рота, а затем и весь полк завязали бой на улицах Сташува. Среди наступающих был и пулеметный расчет Бобаджанова. Метким огнем он прокладывал путь своей пехоте. Вскоре город был освобожден.

В Сташуве военный совет фронта провел слет кавалеров ордена Славы. На совещание был приглашен и Мирзо Бобаджанов. Собрались в уцелевшем трехэтажном каменном здании. Член военного совета фронта генерал-лейтенант К. В. Крайнюков сделал доклад о положении на фронте и ближайших задачах войск. В числе отличившихся в боях на Сандомирском плацдарме были названы кавалеры ордена Славы гвардейцы старшина Виноградов и старший сержант Бобаджанов.

Мирзо сидел в первом ряду с Виноградовым. Старшина был командиром взвода разведки 289-го гвардейского стрелкового полка. Они знали друг друга, хотя и служили в разных частях: вместе получали боевые награды. Грудь Виноградова украшали ордена Славы всех трех степеней. В дивизии он стал первым полным кавалером почетного солдатского ордена.

Бобаджанов и Виноградов вместе и сфотографировались после совещания. К друзьям-гвардейцам подсел генерал Крайнюков. Увидев у Бобаджанова автомат, член военного совета пошутил:

— А он случайно не пальнет сейчас?

Мирзо ласково погладил рукой приклад, улыбнулся и ответил:

— Он стреляет когда надо, товарищ генерал.

— Выходит, умное оружие, послушное?

— Отличное оружие.

— Ну а ваш «максим»? Он как поживает? — продолжал генерал.

Мирзо, как мог, рассказал о последних боях за Сташув, как он уничтожил огневую точку врага.

— Молодец! — похвалил генерал. — Выходит, вы обеспечили успех своему подразделению.

Мирзо подумал и ответил:

— Просто выполнил поставленную задачу.

Слушавший разговор гвардии старшина Виноградов добавил:

— У нас в дивизии так говорят: «Где Мирзо Бобаджанов, там всегда успех».

Беседа с генерал-лейтенантом Крайнюковым затянулась. Член военного совета расспрашивал гвардейцев о настроениях воинов, о том, как в частях борются со сверхтяжелыми вражескими танками — «королевскими тиграми», которые гитлеровское командование в большом количестве применило на Сандомирском плацдарме.

— Ничего, справляемся, товарищ генерал. Горят и «королевские тигры», — ответил Мирзо.

— Это хорошо, — улыбнулся Крайнюков.

В связи с появлением нового немецкого оружия советское командование своевременно приняло меры: нашим бойцам раздавались памятки и инструкции, в которых рассказывалось об уязвимых местах «королевского тигра». Специальные инструкции учили бойцов грамотно использовать трофейные фаустпатроны. Генерал Крайнюков спрашивал, хорошо ли помогают памятки и инструкции, приводил примеры мастерских действий наших танкистов и артиллеристов в борьбе со сверхтяжелыми танками врага. Так, экипаж нашей тридцатьчетверки под командованием гвардии младшего лейтенанта Александра Оськина, действуя из засады, в течение нескольких минут уничтожил три «королевских тигра».

Мирзо рассказал, как в его пулеметном расчете бойцы использовали трофейное оружие — фаустпатроны.

— Памятки, конечно, помогли, — говорил он, — но в них не все сказано, что надо знать. Сами до многого дошли.

Генерал пожелал воинам удачи, с победой прийти в Берлин.

Мирзо не раз вспоминал эту встречу с членом военного совета, его наставление — оружием врага бить врага. Бобаджанов так и поступал. Как-то рота выбила фашистов из траншей, и там бойцы подобрали десятка два брошенных немцами фаустпатронов. Надо было попробовать, как они действуют. Мирзо взял полутораметровую трубу с остроконечной головкой на конце и положил на плечо. Что и говорить, сделать первый выстрел было нелегко. Плечо подрагивало, рука, нажавшая кнопку ударно-спускового механизма, не сразу послушалась хозяина-стрелка, но послушалась. Старший сержант целил в кирпичную кладку полуразрушенной стены. Фаустпатрон пробил ее, а вырвавшееся из трубы пламя выжгло траву сзади на расстоянии до восьми метров.

Весь расчет наблюдал из окопа, как стреляет из трофейного оружия их командир. Осмелели бойцы, каждый стрельнул. А потом и пошло…

В последующих боях в подразделениях полка солдаты и сержанты стали смело применять трофейное оружие, поражая им живую силу и технику врага. Сам Мирзо уничтожил из фаустпатрона более десятка гитлеровцев, поджег две вражеские бронемашины.

Напряжение боев на плацдарме возрастало. В десятых числах августа фашисты нанесли несколько ударов, пытаясь отбросить наши части к Висле и ликвидировать плацдарм. В ходе ожесточенных боев ценой больших потерь врагу удалось потеснить советские войска в районе населенных пунктов Падев и Войкув. Но большего он сделать не смог.

294-й гвардейский стрелковый полк вел оборонительные бои в районе села Загрода, западнее Сташува. 8-я рота занимала позиции на правом фланге. Противник обрушился на нее силой до пехотного батальона при поддержке танков и артиллерии. Гитлеровцы были уверены, что здесь им удастся прорваться. Но не тут-то было. Оборона, созданная в полку хотя и в короткие сроки, была прочной, глубоко эшелонированной, насыщенной большим количеством огневых средств. В воздухе господствовала наша авиация. Да и солдаты были отменные, закаленные в боях.

Пулеметный расчет гвардии старшего сержанта Бобаджанова располагался чуть впереди первой траншеи. Ему первому предстояло принять удар фашистов. А первым всегда труднее. Мирзо давно знал это по собственному опыту. Но сейчас об этом не стоило думать. Поэтому он и разговор с подчиненными завел отвлеченный.

— Ребята, а кому из вас приходилось косить до войны? — спросил Мирзо, оглядывая из окопа луговину. Трава на ней застоялась, сейчас бы выйти с косой, а не с пулеметом, ударить бы по твердым, загрубевшим стеблям литовкой. — Я ведь, откровенно сказать, косы в руках не держал…

— Зато пулемет хорошо держишь, командир. Дай бог каждому так. А в данный момент это нужнее, — отозвался Василий Хорунжий.

Бобаджанову нравились в Василии рассудительность и вместе с тем дотошность, свойственные людям с крестьянской жилкой. Уж кто-кто, а он толк в сельском хозяйстве знает. Все ему приходилось делать, живя в деревне.

— Научиться косить в два счета можно, — продолжал Хорунжий. — Приезжай, командир, ко мне после войны, эдак в июле, выберу для тебя лучшую косу, выстукаю ее молоточком, наточу брусочком и пойдем с тобой на зорьке на заречный луг.

— А что, и приеду, — принял предложение Мирзо. — Вот только б войну закончить, побыстрей до Берлина дойти…

Потом разговор зашел о земле.

— Теплая какая, сухая, — говорил Мирзо, держа на ладони горсть серой комковатой земли.

— И то правда, старшой. В такую землю ляжешь, как в постель, — сказал Ощан, отличавшийся легким балагурством и бесшабашностью.

— Не то кажешь… Хай оккупант поганый ляже у землю. А нам жить треба, до перемоги дожить и до хаты звернуться, — урезонил его Хорунжий. Облокотившись о бруствер, он развязывал кисет.

Мирзо легонько хлопнул Ощана по спине, сказал:

— Слушай, что старшие говорят…

— Да я…

Но договорить фразу Ощан не успел, противник начал артподготовку.

— Всем в укрытие! Хорунжий — к пулемету, вести наблюдение, — приказал старший сержант.

Сам он тоже остался у пулемета. Снаряды пролетали над окопом и рвались в глубине ротного района обороны. Выступ на правом фланге роты, где находился окоп пулеметного расчета, фашисты, видно, не замечали. В воздухе появилась девятка наших «илов», эшелоном выше прошло звено истребителей, и вскоре впереди, в расположении врага, раздались ухающие взрывы — наши штурмовики ударили по огневым позициям врага. Артиллерийский огонь заметно ослаб, самолеты сделали свое дело.

Через минуту со стороны противника послышался рокот моторов. Мирзо привстал на сделанную в передней стенке окопа ступеньку, поднес к глазам бинокль, поводил окулярами вправо-влево и увидел фашистские танки. Бобаджанов насчитал двенадцать машин. За танками двигалась пехота.

— К бою! — скомандовал старший сержант.

Танки быстро приближались. Они уже были на уровне окопа пулеметчиков, слева от них. Еще немного — и немецкая пехота оказалась для расчета Бобаджанова открытой, не защищенной броней танков. Можно открывать огонь. Но Мирзо выжидал. На пути врага была неглубокая лощина, она хорошо просматривалась из окопа. Мирзо рассчитал: как только танки поднимутся на гребень, а автоматчики, отстав от машин на подъеме, задержатся, тут вот и ударить по ним из пулемета.

— Приготовиться!.. — скомандовал Бобаджанов.

До пехоты оставалось 300—350 метров. Трава в лощине была высокая, и гитлеровцы замедлили движение, стали отставать от танков.

«Все, пора», — подумал Мирзо и скомандовал:

— По фашистской пехоте — огонь!

— Тра-та-та-та-та! — заговорил «максим», посылая в лощину град свинца. Наводчик Хорунжий припал к оружию, словно слившись с ним. Справа, полуобернувшись к Василию, пристроился к пулемету 2-й номер Цыбулько. Он заправлял ленту, поддерживал ее руками, помогая двигаться к патроннику, который требовал новой и новой порции свинца. Чуть позади в окопе расположились остальные номера расчета — Юлдашев и Ощан. Каждый из них молча и сосредоточенно делал свое дело, обеспечивая стрельбу. Изредка то один, то другой приподнимался над окопом, вытягивал шею и смотрел туда, в лощину, куда бил пулемет. Фашистские автоматчики, попав под неожиданный фланговый огонь, заметались, ища спасения. Многие сразу же падали замертво. А Василий Хорунжий жал и жал на гашетку, сея смерть среди врагов.

Фашистские танки, перевалившие за гребень, были встречены огнем артиллерии. Запылала одна, вторая, третья машина.

— Так их! Так их! — радостно кричали пулеметчики.

Но радостное возбуждение длилось недолго: три фашистских танка, прорвавшись сквозь огонь наших орудий, двинулись к окопу пулеметчиков. Гитлеровские автоматчики, пропустив танки, поднялись и пошли за ними в атаку.

Мирзо глянул на своих подчиненных. Вроде бы не дрогнули. Хорунжий поправлял каску, подтягивая ремешки к жесткому, небритому подбородку. Лица Цыбулько из-за пулемета не было видно. Мирзо видел лишь полусогнутую широкую спину. Юлдашев и Ощан копошились у коробок с лентами.

— Приготовить гранаты! — приказал гвардии старший сержант и первым потянулся к вещевому мешку, лежавшему на дне окопа.

У пулеметчиков были противотанковые гранаты. Здоровяк Юлдашев взял две и связал. В расчете знали: Барот мог бросить связку гранат почти на такое же расстояние, на какое Цыбулько бросал одну.

Приготовив гранаты, пулеметчики стали ждать приближения танков. Лишь Хорунжий не вооружился «ручной артиллерией», а остался с пулеметом.

— Ничего, ребята, выдержим! Окоп у нас надежный. Крепость, а не окоп! Пропустим танки через себя и будем бить по моторной части. А ты, Василий, рази пехоту, не подпускай ее к окопу, — сказал Мирзо спокойным голосом. И это спокойствие передавалось подчиненным, хотя каждый из них знал, что бой будет не на жизнь, а на смерть.

До танков уже было метров четыреста. Первый, видимо обнаружив окоп пулеметчиков, ударил по нему из пушки. Затем открыл огонь и второй танк.

Снаряды ложились все ближе и ближе к окопу. Один разорвался совсем рядом, слева, другой рванул землю впереди. Но вдруг танки наскочили на минное поле. Раздались оглушительные взрывы, и две вражеские машины застыли на месте. Однако третья, проскочив минные заграждения, устремилась к окопу. До нее осталось пятьдесят метров, потом сорок, тридцать…

— Юлдашев, бросай! — крикнул Мирзо.

Резко размахнувшись, воин бросил связку гранат. Неудача… Гранаты разорвались в стороне. Зато вражеский снаряд разорвался в десяти метрах от окопа. Расчет засыпало землей. Когда Мирзо поднял голову, он увидел надвигающийся на окоп танк. Гвардеец схватил лежавшую рядом связку гранат и с силой бросил в бронированное чудовище. Взрывом порвало гусеницы. Танк покрутился на месте и через две-три секунды замер.

Расчет выстоял. А вот на левом фланге роты создалось угрожающее положение — замолчал пулемет. Фашисты осмелели, бросились на нашу траншею.

Оставив за себя Хорунжего, Мирзо побежал к замолчавшему «максиму». Так и есть — расчет весь вышел из строя. Старший сержант тут же лег за пулемет и ударил по наседавшим гитлеровцам.

— Молодец, комсорг! — крикнул командир взвода, увидев Бобаджанова. Лейтенант послал в помощь Мирзо красноармейца Васюкова. Солдат оказался расторопным. Он четко выполнял все команды старшего сержанта.

Напоровшись на меткий огонь пулемета, фашисты отхлынули. Но вскоре пошли в новую атаку.

— Давай, сынок, — сказал Васюков — он был гораздо старше Мирзо. — Вся надежда на тебя…

И «максим» опять «заговорил». Поле боя огласило дробное «та-та-та-та-та»…

Рота в неполном составе отбила и эту атаку.

Наступление наших войск с Сандомирского плацдарма началось 12 января 1945 года. Мощная артиллерийская подготовка длилась 110 минут. Почти два часа содрогалась земля от тяжелых разрывов. Залпы тысяч орудий слились в громовой грохот…

Настало время «Ч». Наши танки и пехота, идя за огневым валом артиллерии, в первые же сутки прорвали главную полосу обороны врага и стали развивать наступление в глубину. На фронте часто ругали погоду. А в те дни она была на редкость плохая. Несмотря на январь, шли дожди — неприятные, холодные, выматывающие. Земля раскисла. Танки и особенно колесные машины буксовали, туман, низкая облачность не позволяли авиации совершать боевые вылеты. И все же наши войска неудержимо шли вперед.

Чтобы увеличить темпы наступления, дивизии первого эшелона выделяли сильные передовые отряды с танками, артиллерией и саперами. Они с ходу захватывали важные рубежи, переправы, мосты, крупные населенные пункты и плацдармы на водных преградах, в скоротечных боях уничтожали части прикрытия и преследовали противника. В составе передовых отрядов действовали пулеметчики Юрия Дронова и Мирзо Бобаджанова.

17 января соединения 5-й гвардейской армии во взаимодействии с 31-м танковым корпусом овладели крупным промышленным центром и сильным узлом сопротивления противника — городом Ченстохов, пересекли границу Германии и начали продвижение в глубь Силезии.

Можно было понять, что переживали советские воины, вступив в пределы Германии. Наконец-то! Теперь уж недалек день окончательного разгрома фашистов в их собственном логове. Гвардии подполковник Мурадян, другие работники политотдела дивизии постоянно находились в полках. Командиры и политработники поддерживали боевой настрой гвардейцев, готовили их к решительному броску через Одер. В частях прошли митинги. В 294-м гвардейском стрелковом полку на митинге выступил комсорг 3-го батальона гвардии старший сержант Бобаджанов. Он высказал думы однополчан:

— Мы шли сюда долго, теряли дорогих людей, каждый километр стоил нам большой крови. И вот пришли! Впереди — логово смертельного врага. Пришла для фашистского зверя пора расплаты за все злодеяния. Но мы будем мстить только тем, кто будет оказывать сопротивление с оружием в руках. Геббельсовская пропаганда запугивает нами свой народ. Но правда возьмет свое. А правда в том, что советский воин видит разницу между гитлеровцами и немецкими рабочими и крестьянами, между фашистскими варварами и женщинами, детьми, стариками. Их кровь не прольется от этой руки, эта рука карает по закону, по справедливости…

С этими словами Мирзо поднял над головой правую руку. В шеренгах дружно захлопали, одобряя речь комсорга.

На своей территории фашисты дрались с отчаянием обреченных. Ожесточение боев нарастало и достигло наибольшего накала на одерском рубеже. Река Одер была серьезной водной преградой на пути к Берлину. Ломая сопротивление противника, полки дивизии вышли к Одеру 23 января 1945 года. Началось форсирование. Река здесь была покрыта тонким, ненадежным льдом. На отдельных участках шла шуга. Многие гвардейцы переправлялись на подручных средствах. И не одному десятку воинов пришлось искупаться в ледяной воде. Такая участь постигла и Юрия Дронова. Недалеко от берега взрывной волной опрокинуло плот, и воины шли по грудь в воде, неся на поднятых руках автоматы и станковый пулемет.

Пулеметный расчет гвардии старшего сержанта Бобаджанова форсировал Одер не со своей ротой. Накануне броска через водную преграду старшего сержанта вызвали в штаб батальона. Там он получил задачу: войти с расчетом в состав группы гвардии капитана Позднякова — заместителя командира батальона. На группу возлагалось особое задание: форсировать Одер южнее участка полка, закрепиться на западном берегу и отвлечь на себя внимание вражеских сил.

Поздняков тщательно отбирал людей. В группу автоматчиков решено было включить несколько бойцов полковой разведки. Для усиления придавался расчет станкового пулемета.

Группа Позднякова переправлялась через Одер в пять часов утра. В этот предрассветный час было мглисто, сыро, холодно. С реки дул колючий ветер, с неба сыпала мокрая снежная крупа. Плыли на плотах без шума, без разговоров. Враг, видно, не ждал здесь наших воинов, а когда, осветив ракетами реку, обнаружил на ней плоты, помешать им уже не смог. Гвардейцы переправились без потерь, с ходу захватили небольшой плацдарм, заняли оборону и начали закрепляться. Поздняков торопил бойцов: гитлеровцы могли в любую минуту атаковать.

Над Одером медленно растекалась мгла. Поздняков связался по рации с командиром батальона и доложил, что группа закрепилась и готова к отражению вражеских атак.

— А вы не ждите, когда вас атакуют. Начинайте сами. Открывайте огонь, отвлекайте на себя как можно больше сил противника, — приказал комбат.

Вражеские мины ложились все гуще на позиции воинов группы. Несколько бойцов было ранено. В пулеметном расчете Бобаджанова осколок мины сразил Василия Хорунжего. Мирзо бросился к нему, оттащил от пулемета, расстегнул шинель, хотел перевязать, но было уже поздно. Василий и слова не проронил. Боль не исказила его лица; казалось, он не испытал ни малейшего страдания, только губы побелели, словно покрылись легким ледяным налетом.

— Эх, Вася, Вася… Как же так получилось?! — с тяжелым вздохом шептал Мирзо, прощаясь с боевым другом и помощником, отличным наводчиком.

Весь расчет тяжело переживал смерть Хорунжего. Однако на долгую печаль не было времени. Фашисты пошли в атаку. Мирзо лег за пулемет вместо Хорунжего.

— Приготовились… — предупредил старший сержант подчиненных. Он установил прицельное кольцо на нужное деление, совместил целик с мушкой, придал стволу нужное направление, наведя его на середину фашистской цепи. Крепко сжимая рукоятки затыльника, Мирзо хладнокровно выжидал, подпуская врагов на близкое расстояние. Казалось, в его груди все замерло, и только сердце стучало все сильней и сильней.

«Огонь!» — скомандовал себе Мирзо и нажал на спусковой рычаг. Он дал длинную очередь, отпустил гашетку, перевел ствол чуть вправо, уточнил наводку и снова нажал на спуск. И еще длинная очередь, и еще… Справа и сзади слышались автоматные очереди, более глухие и более короткие. Это вели огонь бойцы Позднякова. В прорезь прицела Мирзо видел, как падали солдаты противника, как редела цепь атакующих, как они остановились, залегли…

Гвардии капитан Поздняков дал команду прекратить огонь. Наступила передышка. Пошел снег — мелкий, колючий. Острые крупинки падали на лица, падали и на ствол пулемета. Мирзо видел, как они таяли, едва прикоснувшись к нагревшемуся металлу.

К пулеметчикам пришел капитан Поздняков — как всегда спокойный, подтянутый. Казалось, ничто не могло вывести его из равновесия. Капитан легко спрыгнул в окоп, огляделся.

— Значит, и у вас есть потери? — спросил он. — Как фамилия солдата?

Бобаджанов ответил:

— Хорунжий Василий. Осколок мины пробил шею под самой каской. Умер сразу.

Лицо Позднякова помрачнело. Он достал из полевой сумки небольшой лист бумаги, карандаш и занес Хорунжего в список погибших бойцов.

— Это уже шестой, — уловив вопрос Бобаджанова, сказал капитан. — К сожалению, без жертв не обойтись. А сражаемся мы здесь не зря. Южнее Олау начали форсирование главные силы нашего полка. Мы оттягиваем часть войск противника на себя. Одну атаку отбили. Но надо быть готовыми к следующим. Пока есть время, углубляйте окоп, оборудуйте запасную позицию вон там, у кустов, ближе к дороге, ведущей к Олау. На вас надеюсь.

— Не подведем, — ответил Мирзо и отдал нужные распоряжения.

Передышка длилась недолго. Внизу послышались крики, стрельба — гитлеровцы поднялись и вновь ринулись на наши позиции. Враг, видимо, получил подкрепление, и теперь ударит сильнее. Так и получилось. И снова заговорил «максим», застрочили ППШ, из окопов в наступающих полетели гранаты. Мирзо опять вел огонь сам, вместо наводчика. Быстро кончилась первая лента. Помощник наводчика Ощан достал из коробки новую, вставил наконечник в окно приемника и только стал протягивать ленту влево, как вражеская пуля ударила бойца в грудь. Ощан присел и замер навсегда…

— Гриша! — крикнул Мирзо, все еще не веря в случившееся.

Над безжизненным телом Ощана склонился Юлдашев. Приложив к груди ухо, он с минуту молчал, а потом сказал Бобаджанову:

— Все, командир. Отвоевался…

Боль за товарищей и злость на врага пронзили сердце старшего сержанта. Мирзо готов был заплакать, и он бы заплакал, если б мог. Уже двое погибли на этой высоте, на этом одерском пятачке, захваченном гвардейцами. Хорунжий и Ощан — какие были ребята! Прошли вместе почти всю Украину, Польшу. Осталось немного идти, и вот все, конец.

— Барот, ложись к пулемету. Будешь моим помощником, — с трудом сказал Мирзо и нажал на спуск. Видя, как падали фашисты, он приговаривал: — Это вам за Хорунжего! Это вам за Ощана!

И еще одну атаку отбили бойцы Позднякова. Передохнуть бы, оглядеться, затянуться самокруткой. Да где там… Внизу, на дороге, со стороны Олау появились четыре фашистских танка. Это уже страшнее… Развернувшись, танки ринулись вперед; прикрываясь броней, вражеские автоматчики побежали вслед за ними. Возле наших позиций стали рваться снаряды. Они ложились все гуще и ближе, ряды гвардейцев редели. Из тридцати шести человек в живых осталось двадцать два. Положение все более осложнялось. Но десантники не отступили.

— По танкам, гранатами — огонь! — скомандовал Поздняков.

Тяжелые связки гранат летели из окопов и рвались перед танками. Мирзо и Юлдашев перетащили пулемет на запасную позицию и оттуда ударили по вражеской пехоте, отсекая ее от танков. Те уже вплотную подошли к нашим окопам. Но вот один из них остановился с перебитой гусеницей, а через несколько секунд вспыхнул другой.

— Барот, ленту! — крикнул Мирзо своему помощнику.

И тут перед ними разорвался снаряд. Пулемет опрокинуло, Мирзо оглушило. Изо рта пошла кровь. Юлдашев не пострадал. Он бросился к командиру расчета, тряхнул его за плечи:

— Мирзо, жив?

Старший сержант плохо слышал, но понял.

— Жив… Поставь пулемет, будем сражаться…

«Максим» вновь ожил. Мирзо с трудом удерживал его в руках. Голова у него кружилась, уши болели, в них стоял тупой шум. Лицо было в крови и в грязи. Но глаза видели хорошо. И гвардеец продолжал разить врагов.

А фашисты все лезли и лезли. Их танки изрыгали огонь из пушек и пулеметов. В наших окопах оставалось всего двенадцать бойцов во главе с Поздняковым. Казалось, участь этой горстки солдат была предрешена и спасти их уже ничто не могло. Но противник вдруг повернул назад. И это не было чудом. Это гвардейцы полка, переправившись через Одер, пришли на помощь товарищам, ударили по врагу с тыла…

Вернувшись в свою роту, гвардии старший сержант Бобаджанов попросил командира пополнить его расчет. Но людей не было, и его просьбу не удовлетворили.

— Вам и самому надо бы подлечиться, — сказал командир роты. — Отправляйтесь-ка в полковой медпункт. Врачи там посмотрят, решат, что нужно делать.

— Нет, — решительно отказался Мирзо. — У меня еще хватит сил держать оружие. За своих товарищей должен отомстить.

Так и воевал расчет в сокращенном составе. А бои не утихали. Полк получил задачу — во взаимодействии с другими частями овладеть Олау.

Утром 28 января 1945 года гвардейцы начали штурм города. 8-я рота 294-го полка очищала от врагов узкую улицу. Засевшие в домах, подвалах, на этажах и чердаках фашисты вели яростный огонь. Бойцы роты продвигались медленно от укрытия к укрытию. Пулеметный расчет Бобаджанова поддерживал их, бил по окнам, уничтожая фашистов. Так, продвигаясь метр за метром, подразделение достигло центра города.

Пулеметчики отличились и в последующих боях за овладение городами Линден, Бриг и другими населенными пунктами. Мирзо Бобаджанов со своим «максимом» все время находился в цепи наступающих. Как только путь пехотинцам преграждал огонь засевших в домах немецких пулеметчиков или гранатометчиков, расчет Бобаджанова выкатывал вперед станковый пулемет и меткой стрельбой подавлял вражеские огневые точки.

В одном из боев рота понесла большие потери. Вышли из строя все командиры взводов, получил ранение командир роты. Гвардии старший сержант Бобаджанов принял на себя командование подразделением и продолжал руководить боем. Задача была выполнена.

За мужество и героизм, проявленные в боях на Одере, гвардии старший сержант Бобаджанов был награжден орденом Красного Знамени. Но об этом Мирзо узнал после войны. 28 марта он был тяжело ранен и отправлен в госпиталь. Последняя боевая награда нашла героя в 1962 году, о чем говорилось в начале книги.

На помощь восставшей Праге спешила и 254-я стрелковая дивизия, входившая в 52-ю армию. Начальником политотдела этой дивизии был подполковник Мурадян. На марше Виктор Асланович не выключал рацию. Новости передавались одна важнее другой. Однажды, прослушивая эфир, начальник политотдела услышал тревожный голос чешского диктора. Один из инструкторов, владевший чешским языком, стал переводить. Это было обращение Чешского национального совета к восставшему населению Праги с призывом подняться на последний, решительный бой, строить баррикады и бороться до победы. В обращении говорилось, что Красная Армия спешит на помощь, что надо во что бы то ни стало продержаться до ее прихода.

По распоряжению начальника политотдела текст с воззванием Чешского национального совета был размножен. Работники политотдела разослали листовки в полки. Через час о воззвании узнали все бойцы дивизии, В ротах, а где позволяла обстановка и в батальонах, прошли короткие митинги. Мнение всех советских воинов было одно: идти быстрее на помощь восставшим братьям! Вперед, на Прагу!

События развивались стремительно. Дивизия наступала в направлении города Млада-Болеслав, что лежал на пути к Праге. В передовом отряде находился и подполковник Мурадян. В 5 часов утра 9 мая передовой отряд подошел к северо-восточной окраине Млада-Болеслава. Прочесав улицы, бойцы прорвались к заводу «Шкода». Вовремя подоспели советские воины — фашисты поспешно отошли, завод оказался почти не поврежден. В его спасении приняли участие и чешские партизаны.

Чехи восторженно встретили наших воинов — с красными флагами, с хлебом-солью, с цветами и лозунгами: «Слава Красной Армии!», «Навеки с вами, русские братья!».

Славный поход закончился полной победой. Фашисты были разбиты.

Советские воины, пришедшие на помощь братьям в борьбе с общим врагом, стали помогать чешскому народу налаживать новую жизнь. Подполковника Мурадяна — «пана комиссара» часто видели в те майские дни в городском совете, среди рабочих завода «Шкода», в местной типографии и в молодежном клубе.

Однажды, готовясь к докладу об истоках советско-чехословацкой дружбы, Виктор Асланович решил съездить в Прагу и побывать там в Народном доме, где в январе 1912 года проходила VI конференция РСДРП. Вместе с ним поехал начальник штаба дивизии полковник Андрианов.

Был конец мая. Улицы столицы заполнил ликующий народ. Гремели оркестры, звучали чехословацкие и советские песни. Цветы, яркое майское солнце и улыбки на лицах пражан. Чувство глубокой благодарности чехословаков советским воинам за освобождение выражалось во всем. На широкой площади среди алых тюльпанов, на возвышении, замер наш танк. Красная звезда на башне, под ней номер «23». Этот танк ворвался в Прагу одним из первых. Командовал им лейтенант Гончаренко. Здесь советский танкист провел свой последний бой. На улицах Праги отважный воин пал смертью героя. Городские власти обратились к советскому командованию с просьбой установить танк лейтенанта Гончаренко навечно на площади, которую вскоре назвали площадью Советских танкистов.

«Виллис» с советскими офицерами свернул на улицу Гибернска. Дом под номером 7 нашли быстро: по пути часто попадались расклеенные листовки на русском языке, в которых сообщался адрес Народного дома. В здании, куда они вошли, было многолюдно. На третьем этаже советских офицеров встретил пожилой, чуть сутуловатый чех с доброй мягкой улыбкой. На нем был светло-коричневый костюм, в петлице алела красная гвоздика.

— К вашим услугам, товарищи. Рад быть полезным вам, — приветливо обратился он к Мурадяну и Андрианову. — Позвольте представиться: Иоахим Гавлена…

Оказалось, это был известный деятель чешской социал-демократии. В свои семьдесят четыре года он облагал прекрасной памятью, которая и позволила ему в мельчайших подробностях рассказать о приезде в Прагу Ленина, о встречах с ним, о самой конференции.

— Она проходила как раз здесь, в этом зале, где мы находимся, — увлеченно говорил Иоахим Гавлена. — Для нас, чехов, конференция имела исключительно важное значение. Она провозгласила великие принципы пролетарского интернационализма, показала деятелям чешской рабочей партии и рядовым членам образец решительной борьбы против буржуазной агентуры в социалистическом рабочем движении.

— Не скрою, — продолжал рассказывать Гавлена, — ваш покорный слуга имел к конференции самое прямое отношение. Наша партия поручила мне оказать помощь в подготовке конференции. В Прагу съезжались делегаты из России, Парижа, Женевы. Всех их направляли ко мне. Каждый приходил с паролем: «Посылает меня Мария за Софьей». Я его запомнил на всю жизнь. На меня как члена руководства чешской рабочей партии было возложено обеспечение безопасности приезда делегатов конференции в Прагу. Первая группа, помню, прибыла 24 декабря 1911 года. Делегатов поселили вначале в отелях, а потом перевели на конспиративные квартиры пражских рабочих. Их солидарность с русскими делегатами была исключительной, по-братски душевной.

Советские офицеры спрашивали о Ленине: когда он приехал в Прагу, где остановился, как выглядел. Иоахим Гавлена охотно отвечал:

— На первых порах он жил на улице Ржезница, в доме номер четырнадцать, недалеко от Вацлавской площади. Там была конспиративная квартира пражской большевистской группы. Впоследствии мы перевели Владимира Ильича на квартиру одного нашего рабочего. Вместе с Владимиром Ильичем проживал рабочий из Петербурга Онуфриев.

Первая встреча В. И. Ленина с делегатами конференции произошла не в Народном доме, а в отеле «Бельведер». На этой встрече был и Иоахим Гавлена. Пламенная речь вождя российского пролетариата, весь его облик произвел на чешского товарища и на всех, кто был на встрече, неизгладимое впечатление.

Иоахим Гавлена вспомнил и о том, что после окончания конференции группа русских делегатов была приглашена в Национальный театр на представление оперы П. И. Чайковского «Евгений Онегин». Билеты для них прислал дирижер театра Франтишек Пицка. Это был человек прогрессивных взглядов, с большой симпатией относившийся к русскому революционному движению.

Иоахим Гавлена все рассказывал и рассказывал, и подполковник Мурадян едва успевал записывать услышанное в блокнот. Наконец стали прощаться. Гавлена открыл ящик стола и достал большую книгу.

— Если у вас найдется минута и есть желание, напишите несколько слов о посещении музея, который мы хотим создать здесь в память о великом Ленине, — с чувством произнес Иоахим Гавлена. — И в честь созданной им Красной Армии, принесшей нам освобождение, — добавил он.

Дороги не кончаются…

Самые трудные — фронтовые дороги. А легко ли пройти их снова после войны? Фронтовики говорят: нелегко, хотя теперь над головой не дымное небо пожарищ, а солнце, и встречают не свинцовым дождем, а музыкой и цветами. И в этой радости все равно нелегко припадать к груди уцелевшего на войне друга-фронтовика, друга-побратима, с которым делил пополам и опасность, и последний сухарь, глоток из фляги и несколько оставшихся патронов.

У кого из героев книги было больше послевоенных дорог и незабываемых встреч? Они всё складывают вместе и делят на троих — и поездки, и впечатления от них. Соберутся в Москве у Дронова и до полуночи рассказывают друг другу.

Плотный, широкоплечий мужчина с седой шевелюрой сидел вечером в уютном кресле в будапештской гостинице «Эржибет» и с нескрываемым возбуждением перелистывал объемистую телефонную книгу. Это был Виктор Асланович Мурадян, приехавший в Будапешт с туристическим поездом. Не найдя того, чего искал, он подозвал к себе гида.

— Послушайте, здесь столько Иллешей, сколько у нас, в Ереване, Мовсесянов. Как среди них найти нужного мне человека? — Мурадян беспомощно развел руками. — И с таким именем — Бела много людей в Будапеште.

С помощью гида нашелся нужный номер телефона. Мурадян с нетерпением стал набирать. С силой прижал к уху трубку, замер в ожидании… Наконец на другом конце провода ответил суховатый, но твердый голос:

— Ен вадьок…[5]

Мурадян от волнения растерялся. Ну говори же, чего ты ждешь? Тебе ответил тот, к кому ты собирался приехать все годы после войны. А ты молчишь… Мурадян прижал левой рукой сердце. Он слышал, как Бела Иллеш уже третий раз отвечал в трубку:

— Ен вадьок…

— Бела Иосифович, здравствуйте… — выдохнул наконец Мурадян.

— Йо напот[6]. Извините, я тоже перейду на русский. Кто со мной говорит?

— Говорит комиссар шестьсот тридцать шестого стрелкового полка Мурадян. Помните сентябрь сорок второго, блиндаж на берегу Дона?

В трубке наступило молчание. Мурадян ждал, все громче говорил: «Алё! Алё!» Ему стало жарко, он расстегнул пиджак, стащил его одной рукой с плеч и повесил на спинку кресла. И тут в трубке заговорили. Мурадян услышал:

— Виктор, ты?! Откуда ты говоришь, где находишься? Если это не сон, то мы сейчас увидимся. Жди, я скоро приеду…

Мурадян положил трубку на рычаг, подошел к окну, за которым в ярких огнях жил своей обычной жизнью большой вечерний город, и стал ждать Иллеша. Его охватило радостное и трогательное чувство, приятной волной нахлынули воспоминания о прошлом.

Бела Иллеш… Видный венгерский революционер и писатель, лауреат премии имени Кошута. Член коммунистической партии с 1919 года, активный участник пролетарской революции в Венгрии. После ее поражения в 1919 году эмигрировал за границу, с 1922-го жил и работал в СССР. «Тисса горит», «Карпатская рапсодия», «Обретение родины»… Одну из книг — роман «Тисса горит» — Мурадяну удалось прочитать в студенческие годы. Думал ли он, что судьба сведет его с автором этой книги!..

За окном гостиницы тихо и безмятежно нес волны красавец Дунай, а Мурадяну вспомнилась черная, задымленная излучина Дона южнее Воронежа, где день и ночь гремели бои на захваченном нашими частями плацдарме на западном берегу. Плацдарм был невелик: до четырех километров по фронту и почти столько же в глубину, с двумя придонскими селами. Полк, в котором Мурадян был комиссаром, вел активные боевые действия. Пытаясь во что бы то ни стало сбить наши подразделения с господствующего над излучиной Дона клочка земли, враг бросил сюда крупные силы, в том числе 7-ю хортистскую дивизию.

Предвечерняя мгла сливалась с дымным горизонтом, мрак постепенно окутывал угасающее поле боя, когда Мурадян вернулся с переднего края в блиндаж. Ординарец Миша Старков взял у комиссара автомат, проверил, поставлен ли он на предохранитель, и повесил у входа.

— Вы бы умылись, товарищ комиссар, да перекусили. А то, считай, весь день на ногах, по траншеям лазили.

Едва Миша открыл банку консервов, в углу раздался тонкий писк зуммера. Там стоял телефонный аппарат — небольшой коричневый ящичек с металлической ручкой сбоку. От него тянулся провод, выведенный через дверь наружу, он скрывался где-то на перепаханном снарядами, минами и бомбами открытом поле и оттуда вился к переправе и дальше уходил на тот берег Дона, где размещался КП дивизии.

Пожилой солдат-связист взял трубку, ответил на вызов, сказал Мурадяну:

— Вас, товарищ комиссар.

Мурадян взял из рук солдата трубку, поднес к уху. Звонил «Третий» — комиссар дивизии Федор Иванович Олейник.

— К вам едут гости. Издалека. Их нужно встретить у переправы. Надо, чтоб вы сами подошли туда.

— Слушаюсь! Сам встречу. А что за гости, кто такие?

— Секрет. Скоро сам увидишь.

Мурадян стал одеваться. Миша Старков тоже засобирался в путь. Через полчаса они уже были у переправы. Противник методически обстреливал ее. На противоположном берегу в сумерках чернело наполовину сгоревшее село Урыв.

Мурадян и Старков перешли на восточный берег. Сырой, пронизывающий ветер подгонял их вперед. На том берегу у переправы приезжих еще не было. Стали ждать. Вскоре к переправе подкатила бричка с тремя офицерами. Одного из них Мурадян знал — это был работник политотдела дивизии. А двое были незнакомы. Первым сошел с повозки высокого роста, грузный, с густыми черными бровями офицер с четырьмя шпалами в петлицах. Солдат-ездовой снял с повозки тяжелый вещмешок, передал Старкову. Высокий офицер энергично протянул руку Мурадяну, приветливо сказал:

— Будем знакомы: Бела Иллеш.

— Йожеф Тоуд, — представился другой офицер — молодой, подтянутый, в длинноватой и, по всему видно, недавно полученной со склада шинели.

Мурадян представился, предупредил об осторожности на переправе и повел прибывших в расположение полка. Едва перешли зыбкий настил, над головами просвистел снаряд. Он разорвался на другом берегу, там, где Мурадян встретил гостей.

— Успел ли отъехать наш ездовой? — забеспокоился Иллеш.

— Думаю, что успел, — ответил Мурадян и ускорил шаг.

Минут через двадцать все расположились в блиндаже. Мурадян позвонил в политический отдел дивизии, доложил комиссару Олейнику о благополучном прибытии гостей. Тот еще раз предупредил о мерах предосторожности, а затем сказал, что к венгерским товарищам можно относиться с полным доверием.

— Прошу всячески содействовать их работе.

Новые знакомые оказались интересными собеседниками. Они много рассказывали, интересовались обстановкой на переднем крае и особенно подробно расспрашивали о венгерских частях, которые стояли перед фронтом дивизии и, в частности, на участке полка. Что говорят пленные? Имеются ли письма, дневники, взятые у солдат противника?

— Документы есть, — отвечал Мурадян. — Мы их подготовили к отправке в дивизию, но еще не отправили.

— Вот и хорошо, — обрадовался Иллеш. — Дайте их нам поскорей. Это очень нужно для наших передач.

За ужином продолжалась беседа. Иллеш был в центре внимания. Он хорошо говорил по-русски, с увлечением рассказывал о своей стране, о революционных традициях венгерского пролетариата. Потом разговор перешел на художественную литературу. Иллеш прекрасно знал творчество русских классиков, с восторгом говорил о «Тихом Доне» и «Донских рассказах» Михаила Шолохова.

— Давно хотел побывать на Дону, в местах, связанных с творчеством вашего выдающегося писателя Шолохова, — говорил Иллеш, прислушиваясь к артиллерийской канонаде.

А после ужина Бела попросил ознакомить его с трофейными документами. Ему принесли пачку аккуратно сложенных бумаг, и он, устроившись у огонька самодельной лампы, стал разбирать их. Его особенно заинтересовал дневник убитого в бою ефрейтора Иштвана Балачка. Тот писал, что их бригада прибыла в район Дона 17 июля 1942 года и гитлеровцы сразу бросили ее в бой, в котором он узнал, что такое «русская адская машина» (так вражеские солдаты называли нашу «катюшу»).

Прочитав дневник, Иллеш заговорил:

— Венгерские коммунисты ведут большую антифашистскую работу в глубоком подполье там, в тылу, и здесь, на фронте. Против Гитлера и фашистского режима Хорти работает радиостанция имени Кошута. Ее передачи ведутся на мадьярском языке. В самой Венгрии нелегально издается газета «Сабад неп»[8]. Она тоже зовет венгерский народ на борьбу против фашизма.

Бела Иллеш верил в здоровые, патриотические силы своего народа. И он отдавал всего себя, весь свой талант общему делу — разгрому фашизма. Иллеш пробыл в полку больше недели. Жил в одном блиндаже с Мурадяном, делил с ним хлеб и соль, газету и вести из сводок Совинформбюро. Они вместе ходили по траншеям, по душам говорили с нашими воинами. Талантливый писатель, большой патриот Венгрии, ее совесть и боль, Иллеш страстным словом вдохновлял наших солдат на боевые подвиги, а во время допросов пленных венгерских солдат находил такие слова, которые раскрывали глаза одурманенным фашистской пропагандой людям. Беседы писателя со своими соотечественниками затягивались далеко за полночь. Мурадян, укрывшись шинелью, засыпал и слышал сквозь некрепкий сон чужую речь, вздрагивал, открывал глаза и видел все еще сидевших за столом венгров — пожилого и молодого, и ему казалось тогда, что это разговаривают отец и сын…

А утром как будто и не было бессонной ночи, разве что выдавали усталые, в глубоких морщинках глаза — Иллеш с жаром рассказывал об участии венгерских интернационалистов в гражданской войне в Советской России, в борьбе против иностранных интервентов и белогвардейцев. С особой теплотой он говорил о Тиборе Самуэли, который весной 1918 года был комиссаром по военно-организационным делам группы венгерских коммунистов, позднее — членом центральной Федерации иностранных групп при ЦК РКП(б). По заданию ЦК нашей партии Самуэли руководил формированием интернациональных частей в центре и на местах и отправкой их на фронт.

В июле 1918 года, во время левоэсеровского мятежа в Москве Тибор Самуэли был комиссаром 1-го Московского коммунистического отряда, в который вошли 150 венгерских коммунистов. Вместе со взводом латышских стрелков отряд по приказу военного комиссара Московского округа Н. Муралова был брошен на подавление мятежа. Венгерские коммунисты и латышские стрелки выбили мятежников из здания почты и телеграфа[9].

Летом 1918 года Тибор Самуэли выезжал со специальным заданием в Казань, которая была одним из крупных центров формирования интернациональных частей. Возвратившись из Казани, Самуэли лично доложил В. И. Ленину о ходе формирования интернациональных частей и их боевой деятельности[10].

Тибор Самуэли был председателем Ревкома Крыма, заместителем наркома Венгерской Советской Республики, полномочным военным представителем Венгерской Советской Республики в России и на Украине.

— Я не ошибусь, если скажу, что вы, советские товарищи, знаете нашего Самуэли в лицо, — сказал вдруг Иллеш. — Во многих ваших книгах помещена фотография, сделанная во время парада Всевобуча на Красной площади в Москве двадцать пятого мая девятнадцатого года. Сейчас я вам покажу эту фотографию.

Иллеш раскрыл полевую сумку, поискал в ней и извлек заметно пожелтевшую и, по всему видно, успевшую побывать во многих руках фотографию. Она тут же пошла по рукам. Взглянув на нее, Мурадян сказал:

— Конечно, нам знаком этот исторический снимок. Тибор Самуэли выступает на митинге. Он в кожаном пальто, в левой руке фуражка, правую держит в кармане. И тут же, на трибуне, находится Владимир Ильич — в расстегнутом пальто, при галстуке и в кепке.

Вернувшись к себе на родину, Самуэли стал одним из руководителей Венгерской Советской Республики. Он был заместителем наркома по военным делам, а также комиссаром революционного трибунала венгерской Красной Армии.

В памяти Мурадяна навсегда остались слова Иллеша:

— Я хорошо помню товарища Самуэли. Ему было двадцать девять лет, когда после падения нашей Советской Республики он был зверски убит.

Бела Иллеш много рассказывал о замечательном венгерском писателе-коммунисте Мате Залке, который был активным участником Великой Октябрьской революции и гражданской войны в России. Во время гражданской войны в Испании он боролся против фашистов, командовал интернациональной бригадой и погиб смертью храбрых.

— Один из легендарных героев гражданской войны в Испании генерал Лукач был не кто иной, как наш писатель Мате Залка, — закончил свой рассказ Иллеш.

Находясь в 636-м стрелковом полку, Иллеш ночами вел передачи на войска противника. Он обращался к солдатам-венграм на их родном языке. Прекрасный пропагандист и агитатор, Иллеш раскрывал соотечественникам глаза, говорил им правду о войне, призывал скорее кончать ее и переходить на сторону Красной Армии.

— Солдаты-венгры! — призывал он. — Подумайте, с кем и против кого вы сражаетесь? Спросите себя: за что вы проливаете свою кровь? Красная Армия несет Венгрии свободу и счастье. И каждый выстрел, сделанный вами, — это выстрел в советского друга и брата, в свободу и совесть нашей матери-Венгрии…

Почти каждую ночь гремел над вражескими траншеями голос мужественного патриота Венгрии писателя Бела Иллеша. Из показаний пленных было видно, какой глубокий след среди венгерских солдат оставляли выступления их соотечественника-коммуниста. Росло недовольство войной. Усиливался протест против нее. Некоторые солдаты бросали оружие и перебегали в наши траншеи.

Мурадяну вспомнился такой эпизод. В одну из сентябрьских ночей он с Иллешем пришел в 8-ю стрелковую роту, которой командовал старший лейтенант Сахиб Расулов. Блиндаж его находился в двухстах метрах от противника. Как только Иллеш начал передачу, враг открыл огонь по нашему переднему краю. Тогда Иллеш завел патефон, который носил с собой в вещмешке.

— Сейчас я им поставлю «Национальную песню»[11], — сказал он. — Посмотрим, как они будут вести себя.

Из громкоговорителя раздалась нежная венгерская мелодия, затем мужественный голос на венгерском языке запел:

Все сильней, все выше поднимался голос, он креп, пробивал толщу времени и расстояния:

Стрельба прекратилась. Иллеш спросил по-венгерски:

— Если хотите слушать еще, дайте один выстрел.

С той стороны, словно по команде, прозвучал выстрел. Иллеш поставил еще одну пластинку, проиграл ее, а потом стал говорить. Судя по тишине, венгерские солдаты слушали его внимательно. Но через полчаса в расположении противника поднялся шум и началась стрельба. О том, что там произошло, Мурадян и Иллеш узнали позже от перебежавшего в расположение полка венгерского солдата.

— Немцы очень озлоблены, — рассказывал он. — Их сильно встревожили передачи на венгерском языке, а еще больше то, что мы стали слушать эти передачи и понимать, что зря проливаем кровь. За нашими частями теперь расположились эсэсовцы. Мы оказались между двух огней…

В те сентябрьские дни 1942 года отношения Мурадяна и Белы Иллеша стали дружескими. Расставались они тепло, сердечно. На прощание Иллеш сказал Виктору Аслановичу:

— Я верю в скорую победу над фашизмом. Уверен, что ваша победа принесет освобождение и моему народу. Говорят, писатели — большие мастера на фантазию. Возможно, что это и так. Но в минуты нашего расставания я убежден, что после войны мы обязательно встретимся. И не где-нибудь, а в моем родном Будапеште…

Пока Мурадян перебирал в памяти события далеких дней, дверь номера гостиницы распахнулась, в нее вошел Бела Иллеш и с радостным возгласом бросился в объятия советского друга.

— Как я рад видеть тебя, Виктор! Молодец, что приехал и позвонил! Этот день — настоящий праздник для меня…

Он немного успокоился, но не отходил от Мурадяна, все смотрел и смотрел в лицо. И все оживленней и радостней говорил:

— Вспомни мои слова. Что я сказал, когда мы расставались на Дону? По-моему вышло: ты в Будапеште, у меня в гостях…

Бела Иллеш говорил, а Мурадян с улыбкой разглядывал его. Конечно, годы не прошли бесследно, оставили знак и на висках, и на лице Иллеша. Венгерский друг, увы, не стал моложе, но по-прежнему радостен был блеск его глаз, была все та же живость речи и та же притягивающая к себе улыбка, которая быстро менялась на строгое, серьезное выражение лица, и тогда глубокая морщина прорезала густое межбровье в нижней части высокого лба.

— Как ты живешь, Виктор? Чем занимаешься? Как семья, как здоровье? А знаешь, что мы сейчас сделаем? Бери-ка своих друзей и поедем в Дом журналиста. Надо же отпраздновать нашу встречу…

Что оставалось делать перед бурной радостью встречи, перед таким напором гостеприимства и дружелюбия? Они вышли на улицу. Машины подъехали к большому светлому зданию. Оно стояло особняком на одной из красивых улиц Будапешта. Приехавших приветливо встретили. Появление Иллеша вместе с советскими гостями вызвало у журналистов и писателей большое оживление. Мимо шумного джаза, бойко игравшего танцевальную музыку, гости прошли в один из залов. Здесь было сравнительно тихо. Накрыли стол, и начался торжественный ужин и дружеские, задушевные беседы.

Мурадян вспомнил о коробке с сувениром, которую привез венгерскому другу. Коробка была с ним, и он открыл ее. Это был макет первого советского искусственного спутника Земли, устремленного в космос. Виктор Асланович завел встроенный в макет механизм, и в наступившей тишине послышались четкие короткие сигналы советского спутника и величественная мелодия «Песни о Родине» И. Дунаевского. Стол окружило множество людей. Мелодия звучала вновь и вновь.

— Превосходно! Чудесно! — восторгались венгерские друзья. — Ведь этот спутник — символ могущества вашей страны, всего социалистического мира. Мы, венгры, гордимся вашими достижениями в мирном освоении космоса.

Поэт Григорий Харш заинтересовался надписью на сувенире. Мурадян поднял над столом макет спутника и вслух прочитал:

— Да, много времени утекло после тех боев на Дону, — раздумчиво произнес Иллеш. — Из семнадцати наших товарищей, которые приезжали тогда в вашу армию, осталось только двое: я и Ференц Самбо. Он теперь наш видный композитор. Остальные сложили головы в боях с фашистами.

— А какова судьба того молодого офицера, с которым вы приезжали в наш полк? — спросил у Иллеша Мурадян.

— Йожеф Тоуд? Он погиб в конце войны у самой границы Венгрии…

Тоуд! Разве можно было забыть этого сильного духом, отважного, не боящегося смерти офицера-коммуниста! В годы войны Тоуд не раз пересекал линию фронта, совершал смертельно опасные рейды в хортистскую Венгрию, выполняя важные задания партии. Йожеф тогда говорил:

— Рабочий Будапешт не сломлен, не сложил оружия. Высок его революционный дух. Борьба продолжается, а ею руководят коммунисты.

Несколько дней в Будапеште пролетели быстро. Экскурсоводы возили советских гостей по улицам, рассказывали о трудовых свершениях рабочего Будапешта, о революционном прошлом венгерской столицы. В один из дней автобус с советскими туристами остановился на площади возле Исторического музея. На высоком постаменте стоял отлитый в бронзе памятник. Скульптор увековечил в металле молодого человека с высоко поднятой рукой.

— Шандор Пётефи — наша национальная гордость, — сказал стоявший рядом с Мурадяном Бела Иллеш. — Он прожил мало — всего двадцать шесть лет, а сделал на века…

Мурадян узнал тогда, что именно здесь, на ступенях музея, 15 марта 1848 года двадцатипятилетний Пётефи впервые прочитал свою знаменитую «Национальную песню». Пламенный призыв поэта послужил сигналом к революции.

Навсегда запомнился Мурадяну Красный Чепель. Туристы побывали в одном из красивейших мест Будапешта — на проспекте Баци. Он ведет в Уйпешт, где сосредоточены предприятия тяжелой и электротехнической промышленности, обувные и мебельные фабрики.

Уйпешт можно сравнить с Красной Пресней в Москве, с Арсеналом в Киеве. Уйпешт — цитадель венгерского рабочего движения и революционных выступлений пролетариата. И когда советским туристам говорили, что во время второй мировой войны уйпештские партизаны с оружием в руках героически сражались против фашистов, Мурадян вспомнил Тоуда и почему-то думал, что он приезжал с фронта именно к ним, уйпештским партизанам.

Автобус остановился на мосту через Дунай. Туристы вышли из автобуса и залюбовались красотой реки и величественным мостом, на котором стояли. Все было красиво, великолепно, дух захватывало от высоты и безбрежности раскинувшейся панорамы Буды и Пешта. Мост, словно гигантская рука, соединил их в единый архитектурный ансамбль огромного города, представляющего собой одну из красивейших столиц Европы.

Один из вечеров Мурадян провел на квартире у Белы Иллеша. Гость из Советской Армении сидел в мягком кресле в рабочем кабинете писателя и с удовольствием слушал венгерского друга, просматривал его книги, разглядывал картины, настольные вещицы-сувениры. К удивлению гостя, хозяин извлек из ящика стола небольшую квадратную коробку и, передавая ее Мурадяну, сказал:

— Вот эту вещь храню с войны…

— А что здесь? — заинтересовался Мурадян.

— Открывай коробку и взгляни.

В коробке была ручная граната. Увидев некоторое замешательство гостя, Иллеш улыбнулся:

— Бери, не бойся: граната обезврежена, без запала. Занятная вещица. С ней в феврале сорок пятого вместе с вашими солдатами я вошел в Будапешт. Так что это — последняя граната второй мировой войны, которая была у меня в руках.

Мурадян с любопытством взял гранату, подержал ее на ладони. Это была знаменитая лимонка — незаменимое солдатское оружие ближнего боя.

— Да, знакомая штучка, — задумчиво сказал Мурадян, возвращая лимонку хозяину. — Не раз выручала в бою.

— А меня ее боевая сестрица выручила, можно сказать, на пороге дома…

Иллеш оживился при воспоминании, прошелся по кабинету, остановился у окна.

— Ваши солдаты штурмовали эту улицу, — продолжал он. — Я продвигался сзади штурмовых групп вместе с начальником штаба батальона. Неожиданно из подвала дома выскочили четверо гитлеровцев. Я их запомнил, словно сейчас вижу: они были в касках и длинных грязных шинелях: заросшие щетиной лица перекошены злобой и страхом. Увидели нас, вскинули автоматы. Все, подумал, конец… Правда, подумать-то не успел. Прыгнул в сторону, за угол дома. Выхватил гранату и бросил из-за стены в фашистов. После взрыва выглянул — три трупа лежали на мостовой, а четвертый гитлеровец, волоча раненую ногу, пытался укрыться в подвале. Да не успел: очередь подоспевшего советского офицера сразила врага на ступеньках подвала…

— Виктор, а что тебе подарить на память о нашей встрече? — спросил Бела.

— У нас в Армении говорят: «Лучший подарок гостю — горы. Бери любую, только Севан не трогай», — пошутил Мурадян.

— Я знаю: Севан — красивейшее озеро. Видел его: им я любовался в тысяча девятьсот тридцать девятом году, когда приезжал в Ереван на тысячелетие армянского национального эпоса «Давид Сасунский»… Так вот — об озерах. Наш Балатон тоже красив, но ваш Севан в горах просто великолепен. Так что возьмешь на память? Выбирай…

— Бела Иосифович! Лучший подарок — твоя книга с твоим автографом.

— Договорились. Сейчас подпишу.

Бела Иллеш подарил книги, переведенные на русский язык. И теперь, когда писателя нет в живых, его книги на русском и венгерском языках и его портрет напоминают Мурадяну о пламенном революционере-интернационалисте, мужественном антифашисте, большом друге нашей страны и талантливом писателе, с которым Виктора Мурадяна свели дороги войны.

Наступать ночью в февральскую снеговерть, да еще в свой праздник — этого гитлеровцы от нас никак не ожидали. А наше командование и рассчитывало на внезапность, планируя наступление в ночь на 23 февраля 1944 года. Используя непогоду и темноту, подразделения 227-го стрелкового полка 271-й стрелковой дивизии скрытно переправились на западный берег реки Черницы, южнее Витебска, решительной атакой вражеских позиций захватили плацдарм и к утру 23 февраля овладели деревней Шарово.

Действия нашей пехоты на плацдарме поддерживал 12-й минометный полк 43-й минометной бригады прорыва РГК. Минометчики вели огневой бой с восточного берега Черницы. Тяжелые 120-миллиметровые мины с привычным для бойцов шипящим свистом вырывались из стволов, перелетали на тот берег и там, где сосредоточивались для контратаки вражеские роты и куда был нацелен огонь, мощными разрывами преграждали врагу путь, обрушивали на него град свинцовых осколков.

В составе дивизиона вела огневой бой и 3-я батарея старшего лейтенанта Леонида Тихмянова. Это был высокий, худощавый, с белой прядью в волосах офицер. За ним ходила слава отважного командира, не боящегося самой смерти, в лицо которой он не раз смотрел. Старший лейтенант люто ненавидел фашистов. Он говорил, что имеет к ним личный счет, и старался оплатить его как можно дороже.

Месяц назад батарея попала под огонь вражеской артиллерии и Тихмянов был ранен. Первую медицинскую помощь командиру батареи оказал фельдшер дивизиона младший лейтенант медицинской службы Сергей Богомолов.

Они подружились сразу, как только Тихмянов пришел в дивизион. И хотя Леонид был на шесть лет старше, вел он себя по отношению к Богомолову как равный. Сергей Богомолов был комсоргом дивизиона, часто приходил к Тихмянову по комсомольским делам. Комсорг инструктировал активистов, а Тихмянов как командир батареи ставил им задачи. Они вместе проводили собрания, когда стояли в обороне, рядом были на митингах и выступали, а когда, случалось, Богомолов оставался на батарее, то и ночевали вместе, в одной землянке.

Узнав о ранении Тихмянова, Богомолов примчался на батарею и сам перевязал комбата. Рана была в области бедра. Неглубокая, правда, и кость не задета, но сильно кровоточила.

— Сейчас в медсанбат отвезу. Сани готовы, уложу тебя, и поедем.

— Хорошо, Сергей. Передам командование батареей лейтенанту Ефимову и отправимся. Но я пойду сам, ведь тут недалеко.

Богомолов отпустил комбата под честное слово, что тот направится в медсанбат. А Тихмянов, пройдя лесом метров триста, свернул с тропы и пошел на соседнюю батарею. Идти было тяжело: рана давала о себе знать, кровотечение не прекратилось, бинт намок, стал липким. Опираясь на выломанную в лесу палку, Тихмянов шел в другую сторону, от медсанбата. И почему-то вдруг вспомнились детство, мать, родная деревня Золотково на Псковщине…

Было Лёне лет восемь. Как-то осенью, когда лист еще только начинал падать, мать взяла его за клюквой. Путь был неблизкий: до большого болота километров шесть. Набрали краснобокой ягоды и пошли домой. Лёня насобирал полную корзину — полпуда будет. Несет корзину, ручонка вытягивается, ноги подкашиваются.

— Сынок, дай понесу, а ты отдохни, — говорит мать Лёне и норовит взять тяжелую ношу.

— Не-е, — отвечает Лёня и старается прибавить шагу, оторваться от матери: смотри, мол, ни капельки не устал.

— Давай посидим, отдохнем, — говорит мать, показывая на сваленное у дороги дерево.

— Не-е, — упрямо повторяет Лёня.

Он берет корзину в другую руку, останавливается, смотрит на мать согласно:

— Ну давай, если ты устала.

— Да не я устала, а тебе надо передохнуть…

Так и шли без отдыха до деревни. На чем держался паренек? Он и сам толком не знал. А мать объясняла природным упрямством сына и характером, который он вырабатывал с малых лет.

Ковыляя по лесу, Тихмянов вспомнил многое из своей двадцатичетырехлетней жизни. Из них три года занимала война. Но эти три военных года заслонили все остальные черным пологом. Войну он встретил на границе. Летом сорок первого на Березине вместе с товарищами первый раз ходил в штыковую атаку. До сих пор мурашки по спине бегают, как вспомнит. Кололи штыками, били прикладами. Как он уцелел? Природа не обидела его: и рост подходящий, и сила была. В ближнее бою не выбирал: тот щуплый, а этот долговязый, ударом наотмашь в пояс или ниже каски валил врага с ног. Добивать было некогда — смотри как бы самого не свалили…

Под Вязьмой на его окоп навалился гитлеровский танк. Тихмянову некуда было деваться. Пригнувшись, он видел, как со страшным грохотом на него надвигается громадное чудовище. Потом потемнело в глазах, словно в окопе наступила ночь. Средь солнечного дня на бойца с грохотом обрушилась тьма… Это ошеломило его, он упал на дно окопа, прижался всем телом к матушке-земле. Сердце колотилось, чуть не выскакивало из груди. Сжавшись в комок, солдат лежал на дне окопа, пока танк утюжил его сверху, засыпая землей. А когда железная громадина, смяв окоп, двинулась дальше, Тихмянов выбрался из земляного плена, схватил приготовленную бутылку с горючей смесью, поднялся во весь рост и бросил ее в уходящий танк.

Он вложил в бросок всю силу ненависти к фашистам, всю свою ярость. На железной корме вспыхнуло пламя, а через несколько секунд раздался взрыв. Танк остановился, из него повалил черный дым. Тихмянову стало жарко. Еще не пришедший в себя после всего, что он видел и что произошло, что сделал сам, оглушенный, засыпанный землей, он вышел из разрушенного окопа и, шатаясь, пошел к своим. Боец-пехотинец чувствовал, что с ним что-то произошло, от чего он стал и старше, и мужественнее, и злее. Тогда он не мог видеть, что в его волосах появилась белая прядь…

Под Москвой, в районе Серпухова, Леонид Тихмянов косил фашистов из станкового пулемета. Побывало в его руках и противотанковое ружье, а теперь он — властелин тяжелых минометов. Минометчиком и офицером стал в сорок третьем после ускоренного обучения в военном училище.

Разные мысли одолевали старшего лейтенанта Тихмянова по пути в соседнюю батарею. Волоча раненую ногу, опираясь на палку, он шел вперед так же упрямо, как тогда, в детстве, когда нес полную корзину клюквы. Дошел до окопов минометчиков, нашел старшего офицера батареи и передал ему «огни» — данные для стрельбы по вражеским целям, которые были пристреляны его батареей. А в медсанбат Тихмянов пришел уже ночью…

Через месяц старший лейтенант Тихмянов вернулся в батарею. Фельдшер дивизиона Богомолов встретил его радостным восклицанием:

— Вот здорово! С выздоровлением, товарищ комбат!

А когда наобнимались и насмотрелись друг на друга, Богомолов спросил:

— А не рано выписался? Давай посмотрим, что там осталось.

Тихмянов запротестовал:

— Ты что, смеешься? Сейчас при всех сниму штаны и покажу?.. Поверь, Сергей, на слово: рану затянуло, могу бегать.

— Вот и беги к командиру дивизиона. Доложи, что сбежал из медсанбата, не долечив рану. А заодно расскажи, как ты шел в медсанбат, какой крюк дал. Думаю, капитан Бугринов не похвалит тебя…

Богомолов выговаривал Тихмянову по службе, а по дружбе был рад возвращению Леонида. Он каждый день приходил к нему в батарею, спрашивал о здоровье и, улучив момент, когда они оставались в блиндаже вдвоем, сменял ему повязку.

На другой день после праздника, 24 февраля, в 14 часов старшего лейтенанта Тихмянова вызвали в штабную землянку дивизиона. Там был и Богомолов. Капитан Бугринов пригласил Тихмянова к разостланной на столе карте и сказал:

— На плацдарме наша пехота оказалась в тяжелом положении. Вашей батарее ставится задача: занять позицию на плацдарме и во взаимодействии с пехотой не допустить прорыва противника в район восточнее Шарова к нашей переправе.

Тихмянов склонился над картой, уясняя боевую задачу. Он понимал, с какой целью его батарею посылают на плацдарм. Представлял и то, с чем встретятся минометчики на том берегу. А командир дивизиона продолжал:

— Мостом через Черницу воспользоваться нельзя. Саперы его еще не восстановили. Разведчики полка проведут вас на плацдарм. Придется все нести на себе: и минометы, и боеприпасы…

Командир дивизиона дал указания по боевому обеспечению, по организации связи, медицинскому обслуживанию.

— С батареей на плацдарм пойдет фельдшер дивизиона младший лейтенант медицинской службы Богомолов. Надеюсь, возражать не будете?

Тихмянов взглянул на Богомолова. Сергей стоял в сторонке, у стены, против окна. Уличный свет, хоть и слабый, освещал его юное, улыбчивое лицо. Сергею только исполнилось восемнадцать, черты лица его не огрубели, война не исказила их, не погасила улыбку и свет в глазах. Полушубок на Богомолове был расстегнут, под ним на груди виднелся орден Красной Звезды. Тихмянов знал, за что его друг получил орден. В боях под Ельней и Смоленском фельдшер дивизиона вынес с поля боя тридцать тяжелораненых вместе с их оружием.

— Задачу понял, — сказал командир батареи. — Считаю, что Богомолову быть на плацдарме не обязательно. В батарее есть свой санинструктор.

Свежий румянец залил лицо Богомолова. Слова Тихмянова будто обожгли его. Он дернулся было к столу, но сдержал себя. Только сказал:

— Не ожидал от тебя, Леонид. Командование правильно решило.

— Ну всё, — прервал командир дивизиона. — Приказ обсуждению не подлежит. Младший лейтенант Богомолов пойдет с батареей.

Они вместе вышли из штаба дивизиона. Тихмянов взглянул на Богомолова и примирительно спросил:

— Скажи, Сергей, сам напросился?

— Ну, сам, — признался Сергей. — Не забывай: я еще и комсорг дивизиона, и мое место там. Думаю, что лишним у тебя в батарее не буду. Пригожусь…

Тихмянов почувствовал в словах Сергея обиду и подумал: «Что это я напустился на него? Ведь какой парень, настоящий друг…» А вслух сказал:

— Спасибо, Сергей. Конечно, я рад тому, что ты будешь со мной. Ну, я пошел готовить батарею.

— И я пойду готовиться. Ведь через два часа выступаем.

Над рекой опускались вечерние сумерки. Пошел снег — мокрый, липкий. В назначенный час батарея Тихмянова вышла к берегу и порасчетно начала движение на плацдарм. Впереди с разведчиками двигался командир взвода управления младший лейтенант Василий Кузьменко. За передовой группой шли командир батареи, радист, связные. Богомолов был с огневиками. Минометы были переведены в походное положение, установлены на колесный ход, и огневики тащили их по снегу. Всем доставалось, но особенно жарко было подносчикам мин. Они несли на спинах тяжелые ящики. Ноги проваливались в глубокий снег, то справа, то слева чернели полыньи, а впереди минометчиков ждал высокий обледенелый берег.

На войне солдаты и командиры привыкли делать невозможное. Чувство воинского долга, ответственности за выполнение приказа, ненависть к фашистскому зверю обнаруживали людские силы там, где, казалось, их уже не оставалось. Так было и здесь. Люди тащили минометы наверх за лямки, толкали их сзади, наваливаясь всем расчетом на колеса и плиты.

Командир батареи был уже наверху. Его скрывали мелколесье и кусты, а сам он видел в угасающем дне Черницу и людей, видел, как карабкались на берег, толкая минометы, огневики и как, согнувшись под ящиками, шли подносчики боеприпасов. Посылая связных вниз, Тихмянов торопил подчиненных: скоро наступит темнота и надо успеть занять огневую позицию, выбрать место для наблюдательного пункта, связать боевой порядок ниткой провода. Все остальное придется делать ночью.

Впереди, в западной стороне плацдарма, слышалась редкая стрельба, серое небо высвечивали лунные пятачки ракет. Там была наша пехота. Тихмянов вместе с младшим лейтенантом Кузьменко, солдатами-разведчиками и связистами пошел туда, чтоб найти командира стрелкового подразделения, доложить о прибытии на плацдарм и получить задачу с учетом сложившейся здесь обстановки…

Всю ночь шел снег. Всю ночь минометчики носили ящики с боеприпасами с восточного берега Черницы, окапывались, расчищали секторы обстрела — готовились к выполнению боевой задачи. Фельдшер Богомолов тоже всю ночь работал лопатой, отрывая окоп для медицинского пункта.

Перед рассветом, когда люди валились с ног от усталости и недосыпания, с наблюдательного пункта пришел командир батареи. В сопровождении лейтенанта Ефимова он обошел огневую позицию, проверяя готовность к бою. Комбат спускался в отрытые для минометов окопы, придирчиво оценивал их глубину, надежность, маскировку; осмотрел ячейки и ровики — укрытия для людей и боеприпасов. Встречаясь с солдатами, он смотрел им в глаза и говорил правду:

— От нашего огня, от нашей стойкости будет зависеть прочность обороны на плацдарме. Враг не остановится ни перед чем, чтобы выбить нас отсюда. Так что готовьтесь к тяжелым испытаниям, к самому худшему.

— От имени коммунистов скажу: будем стоять насмерть, а с плацдарма не уйдем, — сказал парторг батареи старший сержант Нелепов.

В батарее было десять коммунистов и двенадцать комсомольцев. Комсорг дивизиона Богомолов успел поговорить с каждым членом ВЛКСМ.

— Комсомольцы не подведут, — сказал он командиру батареи.

Дав последние указания, Тихмянов ушел. Через некоторое время телефонист, дежуривший в окопе у телефонного аппарата, услышал вызов зуммера. Он взял трубку, ответил:

— «Орел» слушает…

— «Орел», я «Соболь». Проверка связи.

Телефонист положил трубку на крышку аппарата. В окопе было сыро, холодно. Солдат поднял воротник полушубка, прислушался. По ходу сообщения кто-то шел. Он узнал лейтенанта Ефимова.

— Ну как тут? — спросил лейтенант. — «Соболь» молчит?

— Звонили.

— Что?

— Да так, проверка связи.

— Ладно. Шевелись, грейся. Скоро утро…

А утром грянул бой. Гитлеровцы обнаружили батарею и обрушили на нее шквал артиллерийского и минометного огня. Он бушевал тридцать минут. Воздух наполнился металлическим звоном и гулом разрывов, снег и земля покрылись воронками, вокруг огневой позиции все почернело. В окопы падали срезанные осколками ветки деревьев. Батарея несла потери. Богомолов не ждал, когда его позовут, он сам искал тех, кто, истекая кровью, нуждался в помощи.

А враг усилил огонь. Под его прикрытием противник пошел в наступление, охватывая лес, где расположилась батарея, с двух сторон.

— «Орел!» Я «Соболь», — передал Тихмянов на огневую позицию. — Ориентир три, правее десять… Прицел… Осколочным, огонь!

В это время командир дивизиона сообщил по рации Тихмянову:

— Получены разведданные. На вас идут два батальона пехоты. Займите круговую оборону и стойте до прихода подкрепления…

— Вас понял, займем круговую…

Но договорить Тихмянов не успел: рацию разнесло крупным осколком снаряда.

А в батарее все пришло в движение. Усталость как рукой сняло. Всеми овладело то возбужденное состояние, которое всегда приходит с ожиданием боя. Приняв команду, расчеты открыли заградительный огонь по врагу. Тихмянов с наблюдательного пункта корректировал огонь. Мины ложились точно. Враг понес потери и остановился.

И так было несколько раз. Но вот «Орел» не ответил. Связь с огневой позицией была нарушена, и минометчики остались без точных целеуказаний. Эффективность огня батареи ослабла. Фашисты воспользовались этим и двинулись вперед. Они все ближе подходили к наблюдательному пункту, над ним нависла угроза.

— Все за мной! Уходим на огневую, — приказал Тихмянов разведчикам-наблюдателям и телефонисту.

Вскоре они прибыли на батарею. Старший лейтенант Тихмянов собрал офицеров, командиров расчетов, старшину батареи. Он оглядел суровые, усталые лица подчиненных и сказал:

— На случай прорыва фашистов подготовить минометы к взрыву. Старшина Нестеров, вы отвечаете за это…

Тяжкое это дело — своими руками уничтожить дорогостоящую боевую технику. Но другого выхода не было. Приказ надо выполнять. И расчеты сделали все, что требовалось. На колесный ход положили по две мины. Для взрыва нужно будет опустить их поочередно в ствол и с помощью длинного шнура из укрытия произвести выстрел. Мины разорвут ствол.

Через десять минут старшина Нестеров доложил командиру батареи:

— К подрыву минометов все подготовлено!

Наступила короткая передышка. Надо было выяснить обстановку в тылу. Вместе с младшим лейтенантом Кузьменко, сержантом Елаевым, рядовым Зотовым в разведку пошел и Богомолов. Он хотел убедиться, можно ли эвакуировать раненых через реку.

Как и ожидалось, фашисты перекрыли все подходы к реке.

На обратном пути разведчики свернули в сторону и обнаружили высотку с двумя сосенками наверху и блиндаж с перекрытием из бревен в шесть накатов. Судя по всему, в этом надежном убежище недавно находился фашистский штаб. Вокруг блиндажа были вырыты глубокие окопы и траншеи, а чуть подальше — отдельные ячейки. Словом, очень выгодный рубеж. Здесь можно было укрыть раненых, занять круговую оборону и, в случае необходимости, принять последний бой.

Кузьменко и Богомолов доложили об этом командиру батареи. Оценив обстановку, он принял решение перевести батарею на более выгодный рубеж — на высоту с блиндажом.

— Вперед, за мной! — скомандовал Тихмянов и вместе с Кузьменко повел батарею на новый рубеж.

Минометы перетащили к подножию высоты. Их оставили внизу, забросав ельником и снегом. У каждого оставили по две мины на случай подрыва. На минометы больше надеяться было нельзя: во-первых, не осталось мин, кроме тех, что были предназначены для взрыва, во-вторых, не было смысла вести огонь по живой силе врага с близкой дистанции. Мины перелетали бы через головы противника и разрывались у него в тылу.

Пока минометчики занимали высоту, Богомолов направился к опушке леса за ельником (он использовал его в качестве подстилки для раненых) и от неожиданности замер: метрах в трехстах прямо на него шли гитлеровские цепи. Богомолов представил себе такую картину: минометчики еще не укрепились на высоте и не ждут удара с левого фланга… Решение одно: надо, не обнаружив себя, отойти к батарее и вовремя предупредить командира об опасности. Потом вернуться с группой бойцов и задержать врага, дав возможность минометчикам укрепиться на высоте и встретить фашистов как следует.

Подбежав к высоте, Богомолов увидел, как расчеты занимают новые позиции. Заметив его, старший лейтенант Тихмянов спросил:

— В чем дело?

— Там немцы! — крикнул младший лейтенант и показал на левый фланг. — Надо их задержать…

Командир батареи понял надвигавшуюся опасность и замысел Богомолова. Он дал команду:

— За младшим лейтенантом Богомоловым — вперед!

От батареи отделилось тринадцать коммунистов и комсомольцев. Выдвинувшись вперед за военфельдшером, бойцы заняли отдельные окопы и ячейки и приготовились к отражению атаки гитлеровцев с левого фланга. А батарея заняла круговую оборону на высоте. С фронта обороной руководил лейтенант Александр Ефимов, справа — младший лейтенант Василий Кузьменко, а с тыла — лейтенант Василий Юрасов.

Батарея переживала за группу Богомолова, которая должна была принять на себя первый удар, задержать врага и выиграть время. И вот там, на левом фланге, послышалась стрельба. Фашисты наткнулись на группу Богомолова и атаковали ее. Наш заслон ответил дружным огнем. Застрочили автоматы, ударили карабины, во вражескую цепь полетели гранаты. Старший сержант Литвинов сразил из автомата более десяти гитлеровцев. Парторг батареи старший сержант Нелепов уничтожил восемь солдат противника.

Но и богомоловская группа несла потери. Были убиты рядовые Вазиев и Хасанов. Когда к ним подполз воен-фельдшер, они лежали без признаков жизни. Вскоре был тяжело ранен Яков Устинов. Ранение получили Апыла Джаманбаев, Николай Котов. Богомолов оказал им медицинскую помощь.

Младшего сержанта Якова Устинова он нашел рядом с сосенкой, подрезанной миной. Командир отделения связи, отличный специалист и храбрый боец лежал, уткнувшись лицом в снег, у головы алело кровавое пятно… Он был без сознания, но сердце билось, пульс прощупывался. Богомолов осмотрел рану. Осколок мины рассек лоб. «Возможно, ранение проникающее, — подумал Богомолов. — Надо спасать…» Он наложил повязку, остановил кровотечение и, осторожно взвалив на себя тяжелораненого, перенес его в блиндаж. Уложив Устинова на нары, фельдшер вернулся к своей группе, снова бросился в самое пекло. В отсутствие Богомолова бойцами умело руководил парторг Нелепов.

Малочисленная группа младшего лейтенанта Богомолова с трудом удерживала занимаемую позицию. Зимний день опускался над лесом, стал сереть, но видно было еще хорошо. Гитлеровцы перед окопами что-то притихли, и это не предвещало ничего хорошего. И тут в окоп Богомолова спрыгнул младший сержант Медведев.

— Товарищ младший лейтенант, — передал он, — командир батареи приказал отходить, соединиться с главными силами батареи.

Богомолов приподнялся над окопом и подал команду:

— Отходим к своим! Короткими перебежками справа и слева — по одному! Я прикрою отход огнем…

— И я с вами. Вместе будем прикрывать отход, — сказал Медведев.

— Возвращайтесь назад, — возразил Богомолов младшему сержанту.

— Сейчас, сейчас, — недовольно говорил Медведев, а сам прыгнул в соседний окоп и приготовился к бою.

На позиции остались двое: младший лейтенант медицинской службы Богомолов и младший сержант Медведев. Они занимали окопы, удаленные друг от друга на десять — двенадцать метров.

— Анатолий! Смотри слева! — крикнул Богомолов младшему сержанту.

— Вижу! Сейчас я их, гадов, встречу…

И тут же из окопа Медведева раздалась автоматная очередь. Гитлеровцы залегли, открыли по окопу огонь. Били плотно, прицельно, с близкого расстояния. Богомолов видел, как младший сержант выпустил из рук автомат и стал медленно оседать на дно окопа… Пригибая голову, военфельдшер по ходу сообщения бросился к Медведеву. Тот был жив. Вражеская пуля разорвала ему плечо.

Медведев пришел в себя, потянулся за автоматом.

— Они думают, я готов… Врете! У меня еще правая рука цела, — проговорил он.

Из окопа Медведева неслась в адрес фашистов злобная брань. «Видать, от боли он их так», — подумал Богомолов, а вслух сказал:

— Анатолий, сейчас я перевяжу рану, и ползи на батарею. Сможешь?

Фельдшер расстегнул полушубок Медведева, осторожно вынул из рукава левую руку, разрезал ножницами рукав гимнастерки, наложил жгут у плеча. Все это Богомолов проделал быстро, четко, натренированно. Потом он вскрыл индивидуальный пакет и наложил повязку на рану.

— Можешь двигаться? — спросил Богомолов Медведева, помогая ему надеть полушубок.

— А вы как?

— И я с тобой. Пошли…

Сейчас Богомолову трудно вспомнить, как они ползли с Медведевым и как добрались до своих. А тогда, прибыв на высоту, он оказал помощь раненым, переправил их в блиндаж. Он слышал близкие выстрелы, гортанные крики вражеских солдат и понимал, что положение оставшихся на высоте минометчиков еще больше ухудшилось…

За минувшие полчаса Богомолов пережил больше, чем за все прожитые годы. В минуты наивысшего напряжения физических сил, человеческого духа, когда стечение обстоятельств на войне подводит тебя к последней роковой черте, сознание отбирает, высвечивает в памяти такие эпизоды жизни, которыми она, собственно, и измеряется, ценится, красится.

Как бы ни длинна была дорога войны, а никуда не уйдешь от родного дома, от того, с чего начиналось взросление и что его окружало. Никуда не денешь костромские заволжские поля и леса за деревней Ратушино, сельский неповторимый быт с петушиными криками по утрам, пастушечьим рожком и радостным пробуждением на сеновале. Не забудешь звонкое купание и озорные игры мальчишечьей ватаги, поливание огурцов в огороде и летучую — аллюр два креста! — тряску на колхозных лошадях, ведь коней в ночное гоняли только мальчишки…

Деревенские мужики крутили самокрутки, сворачивали прочитанную газету, глубоко затягивались едким дымком и глуховатыми голосами обсуждали прочитанные новости. А новости эти обволакивались не голубоватым табачным дымком, а черными клубами полыхавшего в Европе пожара войны. В деревне все чаще произносились зловещие слова: «фашизм», «гитлеровская Германия»… При этом лица мужиков суровели, а руки сами сжимались в кулаки. А женщины боялись не только говорить, а и думать о войне.

Суровое время торопило молодежь со взрослением, с выбором пути. Летом 1940 года Сергей собрал небольшой самодельный чемодан, простился с семьей, вышел за околицу деревни и стал ждать попутную машину на Кострому. До города добрался в тот же день. Там вчерашний деревенский паренек-семиклассник поступил в фельдшерское училище. Здесь его и застала война, она ускорила учебу. В начале 1943 года Сергей получил диплом фельдшера и повестку в военкомат. Его направили в город Горбатов, что в Горьковской области, на двухмесячные курсы военных медиков, а оттуда — на фронт, в район Вязьмы.

…В липком, знойном воздухе стоял запах горелой солярки и железа. Здесь, у полуразрушенной деревушки Петрикино, младшему лейтенанту медицинской службы Сергею Богомолову предстояло принять свой первый в жизни бой. С санинструктором они накануне оборудовали лежанки для раненых, застелили их соломой. Все оснащение фельдшера умещалось в одном ящике.

На них обрушилась вражеская авиация. «Юнкерсы» пикировали на окопы, как коршуны, отбомбившись, уходили за горизонт, а на смену им наплывала новая волна… Казалось, никто и ничто не сможет уцелеть. В окопах появились раненые, убитые…

Богомолов хорошо помнит самого первого раненого, которого вынес из-под бомбежки. Он был в полубреду. Осколком ему раздробило правую руку. Военфельдшер наложил жгут, остановил кровотечение, перебинтовал рану. Удивительно, но пули, осколки мин, снарядов и бомб, казалось, щадили отважного медика. Там, где жизнь и смерть ходили рядом, где каждая минута могла стать роковой, он оставался невредимым. Правда, однажды после сильной бомбежки Богомолова завалило землей так, что бойцы с трудом откопали «медицину». Чудом не задохнулся, уцелел. И в другой раз судьба смилостивилась над ним. Он полз к истекавшему кровью солдату, и тут совсем близко от него упал снаряд. Думал — конец, а снаряд вспорол землю и… не разорвался. Один случай из тысячи, наверное. Не веря в спасение, Сергей отполз подальше от этого места. Отдышался. Бойцы говорили потом: «В рубашке наш фельдшер родился». Будто и впрямь чья-то милосердная рука отвела от него смерть.

А здесь, на плацдарме, она была рядом. Богомолов смотрел ей в лицо, когда с группой минометчиков был в засаде и внезапным огнем задержал прорвавшихся вражеских автоматчиков. Она, смерть, и сейчас подкрадывалась к высоте среди деревьев, откуда слышались крики и стрельба.

Когда Богомолов, прикрывавший отход своей группы, добрался до траншеи, где минометчики заняли круговую оборону, старший лейтенант Тихмянов сказал себе: «Теперь все здесь». Сколько же их осталось? Командир батареи обвел взглядом позицию, но всех минометчиков увидеть не смог. Круговая оборона разбросала людей по видимым и невидимым скатам высоты. По докладам он знал: из всего численного состава батареи в строю осталось 19 бойцов.

«Какие люди!» — с гордостью думал о них командир. В батарее воины десяти национальностей, а живут и воюют как одна семья. Он знал, откуда приходят письма в батарею, кто с кем дружит. Водой не разольешь русского Медведева и украинца Литвиненко, волжанина Агафонова и киргиза Койлубаева. Крепче, сплоченней не бывает людей. Друг за друга жизни не пожалеют.

Воспользовавшись минутой затишья, Тихмянов пошел на левый фланг своей обороны. Сюда близко подходил лес, и тактическое чутье подсказывало, что здесь — наиболее опасный участок. Траншея полностью скрывала его. Рыли ее фашисты, выкопали на совесть. Думали здесь отсидеться, да не вышло: наша артиллерия и пехота вышибли врага с высоты, и теперь траншея служит нам — узкая, глубокая, с надежными брустверами.

Противник подтянул минометы и открыл огонь по высоте. Глубокие траншеи и окопы надежно защищали минометчиков. От огневого налета никто не пострадал. И когда фашисты ринулись в атаку, траншея ожила, ощетинилась автоматами, винтовками, карабинами.

— Экономьте патроны! Стрелять только прицельно и по команде! — крикнул Тихмянов.

Он осторожно приподнялся над бруствером и стал наблюдать. Гитлеровцы перебегали от дерева к дереву, приближаясь к высоте. Сверху хорошо было видно, как двое устанавливали на треноге тяжелый пулемет.

— Агафонов, уничтожить пулемет гранатой!

Агафонов был недалеко от командира батареи и занимал позицию в изгибе траншеи, что выходила углом вперед. В батарее он был самый сильный солдат. Волжанин, в четырнадцать лет переплывал всю ширь реки, а когда вырос — работал в порту грузчиком.

— Есть, уничтожить! — крикнул командиру Агафонов и со всего размаха бросил ручную гранату. Она описала в воздухе большую дугу, пролетела метров шестьдесят и разорвалась у самого пня, где вражеские солдаты установили пулемет. Огневая точка врага было уничтожена.

— Молодец, Агафонов! — похвалил Тихмянов солдата-богатыря. — Сколько у тебя гранат осталось?

— Три! Маловато, но жить можно.

Враг наступал методично, с нарастающей силой, по всем правилам тактики общевойскового боя: вначале тяжелые минометы обрушивали на высоту огонь, а затем поднималась пехота и шла в атаку. Были моменты, когда вражеские автоматчики приближались к нашей траншее на бросок гранаты.

Каждый стойко, мужественно оборонял высоту, каждый был героем. Абдукерим Койлубаев израсходовал весь автоматный диск и ждал, когда старшина Нестеров принесет патроны, а тот где-то задерживался. Привстав на сделанную в траншее выемку-ступеньку, Абдукерим не спускал глаз с противника. Кто-то из минометчиков сразил вражеского автоматчика. Тот упал в снег метрах в сорока от траншеи. Рядом с убитым лежал автомат. Абдукериму стало жарко. Он расстегнул полушубок, сбросил его в траншею, а сам кошкой выскочил на бруствер и побежал вниз. Солдат-минометчик видел только черный автомат на белом снегу рядом с убитым немцем. Подбежал, схватил автомат, вытащил из сумки убитого магазин с патронами, перевел дух и снова метнулся наверх, в траншею.

Такие вылазки за трофеями делали и другие бойцы.

Время тянулось медленно, минометчикам казалось, что этому дню не будет конца. Они отбили три атаки, но знали: будет и четвертая. Моральный дух поддерживала надежда на помощь, на выручку своих с того берега. Поднимало настроение и то, что, как бы и сколько бы ни рвался враг на высоту, всякий раз он откатывался под метким огнем минометчиков. Недаром подступы к высоте устилали десятки трупов вражеских солдат.

Бойцы-минометчики сражались до последнего, патрона. И киргизу Койлубаеву, и волжанину Агафонову, и сибиряку Медведеву — всем эта затерявшаяся в белорусских лесах высота была самым дорогим местом на земле. Как можно отдать эту высоту, если ее ценой крови два дня назад взяли наши пехотинцы!.. Как можно сойти с нее, пока есть оружие, патроны, гранаты, коль им приказано держать высоту — ключ к переправе до подхода подкрепления!.. Вот почему нет дороже и святее этой земли, этой высоты на западном берегу Черницы. И лучше погибнуть в бою, чем уйти, не выполнив приказ. Лучше смерть, чем позор…

Так думали все — офицеры, сержанты, солдаты, сражаясь из последних сил. А враг все теснее сжимал кольцо. Уже на исходе были патроны. Их оставалось по 10—15 штук на автомат и по 5—10 на карабин. В этой обстановке старший лейтенант Тихмянов вызвал к себе офицеров — Ефимова, Юрасова, Кузьменко. Пришел и Богомолов. У командира батареи был такой вид, словно он что-то мучительно пережил и на что-то решился.

— Вот что, — сказал Тихмянов, — хочу с вами посоветоваться о наших дальнейших действиях. Есть у меня одна мысль — вызвать огонь на себя. Другого решения в создавшейся обстановке я не вижу. Хочу знать ваше мнение…

Офицеры задумались. Ефимов и Юрасов поддержали решение командира батареи. Богомолов сказал твердо:

— Командир взвесил все и принял правильное решение. Я его тоже поддерживаю.

— Ну а вы что думаете? — обратился Тихмянов к младшему лейтенанту Кузьменко.

— Раз другого выхода нет, — ответил тот, — я за это решение. Мы погибнем, но и гитлеровцы найдут здесь себе могилу.

Офицеры довели решение командира батареи до бойцов. Они понимали, что другого выхода действительно не было. Понимали и то, что значит — вызвать огонь на себя. Им, минометчикам, не надо было объяснять, какую мощь представляют собой 120-миллиметровые мины, которые будут рваться на высоте. В сознании теплилась крохотная надежда на то, что в глубоких и узких траншеях они могут уцелеть. Не все погибнут, кто-то уцелеет…

— Пусть будет так, примем огонь на себя, но высоту врагу не отдадим, — сказал в раздумье парторг Нелепов.

Абдукерим Койлубаев сверкнул узкими глазами и сказал по-киргизски:

— Туруш керак!

— Ты что, Абдукерим?

— Будем стоять. Это моя клятва, — сказал тот по-русски.

Командир батареи послал на другой берег реки, в штаб полка, младшего лейтенанта Кузьменко с двумя бойцами, чтобы вызвать огонь своих дивизионов. Те дошли до штаба и передали все, что приказал старший лейтенант Тихмянов.

Увидев Кузьменко, командир полка майор Яковец не сразу сообразил, кто перед ним.

— Вы откуда? — спросил майор Яковец. — Батарея еще жива? А мы здесь считали, что вы все погибли. Кто там еще уцелел? Какая обстановка на плацдарме?

А там, на высоте, фашисты двинулись в решительную атаку. Путь им прокладывали разрывы мин. Одна из них рванула у самого бруствера траншеи, где были Тихмянов и Богомолов. Взрывная волна подняла их и бросила на дно траншеи. Обоих контузило… А фашисты шли открыто, густо, уверенные, что обороняющиеся полностью обескровлены. И тут на головы фашистов обрушился огонь с того берега. Били наши тяжелые минометы. Мины точно накрывали плотные цепи гитлеровцев, рвались в самой гуще врагов. Атака фашистов была сорвана. Они дрогнули. Уцелевшие минометчики ударили по ним из траншеи, расходуя последние патроны.

— Минометы к бою! — приказал временно заменивший комбата лейтенант Ефимов.

Солдаты и сержанты бросились к замаскированным в ельнике минометам, быстро приготовили их к стрельбе. Бойцы сняли с колесного хода оставленные для уничтожения техники мины и пустили их в дело.

— Побежали, трусливые завоеватели!.. — приговаривал, торжествуя, комсорг батареи Гладышев, отправляя в ствол мину. — Сейчас мы вас догоним…

А с того берега на врага рванула лавина бойцов-лыжников. Отважные воины в белых маскировочных халатах пронеслись, как снежный вихрь, по скатам высоты, сметая огнем фашистскую пехоту. Лыжный батальон, посланный командованием дивизии на помощь минометчикам, завершил разгром врага.

За героический подвиг командиру батареи старшему лейтенанту Леониду Павловичу Тихмянову и фельдшеру дивизиона младшему лейтенанту медицинской службы Сергею Александровичу Богомолову Указами Президиума Верховного Совета СССР от 16 мая и 3 июня 1944 года было присвоено звание Героя Советского Союза. Получили ордена и все остальные участники героического боя.

А у той безымянной высоты появилось имя. Теперь ее зовут Тихмяновской в честь командира героической минометной батареи.

Он, Тихмянов, продолжал службу и после войны. Армейская жизнь породнила его с Тулой. Леонид Павлович был там райвоенкомом, а последние годы Герой Советского Союза полковник Тихмянов возглавлял областной комитет ДОСААФ. В 1980 году Леониду Павловичу было присвоено звание генерал-майора. В том же году его не стало…

А память о герое живет. В Туле именем Тихмянова названа школа, в которой он был таким же учителем, как и те, кто приходил в класс ежедневно. В Ново-Сокольниках, на родине Леонида Павловича, есть улица Тихмянова. Земляки в названии улицы увековечили память о славном сыне псковской земли, драгоценную горсть которой он хранил у сердца и пронес через все испытания войны.

И еще есть земля, которая помнит и чтит Тихмянова, как родного сына. На Витебщине, в трех километрах от деревни Бабиновичи, где тихо и ласково несет свои воды река Черница и где в феврале 1944 года героически сражалась 3-я минометная батарея, установлен памятный мемориал. В бронзе и камне запечатлен подвиг воинов-минометчиков. Шесть десятиметровых стел — по числу минометов в батарее — как бы обрамляют огневую позицию, центр которой образует барельеф с изображением солдатского строя во главе с командиром батареи.

Сюда часто приезжает из Москвы Герой Советского Союза полковник медицинской службы в отставке Сергей Александрович Богомолов. В прежние годы он приезжал вместе со своим фронтовым побратимом Тихмяновым. Они рядом были, когда на высоте открывали мемориал. Они одновременно перерезали ленточку при открытии школьного музея в Бабиновичах.

Как сложилась судьба Богомолова? Оправившись после контузии, он недолго воевал вместе с Тихмяновым. Командование направило его на учебу. После войны он окончил Военно-медицинскую академию, работал начальником отделения в Главном клиническом военном госпитале имени Н. Н. Бурденко. По выслуге лет ушел в отставку.

…Студенты привыкли видеть Богомолова в белом халате, но иногда Сергей Александрович приходит на кафедру в военной форме. Снимет шинель, фуражку, одернет привычным движением рук китель, возьмет портфель и не спеша пойдет в аудиторию, где его ждут будущие медики. Золотая Звезда Героя Советского Союза поблескивает над пятью рядами орденских планок. Богомолов чувствует устремленные на него взгляды, видит, как затаили дыхание студенты, как они ждут…

Что он скажет сегодня им, юным, выбравшим самую гуманную профессию? Он будет говорить с ними о призвании медика, о святом долге человека в белом халате.

Время властно над живущими. И пока бьется сердце, Сергей Александрович спешит жить, чтоб успеть многое сделать. Сколько задумано! Съездить со своими студентами в Крым, под Севастополь, где Пирогов организовывал медицинское обеспечение боевых действий русских войск в Крымской войне и сам врачевал раненых. А на обратном пути заехать на Виннитчину в село Пирогово, сходить там в музей…

И еще мечтает Сергей Александрович Богомолов свозить студентов в Белоруссию, на дорогую для него Тихмяновскую высоту. Приведет он юношей и девушек к стелам мемориала и вслух прочитает высеченные на камне имена воинов 3-й минометной батареи, стоявших здесь насмерть. Тут они все — солдаты, сержанты, офицеры. В списке героев батареи нет ни одного пропуска. Человеческая память справедлива и благодарна: тот, кто совершил подвиг во имя Родины, не забыт…