Б. К. Данзас – брат лицейского товарища Пушкина. В. П. Зубков – советник Московской палаты гражданского суда. Знакомство поэта с Василием Петровичем состоялось после его возвращения из ссылки в Михайловском. Поводом для этого стало увлечение поэта своей дальней родственницей С. Ф. Пушкиной. «Я вижу раз её в ложе, в другой на бале, в третий сватаюсь», – признавался поэт.

Софья, двадцатилетняя красавица, стройная, с прекрасным греческим профилем и чёрными как смоль глазами, была свояченицей Зубкова. Конечно, она пользовалась успехом. Один из почитателей Софьи, поэт Фёдор Туманский, посвятил ей следующее стихотворение:

Большому ревнивцу Пушкину стихи эти не понравились, и он написал «Ответ Ф. Т.»:

Зубков представил Александра Сергеевича Софье, и поэт не замедлил объясниться с ней. Это признание было встречено кокетливым приглашением явиться в начале зимы.

Пушкин уехал в Михайловское, где было время подумать о возможной женитьбе и связанных с этим материальных докуках. 1 декабря он писал своему невольному свату: «Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость!

Не моё личное счастье заботит меня, могу ли я возле неё не быть счастливейшим из людей, – но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, её ожидает – содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать её столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья. – Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером – судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?

Бог мой, как она хороша! и как смешно было моё поведение с ней! Дорогой друг, постарайся изгладить дурное впечатление, которое оно могло на неё произвести, – скажи ей, что я благоразумнее, чем выгляжу… Объясни ей, что, увидав её хоть раз, уже нельзя колебаться, что у меня не может быть притязаний увлечь её, что я, следовательно, прекрасно сделал, пойдя прямо к развязке, что, раз полюбив её, невозможно любить её ещё больше, как невозможно с течением времени найти её ещё более прекрасной, потому что прекраснее быть невозможно».

Увы, коварная красавица не случайно уклонилась от ответа поэту до начала зимы – ждала чего-то другого. Это следует из сообщения H. A. Мухановой сыну от 8 декабря: «Новости здешние – интересные свадьбы Офросимова Андрея на Катерине Корсаковой и малютке Панина на крошке Пушкиной».

Словом, матримониальные намерения поэта не осуществились осенью 1826 года, но это не разрушило зародившейся дружбы с В. П. Зубковым, ибо она основывалась на духовных началах – Василий Петрович был членом «Общества Семисторонней, или Семиугольной, звезды» и привлекался к следствию по делу декабристов. И неслучайно именно в его доме (Малая Никитская, 12, правый флигель) Пушкин написал свои знаменитые «Стансы», в которых призывал царя к милосердию и облегчению участи декабристов, упрятанных Николаем I «во глубине сибирских руд»:

…С Тверским бульваром связана первая встреча Пушкина с будущей супругой. Случилось это зимой 1828/29 годов в особняке Кологривовых (сейчас на его месте находится новое здание МХАТа). В нём известный танцмейстер П. А. Иогель устраивал платные балы и обучал танцам детей. Сюда ездила лучшая московская публика, на балах было весело, на них царила чистая и целомудренная атмосфера.

– Всё было чинно и благопристойно, да никто не решился бы на грязный поступок, чтобы не оскорбить хозяина и всё общество и не потерять доброго мнения, – свидетельствует современник.

О встрече Натальи Николаевны с поэтом мы узнаём из рассказа А. П. Араповой, дочери Гончаровой от её второго брака:

– Наталье Николаевне только минуло шестнадцать лет, когда они впервые встретились с Пушкиным на балу в Москве. В белом воздушном платье, с золотым обручем на голове, она в этот знаменательный вечер поразила всех своей классической, царственной красотой. Александр Сергеевич не мог оторвать от неё глаз. Слава его уже тогда прогремела на всю Россию. Он всюду являлся желанным гостем; толпы ценителей и восторженных поклонниц окружали его, ловя всякое слово, драгоценно сохраняя его в памяти. Наталья Николаевна была скромна до болезненности. При первом знакомстве их его знаменитость, властность, присущие гению, не то что сконфузили, а как-то придавили её. Она стыдливо отвечала на восторженные фразы, но эта врождённая скромность только возвысила её в глазах поэта.

С именем Пушкина связаны и два соседних дома (№№ 24 и 26). Эти изящные ампирные здания были в 1820-х годах одним владением. В путеводителе «По Москве» (1917) о них говорилось: «По левой стороне бульвара, до самого дома градоначальства, тянутся невысокие строения, по большей части уцелевшие от пожара 1812 года и дающие представление о небольших дворянских домах этой эпохи. С архитектурной точки зрения некоторые из них недурны».

В пушкинское время эти дома принадлежали И. Н. Римскому-Корсакову, ответственному вельможе и богачу. Современник, князь И. М. Долгоруков, говорил о нём:

«– Тщеславный богач, не одарённый ничем от природы и обязанный одной слепой фортуне, пригожему лицу и юности – минутным блеском своим у трона».

Будучи фаворитом Екатерины II, Римский-Корсаков позволял себе романы на стороне, за что и был изгнан из Петербурга. Пушкин неоднократно посещал опального вельможу, допытываясь от него о времени Екатерины, которое очень интересовало его. В заметках об истории России XVIII века он писал:

Конечно, Пушкин хорошо знал историю XVIII века, Римский-Корсаков интересовал его как живой свидетель этого времени, сохранивший в памяти многие бытовые подробности его, некоторые из которых Александр Сергеевич использовал в последней главе «Капитанской дочки».

Словом, Тверской бульвар был для Пушкина не столько местом отдохновения, сколько своеобразным клубом, источником дополнительной информации и нетривиальных впечатлений. Здесь он был своим. В этом плане характерен следующий случай. Как-то Александр Сергеевич повстречался на бульваре с одним из многочисленных знакомых. Тот предупредительно уступил ему дорогу, громко воскликнув:

– Прочь, шестёрка! Туз идёт!

– Козырная шестёрка и туза бьёт, – скромно заметил поэт.

Выбор. Поэта Марину Цветаеву создавала русская литература. С младенческих лет в её сознание вошёл A. C. Пушкин и на первых порах – не столько творчеством, сколько своей персонификацией в виде памятника Опекушина. В очерке, посвящённом великому поэту, Марина Ивановна писала:

«Памятник Пушкина был цель и предел прогулки: от памятника Пушкина – до памятника Пушкина. Памятник Пушкина был и цель бега: кто скорее добежит до Памятник-Пушкина. Только Асина нянька иногда, по простоте, сокращала: „А у Пушкина – посидим“ – чем неизменно вызывала мою педантическую поправку: „Не у Пушкина, а у Памятник-Пушкина“.

Памятник Пушкина был моя первая пространственная мера: от Никитских ворот до памятника Пушкина – верста, та самая вечная пушкинская верста, верста „Бесов“, верста „Зимней дороги“, верста всей пушкинской жизни наших детских хрестоматий, полосатая и торчащая, непонятная и принятая.

Памятник Пушкина был – обиход, такое же действующее лицо детской жизни, как рояль или за окном городовой Игнатьев, – кстати, стоявший так же непреложно, только не так высоко, – памятник Пушкина был один из двух ежедневных прогулок – на Патриаршие пруды – или к Памятник-Пушкину, потому что мне нравилось, раскрывая и даже разрывая на бегу мою белую дедушкину удавочную „кофточку“, к нему бежать и, добежав, обходить, а потом, подняв голову, смотреть на чернолицего и чернорукого великана, на меня не глядящего, ни на кого и ни на что в моей жизни не похожего. А иногда просто на одной ноге обскакивать. А бегала я, несмотря на Андрюшину долговязость, Асину[18] невесомость и собственную толстоватость – лучше их, лучше всех: от чистого чувства чести: добежать, а потом уже лопнуть. Мне приятно, что именно памятник Пушкина был первой победой моего бега.

Памятник Пушкина был и моей первой встречей с чёрным и белым: такой чёрный! такая белая! – и так как чёрный был явлен гигантом, а белый комической фигурой, и так как непременно нужно выбрать, я тогда же и навсегда выбрала чёрного, а не белого, чёрное, а не белое: чёрную думу, чёрную долю, чёрную жизнь».

М. И. Цветаева

Как известно, из этой «выбранной» жизни Цветаева ушла через самоубийство, оставив записку с признанием: «простите – не вынесла».

…Это был конец жизни замечательной поэтессы, в которой она была самостоятельна и самоуверенна.

Но пока она находилась под защитой любящих родителей, всё благоприятствовало её развитию: сказки и рассказы матери, чтение детской литературы, обучение музыке, наблюдения за кругом общения отца, профессора и основателя Музея изящных искусств. Была даже встреча со старшим сыном Александра Сергеевича. Мимолётная, неосознанная, но тем не менее запомнившаяся:

«Позвонили, и залой прошёл господин. Из гостиной, куда он прошёл, сразу вышла мать, и мне, тихо:

– Муся! Ты видела этого господина?

– Да.

– Так это – сын Пушкина. Ты ведь знаешь памятник Пушкина? Так это его сын. Почётный опекун. Не уходи и не шуми, а когда пройдёт обратно – гляди. Он очень похож на отца. Ты ведь знаешь его отца?

Конечно, знала, а потому сидела тихо и терпеливо ждала выхода гостя. Но он появился не один, а в сопровождении родителей, и Марина растерялась: на кого же смотреть? Но уловив гневный взгляд матери, вспомнила – на Пушкина! Вернувшаяся мать спросила:

– Ну, Муся, видела сына Пушкина?

– Видела.

– Ну, какой же он?

– У него на груди звезда.

– Звезда! Мало ли у кого на груди звезда! У тебя какой-то особенный дар смотреть не туда и не на то…»

– Так смотри, Муся, запомни, – продолжал уже отец, – что ты нынче, четырёх лет от роду, видела сына Пушкина. Потом внукам своим будешь рассказывать.

Исполнение совета отца Марина не стала откладывать в долгий ящик:

«Внукам я рассказала сразу. Не своим, а единственному внуку, которого я знала – няниному: рабочему оловянного завода:

– Ваня, а у нас был сын Памятник-Пушкина.

– Что, барышня?

– У нас был сын Памятник-Пушкина, и папа сказал, чтобы я это тебе сказала.

– Ну, значит, что-нибудь от папаши нужно было, раз пришли, – неопределённо отозвался Ваня».

Как в воду глядел простой рабочий: разговор шёл о создании будущего Музея изящных искусств императора Александра III.

Шёл 1896 год.

Мимо Страстной. Сёстры Цветаевы, Марина и Анастасия, любили поэзию. Старшая из них довольно рано преуспела на этом поприще. Первым выделил её из сонма начинающих Валерий Брюсов, к которому (как поэту) Марина относилась, мягко говоря, более чем сдержанно. Зато Анастасия благоговела перед ним. И вот:

– В один весенний день, – рассказывала она, – я ехала в трамвае по бульварному кольцу «А» с книгой стихов. На этот раз это был сборник Брюсова. Перевёртывая страницу, я подняла глаза и заметила, восхищённо, с испугом: напротив меня сидел Валерий Брюсов. Перебарывая сердцебиение, я, будто глядя в книгу, а на деле – наизусть, начала вполголоса читать его стихи:

Близ медлительного Нила, там, где озеро Мериды,в царстве пламенного Ра,Ты давно меня любила, как Озириса Изида,друг, царица и сестра,И клонила пирамида тень на наши вечера…

Пятнадцатилетняя озорница, конечно, ещё плохо владела собой, и Брюсову явно не понравилась эта демонстративная декламация, к которой начали прислушиваться другие пассажиры. Поэту было явно не по себе, и это тешило Анастасию:

– Я и жалела его, и забавлялась. Я понимала отлично, как мой вид – девочка в очках, с волосами до плеч – полнил его недоумением. Наконец он не выдержал – встал и направился к выходу. Я встала тоже. Я уже проехала свою остановку (Страстную площадь), но ему (я знала, он живёт на Цветном бульваре) было рано выходить.

Вышли вместе. При этом Анастасия пересекла Брюсову дорогу и дерзко бросила:

– Кланяйтесь Эллису[19]!

Валерий Яковлевич остановился и вежливо спросил:

– От кого?

– От Аси Цветаевой.

Притронувшись к шляпе, Брюсов поклонился, а озорница уже бежала от него с чувством раскаяния:

– Сердце билось… Зачем я сделала это? Я не знала сама. Я, не заряжаясь Марининой нелюбовью к нему, так любила его стихи!

Конечно, о случившемся Анастасия рассказала сестре, и Марина откликнулась на происшедшее стихотворением «Недоумение»:

Ты, такой не робкий,Ты, в стихах поющий новолунье,И дриад, и глохнущие тропки,Испугался маленькой колдуньи?

В трамвае. В 1910–1911 годах Лидия Евреинова (Иконникова) занималась в мастерской художника П. И. Келина. Там же учился В. В. Маяковский. В воспоминаниях, посвященных годам учёбы, Евреинова не раз упоминала будущего поэта. Но сближения с ним не было. Только раз они встретились вне стен мастерской. «Был август, – вспоминала Лидия Александровна. – У Страстного монастыря я села в трамвай, с трудом втиснувшись на переполненную до отказа площадку.

– Здравствуйте, Иконникова! – вдруг раздался громкий голос Маяковского. – Я узнал вас по вашему оперению (на мне была надета шляпа с двумя крылышками по бокам).

– Здравствуйте, – ответила я, отыскивая его глазами».

Трамвай проехал одну остановку. Несколько человек на ней вышли. Стало немного свободнее, и Маяковский предложил Евреиновой пройти из тамбура в салон вагона, обещая угостить грушей, которую держал в высоко поднятой руке. Пассажирам же объявил:

– Самая лучшая груша в Москве.

«Расслабленность» в поведении в начале прошлого века не приветствовалась и не понравилась Лидии; поэтому в вагон она не прошла. А Маяковский не унимался:

– Да что вы краснеете, как печёное яблоко, не стесняйтесь, у меня есть ещё одна.

Евреинова демонстративно отвернулась и стала смотреть в другую сторону. А Маяковский продолжал ёрничать:

– Дядя, который в фартуке, посмотрите, что она, взаправду рассердилась или так, только притворяется?

«Дядя», стоявший за спиной девушки, судя по белому фартуку – дворник, старательно вытянул шею и заглянул Лидии в лицо, а затем под смех публики доложил:

– Шибко осерчали.

Пришлось Маяковскому есть «самые лучшие груши» в одиночестве, и отнюдь не в гордом.

Личность без двойника. Николай Асеев увидел его издалека. Маяковский шёл широким шагом по Тверскому бульвару. Высокий, очень приметный в толпе, в чёрной, распахнутой на груди блузе. Вот уже поэт почти рядом. Асеев мельком отметил сияние его глаз и решительно шагнул навстречу.

– Вы Маяковский?

– Да, деточка.

«Деточка» была на шесть лет старше, но это не задело Асеева. В снисходительном ответе поэта не было ни насмешки, ни барства. Низкий бархатный голос обладал добродушием и важностью тембра.

Николай представился. Сказал, что тоже пишет, читает стихи Маяковского. Удивил вопрос Владимира Владимировича, который спросил коллегу не о том, как он пишет, а «про что».

– Помню, прошагали мы с ним весь Сретенский бульвар, поднялись вверх, к тогдашним Мясницким воротам, а я всё ещё не понял Маяковского, его коротких реплик, его старшинства по праву жизненного опыта, сверходарённости, той особенной привлекательности, которой после не встречал ни у кого.

Непонимание это не помешало сближению поэтов, которые случайно встретились в 1913 году в сени Тверского бульвара. Впрочем, для сближения имелась и другая причина – равнозначимость (на середину 1910-х годов), о чём свидетельствуют их великие современники. В стихотворении «Маяковский в 1913 году» Анна Ахматова писала:

Я тебя в твоей не знала славе,Помню только бурный твой расцвет,Но, быть может, я сегодня вправеВспомнить день тех отдалённых лет.Как в стихах твоих крепчали звуки,Новые роились голоса…Не ленились молодые руки,Грозные ты возводил леса.Всё, чего касался ты, казалосьНе таким, как было до тех пор,То, что разрушал ты, – разрушалось,В каждом слове бился приговор.Одинок и часто недоволен,С нетерпеньем торопил судьбу,Знал, что скоро выйдешь весел, воленНа свою великую борьбу.И уже отзывный гул приливаСлышался, когда ты нам читал,Дождь косил свои глаза гневливо,С городом ты в буйный спор вступал.И ещё не слышанное имяМолнией влетело в душный зал,Чтобы ныне, всей страной хранимо,Зазвучать, как боевой сигнал.

Что касается Асеева, то Валерий Брюсов, бесспорный поэтический авторитет, ставил его выше Маяковского. А извечный художественный оппонент Николая Николаевича Илья Сельвинский утверждал:

– Сила Асеева в том, что это прежде всего – личность. Можно не помнить его стихов, не знать ни одной строчки, но когда говоришь «Асеев» – перед тобой возникает силуэт, у которого нет двойника.

Да и сам Маяковский признавал:

– Есть у нас Асеев Колька. Этот может. Хватка у него моя.

…Печататься Николай Асеев начал рано, но регулярно только с девятнадцати лет (1908 г.). Дебютировал как символист, и это свело его с Вячеславом Ивановым и Валерием Брюсовым. Шапочное знакомство быстро переросло в дружбу. Одно время поэты даже жили вместе (Лубянский проезд, 3/6).

Через год после начала Первой мировой войны Асеева призвали в армию. Судьба занесла его во Владивосток, откуда он вернулся в Москву только в 1933 году. Время, отведённое ему судьбой на жизнь и творчество, было сложным, но антисоветчиной Николай Николаевич никогда не пробавлялся. Современный поэт Максим Замшев писал по этому поводу: «Все мы помним, как иные из отечественных литераторов умело совмещали лидерство по гонорарам и поездкам за границу за казённый счет с бесконечным хулением тех, кто им эти блага обеспечивал. Асеев был из другого теста».

Н. Асеев

По мнению многих критиков, Асеев владел словом едва ли не лучше всех советских поэтов, был бесспорным поэтическим виртуозом. Самая популярная его поэма «Синие гусары» была посвящена декабристам:

Белыми копытами      лёд колотя,тени по Литейному      дальше летят.– Я тебе отвечу,      друг дорогой,Гибель не страшная      в петле тугой!Позорней и гибельней      в рабстве такомголову выбелив,      стать стариком.

Страшным ударом стала для поэта гибель В. В. Маяковского. Человек с необычайно высоким порогом совестливости, он винил в этом и себя, как участника окружения Владимира Владимировича, не сумевшего сберечь его. На смерть друга Асеев откликнулся поэмой «Маяковский начинается», за которую был удостоен Государственной премии СССР.

Николай Николаевич прожил семьдесят четыре года (по 1963-й). Буквально накануне своей кончины он написал стихотворение «Пять сестёр», в котором говорится о счастье, данном ему одной из них:

Я каждый день, проснувшись, долго думаюпри утреннем рассыпчатом огне,как должен я любить тебя, звезду мою,упавшую в объятия ко мне!

На долю Асеева выпала поэтическая траектория редкого размаха – от позднего символизма до оттепели 1960-х годов, и он ни разу не оступился на ней.

Камерный театр. Молодой режиссёр А. Я. Таиров искал помещение для театра. Была труппа, были идеи и планы, но не было здания, в котором можно воплотить в жизнь желаемое. Театр мыслился небольшим, мест на четыреста. Как-то прохаживаясь по бульвару с группой артистов, Александр Яковлевич воскликнул, указывая на один из домов:

– Вот здесь можно было бы сделать прекрасный театр!

– Эта мысль, – говорила позднее А. Г. Коонен, – показалась мне просто гениальной. С этого дня наши прогулки по Тверскому бульвару участились. Гуляя, мы с увлечением обсуждали, какой из особняков больше подходит для театра. Однажды Таиров обратил наше внимание на красивый дом, окна которого были ярко освещены. Сверкающие хрустальные люстры создавали впечатление, что за окнами тянется большой нарядный зал. Мы остановились и как зачарованные смотрели в окна.

– Завтра же пойду разговаривать с владельцем дома, – решительно заявил Таиров.

Сходил. Приняли Александра Яковлевича вежливо, но так же вежливо и отказали.

– К сожалению, ваша идея, молодой человек, не из удачных, – заявил владелец красивого особняка.

В другом владении Таирова не пустили дальше передней, а на его предложение прозвучало:

– А вы, батенька, в своём уме?

Коонен предложила перенести поиски на нечётную сторону бульвара, надеясь этим обмануть судьбу:

– Моё внимание ещё раньше привлекал один особняк с красивой резной дверью чёрного дерева. Дом казался пустым и таинственным. По вечерам в окнах не было света. Таиров, оглядев этот дом, согласился со мной, что в нём что-то есть и, подойдя к двери, решительно позвонил. Всей компанией мы пошли на бульвар и стали ждать. Александр Яковлевич долго не возвращался, но из облюбованного дома вышел с сияющими глазами. Все сели на скамейку, и он начал рассказывать:

– Четыре зала, идущие анфиладой, не годятся для того, чтобы сделать театр. Ломать их грешно. Но есть возможность пристроить к ним небольшой зрительный зал и сцену. Само здание создано для театра. И подумать только, что в этом доме размещаются воинское присутствие и бухгалтерские курсы!

Сейчас это дом № 23. В начале XIX столетия он представлял собой ампирный особняк и принадлежал братьям Паршиным. Они взяли на себя обязательство перестроить здание под театр, а театр должен был выплачивать им по 36 тысяч рублей в год. По поводу этих выплат Коонен говорила:

– Никому из нас даже в голову не пришло, из каких доходов сможет маленький театр выплачивать эту сумму. Главное, мы уже видели в своём воображении театр! Мечта становилась реальностью.

Открытие театра, названного Камерным, состоялось в пятницу 12 (25) декабря 1914 года. На премьере присутствовали М. Н. Ермолова, Е. В. Гельцер, A. B. Нежданова, A. B. Собинов, почти все ведущие актёры Малого и Художественного театров. Пьеса «Сакунтала», имевшая полуторатысячную историю, по выражению Скрябина, передавала дыхание Индии и имела чрезвычайный успех. С этой пьесы в Москве началась жизнь театра, избравшего независимый путь от корифеев МХТ.

Но отметить успех должным образом труппа не смогла (не было средств). Поэтому после спектакля просто собрались в фойе за чашкой чая, делились впечатлениями, мечтами о будущем. И, как сказала Коонен, засиделись:

– Когда забрезжил рассвет, мы вышли на улицу и долго бродили по бульвару в ожидании первого выпуска газет. Наконец открылся киоск. Мы сразу же увидели «Русские ведомости» и заголовок «Московский Камерный театр. „Сакунтала“». Статья была более чем благожелательна. Этого мы не ожидали. Другие статьи, последовавшие за этой, также были очень благосклонны. Даже те рецензенты, которые не хвалили нас, яду по нашему адресу не расточали.

Коонен была звездой Камерного театра. Здесь не место описывать её сценическую карьеру, но пару штришков отметить хочется. Двадцать девять лет (!) Алиса Григорьевна с неизменным успехом играла роль французской актрисы Адриенны Лекуврёр (в одноимённой пьесе). Зрителей Коонен завораживала пластикой, глазами и голосом.

– Как великолепны её глаза в приливах гнева, страсти, либо веселья, – восторгался один из почитателей актрисы. – Они были чёрными, коричневыми, тёмно-синими. В один момент они показались даже голубыми. Они вроде бы меняли собственный цвет в зависимости от роли.

Успешный и любимый публикой театр был закрыт 29 мая 1949 года, в период кампании по борьбе с космополитизмом. Подводя итоги его короткого существования, Илья Эренбург говорил: «Это был прекрасный театр, который родился под несчастливой звездой».

Александр Яковлевич Таиров не вынес умерщвления своего детища, бывшего смыслом его жизни. Алисе Георгиевне повезло больше. Обладая голосом, исключительным по красоте и тембру («Голос раскалённый, как магма», – говорил один из её современников), она выступала с сольными концертами, по-прежнему завораживая публику. А однажды…

– Я неожиданно начала записываться на радио. К микрофону привёл меня мой неизменный друг – случай. Как-то, когда я шла по Тверскому бульвару, ко мне подошёл очень приятного вида незнакомый мужчина, низко поклонился и представился – Аджемов. Имя Константина Христофоровича Аджемова, великолепного музыканта, было мне хорошо знакомо. Сказав несколько горячих слов о моих ролях в спектаклях Камерного театра и о моих творческих вечерах, он неожиданно обратился ко мне с вопросом, нет ли у меня желания поработать на радио, сделать ряд записей из моего репертуара Камерного театра либо приготовить что-то новое.

В своё время спектакли Камерного театра записывались, но он так скоропалительно был закрыт, что эти записи исчезли. Конечно, Коонен захотелось хоть что-то вернуть к жизни, хоть частично восстановить живую историю театра, и она с надеждой внимала голосу неожиданного друга:

– Шагая по дорожке бульвара, мы с Аджемовым скоро разговорились как добрые старые знакомые. Константин Христофорович настойчиво уговаривал меня «подружиться с микрофоном» и вынести своё искусство на широкую аудиторию радиослушателей. Для начала он предложил мне принять участие в его ближайшей передаче о жизни и творчестве Шарля Гуно.

Первое выступление на радио оказалось весьма успешным и стало отправной точкой работы Коонен в эфире. Но главным для Алисы Георгиевны была возможность увековечить на плёнке фрагменты спектаклей Камерного театра, единственной любви в её жизни и жизни её супруга. «Если можно считать мою работу удачей, – говорила она, – то это только частично относится ко мне, это победа Таировского театра, нашей театральной культуры и неустанной борьбы Таирова за внедрение трагедии в современный репертуар».

Осенью 1917 Тверской бульвар стал центром общественной и политической жизни города. Современник событий вековой давности свидетельствует:

«За несколько месяцев Россия выговорила всё, о чём молчала столетиями. С февраля до осени по всей стране днём и ночью шёл сплошной беспорядочный митинг. Особенно вдохновенно и яростно митинговала Москва.

Кого-то качали, кого-то стаскивали с памятника Пушкину за хлястик шинели, с кем-то целовались, обдирая щетиной щёки, кому-то жали руки, с какого-то интеллигента сбивали шляпу. Но тут же, через минуту, его триумфально несли на руках, и он, придерживая скачущее пенсне, посылал проклятия неведомо каким губителям русской свободы. То тут, то там кому-то отчаянно хлопали, и грохот жёстких ладоней напоминал стук крупного града по мостовой.

На митингах слова никто не просил. Его брали сами. Охотно позволяли говорить солдатам-фронтовикам. Чтобы сразу взять толпу в руки и заставить слушать себя, нужен был сильный приём. Однажды на пьедестал памятника Пушкину влез бородатый солдат в стоявшей коробом шинели. Толпа зашумела:

– Какой дивизии? Какой части?

Солдат сердито прищурился.

– Чего орёте! – закричал он. – Ежели хорошенько поискать, то здесь у каждого третьего найдётся в кармане карточка Вильгельма! Из вас добрая половина – шпионы! Факт! По какому праву русскому солдату рот затыкаете?!

Это был сильный приём. Толпа замолчала.

– Ты вшей покорми в окопах, – закричал солдат, – тогда меня и допрашивай! Царские недобитки! Сволочи! Красные банты понацепляли, так думаете, что мы вас насквозь не видим? Мало что нас буржуям продаёте, как курей, так ещё ощипать нас хотите до последнего пёрышка. Из-за вас и на фронте, и в гнилом тылу одна измена!

…Людские сборища шумели на городских площадках. Клятвы, призывы, обличения, ораторский пыл – всё это внезапно тонуло в неистовых криках „долой!“ или в восторженном хриплом „ура!“. Эти крики перекатывались, как булыжный гром, по всем перекрёсткам».

Человек в искусстве. Весной 1920 года Сергей Есенин увлекся девятнадцатилетней Наденькой Вольпин, курносенькой миленькой девушкой. Она работала в Белостокском военном госпитале, который находился в Камергерском переулке, а жила на Остоженке. Провожая Надю с работы до дома, поэт часто ходил бульварами. Вольпин зафиксировала три прогулки с тем, кто через четыре года стал отцом её ребёнка.

«Тёплой майской ночью мы идём вдоль Тверского бульвара от памятника Пушкину. Я рассказываю:

– Встретила сегодня земляка. Он меня на смех поднял: живёшь-де в Москве, а ни разу Ленина не видела. Я здесь вторую неделю, а сумел увидеть. Что же, Ленин им – экспонат музейный?

Есенин резко остановился, вгляделся мне в лицо. И веско сказал:

– Ленина нет. Он распластал себя в революции. Его самого как бы и нет!

Вместо ответа я прочла:

… вам ядушу вытащу,растопчу —чтоб большая! —и окровавленную дам, как знамя.

– Так, что ли? Из Маяковского? Не узнали?

Я нарочно поддразниваю спутника этим именем.

– Узнал, конечно. Из „Облака…“ – и, возвращаясь к сути разговора, повторил:

– Ленина нет! Другое дело Троцкий. Троцкий проносит себя сквозь историю как личность!

– „Распластал себя в революции“ и „проносит себя как личность!“ – что же, по-вашему, выше? Неужели второе?

И слышу ответ:

– И всё-таки первое для поэта – быть личностью. Без своего лица человека в искусстве нет.

(Вот как! Политика, революция, сама жизнь – отступи перед законами поэзии)».

* * *

Есенин был частым посетителем Кафе поэтов (бывшем «Домино»), которое находилось почти напротив сегодняшнего Центрального телеграфа, чуть ближе к центру. Выступал там – и, конечно, его критиковали. Особенно преуспел в этом юный Ипполит Соколов, который утверждал, что у поэта нет ничего своего. Все его богородицы, тёлки и младенцы заимствованы, мол, у немца Рейнера Марии Рильке. Из зала кричали:

– Брось, Ипполит, Есенин не знает немецкого языка!

Но «критик» гнул своё и однажды договорился до слова «плагиат». Не успел он закончить фразу, как Есенин взлетел на эстраду и залепил Ипполиту пощёчину. В кафе шум, смятение.

Из кафе выходим втроём: Есенин с Грузиновым провожают меня Тверским бульваром домой. Сергей разволнован. Он явно недоволен собой. Но, словно готовясь уже сейчас к предстоящему суду, оправдывает свой поступок. Это недовольство собой ещё углубилось, когда он услышал от меня, что Ипполит «только выглядит солидным дядей, а на самом деле ему от силы восемнадцать лет». И тут Грузинов, добрая душа, одёрнул меня и тихо отругал:

– Где ваша женская чуткость? Не видите, что ли? Он и так расстроен.

А Сергей храбрился и всё доказывал – скорее себе, чем нам двоим, – что поступил по справедливости.

– Не оставлять же безнаказанной наглость завравшегося буквоеда! Нет, не стану я перед ним публично извиняться…

И вдруг сам себя перебивает:

– А этот его Рейнер Мария, видно, и впрямь большой поэт!

* * *

У Есенина было трепетное отношение к А. С. Пушкину, и он любил посидеть у его памятника. Делал это, и провожая Надежду Вольпин:

«Хозяин стоит чугунный, в крылатке, шляпа за спиной. Стоит ещё лицом к Страстному монастырю. А мы, его гости, сидим рядком на скамье. Втроём: я в середине, слева Есенин, справа Мариенгоф. Перед лицом хозяина Анатолий отбросил свою напускную надменность. Лето, губительное жаркое, лето двадцатого года в разгаре.

– Ну как, теперь вы его раскусили? Поняли, что такое Сергей Есенин?

Отвечаю:

– Этого никогда до конца ни вы не поймете, Анатолий Борисович, ни я. Он много нас сложнее. Мы с вами против него как бы только двумерны. А Сергей… Думаете, он старше вас на два года, меня на четыре с лишком? Нет, он старше нас на много веков!

– Как это?

– Нашей с вами почве – культурной почве – от силы полтораста лет, наши корни – в XIX веке. А его вскормила Русь – и древняя, и новая. Мы с вами – россияне, он – русский.

Сергей слушал молча, потом встал.

– Ну а ты, Толя? Ты-то её раскусил? – и, простившись с другом и с хозяином, зашагал вниз по Тверскому бульвару, провожая меня».

Тоже издаю кое-что. Начинающий писатель Н. К. Вержбицкий в марте 1921 года шёл по бульвару. Ярко светило солнце. В воздухе уже дохнуло весной. После холодной и голодной зимы впервые появилось ощущение радости бытия.

Как всегда, Николай Константинович был занят своими мыслями. Но вдруг внимание его привлёк молодой человек, небрежно развалившийся на скамейке. У его ног суетилась стайка воробьёв. От неожиданности Вержбицкий вздрогнул: воробьи растаскивали от ног сидящего крошки хлеба. Довольно большой кусок оставался у молодого человека в руках.

От изумления писатель остановился: кормить воробьёв хлебом, когда его не хватает людям! Не выдержал и обратился к расточителю такого богатства:

– Простите за нескромность, но не находите ли вы, что это слишком роскошное угощение для таких бездельников, как воробьи?

– Ничего! – отмахнулся молодой человек, – Мне кое-что присылают из деревни. Вот, клюйте и вы, пожалуйста!

С этими словами он вынул из кармана другой кусок хлеба и протянул Вержбицкому. Для того времени это в буквальном смысле был чуть ли не королевский жест. Щедрое и непринуждённое хлебосольство незнакомца растрогало Николая Константиновича, и он присел на скамейку.

Разговорились. По ходу беседы Вержбицкий понял, что случай столкнул его с Сергеем Есениным. Николай Константинович представился, сказал, что работает в Центропечати. Поэт обрадовался, узнав, что перед ним литератор, и попросил познакомить его с Б. Ф. Малкиным, руководителем Центросоюза.

– Я тоже издаю кое-что, – скромно заявил он, – и хотелось бы воспользоваться помощью вашего директора.

Так на бульваре завязалась связь, переросшая впоследствии в довольно близкие отношения этих людей.

Квартира. В. В. Иванов был ровесником Сергея Есенина, но как по-разному сложились их судьбы! Всеволод Вячеславович участвовал в Гражданской войне в Сибири. Уже в самом начале 20-х годов стал автором повестей «Партизаны» и «Бронепоезд 14–69», в которых изобразил борьбу сибирских партизан с Колчаком. И это не осталось незамеченным советской властью:

– Пьесу «Бронепоезд»[20], – рассказывал писатель, – я написал в своей собственной трёхкомнатной квартире в полуподвале дома на Тверском бульваре. Квартира была сумрачная и пасмурная. Я оклеил её очень дорогими моющимися обоями, потратив на это все деньги. Спал на полу, а рукописи писал на фанерке, которую держал на коленях.

В этой «творческой» обстановке и застал как-то Всеволода Вячеславовича Есенин, приведя хозяина квартиры в немалое смущение.

– Когда узнал, что ты переехал на собственную квартиру, – заявил Сергей Александрович, – я испугался. Писатель не должен иметь квартиры. Удобнее всего писать в номере гостиницы. А раз ты спишь на полу, то ты, значит, настоящий писатель. Поэт должен жить необыкновенно. Боже, как хорошо!

Есенин лежал на спине и читал стихи.

Был 1922 год. Вскоре Сергей Александрович уехал за границу, а когда вернулся на родину, поселился у Г. А. Бениславской в Брюсовом переулке, 2/14, и что примечательно, хозяйка спала на полу, а Есенин – на кровати, и это не смущало поборника необыкновенности.

Собственного жилья в Москве поэт не имел, но это не значит, что он не хотел этого. Друзья хлопотали за него перед Троцким и перед Луначарским, в Моссовете и в Союзе писателей. Всё было тщетно. Почему? В. Ф. Ходасевич, современник поэта, свидетельствует:

– Так «крыть» большевиков, как это публично делал Есенин, не могло и в голову прийти никому в советской России. Всякий, сказавший десятую долю того, что говорил Есенин, давно был бы расстрелян.

Какие уж тут квартиры! Разве что за железной решёткой с часовым у дверей? Но советская власть разобралась с последним поэтом деревни несколько по-другому…

Шутка. Из заграницы Сергей Есенин привёз десяток неподъёмных чемоданов всяческого добра, среди которого были цилиндр и чёрная накидка на белой шёлковой подкладке. Однажды в этом опереточном наряде он разгуливал с начинающим писателем В. П. Катаевым по ночной Москве, пугая редких прохожих. На углу Тверского бульвара и Никитских ворот друзья заметили дряхлого извозчика, уныло ожидавшего клиентов.

Извозчик дремал на козлах. Есенин осторожно подошёл к дрожкам, вскочил на их переднее колесо и, заглянув в лицо старика, пощекотал ему бороду. Извозчик очнулся, увидел барина в цилиндре и решил спросонья, что спятил. А пассажир из прошлой жизни (при царе-батюшке) предложил:

– Давай, старче, садись на дрожки, а я сяду на козлы и лихо тебя прокачу! Хочешь?

– Ты что? Не замай! – испугался извозчик. – Не хватай вожжи! Ишь фулиган! – закричал он в испуге и пригрозил позвать милицию. Но тут произошло чудо: Есенин вдруг улыбнулся прямо в лицо хозяина дрожек такой добротой, ласковой и озорной улыбкой, его детское личико под чёрной трубой шёлкового цилиндра осветилось таким простодушием, что извозчик вдруг и сам засмеялся всем своим беззубым ртом. После этого они трижды поцеловались, как на Пасху. И мы ещё долго слышали за собой бормотание извозчика не то укоризненное, не то поощрительное, перемежающееся дребезжащим смехом.

…Этот рассказ о Королевиче, как называет Валентин Петрович великого поэта, озорника и буяна, он закончил многозначительной фразой:

– Это были золотые денёчки нашей лёгкой дружбы. Тогда он ещё был похож на вербного херувима.

Предчувствие. В 20-е годы XX столетия в Кривоколенном переулке Москвы располагалась редакция первого толстого советского журнала «Красная новь», вокруг которого крутились все поэты и писатели того времени. С напором, присущим почти всем провинциалам, «атаковал» журнал и одессит В. П. Катаев. За короткий промежуток времени он познакомился в редакции со всеми знаменитостями. Да что познакомился! Со многими подружился, а с некоторыми сошёлся на «ты».

Об одном из таких сближений Валентин Петрович писал позднее: «Однажды по дороге в редакцию я познакомился с наиболее опасным соперником Командора, широко известным поэтом – буду называть его с маленькой буквы королевичем, – который за несколько лет до этого сам предсказал свою славу:

Разбуди меня завтра рано,Засвети в нашей горнице свет.Говорят, что я скоро стануЗнаменитый русский поэт».

По-видимому, многие из читателей сразу вспоминают автора этих строк – гениального русского лирика С. А. Есенина. Но классик (или почти таковой) был не слишком высокого мнения о своих читателях, поэтому дал весьма обстоятельную расшифровку личности Королевича[21]: «Он был в своей легендарной заграничной поездке вместе с прославленной на весь мир американской балериной-босоножкой, которая была в восхищении от русской революции и выбегала на сцену Большого театра в красной тунике, с развёрнутым красным знаменем, исполняя под звуки оркестра свой знаменитый танец „Интернационал“».

Из дальнейшего описания истории покорения Королевичем Босоножки все сомнения рассеиваются, и читатель понимает, что речь идёт именно о Есенине и его заморской супруге Айседоре Дункан. Это, конечно, сразу и многократно увеличивает интерес к случайному знакомству, происшедшему как бы на наших глазах.

– Во мне всё вздрогнуло: это он! Мы назвали себя и пожали друг другу руки. Я не ошибся. Это был он. Но как он на первый взгляд был не похож на того молодого крестьянского поэта, самородка, образ которого давно уже сложился в моём воображении, когда я читал его стихи: молодой нестеровский юноша, почти отрок, послушник, среди леса тонких молодых берёзок легкой стопой идущий с котомкой за плечами в глухой, заповедный скит, сочинитель «Радуницы». Или бесшабашный рубаха-парень с тальянкой на ремне через плечо. Или даже Ванька-ключник, злой разлучник, с обложки лубочной книжки. Словом, что угодно, но только не то, что я увидел: молодого мужчину, я бы даже сказал господина, одетого по последней парижской моде, в габардиновый светлый костюм – пиджак в талию, – брюки с хорошо выглаженной складкой, новые заграничные ботинки, весь с иголочки, только новая фетровая шляпа с широкой муаровой лентой была без обычной вмятины и сидела на голове аккуратно и выпукло, как горшок. А из-под этой парижской шляпы на меня смотрело лицо русского херувима с пасхально-румяными щёчками и по-девичьи нежными голубыми глазами, в которых, впрочем, я заметил присутствие опасных чёртиков, нечто настороженное: он как бы пытался понять, кто я ему буду – враг или друг. И как ему со мной держаться.

К счастью, они понравились друг другу. Знакомство это произошло в августе 1923 года. А вскоре состоялась новая встреча (на Тверской), которая оказалась более обстоятельной и весьма продолжительной. Катаев был с другом, которого называл Птицеловом. Конечно, любитель пернатых был представлен знаменитости. Птицелов и Есенин быстро сошлись на любви ко всему живому. Сергей доброжелательно улыбался провинциальному поэту, хотя не прочитал ещё ни одной его строчки.

Разговаривая, подошли к памятнику Пушкину и уселись на бронзовые цепи, окружающие его. Фигура поэта со склонённой курчавой головой, в плаще с гармоникой прямых складок красиво рисовалась на фоне Страстного монастыря нежно-сиреневого цвета.

Желая поднять авторитет нового знакомого в глазах Есенина, Катаев сказал:

– Птицелов настолько владеет стихотворной техникой, что может, не отрывая карандаша от бумаги, написать настоящий классический сонет на любую заданную тему.

Есенин с интересом посмотрел на Птицелова и предложил ему написать сонет на тему «Пушкин». На обложке журнала «Современник», взятого у Катаева, его приятель в один момент настрочил «Сонет Пушкину». Есенин недовольно нахмурился и заявил, что и он может сделать то же самое. Долго думал, от напряжения слегка порозовел, наконец выдал:

Пил я водку, пил я виски,Только жаль, без вас, Быстрицкий.Нам не нужно адов, раев,Только б Валя жил Катаев.Потому нам близок Саша,Что судьба его как наша.

– Сонет? – с сомнением спросил Птицелов.

– Сонет! – запальчиво ответил Есенин.

Его новые друзья предложили перенести спор в более удобное место, чем цепи, окружавшие пьедестал памятника. Не спеша перешли Страстную площадь и пошли вниз по бульварам. Остановились на пересечении Мясницкой с Чистыми прудами и крепко засели в трактире, который находился тогда примерно на месте сегодняшней станции метро «Чистые пруды» (до 5 ноября 1990 года – станция «Кировская»). Чем больше пили, тем ближе становились друг другу. Спустя половину века Катаев писал: «Помню, что в первый же день мы так искренне, так глубоко сошлись, что я не стесняясь спросил Королевича, какого чёрта он спутался со старой американкой, которую, по моим понятиям, никак нельзя было полюбить».

Бурный роман Есенина и Дункан на фоне пуританства первых лет революции воспринимался как скандал. В очень молодом мире московской богемы на заморскую диву смотрели как на порядком поношенную старую львицу. Есенин знал это, и вопрос нового друга не смутил его, не вывел из равновесия.

– Богом тебе клянусь, вот святой истинный крест! – Сергей перекрестился на трактирную икону и продолжил: – Хошь верь, хошь не верь: я её любил. И она меня любила. Мы крепко любили друг друга. Можешь ты это понять? А то, что ей сорок, так дай бог тебе быть таким в семьдесят!

Есенин положил свою кудрявую голову на мокрую клеёнку стола и заплакал, бормоча: «И какую-то женщину сорока с лишним лет называл своей милой…»

Айседора Дункан

Поэт был пьян, на этом бы и остановиться. Но нет, ему вдруг захотелось домой, в деревню.

– Братцы! Родные! Соскучился я по своему Константинову. Давайте плюнем на всё и махнём в Рязань! Чего там до Рязани? Пустяки. По железке каких-нибудь три часа. От силы четыре. Ну? Давайте! Я вас познакомлю с моей мамой-старушкой. Она у меня славная, уважает поэтов. Я ей всё обещаюсь да обещаюсь приехать, да всё никак не вырвусь. Заел меня город, будь он неладен…

– Он был так взволнован, – вспоминал Катаев, – так настойчив, так убедительно рисовал нам жизнь в своём родном селе, которое уже представлялось нам чем-то вроде русского рая, как бы написанного кистью Нестерова. Мы с Птицеловом заколебались, потеряв всякое представление о действительности, и вскоре очутились перед билетной кассой Казанского вокзала, откуда невидимая рука выбросила нам три картонных проездных билета.

До отхода поезда было два часа. Время коротали в очередной пивной, колоритное описание которой оставил Катаев:

– Мы сидели в просторной прохладной пивной, уставленной традиционными ёлками, с полом, покрытым толстым слоем сырых опилок. Половой в полотняных штанах и такой же рубахе навыпуск, с полотенцем и штопором в руке, трижды хлопнув пробками, подал нам три бутылки пива завода Корнеева и Горшанова и поставил на столик несколько маленьких стеклянных блюдечек-розеток с традиционными закусками: виртуозно нарезанными тончайшими ломтиками таранки цвета красного дерева, мочёным сырым горохом, крошечными кубиками густо посоленных ржаных сухариков, такими же крошечными мятными пряничками и прочим в том же духе доброй, старой, дореволюционной Москвы. От одного вида этих закусочек сама собой возникала такая дьявольская жажда, которую могло утолить лишь громадное количество холодного пива, игравшего своими полупрозрачными загогулинами сквозь зелёное бутылочное стекло.

Но ограниченность денег не давала возможности развернуться. Тогда Птицелов, проявив благородство, сдал свой билет в кассу. Вскоре его примеру последовал Катаев. Сдал свой билет и Есенин – не ехать же в Константиново одному?

Разом забыв старушку-мать в ветхом шушуне, Сергей читал свою поэму «Анна Снегина»:

Когда-то у той вон калиткиМне было шестнадцать лет,И девушка в белой накидкеСказала мне ласково: «Нет!»Далекие, милые были.Тот образ во мне не угас…Мы все в эти годы любили,Но мало любили нас.

При этих словах Есенин всхлипнул, по щекам его текли горючие слёзы. Расчувствовались и его застольные друзья. По щекам Катаева тоже потекли ручейки. Птицелов опустил на стол свою лохматую голову и издавал носом горестное мычание.

…Через пятьдесят лет Валентин Петрович, умудрённый горьким опытом жизни, писал: «Уже тогда, в первый день нашей дружбы, в трактире на углу Чистых прудов и Кировской, там, где теперь я вижу станцию метро „Кировская“ и памятник Грибоедову, я предчувствовал ужасный конец Есенина. Почему? Не знаю!»

Растить человека. Сергей Есенин был человеком контрастов и неожиданностей. В 1925 году поэт вдруг решил перемениться, зажить по-иному. Планы на ближайшее будущее он связывал с женитьбой. Вот что услышал от него в один из первых летних вечеров коллега по поэтическому цеху Рюрик Ивнев, сидя на скамейке Тверского бульвара:

– Ты должен дать мне один совет, очень… очень важный для меня.

– Ты же никогда ничьих советов не слушаешь и не исполняешь!

– А твой послушаю. Понимаешь, всё это так важно. А ты сможешь мне правильно ответить. Тебе я доверяю.

Я прекрасно понимал, что если Есенин на этот раз не шутит, то, во всяком случае, это полушутка… Есенин чувствовал, что я не принимаю всерьез его таинственность, но ему страшно хотелось, чтобы я отнёсся серьёзно к его просьбе – дать ему совет.

– Ну хорошо, говори, – сказал я, – обещаю дать тебе совет.

– Видишь ли, – начал издалека Есенин. – В жизни каждого человека бывает момент, когда он решается на… как бы это сказать, ну, на один шаг, имеющий самое большое значение в жизни. И вот сейчас у меня… такой момент. Ты знаешь, что с Айседорой я разошёлся. Знаю, что в душе осуждаешь меня, считаешь, что во всём я виноват, а не она.

– Я ничего не считаю и никогда не вмешиваюсь в семейные дела друзей.

– Ну хорошо, хорошо, не буду. Не в этом главное.

– А в чём?

– В том, что я решил жениться. И вот ты должен дать мне совет на ком.

– Это похоже на анекдот.

– Нет, нет, Ты подожди. Я же не досказал. Я же не дурачок, чтобы просить тебя найти мне невесту. Невест я уже нашёл.

– Сразу несколько?

– Нет, двух. И вот из этих двух ты должен выбрать одну.

– Милый мой, это опять-таки похоже на анекдот.

– Совсем не похоже… – рассердился или сделал вид, что сердится, Есенин. – Скажи откровенно, что звучит лучше: Есенин и Толстая или Есенин и Шаляпина?

– Я тебя не понимаю.

– Сейчас поймёшь. Я познакомился с внучкой Льва Толстого и с племянницей Шаляпина. Обе, мне кажется, согласятся, если я сделаю предложение, и я хочу от тебя услышать совет: на которой из них мне остановить выбор?

– А тебе разве всё равно, на какой? – спросил я с деланым удивлением, понимая, что это шутка. Но Есенину так хотелось, чтобы я сделал хотя бы вид, что верю в серьёзность вопроса. Не знаю, разгадал ли мои мысли Есенин, но он продолжал разговор, стараясь быть вполне серьёзным.

– Дело не в том, всё равно или не всё равно… Главное в том, что я хочу знать, какое имя звучит более громко.

– В таком случае я должен тебе сказать вполне откровенно, что оба имени звучат громко.

Есенин засмеялся:

– Не могу же я жениться на двух именах!

– Не можешь.

– Тогда как же мне быть?

– Не жениться совсем.

– Нет, я должен жениться.

– Тогда сам выбирай.

– А ты не хочешь?

– Не не хочу, а не могу. Я сказал своё мнение: оба имени звучат громко.

Есенин с досадой махнул рукой. А через несколько секунд он расхохотался и сказал:

– Тебя никак не проведешь! – и после паузы добавил: – Вот что, Рюрик. Я женюсь на Софье Андреевне Толстой.

Биографы по-разному оценивали этот шаг поэта: польстился на фамилию гения, надоело бродяжничать по чужим углам, попытался отойти от мнимых «друзей» и зажить по-новому… Лишь немногие видят в этом поступке искреннее проявление чувств. Писатель H. H. Никитин свидетельствует: «Встреча с замечательным человеком, С. А. Толстой, была для Есенина не „проходным“ явлением. Любовь Софьи Андреевны к Есенину была нелёгкой. Вообще это его последнее сближение было иным, чем его более ранние связи, включая и его роман с Айседорой Дункан. Однажды он сказал мне:

– Сейчас с Соней другое. Совсем не то, что прежде, когда повесничал и хулиганил…

– Но что другое?..

Он махнул рукой, промолчал».

Толстая была для поэта как последняя соломинка для тонущего. Его свояк Василий Наседкин, вспоминая поездку в Константиново 7 июня, писал: «До этого я, как и все знавшие Есенина, считал его за человека сравнительно здорового, но здесь, в деревне, он был совершенно невменяем. Его причуды принимали тяжёлые и явно нездоровые формы.

Через два дня, возвращаясь вдвоём на станцию, я осторожно сказал ему:

– Сергей, ты вёл себя ужасно.

Слегка раздражаясь, Есенин стал оправдываться.

Но чуть ли не в этот же день, вспоминая деревню, Есенин оправдывался уже по-другому. Он жаловался на боль от крестьянской косности, невежества и жадности. Деревня ему противна, вот почему он так…

– Это не оправдание. Тебя все ценят и любят как лучшего поэта. Но в жизни этого мало. Пора растить в себе человека.

Есенин был почти трезв, заговорил торопливо:

– Ты прав, прав… Это хорошо – „растить человека“. Разве вот жениться на С. Толстой и зажить спокойно».

Где эта улица, где этот дом? Писатель Н. С. Тихонов был ровесником Сергея Есенина, но пережил его более чем на половину столетия. На закате своих дней ему было что вспомнить:

– Однажды весенним утром шёл я с Есениным по московским улицам. Мы опаздывали и должны были торопиться. После бессонной ночи, когда было о многом переговорено, у нас в распоряжении были только обычные утренние слова. Вдруг Есенин остановился. Улыбка осветила его лицо. Он взял меня под руку и сказал весело: «Свернём в сторону. Я тебе покажу кое-что забавное».

Николай Семёнович удивился: в какую ещё сторону? Ведь опаздываем!

– Ничего, это недалеко, – настаивал поэт, и Тихонов согласился.

Они прошли одну улицу, другую, прошли пару переулков, и всё это в сторону от первоначальной цели.

– Ничего, – успокаивал Есенин приятеля, – зато ты увидишь очень забавное.

В конце концов, миновав два квартала, Есенин подвёл Николая к витрине с фотографиями, среди которых был и его портрет.

– Разве это не забавно? – спросил Сергей Александрович и засмеялся своим лёгким смехом.

Портрет был хорош. Прохожие останавливались и любовались им, с восхищением в голосе говорили: «Есенин!».

– Ты прав, – согласился Тихонов. – Пусть мы опоздали и пусть это дело подождёт или провалится, но это действительно забавно. Ты очень похож, и, чтобы посмотреть на Есенина, можно пройти побольше, чем несколько улиц.

Апофеозом поэта звучит сегодня последняя строфа писателя, умудрённого долгим жизненным опытом: «В эту минуту я увидел всего Есенина. Его наполняла гордость, какой-то лёгкий и свободный восторг; светлые кудри его развевались, его глаза странника, проходящего по весенней земле с песней и любовью ко всему живущему, лукаво усмехались».

* * *

Есенин пользовался необычайной популярностью, особенно у женщин. Как-то он ехал с приятелями – В. И. Вольпиным и В. И. Эрлихом. Не успела пролётка остановиться, как была окружена изрядной толпой. С трудом к поэту пробилась женщина лет сорока, чёрненькая, невзрачная. Попросила автограф и назвала свою фамилию – Брокгауз.

– А… словарь? – спросил Александр Сергеевич.

– Да-да, это мой дядя.

– Здесь неудобно. Едем с нами, – предложил Есенин и втащил любительницу автографов на пролётку.

Спутники поэта не слышали его разговора с «Брокгаузихой», очень удивились её внезапному соседству и с присущей им свободой в обращении осведомились, с чего это ему вздумалось прихватить «эту дурёху».

– Знаете, всё-таки племянница словаря, – пояснил Есенин.

С миллиардом в кармане. Весной 1922 года будущий писатель Н. К. Чуковский издал в Петрограде поэму «Ушкуйники». 1000 экземпляров небольшой тощей книжонки обошлись ему в… 381 миллион рублей, которые надо было отдавать. Конечно, молодой автор рассчитывал на успех и отправился с младшим братом Бобой по магазинам города.

– Оказалось, что в Петрограде, – вспоминал Николай Корнилович, – нет и двадцати книжных магазинов. Мы все их обошли за два часа. НЭП был в самом разгаре, и почти все книжные лавки принадлежали частным владельцам. В двух магазинах у нас купили по пять экземпляров. В одном купили три, – и только потому, что Боба был очень хорошенький мальчик и понравился продавцу. В двух магазинах у нас взяли по десять экземпляров, но на комиссию, – с тем, что деньги нам будут уплачены только тогда, когда экземпляры разойдутся. В остальных не взяли ничего. Когда нам отказывали, Боба, выходя из магазина, плевал на порог.

После недолгих раздумий Николай засобирался в Москву:

– Я запаковал весь тираж «Ушкуйников» в рогожу, нанял человека с тачкой, злополучный сборник был отвезён на Московский вокзал, называвшийся тогда Октябрьским, и сдан в багаж. Я стал готовиться к отъезду. Достал заплечный мешок на ремнях, положил в него три банки сгущённого молока, полученного папой из Ара, чистую рубаху и полбуханки хлеба; мама дала мне немного денег на путевые расходы – миллионное двадцать.

Москва встретила юного поэта жарой и солнцем. Денег на трамвай (билет за один проезд стоил 250 тысяч) у Николая не было; спросив дорогу в центр, он побрёл по Мясницкой, Кузнецкому Мосту и Тверской. По пути заходил в книжные магазины и предлагал своих «Ушкуйников»:

– Очень скоро мне стало ясно, что все книжные магазины Москвы не взяли бы у меня и пятидесяти экземпляров. Так что всё зря, расплатиться с типографией не было надежды. Да и пятьюдесятью экземплярами я не мог располагать, потому что по своей багажной квитанции я должен был получить весь груз целиком, а что мне с ним делать, когда у меня не было денег даже на то, чтобы сдать его в камеру хранения. У меня не было денег даже на телеграмму маме, даже на почтовую открытку.

Дойдя до Тверского бульвара, Николай, разомлённый жарой, присел на скамейку. Хотелось пить. Достал из своих запасов банку сгущённого молока – от него тошнило. Бросил банку в траву и побрёл по бульвару. С трудом дождался окончания долгого жаркого дня. Опять сел на скамейку и задремал.

Бульвар постепенно пустел. Дольше всех на нём оставались проститутки. Как солдаты на часах, они ходили от фонаря к фонарю, когда поворачивались, под фонарём вспыхивали их серьги.

Перед рассветом стало холодно, захотелось есть. Николай достал хлеб и последнюю банку сгущёнки. Поев, растянулся на скамейке и заснул. Проснулся от чьего-то пристального взгляда. Открыл глаза и увидел О. Э. Мандельштама. Оказалось, ночь он провёл напротив Дома Герцена, в левом флигеле которого жил Осип Эмильевич. Знакомство семьи Чуковских с поэтом было довольно поверхностным, но Мандельштам участливо отнёсся к начинающему автору. Николай Корнеевич вспоминал:

«На его расспросы я, со сна, отвечал сбивчиво и не очень вразумительно, и он повёл меня в сад Дома Герцена, за палисадник, и усадил там меня рядом с собой на скамейку, в тени под липой.

Мы начали прямо со стихов – всё остальное нам обоим казалось менее важным. Мандельштам читал много.

Потом он попросил читать меня.

Я читал последние свои стихи, читал старательно и именно так, как читал он сам и все акмеисты, – т. е. подчёркивая голосом звуковую и ритмическую сторону стиха, а не смысловую. Мандельштам слушал меня внимательно, и на лице его не отражалось ни одобрения, ни порицания. Когда я кончал одно стихотворение, он кивал головой и говорил:

– Ещё.

И я читал ещё.

Когда я прочитал всё, что мог, он сказал:

– Каким гуттаперчевым голосом эти стихи ни читай, они всё равно плохие.

Это суждение его было окончательным. Никогда уже больше он не просил меня читать мои стихи.

Однако отношение его ко мне нисколько не изменилось. Всё так же участливо повёл он меня к себе в комнату, на второй этаж.

Комната, в которой он жил, большая и светлая, была совершенно пуста. Ни стола, ни кровати. В углу большой высокий деревянный сундук с откинутой крышкой, а у раскрытого настежь окна – один венский стул. Вот и все предметы в комнате. На подоконнике рыжей горкой лежал табак. Он предложил мне свёртывать и курить.

Он расспрашивал меня о своих петроградских знакомых, и я рассказывал ему всё, что знал.

Осип Эмильевич отнёсся к „Ушкуйникам“ с полным презрением, но мой долг в 381 миллион заинтересовал и взволновал его.

– Ну, это мы сейчас уладим, – сказал он мне. – Пойдёмте.

И он повёл меня по раскаленным московским улицам и привёл в какое-то частное контрагентство печати, помещавшееся в одной комнатке в полуподвале. Там сидели четыре нэпмана средних лет, которые, как объяснил мне Мандельштам, открыли множество книжно-газетных ларьков по станциям железных дорог, но почти не имели товара для продажи. И они тут же купили у меня мою накладную на „Ушкуйники“ и сразу же заплатили мне за неё один миллиард рублей.

Крупных купюр тогда не существовало, и весь этот миллиард с трудом запихался в мой пустой заплечный мешок. И все мои горести рухнули разом. Я мог сегодня же ехать домой и расплатиться с типографией».

Редкая удача начинающего автора! Но на дальнейшие дерзания на поэтическом поприще она его не подвигла – перешёл на прозу, подарив миру ряд биографических повестей о знаменитых мореплавателях и роман «Балтийское небо».

Кстати, невольно возникает вопрос: сколько же заработал будущий писатель на своём слабом поэтическом опыте? Как упоминалось выше, билет на проезд в трамвае стоил в 1922 году 250 тысяч рублей, сейчас[22] он стоит 24 рубля, то есть в 10 тысяч раз меньше (округлённо). Делим 1 млрд на 10 тысяч, и получается 100 тысяч рублей на наши деньги, то есть прибыль (1 млрд минус 380 тысяч) составляет 250%. В сегодняшних условиях, когда большинству авторов вообще ничего не платят, это просто фантастика. После такой удачи можно было и «взбрендить», то есть, игнорируя оценку старшего собрата по перу, уверовать в свои поэтические способности. К счастью, истинный писатель не мерит свои творческие возможности рыночными отношениями: товар-деньги-товар.

Моряк на суше. В последние годы жизни Александр Степанович Грин редко и неохотно оставлял Феодосию. Но если это случалось, то использовал каждый час, чтобы восполнить пробелы, которые возникали из-за оторванности от очагов культуры.

В 1928 году писатель был в Москве. В этот период Владимир Лидин встретил его на торжествах по случаю пятилетия журнала «Огонёк». В Доме учёных Грина видели за бильярдным столом. За игрой Александра Степановича с интересом наблюдал нарком просвещения A. B. Луначарский. С поэтом Дмитрием Шепеленко писатель гулял по Тверскому бульвару.

Была осень. Золотая россыпь листопада похрустывала под ногами. Грин говорил:

– Да, эпоха роскошных удач миновала, и впереди как никогда трусливо-тускло. Риск выродился. Египет и фараоны уважали случай. Французы превратили его в азарт. А русские вынесли азарт на базар.

Писатель только что закончил одну из лучших своих повестей – «Бегущая по волнам». В Москве отдыхал, отходил от творческого напряжения последних недель.

– Писательская работа для меня, – посетовал Александр Степанович, – как ядро на ногах каторжника.

Молча прошли с полсотни шагов. Как бы стряхнув с себя тяжесть дум, писатель вдруг весело заявил спутнику:

– В качестве пирата, золотоискателя и следопыта я, Грин, ваш покорнейший слуга, пойду сегодня с вами на «Отелло».

Вечером были на постановке знаменитой трагедии. Наибольшее впечатление произвёл на Грина актёр, игравший роль Яго. Писатель почувствовал в нём какую-то надломленность, скрытую внешней раскованностью, свободой в движениях и поступках.

– Поверьте мне, старому морскому волку: этот клипер чересчур презирает бурю. Он очень скоро очутится под волнами. Он умрёт не больше как через три дня, – подытожил Грин свои наблюдения.

Как ни странно, писатель оказался точен в своем печальном прогнозе. «Предсказание Грина, увы, оправдалось, – заключает свои воспоминания о великом романтике Шепеленко. – Ровно через три дня, переходя в пьяном виде с бутылкой в руках по карнизу пятого этажа из окна в окно, актёр сорвался и погиб».

Автографы. В июне 1929 года на Тверском бульваре была организована продажа книг – книжный базар. В один из этих дней в роли продавцов выступали писатели. Наибольшей популярностью пользовался В. В. Маяковский. Всю литературу он продавал со своими автографами. На одном из романов Диккенса зачеркнул эту фамилию и написал свою. Ошарашенного покупателя с нажимом спросил:

– Ведь так вам приятней?

На своей фотографии в первом томе собрания сочинений Маяковский подрисовал шевелюру, так как был в это время уже «не стружатый». На исследовании П. С. Когана «История западной литературы» написал:

Тихо и растроганноВсучил безумцу Когана.

Редактор Госиздата H. A. Брюханенко, увидав на одной из палаток надпись: «Здесь торгует писательница Таратута», спросила Владимира Владимировича, знает ли он такую.

– Да это не писательница, а припев: та-ра-ра-ра-ра-ту-та…

На этом же книжном базаре Наталья Александровна услышала о намерении Маяковского написать роман «Двенадцать женщин». Владимир Владимирович сказал, что уже заключил договор с Госиздатом на его издание, и прочитал Брюханенко эпиграф к роману:

О женщины!Глупея от восторга,Я вам    готов      воздвигнуть пьедестал.Но…измельчали люди…и в ГосторгеОпять я    пьедесталов        не достал.

Молодой сотруднице Госиздата Маяковский подарил пятый том собрания своих сочинений и, конечно, с автографом:

Наталочке Александровне.ГулятьВстречатьсяесть и питьДавайдержись минуты сказанной.Друг другаможно не любитьно аккуратным бытьобязаны.

Это была не последняя их встреча, что и отразила Наталья Александровна в воспоминаниях «Пережитое».

А снег летит. Аркадий Гайдар стоял у входа в Дом Герцена и что-то шептал.

– Стихи сочиняете? – шутливо спросила Агния Барто.

Писатель отрицательно покачал головой.

– Разве прозаики тоже бормочут на ходу? – не унималась поэтесса.

– Не знаю, – буркнул Гайдар.

Барто понимала, что мешает, но ей хотелось блеснуть знанием писательского мастерства.

– Очень важно иметь запас предварительных заготовок, – просвещала она собрата по перу. – Маяковский пишет, что у него уходит на заготовки от десяти до восьми-десяти часов в сутки. И всё является для него объектом наблюдений.

– И для меня тоже, – сердито ответил Гайдар, глядя Барто прямо в лицо.

Сделав вид, что не поняла колкости, поэтесса подалась восвояси.

Аркадий Петрович с иронией относился к Барто, но после её поездки в сражающуюся с фашистами Испанию помягчал, и поэтесса пытала его:

– Кого слушаться? Ведь все говорят разное. Горький, беседуя с молодыми, сказал, что лучше всего учиться на миниатюрах, на маленьких вещах. Брюллов советовал художникам: «Пишите шире, шире, не вдавайтесь в миниатюрность».

– Всех надо выслушать, а потом, придя домой, работать по-своему, – отвечал Гайдар.

Писатель навсегда остался в памяти Барто как простой добрый человек, светлая личность. Поэтесса посвятила ему поэму «Двое из книжки»:

Про ваш мальчишечий народУже он не напишет,И во дворе не соберётВокруг себя мальчишек.Погиб писатель на войнеА снег летит, летит в окне,А снег летит,Всё снег да снег,Протяжный свист метели.«Чук-Чук и Гек,Чук-Чук и Гек…» —Колёса вдруг запели.

«Чук и Гек» – одна из повестей Аркадия Петровича для детей. Из других наиболее известных – «Тимур и его команда», «РВС», «Школа», «Военная тайна». Все они написаны в 30-е годы прошлого столетия, но подростки зачитывались ими и несколько десятилетий позже.

Не в своей тарелке. И. М. Гронский в 1925–1934 годах был заместителем, а затем главным редактором «Известий». В газете часто печатались стихотворения В. В. Маяковского, и Иван Михайлович хорошо знал поэта. Вот что он рассказывал о своих последних встречах с Владимиром Владимировичем.

«Одна из таких встреч произошла в Доме Герцена на одном из банкетов художников. Я заказал ужин. Приходит Маяковский. Он поздоровался со мной, я предложил ему сесть. Маяковский не сел, топтался на месте, жевал папиросу. Я говорю:

– Какая муха вас укусила?

– А что такое?

– Вы же явно в расстроенных чувствах.

Перекинулись несколькими словами, и неожиданно Маяковский меня спрашивает:

– Скажите, Иван Михайлович, будете вы меня печатать?

Я говорю:

– Владимир Владимирович, приходите ко мне в „Известия“, домой, если хотите, приходите, и мы с вами посидим потолкуем. Приносите всё, что вы написали, почитаем, обсудим и решим, что, где и как печатать.

Он продолжал стоять, топтаться на месте.

Я говорю:

– Знаете, Владимир Владимирович, а может быть, вам стоило бы отдохнуть? Поезжайте-ка куда-либо. Я вам дам командировку, деньги, всё вам устрою, что необходимо.

– Нет, я не поеду никуда.

– Может быть, стоит поехать за границу? Я вам командировку за границу дам.

– Никуда не поеду, никуда не поеду – такой был ответ Маяковского, сколько я его ни уговаривал поехать куда-либо».

Отойдя от Ивана Михайловича, поэт подошёл к столику, за которым сидели Асеев и Пастернак. Поговорив с ними минут пять, вернулся к Гронскому и к разговору о том, будут ли его печатать в «Известиях». Наконец ушёл. Тогда к Гронскому подсел Асеев:

– Иван Михайлович, как-то надо Володе помочь. Он не в своей тарелке. Он болен. Причём, по-видимому, болен очень серьёзно. Какой-то надлом.

Был декабрь 1929 года… Следующая встреча Ивана Михайловича с Маяковским произошла в конце февраля. Рабочий день главного редактора «Известий» заканчивается обычно около трёх-четырёх часов. Домой Гронский шёл пешком через Тверской бульвар.

– И вот в одну из таких ночных прогулок, – вспоминал Иван Михайлович, – я совершенно неожиданно встретил Маяковского. Была ночь. Но было тепло. Ну, поздоровались и пошли с ним гулять. Причём гуляли мы довольно долго. Может быть, час, может быть, два. Я с удовольствием бродил, тем более что такой спутник, собеседник. И он никуда не спешил. Вот мы и ходили с ним туда и обратно и разговаривали.

Ну, вновь беседа об отношении к нему людей и редакции «Известий». Против него, по-моему, уже не было никого, кроме разве Демьяна Бедного, который относился к нему отрицательно. И кроме, скажем, Алексея Максимовича Горького, который редактировал литературную страницу «Известий». Но эта литературная страница вышла всего один раз, по-моему. Ну вот… И я говорю Маяковскому, что старые большевики относятся к нему отрицательно. Это его очень заинтересовало: «Почему?». Ведь он же работает на советскую власть, на революцию, причем работает как чернорабочий, что называется, как ломовая лошадь. Он даже употреблял эти выражения. Я говорю: «Владимир Владимирович, дело в том, что у вас расхождения с партией по вопросам художественным, точнее говоря, философско-этическим, более глубокие, чем вы думаете». И я ему рассказал, что футуристы, вообще формалисты, особенно художники, считают, что главной задачей искусства изобразительного является делание вещей. Тут я ему напомнил декларацию Брика, Малевича, Кандинского и других… Но ведь у искусства изобразительного задача-то другая: изображение действительности во всех её существенных проявлениях. А в литературе вы, футуристы, сбиваетесь на литературу факта, т. е. описание того, что есть. Но это же натурализм. А большевики никогда не поддерживали натуралистические течения в эстетике. Они всегда стояли на позициях реализма, и с позиций реализма ни один эстетически художественно грамотный большевик никогда не сходил.

Маяковский возражал тем, что он, во-первых, классиков не отрицает, он считает необходимым классиков наследовать и, так сказать, их традиции развивать. «Всё положительное, что было в искусстве изобразительном, всё положительное, что было в литературе художественной, надо беречь и надо развивать. Это традиции народа русского, и они мне близки и дороги. Но сейчас время такое, кипятковое, тяжёлое, когда вопрос стоит о жизни и смерти революции. Поэтому поэтам надо быть агитаторами, мобилизовать массу, народ, потому что мы одни, а кругом океан враждебных сил, и внешних, и внутренних. Так что поймите, почему я именно так работаю, а не по-другому. Может быть, кое в чём вы правы. Это надо основательно продумать. Кстати, я уж не такой большой знаток философии».

Неожиданно для Гронского Владимир Владимирович затронул интимную тему:

– На Серёжку бабы вешались, а от меня бежали и бегут. Не понимаю почему.

– Не может быть, чтобы от вас девушки бежали, – удивился Иван Михайлович.

– Да нет, бегут, – возразил поэт. – Я связан с Бриками, но это больше дружба, чем, собственно говоря, какая-то другая форма близости.

От Бриков Маяковский перешёл к Татьяне Яковлевой, с которой познакомился в Париже и в которую, по его выражению, влюбился по уши. Не ручаясь за точность выражений поэта, Гронский так передавал их:

«– Она знала, что я выдающийся поэт, что у меня в Советском Союзе уйма поклонников, что слава у меня, так сказать, большая и что меня везде принимают как большого поэта. Но, говорит, несмотря на всё это, я получил отказ. И ещё он мне сказал, что он внёс в цветочный магазин деньги на год вперёд. Уезжая из Парижа, он внёс в магазин деньги, и цветочный ежедневно присылал цветы. Ну сколько стоило?.. Даже назвал сумму. Я её не помню. И когда Маяковский покончил жизнь самоубийством, я вспомнил этот разговор. Татьяна Яковлева получала цветы, если только она оставалась в Париже. Она к тому времени уже вышла замуж. Если она оставалась в Париже, то получала цветы от Маяковского после его смерти».

Словом, последние встречи с Маяковским посеяли тревогу в уме главного редактора «Известий», и к воспоминаниям о них он прибавлял позднее следующее: «Уже после самоубийства Маяковского мне сообщил Каменский: когда готовили выставку, Маяковский обратился к нему с вопросом:

– Вася, а где плакаты такие-то? Надо бы их выставить.

– Володя, они у меня на Каменке.

– Съезди, привези.

– Володя, зачем? Будет ещё какая-нибудь выставка, тогда всё соберём.

– Если бы ты знал, то бы поехал, – возразил поэт».

Мало этого, спустя несколько минут, находясь на стремянке, Маяковский достал из кармана револьвер и, передавая его Каменскому, сказал:

– Вот этот пистолет сейчас ничего не значит. Пройдёт немного времени – за него будут бороться все музеи.

Были и другие намёки такого же плана. А это говорит о том, что к роковому выстрелу 14 апреля 1930 года поэт шёл сознательно, навсегда оставив потомков в неведении относительно его истинной причины.

Впрочем, умствований на этот счёт хватает. Вот рассказ Василия Катаняна, запечатлённый на магнитофонной плёнке и в воспоминаниях «Прикосновение к идолам». Согласно ему, Лиля Брик ещё в 1918 году, прогуливаясь с P. O. Якобсоном по Охотному Ряду, говорила ему:

– Не представляю Володю старого, в морщинах.

– Он никогда не будет старик, – последовало в ответ, – обязательно застрелится. Он уже стрелялся – была осечка. Но ведь осечка бывает не каждый раз.

– Да, мысль о самоубийстве была хронической болезнью Володи, – говорила позднее и Брик. – И как каждая хроническая болезнь, она обострялась при неблагоприятных обстоятельствах.

Невозможность помешать року. В 1932–1933 годах поэт Осип Мандельштам и его супруга Надежда проживали в правом флигеле дома № 25 по Тверскому бульвару. Их поселили в сырой комнате с одним окном и неисправным туалетом. Месяца через три перевели в «квартиру 8». Это была большая светлая комната с продавленным диваном и парой стульев. Приходивших гостей (а среди них бывала Анна Ахматова, которая считала Мандельштама первым поэтом XX века) устраивали на ящиках. В этой квартире в ноябре 1933 года и родилось стихотворение, сломавшее судьбу поэта и в конечном счёте стоившее ему жизни:

Мы живём, под собою не чуя страны,Наши речи за десять шагов не слышны,А где хватит на полразговорца,Там припомнят кремлёвского горца.Его толстые пальцы, как черви, жирны,А слова, как пудовые гири, верны,Тараканьи смеются усища,И сияют его голенища.А вокруг него сброд тонкошеих вождей,Он играет услугами полулюдей.Кто свистит, кто мяучет, кто хнычет,Он один лишь бабачит и тычет,Как подкову, куёт за указом указ:Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.Что ни казнь у него, то малинаИ широкая грудь осетина.

Своё творение Мандельштам считал гениальным (в художественном плане) и горел желанием оповестить о нём весь мир. Весной, встретив Б. Л. Пастернака на Тверском бульваре, прочитал ему свой «шедевр». Борис Леонидович в это время ещё не был настроен против советской власти и посоветовал Осипу Эмильевичу не играть с огнём.

– Я этого не слыхал, – заявил он, – вы этого мне не читали, потому что знаете, сейчас начались странные, странные явления, людей начали хватать: я боюсь, что стены имеют уши, может быть, скамейки бульваров тоже имеют способность слушать, разговаривать, так что будем считать, что я ничего не слышал.

Через месяц после предупреждения Бориса Леонидовича Мандельштам был арестован. На первом допросе 18 мая 1934 года в ГПУ он с готовностью поведал следователю Н. Х. Шиварову, кому и когда читал свои антисталинские стихи:

– Жене, своему брату Александру Эмильевичу Мандельштаму, брату моей жены Евгению Яковлевичу, Хазину – литератору, автору детских книг, подруге моей жены Эмме Григорьевне Герштеин, Анне Ахматовой – писательнице, её сыну Льву Гумилёву, литератору Бродскому Давиду Григорьевичу, сотруднику Зоологического музея Кузину Борису Сергеевичу.

Это были самые близкие люди из окружения поэта, и он предал их. Потом, конечно, раскаивался, но сделанного не воротишь.

Среди названных Мандельштамом лиц нет Пастернака. Почему? Они не были друзьями. Борис Леонидович не входил в круг тесного общения Осипа Эмильевича, и органы не могли заподозрить его в причастности к крамоле. То есть, давая свои показания, экспансивный поэт был вполне вменяем и знал, что творит зло, подставляет под удар людей, близких по духу, по мировоззрению, по товарищеским отношениям. Словом, мужеством и порядочностью это не назовёшь, борцом Мандельштам не был, но гибельность пути, на который вступил, понимал и подсознательно жаждал жертвенности.

– Мы шли по Пречистенке, – вспоминала A. A. Ахматова, – о чём говорили, не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». Вот уже двадцать восемь лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места.

На углу Пречистенки и Гоголевского бульвара Анна Андреевна с необыкновенной остротой почувствовала: поэт прозревает свою судьбу! Слова о готовности к смерти были цитатой из поэмы «Гондла» его кумира Н. С. Гумилёва. Говоря о своём конце, Мандельштам думал о благородном и прямом пути супруга Ахматовой. А она, ещё не пережившая свою потерю, вдруг поняла: предстоит следующая. Так и осталась в её сознании эта встреча немым укором в своей бесполезности, в невозможности помешать року.

Прости меня. Н. П. Кончаловская часто бывала у поэта Михаила Герасимова и его красавицы – жены Нины, которые жили в Доме писателей (№ 25). Туда захаживали поэты Кириллов, Грузинов, Клычков, прозаик Михаил Никитин. В 1934 году Наталья Петровна познакомилась у Герасимовых с Павлом Васильевым, который в это время приударял за Ниной:

Опять вдвоём,Но неужели,Чужих речей вином пьяня,Ты любишь взрытые постели,Моя монгольская княжна.

Кончаловская только-только вернулась из Америки после шестилетнего пребывания в ней. Она хорошо говорила по-английски, писала стихи, пела американские песни и, подражая неграм, ловко выплясывала их танцы, подпевая себе. В литературной среде Наталья Петровна пользовалась успехом. Увлёкся ей и Павел Васильев.

Первое впечатление о нём было неприятное: невзрачный, худой, скуластый, с хищным разрезом зелёных глаз, властным очертанием рта и капризно оттопыренной нижней губой. В манерах он был развязен и самоуверен, много курил, щурясь на собеседника и стряхивая пепел от папиросы куда попало. Молодую и интересную женщину Павел подкупил чтением своих стихов:

– Стоило ему начать читать стихи, как весь его облик неузнаваемо менялся, в нём словно загорался какой-то внутренний свет. Глубокий, красивого тембра голос завораживал. Читал он обычно стоя, читал только наизусть, даже только что написанные стихи, выразительно жестикулируя, и лицо его, с тонкими, трепещущими ноздрями, становилось красивым, вдохновенным, артистичным от самой природы. Это был подлинный талант, всепобеждающий, как откровение, как чудо.

Васильев не на шутку увлёкся Натальей Петровной. Стал встречаться не только у Герасимовых, но и у скульптора Златовратского и у старой поэтессы Марьяновой, которая обожала Павла и устраивала вечера с чтением его стихов. После каждой из этих встреч поэт провожал даму на Большую Садовую. Часто они бродили по летнему ночному городу, встречая рассвет на набережных Москвы-реки. В стихотворении «Горожанке», посвящённом Кончаловской, Васильев описывает эти прогулки:

Мы с тобою в городе как дома.Дождь идёт. Смеёшься ты. Я рад.Смех знаком, и улица знакома,Грузные витрины Моссельпрома,Как столы на пиршестве, стоят.Голову закинув, смейся! В смехе,В громе струй, в ветвях затрепетав,Вижу город твой, его утехи,В небеса закинутые вехиНеудач, побед его и слав.Дождь идёт. Недолгий, крупный, ранний.Благодать! Противиться нет сил!Вот он вырос, город всех мечтаний,Вот он встал, ребёнок всех восстаний, —Сердце навсегда моё прельстил!

Кроме «Горожанки» Васильев посвятил Кончаловской ещё стихотворения «Шутка», «Клятва на чаше», «Послание к Наталье», «Стихи в честь Натальи». Ближе всего к себе Наталья Петровна считала «Шутку»:

Негритянский танец твой хорош,И идёт тебе берет пунцовый,И едва ль на улице СадовойРавную тебе найдешь.И покуда рядом нет Клычкова,Изменю фольклору – каково!Румба, значит. Оченно толково.Крой впристучку. Можно. Ничего.Только не забудь, что рядом с нами,Разбивая острыми носамиВлаги застоялый изумруд.По «Москве» под злыми парусамиСтруги деда[23] твоего плывут.

Свои отношения с поэтом Наталья Петровна считала дружескими и романтично-целомудренными. Васильев на этот счёт был несколько иного мнения и с присущим ему не знающим границ воображением писал:

В наши окна, щурясь, смотрит лето,Только жалко – занавесок нету,Ветреных, весёлых, кружевных.Как бы они весело леталиВ окнах приоткрытых у Натальи,В окнах незатворенных твоих.И ещё прошеньем прибалую —Сшей ты, ради бога, продувнуюКофту с рукавом по локоток,Чтобы твоё яростное телоС ядрами грудей позолотело,Чтобы наглядеться я не мог.Я люблю телесный твой избыток,От бровей широких и сердитыхДо ступни, до ноготков люблю,За ночь обескрылевшие плечи,Взор, и рассудительные речи,И походку важную твою.Восславляю светлую Наталью,Славлю жизнь с улыбкой и печалью,Убегаю от сомнений прочь,Славлю все цветы на одеяле,Долгий стон, короткий сон Натальи,Восславляю свадебную ночь.

Наталью Петровну возмутила столь вольная интерпретация поэтом их отношений, и на очередной встрече у Герасимовых она высказала Васильеву всё, что думала по поводу приведённых выше строк. Реакция Павла для всех оказалась неожиданностью: он с размаху ударил воспетую им женщину и с перекошенным побелевшим лицом выбежал из квартиры.

Последовала (как в «Ревизоре» Гоголя) немая сцена. Затем опомнившиеся мужчины бросились догонять Павла. По Тверскому бульвару неслись поэты Ярослав Смеляков, Владимир Кириллов и Михаил Герасимов, прозаик Михаил Никитин и художник Михаил, брат виновницы происшедшего. Москвичи, прогуливавшиеся по бульвару, шарахались в сторону и с удивлением провожали глазами молодых людей, кричавших что-то невразумительное.

Васильева не догнали, а Кончаловскую, впавшую в истерику, отвезли домой. Только она пришла в себя, как раздался звонок. Открыв дверь, Наталья Петровна увидела Павла.

– Прости меня, – взмолился он. – Если не простишь, я встану на колени перед твоей дверью и буду стоять, пока не простишь.

И стоял до трёх часов следующего дня. По телефону Кончаловской сообщили, что какой-то ненормальный не хочет уходить с лестничной площадки, несмотря на все уговоры жильцов дома. В конце концов побеспокоили из милиции. Пришлось простить, но романтично-целомудренной дружбе пришёл конец, а вскоре – и нечто большему: «Ещё два года Павел жил своей бурной, беспорядочной и насыщенной творческой жизнью. Друзья его, поэты Смеляков, Клычков, Уткин, любившие его, преклонялись перед его талантом, но удержать от скандалов не могли. Сам Алексей Максимович Горький, очень любивший Васильева, был вынужден вызвать его на суровый разговор. Всё было напрасно»[24].

Не перестаю удивляться. Учительница Людмила Уварова оставила интересные воспоминания о работе в 1939–1940 годах в спецшколе, где учились дети высокопоставленных родителей, в том числе и Василий Сталин. Атмосферу того времени хорошо передаёт её разговор с учителем математики В. В. Гороховым, который состоялся при их случайной встрече. То, о чём говорили педагоги, можно было сказать в то время только с глазу на глаз.

«Вечером я пошла к Никитским воротам в аптеку купить для мамы лекарства и встретила там Вячеслава Витальевича. Мы вместе прошли на Тверской бульвар к памятнику Тимирязеву. Внезапно он спросил меня тихо:

– У вас, кажется, учился Юра Холмогоров.

– Да, – сказала я. – Один из лучших наших учеников. Только почему вы говорите о нём в прошедшем времени?

– Больше он не будет ходить в школу.

– Почему?

Вячеслав Витальевич прошептал мне на ухо:

– Вчера стало известно, что отец его…

Он сделал характерный жест, популярный в те годы, перекрестил пальцы обеих рук.

– Боже мой, – воскликнула я, не сдержавшись. – Боже мой, ведь отец только что вернулся из Парижа! Юра так ждал его…

– И вот, как видите, дождался, – с неподдельной горечью заметил Вячеслав Витальевич.

Я была ошеломлена. Стало быть, Юриного отца забрали? Должно быть, недаром он показался Юре странным, непохожим на себя. Наверное, неспроста его вызвали из Парижа, и он со дня на день ждал ареста.

Вячеслав Витальевич прошёл несколько шагов, остановился. Я невольно остановилась вместе с ним.

– Скажите, вас это всё не удивляет?

– Что именно? – спросила я.

– Всё.

Я промолчала, а он проговорил мрачно.

– Всё время только и делаю, что не перестаю удивляться, даю слово! Право же, не верится подчас: неужели теперь XX век? Нет, в самом деле».

Нарочно не придумаешь. На Тверском бульваре наибольшее внимание привлекает дом № 25, украшенный коринфским пилястровым портиком и коринфским же фронтоном; вдоль бульвара возведена белокаменная ограда с коваными решётками. В 1840-х годах в нём существовал литературный салон Д. Н. Свербеева, в котором бывали Гоголь, Белинский, Чаадаев, Аксаковы, Хомяков, Баратынский, Щепкин и другие. На рубеже XIX–XX столетий в этом здании размещалось издательство братьев Гранат. В 1933 году был открыт Вечерний рабочий университет, вскоре преобразованный в высшее учебное заведение Союза писателей СССР – Литературный институт имени A. M. Горького.

За восемь десятилетий существования этого учебного заведения его окончили сотни писателей и поэтов, тысячи рядовых литературных работников. Многие выпускники Литературного института вписали свои имена в скрижали отечественной культуры и вошли в историю русской литературы и литературы других народов бывшего СССР. Рассказ о них не является нашей целью, так как мы ограничены задачей, поставленной в названии этой книги, но об одном комичном случае в его жизни вспомним.

…Москва ликовала – долгожданный День Победы. Люди словно сошли с ума. Всё перемешалось: песни, слёзы, печаль и радость. Военных встречали криком «ура!». Качали на руках. Угощали чем бог послал. Ошалевшие мороженщицы раздавали бесплатно свой сладкий товар, не думая о подотчётности. Даже многие советские учреждения, скупые на любовь и ласку, постарались чем-то порадовать своих работников.

Не остался в стороне от общего энтузиазма и Литературный институт на Тверском бульваре. Здесь студентам выдавали талоны на водку. На неё, родимую! Талонов на закуску, к сожалению, не нашлось.

По талонам водка тогда стоила сущие копейки, которые даже у полунищих студентов нашлись. И пошёл дым коромыслом в бывшем владении родителей великого революционера-демократа А. И. Герцена, о чём один из участников веселья скромно вспоминал:

– Мы перестарались и по-праздничному захмелели. И один из наших студентов после этого зашёл со студенткой в кабинет директора, да и остался с ней там ночевать.

На следующий день, как и положено, первой на работу пришла уборщица. Обнаружив на директорском диване мирно спавшую парочку, укрытую старой солдатской шинелью, она не стала её тревожить, а шустренько побежала скликать свидетелей. Скандал получился грандиозный.

Через день после праздника на подобающем месте висел приказ: «Студентку первого курса Ф. перевести с очного отделения на заочное, а студента второго курса М. отчислить из института за осквернение директорского дивана!»

Фёдор Васильевич Гладков, возглавлявший тогда институт, был известным писателем и сердечным человеком. Вышел из самых низов общества, повидал на своём веку всякое и понять, как до этого «всякого» мог опуститься студент такого института, не мог. Поэтому все уговоры изменить формулировку приказа оказались тщетны. Так и ушёл студент М. из знаменитого вуза с клеймом осквернителя диванов.

Последняя прогулка. Победной весной 1945 года по Тверскому бульвару шли двое: сухонький старичок с бородкой клинышком и мужчина средних лет, полный сил и здоровья. Шли медленно. Мужчина сдерживал шаг, чтобы не опередить своего спутника, бережно поддерживая его за локоть.

В. В. Вересаев

Старейший писатель русской литературы Викентий Викентьевич Вересаев и один из родоначальников советской литературы Владимир Германович Лидин. Все годы Великой Отечественной войны Лидин провёл на фронте, будучи корреспондентом «Известий». Повидал всякого. Было что рассказать и что вспомнить. Но сейчас он внимал человеку, практически десятки лет не покидавшему своего кабинета в Шубинском переулке.

Несколько раз Лидин бывал в этом святая святых старого писателя. Квартира в большом доме поражала своей пустотой – кроме книг, почти ничего не было. Вересаеву были чужды внешние атрибуты благополучия; он жил в себе. Для беседы с великими (Пушкин, Гоголь, Л. Толстой, Достоевский) ему не нужно было ничего отвлекающего. Среди голых стен кабинета рождались переводы Сафо и Архилоха, «Илиады» и «Одиссеи». Как-то Владимир Германович не удержался и спросил, каков же объем переведенных поэм.

– Двадцать семь тысяч строк, – сразу ответил Вересаев.

Труд был титанический, каждая строка стоила страницы прозы.

Викентий Викентьевич между тем говорил:

– В природе всё закономерно. Одни явления заступают место других, как это происходит и в материи. Я стал хуже видеть и слышать, но зато сильнее чувствую мир вокруг.

Лидин не задавал вопросов: понимал, что Вересаеву хочется высказаться перед редким слушателем.

– Дети в старости восполняют многие утраты, – продолжал писатель с душевной теплотой, – детей я необыкновенно хорошо ощущаю. И знаете, что ещё? – вдруг оживился он. – Говорят, что с годами человек устаёт жить, а я бы, будь у меня достаточно физических сил, мог бы по состоянию своего духа прожить ещё сколько же, сколько уже прожил.

А прожил к тому времени писатель уже полных 78 лет. И сделал немало. Ещё в конце двадцатых годов собрание его сочинений было издано в шестнадцати томах. Но после этого он не сидел сложа руки: написал роман «Сестры», «Невыдуманные рассказы о прошлом», «Записки для себя», «Воспоминания». Широкую известность у советских читателей принесли ему документальные книги «Пушкин в жизни», «Гоголь в жизни», «Спутники Пушкина». И это не считая тысячестраничных переводов.

– Жить стало удивительно интересно, каждый день что-нибудь новое, и при этом какие масштабы! – закончил Вересаев свою мысль.

…Двое медленно шли по бульвару. Старший бережно прижимал к себе пачку писчей бумаги – дефицит последнего военного года, выданной под расписку тут же на Тверском, в бывшем Доме Герцена.

Вне конкурса. Весной 1946 года появился указ о демобилизации военнослужащих со средне-техническим образованием. Он напрямую касался рядового полка специального назначения Владимира Солоухина, перед которым встал вопрос: куда податься?

В родное Алепино что-то не тянуло. За четыре года службы в Кремле столица полностью завладела интересами и помыслами будущего писателя. И тут, как говорится, не было б счастья, да несчастье помогло. Выругался как-то солдат при высоком начальстве, и повело-поехало. Вызвали в спецотдел:

– Было?

– Было.

А через несколько дней появился приказ об откомандировании провинившегося из полка специального назначения. Полк находился в ведении МВД, а управление этого ведомства размещалось на Большой Бронной. И вот из Кремля по улице Горького потопал солдатик навстречу своей судьбе. Как проштрафившийся, шёл в сопровождении сержанта Агеева.

В управлении попали в кабинет какого-то майора. Тот начал знакомиться с документами Солоухина, который робко спросил:

– Куда направите меня, товарищ майор?

– В строительный батальон. На Камчатку, – последовало в ответ.

«Вот тебе раз! – мелькнуло в сознании. – А как же стихи? Голубой зал „Комсомолки“? Подвал Политехнического?»

Но тут неожиданно в разговор вмешался молчавший всю дорогу от Кремля Агеев:

– А вы зря его берёте, на свою только голову.

– Почему? – оторвался майор от бумаг.

– Он подлежит демобилизации по указу – средне-техническое образование. Так что вам придётся его срочно демобилизовать.

– Почему же его не демобилизовали в Кремле?

– Нашему генералу закон не писан.

– Ну уж нет, – встрепенулся майор. – За генерала Спиридонова мы отходные деньги платить не будем. Пусть комендант Кремля платит сам.

Демобилизовали. Расплатились. И к вечеру как неприкаянный Солоухин третий раз брёл по улице Горького. За четыре года жизни в Москве перед ним впервые встал вопрос: куда идти? Где притулиться? Чем заняться? Что делать?

Вдруг кто-то ухватил его за руку:

– Старик, привет! Ты чего это с вещмешком? Тебя демобилизовали, что ли?

Это был Александр Соколовский, молодой поэт, с которым Владимир встречался на вечерах в Голубом зале «Комсомольской правды». Получив утвердительный ответ, Саша предположил:

– Так тебе, наверное, отходные дали?

– Дали.

– Так пойдём спрыснем твою демобилизацию.

Зашли в коммерческий ресторан. Довольно скоро Солоухин понял, что от его денег, пожалуй, ничего не останется, и погрустнел. Приятель заметил это:

– Да не жалей ты, старик, этих денег. Ведь демобилизация у тебя только раз в жизни.

Затем поинтересовался:

– А вообще-то говоря, что ты собираешься делать?

– Уеду в деревню, буду бригадиром в колхозе, – пожал плечами Владимир.

– Ты с ума сошёл? – аж подпрыгнул Соколовский на стуле. – Тебя знают классики литературы Луговской, Сельвинский, Антокольский, Кирсанов. Они слышали твои стихи, и стихи им понравились. А ты – в бригадиры! Вот что, давай расплачивайся и пойдём, сейчас я устрою тебя в Литературный институт.

Но сначала Саша привёл приятеля в свою маленькую квартирку, где ютился с матерью. Здесь он быстро отстукал на старенькой машинке семь стихотворений Солоухина. После чего молодые люди пошли на Тверской бульвар, 25.

В приёмной института сидела симпатичная молодая женщина – Людмила Купер.

– Вот, Людочка, – обратился к ней Саша. – Вот поэт Владимир Солоухин. Его знают Луговской, Сельвинский, Антокольский, Кирсанов. Принимай документы.

Владимир, несколько смущённый напористостью приятеля, машинально посмотрел в окно и обомлел – на другой стороне улицы он увидел подъезд тёмно-серого здания, в котором был с младшим сержантом Агеевым несколько часов назад.

Поистине этот день стал судьбоносным для писателя Владимира Алексеевича Солоухина. Позднее он имел возможность видеть своё заявление о приёме в институт. На нём красным карандашом с тремя восклицательными знаками было написано: «Вне конкурса, без экзаменов!!!». И подписи: директор – Фёдор Гладков, председатель приёмной комиссии – Василий Казин. А конкурс в тот год был немалый – шесть тысяч человек на двадцать мест!

Они нас любили. В конце июля 1948 года документы для поступления в Литературный институт сдала будущая писательница Н. И. Ильина, о чём с ностальгией вспоминала на закате своих дней:

«Знакомая решётка сада на Тверском бульваре, дома не видно за буйной зрелой зеленью дубов и лип, на лестнице следы извёстки, в коридоре брошенная стремянка (ступеньки истоптаны белым), двери в пустые аудитории настежь, безлюдье, лето, лето… Перед дверью в канцелярию я суеверно перекрестилась („Господи, помоги!“), готовила себя к худшему, худшего не произошло, пока пути не отрезаны, лишь в августе станет известно, допустили меня к экзаменам или нет. Дни отсрочки я собиралась провести в Ленинской библиотеке, продолжать готовиться к экзаменам, но мне сказали:

– Хорошо бы вам заручиться поддержкой писателя, писателя с именем! Чтобы он поддержал ваше заявление о приёме, рекомендовал бы вас!»

Легко сказать, представьте рекомендацию писателя с именем! Где его взять эмигрантке, всего полгода живущей в СССР? Молодая женщина шла как в тумане. Пересекла бульвар и очутилась на улице Горького, зачем-то перешла на другую её сторону, постояла у Дома Всероссийского театрального общества и направилась к Елисеевскому магазину. Здесь её захлестнула толпа выходивших из него покупателей, в которой она, лицо в лицо, столкнулась с А. Н. Вертинским.

– Боже мой! – воскликнули оба.

– И вы здесь! – удивился Александр Николаевич. – Когда приехали?

В руке у артиста был пакетик – что-то съестное в пергаментной бумаге.

– Можете себе представить, – продолжал он, – тут нет вестфальской ветчины! Мало того! О ней тут даже не слыхивали! – и тревожно: – Как вы находите, я очень постарел?

– Что вы! Ни капли! – успокоила московскую знаменитость Ильина.

– Не торопитесь? – осведомился артист. – Тогда зайдём ко мне, это два шага, вот и дом! «Москва, улица Горького», звучит шикарно! Адрес – это, знаете ли, не последнее дело, – на лестнице добавил: – Недавно купил по случаю наполеоновский стол.

И тут Ильину осенило: вот кто может помочь найти писателя с именем! И помог. Именитым писателем оказался Константин Симонов, бывший в то время главным редактором журнала «Новый мир». Но экзаменов вчерашняя эмигрантка не выдержала:

«В аудиторию вошли двое. Тот, кто диктовал нам, и с ним – заместитель директора. В их лицах, в их поступи было что-то грозно-торжественное: суд идёт! Это и в самом деле был суд, явившийся назвать имена тех, кто не вынес первых испытаний, и объявить приговор: их осуждали на недопуск к дальнейшим экзаменам, закрывали дверь в институт…

Замдиректора поднял к лицу бумагу со списком осуждённых, начал читать голосом нейтрально-спокойным, и вдруг громовой удар, будто рядом разрядили огнестрельное оружие, – так выстрелила мне в ухо моя собственная фамилия. Замдиректора теперь уже беззвучно, как в немом кино, шевелил губами: я – оглохла.

В том же оглушённом состоянии я вышла из института, шла по бульвару, бормоча: „Я люблю подмосковные рощи…“ Шла и шла, ничего кругом не видя, надо бы на троллейбусе, но я шла и шла, и к реальности, к Москве, к жаркому августовскому дню меня вернули рядом взвизгнувшие тормоза, чьи-то проклятья и лицо милиционера, передо мной возникшее. Я увидела залитую солнцем Арбатскую площадь (в те годы бестуннельную), мы с милиционером стояли в самом её центре, автомобили огибали нас, я, оказывается, пыталась пересечь площадь по диагонали и едва не стала жертвой наезда».

Симонов не оставил без внимания нежданную подопечную – позвонил директору института. В тот же день Ильину вызвали к В. Сидорину. Он предложил ей подать заявление на заочное отделение, куда примут без экзаменов. Если выдержит испытания первого курса, переведут на очное отделение. И что интересно, сразу нашли у Ильиной задатки писателя:

– Идём вам навстречу из уважения к вашему несомненному литературному дарованию.

И вот настала весна 1949 года. Первые экзамены. Их восемь. Ни один не запомнился, а вот преподаватели…

«Сергей Иванович Радциг: хрупкость и белоснежность. Мал ростом, худощав, белейшая маленькая борода, белейшие волосы, белый костюм, и такой весь чистенький-чистенький. Я села напротив него, отдала свой билет, и Сергей Иванович взглянул на меня влажными глазами: он только что плакал. Студенту, отвечавшему до меня, был задан вопрос:

– Какие переводы Пушкина из Анакреонта вам известны?

Студенту эти переводы известны не были. Молчание длилось. И вдруг Сергей Иванович воздел к небу свои маленькие руки и вскричал прерывистым голосом:

– Заросла, заросла народная тропа!

Всхлипнул… Печально, не ожидая ничего доброго, глядел на меня невысохшими глазами».

…Лингвист A. A. Реформатский вошёл в аудиторию стремительно, под мышкой старый, туго набитый портфель, потёртый пиджак, рубашка без галстука, лицо располагающе добродушное, взгляд проницательный и не без хитрости. Тут же повернулся к доске и – грозно:

– А где тряпка? Да-с. Всё бедность, да бедность, да беспорядки нашей жизни!

Обращаясь к студентам, сидевшим к нему ближе других:

– А ну, отцы, кто из вас поживее, бегите за тряпкой! Да чтоб была влажная!

Никакой академичности, никакого отграждения от студентов. К преподавательской кафедре даже не подошёл; стал спрашивать, кому что непонятно в его учебнике, и тут же объяснял. Не лекция – оживлённая беседа.

Но вот экзамен. Реформатский удаляется из аудитории, и студенты судорожно хватаются за учебники. Минут через десять за дверью слышатся шаги и голос преподавателя. Книги и шпаргалки моментально прячутся. Но так называемая кривая на экзаменах Реформатского не вывозила никогда, и для студентов легкомысленных, неподготовленных экзамен превращался в пытку. Ильина вспоминала:

– Один мой однокашник появился в коридоре с таким лицом, будто вышел из бани; сел на первый попавшийся стул, вцепился руками в голову и забормотал: «Дубина. Осёл. Остолоп». Не мучителя проклинал, провалившись, проклинал себя.

Студенты обожали A. A. Реформатского, чувствовали, что они не безразличны ему. В преподавательской деятельности Александр Александрович руководствовался заветом своего учителя – Д. Н. Ушакова:

– Студент – он бывает со всячинкой, но его, сукиного сына, любить нужно!

Учеников у Реформатского было всегда много. В каких бы аудиториях ни читал он лекции, они заполнялись слушателями до предела. Студенты интуитивно ощущали его небезразличие к ним. Годы и годы спустя, старым человеком, Александр Александрович помнил не только всех своих учеников, но даже кто из них как учился.

– Такой-то? Как же, помню. Троечник.

– Такой-то? На твёрдую четверку знал, выше не шёл.

Да, он любил молодёжь. Студенты платили ему тем же. Ильина вспоминала:

«В октябре 1950 года мне представился случай воочию убедиться в том, как популярен Реформатский среди своих учеников… Александр Александрович позвал меня пойти с ним в Горпед[25] на обсуждение повести Юрия Трифонова „Студенты“, опубликованной в „Новом мире“. Мы явились в институт с опозданием, нас провели через боковую дверь, и, войдя, мы очутились за спинами президиума и того, кто в этот момент выступал… Внезапно зал взорвался аплодисментами. Недоумение президиума, растерянность выступавшего: с чего это они? Но глаза сидящих в зале устремлены поверх голов и членов президиума, и выступавшего, тот оборачивается, улыбается и сам начинает аплодировать…

И я была изумлена, пока не догадалась: студенты увидели Реформатского и бурно выражают свою радость. К нему подскакивают, его ведут, усаживают, а зал всё рукоплещет, я плетусь следом, ощущая неловкость, – эдакое триумфальное шествие под аплодисменты, не ко мне относящиеся. Усадили в первый ряд. Зал успокоился».

…Для сегодняшнего дня такие отношения между учащимися и преподавателями кажутся просто сказкой, фантазией старпёров. Но было, всё это было. Неслучайно ведь советская система образования считалась лучшей в мире, неслучайно её перенимали на Западе, перед которым мы уже около трёх десятилетий елозим на коленях.

К. Ваншенкин на рубеже 1940-1950-х годов учился в Литературном институте, поэтому ему пять лет пришлось потоптать его дорожки. Первый раз это случилось в августе 1948-го:

«– Мы вышли вместе и бесцельно пошли по Тверскому вниз, к Никитским. Сеялся чуть различимый дождик, – мой новый знакомый поднял воротник бушлата. Я обратил внимание, что у него очень широкий шаг.

Обгоняя нас, звенели по Бульварному кольцу трамваи – к уютной Арбатской площади или направо, по улице Герцена, к Пресне. Ни у него, ни у меня не было денег, чтобы отметить наш триумф (сквозь конкурс мы продрались нешуточный: более тридцати претендентов на место).

В Кинотеатре повторного фильма показывали „Мы из Кронштадта“, и Иван пригласил меня с таким видом, будто приглашал к себе домой. Это было то немногое в Москве, что он знал досконально. Он смотрел эту картину двадцать два раза, я – всего тринадцать. В фойе, кивая на пол, он сказал пренебрежительно:

– Палуба грязная!..»

Спутником начинающего поэта был Иван Завалий.

– Мы познакомились, – вспоминал Ваншенкин, – когда стало известно, что мы приняты. Он сидел в конце узкого коридора, на подоконнике. До этого я видел его мельком раза два. Одет он был по-флотски: клеша, форменка с треугольничком тельняшки на груди, бушлат, ремень с бляхой. Только держал он в руках не бескозырку с лентами, а цивильную, хотя и чёрную, кепочку. Он поинтересовался, кто я и откуда, и был заметно разочарован, что я не прозаик.

Оба получили места в общежитии института (в полукруглом крыле основного здания) и оказались соседями по комнатам.

Иван Завалий был весёлый, немного безалаберный, компанейский парень. Думаю, что мы стали друзьями и завели общий котёл не только потому, что и в комнате были соседями. Это, разумеется, осталось от службы – потребность иметь напарника, вести «хозяйство» не в одиночку, – ведь время было ещё трудное, особенно для нас, с нашими стипендиями. Тем не менее объединились в комнате только мы. В общежитии была кухня, и, когда случались деньги, мы покупали на соседнем Палашёвском рынке полмешка картошки, варили помаленьку, а к ней уж что бог пошлёт – то Ивану посылочка из дому, то мне мелкий гонораришко.

К 800-летию Москвы проводилось озеленение её главных улиц. В этом принимали участие студенты Литературного института. «На Пушкинской площади, – вспоминал Ваншенкин, – в то время не было деревьев, их сажали при нас, а вернее, мы сами. Группа, в которой работал я, посадила несколько сорокалетних литовских лип прямо против главного входа в „Известия“. Площадь была большая, круглая и ровная, без фонтанов».

Летом 1949 года на бульваре проходил митинг, посвященный 150-летию со дня рождения A. C. Пушкина. У памятника поэту соорудили трибуну, с которой выступал председатель Союза писателей СССР A. A. Фадеев. Его молодой голос звонко разносился над собравшимися.

Недалеко от памятника шумел книжный базар – продавались различные издания русского гения, и среди них совершенно уникальное полное собрание сочинений в одном томе. Причём в томе небольшом, выпущенном на специальной тонкой бумаге.

К окончанию института три поэта – К. Ваншенкин, Е. Винокуров и Вл. Солоухин – решили выпустить совместный сборник. У всех было много стихов об армейской жизни, поэтому сборник отнесли в Воениздат. Там обещали полную поддержку. Конечно, событие это отметили. Солоухин произнёс тост:

– Чтобы плавно шло, ни за что не задевало и страницы не вылетали бы.

Позднее Ваншенкин писал о своих компаньонах:

«Винокуров был тогда широкий, щедрый, типично московский парень, никому не дающий спуску, готовый ввязаться в любую заваруху, но за себя постоять. Солоухин писал только стихи, где рядом с темой деревенского детства и природы звучали мотивы сказочные, романтические. Однажды поздним вечером он возвращался в общежитие. Неподалеку от института, на углу Сытинского переулка, что-то ремонтировалось, стояла оградка и горели две предупреждающие багрово-красные лампочки. Обжигая пальцы, он выкрутил одну из них и шёл, размахивая ею над головой: ему казалось, что она должна продолжать светить и что он несет людям огонь, держит в руках факел».

С Тверского бульвара Ваншенкин ходил и в издательство «Советский писатель», которое располагалось тогда в Большом Гнездниковском переулке. А во дворе Литературного института находилась редакция журнала «Молодая гвардия». Туда как-то и завернул поэт. В одной из комнат увидал Е. Винокурова и Вл. Соколова. Узнав, куда направляется приятель, Евгений попросил одно из стихотворений посвятить ему. Идея понравилась и Соколову. Раскрыв папку, Ваншенкин великодушно предложил:

– Выбирайте.

Винокуров выбрал «Стучит по крыше монотонно», а Соколов – вот это:

Зимний лес! От края и до краяОн застыл смолистою стеной,Сердце беспокойное смущаяНеправдоподобной тишиной.Он меня гнетёт своим величьем,Полным отрешеньем от всегоИ высокомерным безразличьемК жизни за пределами его.Будто нет весёлого сияньяГородов, затерянных вдали,Будто нет ни счастья, ни страданья,Будто нет вращения Земли.Лишь порой взлетает ворон круто,Потревожив царственную ель,И бушует целую минутуМаленькая тихая метель.

Вскоре оба ответили взаимностью: Винокуров – стихотворением «Марианне», Соколов – тоже стихотворением о зимнем лесе:

Легко обременённый снегом,Зелёный, постоянный борВозносит вровень с желтым небомСвой пухом веющий убор.На плавных вогнутых сугробахМерцают иглы и сучки,А между елей густобровыхПроталин чёрные очки…

Неплохо сказано. Несколько лет К. Г. Паустовский вёл семинар в Литературном институте. Жил он в это время в Лаврушинском переулке и все годы ходил по Тверскому бульвару к Никитским воротам, где садился на троллейбус № 8. Обычно на этом пути писателя сопровождал кто-нибудь из его учеников.

Прозаику М. С. Бременеру в 1947 году было девятнадцать лет. Константин Георгиевич являлся для него эталоном писателя. Это вызывало естественную робость. Поэтому когда он увидел на бульваре Паустовского со своим приятелем Лёвой Кривенко, то и не подумал присоединиться к ним. Обгоняя медленно идущую пару, он бросил на ходу:

– До свидания, Константин Георгиевич! До завтра, Лёва!

Паустовский спросил вслед:

– Спешите на трамвай?

– Нет. Я живу близко, – ответил Макс, приостанавливаясь.

– Где же? – поинтересовался писатель.

Для студента это был трудный вопрос, так как ответ требовал пояснения, которое нередко принималось за оправдание.

– Представьте, на Тверском бульваре, на той же стороне, что Дом Герцена, в пяти минутах ходьбы, – привычно начал Макс и добавил: – Но в Литинститут поступил не потому, что Дом Герцена так близко от моего дома.

– Учиться близко от дома удобно, – весело заметил Константин Георгиевич, – единственное неудобство состоит, как я понимаю, в том, что приходится оправдываться. Не оправдывайтесь.

– Да он не может! – вмешался Кривенко. – Интеллигентская черта.

– Совершенно забыл, – шутливо посетовал Паустовский. – Как там было сказано – «выходец из интеллигенции»? – и посоветовал: – Между прочим, если будете входить в детскую литературу чуть ли не из детства, тоже не оправдывайтесь.

Явная поддержка мэтра окрылила Макса, и неожиданно для самого себя он выпалил:

– Не знаю, войду ли я в детскую литературу, до этого ещё далеко, но из интеллигенции выходить не хочу и постараюсь не выйти.

Паустовский остановился и внимательно посмотрел на Макса, будто только заметил.

– Неплохо сказано, – задумчиво уронил Кривенко.

Паустовский согласно кивнул и неожиданно спросил:

– У вас есть мой номер телефона? Запишите.

Подошёл троллейбус. Константин Георгиевич попрощался с попутчиками и уехал. А они ещё долго смотрели вслед.

Крым – евреям! Кто только не зарился на этот благодатный край, начиная с древних греков и римлян! Приобретённый Россией ценой немереной крови нескольких поколений её сынов, он был бездарно передан в 1954 году Украинской ССР, ставшей в наши дни самостоятельным государством.

Для России это, конечно, невосполнимая потеря. Утешает одно: Крым всё-таки находится в составе славянского государства, а мог быть еврейским, филиалом Израиля. Поползновения к этому сорвал «плохой» Сталин, а первым, кто понял это, был великий Соломон Михоэлс, основатель первого еврейского театра в Москве и председатель Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Свидетельство об этом мы находим в мемуарах театроведа Лидии Шатуновской, столкнувшейся с Михоэлсом на Тверском бульваре 27 декабря 1947 года.

– Он был очень взволнован, – вспоминала Шатуновская, – и обеспокоен тем, что в газетном изложении его выступления на общественном собрании были опущены все те места, где он говорил о предстоящем образовании государства Израиль. Он сказал мне: «Это начало конца!»

Конечно, Михоэлс испугался не за судьбу Израиля, а за гибель своей мечты о создании еврейского государства в Крыму, о чём он ходатайствовал в письмах И. В. Сталину (15 февраля 1944 года) и В. И. Молотову (21 февраля). В записке, переданной Вячеславу Михайловичу через его супругу Полину Жемчужину, говорилось:

«В ходе Отечественной войны возник ряд вопросов, связанных с жизнью и устройством еврейских масс Советского Союза. Весь еврейский народ переживает величайшую трагедию в своей истории, потеряв от фашистских зверств в Европе около 4 миллионов человек, т. е. ¼ своего состава.

Советский Союз – единственная страна, которая сохранила жизнь почти половине еврейского населения Европы. С другой стороны, факты антисемитизма, в сочетании с фашистскими зверствами, способствуют росту националистических и шовинистических настроений среди некоторых слоёв еврейского населения.

С целью нормализации и развития еврейской советской культуры, с целью максимальной мобилизации всех сил еврейского населения на благо Советской Родины, с целью полного уравнения положения еврейских масс среди братских народов мы считаем своевременной и целесообразной, в порядке решения послевоенных проблем, постановку вопроса о создании еврейской советской социалистической республики.

Нам кажется, что одной из наиболее подходящих областей явилась бы территория Крыма, которая в наибольшей степени соответствует требованиям как в отношении вместительности для переселения, так и вследствие имеющегося успешного опыта в развитии там еврейских национальных районов»[26].

Соблазняя лидеров СССР «лёгкостью» решения проблемы создания 17-й советской республики, Михоэлс писал, что в этом существенную помощь оказали бы еврейские народные массы всех стран мира, где бы они ни находились.

Молотов весьма благожелательно отнёсся к инициативе Михоэлса и К°. Сталину идея о создании на юге страны анклава из космополитических масс еврейского населения очень и очень не понравилась. На одном из пленумов ЦК КПСС он говорил по этому поводу:

– Молотов – преданный нашему делу человек. Позови – и, я не сомневаюсь, он не колеблясь отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Чего стоит предложение Молотова передать Крым евреям! Это грубая политическая ошибка товарища Молотова. На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым.

Конечно, Сталин немного лукавил, говоря о том, что у Молотова не было оснований на «такое предложение». Были. Вот что говорил по этому поводу ас советской разведки Павел Судоплатов:

– Сразу же после образования Еврейского антифашистского комитета советская разведка решила использовать связи еврейской интеллигенции для выяснения возможностей получить дополнительную экономическую помощь в борьбе с фашистской Германией через сионистские круги. С этой целью Михоэлсу и Феферу, нашему проверенному агенту, было поручено прозондировать реакцию сионистских организаций на создание еврейской республики в Крыму.

Тихой сапой завладеть таким лакомым кусочком! Кто же от этого откажется? По замечанию Судоплатова, «задача специального разведывательного зондажа была успешно выполнена». На этом бы и успокоиться председателю ЕАК, но его, что называется, понесло – подай еврейскую ССР в Крыму, да и только!

Пришлось принимать превентивные меры: были закрыты еврейская газета и Еврейский театр, распущен Еврейский антифашистский комитет, началась борьба с «безродными космополитами», под которыми подозревались в основном евреи. Словом, Михоэлс был провидчески прав в своей горькой интуиции:

– Это начало конца!

Умным человеком был великий еврейский трагик.

Сила слова. В дни прощания с вождём (март 1953 года) писателю М. И. Рудерману страшно повезло: кто-то из друзей отказал ему диван, который надо было забрать немедленно.

Это была удача. Михаил Исаакович погрузил диван на тележку и повёз.

Составленный Рудерманом маршрут проходил через Пушкинскую площадь, которая уже была заполнена народом, рвавшимся взглянуть последний раз на усопшего правителя. Когда Михаил Исаакович попытался вступить со своим непомерным грузом на площадь, его остановил первый же милиционер, ошарашенный наглостью очкарика, возмутившего своим вторжением всю площадь.

– Ты куда прёшь с таратайкой своей? – закричал он. – Пошёл вон! Убирайся отсюда.

Озадаченный волокушник смиренно представился:

– Товарищ капитан, я писатель Рудерман…

– Ты пьян! – в рифму ответил милиционер.

– Нет, товарищ капитан, я нисколечко не пьян.

– Вон отсюда, к еб… матери, – рассвирепел блюститель порядка.

– Но, товарищ капитан, я писатель Рудерман, я купил себе диван и нисколечко не пьян.

Тут уже милиционер понял, что перед ним не только писатель, но и поэт. Под смешки не к месту развеселившийся публики он очистил проход через площадь и выпроводил с неё не в меру радетельного хозяина, которому было нипочём всенародное горе.

Поверил миру об этом анекдотическом случае писатель Юлий Крелин, а подтвердила его достоверность поэтесса Маргарита Алигер, бывшая в тесной связи с творческой элитой. «Несчастный человек», – отозвалась она о Рудермане, познавшем в своё время почёт и славу.

Своё восхождение на писательский олимп Михаил Исаакович начинал со стихотворных произведений для детей: «Петрушка беспризорный», «Субботник», «На крейсере», «Путешествие за облака». Все они были написаны в первой половине 30-х годов. Тогда же вышли сборники его стихотворений «Эстафета» и «Звёздный пробег», повесть о А. Полежаеве «Штрафная жизнь».

Широкую известность принесло Рудерману стихотворение «Тачанка» (1935). Композитор К. Я. Листов написал на её слова музыку, и в предвоенные годы песня приобрела всенародную известность. Её распевала молодёжь, её часто передавали по всесоюзному радио, она постоянно звучала на концертах. С каждого исполнения «Тачанки» Михаил Исаакович получал гонорар и жил припеваючи. Но после окончания Отечественной войны потребность во взбадривании народа поутихла, и Михаил Исаакович оказался на мели.

Сладкая жизнь кончилась. Всё как-то сразу оказалось в прошлом: участие в создании Союза писателей СССР, участие в работе его Правления, встречи на равных с «китами» литературы, торжественные заседания с избранием в президиум. Всё разом (и казалось, навсегда) кануло в Лету.

Порвались былые связи, исчезло былое подобострастие обслуги Центрального дома писателей. Был даже такой случай. Зашёл как-то Михаил Исаакович побриться. Парикмахер Моисей намылил ему щёки, обрил одну и взялся за другую. Тут вошёл в помещение A. A. Фадеев. Парикмахер, поспешно положив бритву на стол, кинулся к нему:

– Александр Александрович, садитесь, пожалуйста! – и показал на кресло, в котором пребывал Рудерман.

– Но там же человек! – буквально вскричал председатель Союза писателей.

– Где человек? Не вижу человека! – развёл руками Моисей.

…К счастью для Михаила Исааковича, он сумел вернуться на временно заброшенную стезю – в годы, последовавшие за смертью Сталина, написал ещё ряд стихотворных произведений для детей: «Здесь будет вода», «В Москве весна», «Дедушкина тачанка», «Северный май». В 1966 году вышел сборник его стихов «Ты лети с дороги, птица».

Сюрприз. Более сорока лет литературный критик Лазарь Лазарев проработал в журнале «Вопросы литературы», в последние годы был его главным редактором. Естественно, что на обилие знакомств он не жаловался.

Однажды ужинал с женой и однокурсницей по университету в ресторане «Арагви». Сидели в отдельном кабинете, и в какой-то момент Лазарев обратил внимание на то, что официант очень уж пялится на его знакомую. Это повторялось при каждом его появлении в кабинете, а делал он это неоправданно часто.

Заметили это и женщины, что вызвало атмосферу некоторой напряжённости. Почувствовав это, официант обратился к гостье супругов:

– Простите меня, вы ведь учились после войны в университете? Вы были такой красавицей, – и отвечая на вопрошающие взгляды клиентов, пояснил: – Я тогда был «топтуном» у американского посольства. Я вас часто видел, когда вы шли мимо в университет.

Вспоминая этот случай, Лазарев говорил о сокурснице:

– Она была в первом ряду университетских красавиц той поры.

Да, всё канувшее в Лету печально, но не только:

О милых спутниках, которые наш светСвоим сопутствием для нас животворили,Не говори с тоской: их нет;Но с благодарностию: были.

Оплошность. Когда они познакомились, ему было около пятидесяти, ей – двадцать. Он заведовал одним из отделов ЦК КПСС, но всеми своими помыслами жаждал большего. Будучи человеком умным, полагал это вполне реальным. Партийную серость, возвышавшуюся над ним, в душе презирал и к разряду серьёзных соперников не относил. Словом, весь был в будущем: власть, власть и ещё раз власть!

А Она? Она была молода и ослепительно красива, к тому же умна. Последнее качество женщин большинство мужчин и на дух не воспринимают, но не Он. Стройность фигуры, необычность лица с озорными карими глазами, на китайский манер вытянутыми к вискам, буквально ошеломили Его, убеждённого аскета и человека высокой нравственности.

Впервые они встретились у общих знакомых. Обычно Он не задерживался в гостях, но тогда явно проявил слабость: увлёкся беседой с прекрасной дамой о событиях театральной жизни Москвы, да ещё… Но об этом позже.

Были и другие встречи, но всё накоротке и всё на людях. Минуло десять лет, и вдруг она позвонила. А Он был уже министром КГБ и членом ЦК КПСС. Фигура! Всё было в Его власти. Всё ли? Ведь высшая цель ещё не достигнута, но была уже не за горами, а рядом – километр с небольшим от его владений.

Мог ли Юрий Андропов (а это был он) рисковать из-за шапочного знакомства? Конечно, нет. Но знать, чего Ей надо, он должен. Выяснить это Юрий Владимирович поручил Вячеславу Кеворкову, который однажды видел Её. Тот позвонил прекрасной даме и назначил встречу на детской площадке Тверского бульвара с видом на памятник Пушкину.

Кеворкову не составило особого труда найти Её среди толпы. Автоматически он отметил, что Она стала ещё красивей, но чем-то чрезвычайно взволнована. Она протянула посланцу Андропова руку и сказала:

– Как только я услышала в трубке «вам позвонят», я подумала, что этим «позвонят» будете непременно вы. И слава богу!

Пальцы Её руки дрожали. Она была явно не в себе. Чтобы дама успокоилась, Кеворков дал Ей выговориться.

– Скажите, вы можете жить в этой стране? – поинтересовалась Она.

– Живу, стало быть – могу.

– А я – нет! Как можно жить в стране, где все ненавидят друг друга? Говорят друг о друге, в лицо или за спиной, одни только гадости. Сделать ближнему больно доставляет удовольствие.

Они шли в сторону Никитских ворот, и Она предложила:

– Знаете, если вас действительно интересуют мои проблемы, давайте поговорим не на ходу.

Её проблема была проста: муж получил возможность выехать на какое-то время за границу и остался там навсегда. Она рвалась туда же, но её не пускали. Как женщина, Она считала себя существом слабым, нуждающимся в покровителе, пусть даже кажущемся. Поэтому об Андропове говорила:

– Я сама придумала его себе, на пустом месте. То есть почти на пустом.

В подтверждение этого «почти» Она достала из сумочки небольшой продолговатый конверт. В нём оказался листок из записной книжки. На одной его стороне было два четверостишия, на другой – одно. Кеворков прочитал:

Не грустите, Н., не грустите,Всё забудьте и всем простите. …

А Она продолжала свою исповедь:

– Как видите, таким покровителем я выбрала себе автора этих стихов, и не напрасно. Он защищал меня от неприятностей, даже не подозревая об этом.

Кеворков внимательно вгляделся в строчки стихотворения и с изумлением осознал, что это почерк Андропова. Он не верил своим глазам: чтобы этот аскет писал стихи, да ещё лирические! Но Она утверждала это:

– Листок помог мне в жизни. Я вынимала его каждый раз, когда мне становилось трудно, и говорила себе: «Если мне будет ещё хуже, я решусь просить его о помощи». Вы, конечно, скажете, это мистика, но жизнь считается с сильными личностями. Всякий раз, когда я произносила эту фразу, зло отступало. Я раскаиваюсь, что позвонила ему сегодня. Не следовало мне это делать. В конце концов, он мне ничем не обязан. Виделись мы всего несколько раз, и всегда на людях.

– Как это вам удалось «на людях» вдохновить его на эти стихи?

– Поверьте, моей заслуги здесь нет. В тот вечер мы увиделись с ним в том же доме, где познакомились с вами. Он, как всегда, скучал в обществе пьющих людей. Я – тоже. Случайно мы остались вдвоём за кофейным столиком в углу гостиной. Мне было грустно. Это был период моего полного разочарования в людях. Он, как всегда, куда-то спешил, но, поняв моё настроение, несколько задержался. Поинтересовался, что меня угнетает, и я пожаловалась на своё окружение. Немного помолчав, он неожиданно вынул блокнот и, вглядываясь в меня, как художник в свою модель, записал два первых четверостишия. Затем, подумав, дописал третье на обороте. Вынув листок из блокнота, он протянул его мне со словами: «Когда вам будет трудно, перечитайте эти стихи. Может быть, они вам помогут». С этим он попрощался и тут же уехал.

Она считала, что своим необдуманным поступком (звонок Андропову) лишила стихотворение силы талисмана и вернула его автору. Кеворков поинтересовался Её дальнейшими планами.

– Планы? – усмехнулась Она. – Уехать отсюда как можно дальше. С кем? На чём? Теперь это безразлично. Главное – подальше, на край света.

На этом простилась. Посланец главы страшного ведомства был не из слабовольных, но Она за полчаса общения обворожила его, настроила на лирический лад, расположила к себе и своим «трудностям».

– Я глядел вслед удалявшемуся, ренуаровски красивому силуэту с подрагивавшими от рыданий плечами, и во мне поднималось негодование против тех, кто повинен в том, что такие женщины покидают нас, отчаявшись в жизни.

В этом настроении Кеворков явился к шефу и, по его выражению, с садистской точностью передал беседу с Н., как обозначена она была в стихотворении. Андропов сидел, не поднимая головы от бумаг, стараясь скрыть свои чувства. Выслушав всё, зло отчеканил:

– Так вот, прошу передать Ей: несколько случайных встреч в доме у друзей – не повод обращаться ко мне с личными просьбами. Способствовать каким-то авантюрам с эмиграцией за границу я вовсе не намерен. Я уже дал указание секретариату меня с ней больше по телефону не соединять.

Кеворков был молод, полон сил и находился под впечатлением стихотворения Андропова, которое показало его подлинное лицо, скрываемое под маской непроницаемости и отстранённости от радостей бытия. Поэтому его не ввела в заблуждение суровость шефа, и с внутренним торжеством он заявил, что Её звонков больше не будет.

– Почему ты так решил? – оживился Андропов.

Невольный его посредник в общении с Н. молча положил на стол конверт.

– Что это?

Взяв конверт, Андропов вынул из него листик, и лицо его сразу прояснилось:

– Вот за это тебе спасибо. Ты сделал мне хороший подарок. Представь, появились бы эти стихи, написанные моей рукой, в какой-нибудь газетёнке за границей.

С нескрываемым наслаждением на лице он разорвал листок пополам, но, заметив неодобрительный взгляд Кеворкова, замер в нерешительности:

– Что, не одобряешь?

– Я не стал бы этого делать, потом интересно будет прочесть… Больше вы таких стихов не напишете.

– Почему так думаешь?

– А потому, что при этом надо что-то чувствовать. А у вас теперь для этого нет времени.

– Это верно. К тому же такие стихи пишут для двоих.

И завтрашний владыка Кремля бережно положил разорванный листок в ящик своего большого стола.

…Андропов часто повторял, что настоящий политик должен скрывать свои чувства. Поэтому допустить, что женщина могла понравиться ему настолько, что он посвятил ей стихи, да ещё оставил у неё собственный автограф, было для него полным абсурдом, это не соответствовало идеалу, созданному им для себя в молодости, – главное цель и никаких отклонений, могущих притормозить движение к оной.

Об оплошности, допущенной некогда кратковременным обитателем Кремля, мир узнал лишь спустя десять лет после его смерти[27]. И хорошо, если она была одна и столь же невинна для сегодняшнего общества, впадающего в маразм.

Я обижал порой друзей.Прости меня за это, Боже,Хотя никто из них, ей-ей,В долгу не оставался тоже.В. Бушин

По известному адресу. Однокашники по Литературному институту, они стали (что случается не всегда) писателями. К тому же А. Я. Марков достиг ещё и «степеней известных», будучи человеком пробивным и не слишком отягощённым моральными принципами. B. C. Бушин добился широкой известности талантливой публицистикой и нелицеприятной критикой. Словом, это были совершенно разные люди, а посему случайная встреча в вестибюле «Известий» закончилась крупной размолвкой.

Марков был крайне возбуждён тем, что, находясь в Никарагуа, Е. Евтушенко заявил: главной проблемой СССР является однопартийность. Владимир Сергеевич не жаловал поэта-перевёртыша; говорил о нём:

– Цепкость, ухватистость, безмылопролезаемость, кабычегохватизм – вот главные черты этого человека.

И не только говорил, но и писал, открыто называя Евтушенко воплощением лицемерия:

Как много у него идей!Как он печёт за книгой книгу!И с разрешения властейВластям показывает фигу.

Тем не менее правого гнева однокашника Бушин не поддержал, флегматично заметив:

– Да мало ли кто что брешет в подлунном мире!

На улицу Горького вышли уже недовольные друг другом, но разговор продолжили. С поэта-ловкача Марков переключился… на Сталина:

– В 33-м году я слышал ежедневно по радио: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» А в это время умирали от голода двенадцать моих сестёр и братьев! Когда они умерли, отец покончил жизнь самоубийством.

Бушин был несколько иного мнения о вожде и писал о нём весьма сочувственно как о правителе и человеке:

Чуть седой, как серебряный тополь,Он стоит, принимая парад.Сколько стоил ему Севастополь!Сколько стоил ему Сталинград!В эти чёрные, тяжкие годыВся надежда была на него.Из какой сверхмогучей породыСоздавала природа его?Как высоко вознёс он державу,Вождь советских народов-друзей,И какую всемирную славуСоздал он для Отчизны своей!…Тот же взгляд. Те же речи простые.Так же скупы и мудры слова…Над военною картой РоссииПоседела его голова.

Кроме того, у Владимира Сергеевича хранилась вёрстка поэмы Маркова «Не снимая шинели». В ней было пять тысяч строк, и каждая – превознесение Сталина до небес. Напомнив бывшему сокурснику об этой странице его творческого усердия, Бушин сказал:

– В 33-м году ты был подростком и многого мог не понимать и даже не пережить со всей глубиной семейное горе. Но поэму ты писал, когда уже перевалило за тридцать. В этом возрасте невозможно не понимать, что такое смерть ближайших родственников. Что же заставило тебя на четвёртом десятке так холуйски превозносить Сталина, которого ныне считаешь убийцей сестёр и братьев? В чём дело?

Да, с 1953 года в жизни народов СССР многое изменилось, и Марков хотел бы забыть о своём творческом «промахе». Поэтому напоминание о поэме «Не снимая шинели» буквально взбесило писателя, он наговорил Бушину вагон гадостей, в том числе и то, что его оппонент ради абстрактной истины готов защищать даже Гитлера. Тут уже не выдержал Владимир Сергеевич и послал бывшего однокашника на х…

Случилось это на Пушкинской площади. Поэтому в весточке, отправленной «другу» 18 сентября 1984 года, Бушин писал: «Алексей Марков, несколько разгрузившись от неотложных дел, хочу кое-что добавить к тем четырём словам напутствия, что сказал тебе 21 августа в ста шагах от священного для всякого русского человека места – от памятника Пушкину».

Краткое «напутствие» не удовлетворило Владимира Сергеевича, и он решил высказаться до конца в письме, которым адресат заведомо не похвастается: «На какое-то моё высказывание ты брякнул, что я то ли защищаю Гитлера, то ли являюсь его последователем. Я тебе напомнил, что был на войне против Гитлера. А сейчас добавлю: у меня есть медали „За отвагу“ и „За взятие Кёнигсберга“, полученные на той войне, но нет медали „За оборону Махачкалы“, которую вполне заслужил ты, просидев там всю войну».

За прошедшие две с половиной недели Бушин не раз мысленно возвращался к инциденту на Пушкинской, вспоминал детали своих отношений с однокашником, и они оказались не в пользу последнего. Даже о судьбе родных он лгал, путаясь в количестве сестёр и братьев. По этому поводу Бушин напомнил адресату о герое фильма «Праздник святого Иоргена», который говорил: «Моя бедная мамочка уронила меня в детстве с пятого этажа» (в итоге эта цифра дошла до четырнадцати).

Зрители встречали уверения героя, резюмировал Бушин, весёлым смехом, так как все понимали, что человек врёт, «а ведь тебе многие верят – писатель! – и поэтому у тебя гнусно. И потому ещё верят, что простодушным людям и в голову не приходит, что человек способен так бесстыдно лгать, что для него народное горе и, возможно, горе собственной семьи только предмет демагогии и саморекламы. Всю жизнь ты рвался к жирному пирогу – любыми средствами, любыми путями, даже топча могилы своих сестёр и братьев. А ухватить столько, сколько хотелось бы, тебе никогда не удавалось, вот ты и беснуешься…».

Но не будем углубляться в тему взаимоотношений писателей – она выходит за рамки данной книги. Главное понятно: на Пушкинской площади произошёл разрыв отношений бывших однокашников, выбравших в жизни одну стезю, но прошедших её отнюдь не однозначно.

Автограф. В 1979 году режиссёр Виктор Доценко работал с Евгением Гинзбургом над телефильмом «Бенефис Гурченко». К участию в фильме были привлечены также Армен Джигарханян, Александр Ширвиндт и Марис Лиепа. С последним Доценко жил рядом.

Съёмки заканчивались обычно за полночь. И однажды Марис Эдуардович предложил режиссёру возвращаться домой вместе. У Лиепы была роскошная машина иностранной марки – подарок зарубежных почитателей таланта великого танцора. Когда машина остановилась у одного из домов Суворовского (Никитского) бульвара, милиционер, стоявший поблизости, от удивления раскрыл рот. Но как только машина отъехала, всё внимание стража порядка обратилось на вышедшего из неё Доценко. Сухо козырнув, милиционер потребовал предъявить документы. После чего начал качать права: кто был за рулём? Из какой страны? Как режиссёр очутился в иностранной машине?

Но не успел блюститель законности отвести душу, как с громким визгом, двигаясь задним ходом, перед ним остановился так раззадоривший его лимузин. Марис Эдуардович высунулся наружу и недовольно спросил:

– В чём дело, капитан?

– А вам какое… – недовольно начал тот, но, взглянув на Лиепу, мгновенно распылился в улыбке: – Извините, вы можете дать автограф моей супруге, Тамаре? Она вас так любит, товарищ… – он запутался на мгновение и неожиданно закончил: – Товарищ Спартак!

Лиепа усмехнулся и спросил, на чём капитан хочет получить автограф. Тот суетливо вытащил книжечку квитанций для штрафа и протянул артисту. «Тамаре от Спартака!» – написал Марис Эдуардович.

Довольный милиционер вытянулся по стойке смирно, приложил руку к козырьку фуражки и так стоял, пока машина не скрылась из виду. Потом повернулся к Доценко:

– Позвольте проводить вас до подъезда?

За считаные минуты грозный представитель власти преобразился в угодливого лакея. «Господи, как въелась в душу русского человека рабская психология», – с тоской подумал молодой режиссёр.

Режиссёр не обижался. Виктор Николаевич Доценко после съёмок шёл домой, на Большую Бронную. У Никитских ворот его остановила молодая симпатичная девушка.

– Здравствуйте, как давно я вас не видела! Почему вы к нам не заходите?

– Здравствуйте, – несколько растерянно произнёс режиссёр: девушка была ему незнакома.

– Не узнали? – обиделась та. – Я – Марина, ассистент по актёрам у… – и назвала довольно известную фамилию.

Доценко как раз недавно виделся с этим человеком. Поэтому улыбнувшись сказал:

– Не вызываете, вот и не видимся.

– Господи, столько раз звонила вам, но никто не отвечает.

У режиссёра радостно ёкнуло сердце: неужели хотят предложить роль?

– Может, у вас телефон изменился? – допытывалась девушка.

Ну конечно, изменился. Ведь он недавно переехал с Кутузовского проспекта. Радостно подтвердил:

– Да, сейчас у меня другой телефон.

Девушка открыла блокнот, чтобы записать новый телефонный номер, и аккуратно вывела: Андрей Миронов…

Всё сразу стало на своё место: обозналась, да ещё эти совпадения! Разочарование было обоюдным, но по крайней мере неоскорбительным для Доценко, который по этому случаю говорил:

– Меня путали с Олегом Далем, часто принимали за Гунара Цилинского, но за Андрея Миронова – впервые, и, вы догадываетесь, ни в одном случае я нисколько не обижался.

Вот и всё. Как-то в середине тридцатых годов артист МХАТа Г. Конский провожал писателя М. А. Булгакова домой. Шли по заснеженной Москве с Арбатской площади по Гоголевскому бульвару и Сивцеву Вражку в Нащокинский переулок.

Пересекли площадь, и Михаил Афанасьевич неожиданно остановился перед памятником Гоголю. Задрав голову, долго смотрел в лицо монумента. Потом молча обошёл памятник, всматриваясь в барельефы героев гоголевских творений.

Бульвар прошли молча. У входа в переулок внимание Конского привлёк большой рекламный щит с названием новой кинокартины, и он решился прервать молчание, несколько тяготившее его:

– Скажите, Михаил Афанасьевич, почему вы не пишете для кино? У вас это, наверно, замечательно бы получилось.

– И это было, Гриша, – отозвался Булгаков, – всё было… Но мне кажется иногда, что я стреляю из какого-то загнутого не в ту сторону ружья… Вот, кажется, прицелюсь, всё в порядке, думаю – попаду в яблочко… Бац! И не туда… Пули ложатся где-то рядом… Не туда.

Помолчал, о чём-то думая. Потом рассказал попутчику о своих отношениях с «Совкино», о звонке оттуда:

– Михаил Афанасьевич, почему бы вам не написать для нас сценарий? Этакую, знаете ли, смешную комедию…

– Что вы? – отвечаю я. – И некогда мне сейчас… пьесу я дописываю… Да и вообще как-то не думал о работе в кино.

– А мы поможем, – послышался из трубки ласковый голос, – вы только напишите нам что-нибудь… ну, несколько страничек. Не сценарий, а либретто, что ли. Да даже не либретто, а заявочку просто – про что идёт речь, какие персонажи, место действия… А уж мы разовьём. Додумаем, так сказать.

– Да я не знаю, – отвечаю я.

– А вы подумайте, – продолжает любезный голос, – мы вам позвоним через денёк-два.

И тут произошло чудо: буквально через пару часов после этого разговора Булгакова осенила идея сценария, и он набросал его план. А в обещанный срок ему снова позвонили:

– Ну как, Михаил Афанасьевич? Как заявочка?

– Придумал.

– Так быстро?

– Да.

– Ну, так мы пришлём курьера. Сегодня-то не сможем, а вот дня через два-три обязательно. А вы напечатайте её на машинке в трёх экземплярах.

– Да чего же печатать? – говорю я, – вы вот послушайте, я вам сейчас расскажу. А вы мне ответите – нужно ли на машинку или нет.

– Слушаю, – говорит любезный голос.

– Значит, дело обстоит так. Сгорел в одном провинциальном городке зоопарк. А зверей, которые остались целы, решили расселить по квартирам тех людей, у которых есть свободная площадь. Вот и вселили одному ответственному работнику удава. А там, оказывается, в доме такая атмосфера, что удав не выдержал, на третий день уполз. Вот и всё.

В трубке наступила тягостная тишина. Затем послышался растерянный голос:

– М-да… интересно… очень интересно… Вы вот что… вы на машинку пока погодите, а мы дня через два-три позвоним и тогда обо всём договоримся. Ну вот и всё, Гриша.

– Как всё? – изумился артист.

– Всё, это уже с полгода как было. Так никто и не звонил. Вот. А вы говорите – кино…

На этом разговор оборвался, так как был неприятен писателю, не обделённому самолюбием и талантом.

М. А. Булгаков

Однажды. В годы Гражданской войны беспризорные наводнили столицу. По ночам они скрывались в подвалах домов, на чердаках, в сараях, в помещениях неработавших мастерских и фабрик, в трамвайных парках и паровозных депо. Словом, везде, где могли найти место, защищённое от непогоды. Днём эти пасынки общества высыпали на улицы, наглядно являя горожанам всю неприглядность социального устройства общества.

Встречи с малолетними изгоями радости, конечно, не приносили, особенно людям чувствительным, с легко ранимой психикой и тонкой натурой. Одну из них (встреч) наблюдал писатель Ю. Райзман:

– Однажды, проходя по Страстному бульвару, я увидел, как Есенин слушал песенку беспризорного, которому можно было дать на вид и пятнадцать лет, и девять – так было измазано сажей его лицо. В ватнике с чужого плеча, внизу словно обгрызанном собаками, разодранном на спине, с торчащими белыми клочьями ваты, а кое-где просвечивающем голым посиневшим телом, – беспризорный, аккомпанируя себе деревянными ложками, пел простуженным голосом:

Позабыт, позаброшен,С молодых юных летЯ остался сиротою,Счастья в жизни мне нет!

Поэт не сводил с мальчика глаз. Некоторые из прохожих узнавали Есенина, останавливались и наблюдали за ним. Лицо Сергея Александровича было сурово, брови нахмурены, фигура напряжена. А беспризорник пел:

Эх, умру я, умру я,Похоронят меня,И никто не узнает,Где могилка моя.

Мальчик между тем откинул полу ватника, обнажив левую всю в ссадинах ногу, и стал на коленке выбивать ложками глухую дробь. Зрители замерли. Есенин полез в карман за носовым платком, достав его, приложил к глазам, вытер лоб. При этом он уронил перчатку, но не заметил этого. Кто-то из толпы поднял её и подал поэту. А мальчик пел:

И никто на могилкуНа мою не придёт.Только ранней весноюСоловей пропоёт.

Спрятав ложки в прореху ватника, беспризорный с протянутой рукой стал обходить слушателей. Подавали крохи: горстку пшена, щепотку соли, обмылок… Всё это исчезало в поле ватника. Есенин сунул в руку мальчика пачку керенок. Тот поглядел на обесцененные ассигнации и сказал:

– Спасибо, дяденька! Ещё спеть?

– Не надо, – ответил Сергей Александрович, смахивая набежавшую слезу. Что ему была незатейливая песня неизвестного автора – он сопереживал горе и невзгоды её исполнителя. А песня? Да почти каждое стихотворение поэта было песней – лиричной по форме и душераздирающей (как и его время) по сути:

Там теперь такая ж осень…Клён и липы в окна комнат,Ветки лапами забросив,Ищут тех, которых помнят.Их давно уж нет на свете.Месяц на простом погостеНа крестах лучами метит,Что и мы придём к ним в гости,Что и мы, отжив тревоги,Перейдём под эти кущи.Все волнистые дорогиТолько радость льют живущим…

Как истинно русский человек, поэт был отзывчив и жалостлив. Беспризорники постоянно привлекали его внимание. Сохранились воспоминания Бенеславской ещё об одном эпизоде из жизни Есенина, связанном с его отношением к малолетним изгоям общества:

«Идём по Тверской. Около Гнездниковского восемь-десять беспризорников воюют с Москвой. Остановили мотоциклетку. В какую-то „барыню“, катившую на лихаче, запустили комом грязи. Остановили за колёса извозчика, задержав таким образом автомобиль. Прохожие от них шарахаются, торговки в панике, милиционер беспомощно гоняется за ними, но он один, а их много.

– Смотрите, смотрите, – с радостными глазами кричит Сергей Александрович, – да они всё движение на Тверской остановили и никого не боятся. Вот это сила. Вырастут – попробуйте справиться с ними. Посмотрите на них: в лохмотьях, грязные, а всё останавливают и опрокидывают на дороге. Да это ж государство в государстве, а ваш Маркс о них не писал».

И целый день рассказывал всем об этом государстве в государстве.

Беспризорникам Есенин посвятил стихотворение «Русь бесприютная»:

Я только им пою,Ночующим в котлах,Пою для них,Кто спит порой в сортире.О, пусть ониХотя б прочтут в стихах,Что есть за нихОбиженные в мире.

Маяковский работает. Одесситка Е. Ю. Хин послужила художнику Е. Кибрику моделью при иллюстрации им романа Р. Роллана «Кола Брюньон». В июне 1926 года она знакомила с родным городом В. В. Маяковского, который возвращался из Америки в Москву, а в сентябре их роли поменялись.

В столице посещала музеи и выставки, а жила у знакомых в Большом Афанасьевском переулке, соседствующем с Гоголевским бульваром. Там она и встретила Маяковского:

– Идя по пустому, осыпанному неживыми сентябрьскими листьями бульвару, он стал рассказывать, что в детстве ему особенно нравилась одна книга, на картинках которой он видел высокого, худого и совсем не страшного рыцаря, восседавшего на костлявой лошади. Позади коня на ослике, касаясь земли ногами, плёлся такой смешной, такой толстый и маленький человечек.

Сразу поняв, что поэт говорит о героях Сервантеса, Евгения не просто слушала Маяковского, а как она говорила, внимала ему:

– Владимир Владимирович рассказывал, как мальчиком сделал себе меч, пику и латы и отправился странствовать. Он воевал с ветряными мельницами и одним взмахом меча сносил голову вместе с короной у Карла Великого. Он защищал бедных и преследовал богатых. С непередаваемой усмешкой иронии и грусти он очень мягко добавил: «И сейчас делаю то же!»

В следующий раз Евгения увидела Маяковского на Страстном бульваре. Она ускорила шаг, чтобы догнать его, но, почти поравнявшись с ним, притормозила. По походке поэта, по руке, отпечатывавшей ритм, она поняла, что он работает. Девушка тут же вспомнила, что Маяковский не раз говорил о своей способности работать на улице, в вагоне, в сутолоке редакции. Евгении посчастливилось увидеть это воочию:

– Мимо текли озабоченные москвичи, привыкшие к его необычайной фигуре. Владимир Владимирович в широком светлом пальто, в кепи с большим козырьком, то ускоряя, то замедляя шаг, движется по аллее, бормоча новую, только что пришедшую на ум строфу. Наконец он останавливается, вынимает книжку и что-то наскоро заносит туда. Я останавливаюсь перед ним, охваченная жадным любопытством.

Но любопытство тут же сменилось отчаянием: Евгения увидела затуманенные глаза поэта и поняла, что прервала какую-то его мысль, сбила ритм слагавшейся строки стихотворения. Но вот минута неузнавания, показавшаяся девушке вечностью, сменилась кивком поэта и предложением разделить его досуг. Это было счастье.

…До 1930 года Е. Ю. Хин, большая почитательница творчества Маяковского, ещё несколько раз встречалась с ним. Каждая из этих встреч была событием в её жизни. Человек наблюдательный и творческий, Евгения Юрьевна оставила потомкам яркий психологический портрет Владимира Владимировича:

«Мы все знали великолепного поэта, блестящего оратора, остроумнейшего человека, но, „взрываясь над суетнёю мышиной“, появлялось и другое лицо Маяковского. Он бывал и подавленным, и угрюмым. И это нисколько не умаляет его образа вожака в революции.

Я помню его судорожное вышагивание по московским улицам.

Я не могу забыть его тоскливых глаз, его горечи…

Были периоды, когда ему трудны были люди, всё раздражало. Утомляли поездки, друзья, собственные стихи. Ему не хотелось ни с кем разговаривать и вместе с тем мучительно было одиночество.

Были минуты, когда он мне казался беспризорным…

И над всем этим – скрытность, неумение жаловаться, поза превосходного благополучия, трогательное прикрытие настроений грусти, тоски, огромного одиночества…

Только люди, хорошо его знавшие, понимали, как этот „грубый“, „плакатный“ Маяковский умел быть тёплым, ласковым, легко ранимым. Я часто думала, что этот великолепный внешне, эстрадный человек зачастую был забралом, за которым скрывалась очень ранимая, отзывчивая и нежная душа».

Можешь ты это понять? В начале 1920-х годов в Кривоколенном переулке находилась редакция первого советского толстого журнала «Красная новь». Туда захаживали многие писатели, бывал и В. П. Катаев. Этот длинный и изломанный переулок переходит в другой – Архангельский. В нём и произошла первая встреча Валентина Петровича с тем, кого он про себя называл Королевичем.

– Я ещё с ним ни разу не встречался. Со всеми знаменитыми я уже познакомился, со многими подружился, с некоторыми сошёлся на «ты». А с Королевичем – нет. Он был в своей легендарной заграничной поездке с прославленной на весь мир американской балериной – босоножкой. Изредка доносились слухи о скандалах, которые время от времени учинял русский поэт в Париже, Берлине, Нью-Йорке, о публичных драках с эксцентричной американкой, что создавало на Западе громадную рекламу бесшабашному крестьянскому сыну, рубахе-парню, красавцу и драчуну с загадочной славянской душой. Всё во мне вздрогнуло: это он!

Да, как понял читатель, это был С. А. Есенин. И начинающий писатель, конечно, не упустил случая представиться очередной знаменитости.

– Мы назвали себя и пожали друг другу руки. Я не ошибся. Это был он. Но как на первый взгляд был не похож на того молодого крестьянского поэта, самородка, образ которого давно уже сложился в моём воображении.

Перед Катаевым предстал молодой мужчина, одетый по последней парижской моде, в новой фетровой шляпе, несколько скрывавшей лицо.

– Из-под этой парижской шляпы, – вспоминал Валентин Петрович, – на меня смотрело лицо русского херувима с пасхально-румяными щёчками и по-девичьи нежными голубыми глазами.

Пожимая руку Сергея Александровича, Катаев сказал, что полюбил его поэзию с 1916 года, когда впервые прочитал его стихотворение о лисице:

На раздробленной ноге приковыляла,У норы свернулася в кольцо.Тонкой прошвой кровь отмежевалаНа снегу дремучее лицо.Ей всё бластился в колючем дыме выстрел,Колыхалася в глазах лесная топь.Из кустов косматый ветер взбыстрилИ рассыпал звонистую дробь…

– Вам понравилось? – оживился Есенин. – Теперь мало кто помнит мою «Лисицу». Всё больше восхищаются другим, – и с затаённой грустью, с заметным осуждением себя сегодняшнего прочитал: «Плюйся, ветер…».

Невесело усмехнулся и добавил:

– Ну и, конечно, «с бандитами жарю спирт…».

Пока Валентин Петрович объяснялся Есенину в любви, тот с явным удовольствием смотрел на него, понимая, что так может говорить только художник с художником. При этом он не упустил возможности ответить любезностью на любезность:

– А я, – сказал Сергей Александрович, – прочитал в «Накануне» замечательный рассказ «Железное кольцо», подписанный вашей фамилией. Стало быть, будем знакомы.

Они ещё раз обменялись рукопожатиями и с этой минуты стали говорить друг другу «ты». Знакомство отметили в ближайшем трактире. Отмстили хорошо, но Есенин, как всегда переборщил. Положив голову на мокрую клеёнку стола, он бормотал:

– И какую-то женщину сорока с лишним лет называл своей милой…

Наблюдая за ним, Катаев думал: «Днём – херувим, к ночи – алкаш, льющий искренние детские слёзы». Валентин Петрович, мягко говоря, был смущен и в голове его роились нехорошие мысли, которые, по его признанию, скоро оправдались.

Кстати, к району Чистых прудов и подошло наше повествование.

Дом любимой. Между Архангельским переулком и Покровской улицей проходит Потаповский переулок. Это название он получил по имени предполагаемого строителя церкви Успения в Котельниках, или на Покровке (до 1923 года переулок и назывался по этому храму – Успенским). От Чистопрудного бульвара его отделяют две линии домов – самого переулка и бульвара.

Переулок связан с именем Б. Л. Пастернака, о чём «скромно» умалчивается в энциклопедии «Москва» (в статье, посвящённой Борису Леонидовичу) и в книге Сергея Романюка «Из истории московских переулков». Поэт в нём не жил, но часто по нему хаживал и бывал в квартире 18 дома № 9. Эти скромные «апартаменты» занимала семья О. В. Ивинской, последней любви Бориса Леонидовича.

Поэт не был ловеласом, и чувство, поглотившее его на склоне лет, было не только светлым, но и мучительным, о чём он писал в романе «Доктор Живаго», наделяя его героя чертами своего характера: «Идеи „свободной любви“, слова вроде „прав и запросов чувства“ были ему чужды. Говорить и думать о таких вещах казалось ему пошлостью. В жизни он не срывал „цветов удовольствия“, не причислял себя к полубогам и сверхчеловекам, не требовал для себя особых льгот и преимуществ. Он изнемогал под тяжестью нечистой совести».

О. В. Ивинская

Ивинская работала переводчицей в редакции журнала «Новый мир». Туда в октябре 1946 года Борис Леонидович принёс первую часть «Доктора Живаго». По ковровой дорожке приёмной навстречу ему шагнула сотрудница редакции в беличьей шубке. Она была на редкость хороша – ладная, гармонично сложенная, золотые волосы, большие светлые глаза, музыкальный голос. Пастернак был покорён с первого взгляда. Не осталась равнодушной к поэту и Ольга Всеволодовна.

– Это был такой требовательный, такой оценивающий взгляд, такой мужской взгляд, – говорила она позднее, – что ошибиться было невозможно: пришёл человек, единственно необходимый мне, тот самый человек, который, собственно, уже был со мною. И это потрясающее чудо.

Ивинская попросила автограф. Борис Леонидович пошутил:

– Как это интересно, что у меня ещё остались поклонницы! – и уже серьёзно: – У меня книги сейчас почти все розданы. Но я вам найду.

В одну из первых прогулок с Ольгой Всеволодовной Пастернак спросил:

– Хотите, я подарю вам эту площадь?

Она хотела – это была Пушкинская площадь.

Тогда же Борис Леонидович говорил Ивинской:

– Вы не поверите, но я – такой, каким вы меня видите сейчас, старый, некрасивый, с ужасным подбородком, – но я был причиной стольких женских слёз.

Ивинскую тоже Бог не обидел поклонниками: из-за неё покончили самоубийством оба её мужа, отцы её детей. Измен с её стороны не было, но чувство вины перед почившими осталось, о чём она и поведала Борису Леонидовичу после его объяснения, исписав целую тетрадь. Искренность любимой поразила Пастернака. Ирина Емельянова, дочь Ольги Всеволодовны, говорила позднее:

– Очень живо представляю себе, как обескураживающе подействовала на Бориса Леонидовича эта её доверчивость, открытость и сколько Лара во второй части романа[28] обязана материнской тетрадочке: отчаянностью, доверием судьбе, всё перекрывающей жалостью.

Свои первые впечатления о любимой Пастернак выразил в стихотворении «Без названия»:

Недотрога, тихоня в быту,Ты сейчас вся огонь, вся горенье,Дай запру я твою красотуВ тёмном тереме стихотвореньяПосмотри, как преображенаОгневой кожурой абажураКонура, край стены, край окна,Наши тени и наши фигуры.Ты с ногами сидишь на тахте,Под себя их поджав по-турецки.Всё равно, на свету, в темноте,Ты всегда рассуждаешь по-детски.Замечтавшись, ты нижешь на шнурГорсть на платье скатившихся бусин.Слишком грустен твой вид, чересчурРазговор твой прямой безыскусен.Пошло слово «любовь», ты права.Я придумаю кличку иную.Для тебя я весь мир, все слова,Если хочешь, переименую.Разве хмурый твой вид передастЧувств твоих рудоносную залежь,Сердца тайно светящийся пласт?Ну так что же глаза ты печалишь?

Вскоре прогулки влюблённых переместились из окрестностей Пушкинской площади в Потаповский переулок. Обитатели 18-й квартиры отнюдь не приветствовали их.

– Уже давно, – вспоминала Ирина, – до наших детских ушей долетают суровые суждения бабушки о невозможном, немыслимом ни с какой точки зрения романе матери с женатым человеком («Моих лет!» – восклицает бабушка). Для нас[29] не секрет и её вечерние дежурства на балконе, когда между рядов лип нашего двора долго бродят две фигуры – одна из них мать. Прощающиеся уходили во внутренний двор – бабушка перемещалась к другому окну, и всё это до тех пор, пока громкий, рокочущий на весь переулок голос Бориса Леонидовича – «Посмотрите, какая-то женщина хочет выброситься с шестого этажа!» – не отгонял её от наблюдательного пункта.

О романе, проходившем между тёмными силуэтами старых лип, вещали и другие сигналы:

– Время от времени наша крохотная квартирка оглашалась призывными стуками – стучали по радиатору ниже этажом наши соседи, счастливые обладатели телефона, вызывая мать. Стукнув в ответ по вздувшейся от военной сырости стенке, мама мчалась вниз. Возвращалась нескоро, с лицом отсутствующим, погружённая в себя. В этих слухах, стуках, поглядываниях прошёл первый год романа.

На второй год Борис Леонидович наконец-то был приглашён в дом любимой, к его приходу готовились: на столе – невиданное дело – коньяк и шоколадные конфеты; Ирина разучивает с матерью стихи Пастернака: «Дрожат гаражи автобазы…», в которых не может понять ни слова. Мать нервничает. Но вот наконец и он.

– Девять лет – возраст, когда вполне возможно точно запомнить и описать впервые увиденного человека, – полагала позднее И. И. Емельянова. – Однако я не помню, каким увидела Бориса Леонидовича весной 1947 года, осталось общее впечатление чего-то необычного: гудящий голос, опережающий собеседника, это знаменитое «да-да-да-да», смуглость, чернота волос, странный африканский профиль, смесь араба и его коня.

Представление Ивинской поэта семье проходило в последний день второго месяца весны: «Весенний день тридцатого апреля…». Пастернак произвёл на родителей Ольги Всеволодовны вполне положительное впечатление, но скандалы, связанные с ним, продолжались.

– Увы, приём не принёс мира в наш дом, бурлящий скрытыми страстями, которые до меня, девятилетней, доходили глухими подземными толчками. Прошёл год, бурный и странный, мать часто рыдала в своей комнате, взрывалась, в деда, милого бедного моего деда, которого мы с Митькой без памяти любили, летели ложки и чашки, когда он начинал подшучивать над стихами Бориса Леонидовича. Бабка осталась непримиримой; её всё не устраивало: и то, что Борис Леонидович женат, а у матери двое детей, и надо подумать об их обеспечении – нужен муж; и то, что он старше мамы намного, и то, что всё «не как у людей».

Родители бушевали, а «молодые» ловили каждую минуту близости. В сентябре 1949 года Пастернак писал в стихотворении «Осень»:

Я дал разъехаться домашним,Все близкие давно в разброде,И одиночеством всегдашнимПолно всё в сердце и природе.И вот я здесь с тобой в сторожке.В лесу безлюдно и пустынно.Как в песне, стёжки и дорожкиПозаросли наполовину.Теперь на нас одних с печальюГлядят бревенчатые стены.Мы брать преград не обещали,Мы будем гибнуть откровенно.Мы сядем в час и встанем в третьем,Я с книгою, ты с вышиваньем,И на рассвете не заметим,Как целоваться перестанем.Ещё пышней и бесшабашнейШумите, осыпайтесь, листья,И чашу горечи вчерашнейСегодняшней тоской превысьте.Привязанность, влеченье, прелесть!Рассеемся в сентябрьском шуме!Заройся вся в осенний шелест!Замри или ополоумей!Ты так же сбрасываешь платье,Как роща сбрасывает листья,Когда ты падаешь в объятьеВ халате с шёлковою кистью.Ты – благо гибельного шага,Когда житье тошней недуга,А корень красоты – отвага,И это тянет нас друг к другу.

А в следующем месяце случилась беда – арест Ивинской. Её семья осталась почти без средств существования. «Дед» (М. Н. Костенко), взявший опеку над детьми, получал 66 рублей как инструктор сапожного дела в доме инвалидов. В основном жили за счёт Пастернака.

– Настоящим нашим опекуном стал Борис Леонидович, – свидетельствовала Ирина. – После свершившегося несчастья бабушка примирилась с нереспектабельным маминым романом. Борис Леонидович стал для неё источником существования, первые годы – главным, а после смерти деда – единственным. Ему мы обязаны бедным, но всё-таки человеческим детством, в котором можно вспомнить не только сто раз перешитые платья, но и ёлки, подарки, новые книги, театр. Он приносил нам деньги.

Постановление об аресте Ивинской гласило: «Установлено, что проявляла антисоветские настроения, а также настроения террористического характера. Кроме того, отец в 1918 году перешёл на сторону белых, мать репрессирована в 1941 году. На основании изложенного – арестовать Ивинскую О. В.».

Это был удар по Пастернаку и второе предупреждение. Первое было сделано в 1948 году, когда под нож пустили отпечатанные тома его «Избранного». Поэт не внял и писал сестре Ольге Фрейденберг: «Я уже стар, скоро, может быть, умру, и нельзя до бесконечности откладывать свободного выражения настоящих своих мыслей».

Речь шла о романе «Доктор Живаго». В органах знали о нём, так как Пастернак читал отдельные главы у друзей, а 23 января 1947 года заключил договор на его издание с редакцией журнала «Новый мир». Ничего хорошего для себя от выхода этого романа власти не ожидали, и следователи изматывали Ивинскую бесконечными допросами:

– Охарактеризуйте политические настроения Пастернака. Что вам известно о проводимой им вражеской работе, проанглийских настроениях и изменнических намерениях.

– Его нельзя отнести к категории антисоветски настроенных людей, изменнических намерений у него не было. Он всегда любил свою Родину.

Через пять месяцев стало известно, что заключённая беременна. Следователи сделали решающую попытку добиться от Ольги Всеволодовны нужных показаний, объявив ей, что Пастернак арестован, обещали дать свидание с ним.

И однажды, сказав, что она сейчас увидит своего любовника, надзиратель повёл Ивинскую по бесконечным подземным коридорам Лубянки. Шли долго и наконец оказались в… морге. Ольга Всеволодовна с ужасом смотрела на трупы, прикрытые холстиной, но поднять её не решалась. Надзиратель закрыл дверь и ушёл, а бедная женщина вскоре потеряла сознание.

Очнулась Ивинская в тюремной больнице, где узнала, что у неё на нервной почве был выкидыш. На этом следователи угомонились и передали её дело в суд. Обвинительное заключение гласило: «Показаниями свидетелей вы изобличаетесь в том, что систематически охаивали советский общественный и государственный строй, слушали передачи „Голоса Америки“, клеветали на советских патриотически настроенных писателей и превозносили творчество враждебно настроенного писателя Пастернака».

То есть ни по одному пункту Ольга Всеволодовна признательных показаний не дала, и судили её по наговорам «свидетелей».

Родные и Пастернак знали о беременности заключённой и переживали за судьбу ещё не родившегося ребёнка (о его гибели им не сообщили). Поэтому когда Бориса Леонидовича вызвали на Лубянку, он прихватил с собой одеяльце для ребёнка. Вместо него следователь вывалил перед «враждебно настроенным писателем» горку его книг, подаренных Ивинской и изъятых при её аресте. Приговор Ольге Всеволодовне был относительно мягким (по тем временам) – пять лет лагерей строгого режима.

– С осени 1950 года, – говорила Ирина, – в нашу жизнь прочно входит маленькая поволжская республика Мордовия, Борис Леонидович тоже пишет в эту «весёлую» страну письма, но больше открытки – из соображений конспирации – от имени бабушки. Так и подписывается – «твоя мама».

Не забывал Пастернак и детей любимой (даже в острейших ситуациях). Осенью 1952 года у него случился первый инфаркт. Поэта привезли в Боткинскую больницу и пять часов держали в приёмном покое. Там он нацарапал на клочке бумаги записку М. К. Баранович, первой читательнице и переписчице многих его произведений, чтобы она достала тысячу рублей (указав, как и у кого) и отнесла их по такому-то адресу. «По нашему адресу», – уточняла дочь Ольги Всеволодовны.

…Весной 1953 года Ивинская вернулась в Москву по первой амнистии, проведённой после смерти Сталина. И всё началось сначала. Борис Леонидович регулярно наведывался в дом 9/11 по Потаповскому переулку, пока его не сразил второй инфаркт. После выздоровления встречи с Ольгой Всеволодовной проходили (не считая общественных мест) на Чистопрудном бульваре, так как Пастернак не мог подняться на шестой этаж в квартиру номер 18, которая была для него хотя и не первым, но любимым домом.

Учительница. С начала 1950-х годов Инесса Малинкович преподавала английский язык в 612-й средней школе. Она любила детей, и они отвечали ей тем же; с одной из девочек даже дружила. Это была Ирина Емельянова, дочь О. В. Ивинской, последней любви Б. Л. Пастернака. Как-то Ирина принесла в школу миниатюрное оксфордское издание Шелли с дарственной подписью поэта.

– Ого, – сказала учительница, – какие у вас друзья!

– А что? – спросила Ирина с вызовом. – Хорошие!

Малинкович согласилась с оценкой ученицы, и Емельянова говорила позднее:

– Это был уже диалог посвящённых. В то время моя мама за эту дружбу уже который год была в лагере[30], Борис Леонидович был предметом оголтелой травли, и я, признаваясь своей учительнице в подобном знакомстве, открывала тайный кусок своей личной жизни, за которую боялась. Но она одобрила меня, и с этой минуты кончилось моё детское одиночество.

И началась дружба с человеком высокой культуры и обширных знаний. После окончания занятий Ирина часто провожала учительницу в Фурманный переулок, где та жила. Запомнилось зимнее время года:

– Мы шли вдоль Чистых прудов, мимо катка, над которым заливалась Шульженко, горели заснеженные фонари, катилась весёлая, для меня тогда недосягаемая жизнь, и Инна настоятельно допрашивала: «А какие стихи вы любите? Гумилёва? Светлова? Ну, это всё побрякушки». Она читала мне другие, «настоящие» – Тютчева, Баратынского, Батюшкова. С её голоса я узнала эту поэзию. Её глазами увидела живопись – сначала в скромных чёрно-белых альбомчиках, потом в музеях. С её голоса узнала музыку.

К дому в Фурманном подходили в сумерки. Падал тяжёлый серый снег; это нравилось обеим, и, отвечая на немой вопрос ученицы, Инна говорила:

– Да, я тоже очень люблю, когда идёт снег. Так устаёшь от всяких видов человеческой деятельности, так радуешься, что вот происходит что-то, не зависящее от человека, – снег, дождь, метель.

…Любимой учительнице И. И. Емельянова посвятила очерк «О дудочнике с Фурманного переулка», в котором писала: «Она была из нашего круга – восторженная поклонница поэзии Бориса Леонидовича, моя наставница и подруга». И это трогает: многие ли из бывших школьников помнят своих учителей и отдают им должное? Нет. Это, к сожалению, нехарактерно для нас, что и отразил К. Г. Паустовский в пронзительном по задушевности рассказе «Простите нас!», к которому мы и отсылаем читателей.

На дворе была «оттепель». Под таким названием в историю нашей страны вошёл период правления первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР Н. С. Хрущёва. Для будущего мастера исторического детектива В. В. Лаврова он стал временем «отсидки» в мордовских лагерях, поэтому эта пора для него отнюдь не благоухала весенними радостями.

…1 августа 1960 года двадцатишестилетний спортсмен несся по Чистопрудному бульвару в редакцию «Вечерней Москвы», куда его обещали взять штатным сотрудником. Это была его давняя мечта, безжалостно оборванная случаем.

Несколько опередив Валентина, у обочины тротуара остановилась чёрная «Волга». Из машины выскочили три крепких парня и окружили спортсмена (Валентин весьма успешно занимался боксом):

– Ваша фамилия Петров?

Лавров отмахнулся:

– Нет, вы ошибаетесь.

На «бугаёв», как назвал их Виктор, это не произвело никакого впечатления. Его затолкали в машину и повезли. Минут через десять Валентин был уже на Большой Лубянке, у начальника следственного отдела полковника Борисенкова. Кабинет заполняли мужчины в тёмных пиджаках и белых рубахах, при галстуках. И это несмотря на страшную жару на улице.

Валентина поставили у торца стола лицом к хозяину кабинета. Борисенков, человек крупный и постоянно улыбающийся, пророкотал:

– Валентин Викторович, признавайтесь сами во всём – легче будет. Чистосердечное признание, оно, знаете, смягчает вину.

Глядя на радостное, счастливое выражение лица полковника, Лавров, ошарашенный случившимся, решил, что с ним шутят и привезли на Лубянку, чтобы посоветоваться по какому-нибудь вопросу, связанному с боксом. Поэтому в тон Борисенкова ответил:

– Двоих замочил, трупы закопал!

– И где закопал? – уши Борисенкова зашевелились.

– Да у вас под окном, – прошептал Виктор.

Люди в кабинете весело загоготали, а полковник, оскорблённо дёрнув головой, произнёс:

– Да вы юморист, Валентин Викторович! Не зря фельетоны пишете. Посидите у нас, серьёзней станете, – и сделал знак рукой. – Уведите задержанного.

Через неделю после ареста начались допросы, которые сводились к тому, чтобы подследственный дал на себя показания в антисоветской агитации. Конечно, Валентин был не без греха (впрочем, как и каждый советский человек): любил анекдоты, в разговорах с друзьями не стеснялся в негативной оценке некоторых сторон нашей жизни, отдавал должное «забугорным» порядкам. На бытовом уровне это не считалось чем-то из ряда вон, а на политическом – статья 58–10 Уголовного кодекса. Поэтому его надежды на то, что случилась ошибка, что чекисты быстро поймут свою опрометчивость и с извинениями отпустят его, не оправдались.

Следователю не составило большого труда составить «обвиниловку», в которой говорилось: «Лавров, ведя неправильный образ жизни, стремился к обеспеченной жизни, но не трудовой, легкой жизни; посещал рестораны, преклонялся перед Западом, всем своим обликом, одеждой, причёской добивался сходства с американцами, увлекался западной джазовой музыкой. Во время хоккейного матча СССР – США болел за американцев…»

Образ подследственного, «нарисованный» следователем, конечно, не вписывался в советскую действительность, но состава преступления в этом не было, и тем не менее – четыре года лагерей. Суд признал, что Лавров «допускал враждебные выпады против членов КПСС, хотел уехать на Запад и хотел написать антисоветскую книгу». Последней даже придумали (не поленились) название – «25 лет в кандалах коммунизма».

…В воспоминаниях писателя этот эпизод его жизни рассказывается с некой лихостью, с юмором; и это даёт повод усомниться в его достоверности. Но нет – было! Вот выписка из труда академика А. Н. Яковлева «58–10. Надзорные производства Прокуратуры СССР по делам по антисоветской агитации и пропаганде»: «Лавров В. В. (1935 года рождения, русский, образование высшее, двукратный чемпион СССР по боксу, г. Москва) в 1960–1961 гг. среди своего окружения ругал советскую действительность, коммунистов, хвалил жизнь в США, высказывал изменнические настроения: говорил о своём желании уехать в Америку».

А кто до последнего дня СССР не ругал эту самую действительность? Потребовалась четверть века либерально-демократических «преуспеваний», чтобы более объективно оценить канувшую в Лету эпоху. Словом, если бы молодость знала, если бы старость могла…

Откровения на Цветном. В юношеские годы будущая знаменитость В. В. Лавров[31] серьёзно занимался боксом в спортивном обществе «Локомотив». И вот как-то тренер В. В. Павленко, остановив взгляд из-под нависших седых бровей на Валентине, спросил:

– Лавров, скажи-ка, кто написал справедливые слова: «Подожди немного, отдохнёшь и ты»?

– Лермонтов!

– Думаешь? Пусть будет так, хотя я считал, что это сделал председатель профкома, который путёвки в дом отдыха выдаёт.

Шутка предшествовала объявлению о том, что спортзал закрывается на ремонт. Это создавало проблему: куда идти, где заниматься? Задумавшись, Валентин шёл по улице Казакова. При повороте направо, к площади Земляного Вала, нос с носу столкнулся с тренером из «Динамо» И. Л. Миклашевским.

– Ты, братец, пешеходов с ног сбиваешь, – остановил его Игорь Львович. – О чём задумался?

Валентин охотно поведал о своих трудностях.

– А не хочешь в «Строитель»? База отличная – Дворец тяжёлой атлетики на Цветном бульваре около цирка.

Валентин обрадовался – близко к дому: четверть часа на троллейбусах «Б» и «10». А Миклашевский продолжал:

– Поезжай. Там старший тренер – Николай Николаевич Карцев. Скажи, что я направил тебя. Жалеть не будешь.

Карцеву паренёк приглянулся – был старателен и упорен, первые же проведённые им бои обнадёживали. Как-то после занятий шли вместе по Цветному бульвару, и тренер спросил:

– Вот тебя когда-то прислал ко мне Миклашевский. А знаешь ли ты, что было время, когда Игоря направил в Берлин сам Сталин? И приказал ликвидировать Гитлера.

Конечно, Валентин этого не знал, и Карцев поведал ему следующее:

– Игорь мне сказал, что он под видом предателя перешёл линию фронта, добрался до Берлина и там, как бы это сказать, крепко подружился с любовницей Гитлера Евой Браун. Игорь – парень молодой, в сорок втором году ему было двадцать четыре года, атлет, не то что хлюпик Гитлер, манеры аристократические. Как такого не полюбить! Миклашевский стал амурным соперником Гитлера. И ещё подружился с самим Максом Шмелингом.

Последний был славой и гордостью Германии: знаменитый тяжеловес, чемпион мира по боксу среди профессионалов. Он боксировал с Миклашевским и был в восхищении от его техники; подарил Игорю свой портрет с надписью: «От чемпиона, сражённого русским чемпионом». Эта оценка Шмелинга служила разведчику визитной карточкой для завязывания нужных знакомств (ему пожимал руку фельдмаршал Герман Геринг, ближайшее лицо к Гитлеру).

Словом, всё шло хорошо, и вдруг из Москвы поступил приказ: «Намеченная операция отменяется». Пришлось срочно ретироваться из Берлина.

…Не вдаваясь в детали рассказа Карцева, отметим главное: заговор был, и Миклашевский в нём участвовал. Но всё было намного сложнее и без той лихости, с которой пишет об этом Лавров.

Исполнение задания Москвы затянулось до 1944 года, когда стали известны сепаратные переговоры союзников с крупными чинами Германии о смещении Гитлера и заключении мира. С целью предотвратить эту политическую сделку Сталин отдал приказ об отмене уже подготовленной операции – с Гитлером союзники ни на какие соглашения идти не собирались.

И ещё. Игорь Львович Миклашевский был сыном актрисы Камерного театра Августы Миклашевской, музы Сергея Есенина. Поэт посвятил ей цикл замечательных стихотворений: «Пускай ты выпита другим…», «Ты такая же простая, как все». «Мне грустно на тебя смотреть…», «Ты прохладой меня не мучай», «Вечер чёрные брови насопил…», «Заметался пожар голубой…».

Заметался пожар голубой,Позабылись родимые дали.В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить.Мне бы только смотреть на тебя,Видеть глаз злато-карий омут,И чтоб, прошлое не любя,Ты уйти не смогла к другому.Я б навеки забыл кабакиИ стихи бы писать забросил.Только б тонко касаться рукиИ волос твоих цветом в осень.Я б навеки пошёл за тобойХоть в свои, хоть в чужие дали…В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить.

Стихи, посвящённые Миклашевской, относятся к 1923 году. Её сыну Игорю было тогда пять лет. Он как-то заболел, и у его постели сидели мать и великий поэт, целомудренно держа любимую за руку. К Августе Есенин испытывал трепетное чувство, в котором не было ничего от характерного для него несколько приземлённого отношения к женщинам:

Пускай ты выпита другим,Но мне осталось, мне осталосьТвоих волос стеклянный дымИ глаз осенняя усталость.

Судьба. Земляной Вал – самая протяжённая улица Садового кольца, она тянется от площади Цезаря Куникова до Таганской. Возникла в 1820-х годах на месте Земляного вала. Из памятников старины на ней надо отметить городскую усадьбу Усачёвых-Найдёновых «Высокие горы» (дом 53), возведённую по проекту архитектора Д. И. Жилярди при участии А. Г. Григорьева.

На Земляном Валу находятся театр «Камерная сцена», комплекс зданий Театра на Таганке и «Содружество актёров Таганки». На этой улице жили: С. Я. Маршак, Д. Ф. Ойстрах, С. С. Прокофьев, В. П. Чкалов, К. Ф. Юон, авиаконструктор В. М. Петляков и академик А. Д. Сахаров.

Улица (как и все другие) за два века своего существования исхожена и изъезжена миллионами москвичей, но мы ничего не знаем, о чём они говорили и думали в этом хаотичном движении. Но вот в 2013 году вышла книга Н. М. Кушнерёвой «Избранное», в которой мы находим эпизод, связанный с Земляным Валом. Героиня повести Натальи Михайловны «Москва, Стромынка, 32» Ольга выходит с молодым человеком из Театра на Таганке, и тот спрашивает, понравился ли ей спектакль «Час пик». «Очень», – отвечает девушка и продолжает:

Жизнь у Натальи Михайловны сложилась неплохо: получила высшее образование, была счастлива в замужестве, стала писательницей. Но это внешне, а внутренне она пережила такие удары судьбы, при которых человек не может быть счастлив. В детстве её бросила мать, в зрелые годы – потеряла мужа и сына. И, наконец, как многие из нас, она потеряла могучую и справедливую страну – Советский Союз, а потому спрашивает в своей повести «Стромынка, 32»:

– Это можно назвать жизнью? Когда разлучился радоваться, потому что нет радости, разучился смеяться, потому что плакать хочется. Когда со страхом включаешь телевизор, то думаешь, что ещё для нас придумает в конец обезумевшая власть, чтобы показать тебе твоё ничтожество? А ты, сколько бы ни думал, так и не можешь понять, в чём заключается твоя вина, за что тебя пропускают через многочисленные унижения. И дети наши страдают, потому что успели вырасти порядочными людьми, а сегодня быть человеком чести смерти подобно. Теперь это называется «быть лохом».

Неприятное соседство. В Москве второй половины XIX столетия жили многие из потомков A. C. Пушкина. Это известно. Но мало кто знает, что в старой столице обитали и их антиподы – носители фамилии убийцы поэта.

В трехтомном издании «Московский некрополь», выпущенном великим князем Николаем Михайловичем, читаем: «Дантес, Алексей Григорьевич, умер 12 мая 1895 года».

Имя Григорий созвучно Георгию, а последнее имеет французский аналог – Жорж. То есть отцом Алексея Григорьевича был Жорж Дантес, человек с фамилией, для России нетипичной и неудобной. Жил этот искатель счастья и чинов в нашей стране в 1833–1837 годах. Когда же и при каких обстоятельствах мог он обзавестись здесь сыном?

10 января 1837 года блестящий кавалергард женился на весьма непривлекательной, да к тому же ещё и беременной фрейлине императрицы Екатерине Гончаровой, родной сестре супруги A. C. Пушкина. В марте Екатерина родила. Дантес в это время был уже за границей. Вскоре к нему присоединилась и суженая.

Новорождённый получил фамилию официального отца, но сыном Дантес его на считал. В 1852 году супруга, навязанная ему III отделением канцелярии Его Величества, умерла, и «заботливый папаша» тут же спровадил 15-летнего Алексея в Россию, к его родственникам Гончаровым. Вскоре А. Г. Дантес оказался в Москве.

Жил Алексей Григорьевич на Новинском бульваре в доме провизора Александра Витальевича Орлицкого. У него было две дочери – Мария и Надежда. Обе танцевали в балете Большого театра. Первая – с июля 1875 года, вторая – с февраля 1877-го. Сценическая деятельность младшей окончилась 9 мая 1877 года.

А. Г. Дантес умер в возрасте 58 лет, был похоронен на Ваганьковском кладбище. С бароном Георгом Геккерном (бывшим Дантесом), невольно прикрывшим грех его матери, никогда не встречался и не переписывался. Жизнь Алексея Георгиевича прошла тихо и незаметно. Сознавая неприязненное отношение общества к самому звуку его фамилии, он, как сказали бы сейчас, старался «не высовываться».

Злополучный бастард мучился от сознания чудовищной вины своего названого отца. А Геккерн-Дантес всю жизнь бахвалился своим «подвигом». Мерзавцам, как известно, везёт. Кстати, он даже пережил своего приёмыша, скончавшись через полгода после него в богатстве и почёте.

Единственная. Как-то театральный художник Василий Командерков в компании С. Есенина и В. Шершеневича засиделся в кафе «Стойло Пегаса» на Тверской. Была уже ночь, когда Есенин вдруг вспомнил о своих детях и захотел увидеть их. Сопровождать его на Новинский бульвар согласился художник.

Костя и Таня жили с матерью, З. Н. Райх, вышедшей к тому времени замуж за режиссёра В. Э. Мейерхольда, который и открыл «гостям» дверь квартиры. После настойчивых просьб Есенина ему показали спящих малюток. Расцеловав их, он тихо покинул чужой дом и потом долго сидел на скамейке бульвара. «Сергей Александрович говорил, – писал позднее Командерков, – что очень любит своих детей, и задавал вопросы: как так могло случиться, что дети не с ним».

…Сына Зинаида Николаевна родила 20 марта 1920 года. Позвонила мужу и спросила, как назвать его. Предложил Константином. Посмотреть на сына не пришёл, и Райх ещё долго оставалась в Доме матери и ребёнка. К Есенину она не возвратилась.

Случай свёл супругов на Ростовском вокзале. Зинаида Николаевна ехала в Кисловодск, и её увидел А. Б. Мариенгоф. Райх попросила его:

– Скажите Серёже, что я еду с Костей. Он его не видел. Пусть зайдёт, глянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Есенин сначала заупрямился:

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

Но Анатолий Борисович уговорил его:

– Пойди, скоро второй звонок. Сын ведь.

Пошёл, нахмурив брови; Зинаида Николаевна распеленала ребёнка.

– Фу! Чёрный! – вырвалось у Сергея. – Есенины чёрными не бывают…

– Серёжа!

Райх отвернулась к окну, плечи её вздрогнули.

– Ну, Анатолий, поднимайся, – и Есенин лёгкой, танцующей походкой вышел из вагона. Отец!

Как это было свойственно большинству людей, свои недостатки и прегрешения поэт списывал на других, жаловался Августе Миклашевской:

– Анатолий всё сделал, чтобы поссорить меня с Райх. Уводил меня из дома, постоянно твердил, что поэт не должен быть женат. Развёл меня с Райх, а сам женился и оставил меня одного.

При этом Есенин умолчал о том, что сам просил Мариенгофа помочь ему расстаться с Райх, говорил ему:

– Не могу я с Зинаидой жить, вот тебе слово, не могу… говорил ей – понимать не хочет, не уйдёт, и всё, ни за что не уйдёт… вбила себе в голову: «Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу». Скажи ты ей, Толя, что есть у меня другая женщина…

– Что ты, Серёжа!

– Эх, милый, из петли меня вынуть не хочешь… петля мне любовь.

З. Н. Райх с детьми

Великий поэт оказался неспособным на глубокое чувство к женщине: быстро увлекался и быстро, до неприязни к вчерашнему идолу, остывал. Эту метаморфозу своих чувств так объяснял профессору И. Розанову:

– Обратите внимание, что у меня почти совсем нет любовных мотивов. Моя лирика жива одной большой любовью – любовью к родине. Чувство родины – основное в моем творчестве.

Звучит, конечно, красиво, но не очень убедительно: любовь к женщине и любовь к родине очень даже совместимы. И по-видимому, прав Мариенгоф, говоривший:

– Кого же любил Есенин? Больше всего он ненавидел З. Н. Райх. Вот её, эту женщину… которую он ненавидел больше всех в жизни, её – единственную – он и любил.

Есть, конечно, и другие точки зрения по этому вопросу, но вчитайтесь в «Письмо к женщине», в нём всё: и любовь, и родина, и муки поэта, раздвоенность его внутреннего состояния:

… Любимая!Меня вы не любили.Не знали вы, что в сонмище людскомЯ был как лошадь, загнанная в мыле,Пришпоренная смелым ездоком.Не знали вы,Что я в сплошном дыму,В развороченном бурей быте.С того и мучаюсь, что не поймуКуда несёт нас рок событий…… Любимая!Я мучил вас,У вас была тоскаВ глазах усталых:Что я пред вами напоказСебя растрачивал в скандалах.Но вы не знали,Что в сплошном дыму,В развороченном бурей бытеС того и мучаюсь,Что не пойму,Куда несёт нас рок событий…… Простите мне…Я знаю: вы не та. Живёте выС серьёзным, умным мужем;Что не нужна вам наша маета,И сам я вамНи капельки не нужен.Живите так,Как вас ведёт звезда,Под кущей обновлённой сени.С приветствием,Вас помнящий всегдаЗнакомый ваш             Сергей Есенин

Всё взяли. 19 августа 1997 года Евгений Евтушенко шёл на высочайший приём. При приближении к Белому дому внимание поэта привлекла молодая пара с покупкой. Они тащили зеркало в овальной раме из карельской берёзы. Когда краснощёкая пара запихивала зеркало в новенькое «вольво», у ног Евтушенко что-то звякнуло. Он нагнулся и поднял золочёную пуговицу с буквой V, оторвавшуюся от клубного пиджака.

Отдавая пуговицу владельцу зеркала, Евгений спросил:

– Где это вы такое оторвали?

– Да вон в том доме, у одного писателя… А я его в школе когда-то проходил… Вот оно как всё перекувырнулось…

– А у этого писателя ничего старинненького не осталось?

– Мы что, дураки? Мы всё уже взяли…

«Они уже всё взяли… Они уже все взяли…» – повторял поэт, ровно шесть лет назад выступавший с балкона Белого дома перед двухсоттысячной толпой в поддержку того, к кому спешил сейчас на приём. Того, кто развалил великую державу, опустил Россию до уровня стран третьего мира и ввергнул её народ в беспросветную нищету.

Зачем спешил «первый» поэт России к её новому владыке? Об этом он скромно умолчал в своих солидных (по объёму) воспоминаниях «Волчий паспорт». А кто это «они», через год после него разъяснил советский эмигрант Эдуард Тополь. В конце сентября 1998 года в еженедельнике «Аргументы и факты» было опубликовано его открытое письмо к Б. А. Березовскому и «остальным олигархам». Оно составлено в форме интервью и размышлений писателя. Вот его первый вопрос:

– Есть российское правительство – Ельцин, Кириенко, Фёдоров, Степашин. Но главный кукловод имеет длинную еврейскую фамилию – Березовско-Гусинско-Смоленско-Ходорковский и так далее. Впервые за тысячу лет с момента поселения евреев в России мы получили реальную власть в этой стране. Что вы собираетесь сделать с этой страной? Уронить её в хаос нищеты и войн или поднять из грязи?

То есть для Тополя, как представителя еврейства, истинными правителями России были не Ельцин и иже с ним, а названные им лица. Березовский не отрицал этого, но несколько ограничил роль соплеменников в текущем дне бывшей Страны Советов:

– Знаете… Мы, конечно, видим, что финансовая власть оказалась в еврейских руках, но с точки зрения исторической ответственности мы на это никогда не смотрели.

– Почему? – удивился писатель. – Если все или почти все деньги этой страны оказались в еврейских руках?

Вопрос этот был риторическим: обоим было понятно, что при фиктивности официальной власти надо было сначала овладеть финансовыми потоками, то есть кровеносной системой страны. При этом, конечно, шло фантастическое обогащение тех, кто стоял у истоков этих потоков, «рулил» их движением. Беседа олигарха и писателя происходила через месяц после дефолта, обрушившего финансовую систему России, и Тополь боялся социальных потрясений в стране:

– Россия таки ухнула в финансовую пропасть и стоит сейчас в одном шаге от кошмара социального безумия.

А потому, полагал Эдуард Тополь, дело евреев, всех евреев, не обогащаться, не использовать слабость страны в корыстных целях, а всячески помогать ей.

– Сегодня народ, среди которого мы живём, в настоящей беде, – говорил писатель. – В стране нищета, хаос, отчаяние, голод, безработица, мародёрство чиновников и бандитов. Так скиньтесь же, чёрт возьми, по миллиарду или даже по два, не жидитесь и помогите этой нации на её кровавом переходе от коммунизма к цивилизации. И скиньтесь не только деньгами – скиньтесь мозгами, талантами, сноровкой, природной и божьей сметливостью; употребите всю силу, волю, власть и богатство на спасение России из пропасти.

Конечно, это была маниловщина чистой воды. Но для нас стенания порядочного человека ценны тем, что он честно указал на то, кто правил бал в высших кругах России в лихие 90-е годы канувшего в Лету столетия. Изменилась ли ситуация с тех лет, читатель может судить по списку нежелательных лиц, опубликованному Вашингтоном в канун наших последних президентских выборов. Кто эти «всё взяли», там названы пофамильно[32].

Мечта нумизматов. Валентин Викторович Лавров, будущий король исторического детектива, жил в доме 3б по Садово-Черногрязской улице. К окончанию школы судьба свела его с недавним обитателем Магадана, его тёзкой. Это был мужчина лет тридцати пяти, высокого роста, впалой грудью и неестественно длинными пальцами.

Тёзка привлёк внимание юнца умением ловко отбивать чечётку. Заметив это, Валентин предложил научить его своему искусству, а потом втянул и в игру в карты:

– Учись, пока я жив; на кичу сядешь – пригодится.

Для начала Валентин дал подростку возможность выиграть десять рублей, и, когда тот собрался уйти от греха подальше, удержал его.

– У меня рыжие богата есть, – заявил он, вытащив из брючного кармашка часы жёлтого металла. – Вишь, проба – двадцать карат, золотые, «Павел Буре». Ставлю за двенадцать рублей.

– Что так дёшево? – удивился Лавров.

– Я азартный! Как припрёт охота, хоть с аэроплана без парашюта прыгай. Ну, хватит петюкать, я сдаю.

Через пять минут подросток проиграл все деньги и ещё пятьдесят рублей, каковых и не видал в своей короткой жизни. Лавров был в отчаянии, а магаданский сиделец добивал его:

– Это знаешь, что такое? Закон тайги: пика в горло тому, кто карточный долг зажулит. Платить надо!

И тут подростка осенило: червонец! Золотой червонец, найденный во дворе Хомутовского тупика. Предложил его шулеру за сто рублей. Тот потащил Лаврова в Орликов переулок:

– Пойдём, в подъезде около молочной зубной лепила, ну доктор. Если определит, то возьму за сотню. Главное, хвостом не бей. Ну не звони об этом.

Неудалый игрок сбегал домой за монеткой и передал её Валентину; тот сунул червонец в карман брюк, и в дороге, вынимая носовой платок, обронил. На этот раз его «компаньон» не сплоховал – ногой подвинул монету в яму асфальта.

У вывески «Стоматолог Шварцман» Валентин обнаружил пропажу и стал обыскивать тёзку:

– Ты взял? Нету! Полусотню свою (сдачу) не получишь! – и ожесточённо размахивая руками, пошёл прочь.

Лавров, вновь обретя монету, заинтересовался ею. На червонце было изображение Николая II и надписи на французском языке. «Почему по-французски?» – недоумевал подросток.

…Прошло тридцать пять лет. Как-то один из приятелей пригласил Валентина Викторовича на день рождения сына, которому исполнился год. Недолго думая тот решил осчастливить друга – отдал ему золотой червонец:

– Вот, твоему малышу на зубок!

Прошло ещё несколько лет. Лавров приобрёл известность и вошёл в круг незаурядных людей; среди них был Борис Ставровский, доктор математических наук, председатель секции московских нумизматов. Его и спросил Валентин Викторович о монете, владельцем которой был четыре десятилетия, и услышал в ответ:

– Это одна из пробных монет, отпечатанных к 300-летию Дома Романовых. О ней мечтают все нумизматы мира, собирающие россику. Её даже в каталогах не найти. Один экземпляр хранится в коллекции английской королевы. Стоит она… сколько запросите, но не менее пятисот тысяч долларов.

Узнав это, Лавров попытался вернуть злополучный подарок, но приятель исчез. По-видимому, раньше него узнал цену щедрости друга.

Охотник. Это случилось в год 800-летия Москвы, а рассказал об этом В. Катанян спустя ровно полвека.

В тот далёкий 1947-й он, студент, был, конечно, неравнодушен к девушкам. И вот как-то одна из его сокурсниц, Арина, сама попросила молодого парня о встрече. В то время это было необычно, дико. Катанян сильно удивился, но пришёл.

То, что он услышал от Арины, поразило его ещё больше. Молодые люди ходили у Красных ворот и, хотя рядом никого не было, разговаривали шёпотом. Арина поведала приятелю историю знакомой женщины, у которой время от времени покупала заграничные вещи. Тогда это считалось криминалом и каралось очень и очень строго. Но не это тревожило студентку. Женщина, Тамара, неожиданно стала предметом домогательств всесильного Берии, о котором в народе ходили страшные слухи. Узнать такое было уже само по себе неприятно, но опять-таки не это растревожило девушку.

– Слушай, Васюк, – говорила Арина, – однажды Тамара стояла возле магазина на Смоленской, где её должны были подхватить, а я шла мимо. Остановилась и стала с нею говорить о тряпках, а она какая-то нервная, смотрит мимо – это до меня потом дошло. Вдруг говорит: «Ну ладно, мне пора, потом созвонимся». И юркнула в машину, которая резко затормозила. Я немного опешила, потом подумала: «Откуда у неё хахаль с машиной?» – и пошла по своим делам.

Спокойно пошла, не подозревая о том, что в те считанные секунды, когда остановилась машина, решалась её судьба. Опытным глазом ловеласа Берия мгновенно оценил достоинства девушки и потребовал от Тамары, чтобы та в следующий раз привела подругу. Вот так, ни больше ни меньше!

– Какой ужас! – искренне удивился Катанян.

– Катастрофа! – согласилась девушка и продолжала: – Но я ничего этого ещё не знала. На той неделе Томка звонит и говорит, что у неё для меня есть американское платье. Я как угорелая помчалась, и она под строжайшим секретом всё рассказала и передала желание Берии. Вот тебе и американское платье! Что мне делать, Васюк?

Конечно, подручные Лаврентия Павловича доложили шефу, что Арина является падчерицей деверя члена Политбюро ЦК ВКП(6), живёт в Доме правительства на улице Серафимовича. Это создавало определенные трудности, что ещё больше распалило страсть самца, непривычного к чьему бы то ни было сопротивлению. Тамаре он наказал:

– Скажи ей, что нет ничего такого, чего я не мог бы исполнить для неё, я достану со дна морского всё, что она захочет!

Арина училась в Институте востоковедения. Специализировалась по Китаю. Учебника по китайскому языку не было, и она потребовала таковой от Берии. Катаняну объяснила:

– Его на русском языке не существует, он никогда не издавался. Он его не сможет достать ни на каком морском дне!

– Ума палата! – возмутился приятель. – Ведь это Берия, и для него нет ничего невозможного. Велит написать и напечатать в три дня. И тогда тебе придётся расплачиваться своим телом.

Эти слова оказались пророческими. И свои воспоминания об этом эпизоде жизни Катанян закончил так: «И мы замолчали, подавленные её легкомыслием и моей логикой. А через три дня ее вызывают в деканат и вручают пакет. И она видит – извольте радоваться – русско-китайский учебник, изданный в 1884 году!»

Весна была так хороша. Апрель 1883 года, Великий пост. На крышах домов таял снег. Извозчики разъезжали кто на санях, кто на колёсах. Дворники долбили на мостовых заледенелые глыбы. В Московском училище живописи, ваяния и зодчества прошли последние экзамены. И. И. Левитан получил серебряную медаль за живопись, К. А. Коровин – за рисунок. На радостях друзья решили зайти к А. П. Чехову, который жил в гостинице «Восточные номера».

Это были самые захудалые меблированные комнаты. У «парадного входа», чтобы плотнее закрывалась дверь, к ней были подвешены три кирпича. Гостиница находилась недалеко от Московского училища живописи, ваяния и зодчества – на углу Дьяковской и Садовой-Спасской.

Номер Чехова – на первом этаже. У него были гости – студенты-однокурсники. В комнате сильно пахло табаком. На столе стоял самовар, лежали калачи и колбаса, было и пиво. На диване лежали тетрадки с записями лекций – Антон Павлович готовился к экзаменам на врача. Левитан и Коровин сказали о полученных ими медалях.

– Что же, на шее будете носить? Как швейцары? – спросил один из студентов.

– Нет, их не носят, – ответил Левитан. – Это просто так… Даётся в знак отличия при окончании школы.

– Как на выставках собаки получают, – ёрничает студент.

Студенты были завзятыми спорщиками и нападали на Чехова:

– Если у вас нет убеждений, – то вы не можете быть писателем.

– У меня нет убеждений, – отвечал Антон Павлович.

– Кому нужны ваши рассказы? К чему они ведут? В них нет ни оппозиции, ни идеи. Развлечение и только.

– И только, – соглашался Чехов.

– А почему вы, позвольте вас спросить, подписываетесь Чехонте? К чему такой китайский псевдоним?

Антон Павлович засмеялся, а студент продолжал:

– А потому, что когда вы будете доктором медицины, то вам будет совестно за то, что вы писали без идеи и без протеста.

– Вы правы, – отвечал Чехов, продолжая смеяться, и вдруг предложил:

– Поедемте-ка в Сокольники. Прекрасный день. Там уже цветут фиалки. Воздух, весна.

По Садовой-Спасской шли пешком и продолжали спорить.

– Как вы думаете? – говорил Левитан. – Вот у меня тоже так-таки никаких идей. Можно ли быть художником или нет?

– Невозможно, – отвечал один из оппонентов, – человек не может быть без идей.

– Но вы же крокодил! – возмутился Исаак. – Как же мне теперь быть? Бросить?

– Бросить.

В разговор вмешался Чехов.

– Как же он бросит живопись? Нет! Исаак хитрый, не бросит. Он медаль на шею получил. Ждёт теперь Станислава. А Станислав – это не так просто. Так и называется: «Станислав, не бей меня в морду…».

Художники смеялись, студенты сердились, а Левитан продолжал донимать их вопросами:

– Какая же идея, если я хочу написать сосны на солнце, весну?

– Позвольте… сосна – продукт, понимаете? Продукт стройки. Понимаете? Дрова – народное достояние. Это природа создаёт для народа. Понимаете? Для народа…

– А мне противно, когда рубят дерево, – возражал Исаак. – Они такие же живые, как и мы, и на них поют птицы. Они, птицы, лучше нас. Я пишу и не думаю, что это дрова. Это я не могу думать. Но вы же крокодил!

– А почему это птицы певчие лучше нас? – негодовал студент.

– Это и я обижен, – вмешался Чехов. – Исаак, ты должен это доказать.

– Потрудитесь доказать, – обрадовался поддержке писателя студент.

– Глупо это! – отрезал Левитан.

…У Красных ворот сели на конку. До Сокольников путь был неблизкий: Каланчёвская – Краснопрудная – Сокольническое шоссе. В дороге внимание пассажиров привлёк Левитан. Одна мещанка протянула ему пасхальное яйцо:

– Съешь, красавчик. Батюшка мой помер. Нынче сороков. Помяни его.

Исаак спросил, как звали преставившегося, чтобы помянуть его.

– Да ты што, красавчик, нешто поп? – удивилась баба. – Звали родителя Никита Никитич… А как семинарию окончишь, волосы у тебя будут хороши. Приходи в Печатники. Анфису Никитишну все знают. Накормлю. Небось голодные, хоша учёные.

Чехов смеялся, студенты были серьёзны; в них чувствовалась какая-то придавленность, неумение и нежелание отдаться светлой минуте жизни. Даже великолепие природы не расшевелило их. «А лес был таинственно прекрасен. В лучах весеннего солнца верхушки сосен красноватыми огнями сверкали на глубоком тёмно-синем небе. Весна была так хороша!»

Меценат. С. И. Мамонтов (1841–1918) был крупным предпринимателем и создателем Мамонтовского кружка, в который входили крупнейшие художники рубежа XIX–XX веков. По его же инициативе в старой столице появилась Частная русская опера.

Савва Иванович владел имением Абрамцево по Ярославской железной дороге, а в Москве – домом 6 на Садовой-Спасской улице. Туда как-то зашёл молодой художник К. А. Коровин. Его появление в апартаментах промышленника оказалось очень кстати: Мамонтову принесли небольшой увесистый тюк.

– У меня есть к вам просьба, – обратился Савва Иванович к художнику. – Вам сейчас подадут лошадь. Будьте добры, отвезите тюк в правление, вы знаете, на Ярославскую дорогу, и передайте его Анатолию Ивановичу. Это ценные бумаги. А оттуда проедете к себе, захватите краски, холст. А я должен съездить в банк. Возвращайтесь назад сюда – поедем в Абрамцево.

Тюк Коровин передал брату Саввы Ивановича и вернулся на Садовую-Спасскую. Мамонтов предложил ему наскоро закусить и спросил:

– А вы знаете, что вы отвезли?

– Нет.

– Деньги. Десять миллионов.

– Что же вы мне не сказали?

– Вы бы не повезли, испугались. Я бы и сам не повёз.

– Чьи же это деньги?

– Государства, казны. Взнос по постройке Архангельской дороги[33].

– Отчего же артельщики не повезли?

– Мало ли что могло быть, а вас никто не знает. В голову не придёт.

Довольный благополучно завершившейся операцией, Мамонтов поехал отдыхать. На Ярославском вокзале Коровин имел возможность наблюдать за отношением к нему персонала вокзала:

– Я заметил, как любили Савву Ивановича простые служащие, носильщики, кондуктора, начальник станции. Он имел особое обаяние. Никогда не показывал себя надменным хозяином, не придирался, не взыскивал, со всеми был прост. По многу лет люди служили в его учреждениях. Он не сказал мне никогда ни про кого плохо. Если были трения, он отвечал иронией.

Железная дорога Москва – Ярославль – Архангельск первый десяток километров идёт параллельно современному проспекту Мира и Ярославскому шоссе. И Мамонтов обратил на это внимание художника:

– Видите шоссе? Оно на Троице-Сергия. Это место памятно мне. Давно, когда ещё был мальчишкой, я пришёл сюда[34] с отцом. Тут мы с ним сидели у шоссе и считали идущих к Троице-Сергию богомольцев и подводы, идущие с товарами. Каждый день отец заставлял меня приходить сюда по утрам, считать, сколько пройдёт и проедет по дороге. Отец хотел узнать, стоит ли строить железную дорогу. Тогда в Пушкине, я помню, не было никаких дач. Глухие леса…

В разговоре незаметно прошло время. В Абрамцеве застали И. Е. Репина, В. М. Васнецова, В. А. Серова. Вскоре подъехали и другие художники из Мамонтовского кружка; общительным и любознательным человеком был Савва Иванович. И конечно, знающим: окончил Институт корпуса гражданских инженеров в Петербурге, учился на юридическом факультете Московского университета; хорошо разбирался в искусстве (театр, живопись).

Была зима, было счастье. В 1917 году Е. Ланг и её супруг, адвокат Аронсберг, жили на Сухаревской площади в доме с зелёной мозаикой на фронтоне. Из окон своей квартиры Евгения наблюдала сутолоку площади; это давало ей материал как художнику. Как-то на этой площади она встретила старого знакомого – художника Д. Д. Бурлюка, от которого узнала о предстоящем выступлении в Политехническом музее В. В. Маяковского.

Владимира Владимировича Ланг знала с 1911 года по школе-студии П. И. Келина как большого фантазёра, и ей было интересно увидеть поэта. Но встречаться с ним она не собиралась. Поэтому оделась скромно и сидела в самых верхних рядах. Выступление поэта, бывшего совсем недавно совершенно безызвестным, произвело на Евгению ошеломляющее впечатление:

– Прошёл этот вечер с неописуемым успехом, с неописуемым; Маяковский был совершенно блестящ. Зал ревел от удовольствия. Яблоку некуда было упасть. После окончания на нём висели люди буквально гроздьями, он подписывал им программы или что там ему давали.

Бурлюк, по-видимому, сказал Маяковскому о встрече с Ланг, и после окончания вечера поэт стоял у выхода из музея, кого-то высматривая. Увидев Ланг, рванулся к ней:

– Женечка, наконец я вас опять встретил.

Ланг была женщиной уравновешенной, не очень-то поддающейся эмоциям, поэтому ответила спокойно:

– Да, Володя, годы прошли. Я должна сказать, что вы на меня довольно большое произвели впечатление.

То, что случилось далее, Евгения назвала позднее «непозволительной вещью». Непозволительной для её темперамента, для её натуры – она забыла про подругу, с которой пришла на вечер:

– Забыла про Людмилу и вспомнила, когда с Маяковским где-то по улице шла. А Людмила мне потом говорила: «Вы оба как сомнамбулы пошли. Ни на что не оглянулись и пошли куда-то».

Заходили в кафе «Сиву» на Неглинной, гуляли по улицам, потом Маяковский проводил Евгению до Сухаревской, к её дому. А затем началось то, что удивляло художницу впоследствии:

– И как это бывает в юности, почему-то на следующий день мы встретились опять. И потом встретились опять. И стали встречаться каждый день. И как-то за чашкой кофе у меня дома Володя говорит: «Я тебя любил, когда ещё был мальчишкой. Я тебя всё ещё люблю, конечно». И тогда я поняла, что я на это отвечаю. И на следующий день я сказала мужу, что я с ним развожусь.

Интересна реакция на это решительное заявление адвоката Аронсберга:

– Знаешь что, останемся друзьями. Это увлечение долго не продлится, за ураган замуж не выходят.

…Минули осень и зима, наступила ранняя весна 1918 года, и в одной из газет Ланг прочитала маленькую заметку о возвращении из Петрограда в Москву Брика и его супруги. Зная о маниакальной привязанности Маяковского к Лиле Юрьевне, Евгения решила внести ясность в свои отношения с поэтом. Женщина решительная, она, как говорится, поставила вопрос ребром:

– Володя, я очень просто покончила со своими личными делами. Я совершенно свободна. Теперь твоё дело решать твою и нашу судьбу.

– Я с ними расстаться не могу, – был ответ Маяковского, на который последовало жёсткое заявление Ланг:

– Я понимаю, и я ухожу из твоей жизни. Не будет ни сцен, ни слёз, ни упрёков. Ну, была зима, было каких-то восемь месяцев. Было счастье. Не в каждой человеческой жизни это бывает.

– Но ведь они приезжают завтра. Сегодняшний день ещё наш, – попробовал оттянуть разрыв Маяковский. Евгения не пошла на это:

– Знаешь, Володя, я сейчас храбрая, а вот буду ли я храбрая завтра – я не знаю. И я предпочитаю всё покончить вот сейчас. Будь счастлив. Не бойся никаких упрёков, не бойся слёз. Было хорошо – за хорошее спасибо.

Показательно для характеристики обоих, как они провели ночь: Ланг работала, а Маяковский «страдал»; мучился от сознания, что ему так решительно дали от ворот поворот. Под утро, в три часа, не выдержал и позвонил на Сухаревскую:

– Ты что делаешь?

– Рисую.

– Что рисуешь?

– Череп, который мы с тобой вместе ходили покупать.

– Всё равно я тебя жду. Я всё равно тебя буду всегда ждать.

– Володя, всё сказано. Ты выбор сделал, и я его приняла. Будь счастлив.

…Удивительная женщина! Не только мужественная, но и благодарная. В воспоминаниях о поэте она писала о своей связи с ним: «Маяковский умел, когда хотел, давать счастье».

Евгения Ланг (1890–1973) прожила долгую и плодотворную (как художник) жизнь. На закате своих дней она написала четыре портрета Маяковского – человека, по существу сломавшего её жизнь.

Под сенью Сухаревой башни. Был февральский день 1929 года. Городской шум тонул в мягком снегу. Зима уже растеряла свой блеск и вяло доживала положенные сроки. Но признаков весны, радостно отдающихся в сердце, ещё не было.

Сухарева башня

Молодой человек стоял на тротуаре, напротив громады башни, и ждал, когда можно будет перейти улицу. Неожиданно рядом оказался мужчина в пальто с добротным меховым воротником. Неуловимым движением он вытащил из-за пазухи красную книжечку и, развернув её, указал глазами на надпись. Молодой человек успел разобрать: «Государственное политическое управление».

По телу разлилась предательская слабость. Беспомощно оглянулся. С другой стороны стоял второй мужчина, двойник первого – с таким же скуластым, мясистым лицом, с бесцветными колючими глазам… так же одетый.

К тротуару подъехали высокие одиночные сани. Молодого человека посадили в них. Один из агентов поместился рядом. Лошадь крупной рысью понесла седоков вверх по Сретенке, на Лубянку.

Арест занял буквально несколько секунд. Размышляя об этом уже далеко немолодым человеком, опытный лагерник говорил:

– Всё произошло настолько быстро и буднично, что сознание моё не успело перестроиться. Я не полностью понимал, что не просто вот еду по московской улице, как если бы я нанял лихача прокатиться, а уже опустилась между мною и прохожими – возможностью остановиться у киоска, зайти в магазин, заговорить с кем хочу – невидимая преграда. И люди на тротуарах не видели ничего особенного в санях с двумя седоками в штатском, не могли предположить, что у них на глазах вершится воскрешённый постыднейший обычай – рождённое произволом и самовластием Слово и Дело!

Так под сенью Сухаревой башни начался крестный путь писателя Олега Васильевича Волкова, который он образно назвал «Погружение во тьму». Во тьму безвременья и беззакония, неизмеримого страдания и циничного попрания элементарнейших норм человеческого бытия.

Обменялись рецензиями. Между Садовой-Сухаревской и Рождественским бульваром находится сеть Сретенских переулков. В одном из них, последнем, в конце 1930-х годов находилась редакция «Литературной газеты». В ней, в отделе критики, работал Л. Финк, друживший со студентом Литературного института К. Симоновым. Константин часто заходил к приятелю с женой Атой Типот, дочерью известного драматурга, автора нашумевшей пьесы «Свадьба в Малиновке».

После окончания рабочего дня Финка все трое выходили на улицу. По переулку спускались к Цветному бульвару, с него попадали на Петровский, а с последнего – на одноимённую улицу. На Петровке тогда было кафе «Красный мак», в котором приятели подолгу засиживались. Финк вспоминал:

– Очень хороши были эти прогулки, заполненные стихами, обсуждением редакционных дел и зачастую тревожных политических новостей. Время было сложное, но молодость оказывалась сильнее любых невзгод. Мы беззаветно любили литературу, радостно принимали жизнь и уверенно заглядывали за кромку настоящего. Каждый из нас троих мечтал о больших делах, о будущих книгах.

Как-то Симонов попросил друга, вручив ему рукопись:

– Пожалуйста, прочитайте и скажите всё, что думаете.

Финк дал письменный отзыв на рукопись, но он не сохранился, и по прошествии многих лет он говорил:

– Так я стал одним из первых, кто познакомился с поэмой «Ледовое побоище». Поэма вызвала у меня чувство благодарности. Я сказал какую-то высокую фразу, примерно так: «Вы написали именно то, что должен написать поэт нашего поколения». Не забылось, как после этих слов громко вздохнул Симонов. Он был в ту пору очень внимателен к оценке своей работы, взволнованно ждал каждого отзыва. Потом ему будут не в диковинку и грубые разносы, и несправедливые упрёки, и шумные похвалы. Тогда у него ещё не было запаса прочности, он ждал, волновался и верил. Слушал меня внимательно, не возражал, иногда переспрашивал. В нашем разговоре он ценил, видимо, только то, что помогало дальнейшей работе. А похвальные эпитеты, как любой другой человек, он слушал с удовольствием, но тут же интересовался чем-нибудь другим, более полезным. Разговор о «Ледовом побоище» в марте 1938 года оказался последним в нашей молодости.

С апреля этого года Финк семнадцать лет находился в местах, весьма удалённых от столицы, и, конечно, не по своей воле. Получив свободу, вернулся к литературной деятельности. Первую свою статью послал главному редактору журнала «Новый мир» K. M. Симонову. Константин Михайлович ответил пространным письмом; отвергнув работу друга молодости, тем не менее ободрил его: «Хотя мне Ваша статья и не особенно понравилась, но при всём том я хочу отметить, что написана она квалифицированно, что писать Вы не разучились; как говорится, перо у Вас есть. Не огорчайтесь, что первый блин комом. Черкните мне, что делаете сейчас и что собираетесь писать дальше».

Строго, но принципиально обошёлся с бывшим товарищем лауреат шести Сталинских премий. И вчерашний зэк не обиделся, принял критику мэтра и был благодарен Константину Михайловичу за поощрение:

– Симонов безошибочно угадал, что мне прежде всего хотелось услышать именно эти слова: «Писать Вы не разучились, перо у Вас есть».

Полюбил горе. Март 1882 года. Снег просел, и в воздухе чувствовалось мановение весны. Над городом уныло разносился колокольный звон – был Великий пост.

При переходе с Самотёчной улицы на Садовую-Самотёчную молодой художник Коровин услышал окрик: «Костенька!». Оглянувшись, он увидел своего учителя – А. К. Саврасова – и подошёл к нему:

– Что, с вечерового[35] домой идёшь? – ласково спросил Алексей Кондратьевич и предложил:

– Вот что, Костенька, пойдём. Пойдём – я тебя расстегаем угощу, да, да… Деньги получил. Пойдём, – и показал на угловой трактир.

В трактире в основном были извозчики. На вошедших сразу обратили внимание. Саврасов был огромного роста и богатырского сложения. Его большое лицо носило следы оспы. Карие глаза выражали доброту и ум. Он никогда ни на кого не сердился и ни с кем не спорил. Он жил в другом мире, говорил застенчиво и робко.

Завсегдатаев трактира заинтересовал внешний вид Алексея Кондратьевича: под пледом – чёрная блуза, повязанная ремнём, из-под неё торчал воротник грязной рубашки, шея повязана красным бантом, шляпа с большими полями, грязная и рваная, на ногах – какие-то опорки.

Учитель и ученик прошли в дальний угол трактира. Саврасов заказал водки. Пил много. Сразу оживился и стал рассказывать:

– Деньги… да, да, деньги. Я деньги сегодня получил. Немного. Не платят много. Но приятные деньги. Да, да… Человек приятный, понимает, не слепой, серьёзный. В душе любовь у него, с чувством человек. Видишь ли, Костенька, какой я чудной, никак одеться не могу, всё врозь пошло. Галстук красный, надену – думаю лучше, всё же я артист, ну пускай смотрят.

На минуту Саврасов задумался, собираясь с мыслями, и опять вернулся к рассказу о своём «благодетеле»:

– А вот ему всё равно, понимает, ему всё равно – какой я, он понимает, что жизнь гонит кого как. Он уважает искусство – картину уважает. Видно, когда смотрит, ясно видно. Скупой, конечно, но деньги его приятны. А вот есть тяжкие деньги, есть такие деньги за картину, с соусом, а соус такой – с упрёком, поучением.

Саврасов действительно жил в другом мире, и это проявлялось не только в отношении к деньгам, но и к тому, как их давали, оплачивая его труд.

– Павел Михайлович Третьяков – большой человек. Это гражданин. Это человек. Хочет взять у меня картину. Ёлки по овражку идут, вниз спускаются к роднику. Трудная вещь, зелёная. Ничего. Не кончена, не могу окончить, лета жду, зимой не могу. Пришёл к нему в контору. Говорю: «Да, вот, Павел Михайлович, нужно мне полтораста рублей, очень нужно». А он смотрит на меня и платком нос трёт, и думает, и говорит мне: «Вы бы, Алексей Кондратьевич, окончили бы ёлки-то. Хороша картина. Ну и получили бы сразу всё. Да… Подождите, – говорит, – я сейчас вернусь и принесу вам из конторы деньги». «Как странно», – подумал я, и сделалось мне как-то страшно и унизительно. Я взял и ушёл. Ёлки я отдал другому.

Это был характер! Прямой, независимый и бескомпромиссный.

…Алексей Кондратьевич как бы исповедовался своему ученику, а тот умолял его не пить. Трактир оставили поздно вечером. На Садовой-Самотёчной расстались. Саврасов был взволнован встречей, говорил:

– Прощай, Костенька, не сердись. Не сердись, милый мой. Не сердись – болен я. Я приду к вам, когда поправлюсь, вот довели меня, довели… Пойми, я полюбил, полюбил горе… Пойми – полюбил унижение… Пойми. Я приду…

Не пришёл. Шатаясь, пошёл вдоль забора в переулок и скрылся в темноте ночи. И как оказалось, навсегда. Больше Константин Алексеевич своего учителя не видел.

Умер Саврасов в Ростокино. На его похоронах были только швейцар Училища живописи, ваяния и зодчества Плаксин и П. М. Третьяков.

В цирк. Коровин был частым посетителем дома Саввы Мамонтова. Как-то он и В. А. Серов, возвращаясь от промышленника и мецената, встретили у Сухаревой башни М. А. Врубеля. Три художника, три будущие знаменитости сошлись в одной точке большого города.

– Михаил Александрович! – обрадовался К. А. Коровин. – Ты давно здесь?

– Да уж так с месяц.

Константин Алексеевич представил Врубеля Серову и предложил:

– Поедем к нам, я так рад тебя видеть.

– Нет, – отказался Врубель, – не могу сегодня. Ты дай мне адрес. А вот что лучше: я иду сейчас в цирк, пойдёмте со мной. Я вам покажу замечательную женщину, красоты другого века. Чинквеченто. Она итальянка. Вы никогда не видали такой женщины, пойдёмте:

– Поздно, – возразил Коровин. – Одиннадцать часов.

– Она выступает в конце, так что мы застанем её номер. Она – наездница.

Врубель был явно взволнован. Константину Алексеевичу не хотелось его расстраивать, и он согласился. Серов, по выражению Коровина, стоял молча и мигал глазами, потом изрёк:

– Пожалуй, пойдём.

Итальянская труппа выступала в цирке A. B. Саламонского. Это был единственный цирк в Москве, находился он на Цветном бульваре. Туда и направились художники, чтобы поддержать невинное увлечение коллеги, не избалованного жизнью.

Дочери. Наталья Петровна была дочерью П. П. Кончаловского и внучкой В. И. Сурикова, известных русских художников. Дочь последнего, Елена Васильевна, любила театр и хотела стать актрисой. Мало веря в её одарённость, Василий Иванович определил дочь на Высшие женские курсы, и она стала преподавательницей истории, чему посвятила всю жизнь. И неслучайно её племянница стала автором книги о деде и Москве («Древняя столица»); первая – художественная биография, вторая – история города в стихах.

Но вернёмся к дочери Сурикова. Богатое воображение и бурный темперамент помогали Елене Васильевне оживлять исторические события, излагаемые сухим языком учебников. Историю она любила, но театр оставался мечтой жизни, вечно притягивая к себе, дразня и доставляя наслаждение и страдание. Поэтому, выйдя на пенсию, она полностью отдалась тому, что было отнято у неё в юные годы.

Всё свободное время Сурикова посвящала самодеятельному театру, работала в студенческих клубах и с удовольствием играла роли комических старух в пьесах А. Н. Островского. Ставила школьные спектакли, увлекалась режиссёрской работой. И никакие расстояния не могли остановить старую женщину.

Правда, ближе к 80-летию она уже не решалась ездить одна и просила племянницу сопровождать её. Так случилось в один холодный мартовский день. На площади Восстания (Кудринской) Кончаловская взяла такси и подъехала к дому 10 на Большой Садовой. Сквозь завесу из хлопьев мокрого снега на краю тротуара маячила сутулая фигура в зимнем пальто и меховой шапке, надвинутой до бровей. Шофёр притормозил, и Наталья Петровна помогла тётушке сесть в машину.

Разместившись поудобнее, Елена Васильевна начала расспрашивать племянницу о детях и о работе над книгой о своём отце.

– Когда же ты всё-таки покажешь, что ты там насочиняла? Только я сама могу написать о папе, – уверяла она.

– Так почему же ты до сих пор[36] не написала ни строчки?

– Ничего, успею. Вот как начну писать, так лучше всех вас, писателей, напишу!

«Написав» воспоминания об отце, Елена Васильевна переключилась на историю и начала экзаменовать племянницу:

– Вот ведь ты знаешь только русских полководцев, а об Александре Македонском, наверное, ничего не знаешь! А Юлия Цезаря ты помнишь? А к примеру, кто такой был Верцингеторикс, ты знаешь?

– Нет, не помню, – созналась Наталья Петровна. Елена Васильевна вскинула на племянницу глаза за выпуклыми стёклами очков и начала подтрунивать:

– Ну как же ты не знаешь, кто такой был Верцингеторикс? А ещё писательница. Каждый школьник знает это имя. Вон, наверное, и наш шофёр мог бы ответить. Впрочем, он занят другим делом, с него трудно требовать, ему прощается…

– А почему? – неожиданно подал голос таксист. – Почему вы так уверены? А я вот отвечу! Верцингеторикс был галльский полководец середины I века до н. э. Он хотел остановить вторжение римлян в Галлию. Но только у него ничего не вышло. Он проиграл Юлию Цезарю сражение в Алезии.

От удивления женщины на какое-то время онемели. Потом Елена Васильевна со свойственной ей экспансивностью расхохоталась и попросила шофёра остановить машину. Поменявшись местами с племянницей, она начала просвещать водителя:

– Послушайте, молодой человек, – начала она, вглядываясь в профиль таксиста. – Это замечательно, что вы интересуетесь историей Древнего Рима. Я могла бы вам посоветовать, что прочесть.

Увлёкшись, Елена Васильевна, повела рассказ о записках Юлия Цезаря:

– Вы представьте себе, какое это сложное дело было – воевать! Нападающие строили осадные укрепления. Это были целые города с движущимися башнями, которые назывались черепахами: тараны, катапульты… А осаждённые строили не менее сложные защитные сооружения: стены, дамбы, рвы, каналы. Воины Юлия Цезаря были специалистами по земляным работам и мелиорации и в то же время блестяще владели оружием. А какая была муштра! Какая выносливость!

По воспоминаниям Кончаловской, тётка забыла обо всём на свете. Лицо её помолодело, она смеялась, удивляя и заражая своих слушателей, и только на подъезде к цели путешествия спохватилась:

– Батюшки! Заболталась я с вами и про роль свою забыла. Наташа, я тебе не говорила, что мы сегодня репетируем?

– Как будто «Свои люди – сочтёмся».

– Правильно. Вот, товарищ шофёр, видите жёлтое здание с вывеской «Кино»? Вот туда, пожалуйста.

Машина подъехала к зданию клуба. Прощаясь с водителем, Елена Васильевна, смущённо улыбаясь, протянула ему руку. Племянница, опекавшая старую тётушку, отметила изменения во всём её облике:

– Было в её поспешности и близорукой неуклюжести что-то искреннее и трогательное, что отличает людей высокой духовной культуры от обычных, нормальных людей, часто не задумывающихся о том, сколько вкладывается души, разума в дело просвещения.

Наталья Петровна вела тётю под руку и удивлялась тому, как та быстро переключилась с амплуа лектора на амплуа актрисы. Она что-то бормотала, кивала головой, улыбалась. Это уже не был профессор истории.

Когда Кончаловская вернулась к машине, таксист, возбуждённо докуривая сигарету и поблёскивая глазами, спросил:

– А кто эта старушка – актриса или историк?

– По профессии – историк, а по влечению сердца – актриса, – ответила Наталья Петровна, усаживаясь рядом.

– А сколько ей лет?

– Да под восемьдесят уже.

– Ну и ну! – шофёр восхищённо покачал головой. – Могучая женщина! Как она всё знает, как рассказывает!

– Скажите, – полюбопытствовала Наталья Петровна, – а откуда вы-то знаете Верцингеторикса?

– А это очень просто. Я готовлюсь вечерами к экзамену на истфак. Я ведь шофёром временно… Так, чтоб у родителей на шее не сидеть, – таксист открыл ветровое стекло, выбросил окурок и задумчиво продолжал: – История в человеке какие-то глубинные чувства вскрывает. Для меня вот она всё время движется в двух направлениях – вперёд и назад. И чем дольше её изучают люди, тем всё больше узнают нового. Поэтому она неисчерпаема. Я её, пожалуй, больше всего на свете люблю.

Разговор с таксистом произвёл на Кончаловскую такое сильное впечатление, что она долго не могла избавиться от чувства пробела в своём представлении о прошлом, какого-то душевного вакуума. «Уже не стало тётушки Елены Васильевны, – писала она позднее, – уже заглушилось чувство потери последней суриковской нити, а Верцингеторикс почему-то оставался на моей совести, и слово это постоянно само вдруг выскакивало, как случайный одиночный звонок. И однажды этот древний галл вошёл в мою жизнь и занял своё место».

Это случилось осенью 1970 года, когда Наталья Петровна совершила поездку из Парижа в Лэ Лом, маленький городок в Бургундии. Это и была Древняя Алезия. Там на холме Монт-Оксуа по приказу Наполеона III был воздвигнут (1865) памятник Верцингеториксу работы скульптора Эме Милле.

Опершись на меч, галльский вождь в печальной задумчивости смотрит вдаль, на перелоги и холмы Бургундии. С плеча Верцингеторикса тяжёлыми складками ниспадает бронзовый плащ. Это придаёт неподвижность массивной фигуре, исполненной одиночеством и тоски. На круглом постаменте надпись: «Объединённая Галлия, собранная в единую Нацию, воодушевляемая единым сознанием, может бросить вызов Вселенной».

Золотые слова, будто для сегодняшней России написаны.

Новый быт. Как-то родная тётя привела двадцатилетнюю племянницу Елену Семёнову в «Кафе поэтов», находившееся в Настасьевском переулке. Там Лена впервые увидела В. В. Маяковского. Позднее тётя познакомила её с поэтом. Со временем студентка Училища живописи, ваяния и зодчества вошла в орбиту людей, вращавшихся вокруг поэта. Однажды ей повезло совершить длительную ночную прогулку с Маяковским и Пастернаком по набережным Москвы-реки от Краснохолмского моста до Большого Москворецкого.

«Было лето, – вспоминала Елена. – Маяковский и Пастернак продолжали разговор, начатый ещё в ЛЕФе[37]. Сквозь годы на слуху ломкий голос Пастернака и гудение Маяковского. Тишина и только эти два голоса.

Поэт должен писать только то, что ему самому необходимо сказать, и о том, что ему близко, – вот что примерно говорил Пастернак.

Маяковский точными и даже резкими словами говорил о долге поэта, о поэзии, нужной сегодняшнему дню, а значит, и ему – поэту, говорил о пастернаковском нанизывании слов. Временами разговор прерывался читкой отрывков, отдельных строчек из стихов. Они спорили – стихами!»

Со временем Елена получила возможность наблюдать Маяковского в домашней обстановке, в условиях «нового быта», когда муж, жена и возлюбленный живут вместе и счастливы. Это одна семья, ревность, как буржуазный пережиток, в ней изгнана.

– И мы увидели эту семью, – рассказывала художница. – Ну что сказать? Внешне всё было хорошо. Лиля Юрьевна – безраздельная повелительница в доме. Маяковский и Брик это всегда даже как-то подчёркивали: «Лиля сказала…», «Лиля считает…». Я ещё не вполне умела разобраться в этой необычной «новой морали». Однако «новый быт» сам понемногу раскрывался в каких-то мелких, казалось бы, эпизодах, случаях, даже в словах.

Отнюдь не мелким эпизодом стало следующее «открытие» Елены: «Брики зависели от Маяковского, причём этого никто не скрывал. Брик был одним из эрудированных дилетантов, рассыпающих идеи, но реально не создающих какой-то стройной системы этих идей. Они менялись, появлялись и пропадали в зависимости от очередного увлечения. Он имел полную возможность не заботиться ни о каких „житейских мелочах“, он был вполне обеспечен – о нём заботился Маяковский.

Лиля Юрьевна временами рвалась к труду. Но опять-таки это были только кратковременные броски. Вдруг оказывалось, что она „не одета“, и она ехала за границу „приодеться“. Такое приходилось слышать от неё самой».

Лиля Брик строго отслеживала все отклонения Маяковского от сложившейся ситуации. Заметив явное расположение поэта к Елене Семёновой, она пригласила её в зоопарк. Сначала развлекала художницу сравнением знакомых с различными животными, а потом заговорила о Маяковском:

– Володя – это очень пресно, в него невозможно влюбиться, он как кучер – правит стихами.

Весьма многозначное признание! Но Елена уловила в нём только одно – предостережение ей:

– Из этого разговора в зоосаду стало ясно, что Лиля Юрьевна заинтересовалась некоторым вниманием ко мне Маяковского и решила «дать мне установку», чтобы, не дай бог, я не приняла его всерьёз. Поездка в зоосад позволила разглядеть в «женщине другой породы» новые отталкивающие черты – собственницы, которая может одолжить принадлежащее ей, но не отдать.

По молодости и неопытности Елена не поняла суть определения «Володя – это очень пресно». Это сделал спустя много лет поэт A. A. Вознесенский: «Однажды Брик призналась:

– Я любила заниматься любовью с Осей (тут Лиля Юрьевна, как это бывает с дамами, смакуя, употребила запредельный глагол). Мы тогда запирали Володю в кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал».

Это и был подлинный, а не афишный «новый быт» великого поэта, который продолжался полтора десятилетия. А историки литературы ещё строят всякие домыслы о причине самоубийства Маяковского. Да менее сильный человек от такого изощрённого садизма тут же застрелился бы на этой злосчастной кухне. Вот она «l'amur trua» – любовь трёх!

Кеша. Биография народного артиста СССР Л. К. Дурова прямо-таки перенасыщена случаями и встречами. Как-то он шёл к другим актёрам по М. Никитской (тогда улица Качалова) из Дома звукозаписи. Зима, снегопад, а им надо перейти Садовую-Кудринскую улицу. Стоят и ждут зелёного сигнала светофора. И вдруг из снежной завесы появляется И. М. Смоктуновский. Дуров считал его гением, тем не менее Иннокентий Михайлович не возносился и называл младшего друга учителем.

– Почему? – задавался вопросом Лев Константинович и так отвечал на него: – Я работал с Эфросом, а Смоктуновский был очень внимателен к Эфросу. Когда мы снимали «Високосный год», он подходил ко мне и говорил: «Посмотри. Сейчас я буду репетировать – ты посмотри, что и как».

И вот случайность. Они стоят на переходе через транспортное кольцо, и их осыпает холодный колючий снег.

– Как хорошо, что я тебя встретил, – обрадовался Иннокентий Михайлович. – Знаешь, я буду сейчас сниматься у Козинцева в «Гамлете». Козинцев ничего не понимает про Шекспира. Это будет ужасно. Я буду ужасно играть. Давай я тебе сейчас сыграю Гамлета.

Дальше произошло нечто невероятное:

– И он стал под снегопадом, посреди Садового кольца играть Гамлета. Он сыграл чуть ли не всю пьесу. Мы стояли как заворожённые, смотрели на него. Нас объезжали машины. Это было потрясающе. Потом он спросил:

– Ну как?

– Кеша, гениально!

– Ничего этого ты не увидишь. Я буду ужасен, – с грустью заметил Смоктуновский.

А всё-таки напечатайте! В. А. Гиляровский встретил Л. Н. Толстого на его обычной прогулке у Смоленского рынка. Лев Николаевич поинтересовался, куда спешит известный репортёр. Оказалось, в редакцию «Русской мысли», находившейся в Шереметьевском переулке.

– Вот хорошо, напомнили, мне тоже надо туда зайти.

Встреча оказалась кстати, но Лев Николаевич не сразу сказал об этом. Разговор начал с расспросов о трущобном и бродяжном мире, о котором много писал Гиляровский. Интересовался Хитровкой, беглыми из Сибири, бродягами.

В редакции не задержались, хотя там просили Толстого раздеться и посидеть. День был морозный, у Льва Николаевича заиндевела борода. Поправляя башлык, он продолжил беседу:

– У меня к вам просьба. Вы этот мир хорошо знаете, и я даже думал о вас и очень рад, что мы встретились. Дело в следующем. Я получил на этих днях очень интересную рукопись из Сибири: арестант один рассказывает о своей жизни. Очень занимательно и литературно написано. Просит напечатать и, конечно, желает что-нибудь получить. Я прочёл рукопись внимательно, но мне некогда заняться ею как следует. Посмотрите её и отдайте куда-нибудь в газету. Если заплатят ему рублей десять-пятнадцать, и то хорошо.

На следующий день сын Толстого Андрей Львович принёс Гиляровскому рукопись арестанта Лизгаро. Это была исповедь. В конце неё стояли дата и адрес: «18 октября 1899 г., Каинск Томской губ.». Обращение к Толстому заканчивалось словами: «Согласен всё то, что изложено, пустить в печать. Если нужно, переделать и исправить фамилии действующих лиц. Пишу с целью материальной поддержки голодающей семьи».

О деяниях Лизгаро Гиляровский был наслышан, поэтому рукопись печатать не стал, а отправил страждущему от себя 25 рублей и с почтовой квитанцией пошёл в Большой Хамовнический переулок.

– Зачем вы сами это сделали? – укорил его Лев Николаевич. – И так много вдобавок! Лучше бы напечатать. Интересно!

Тогда Владимир Алексеевич сказал Толстому, что Лизгаро много насочинял в своей исповеди и не следует фантазиями арестанта будоражить людей.

– Всё равно интересно прочиталось бы, – возразил Лев Николаевич. – Во всяком случае, очень вам благодарен. Да ему, думаю, больше ничего и не нужно, кроме денег.

Вскоре Гиляровский получил из Каинска благодарственное письмо, чем и порадовал великого писателя.

– Я был в этом уверен, – сказал Толстой и добавил: – А всё-таки когда-нибудь напечатаете!

Скамейка. В 1927–1928 годах в Большом Лёвшинском переулке был построен дом (8а) для жилищного кооператива «Искусство и труд». Заселили его в основном артисты театра имени Е. Б. Вахтангова. У подъездов дома стояли скамейки, которые часто становились местом оживлённых дискуссий.

– Сидя на этих скамейках, – вспоминал солист Ансамбля песни и пляски Советской Армии В. Л. Русланов, – знаменитые вахтанговские актёры живо обсуждали свои внутритеатральные дела. Но были и такие, что выходили из дома просто подышать свежим воздухом. Чаще всего это свидетельствовало о недомогании или болезни, когда на более далёкую прогулку уже не было сил. Так и мой отец в последний год своей жизни спускался с третьего этажа своей квартиры во двор и присаживался на скамейку, по-прежнему окидывал двор «руслановским глазом», но сил для руководящих указаний у него уже не было.

А ведь какой ходок был в молодости этот старейший артист знаменитого театра; с будущей женой Н. П. Русиновой сблизился, можно сказать, в движении. Сохранился рассказ об этом Нины Павловны:

– Ночные прогулки с Л. П. Руслановым начались у нас по необходимости. Уроки в Студии[38] обычно заканчивались за полночь, поэтому по домам мы расходились группами или парами. Как-то раз по дороге домой и я, и Лев Петрович вдруг поняли, что живём, оказывается, совсем рядом – Патриаршие пруды и Малая Бронная, угол Козихинского переулка. После этого открытия вошло у нас в обыкновение совершать вечерние прогулки вдвоём. Так я обрела надёжного провожатого в жёлтой бобриковой поддёвке, да ещё с полными карманами поджаренных чёрных сухарей. Пройдя половину пути, мы всегда отдыхали на Гоголевском бульваре, и сухарики были нашим лакомством. А через сезон, зимой 1921 года, нами уже решался главный вопрос: «быть или не быть».

Итогами этих раздумий стали счастливый брак и скорое рождение сына, к воспоминаниям которого мы обращаемся вновь:

– Возвращаясь к теме скамеек, хочу сказать, что и мы – молодая вахтанговская поросль – часто облюбовывали их для своего отдыха в перерывах между драками, снежными баталиями и другими детскими забавами. Сидя на них, мы невольно становились свидетелями полнокровной жизни обитателей нашего дома.

Ежедневно мимо нас проходил крупный, породистый, красивый мужчина с небольшой бородкой, усами и копной седых волос, выбивавшихся из-под «ленинской», защитного цвета кепки. Поравнявшись с нами, мужчина непременно на ходу снимал свой головной убор и почтительно всем нам кланялся, при этом его седые волосы тут же развевались в разные стороны. Процедура эта происходила в любое время года – и зимой, и летом. В ответ мы своих шапок не снимали, только испуганно вскакивали со своих мест и дружно здоровались…

Странный жилец, демонстрировавший своей изысканной вежливостью уважение к человеку, был президент Академии архитектуры Виктор Александрович Веснин, живший в третьем подъезде, семья Руслановых жила во втором, на третьем этаже. Ниже них жили Р. Н. Симонов с Е. М. Берсеневой, выше – Ц. Л. Мансурова с Н. П. Шереметьевым. Цецилия Львовна была несравненной исполнительницей роли Турандот в одноимённой пьесе. Блистала она и в других спектаклях. «Когда на сцене звучал голос Роксаны – Мансуровой, – писал В. Л. Русланов, – из оркестра вторила ему поющая скрипка её супруга – Николая Петровича. Оба играли каждый свою партию вдохновенно и вместе с Рубеном Симоновым – Сирано[39] – вызывали в зрительном зале благодарные слёзы восторга.

Столь же яркой и запоминающейся она была и в жизни. Когда Цецилия Львовна возвращалась домой после дневной репетиции или спектакля, в окружении своих друзей или поклонников, что-то оживлённо рассказывая, наш двор тут же наполнялся её звонким неудержимым хохотом. А когда она возвращалась одна, такое тоже случалось, и входила во двор своей развинченной походкой с сильно наклонённым вперёд корпусом, у неё из рук вечно что-то падало или что-то отстёгивалось в её туалете. Ничуть не смущаясь, она могла тут же, на ходу оголив ногу, застегнуть чулок или поправить юбку. А поравнявшись с нашей скамейкой, где мы сидели, как воробушки, приветствовать нас фразой:

– Здорово, архаровцы!

Не зная, что это значит, мы стремительно вскакивали со своих мест и, как на параде, вытянувшись по стойке смирно, дружно отвечали:

– 3-дра-вье же-ла-ем Ва-ше вы-со-че-ство!!!

Смеясь и делая нам руками „до свидания“, она исчезала в своём подъезде».

В четвёртом подъезде жил режиссёр А. Д. Попов, получивший известность с постановки драмы Л. Н. Сейфуллиной «Виринея», посвящённой Гражданской войне. Алексею Дмитриевичу долго не удавалась сцена «голосьбы» (оплакивания). Решение пришло как-то ночью (но не во сне):

– Помню, бродя по арбатским переулкам, я фантазировал сцену у Анисьи. Вот Анисья приехала из города к себе в деревню. У неё в лазарете умер муж – хозяин. Она вошла в избу, крестится, раздевается, суровая, молчаливая. Сходятся соседи. У всех любопытство ожидания: что с мужиком? Умер или ничего, жив? Анисья села за стол, подбилась рукой и заголосила, запричитала. Глубоко вздохнули мужики и бабы: значит, умер. Послушаем, как будет выть-причитать. Надо только встать поудобнее, может, это будет долго. Ничего, причитает хорошо, подходяще. Значит, любила мужика. Стоят мужики, смотрят на Анисью и проникновенно слушают.

Вниз по переулку. В феврале 1895 года у Толстых умер последний ребёнок, сын Ванечка. Это был умненький и ласковый мальчик, родители связывали с ним большие надежды. И вот его не стало.

Ванечку любили все в большой семье Льва Николаевича, и все переживали его смерть. Родители были потрясены. Особенно тяжело пришлось Софье Андреевне. Т. Л. Толстая-Сухотина вспоминала:

– Отчаяние матери было так глубоко, что она едва не лишилась рассудка. Вначале она пережила период религиозной экзальтации и много времени проводила в молитве дома и в церкви. Отец ходил за ней в церковь, ожидал её у входа и приводил домой. Ему, давно уже отошедшему от церкви, такое душевное состояние жены было чуждо.

Сам Лев Николаевич разницу в отношении к случившемуся между собой и женой объяснял так:

– Мне потеря эта больна, но я далеко не чувствую её так, как Соня, во-первых, потому что у меня была и есть другая жизнь, духовная, во-вторых, потому что я из-за горя не вижу своего лишения и потому что вижу, что что-то великое совершается в её душе, и жаль мне её, и волнует меня её состояние.

После ухода Ванечки младшим ребёнком в семье стала Саша. Девочке шёл одиннадцатый год. Как всякому ребёнку, ей хотелось ласки и внимания родителей. Но сначала всё перепадало Ванечке, а после его смерти о ней на некоторое время чуть ли не забыли совсем. Девочка чувствовала себя в семье одинокой и нелюбимой. Позднее она говорила о своём детстве:

– Мама не могла дать мне ласки, нежности, того, без чего я так тосковала. Когда я робко пыталась подойти к ней, она не понимала меня. «Ты что, Саша?» – спрашивала она с таким удивлением, что я мгновенно отшатывалась. Я не знала, чего она от меня хочет и за что мне больше попадёт.

Девочка истерзала себя вопросами по поводу такой чёрствости родителей и пришла к выводу, что она им неродная дочь. Напряжённую психологическую ситуацию усугубил следующий случай.

Как-то на Сашу надели новое бумазейное платье с шестью громадными перламутровыми пуговицами и выпроводили гулять. Девочка побежала в сад. Там мальчики играли в салочки. Саша присоединилась к ним. Бегая, она поскользнулась и упала в грязь. Испуганная девочка отправилась к няне. Вместе стали думать, как быть и что делать. Вдруг дверь няниной комнаты отворилась, и вошла графиня. Увидев, что случилось с новой одеждой дочери, она схватила её за волосы.

– Ах ты, дрянная девчонка! Как ты смеешь так с новыми вещами обращаться!

Вспоминая через полвека об этом эпизоде, Александра Львовна говорила:

– Как сейчас помню в корнях волос, особенно на затылке, ощущение ноющей боли.

Боль и обида разом подавили все другие чувства. Девочка выбежала из дома с одной мыслью: «Утоплюсь!».

Не помня себя от охватившего её отчаяния, Саша мчалась вниз по Большому Хамовническому переулку к Москве-реке. Но постепенно бег её стал замедляться (на улице была ужасная грязь).

– Как же это без галош? – вдруг мелькнуло у неё в голове.

Поражённая этой неожиданной мыслью, девочка остановилась. И тут заметила, что прохожие как-то странно смотрят на неё.

– Нет, без галош никак нельзя! – решила Саша и зашагала назад, к дому.

Разрыв. Из всех советских историков самым известным был, пожалуй, академик Евгений Викторович Тарле. Основные его работы у многих были на слуху: «Рабочий класс во Франции в эпоху революции», «Континентальная блокада», «Наполеон», «Крымская война». Но до самого последнего времени мало кто знал о трагическом эпизоде в жизни учёного, чуть не прервавшем блестящую карьеру.

В январе 1930 года Евгений Викторович был арестован по так называемому «Академическому делу». Полтора года он провёл под следствием в ленинградской тюрьме. Затем был сослан в Алма-Ату.

Отношение Тарле к советской власти, формирование которого как гражданина и учёного проходило в дореволюционной России, было резко отрицательным. Весь 1917 год Евгений Викторович регулярно выступал с публикациями против большевиков на страницах газеты «День». После победы Октябрьской революции учёный стал осторожен, но в частной переписке тем не менее довольно однозначно выражал своё настроение.

8 сентября 1918 года Тарле писал из Петрограда: «Здесь становится довольно нестерпимо во всех отношениях». Через месяц – оттуда же: «Напрасно Вы думаете, что у нас уже прекратились интересные опыты нового строительства…»

Конечно, в это нейтральное определение «интересные» учёный вкладывал отрицательный смысл. И в дальнейшем Евгений Викторович широко пользовался языком Эзопа: «Вообще жить здесь более занятно, чем весело».

Адресатом цитируемых писем был друг учёного В. Э. Грабарь, профессор международного права. Их переписка продолжалась почти два десятилетия и неожиданно резко оборвалась. Причиной этого стал… московский трамвай.

В октябре 1932 года Тарле был не только освобождён из ссылки, но и затребован важными инстанциями в столицу. 31 октября вчерашнего зэка привечали на высшем уровне. В тот же день учёный сообщал писательнице Т. Л. Щепкиной-Куперник:

«Милая Татьяна Львовна.

Был только что принят в Кремле. Блестящий, очень тёплый приём. Всё прекрасно. Обещали всё сделать, хотят, чтоб я работал. Сказали:

– Такая силища, как Тарле, должен с нами работать!»

Встреча обрадовала, но и удивила Евгения Викторовича. Но вскоре всё разъяснилось. Оказалось, что власть предержащая решила пересмотреть программы курсов истории. С этой целью был создан учёный совет, в который вошли нарком просвещения РСФСР A. C. Бубнов (председатель), Н. К. Крупская, Г. К. Кржижановский и ещё девять человек.

22 ноября Тарле пригласили на заседание совета. В начале его председатель заявил:

– Нам было дано указание украсить Государственный учёный совет некоторыми первоклассными учёными. Первым из них нами приглашён Евгений Викторович.

Такая резкая смена ситуации, конечно, быстро подняла настроение академика. Захотелось побыстрее увидеться с друзьями. Евгений Викторович заспешил на Зубовский бульвар, 15, к В. Э. Грабарю. И о чудо! На одной из остановок в вагон вошла Мария Евгеньевна, супруга Владимира Эммануиловича. Но вместо радости на лице её промелькнули ужас и растерянность. Однако Мария Евгеньевна быстро овладела собой и затараторила о каких-то неизвестных Тарле лицах. В этой «светской» беседе прошло десять минут. На Крымской площади Мария Евгеньевна вышла, так и не спросив у Евгения Викторовича о годах вынужденной разлуки. И учёный понял, что он вычеркнут из списка друзей Грабаря.

Но ещё долго Тарле ждал возможных объяснений со стороны Владимира Эммануиловича, но их не последовало. До начала сталинской вакханалии оставалось ещё несколько лет, но наиболее осторожные москвичи уже замыкались в хрупкую скорлупу трусливого эгоизма и мнимой безопасности.

Впрочем, для самого Тарле злоключения ещё не окончились. В 1936 году в серии «Жизнь замечательных людей» вышла его книга «Наполеон». Предисловие к ней написал Карл Радек. Работа академика вызвала большой интерес читателей и быстро разошлась.

Критики встретили работу Тарле вполне доброжелательно. Отмечалось, что автор, несомненно, увлечён личностью императора, но не идеализирует его. Книга написана талантливо, все исторические события освещены в ней объективно. По предложению А. Фадеева Евгения Викторовича даже приняли в Союз писателей СССР.

И вдруг разразилась гроза. 10 июня 1937 года в «Правде» и в «Известиях» появились разгромные статьи о работе Тарле. Автором материала в первой из этих газет был Ф. Константинов; во второй, по странному совпадению, против «Наполеона» выступил некий Д. Кутузов. В статьях говорилось о «двурушничестве» и «вредительской деятельности» автора, о том, что такие люди, как Тарле, «сеют контрреволюцию, путём умелой подтасовки фактов и соответствующего их освещения».

«Книга Тарле, – писал Константинов, – яркий образец такой враждебной вылазки». И далее в том же духе. Попутно упоминалось об осуждённых по недавнему процессу Радеке и Н. И. Бухарине (хвалил Тарле). Не забыты были и «японо-немецко-троцкистские вредители», которые, мол, ссылались на опыт Наполеона. И «вот эту-то бандитскую концепцию пытается „обосновать“ Тарле», заключал рецензент «Правды».

В таком же роде писали «Известия». Д. Кутузов распространялся о порочных взглядах Радека, усвоенных автором биографии Наполеона, и об апологии императора французов. Особенно «возмущало» Кутузова, что книга, в которой Тарле преклоняется перед Наполеоном, вышла, когда страна собирается отметить 125-ю годовщину победы русского народа в Отечественной войне 1812 года.

Появление подобных статей в 1937 году означало одно: участь академика решена. Ни у кого не было сомнений, что над деятельностью и жизнью Тарле нависла грозная и неотвратимая опасность.

И вдруг свершилось чудо – 11 июня (в день суда над М. Н. Тухачевским, И. П. Уборевичем и И. Э. Якиром!) в тех же газетах появились опровержения. Короткие редакционные заметки дезавуировали статьи Константинова и Кутузова, напечатание их объявлялось ошибочным, а книга Тарле – самой лучшей и близкой к истинной биографии Наполеона.

Что же случилось буквально за один день? Рассказывали, что Сталин, просматривая прессу, обратил внимание на статьи критиков Тарле. Вождь тотчас связался по телефону с академиком и осведомился:

– Евгений Викторович, Вы сегодняшние газеты читали?

– Нет, Иосиф Виссарионович, ещё не читал, – ответил академик.

– Ну и не читайте! – распорядился вождь и повесил трубку.

Многие читатели, по-видимому, отнесут этот диалог к народному мифотворчеству. Мы не будем настаивать на обратном, а приведём мнение современника событий, историка и ученика Тарле М. Б. Рабиновича. Вот оно: «Рассказывали, что скоропалительное и одновременное появление в двух ведущих газетах статей против „Наполеона“ произошло потому, что неверно были поняты слова Сталина. Прочитав книгу о Наполеоне, которая ему понравилась. Сталин будто бы сказал: „Надо заняться профессором Тарле“, не имея при этом в виду ничего худого. Но в 1937 году „заняться“ понималось однозначно: разгромить, уничтожить. К счастью, конец оказался благополучным».

Это свидетельство подтверждается тем неоспоримым фактом, что вождь действительно «занимался» маститым учёным серьёзно и долго. Тарле, единственному в стране учёному, после реабилитации было возвращено звание академика. Единственный в стране историк, Тарле трижды (1942, 1943, 1946) получал Сталинские премии и трижды награждался орденом Ленина. За все годы советской власти лишь Тарле удостоился выпуска сочинений в 12 томах (они вышли после смерти вождя, но подготовка к их изданию началась при нём). Как говорится, неслабое внимание!

Более того, Сталин даже советовался с академиком. 3 июня 1941 года он принимал его без свидетелей. О чём шёл разговор с учёным, неизвестно. Но догадаться можно.

Тарле был автором капитального исследования «Континентальная блокада». В связи с этим историк А. Н. Осокин сделал следующее предположение: «Если учесть, что в момент этого необычного кремлёвского приёма фашистская Германия уже около двух лет осуществляла новую континентальную блокаду Британских островов, становится понятно, о чём Сталин говорил.

Обстоятельства контактов СССР и Германии на высшем уровне в предвоенный период перекликались с франко-русскими начала XIX века: переговоры Наполеона и Александра тет-а-тет на плоту посреди Немана; Тильзитский и Эрфуртский договоры между двумя странами. По первому из них к Российской империи отошли Финляндия и Бессарабия, а второй должен был десять лет держаться в тайне (чем не пакт „Молотова – Риббентропа“ и договор о дружбе и границе, заключённый в 1939 году, с секретными протоколами, по которым стороны также присоединяли новые территории).

Особое место в сходстве этих ситуаций, разделённых 130 годами, занимала континентальная блокада Англии и подготовка высадки на Британские острова десанта. В „Нашествии Наполеона на Россию“, опубликованном в 1937 году, Тарле утверждал, что невыполнение Россией своих обязательств по участию в этой блокаде стало главной причиной нашествия Наполеоновской армии на Россию. Очень похоже на 1941 год!»

Словом, поговорить вождю с маститым учёным было о чём. И Осокин делает вполне обоснованный вывод: «К сожалению, скорее всего, мы никогда не узнаем, как протекала эта беседа, какие прогнозы Сталин услышал, какие советы получил. Но, видимо, советы оказались разумными, а прогнозы сбылись – ибо Тарле до конца жизни оставался в СССР непререкаемым авторитетом по наполеоновской эпохе: непрерывно издавались не только его научные труды, но и книги для широкого круга читателей, они стали частью исторической пропаганды в тяжёлые годы войны».

Слово. В 1929 году М. А. Булгаков познакомился с С. А. Ермолинским и был тесно связан с ним вторую половину тридцатых годов. Началось их сближение с увлечения лыжными прогулками. Сергей Александрович жил в это время в деревянном доме в Мансуровском переулке, а Михаил Афанасьевич – на Большой Пироговской. Писатель приходил к Ермолинскому; во дворе его дома они надевали лыжи и по Коробейникову переулку спускались на лёд Москвы-реки.

– Остоженка, – вспоминал Ермолинский, – была перекопана, начинали строить первую очередь метро (его строили открытым способом). Через улицу в некоторых местах были перекинуты деревянные мостки. Мы пробирались по ним, обледенелым и скользким, далее катили по переулку, утопавшему в сугробах, и оказывались на реке. Тёплые стоки не мешали окрепнуть ледяному покрову. И по наезженной лыжне, запорошённой ночным снежком, можно было лихо и быстро докатить до самых Воробьёвых гор. На горах этих или по Нескучному саду мы бродили не спеша. Обычно это был будничный день, народу было мало, главным образом детвора.

Лёгкий морозец, чистый воздух и безлюдье располагали к размышлению, обычно говорили о литературе. Впрочем, Сергей Александрович больше внимал своему старшему другу.

– Не могу привыкнуть, а пора бы, – сокрушался Булгаков, – всё время чувствую недоверие к себе, подозрительность, придирку к каждому написанному слову. Наверное, преувеличиваю, ну, да тут нечему удивляться – чехлы на нервах поистрепались. Когда я приехал в Москву, литература наша начиналась с ручейков, крикливых и шумных, и лишь постепенно сливалась в большую реку. Казалось бы, плыть стало просторнее, а ведь нет, не легче. Тут потребовалось особое умение, его у меня не оказалось. Другие умели, а я нет, решительно не умел!

Жизненные принципы писателя и «особое умение» явно диссонировали, и Михаил Афанасьевич говорил по этому поводу:

– Люди выбирают разные пути. Один, спотыкаясь, карабкается по дороге тщеславия, другой ползёт по тропе унизительной лести, иные пробираются по дороге лицемерия и обмана. Иду ли я по одной из этих дорог? Нет! Я иду по крутой дороге рыцарства и презираю земные блага, но не честь!

С позиции воспетого им Дон Кихота Булгаков воспринимал жизнь и относился к литературе. О последней говорил даже жёстче.

– Литература, приспособленная для того, чтобы поспокойнее и побогаче устроить свою жизнь, – самый отвратительный вид делячества. Писатель должен быть стойким, как бы ни было ему трудно. Без этого литературы не существует.

Утренние прогулки в тишине старинного парка способствовали психологической разрядке Булгакова, бодрили его и настраивали на рабочий лад. Ермолинский понимал это и в прения с Михаилом Афанасьевичем не вступал, давая ему возможность высказаться, и искреннее удивлялся тому, как благотворно действует природа на писателя:

– Он не любил общих рассуждений, а вот тихое поскрипывание снега под лыжнёй всегда располагало его к этому.

Булгаков жил литературой и так был уверен в её действенности, что утверждал: «Рукописи не горят». Эта мысль была подхвачена миллионами читателей во всех уголках мира, ибо была понята не впрямую, а через слово, которое сделало нас людьми. Неслучайно одно из древнейших литературных произведений Руси так и называется – «Слово о полку Игореве».

Орешек в голове. 5 мая 1883 года выдался благостный день, и А. П. Чехов предложил брату Николаю, художникам И. И. Левитану и К. П. Коровину прогуляться. От гостиницы «Восточные номера», где жил писатель, прошли на Садовое кольцо и проехали до Тверской. Далее двигались на своих двоих: 1-я Тверская-Ямская (тогда просто Тверская-Ямская) – Тверская дорога – Петербургское шоссе.

У «Трухмальных» (Триумфальных) ворот Николай Чехов сказал:

– Читайте, что написано: нашествие галлов и с ними двунадесяти языков. Вот они здесь когда-то были. Изящные кирасиры, гусары, гвардия, французы, испанцы, итальянцы, саксонцы, поляки, далматинцы, монегаски, мамелюки и сам Наполеон. Когда он увидел впервые самовар здесь, в Москве, то…

Николай пропел:

Справа от дороги тянулись небольшие деревянные домики-дачи, все в зелени садов. Цвели вишни, яблони и акации, пушили тополя. Но вот слева потянулось Ходынское поле, а вскоре справа показался Петровский дворец. Любуясь его архитектурой, Коровин сказал, что такие формы бывали на старых фарфоровых вазах, от которых всё дышит радостью, обещанием чего-то фантастического.

Петровский дворец

– Да, – согласился Чехов, – вся жизнь должна быть красивой, но у красоты больше врагов, чем было даже у Наполеона. Защиты красоты ведь нет.

Полукругом перед дворцом росли высокие серебристые тополя, около них стояли скамейки. Путешественники расположились на одной из них и стали закусывать. К ним подошёл разносчик, снял с головы лоток, поставил рядом с вкушающими и пропел: «Пельсины хорошие!»

Чехов спросил:

– Сколько, молодец, за все возьмёшь?

Разносчик сосчитал апельсины. Потянуло на два рубля сорок копеек. Антон Павлович предложил:

– Я дам тебе три рубля, только посиди часок тут. Я поторгую. Я раньше торговал, лавочником был. Хочется не забывать это дело.

Разносчик взял деньги, сел рядом с Чеховым и пробормотал: «Чего выдумают!»

Подошёл старик в военной фуражке, взял в руки апельсин и спросил почём.

– Десять копеек, – ответил Антон Павлович.

– Кто торгует-то?

– Я-с, всё равно-с, – сказал Чехов. – Мы сродни-с.

– Пятнадцать копеек пара. Хотите? – сухо предложил старик.

«Продавец» согласился. «Ну и торговля!» – удивился разносчик.

Подошёл франт. На руках – светлые лайковые перчатки. Ему Чехов предложил один апельсин за десять копеек, десяток – за рубль пятьдесят.

– То есть как же это? – удивился франт. – Считать не выучились ещё?

Молоденькая барышня захотела купить десяток апельсинов. Ей Антон Павлович уступил их за рубль. Барышня сбила цену на полтинник и стала складывать апельсины в небольшой мешок. Но вдруг спросила:

– Может быть, кислые они у вас?

Чехов подтвердил: кисловатые. Барышня начала выкладывать апельсины обратно. Антон Павлович предложил:

– Попробуйте один, денег не надо.

Попробовала и ушла. Но вскоре вернулась:

– Хотите сорок копеек за десяток?

– Хорошо-с, пожалуйте. Только без кожи.

– То есть как же это без кожи?

– Кожей отдельно торгуем-с.

– Кто же кожу покупает?

– Иностранцы-с, они кожу едят.

Озадаченная барышня согласилась:

– Хорошо, давайте без кожи. Но это так странно, в первый раз слышу.

Конечно, Чехов шутил: барышня получила апельсины в их естественном виде и очень дёшево. Разносчик негодовал:

– Ну, торговля! Торговать-то – нужно орешек в голове иметь.

Коровин, поведавший об этом эпизоде многолетнего общения с писателем, говорил по этому поводу:

– Мы были молоды, и горе ещё не коснулось нас.

Нескучные прогулки. Нескучный сад образовался в 1830-х годах. Тогда для 1-й Градской и Голицынской больниц, а также Мещанского училища казной были скуплены сады и усадебные парки XVIII столетия князей Голицыных и Трубецких, крупных заводчиков Демидовых. Через сто лет Нескучный сад стал частью Центрального парка культуры и отдыха имени М. Горького. Старинный парк был (и остаётся) излюбленным местом прогулок москвичей. Не была исключением в этом и знаменитая актриса Камерного театра А. Г. Коонен:

– В свободные дни бродили мы по Нескучному саду и о многом разговаривали.

«Мы» – это Алиса Георгиевна и Н. Л. Тарасов, пайщик Московского Художественного театра, человек высокой культуры и необычайной доброты. Коонен говорила о нём:

– Молодой, красивый, прекрасно образованный, фантастически богатый, он, казалось, обладал всем, чтобы радоваться жизни и считать себя баловнем судьбы. Но при первом же нашем знакомстве я обратила внимание на то, что глаза у него всегда печальные и остаются печальными, даже когда он смеётся. Меня поражала какая-то трагическая опустошённость в нём. Это вовсе не было холодным равнодушием богатого, скучающего барина. Я чувствовала в нём какую-то горькую обречённость и не могла не относиться к нему с большим сочувствием, радуясь, когда мне удавалось вызвать у него хоть какое-то светлое душевное волнение. Очень подкупало в нём то, что он искренне интересовался моей актёрской жизнью.

Как-то во время очередной прогулки Николай Лазаревич сказал:

– Мне часто кажется, что за вашей жизнерадостностью и беспечностью скрываются какие-то совсем другие мысли и чувства, глубокие и серьёзные. Мне думается, что со временем вы будете играть не только весёлых девушек, но и драматические роли с большими сложными переживаниями.

Слова Тарасова сильно взволновали Коонен: ей шёл восемнадцатый год, и в душе она уже давно выросла из юбочки Митили («Синяя птица» М. Метерлинка). Перед ними маячил огромный дуб, был ветер, великан скрипел и как бы требовал: «Здесь, сейчас покажи, на что ты способна». И она показала:

– Я подбежала к могучему стволу дерева и начала читать: «Молчит гроза военной непогоды…» Николай Лазаревич от неожиданности замер на месте. Внимание, с которым он слушал, было поистине вдохновляющим. Когда я кончила, у меня сердце колотилось так, как если бы я сыграла Жанну д’Арк перед тысячной аудиторией. Помолчав, Николай Лазаревич сказал:

– Жаль, что вас не слышал Станиславский. Именно здесь. Уверен, что это навело бы его на какие-нибудь замечательные мысли. И знаете что, актёру вовсе не обязательно нужна сцена. Театр там, где есть актёр и зритель.

Потом добавил:

– А я прав. Вы непременно должны попробовать себя в какой-нибудь драматической роли. И не откладывайте далеко «Орлеанскую деву».

* * *

А. Г. Коонен соединила свою жизнь с основателем Камерного театра А. Я. Таировым. Своей привычке гулять в Нескучном она не изменила и приохотила к этому мужа. Это, кстати, сближало их, весьма отличавшихся друг от друга и по характеру, и по жизненному опыту:

– Шагая по усыпанным жёлтыми листьями дорожкам, мы вперебивку говорили о самых разных вещах. Иногда выяснялось, что одни и те же вещи мы воспринимали по-разному. Я, как-то не задумываясь, жадно глотала все впечатления. Таиров замечал то, что проходило мимо меня. И часто там, где я в празднично-приподнятой атмосфере гастролей видела всё только радостное и светлое, Александр Яковлевич замечал и оборотную сторону, жестокую и беспощадную. Он говорил об ужасе инфляции, безработице, о чудовищном угаре наркотиков; говорил о гигантской машине города, размалывающей человека своими шестернями. Рассказывал о своих беседах с Дибольтом, который утверждал, что огромный рост техники приведёт к тому, что человек станет рабом машины.

Эти беседы, и вообще впечатления о зарубежных гастролях 1923 года, Таиров хотел вложить в новый спектакль – «Человек, который был Четвергом» (по роману Честертона).

– В этом спектакле, – говорил Александр Яковлевич, – мне хочется показать обобщённый образ капиталистического города с его узурпаторской силой – город, который держит в своих клещах человека, превращая его в машину.

В дальнейшем приёмы, найденные Таировым в «Четверге…», были развиты им в спектакле «Машиналь». В нём с особенной силой был показан стандарт не только человеческой жизни, но и в человеческой психике в атмосфере буржуазного города-гиганта.

Судьба. Купеческий сын Иван Емельянов в двадцать лет ходил в картузе и поддёвке, но после трёх поездок в Париж с компаньоном отца Рошфором преобразился. Вернулся в свои пенаты франтом, одетым по последней моде и причёсанным а-ля Капуль, в жёлтых перчатках и цилиндре. Жизнь провёл нескучную: рестораны, цыгане, театр, ипподром.

После смерти родителя остался Иван у разбитого корыта – Рошфор выставил его из совместной фирмы. Но теперь бывший Ванятка был уже Иваном Ивановичем, обросшим многочисленными друзьями и связями. Теперь ублажали его те, которых он сам кормил и поил недавно. Купцы прямо-таки преклонялись перед его умением устраивать пиры, выбирать блюда и вины. Так и прожил Емельянов-младший четыре десятка лет, но тут грянули революции – Февральская и Октябрьская.

Пить и гулять на дармовщину стало не с кем, а работать Иван Иванович не умел, да и не мог – был уже в преклонном возрасте. Но к удивлению окружающих, не опустился, чем-то существовал. Известный московский репортёр В. А. Гиляровский случайно повстречался с ним на ипподроме, а вернее – среди его жалких остатков после большого пожара:

– Я вышел на скаковую аллею, вдоль проезда между шоссе к трибунам, и здесь увидел и поразился – уж очень не ко времени было то, что я увидел: передо мной появился человек в длинном чёрном, ещё недавно модном сюртуке с разрезом сзади и в цилиндре! Всё что угодно я мог ожидать, но цилиндр на четвёртый год революции, да ещё сюртук-редингот! Лёгкий ветерок раздувал его огромные светлые усы. Взглянув на них, я сразу узнал его: «Иван Иванович!»

– Гуляете? – относя в сторону во всю длину руки цилиндр, улыбнулся тот.

Чисто выбритый, ухоженные усы, те же огромные, шелковистые, без единой сединки; цилиндр слегка набекрень, как и прежде, и неизменный, так недавно ещё модный сюртук, залоснившийся и вытертый, но без пылинки, сидевший теперь на нём как на вешалке.

Владимир Алексеевич поинтересовался, как его давний знакомый пережил последние бурные годы:

– Один я. Женат не был, старые друзья по пьяному делу смыты. Спасибо, ещё управляющий домом, где я тридцать лет живу на Башиловке, дал мне комнатушку, заваленную книгами. Перечитал всех классиков, о которых прежде и понятия не имел. Знал, что есть Пушкин, потому у «Яра» в Пушкинском кабинете его бюст стоял. Вот встану, попью вместо чаю кипяточку с чёрным сухариком, почищу цилиндр, их у меня три осталось, вычищу сюртук, побреюсь – каждый день для поднятия духа бреюсь, – а потом сюда гулять. Э, да что и говорить. Мне ведь под семьдесят. И в довершение всего аппетит, как и прежде, а есть нечего.

Разговаривая, дошли до бульвара, который был тогда против знаменитого до революции «Яра» (Ленинградский проспект, 32). Сели на уцелевшей лавочке против бывшего ресторана. Это навело разговор на известные московские трапезные.

– Да-с, Владимир Алексеевич, всё кончилось. Кончились «Яр», «Мавритания», «Стрельна»… всё… всё… А без них и я кончаюсь. Хоть бы чем-нибудь их вспомнить, а там хоть и умирать.

– Ну что же, вспомним! Видишь, Иван Иванович? Ну-ка, понюхай!

Гиляровский вынул из кармана кусок сыра в бумаге, немного промаслившийся от слёзок. Владимир Алексеевич достал его случайно – из-под полы. Удивлённый Иван Иванович так откинул голову, что цилиндр чуть не слетел с неё.

– Швейцарский сыр! А у меня ножик есть.

Он вынул обломок ножа и протянул его Гиляровскому. Тот развернул сыр и отрезал кусочек.

– Да разве так можно? Что вы! – вмешался Иван Иванович. Он снял перчатки, сунул их в карман и заявил:

– Руки у меня чистые, – взял нож обратно, грустно сказал: – Может быть, да и наверняка, пожалуй, я такой сыр в последний раз ем, так позвольте уж…

И начал резать тупой стороной лезвия. Сыр сворачивался в трубочку, становился ароматным и мягким, таял на языке.

– Такой сыр не режут, а гофрируют, – пояснил бывший гурман. Он не ел, а священнодействовал. – У-ух! Вот душу отвёл. Жаль, что хлеба нет.

Вскоре распрощались. Иван Иванович тихо зашагал к скаковой аллее. Гиляровский продолжал сидеть на скамейке против великолепного храма разгула прожигателей жизни и думал о ушедшем: «Как на службу, ежедневно являлся Иван Иванович в сверкающий огнями и переполненный щегольской публикой ресторан. Входил лоснящийся, пузатый; гордым и вместе с тем добродушным взглядом окидывал все столы и, направляясь к эстраде, за свой постоянный столик, раскланивался направо и налево.

– Иван Иванович! Иван Иванович, к нам! – раздавалось со всех сторон.

И он каждому отвечал, каждого по имени-отчеству называл и садился там, где компания казалась ему наиболее подходящей. Он везде был желанный гость».

Иван Иванович дошёл до скаковой аллеи, остановился, снял цилиндр и помахал им Гиляровскому. Вспоминая позднее этот прощальный жест, Владимир Алексеевич писал: «Это был последний цилиндр, который я видел».

Гостья. Осенью 1926 года в Москву приехала молодая грузинская актриса Наталья (Нато) Георгиевна Вичнадзе. В Тбилиси она дебютировала в фильмах «Отцеубийцы» и «Разбойник Арсен». Огромную популярность принёс ей фильм «Гюли».

В столице Вичнадзе знала только В. В. Маяковского, поэтому сразу позвонила ему.

– Где вы, откуда вы? Я к вам подъеду сейчас же, – загудел в телефон сильный, сочный голос поэта.

Приехал. Нато была с мужем, который куда-то спешил, и Маяковский вызвался показать гостье Москву. Актриса вспоминала:

– Мы ехали по гладкому, ровному Ленинградскому шоссе[43] в такси старого образца, кузов его был тесен для Маяковского. Скрестив руки на груди, Владимир Владимирович говорил со мной.

Вернее, не просто говорил, а отвечал на раздумья актрисы о её будущем:

– Если вы серьёзно хотите отдаться своей профессии, то нужно отодвинуть на второй план ваши личные отношения, семью, иначе засосёт она вас или постоянно будет вас отвлекать. Вы, пожалуйста, только не думайте, Наташа, что я собираюсь вас разводить, нет, нет! Но человек ведь очень ценное существо. Боюсь я за вас – вы хрупкая женщина.

И вдруг, оборвав себя, предложил:

– Давайте лучше выйдем из машины и походим пешком. Небось, в Грузии у вас такой красоты не увидишь.

Вышли, стояла золотая осень, такая же многокрасочная, как стихи Маяковского. Оба молчали, думая каждый о своём.

Первый шаг к звёздам. В кино Т. Окуневскую завлекла подруга – Тося. Она училась на актёрском факультете и подрабатывала в студии «Межрабпромфильм». Посвящая Татьяну в детали предстоящего действа, Тося говорила:

– Замечательный эпизод слепой цветочницы. Я уговорила режиссёра снимать вместо меня тебя. Я рассказала режиссёру, что это должна быть трогательная девочка, и у меня есть такая девочка. Ты только, пожалуйста, не дрейфь. Режиссёр – старый хрыч, но я буду рядом с тобой. Фильм об Америке – на улице стоит слепая девочка – цветочница с лотком фиалок… Ты делай всё, как я тебе скажу. Будет большая массовка – смотри только на меня.

Съёмки проходили на фоне бывшей гостиницы «Яр» (Ленинградский проспект, 32). Когда очередь дошла до эпизода с цветочницей, режиссёр закричал:

– Антонина! Где твоя девочка? Показывай!

Тося подвела «новенькую» к режиссёру. Он был стар и хром, вдобавок к этому – злющий. Окинув недобрым взглядом Татьяну, изрёк:

– Ничего, годится, трогательна, похожа на гусёнка!

Начались пробы. К Татьяне подходили люди, «покупали» фиалки, а она улыбалась и произносила свой текст.

– Очень хорошо, – одобрил режиссёр, – но мне надо, чтобы улыбались только губы, а глаза были мёртвыми, слепыми!

– Как же отнять глаза ото рта? – испугалась Татьяна и посмотрела на подругу. Режиссёр и вся массовка ждали. – Наверное, подсказать этого нельзя, я должна сама догадаться, как это сделать, – поняла она и сделала.

Во второй сцене Таня должна была плакать. Но как, откуда взять слёзы? Подсказала Тося:

– Вспомни что-нибудь грустное – и заплачешь.

Вспомнила любимого пса Бишку, как он попал под трамвай, и слёзы действительно полились. Но режиссёр уже отвернулся от «цветочницы» и закричал на всю массовку:

– Антонина, что за тупицу ты мне привела? Ей не на съёмке надо быть, а торговать за прилавком! Дура какая-то!

Съёмку возобновили. От обиды Таня плакала так, что её не могли остановить. Когда возвращались домой, Тося утешала её:

– Тебе этого не понять. Ты ещё не знаешь, что все бездарные режиссёры, ничего не умеющие и не могущие, вот так добиваются результата. Он нарочно тебя оскорбил, чтобы ты заплакала. И ты не огорчайся, ты же видела, как все к тебе ласково отнеслись, как тебя успокаивали.

А у бедной Тани слёзы лились до самого дома. Но её заметили, вскоре последовали другие предложения и съёмки в фильмах «Пышка», «Горячие денёчки», «Майская ночь», «Ночь над Белградом», «Ах, капитан!», «Пархоменко», «Последняя ночь», принёсшие Татьяне Кирилловне Окуневской широчайшую известность.

Выиграл биографию. 2 мая 1949 года в Малом театре должна была состояться премьера пьесы «Молодость» молодого драматурга Леонида Зорина. В этот же день в Петровском парке проходил футбольный матч между старыми соперниками – командами ЦСКА и «Динамо». Страстный болельщик, Леонид решил попасть на состязание, так как считал его подарком судьбы, которая подфартит отнюдь не каждому.

Билет был на Северную трибуну. На небольшом пяточке перед входом на неё проходил парад знаменитостей. Толпиться здесь считалось престижным.

Грянул блантеровский марш, и команды вышли на поле. «Бесков, Бесков», – звучной волной пронеслось по трибунам. Это был элегантный красавец с ослепительным боковым пробором в гладко уложенных волосах, форвард «Динамо», всегда приносивший победу своей команде. Так было и на этот раз.

Зорин был настолько захвачен игрой, что ни о чём другом уже не помнил. Не спеша, боясь растерять радость от только что пережитого, он вышел на пятачок знаменитостей, среди которых стояло несколько литераторов.

– Ну, поздравляю вас, поздравляю, – с тренированной, слишком пылкой душевностью сказал один из них, протянув свою длань. Другие к нему присоединились.

– Спасибо, – Леонид пожимал протянутые к нему руки. – Просто здорово! Здорово, правда?

Общество недоумённо смолкло, и Зорин заметил, как двое переглянулись, кто-то криво ухмыльнулся. «В чём дело? – мелькнула мысль. – Что не так?»

По счастью, недоразумение быстро выяснилось: его поздравляли с предстоящей премьерой пьесы «Молодость», а не с победой «Динамо». Вспомнив о спектакле, Леонид помчался в Малый театр, едва успев к открытию занавеса.

Пьеса была принята при полном сочувствии зала – зрители с отеческой снисходительностью закрыли глаза на промахи молодого автора. Пьеса заканчивалась словами: «В добрый час! В добрый час!» И когда автор вышел на сцену, его приветствовали именно этим пожеланием:

– В добрый час! В добрый час!

В двадцать пять лет дебютировать в Малом театре! Это колоссальный успех. Было отчего закружиться голове. Позднее Зорин так передавал своё тогдашнее состояние:

– Я вновь очутился на улице Горького. Главная магистраль столицы была торжественно иллюминирована – первомайские празднества продолжались. Тротуары и проезжая часть, освобождённая от пешеходов, пенилась человеческим морем. Стояла ликующая весна. Вечерний воздух был молод и ласков. Я медленно шёл к Пушкинской площади. Я понимал и не понимал, что больше не будет такого вечера, такой всепобеждающей радости. Недаром мой праздник слился с общим. Быть может, тут есть своя символика? Быть может, мне и впрямь предстоит фейерверочная дорога цветов? Я думал о том, как много я выиграл в этот невероятный день. Может быть, целую биографию.

Предчувствие не обмануло будущую знаменитость: всю вторую половину XX столетия театральные сцены страны сотрясали пьесы Леонида Зорина – «Покровские ворота», «Варшавская мелодия», «Пропавший сюжет», «Царская охота», «Декабристы», «Римская комедия», «Союз одиноких сердец», «Коронация»… Непреходящий успех пьес Зорина объясняется тем, что он предпочитал размышлять в них о той сфере бытия, которая давала возможность рассматривать любовь как высшую доблесть жизни, а сострадание – как её высшее благо.

Жизнь – единократна. Писатель и журналист, B. C. Бушин к тому же – страстный публицист, не знающий компромиссов. И это известно всем, следящим за литературой и политическими событиями. На этих поприщах он боец:

Увы, я многих пережил.Хоть и берёг себя не очень:И с полной рюмочкой дружил,И мог работать дни и ночи.Трусцой не бегал по утрам,Считая это чушью просто.А жил открытый всем ветрам. …Вдруг – бац – уже и девяносто.Но занемочь иль пасть в боюДоныне не имею права,Поскольку родину моюТерзает злобная орава.

Но мало кто знает, что за внешностью сурового воина скрывается очень чувствительный человек, взыскующий любви и справедливости. Вот характерная сценка, запечатлённая Владимиром Сергеевичем 6 февраля 1958 года: «На автобусе доехал от улицы Зорге до „Сокола“, и здесь у метро невольно подглядел сцену, которая до сих пор сжимает сердце.

Почти у самого края тротуара, видно, только что, сойдя с автобуса, стояла маленькая девочка, вероятно, первоклашка, хорошенькая и тоненькая. Над ней склонилась молодая женщина, должно быть мать, и что-то злобно и много говорила ей. Я словил только одно слово: „стерва“. Она отчитывала её за какую-то оплошность. Женщина, судя по внешности, вполне интеллигентная. На лице девочки были растерянность и страх.

Потом мать достала платок и зачем-то стала вытирать ей лицо, хотя оно было, кажется, вполне чистым. Но как она это делала! С какой ненавистью и силой проводила платком по лицу! Девочке было, понятно же, больно, но она была так перепугана, убита, что молча терпела, даже не отстраняя лица.

Я ходил около и порывался вмешаться, сказать: „Прекратите! Она возненавидит вас!“ Но так и не решился. Ах, как жалко! Ведь нужно было, нужно!»

Бушин сам был отцом и очень любил свою дочь Катю. Вообще его отношение к детям и женщинам с полным правом можно назвать трепетным. Человек очень благодарный, он живо откликался на проявление к нему внимания. Особенно женщин. Вот посидел Владимир Сергеевич с полчаса за чашкой кофе с библиотекарем ЦДЛ Ниной Сударушкиной и уже преисполнен чувством радости за проявленное к нему снисхождение молодой и интересной особы:

Спасибо вам за тот случайныйПрекрасный вечер в феврале,С его открытостью и тайной,И светлой думой на челе.Я помню всё: наш столик в зале,И как далёк был этот зал,И всё, что вы тогда сказали,И всё, что я тогда сказал.И вспышки ваших глаз живые,И как вы, ложечкой звеня,Сказали: «Поздно уж…», впервыеНазвав по имени меня.И моего смущенья муку,И ликование моё,Когда я тронул вашу руку,А вы не отняли её…Нет, жизнь нельзя назвать напрасной,Не всё так худо на земле,Коль был возможен тот прекрасныйСлучайный вечер в феврале.

Никакого продолжения, как могут подумать некоторые из читателей, этот февральский вечер не имел, если не считать прощального стихотворения «Амулет», которым Бушин сопроводил отлёт прекрасной библиотекарши на Филиппины:

Ваш путь лежит в немыслимые дали!Под самолётом за день проплывётПростор, на коем в наши дни едва лиНе половина всех землян живёт.Навстречу солнцу будете вы мчатьсяИ раньше нас увидите зарю…В надежде вскоре с вами повстречатьсяЯ амулет чудесный вам дарю.На улицах Бангкока и МанилыПусть будет с вами этот амулетКусочек камня, взятый у могилы,Где спит и дышит первый наш поэт.Он вас не оградит от неудачи,От яда кобры или пасти льва.Он вам послужит несколько иначеБез сказочных чудес и волшебства.Когда бы вы его ни попросили,Забравшись в те далёкие края,Мой амулет напомнит о России,Где, между прочим, остаюсь и я.

В жизни Бушина было всё: война и тяжёлая, подрывающая духовные основы личности любовь; блестящие достижения на поприще публицистики и более скромные – на поэтическом. Но он везде оставался рыцарем, целомудренно блюдущим честь воина и мужчины. Это удивительно целостная личность, болезненно восприимчивая к слезе ребёнка и молчаливому укору женщины. Владимир Сергеевич сумел сохранить чувство благодарности и признательности к загубленной политическими перевертышами великой державе. Он не раскаивается о пройденной с нею стезе, не делает себе скидок на время и обстоятельства и вот как подводит итоги своего долгого земного пути в отклике на сетования современника («Ты знал!»).

Всё оправдать на свете можно.Не падай духом ни на миг!Одно лишь, милый, безнадёжноРассчитывать на черновик.И путь свой не рисуй превратно:Нас время, дескать, так вело.Ты знал, что жизнь – единократнаИ всё в ней сразу – набело.

«А почему бы и нет?!». Шёл седьмой месяц войны. Корреспондент «Красной звезды» K. M. Симонов, по случаю оказавшийся в Москве, забежав на минуту в редакцию «Правды», нос к носу столкнулся с её главным редактором. П. Н. Поспелов, человек любопытный и любознательный, сразу затормошил Константина Михайловича, забросал вопросами и затащил в свой кабинет попить чайку.

В кабинете, как и во всей редакции, было холодно. Пётр Николаевич сидел в синем ватничке. За разговором посетовал, что в газете мало печатается стихов, спросил, нет ли чего подходящего у Симонова. Константин Михайлович сказал, что нет.

– А мне тут товарищи говорили, что вы им читали как-то стихи, – возразил Поспелов.

Симонов неуверенно подтвердил: да, читал, но для газеты они не подходят, тем более для «Правды».

– А почему не для «Правды»? – засуетился Пётр Николаевич. – Откуда вы знаете, может быть, как раз и для «Правды»?

Не выдержав напора главного редактора главной газеты страны, Симонов прочитал свой крик души – «Жди меня». Когда кончил, Поспелов вскочил и забегал по кабинету, глубоко засунув руки в карманы своего ватника.

– А что, – сказал вдруг, – по-моему, хорошие стихи. Давайте напечатаем их в «Правде», почему бы нет?!

Для молодого поэта это была, конечно, большая честь, но и опростоволоситься не хотелось. Увидев его колебания, Пётр Николаевич вызвал на подмогу «старого зубра» редакции Е. М. Ярославского. Вдвоём довольно скоро убедили Симонова, что его стихотворение, лиричное и актуальное, должно быть напечатано как можно большим тиражом, то есть в «Правде».

И в январе 1942 года с многомиллионных газетных полос впервые зазвучали слова светлой любви и надежды:

Жди меня, и я вернусь.Только очень жди,Жди, когда наводят грустьЖелтые дожди,Жди, когда снега метут,Жди, когда жара,Жди, когда других не ждут,Позабыв вчера…

К. Симонов

Проникновенно, с глубоким лиризмом писала об этом шедевре суровой поры современница поэта М. А. Алигер:

«Поэт Константин Симонов стал всенародно известен. Сумел угадать самое главное, самое всеобщее, самое нужное людям тогда и тем помочь им в самую трудную пору войны. Но удалось ему это вовсе не потому, что он старался угадать, что сейчас нужнее всего людям, что сейчас может им лучше всего помочь.

Ничего подобного ему и в голову не приходило. Он написал то, что было жизненно необходимо ему самому. Выразил то, что было в эту минуту важнее всего для него самого. И только поэтому, именно поэтому стихи, написанные одним человеком, одним поэтом, одним солдатом, обращённые к одной-единственной женщине на свете, стали всеобщими, стали необходимыми людям, миллионам людей и в самое тяжёлое для них время.

Сработал один из самых великих неписаных законов поэзии, ибо поэт никогда не может заранее поставить перед собой задачу написать стихи, необходимые миллионам, стихи, которые помогут этим миллионам справиться с тяжелейшей жизненной задачей. Но если он сам достаточно человечески значителен, если он вложит в свои стихи всего себя, если чувство, продиктованное ему стихами, окажется до предела сильным и огромным, вот тогда стихи окажутся нужными миллионам других неведомых людей».

Размолвка. С Беговой на улицу Воровского (Поварская), в Союз писателей, H. A. Заболоцкий ездил автобусом № 6 или трамваем № 23. Путь проходил через Старый Ваганьковский мост и далее по Красной Пресне мимо зоопарка, в котором Николай Алексеевич любил бывать. Как-то он прочитал друзьям прозрачно-живописные строчки:

Скрежещут над парком трамваи,Скрепит под машинами мост,Истошно кричат попугаи,Поджав перламутровый хвост.И звери сидят в отдаленье,Приделаны к выступам нор,И смотрят фигуры оленьиНа воду сквозь тонкий забор.Плывёт бесконечное диво,Животное, полное грёз,Колебля на лоне заливаЛиловые тени берёз.

«Животное, полное грёз», – лебедь. Эта строка вызвала полное неприятие А. Ахматовой и А. Твардовского, поэтов крупных, но далёких от модернизма. А в целом стихотворение «Лебедь в зоопарке» привело к размолвке между Твардовским и Заболоцким. Случилось это в 1953 году.

Редакция журнала «Новый мир» обратилась к Николаю Алексеевичу с просьбой прислать стихи. Послал в том числе «Лебедя в зоопарке». Стихи главному редактору А. Твардовскому не понравились, но, уважая Заболоцкого, он решил с ним переговорить. В беседе призывал автора разделить его, редактора, точку зрения, здравомысленную, на его взгляд.

– Не молоденький, а всё шутите, – укорял Александр Трифонович Заболоцкого.

Видя, что его слова убеждения воспринимаются вежливо, но холодно, без интереса, Твардовский обратился за поддержкой к одному из сотрудников редакции:

– Он (Заболоцкий) говорит о лебеди, что она – животное, полное грёз.

Сотрудник рассмеялся. Николай Алексеевич встал, сухо попрощался и вышел. Понимание и примирение между поэтами пришло, к сожалению, с большим опозданием – в год смерти Заболоцкого.

Между страданиями своего времени. Была весна 1957 года. Поэт Я. А. Хелемский вышел из своего дома (улица Черняховского, 4) и нос к носу столкнулся с H. A. Заболоцким. Отношения их не были близкими, но знали друг друга по писательскому клубу, по случайным встречам в издательствах. Неизменно здоровались, Яков Айзикович – почтительно, Николай Алексеевич – со сдержанной благожелательностью.

Заболоцкий вышел из писательской поликлиники. Поэтому спросил коллегу:

– Тоже ходили к эскулапам?

– Нет, я здесь живу, – ответил Хелемский и деликатно осведомился: – Надеюсь, вы посещали врача по незначительному поводу?

Николай Алексеевич улыбнулся:

– Повод значительный, но не огорчительный.

Затем пояснил:

– Возможно, состоится одна поездка. Требуется разрешение медиков. Я боялся, что не дадут. Представьте себе, дали!

Уточнять, какая именно поездка предстоит, не стал, боясь сглазить.

Поэты перешли Ленинградский проспект и направились к трамвайной остановке. Была середина дня. Поэтому подошедший вагон оказался полупустым. Вошли и сели друг против друга.

От метро «Аэропорт» трамвай шёл к Беговой улице. Шёл неспешно, делая частые остановки и позванивая.

– Люблю, знаете ли, пользоваться трамваем, – возобновил разговор Заболоцкий. – Что-то в этом способе передвижения есть приятное, старомодное, даже уютное.

Николай Алексеевич был уже сильно болен. Чувствовал, что жить осталось немного, и, конечно, его одолевали воспоминания, тянуло к прошлому и в бытовых мелочах, и в поэзии:

Простые, тихие, седые.Он с палкой, с зонтиком онаОни на листья золотыеГлядят, гуляя дотемна…Теперь уж им, наверно, легче,Теперь всё страшное ушло,И только души их, как свечи,Струят последнее тепло.

…Попутчик Заболоцкого был скромен, стеснителен. Поэтому разговор вёл Николай Алексеевич. Выяснилось, что Яков Айзикович едет на Беговую к редактору поэтического сборника, в котором участвует как переводчик. Заговорили об этом нелёгком искусстве.

– Переводить, – полагал Заболоцкий, – надо в меру. Работа над переложениями совершенствует уровень версификации, оттачивает стихотворную технику. Но постоянный пересказ чужих мыслей и метафор может приучить к лености собственный ум, собственную фантазию.

Заявление маститого поэта, на счету которого был перевод не одной тысячи иноязычных строк, смутило его собеседника. Хелемский хотел возразить, сославшись на опыт самого Николая Алексеевича, но почувствовал, что тот уже отключился от разговора, предавшись своим мыслям.

Мелодично позванивая, трамвай остановился в конце (а вернее – в начале, так как нумерация домов идёт к Ленинградскому шоссе) Беговой улицы. Попутчики вышли из вагона. Заболоцкий, очнувшись от своих мыслей, улыбнулся и, прощаясь с Яковом Айзиковичем, доверительно, почти шёпотом, произнёс:

– А переводы, как правило, вредят только тому, кто и без них страдает вялостью разума и воображения.

Фамилия. В августе 1965 года Лёва Клявер (будущий Олейников) приехал в Москву с честолюбивой мыслью: положить столицу СССР к своим ногам. Но узрев метро, МГУ и другие высотные здания, понял:

– Этот город так просто не взять! – подумалось ему; и в голову сразу пришла мысль о Наполеоне, падение могущества которого началось именно с Москвы.

Всенародную славу Лёва из Кишинёва твёрдо решил снискать на артистическом поприще, а потому держал экзамены в Московское эстрадно-цирковое училище, которое находилось на улице 5-го Ямского Поля. Битва за место в нём начиналась на манеже училища. Наблюдая за репетицией старшекурсников, Лёва вдруг услышал:

– Поступаешь?

Он обернулся. Сзади стоял невысокий чернявенький парнишка с большим носом.

– Ну поступаю, – ответил Клявер. – А что?

– На эстрадное?

– Ну на эстрадное.

– Не поступишь! – убеждённо заявил носатый.

Сердце у Лёвы ёкнуло, но решимости ему было не занимать.

– А в связи с чем это я должен провалиться? – вызывающе спросил он.

– В связи с тем, что конкурс около ста человек на место.

– А ты, значит не провалишься?

– А я не провалюсь.

– Почему это?

– А потому… Ну, ладно, чао! Встретимся на экзамене.

– Как звать тебя? – крикнул Лёва вслед уходившему незнакомцу.

– Хазанов. Гена.

Чрезвычайная самоуверенность чуть не сорвала начало артистической карьеры Хазанова. На первом же экзамене в приёмной комиссии ему заявили:

– Вы, молодой человек, настолько профессиональны, что путь вам отсюда один – в Ханты-Мансийскую филармонию. Там вы будете в самый раз.

Выручил будущую знаменитость художественный руководитель училища Юрий Павлович Белов:

– Э-э-э… что же это мы, уважаемые, так набросились на юношу? Не будем так безапелляционны в своих суждениях. На мой неискушённый взгляд, в нём, безусловно, что-то имеется.

Другому конкуренту, Клявера, не повезло. Он очень хорошо показал себя на первом экзамене и решил избавиться от соперника, который не понравился ему своей фамилией (Нелипович) и обжорством. Во время очередной его трапезы Клявер неожиданно подошёл и гаркнул:

– Как твоя фамилия?

– Нелипович, – с трудом ответил вопрошаемый, так как его рот был полон.

– Не Липович, говоришь, – задумчиво протянул Клявер. – Ну а тогда какая же, если не Липович?

– Что значит «какая»? – прошамкал Нелипович. – Я же сказал: Нелипович. Непонятно, что ли?

– Ну почему же? Что ты не Липович – это-то мне как раз понятно. А непонятно мне другое: кто же ты есть, Нелипович, если ты не Липович?

– Фамилия моя Нелипович, – взъярился Нелипович. – Не-ли-по-вич!

– Слушай, – сыграл негодование Клявер, – ты как с представителем деканата разговариваешь? Последний раз спрашиваю: если ты не Липович, то кто ты?

– В смысле?

– Чё ты такой тупой? Вот я, например, не Достоевский, Хазанов не Гоголь, а кто ты, если говоришь, что ты не Липович? Может, ты Кацман, может, Иванов – мне неважно кто, мне важно, кто ты!

Смутил Клявер разум соперника, и на второй отборочный тур тот пришёл в полной растерянности. На вопрос о его фамилии испуганно прошептал:

– Нелипович, а кто конкретно, не могу сказать.

Потом глазами, полными недоумения и страха, обвёл членов комиссии и умоляюще попросил:

– Можно, я выйду?

Обратно он уже не вернулся. Лёва (Илья) был доволен: выиграл «сражение» без крови – дипломатическим путём. Но что характерно: будучи уже не Клявером, а широко известным артистом Олейниковым, в грехе молодости не раскаивался, и в мемуарах «Жизнь пестня, или Всё через „Жё“» писал: «Никаких угрызений совести я не почувствовал. Бездарен он был, этот Нелипович, долго не задержался бы – всё равно бы отчислили».

«По дороге зимней, скучной…». В начале 1819 года по дороге Петербург – Москва ехал на перекладных молоденький морячок. На нём мичманская форма, новехонькая – видать, только-только сшитая. Один недостаток был у неё – плохо грела. Ямщик, сочувственно поглядывавший на выпускника Морского кадетского корпуса, указал на пасмурневшее небо – верный признак перемены к теплу и обнадёживающе произнёс:

– Замолаживает.

– Как замолаживает? – не понял седок.

Ямщик объяснил. И мичман, несмотря на мороз, выхватил из кармана записную книжку и окоченевшими от холода пальцами начал записывать: «Замолаживать – пасмурить, заволакиваться тучами, клониться к ненастью (не вообще ли о перемене погоды, от „молодик“ – молодой месяц?)».

По меткому замечанию П. И. Мельникова-Печерского, «эти строки были зародышем того колоссального труда, который учёному миру известен под названием „Толкового словаря живого великорусского языка В. И. Даля“».

В. И. Даль

Об этом эпизоде своей жизни Владимир Иванович рассказал в повести «Мичман Поцелуев, или Живучи оглядывайся». Жизнь его была полна событиями и многочисленными переездами. В долгих скитаниях по российскому бездорожью у Даля не раз появлялись причины к тому чтобы оглянуться, но и времени было достаточно, чтобы прислушаться к русской речи, к говорам различных губерний.

Над своим знаменитым словарём Владимир Иванович работал практически всю жизнь. В первом издании «Толкового словаря живого великорусского языка» было около 200 тысяч слов. Примерно 120 тысяч Даль извлёк из предшествующих словарей, 80 тысяч собрал сам.

За долгие годы кропотливого труда всякое случалось в жизни собирателя. Об увлечении Даля знали многие, и вот как-то министр просвещения князь Ширинский-Шихматов предложил Владимиру Ивановичу передать Академии наук запасы собранных им слов по следующим расценкам: 15 копеек за каждое слово, которого нет в академических изданиях, и по 7,5 копейки – за дополнения и поправки.

– Я предложил, – вспоминал Даль, – взамен этой сделки другую: отдаться совсем, и с запасами, и с посильными трудами своими, в полное распоряжение академии, не требуя и даже не желая ничего, кроме необходимого содержания; но на это не согласились, а повторили первое предложение.

Тогда Даль отправил в академию 1000 новых слов и 1000 дополнений к старым, то есть на сумму в 225 рублей. Академики обрадовались такому лексическому дополнению, но поинтересовались, сколько же у Владимира Ивановича ещё есть в запасе. Тот ответил, что точно не знает, не считал, но полагает, что несколько десятков тысяч. На этом партнёры расстались.

– Покупка такого склада товара сомнительной доброты, по-видимому, не входила в расчёт, и сделка оборвалась на первой тысяче, – шутил позднее учёный.

Работой Даля интересовалась даже полиция. В 1853 году для борьбы с раскольниками (старообрядцами) был создан Особый секретный комитет. Сыщики обратили внимание на то, что в переписке противников официальной религии употребляется особый язык. По мнению «знатоков» нового полицейского ведомства, лексика его очень напоминала язык офеней – мелочных торговцев вразнос.

Даль был известен Особому секретному комитету как автор словаря «Условного языка петербургских мошенников». Поэтому к нему обратились с просьбой подготовить словарь языка офеней. В 1854 году Владимир Иванович сделал необходимую работу – составил толковый и полный русско-офенский словарь. К разочарованию полицейских чиновников, им не удалось обнаружить никакой связи языка офеней с раскольничьим, в их языке вообще не оказалось слов, связанных с религиозными понятиями.

Даль был и автором профессионального словаря петербургских шерстобитов. Но главным для него оставался «Толковый словарь живого великорусского языка». Чтобы завершить работу над ним, в 1859 году Владимир Иванович вышел в отставку и поселился в Москве на Большой Грузинской улице.

Дом этот (№ 4) сохранился до нашего времени. Это памятник архитектуры конца XVIII столетия. В середине XIX века здание с колоннами и высокими окнами главенствовало над местностью. За домом был разбит парк, доходивший до Садово-Кудринской. А с парадного входа открывался красивый вид на Пресненские пруды и поле. В этом доме Владимир Иванович завершил свою полувековую работу.

Аксаковы и Киреевские, И. П. Погодин и П. Ф. Писемский, нередко заглядывавшие к Далю, всегда заставали его за изматывающей работой. Владимир Иванович сам раскладывал карточки по алфавиту, вычитывал гранки, делал корректорскую правку. Почитатели титанического труда учёного с восхищением передавали друг другу:

– Сидит, зарывшись в букву «К».

– Перешёл к букве «Л».

Детей своих Владимир Иванович неоднократно предупреждал:

– Если случится пожар, вы не кидайтесь спасать имущество, а возьмите из письменного стола материалы словаря и несите в сад.

К счастью, учёный благополучно завершил свой труд. «Толковый словарь живого великорусского языка» выходил с 1863 по 1866 год (четыре тома) в Москве. Словарь этот – явление исключительное и, пожалуй, единственное в своём роде. Другого такого труда русская лексикография не знает. Время не сделало его ни устаревшим, ни «отставшим» от науки языкознания.

Кстати. В декабре 1941 года дом В. И. Даля на Большой Грузинской едва не стал жертвой налёта. Во дворе, рядом с домом, упала бомба, но не разорвалась. При её обезвреживании обнаружилось, что вместо взрывчатки в ней лежал… русско-чешский словарь. Не символично ли, что бомба со столь оригинальной начинкой сохранила для нас пенаты создателя «Толкового словаря живого великорусского зыка»?

«Рейдеры». Для поддержания своего материального положения С. Есенин и А. Мариенгоф решили открыть книжную лавку. Две писательские лавки уже существовали – Осоргина и В. Шершеневича. Первая из них находилась в Леонтьевском переулке и содержалась солидными старыми писателями. Интеллигенты с чеховскими бородками выходили из лавки со слезами умиления.

Вторая писательская лавка располагалась в Камергерском переулке, за её прилавками стояли В. Шершеневич и А. Кусиков. По воспоминаниям Мариенгофа, Вадим всё делал профессионально: «Стихи, театр, фельетоны; профессионально играл в теннис, острил, управлял канцелярией, говорил (но как говорил!)».

Словом, конкуренция была серьёзная, но это не смущало имажинистов. Просидев десяток часов в приёмной Московского совета, они получили от Л. Б. Каменева разрешение на открытие лавки. Сразу же встал вопрос о помещении. Нашли подходящий дом на Б. Никитской, рядом с консерваторией. Но возникли трудности: у имажинистов был ордер на помещение, а ключи от него находились у «старикашки», сотрудника консерватории. Поэтому в Моссовете их предупредили:

– Раздобудете ключи – магазин ваш, не раздобудете – суд для вас отбирать не будет. А старикашка, имейте в виду, злостный и с каким-то мандатом от Анатолия Васильевича Луначарского.

Стали караулить старика. На четвёртые сутки он появился; тряся седенькими космами, вставил ключ в замочную скважину. Есенин ткнул Мариенгофа в бок:

– Заговаривай с убогим.

– Заго-ва-а-а-ривать? – глаза у Анатолия полезли на лоб. – О чём я буду с ним заговаривать?

– Хоть о грыже у кобеля, растяпа!

Второй тычок был весьма убедителен, и Мариенгоф, сняв шляпу, заговорил:

– Извините меня, сделайте милость… обязали бы очень, если бы… о Шуберте или, допустим, о Шопене соблаговолили в двух-трёх словах…

– Что-с?

– Извольте понять, ещё интересуюсь давно контрапунктом и…

Есенин одобрительно кивал головой, и ключ в замке покоился только то мгновение, когда старик сочувственно протянул Мариенгофу руку.

– Готово! – возгласил Сергей.

Старик пронзительно завизжал и ухватил Есенина за полу шубы, в кармане которой исчез ключ. Сурово отведя руку хозяина дома, он ткнул ему в нос бумагу с фиолетовой печатью. Так в ноябре 1919 года появилась книжная лавка имажинистов, или книжный магазин Московской трудовой артели художников слова – утлое судёнышко надежды на материальное благополучие.

«Мне не везёт в театре». Находясь в Чистополе, Б. Л. Пастернак очень сблизился с молодым драматургом А. К. Гладковым. Возвратясь из эвакуации в Москву, Борис Леонидович обрадовался неожиданной встрече с ним. Она произошла на Большой Никитской улице, носившей тогда имя А. И. Герцена, в начале июля 1943 года.

– Ну, как ваши театральные дела? – сразу придал поэт встрече деловой характер.

Вопрос Бориса Леонидовича относился к возобновлению постановки пьесы Гладкова «Давным-давно», о чём Александр Константинович говорил позднее:

– Раньше, чем я успел ответить, Борис Леонидович начал говорить, что он всё знает, что ему повсюду попадаются афиши с моим именем, что он даже читал недавнюю статью в «Красной звезде». За несколько дней до этого в «Красной звезде» в связи с возвращением в Москву Театра Красной Армии, открывшего спектакли в филиале МХАТа моей пьесой, появилась статья, начинавшаяся фразой: «Почему советские люди так полюбили пьесу Александра Гладкова „Давным-давно“? В самом вопросе уже заключалось утверждение, бывшее для меня высшей похвалой, тем более что это было напечатано в самой популярной и любимой газете военных лет, в знаменитой „Звёздочке“».

Московское лето 1943 года было дождливым, особенно в самом его начале. Солнечный день перемежался ливнями, и собеседники были вынуждены укрыться в подъезде дома на углу Мерзляковского переулка, простояв на месте минут двадцать. Гладков заговорил о только что вышедшей книге Бориса Леонидовича, на что он отреагировал с явным неудовлетворением:

– Он как-то вяло и неохотно и словно бы смущённо ответил, что она «ничтожно мала», что противоречивость её содержания ему не по душе, и сразу страстно заговорил о «неполноценности» своего литературного существования, вспомнив моё выступление о его «долге» на вечере прошлой зимой. Сейчас он привёз в Москву законченный перевод «Антония и Клеопатры» Шекспира, и, хотя он чувствует, что перевод удался, это его мало радует, потому что нельзя же в такое время пробавляться переводами.

Бориса Леонидовича мучила мысль о театре, что он и выразил в стихотворении «Старый парк»:

Все мечты его в театре.Он с женою и детьмиТайно, года на два, на три,Сгинет где-нибудь в Перми.

Это стихотворение было связано с замыслом пьесы о войне, о которой Пастернак говорил молодому драматургу перед его отъездом из Чистополя:

– Там, по рассказу Бориса Леонидовича, раненый герой оказывается в лазарете, размещённом в имении, принадлежавшем его предкам. Возникновение этого сюжетного мотива связано с жизненной реалией: осенью 1941 года военный лазарет временно был размещён в Переделкино в усадьбе, когда-то принадлежавшей семье славянофила Самарина. Один из Самариных был студенческим товарищем Пастернака, и Борис Леонидович знал этот дом с юности.

На сетования поэта о том, что пьеса «не идёт», Гладков рассказал о встрече весной с Вл. И. Немировичем-Данченко, который говорил, что с нетерпением ждёт перевода Пастернаком «Антония и Клеопатры», его любимейшей пьесы.

– Теперь без Владимира Ивановича её не поставят, – грустно заметил Пастернак. – Видите, как мне не везёт с театром. Кажется, всё идёт хорошо, но потом вдруг что-нибудь случается.

И он с горечью вспомнил о прекращении репетиций «Гамлета» в Художественном театре. По слухам, это было сделано по указанию Сталина.

– То есть не то чтобы Сталин прямо приказал не ставить, – уточняет Гладков, – он просто выразил недоумение, зачем нужно играть во МХАТе «Гамлета». Разумеется, этого было достаточно, чтобы репетиции немедленно остановились. Сталин был против «Гамлета», вероятно, потому же, почему он был против постановки «Макбета» и «Бориса Годунова»: изображение образа властителя, запятнавшего себя на пути к власти преступлением, было ему не по душе.

А Пастернак прямо-таки рвался к театру, к сцене. Собственно, это и было главной его целью поспешного возвращения из эвакуации. За месяц до приезда в Москву, 10 июня 1943 года, он писал: «Через молодёжь и театры мне хочется завести своё естественное отношение с судьбой, действительностью и войной. Я еду бороться за свою сущность и участь, потому что жалостность моего существования непредставима».

Не пришлось. На поприще драматурга поэт так и не сыскал известности. А жаждал. К концу жизни вновь вернулся к мысли об овладении сценой. Ирина Емельянова вспоминала:

– Слушая рассказы Бориса Леонидовича о пьесе, мы[46] составили себе представление о ней. Предполагалась сугубо реалистическая, бытовая драма в прозе, рисующая нравы пред– и пореформенной России, ту атмосферу надежды, в которой жила тогда лучшая часть общества. На этом фоне ставились вопросы свободы творческой личности. В данном случае это был актёр Григорий – бывший крепостной, незаконный сын лакея и барыни.

Близкое (очень близкое!) окружение Пастернака не разделяло его увлечения драматургией. Ивинская писала дочери: «Ой, Ирка, а „классюша“ пишет пьеску про становых и податных инспекторов. Просто беда. И про земских начальников. Ужас».

Понимая, что его жизнь неумолимо идёт к финалу, Борис Леонидович спешил, полагая, что его последнему детищу уготован так желаемый им театральный успех:

– Подбадривая себя, он часто повторял, что находится в счастливом положении, ибо освобождён от необходимости привлекать к своему новому труду внимание – успехом романа[47] ему наверняка обеспечен горячий приём, поэтому остаётся одно – написать. И боролся буквально за каждую свободную минуту. «Надо, надо работать, надо работать!» – как заклинание, повторял он.

Не успел!

«Весна начнётся в июне». 4 ноября 1943 года в Большом зале Консерватории проходила генеральная репетиция 8-й симфонии Д. Д. Шостаковича. Это было событие в культурной жизни столицы, на прослушивании симфонии присутствовали знатоки и ценители серьёзной музыки. К таковым относился Б. Л. Пастернак. Он сидел в шестнадцатом ряду у прохода, прямо за ним – драматург А. К. Гладков. Александр Константинович пришёл с хорошим известием и поспешил поделиться им с соседом напротив.

– Наши войска ворвались в Киев.

Борис Леонидович живо обернулся и воскликнул:

– Что вы говорите? Поздравляю вас!

Новость оказалась несколько преждевременной, но тогда вся страна жила событиями с фронтов и торопила их.

Из консерватории возвращались вместе. Вышли на Большую Никитскую и разговорились. Гладков под впечатлением музыки вспомнил младшего брата, который уже шесть лет томился в одном из колымских лагерей.

– Товарищ по несчастью, – рассказывал драматург, – поэт и критик Игорь Поступальский, подарил ему в день рождения истрёпанную книжку стихов Пастернака…

Стихи в лагере! Это интриговало, и Борис Леонидович слушал с большим вниманием, задавал вопросы о заключённых и условиях их содержания. Гладков поделился тем немногим, что знал, а больше – тем, о чём догадывался по немногословным весточкам отверженного.

– Спасибо за то, что вы мне сказали, – поблагодарил Пастернак. – Мне это очень нужно. Спасибо ему за то, что он об этом написал. Спасибо им всем, что они там меня помнят.

…Скоро «оттуда», из другого мира и из другой жизни, Борису Леонидовичу стали приходить письма близкого ему человека – Ариадны Эфрон, дочери М. И. Цветаевой. Вот выдержки из некоторых посланий поэту, искавшему правду.

«Дорогой Борис! Я боюсь, что ты совсем рассердишься, когда узнаешь цель моего письма. Потому что это письмо с корыстной целью. Мне страшно нужны твои переводы Шекспира, в первую очередь „Ромео и Джульетта“. Ты мне присылал туда, но в тех условиях уберечь их не удалось» (01.08.48).

Через три недели, вспоминая повесть Пастернака «Детство Люверс», Ариадна Сергеевна писала: «С Люверс я встретилась в Мордовии, в старом и растрёпанном альманахе, за высоким забором, в лесах, где проживал Серафим Саровский».

Бутырка, Коми, мордовские лагеря и, наконец, Туруханск. Из письма от 20 ноября 1949 года:

«Дорогой Борис! Жизнь настолько приучила к толчкам, что только их и ждёшь от неё – причём всегда недаром. Вдруг, среди снегов, снегов, снегов, ещё тысячу раз снегов, среди бронированных, как танки, рек, стеклянных от мороза деревьев, перекосившихся, как плохо выпеченные хлеба, избушек, среди всего этого периферийного бреда – два тома твоих переводов, твой крылатый почерк, и сразу пелена спадает с глаз, на сердце разрывается завеса, потрясённый внутренний мирок делается миром, душа выпрямляет хребет. И больно, больно от радости, как бывало больно от маминых писем, как от встречи с тобой, как от встречи с монографией твоего отца в библиотеке Рязанского художественного училища, как от встречи с твоим „Детством Люверс“ там, где никаких Люверсов и никаких детств.

На какой-то промежуток времени – вне времени – жизнь становится сестрою, ну а потом всё сначала. Снег, снег, и ещё тысячу тысяч раз снег. Эта самая белизна иной раз порождает ощущение слепоты, т. е. абсолютно белое, как и абсолютно чёрное кажется каким-то дефектом зрения. Север раздражает тем, что он такой альбинос, хочется красного, синего и зелёного так, как при пресной пище болезненно хочется кислого, солёного, острого. Раздражает ещё чувство неподвижности, окостенелости всего, несмотря на беспрерывный ветер, атлантическими рывками, помноженными на туруханские морозы, бьющий и толкающий тебя то в грудь, то в спину. Дышать очень трудно, сердце с трудом переносит всю эту кутерьму, стискиваешь зубы, чтобы не выскочило. Вообще – хлопот множество: пока отогреваешь нос, замерзает рука, пока греешь руку, смерзаются ресницы. Первый настоящий снег выпал 18 сентября, в день моего рождения. Потом и пошло, и пошло, и дошло пока что до 45°, и это, увы, далеко не предел всех туруханских возможностей.

Весна начнётся в июне».

…«Мне это очень нужно», – говорил Пастернак. Зачем? Ответов много, хотя все предположительны.

Ну, во-первых. В 30-е годы Союз писателей был основательно прорежен властью. У Пастернака была возможность защитить одного из коллег по перу. Он этого не сделал, на что Сталин заметил:

– Своего друга я бы защищал по-другому.

Будучи на антифашистском съезде в Париже, Борис Леонидович не решился навестить престарелых родителей. Как он мог позднее оценивать этот поступок? Наверняка испытывал чувство ущербности и хотел понять других, не увильнувших от угрозы остракизма.

Его считали личностью, далёкой от действительности, ибо он относился к человеческому существованию не как к естественной форме бытия, а как к высшей философии жизни, о чём и заявил в разговоре со Сталиным. Вождь, услышав о желании поэта поговорить о жизни, повесил телефонную трубку – для него жизнь выражалась в конкретных делах, без заумья и мудрствования.

Мучил Бориса Леонидовича и вопрос о правде. И опять-таки в философском плане. А сильные мира сего это понятие «расшифровывают» просто: правда за тем, у кого сила. Сталин как-то, при упоминании о могуществе папы римского, с усмешкой спросил: «А сколько у него батальонов?»

По своему мироощущению Пастернак был философом. Абстрактным толкованием жизненных явлений он оправдывал свои промахи и ошибки. Возможно, он и не ставил это своей целью, но она неосознанно присутствует в его жизни и творчестве. Это вызывало неудовлетворение собой – подспудно хотелось жертвенности. Но по своей натуре поэт был слабым интеллигентом, избегавшим резких движений. Это противоречие мучило его, и он, взыскуя к истине, пытался понять оную через судьбы более сильных.

Монологи мэтра. К. А. Федин (1892–1977) – выдающийся советский писатель и общественный деятель; много лет он возглавлял Московскую писательскую организацию, а затем – Союз писателей СССР. Первым крупным произведением Константина Александровича стал роман «Города и годы» (1924), о котором он говорил:

– По существу это было образным осмысливанием переживаний мировой войны, вынесенных из германского плена и жизненного опыта, которым щедро наделяла революция.

Этот опыт позволил писателю создать и второй крупный роман – «Братья», в котором главная тема – человек искусства, художник в обществе, революция и судьбы творческой интеллигенции. Поездки в скандинавские страны, лечение туберкулёза в Швейцарии, встречи с крупнейшими зарубежными писателями дали Федину материал для написания романов «Похищение Европы» и «Санаторий Арктур».

К. А. Федин

Все 20-е и 30-е годы, будучи уже известным писателем, Федин пребывал в творческих поисках и разгадывании ребусов окружавшей его действительности. Вышедшие в свет романы Константин Александрович не считал вершиной своих возможностей, хотя был отмечен вниманием A. M. Горького. В этом плане (неудовлетворение написанными) характерен один эпизод из жизни писателя, переданный потомкам К. Ваншенкиным:

– Ныне покойный Николай Томашевский, специалист по итальянской литературе, рассказывал мне, как он в конце войны молоденьким лейтенантом оказался в Москве и его часто приглашали обедать Шишковы, недавно вернувшиеся из эвакуации. Клавдия Михайловна пекла очень вкусные пироги. Бывал там и Константин Федин (все они помнили Колю ещё мальчиком, тесно общаясь в Ленинграде с его отцом, профессором Борисом Томашевским). И вот Федин сказал однажды, что, если бы ему дали carte blanche, он бы написал замечательную книгу о нынешнем времени, на что Вячеслав Яковлевич заметил в том смысле, что ничего бы у тебя, Костенька, не вышло, настоящие-то писатели карт-бланш не просят.

К счастью, попрёк-предсказание не оправдался. В годы Великой Отечественной войны Федин своей публицистикой встал в один ряд с М. Шолоховым, А. Толстым, Л. Леоновым и И. Эренбургом, а творческий путь писателя увенчала его историческая трилогия «Первые радости», «Необыкновенное лето», «Костёр». В беседе с одним из близких к нему людей он сетовал:

– Я никогда не думал, что буду писать роман десять лет. Десять лет, подумать только! Это при том условии, что я знаю, что писать, имею план книги в целом и каждой главы. И громадный материал, которым я свободно распоряжаюсь. А может, именно поэтому?.. Вы знаете, роман «Подросток» не удался великому писателю, хотя он собрал невероятно большой материал, поразительно интересный. Он помещён в новом двухтомнике. Прочтите непременно! – Федин поспешно, как будто даже с облегчением закрыл папку. – Так вот, материал был большой, а роман не получился. Не было обычного для писателя вдохновения, страсти. Я не могу сравнить себя с Достоевским, но попал я примерно в такое же положение. Хоть пиши всё заново. Но когда и как это сделать?

Да, над последним из романов эпопеи Константин Александрович работал отнюдь не в тепличных условиях, взвалив на свои плечи руководство Союзом писателей. Два десятилетия имел возможность сотрудничать с Фединым и наблюдать его К. В. Воронков, один из секретарей Союза:

«Впервые я увидел Константина Александровича в марте 1950 года в приёмной A. A. Фадеева. Федин был тогда первым секретарём Московской писательской организации. Он быстро вошёл, почти вбежал, в комнату – высокий, сухощавый, подчёркнуто-элегантный в своём тёмно-синем, ладно скроенном костюме и ярко-красном галстуке, оттенявшем голубизну сорочки. Глаза его под густыми, впроседь, бровями – светлые, чуть выпуклые, неожиданно смягчавшие резкость лица, – сияли, как у юноши, которому не терпелось сейчас же, немедленно, поделиться с людьми какой-то своей сокровенной радостью.

Поздоровавшись с секретарём приёмной Г. Д. Цветковой, галантно поцеловав ей руку, он обернулся ко мне и всё с той же счастливой улыбкой произнёс:

– Много о вас наслышан. Вы ведь мой тёзка, тоже Константин? – я кивнул. Федин взял меня за плечо, усадил на диванчик у окна и стал расспрашивать о делах в Союзе, предварительно извинившись, что давненько здесь не был – заканчивал роман – и, верите, не было минуты выползти из дому. Поинтересовался, чем мне поручено заниматься в Союзе, выслушал молча, лишь время от времени разжигая потухшую трубку, потом сказал, что одно время ведал Правлением Литфонда, хорошо знает Литературный институт и поэтому может быть полезен мне советами, консультациями в решении многих вопросов, касающихся этих учреждений.

– В свою очередь, – продолжал Федин, – и мне частенько придётся обращаться к вам. Нужд у нашей московской писательской братии много, люди мы организационно беспомощные, так что вы уж не сетуйте на нас…»

Скромность его подкупала. Всегда спокойный, уравновешенный, начисто лишённый какой-либо кичливости, не умеющий, по его собственному признанию, «командовать», он тем не менее умел убеждать и там, где дело касалось принципа, не отступал ни на шаг.

Первым секретарём СП СССР Федин был избран в мае 1959 года. Он понимал, что это повышение в писательской иерархии ещё больше сузит его возможности полностью отдаться творчеству. Понимали это и в секретариате Союза. Поэтому на первом его заседании решили: «Учитывая огромную занятость К. А. Федина многими государственными и общественными обязанностями, его большой творческой работой, – освободить Федина от оперативных дел по Союзу, от повседневного пребывания в секретарском кабинете. Все текущие оперативные вопросы возложены на плечи нескольких штатных секретарей Правления Союза писателей».

Поэтому Воронков договорился с Г. М. Марковым, вторым секретарём Правления, о том, что они будут беспокоить К. А. Федина только для решения принципиальных вопросов, касающихся писательской организации, а также для участия в заседаниях секретариата и Правления Союза, в важных творческих дискуссиях.

Константин Васильевич стал «связным» между секретариатом и председателем Правления Союза писателей. По делам Союза Константин Васильевич бывал в московской квартире Федина, на даче в Переделкино и в местах отдыха писателя; переписывался с ним, беспокоил по телефону, сопровождал на различные заседания и мероприятия.

Отличаясь исполнительностью и высокой степенью ответственности, Воронков быстро завоевал доверие и признательность Константина Александровича, который много и охотно беседовал со своим помощником о всех делах Союза. Конечно, больше говорил Федин, а его собеседник почтительно внимал мэтру и записывал его монологи, запечатлённые в его «Страницах из дневника», изданных в 1977 году.

Черновик. В Центральном доме литераторов проходило весьма бурное обсуждение повести K. M. Симонова «Двадцать дней без войны». Поэта Василия Субботина поразила предвзятость многих из выступавших, как по отношению к повести, так и к её автору.

– Говорили об этой повести не то чтобы недоброжелательно, но очень уж сухо, неэмоционально как-то. Излишне пространно рассуждали о том, что в ней удалось автору больше, что меньше. И совсем уж удивил один парень, который то ли написал уже что-то, то ли ещё собирается написать. Удивило, как небрежно, с какой снисходительностью говорил этот никому пока ещё не известный человек о повести. Слушая его, можно было подумать, что за плечами этого чрезвычайно самоуверенного человека было всё то, что написано Симоновым, а у него, у Симонова, ещё ничего не было.

Своё мнение о ходе обсуждения «Двадцати дней без войны» Субботин высказал автору. Константин Михайлович только махнул рукой и предложил выпить по чашечке крепкого кофе. Прощаясь с поэтом, спросил, где тот живёт. Оказалось, на Малой Грузинской улице. Это было по пути с Симоновым, и он предложил подвезти Василия.

В дороге Константин Михайлович вспомнил, что обещал Субботину написать статью о его книге «Роман от первого лица». Был конец октября, статья была нужна к 15 ноября, и Симонов заверил автора, что не подведёт его. За разговором не заметили, как миновали Большую Грузинскую и свернули в переулок, где перед машиной оказался какой-то забор. Смущённый поэт пояснил, что неделю не был дома и об этом заборе не знал, не ведал.

– Так, может, и дом уже разобрали, – рассмеялся Константин Михайлович.

…Прошло две недели, и Субботин пошёл в издательство. Уже с порога он заметил, что его встречают необычайно радушно:

– Вы видели, что написал Константин Михайлович?

Автора повели к начальству, там ему вручили статью литературного мэтра (предисловие к книге). А вечером, когда Субботин вернулся домой, его ждал толстый пакет с письмом Константина Михайловича и черновиком его статьи.

К. Симонов

«Дорогой Вася! – писал Симонов.

Вместе с копией того маленького предисловия, что отправил в Гослит, посылаю Вам на память его черновик. Вдруг подумал, что Вам будет приятно получить его от такого заматерелого магнитофонщика, как я…

Если что-нибудь в предисловии не так и резануло Вам слух, без колебаний позвоните – поправлю».

К этому письму Субботин дал пояснение, которое, несомненно, представляет интерес для читателей, пытающихся вникнуть в интимную сторону творчества: «Записка эта, что была приложена к рукописи, она не такая простая, как может кому-то показаться. В ней много сказано. Я, мол, знаю, многие из вас считают, что Симонов прямо на магнитофон наговаривает, чуть ли не машинистке прямо диктует, а посмотрите, как это мне даётся, каким трудом, так же как вам, только ещё труднее, тяжелее».

Действительно, в черновике предисловия Симонова к книге В. Субботина «Роман от первого лица» чернила, казалось, стекали с рукописи, настолько много в ней было переделок и исправлений. Большим тружеником был Константин Михайлович, а потому с полным правом мог повторить слова Киплинга:

Я вам оставлю столько книг,Что после смерти обо мнеНе лучше ль спрашивать у них,Чем лезть с вопросами к родне!

Б. Никитская заканчивается у Кудринской площади, дальше следуют Баррикадная, Красная Пресня, улица 1905 Года, Хорошёвское шоссе.

«По стране и таланты». Погода была великолепна. Деревья роняли золотую листву, которая всё сыпалась и сыпалась на крыши домов, тротуары и мостовые города, шуршала под мётлами дворников и ногами прохожих. В сиянии тускнеющего солнца над городом простиралось чистое синее небо.

Но эту благостную картину осени 1914 года нарушали раненые, бродившие по улицам Москвы в коричневых халатах, и траурные платья женщин. Вдоль бульваров шеренгами стояли орудия и зарядные ящики, дожидаясь отправки на фронт: где-то там, далеко на Западе, третий месяц шла война. Но старая столица была глубоким тылом и по-прежнему жила в основном мирными заботами сегодняшнего дня.

Работали музеи, театры и кинематографы, шли концерты и читались лекции, писатели регулярно собирались на свои «среды». На одну из них попал кондуктор трамвая К. Г. Паустовский. Заседание проходило в старом особняке около Грузин[48]. На нём присутствовали А. Толстой, И. Шмелёв, Б. Зайцев и И. Бунин. Константин Георгиевич вспоминал:

– Я сел в заднем ряду и просидел, не вставая, до конца вечера. Я боялся, что меня заметят и попросят уйти, и чувствовал себя как безбилетный пассажир.

Рядом с Паустовским сидел, как будто весь сделанный из морщин, чахоточный человек. Он жадно следил за каждым словом, долетавшим со сцены и, повернувшись к Константину Георгиевичу, сказал:

– Ох и хороша Россия! Ох и хороша!

Возвращались по домам вместе – им было по пути. Паустовский жил в начале Большой Пресни (теперь – ул. Красная Пресня), незнакомец – за Пресненской заставой. Звали его Елисеем Сверчковым. Он работал наборщиком в типографии И. Д. Сытина.

– Я вырос в провинции, – говорил он, поминутно останавливаясь, чтобы откашляться. – В граде Кашине. С юных лет пристал всей душой к письменности, но чувствую слабость свою в этом деле. Слово мне не даётся. Понимаю я слово правильно, можно сказать, на ощупь, все его качества знаю, а распоряжаться им не умею. В каждом слове заложены многие смыслы, и дело писателя – поместить это слово рядом с другим таким манером, чтобы оно дало нужный отзыв в сердце читателя. Вот тут-то и приходит на выручку талант. Озарение! Писатель не ищет, не выбирает – он сразу берёт нужное слово, как наборщик, не глядя, берёт из кассы нужную литеру. И раз он его поставил на место, так уж чёрта с два, нипочём его не отдаст. Иначе рухнет его чудесное построение.

– А вы пробовали писать? – поинтересовался Паустовский.

– Пробовать-то я пробовал. И до сей поры пробую. Да что толку!

И поведал Елисей своему попутчику о муках творчества. По праздникам он ходит в Третьяковскую галерею или в Румянцевский музей и «впитывает» в себя внутреннее содержание той или иной картины:

– Возьмём, к примеру, «Грачи прилетели» Саврасова. Или «Март» Левитана. У Саврасова воплощено в картине всё моё детство. Российская слякотная весна, вся в лужах, с холодным ветерком, с низенькими небесами, с мокрыми заборами и тучами. А «Март» Левитана – это уже другая весна, но тоже очень наша, очень российская – с капелью, с синим небом над рощицей, когда талая вода с сосулек всё кап да кап, а в каждом таком капе солнечный свет падает с крыши.

Впечатления от картин Сверчков пытался передать на бумаге так, чтобы человек, не видевший их, мог представить всё на них изображённое, уловить запах весеннего навоза и услышать грачиный грай. Составил около сотни описаний и показал их профессиональному писателю (имени его не назвал), который безапелляционно заявил:

– Всё это, конечно, литературно сделано и вполне грамотно, только совершенно ни к чему. Я лучше картины в натуре посмотрю, чем через ваши писания буду их воспринимать. Что это вы, батенька, вздумали тягаться с Саврасовым, Левитаном или Коровиным. Они-то, небось, были не лыком шиты.

В разговоре дошли до жилища наборщика. Оно находилось в глубине узкого двора, заставленного кроватями. Елисей пояснил:

– Живу среди кроватей, а у самого – дощатый топчан. Кровати эти все старые, пожертвованные. Их чинят для солдатских госпиталей. По случаю войны. Войны этой я не понимаю. Существует она от отсутствия дружности. Была бы у нас, людей обыкновенной жизни, согласованность желаний, мы бы сказали одно слово «нет!» – и всей этой кровавой петрушке пришёл бы конец. Вот я и мечтаю – кто бы научил нас дружности. Неужто не найдётся такой личности на свете?

Попрощавшись с новым знакомым, будущий классик советской литературы зашагал восвояси. На Большой Пресне стояла такая тишина, что было слышно, как зевают ночные сторожа. Дома все спали, а Константин лежал и думал о больном наборщике из Кашина: «По стране и таланты! Сколько их, этих талантливых людей, по городам и сёлам России, кто знает! Десятки или сотни тысяч? Сколько ума, выдумки, золотых рук они приложили к тому, чтобы обрядить, обогатить, воспеть и прославить свою страну».

Старший друг. Есенин часто наведывался к С. Т. Конёнкову. Сергей Тимофеевич был почти на двадцать лет старше; поэтому поэт старался держать себя в семье скульптора в рамках приличия. Но вот как-то явился далеко за полночь и по своему обыкновению загрохотал в дверь. Конёнков сразу понял, кто там снаружи под проливным дождём, но решил немного помучить приятеля:

– Кто там?

– Это я, Есенин. Пусти.

– Скажи экспромт – тогда пущу.

За дверью стало тихо, и буквально через минуту Сергей выдал:

Пусть хлябь разверзнулась!Гром – пусть!В душе звенит святая Русь,И небом лающий КонёнковСквозь звёзды пролагает путь.

Дверь тут же распахнулась, и поэт вошёл в гостеприимный дом, где ему были всегда рады.

– Вечер поэта Сергея Есенина во флигеле дома номер 9 на Пресне закончился на рассвете. Ночи не было, – с удивлением говорил Конёнков, придерживавшийся размеренного образа жизни.

Последний раз Есенин был в доме тёзки, а вернее – в его мастерской, в 1924 году. Хозяин отсутствовал, предпочтя бедам России сытую и благополучную Америку, на что поэт заявил:

– Ну вот… Ещё с одной жизнью простился.

Сергей Александрович приходил с приятелем – В. И. Эрлихом. Дворник и друг С. Т. Конёнкова Г. А. Карасёв показал им оставшиеся работы Сергея Тимофеевича и вручил гостям глиняный бюст Есенина. Выходя из мастерской, поэт оглянулся и произнёс:

– Гениальная личность!

Эта высокая оценка старшего друга не помешала Есенину в один из моментов очередного буйства вдребезги разбить глиняную скульптуру. Расстроенная С. А. Толстая известила об этом Конёнкова. Ответ пришёл уже после смерти поэта, Сергей Тимофеевич писал: «Вы трогательно описываете Серёжу и кончину моего бюста – портрета Серёжи и спрашиваете, возможно ли восстановить его. Скажите, сохранились ли у вас осколки? Впрочем, это не важно! Я напрягу все силы, чтобы воскресить образ Серёжи».

Великий скульптор выполнил своё обещание – до нашего времени дошёл бюст Сергея Александровича Есенина, созданный Конёнковым из дерева.

«Бедуинский образ жизни». Ноябрь – декабрь 1955 года A. A. Ахматова, в связи с выходом книги переводов корейских поэтов, находилась в Москве. Обычно она останавливалась у Ардовых на Ордынке. Но в тот раз не получилось: выделявшуюся ей небольшую комнату заняла родственница Ардовых. И Анна Андреевна буквально скиталась по Москве.

День она проводила у Н. И. Ильиной и A. A. Реформатского на улице Кирова, а ночью – у М. С. Петровых, Ф. Г. Раневской и других. Реформатский называл эти кочевания по знакомым «бедуинским образом жизни». Анне Андреевне это выражение понравилось, рассмешило её, и позднее она говорила:

– Когда это было, не помните? Кажется, во время очередного «бедуинского образа жизни».

Об одном из эпизодов этого образа жизни рассказала Ильина: «Мы влезаем в переполненный автобус, идущий на Хорошёвское шоссе, где живёт М. Петровых. Мест нет. Ахматова пробирается вперёд, я задерживаюсь около кондукторши. Взяв билеты, поднимаю глаза и среди чужих голов и плеч различаю хорошо мне знакомый вязаный платок и чёрный рукав шубы. Рука протянута кверху, держится за поручень.

Обледенелые окна автобуса, тусклый свет, плечи и головы сидящих покачиваются, и внезапно меня охватывает чувство удивления и ужаса. Старая женщина в потрёпанной шубе, замотанная платком, ведь это – она, она, но этого никто не знает, всем всё кажется нормальным. Её толкают:

– На следующей выходите?

Я крикнула:

– Уступите кто-нибудь место!

Не помню, уступили или нет. Только это ощущение беспомощного отчаянья и запомнилось».

Да, джентльменами наша страна никогда не изобиловала, хотя по сравнению с сегодняшним днём – всего половину столетия назад люди были несравнимо мягче и отзывчивее, а главное – одухотворённее.

На закате. В свои последние годы В. И. Качалов много гулял по переулку с собакой. Последним четвероногим в его жизни был белый королевский пудель Люк, совсем ещё молоденький пёс. По-щенячьи бурно темпераментный, Люк ни минуты не мог находиться в спокойном состоянии. Но вот что удивительно: когда Василий Иванович медленно шёл по тротуару, Люк тихонько следовал сзади. Остановится хозяин – пёс садится. Присядет Василий Иванович в скверике напротив своего дома – Люк ложится у его ног. «Мой адъютант», – называл его Качалов.

Врачи запретили Качалову курить и выпивать. Домашние следили за тем, чтобы это предписание выполнялось. И когда Василию Ивановичу становилось невмоготу, он шёл на Б. Никитскую к Ф. Г. Раневской. Фаина Георгиевна выручала рюмкой водки и папиросой. На столе у неё лежала фотография Качалова с его подписью: «Покурим, покурим, Фаина, пока не увидела Нина[51]».

Часто прогуливался по переулку и дирижёр Большого театра А. Ш. Мелик-Пашаев. Выходил по вечерам с маленьким сыном. В 1940-е годы незастроенная часть переулка на месте его пересечения с Елисеевским использовалась как детская площадка. В зимние вечера Александр Шамильевич катал там Сашу на санках. Оттуда была хорошо видна церковь Воскресения Словущего. Она привлекала внимание ребёнка своей непохожестью на окружающие строения:

– Окна по вечерам таинственно золотились; дверь открыта, но заходить почему-то не положено.

Прогулки по переулку были интересны ребёнку, но иногда омрачались разговорами отца с неизвестными Саше дядями и тетями.

– Однажды, – вспоминал Александр, – отец разговаривал с высоким мужчиной немалых уже лет. Мне казалось, что взрослые, как всегда, говорят слишком долго и о чём-то скучном. Прошлись они и на мой счёт, и мне это не очень понравилось. Потом отец сказал:

– Знаешь, кто это был? Самый любимый в Москве артист Качалов.

Квартира Качалова находилась на четвёртом этаже дома № 17. Дом этот был построен при деятельном участии K. M. Станиславского, поэтому в нём жили близкие великому режиссёру люди: супруга М. П. Лилина, дочь К. К. Фальк, внучка Киляла, сестра A. C. Штекер, секретарь Р. К. Томанцева и личный врач Шелогуров.

Большинству из насельников дома было за шестьдесят или около того, поэтому его называли домом «стариков». Некоторые уже не выходили из него. С. С. Пилявская вспоминала в своей «Грустной книге»:

– Ольга Леонидовна попросила шофера проехать Брюсовским переулком. Остановились у дома «стариков», и она вышла из машины на противоположной стороне. Вдруг в доме открылось окно, и мы увидели Марию Петровну на костылях. Она звонко крикнула: «Шер, Ольга!», а потом по-русски: «Как я рада, Олечка…» и ещё что-то. Ольга Леонидовна молча махнула ей рукой, боясь выдать слёзы.

Это была мимолётная встреча О. Л. Книппер-Чеховой и М. П. Лилиной, вдов А. П. Чехова и К. С. Станиславского. Произошла она 7 июня 1943 года. В тот же день Мария Петровна отправила Ольге Леонидовне следующее письмо:

«Горе моё весело». Немало писателей и поэтов побывало в Брюсовском переулке, но самым известным из них был, конечно, Сергей Есенин.

…В самом начале 1920-х годов на углу Большой Никитской и Брюсовского переулка, в глубине бывшей хозяйственной территории, было построено четыре жилых корпуса. Жили в них в основном работники газет «Правда» и «Беднота». Дома «Правды», как называли их в просторечии, хорошо знала вся пишущая братия. Не раз и не два проходил мимо них С. А. Есенин. Это было связано с тем, что на Б. Никитской, 15, находилась книжная лавка, основанная им и А. Б. Мариенгофом.

После возвращения Сергея Александровича из заграничного турне (3 августа 1923 года) он обосновался у Г. А. Бениславской, занимавшей комнату в квартире 27, 2/14, строение 4. Окружение поэта считало Галину Артуровну его женой, но в действительности это было рядовое сожительство. Есенин заселил комнатушку хозяйки своими родственниками и приятелями, превратив Бениславскую в няньку и секретаря, в поверенную своих переживаний.

– Может быть, в мире всё мираж, – говорил Сергей женщине, которой отвёл роль своей спасительницы, – и мы только кажемся друг другу. Ради бога, не будьте миражом Вы. Это моя последняя ставка, и самая глубокая.

Разговоры поэта с женщиной были отнюдь не интимного плана.

– Положение создалось таким, – констатировал Есенин, – или приди к нам с готовым, оформившимся миросозерцанием, или ты нам не нужен, ты – вредный ядовитый цветок, который может только отравлять психику нашей молодёжи.

Не раз и не два повторял:

– Поймите, в моём доме я не хозяин, в мой дом я должен стучаться, и мне не открывают.

Бытовая неустроенность, судебные преследования, неприятие властью поэзии и личности Есенина, весьма раскованное окружение очень и очень способствовали систематическому пьянству. Вот характерная картина будней поэта в зарисовке сотрудницы Госиздата A. A. Берзинь:

Есенин много пил, но и много работал, но только на трезвую голову. Говорил по этому поводу:

– Я ведь пьяный никогда не пишу.

У Сергея Александровича была своеобразная манера работы. Он не писал черновиков, а брался за перо только с уже выношенными мыслями, легко и быстро облекая их в стихотворную форму. Закинув руки за голову, он часами лежал на кровати с отрешённым видом и ни с кем не разговаривая. Издательский работник A. M. Сахаров, застав поэта в таком положении, спросил, что с ним.

– Не мешай мне, я пишу, – ответил Сергей Александрович.

За работой поэта могли наблюдать немногие, только близкие ему люди, и они знали, что творчество для него – это труд, упорный и систематический. Поэтому старались оградить Есенина от сомнительных друзей и призывали (Бениславская):

– Милый, хороший Сергей Александрович! Хоть немного пощадите Вы себя. Бросьте эту пьяную канитель. Сразу же идите домой, запирайтесь, и довольно; ведь не могу же я за Вас делать то, что Вы один можете сделать.

Около 600 дней домом Есенина была коммунальная квартира в Брюсовском переулке. За этот полуторагодичный период он написал стихотворения «Пускай ты выпита другим…», «Я усталым таким ещё не был…», «С головы упал мой первый волос…», «Мне грустно на тебя смотреть…», «Письмо матери», «Мы теперь уходим понемногу…», «Этой грусти теперь не рассыпать…», «Низкий дом с голубыми ставнями…», «Несказанное, синее, нежное…», цикл стихотворений, посвящённых артистке Камерного театра А. Л. Миклашевской, и другие.

В Брюсовском переулке Есенин закончил очерк о США «Железный Миргород», написал «Поэму о 36», подготовил к выпуску пять отдельных изданий: цикл стихотворений «Любовь хулигана», поэмы «Чёрный человек» и «Страна негодяев», альманах «Россияне». Здесь он закончил поэму «Анна Снегина» и подготовил к изданию книгу «Москва кабацкая».

Золотая россыпь есенинских стихов рождалась в условиях, которые не способствовали творчеству: суды, порицания общественности, хорошо организованные провокации хулиганств. Словом, на долю поэта выпали не лучшие дни нашей истории.

– Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живём, – вот выстраданное признание поэта.

С Брюсовского в Леонтьевский. Создатель Московского Художественного театра К. С. Станиславский (1863–1938) жил в последнем из этих переулков, а многие из артистов его театра – в первом. Наиболее знаменитым из них был В. И. Качалов. Наездами из Ленинграда у него бывал А. Б. Мариенгоф. Как-то он застал Василия Ивановича за тщательным подбором галстука к чёрному костюму:

«Перед большим стенным зеркалом в строгой павловской раме Качалов серьёзно и сосредоточенно завязывал красно-чёрный клетчатый галстук.

– Скажи ты мне, всероссийский денди, – озабоченно спросил он, – галстук гнусный, а?

– Да нет, почему же…

Тем не менее Василий Иванович сорвал его и бросил на диван. Это уже был не первый – сорванный и сердито брошенный».

К. С. Станиславский

Заинтригованный столь тщательными сборами, Мариенгоф поинтересовался:

– Ты, Вася, куда собрался-то?

– М-н-да… на свидание.

– Я так и сообразил.

Понизив голос до многозначительного шёпота, Качалов пояснил:

– Меня, видишь ли, сегодня Станиславский вызывает. К двум с четвертью.

«Он был торжествен, как дореволюционная девочка, отправляющаяся впервые на исповедь», – отметил Мариенгоф.

Поскольку время поджимало, Василий Иванович предложил проводить его:

– Поэт, бери свою шляпу.

– Взял. Надел.

– Шествуй.

– Нет, Вася, это уж ты шествуй, а я зашагаю.

И зашагал, в глубоком молчании обдумывая ситуацию, невольным свидетелем которой стал:

«В высоком молчании мы чинно двинулись по Брюсовскому. И у меня было совершенно достаточно времени, чтобы подумать о Станиславском. А может быть, он и в самом деле Бог? Ведь Василий Иванович с ним порепетировал и поиграл на сцене без малого полвека! И вот под старость, сам будучи Качаловым, перед „свиданьем“ меняет галстук за галстуком, наряжается в чёрную тройку и разговаривает многозначительным шёпотом.

Да и выходит, что Бог.

Ну конечно, Бог!

Бог! Бог!.. Только ведь ему одному – ему, Богу, – дозволено быть смешным, быть наивным, быть чудаком и не потерять своего божественного величия».

Это, конечно, перегиб увлечённого поэта. Но, к слову сказать, оценки роли театра и его основателя в культурной жизни Москвы всегда были запредельно высокими. Максим Горький писал, например: «Художественный театр – это так же хорошо и значительно, как Третьяковская галерея, Василий Блаженный и всё самое лучшее в Москве. Не любить его – невозможно, не работать для него – преступление».

В баню под конвоем. От Большой Никитской улицы до Тверской протянулся Воскресенский переулок, его первоначальное название – Большой Чернышёвский. Оно было дано в конце XVIII столетия по владению московского главнокомандующего З. Г. Чернышёва на углу переулка и Тверской, 13. В 1922–1992 годах переулок назывался улицей Станкевича; современное название получил по церкви «Малое Вознесение», которая стоит в самом его начале.

В 1870-х годах (и ранее) на Тверской площади располагалась Тверская полицейская часть с обширным двором. Одно время в ней содержался H. A. Морозов (1854–1946), будущий многолетний заключённый Шлиссельбургской крепости. В Москве состоялось «крещение» будущего знаменитого революционера и учёного.

Николай Александрович тяжело переживал своё первое заключение и, боясь сойти с ума, строил различные планы побега. Это казалось ему нетрудным из-за совершенной дикости окружения. Вот характерный диалог его с одним из охранников:

– Нельзя ли дать мне умывальник, чтоб умыться, – сказал я утром после моей первой ночёвки, не найдя у себя ничего для омовения.

– Нет, этого никак нельзя! – ответил он решительно.

– Почему нельзя?

– Совершенно невозможно!

– Да почему же?

– А потому, что многие из вас уж больно учёны. Вот одному из ваших, говорят, дали умывальник, а он вдруг сказал какие-то волшебные слова. Наклонился, протянул вперёд обе руки, да как прыг в умывальник, в воду. А вынырнул за пять вёрст из Москвы-реки!

Морозову удалось связаться со своими единомышленниками, и был разработан следующий план побега. Николай Александрович добивается разрешения на посещение бани, а друзья «похищают» его на пути в оную. (Наивное время начала революционного движения, когда всё казалось так просто!)

– И вот извозчик, нанятый за мой счёт, – вспоминал Морозов, – въехал во двор под моим окном, и унтер-офицер, уже привыкший ко мне и, по-видимому, не боявшийся, что я нырну в кувшин с водою, отворил мою камеру. Мы приехали в ближайшие бани, в одном из пустынных переулков Тверской улицы.

Ближайшие бани от Тверской площади были Чернышевские, находились они в Елисеевском переулке, а проехать к ним удобнее всего через Б. Чернышевский переулок, на что уходило десять-пятнадцать минут. Понимая, что этого недостаточно, чтобы его единомышленники правильно сориентировались в обстановке, Морозов всячески тянул время.

Назад, в Тверскую часть, возвращались пешком. Дома в переулке чередовались с садами, огороженными высокими заборами. У арестанта мелькнула мысль: «А не перемахнуть ли через один из них? Может, удастся у кого-то спрятаться?»

Но тут он увидел своих друзей: «Навстречу мне шёл молодой человек с дамой под ручку. Я сразу узнал в даме Батюшкову. Она шла вся взволнованная и, смотря на меня, отрицательно кивала головой. Затем показалась другая пара, мужчина и женщина, и по огромному росту последней я узнал в ней Наташу-великаншу.

– Il faut attendre[52], – сказала она, проходя мимо меня, как будто своему спутнику, и это сразу разрушило моё решение броситься тут же через забор. „Им лучше знать! – подумал я. – Надо подчиниться!“».

Так в Б. Чернышёвском переулке не состоялся побег века, который мог бы освободить видного революционера и будущего оригинального учёного от 25-летнего узилища в Шлиссельбурге.

«Продолжение и окончание». Первый переулок налево (после Пушкинской площади) – Малый Палашевский. Его название связано с жившими здесь некогда оружейниками – изготовителями палашей. Нам он интересен одним из более поздних своих обитателей – А. Е. Разорёновым. Сейчас это имя мало кому известно. Сам Алексей Ермилович говорил о своём творческом пути:

– Писательские стремления пробудились во мне очень рано, но большинству первых моих опытов не суждено было увидеть печати. Вся жизнь моя прошла в тяжёлой борьбе за существование среди нужды, лишений, тьмы невежества и людей, умом убогих. Писал много, печатался мало.

Разорёнов был поэтом-самородком, писал по велению сердца.

– Всё, что было мной написано, напечатано, – признавался поэт, – всё это выливалось прямо из души в такие минуты, когда я чувствовал непреодолимую потребность писать.

В это нетрудно поверить, слушая романс «Не брани меня, родная», созданный на основе стихотворения Разорёнова.

Родился будущий поэт в 1819 году в глубинке Московской губернии – в сельце Малое Уварово Коломенского уезда. Читать выучился по псалтырю, и это стало фундаментом его образования. Алексей рано простился с местами безрадостного детства, много походил по городам и весям России. В Москве появился в середине 60-х годов. В старой столице Разорёнов обосновался в Палашевском переулке – торговал в овощной лавке, которая на два десятилетия стала добрым пристанищем поэтов. Такие же, как сам Алексей Ермилович, поэты-самоучки встречались после работы и шли поговорить в ближайший трактир. За чашкой чая вели бесконечные разговоры, читали стихи. Захаживал к Разорёнову И.3. Суриков, автор знаменитой песни «Степь да степь кругом…». Поэт был в приятельских отношениях с В. А. Гиляровским, знавал Н. С. Лескова, который очень сочувственно относился к нему. «Только вчера, друг мой Алексей Ермилович, посвятил вечерок пересмотру Ваших стихов, – сообщал Николай Семёнович и продолжал: – Есть среди них вещи очень и очень недурные, но отделывать их Вы или не умеете, или же совсем не хотите. Поймите, что основное правило всякого писателя – переделывать, перечеркивать».

В Москве Разорёнов появился в возрасте сорока пяти лет, но современникам запомнился только в преклонных годах. На Тверской часто видели добродушного седого старика в длиннополом сюртуке с чёрной косынкой на шее. Совершенно неожиданно для литературной Москвы в 1890 году вышла его поэма «К неоконченному роману „Евгений Онегин“, соч. А. Пушкина. Продолжение и окончание. Соч. А. Разорёнова».

Своё произведение Алексей Ермилович писал как антитезу роману гениального сотоварища по перу, о чём он сразу даёт понять в эпиграфах к своему сочинению. Эпиграфов два – Пушкина и Разорёнова. Первый:

Блажен, кто про себя таилДуши высокие созданьяИ от людей, как от могил,Не ждал за чувства воздаянья.

Второй эпиграф явно противостоит первому:

Но тот блаженней многократ,Кто чувством с ближними делился,За суд их правый не сердилсяИ не желал от них наград.

Противоположно пушкинскому решению крестьянским поэтом и судьбы главных героев. Все мы помним, как клял Евгений вынужденное пребывание в деревне и к чему это в конце концов привело. У Разорёнова же читаем:

В деревню! Там мое спасенье,Там верно будет мне легко,Купанье, воздух, молокоВот наше русское леченье!

Но тщетны оказываются все усилия героя поэмы – судьба жестока мстит за отрицание всего и вся, за скептицизм незрелой мысли.

Он даже пробовал влюбляться,Чтобы Татьяну позабыть.Но тут же должен был сознаться,Что он не мог других любить!

Помним мы и притягательный образ героини романа («Татьяна милая моя»), созданный пером Пушкина. Поэтому неприемлем и противоестественен для нас образ, созданный Разорёновым: «Старуха дряхлая с клюкой, тряся седою головой, туда является порой». «Туда» – это на деревенское кладбище, где покоятся её супруг и Онегин.

Смерть примирила всех, уравняла все чувства – вот философия поэта, выходца из народа:

И вскоре свежая могилаНа кладбище виднелась том:Она Татьяну приютила,Почившую последним сном.Вот пункт конечный всем живущим,Романа нашего конец.

Поэма Разорёнова, конечно, не сатира на гениальное творение Пушкина. Алексей Ермилович был страстным поклонником великого поэта, но жизнь понимал по-своему и попытался отразить это в «Продолжении…». В предисловии к своей поэме Разорёнов просил прощения у поэта за свою дерзость и признавался в любви к нему, к его творениям: «Как сильно было то влиянье родного гения-певца на самоучку-простеца!»

Выход «Продолжения…» был праздником для автора, не избалованного публикациями, последней радостью перед недалёким концом. Земной путь поэта завершился 22 января 1891 года. Похоронили его на Ваганьковском кладбище. И довольно скоро скромное захоронение исчезло среди сотен рядовых могил. Поистине, «вот пункт конечный всем живущим».

На Патриарших прудах и Спиридоновке. Будущая знаменитость, актриса Алиса Георгиевна Коонен, родилась в Москве. Первые шесть лет своей жизни провела на Долгоруковской улице. Последующие два десятилетия были связаны с районом Патриарших прудов.

– Из окна нашего дома, – вспоминала Коонен, – был виден каток. По воскресеньям и по средам там играл духовой оркестр. Музыка доносилась в комнаты, и, глядя на красивые движения катающихся, я мысленно представляла себя скользящей по льду или кружащейся в вальсе, который я особенно любила танцевать. Каток по-своему был для меня театром. Случалось, что на катке разыгрывались романтические истории.

Алисе особенно запомнилась одна – девушки Лиды и красивого юноши. Эта пара неизменно привлекала к себе всеобщее внимание. Но, как известно, красавчики постоянством не отличаются: довольно быстро юноша изменил своей избраннице. Реакция Лиды на это поразила будущую актрису:

– Однажды в первый день нового года был назначен карнавал. Ртуть на градуснике держалась очень низко. Но вечером костюмированные всё же стали съезжаться к Патриаршим прудам. Приехала и Лида. Она вышла из теплушки в шубке, оглядела каток и, скинув на скамейку шубку, к ужасу всех катающихся, оказалась в лёгком белом вечернем платье с большим декольте и обнажёнными спиной и руками. Движение на катке замерло. Прожектора освещали её спокойно скользящую фигуру, ноги просвечивали сквозь лёгкий шёлк платья. Она казалась почти обнажённой и необыкновенно красивой.

Алиса не могла оторвать от девушки глаз. Сделав несколько кругов, та исчезла в теплушке. Вслед за ней исчез и красивый молодой человек. На катке началось невообразимое волнение; почти все посетители катка знали друг друга, хорошо относились к Лиде и, конечно, сочувствовали ей. А через несколько дней стало известно, что она умерла от крупозного воспаления лёгких. «„Трагедия на Патриарших прудах“, как назвали эту историю в одной из газет, крепко запала мне в память, заставила меня о многом задуматься», – писала позднее Коонен.

Эта история сильно повлияла на отношение Алисы Георгиевны к многочисленным домогателям её руки. Красивая и известная женщина, как говорится, засиделась в девках. Свою вторую половину нашла в двадцать шесть лет. Это был режиссёр Александр Яковлевич Таиров. По иронии судьбы объяснение с ним произошло у Патриарших прудов:

– После холодного закутка[53] приятно было ощутить тёплый летний воздух. Разговор затих сам собой. Ночь была чудесная, светлая. Пройдя по Тверскому бульвару на Спиридоновку, мы вышли к Патриаршим прудам и сели на мою любимую лавочку. Над головой сияли звёзды, пахло липой… И скоро все взволнованные раздумья о пути театра, о новых формах отошли в сторону, уступив место самому простому и самому прекрасному человеческому чувству, о котором во всём мире поют песни и поэты слагают стихи.

* * *

А. Г. Коонен (1889–1974) относилась к той немногочисленной категории людей, которые любят ходить и делают это не по необходимости, а в удовольствие себе. В начале театральной карьеры Алисы Георгиевны (1906) частым спутником в её прогулках бывал В. И. Качалов.

А. Г. Коонен

– Очень занятый работой в театре, – вспоминает Коонен, – не имея возможности погулять днём, он охотно бродил по Москве поздними вечерами. Чаще всего мы доезжали до Спиридоновки, а потом шагали по «Патриаршим переулкам», как называл Василий Иванович улочки вокруг. Василий Иванович уверял меня, что эти прогулки возвращают ему молодость[54]. Как-то он даже затеял на Патриарших прудах игру в снежки и был в восторге, засыпав меня с головы до ног снегом.

Алиса Георгиевна жила на Спиридоновке, и это была её любимая улица. Извозчики называли её «барской». Ни одного магазина, с обеих сторон улицы – маленькие особняки, на углу – церковь с большим садом, напротив – дворец Морозова.

Качалов очень хорошо относился к начинающей актрисе, Алиса Георгиевна с удовольствием прошлась бы с ним и днём, но это было невозможно – его узнавали все, вплоть до уличных мальчишек. По Москве даже ходил анекдот на эту тему: собака перебегает улицу и вдруг видит Качалова. Она замирает на месте, затем подаёт артисту лапу и говорит: «Здравствуй, Вася».

В 1908 году в Москве выступала знаменитая актриса Элеонора Дузе. После просмотра спектакля «Дама с камелиями» с её участием молодая актриса МХТ не могла уснуть, потрясённая искусством зарубежной знаменитости. В полном одиночестве ходила Коонен по Спиридоновке, размышляя о том, что же такое – играть на сцене:

– Я вспоминала лицо Дузе, её жесты, отдельные моменты исполнения. Она играла удивительно просто, но это была совсем не та простота, которую я знала в Художественном театре. На сцене не было никаких подробностей, стояла только самая необходимая мебель. Правда, были цветы, говорили, что Дузе любит играть с цветами. Я вспоминала её руки, когда она, весёлая и счастливая, в ожидании Армана, составляет букет, чтобы поставить его в вазу. Неожиданно входит отец Армана. Растерянная, она сидит с цветами на коленях, а когда он уходит, медленно поднимается, и цветы, о которых она уже забыла, рассыпаются по полу. Пластическая выразительность Дузе была для меня настоящим откровением. Когда на балу у Олимпии она закрывала лицо рукой, как бы защищаясь от оскорблений, и с неповторимыми интонациями произносила несколько раз: «Арман… Арман… Арман!!», – у меня к горлу подступали слёзы.

О руке Дузе Алиса Георгиевна не раз вспоминала и позднее – при репетиции пьесы «Покрывало Пьеретты», в которой ей не давался эпизод отравления Пьеро.

– Такой жест возможен в драме, где существуют ещё и слова, – не раз поправлял её режиссёр А. Я. Таиров. – Здесь у вас слов нет. Чувство, которое владеет вами в эту минуту, может раскрыть только ваша рука. В вашей кисти, в ваших пальцах, которые сжимают яд, мы должны ощутить холод смерти. Заметьте, какой у вас длительный кусок музыки…

Когда репетиция кончилась, Александр Яковлевич предложил Коонен сделать на несколько дней перерыв, чтобы она могла немного отвлечься от не дающегося ей эпизода. На это Алиса Георгиевна отреагировала без малейшего чувства благодарности к вниманию режиссёра:

– Я буркнула, что никакого перерыва не нужно, что, наоборот, надо работать больше, так как пока у нас ничего не получается. Попрощавшись, я торопливо бросилась к дверям. Вышла на улицу. Было уже поздно. К моему удивлению, меня догнал Таиров и предложил проводить до дому. Я сухо поблагодарила его и, подозвав проезжавшего мимо извозчика, сказала, что прекрасно доеду одна. Каково же было моё удивление, когда, сев в пролётку, я увидела Таирова рядом с собой. Он вежливо сказал, что, так как время позднее, он считает своим долгом меня проводить, хотя и видит, что мне этого явно не хочется. Перебрасываясь незначительными репликами, мы доехали до Спиридоновки.

Прощаясь, Александр Яковлевич весело сказал:

– Говорят, Станиславский считал, что у вас своевольный, упрямый характер. Я этого не нахожу. Вы всё же позволили мне проводить себя, хотя вам этого ужасно не хотелось. Правда?

Оба скоро узнали ответ на этот вопрос. Часть лета 1914 года они провели в Париже. Из столицы Франции Таиров выезжал в другие города. Начавшаяся война разлучила их. Алиса Георгиевна вернулась в Москву только поздней осенью, немало испытав и передумав. Но вот и театр, ставший уже родным. Таиров ждал у входа в святилище.

«В театре был полный разгром, стучали молотки[55]. Мы вошли в небольшую комнатку. Среди общего разгрома, который был в театре, она показалась мне очень уютной.

– Сегодня в честь вашего приезда я устроил себе праздник, отменил все занятия, – сказал Александр Яковлевич. Ваш приезд – это чудо! Никто из тех, кто застрял во Франции, ещё не вернулся.

Погода была ужасная, шёл не только снег, но и дождь; выходить на улицу не хотелось, и мы просидели в закутке до поздней ночи. Несмотря на то что мы не виделись не так уж долго, казалось, что прошёл целый год, столько было пережито нами обоими за эти месяцы, так многого хотелось и нужно было друг другу рассказать.

– Вы представить себе не можете моё состояние, когда на границе я узнал, что объявлена война, что я попал в последний поезд и что сообщение между Парижем и Москвой прервано. Я готов был выскочить из окна и неведомым путём лететь обратно к вам, в Сен-Люнер, в Париж…

Мы сидели и говорили, говорили без конца. Из театра вышли поздно ночью. Моросил дождь. На улице было пустынно. Стоял густой туман. Но на душе было светло и радостно. Так хорошо мне бывало только в детстве в большие праздники – на Пасху, Рождество, на Троицын день. Я смотрела на заплаканные стёкла фонарей, огоньки мигали трогательно-робко, еле-еле. В мокром тумане ещё долго бродили мы по Спиридоновке взад и вперёд, шагая в ногу. Только я всё время попадала в лужи, а Таиров не попадал, смеялся и называл меня малышом».

Вскоре поздние прогулки по Спиридоновке стали обязательными для пары счастливцев, восходящих звёзд Камерного театра – актрисы Алисы Георгиевны Коонен и режиссёра Александра Яковлевича Таирова. Эти улицы стали их судьбой.

«Известное дело – имажинисты!». В конце 1920 года Сергей Есенин выступал с неказистым номером в цирке. Каждое своё появление на арене (их было четыре) отмечал с приятелями. Застолья оканчивались обычно ночью. Расходились поздно, догорланивая на улице стихи и прозу.

Как-то Сергей поделился с Анатолием Мариенгофом и Почём-Солью своими впечатлениями о недавней поездке в Харьков, главным из них было знакомство с Евгенией Лифшиц. Девушка любила поэзию. Посреди маленького круглого двора, сидя на телеге, они говорили о рифме: о преимуществах неполной, о неприличии глагольной, о барабанности составной и приятности усечённой.

Женя глядела на луну, а Есенин – в её библейские глаза; ему нравилось, что слово «рифма» она произносила «рыфма»; и он ласково называл её Рыфмочка. Горланя на всю улицу, Сергей требовал от приятелей, чтобы они подтвердили сходство Рыфмочки с возлюбленной иудейского царя Соломона, прекрасной Суламифью. Мариенгоф поддразнивал приятеля:

– Она прекрасна, как всякая еврейская девушка, только что окончившая в Виннице гимназию и собирающаяся на зубоврачебные курсы в Харьков.

В разгар «дискуссии» раздался пронзительный свисток, и на плохо освещенной улице замелькали фигуры милиционеров. Из груди Есенина вырвалось:

– Облава!

Имея недавний опыт общения со стражами правопорядка (арест агентами ВЧК), Сергей бросился бежать, приятели – за ним. Позади слышались свитки и тяжёлое плюханье сапог. На беду Почём-Соли, у него раскрылся портфель, и из него полетели бумаги, которые он стал судорожно собирать. Есенин и Мариенгоф ждать его не стали и скоро оказались в спасительной тиши Гранатного переулка. Там Сергей забежал в первую же подворотню и забился в какой-то угол. Вскоре пожаловали нежданные гости. Они обыскивали двор, и Сергей слышал чей-то приказ:

– Стрелять, если побежит!

У Есенина лихорадочно стучали зубы. Чтобы унять дрожь, он вставил меж дёсен палец. Никого не обнаружив, милиционеры ушли, а Сергей, выждав какое-то время, побежал «домой».

Домом ему в это время служил угол, предоставленный знакомым в Георгиевском (Вспольном) переулке у Патриарших прудов. Вот что писал о новом жилье поэта Мариенгоф: «Крохотные комнатушки с низкими потолками, крохотные оконца, крохотная кухонька с огромной русской печью, дешёвенькие обои, словно из деревенского ситца, пузатый комод, классики в издании приложения к „Нивеˮ в цветистых переплётах – какая прелесть! Будто есенинская Рязань».

Соседкой поэтов (Сергей жил вместе с Мариенгофом) была девяностотрёхлетняя старушка. Хозяин предупредил поселенцев:

– Барышня она.

– Хорошо. Хорошо. Будем, Семён Фёдорович, к девичьему её стыду без упрёка.

Мариенгофа бабуся звала «чёрным», Есенина – «белым». Семёну Фёдоровичу жаловалась на них:

– Опять ноне привёл белый…

– Да кого привёл, бабушка?

– Тьфу, сказать стыдно.

– Должно, знакомую свою, бабушка.

– Тьфу! Тьфу!.. К одинокому мужчине, бессовестная. Хоть бы меня, барышню, постыдились.

А как-то попросила того же Семёна Фёдоровича:

– Уважь, батюшка, скажи ты чёрному, чтобы мукý не сыпал.

– Какую муку, бабушка?

– Смотреть тошно: муку всё на нос сыплет. И пол мне весь мукой испакостил. Метёшь! Метёшь!

Поэты подшучивали над «девицей», но привыкли к ней и по-своему любили её. В своё временное жилище шли с некоторым беспокойством:

– Всякий раз, возвращаясь домой, мы с волнением нажимали пуговку звонка: вдруг да и некому будет открыть дверь – лежит наша бабушка-барышня бездыханным телом. Глядь: шлёпает кожаной пяткой, кряхтит, ключ поворачивая. И отляжет камешек от сердца до следующего дня.

…Вот в этом уютном гнёздышке дожидались Есенин и Мариенгоф возвращения приятеля. Почём-Соль явился только утром – не помогли мандаты с печатями и грозными подписями, которые милиция обнаружила в его портфеле.

– Чего, олухи, побежали? – обрушился он на друзей. – Вшей из-за вас, чертей, понабрался. Ночь не спал. Проститутку пьяную в чувство приводил. Бумажник упёрли.

Друзья возражали:

– Вот тебе, Почём-Соль[56], и мандат, а ещё грозишь: «Имею право ареста до тридцати суток!» А самого в каталажку, пфф…

– Вовсе не «пфф»! А спрашивали: «Кто были с вами?» Говорю: «Поэты Есенин и Мариенгоф».

– Зачем сказал?

– А что, мне всю жизнь из-за вас, дьяволов, в каталажке сидеть?

– Ну?

– Потом: «Почему побежали?» – «Потому, – отвечаю, – идиоты». Хорошо, что дежурный попался толковый. «Известное дело, – говорит, – имажинисты» – и отпустил, не составив протокола.

Словом, в тот злополучный день Есенин легко отделался, но, как писал когда-то Фёдор Глинка по поводу гибели любимого поэта Сергея Александровича, «а рок его подстерегал».

Кстати о Евгении Лифшиц. Она не была романтической, не от мира сего девушкой, как можно заключить из слов Мариенгофа. Вот что писал ей Есенин 12 августа 1920 года:

«… Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжёлую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идёт совершенно не тот социализм, о котором я думал. Тесно в нём живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Всегда ведь бывает жаль, что если выстроен дом, а в нём не живут, челнок выдолблен, а в нём не плавают.

Вы плавающая и идущая, Женя! Поэтому-то меня и тянет со словами к Вам».

Серьёзное письмо. Простушкам на такие темы не исповедуются.

– Кто ваш любимый поэт? – спросил Владимир Владимирович.

Наташа постеснялась сказать правду и назвала Уткина. Маяковский уловил в её голосе некоторое колебание и предложил:

– Хотите, я вам прочитаю свои стихи? Пойдёмте со мной по моим делам и будем разговаривать.

Не поколебавшись ни секунды, девушка согласилась.

– Я шла с любимым поэтом, знаменитым человеком, с замечательно одетым и очень любезным мужчиной. Я была очень горда и счастлива.

На Петровке они встретили О. М. Брика. Кивнув на Наташу, Владимир Владимирович сказал ему:

– Вот такая красивая и большая мне очень нужна, – после чего повёл обоих в кафе. Там он прочитал своё новое стихотворение. Осип Максимович одобрил его и поспешил распрощаться, а Наташу Маяковский пригласил к себе в гости. И она, опять не колеблясь, приняла приглашение.

…Их следующая встреча произошла в июле 1927 года. Она тоже была неожиданной: Владимир Владимирович пришёл в Госиздат получить авторские экземпляры пятого тома собрания своих сочинений.

– Мы поздоровались, – рассказывала позднее Наталья Александровна, – и Маяковский сразу стал упрекать меня за то, что я прошлым летом от него убежала, «даже не помахав лапкой». Он пригласил меня в тот же день пообедать с ним. Я обещала больше от него не бегать и прийти обедать… Ровно в половине пятого я кончала работу, переходила улицу, и в ресторане «Савойя» Маяковский кормил меня обедом, потом катал на машине, водил в разные кино. Куда бы Маяковский ни приходил, происходило что-нибудь интересное. Всюду его узнавали, друзья – приветствовали, недруги – задирали, каждому был остроумный ответ. Итак, в течение месяца, до его отъезда в лекционную поездку, мы встречались, по-моему, ежедневно.

И почти все эти встречи заканчивались «на Лубянке» – в Лубянском проезде, 3/6, где Владимир Владимирович жил с 1919 года. В это время он интенсивно работал для «Комсомольской правды». В своих «апартаментах» Маяковский дописывал стихи, придумывал для газеты «шапки-заголовки» и лозунги. Закончив работу, шёл в редакцию сдавать материал (редакция «Комсомолки» находилась на противоположной стороне Лубянской площади).

Что же делала в трудовые часы поэта Брюханенко?

– Приду я, он усадит меня на диван или за столик за своей спиной, снабдит конфетами, яблоками, выдаст книжку какую-нибудь; и я часто подолгу так сидела, скучая. Но так как я не сидела тихо, то спрашивала что-нибудь, то копалась по комнате, ища, чем бы заняться, то под конец задавала вопрос: «Я вам не мешаю?» И он всегда отвечал: «Нет, помогаете».

Позднее, объясняя странность своих отношений с Маяковским, Наталья Александровна говорила:

– Мне кажется, что не так уж именно моё присутствие было ему нужно, когда он сидел и работал; он просто не любил одиночества. Работая дома, любил, чтобы кто-нибудь находился рядом.

Это наблюдение двадцатилетней девушки очень важно: оно свидетельствует не просто о чудачестве поэта, а о неблагополучии с его здоровьем, что в итоге стало одной из причин трагического финала.

Сюрприз. История эта началась с конца 1961 года. Как-то литературовед В. Я Лакшин заглянул в редакцию журнала «Новый мир», находившуюся тогда на углу улицы Чехова (Μ. Дмитровки) и Пушкинской площади. Это старый московский дом, в котором когда-то устраивала куртаги и танцевальные вечера графиня Бобринская. В нём бывали A. C. Пушкин, А. П. Чехов, И. Е. Репин, В. И. Суриков и многие из видных советских писателей.

Посетителей, попавших сюда впервые, поражал роскошный вход: стены с пилястрами в крапинку (под мрамор), широченная деревянная лестница с двумя промежуточными площадками. На верхней – гигантское, до потолка, зеркало, обрамлённое тёмной искусной резьбой.

В редакцию вела белая дверь со старинной медной ручкой. Узкий коридор тянулся к огромной комнате без окон. Одну из её стен занимал старинный диван, обитый потёртым атласом, перед ним находился овальный стол. В других стенах были небольшие двери, ведущие в кабинеты сотрудников.

В памятный для молодого критика день главный редактор журнала удивил его:

– Обычно невозмутимое лицо Твардовского несло на себе печать торжественности и одновременно весёлого лукавства. Он был немногословен. Спросил для порядка, как дела, помолчал немного, разминая сигарету и щуря один глаз, как бы взвешивая, стоит ли доверить нечто важное собеседнику, и объявил, что прочёл необыкновенную рукопись – «Один день одного зэка». Он достал из ящика тонкую папку и передал мне, взяв слово, что я никому не скажу о прочитанном и через день-два верну рукопись. «Увидите, что это такое, а потом поговорим».

Так началось распространение рассказа А. И. Солженицына «Один день из жизни Ивана Денисовича». Кроме Лакшина его прочитали К. И. Чуковский и С. Я. Маршак. Корней Иванович дал письменный отзыв на рассказ, озаглавив его «Литературное чудо». А Самуил Яковлевич провидчески заявил:

– Этот Солженцев ещё заставит говорить о себе.

Маршак ещё не запомнил фамилии неизвестного ему писателя, но оценку ему дал высочайшую:

– По простоте и мужеству этот Солженцев, пожалуй, родословной от протопопа Аввакума. В его вещи народ от себя заговорил.

Заручаясь отзывами мэтров советской литературы, Твардовский всё больше и больше приходил к мысли, что рассказ пока ещё неведомого миру писателя может быть опубликован только с благословения первого лица государства, мужественно поднявшего вопрос о культе Сталина. И ему удалось достучаться до самого верха.

20 октября 1963 года Александра Трифоновича принял Н. С. Хрущёв. Глава правительства и руководитель единственной в стране партии встретил Твардовского очень приветливо, в оценке рассказа был категоричен:

– Это жизнеутверждающее произведение. Я даже больше скажу – это партийное произведение. Если бы это было написано менее талантливо, получилась, может быть, ошибочная вещь. Но в том виде, как сейчас, она непременно будет полезна.

По указанию Хрущёва типография газеты «Известия» срочно набрала и оттиснула на хорошей бумаге 25 экземпляров рассказа. Этот первый тираж предназначался для членов Президиума ЦК КПСС.

16 ноября редакция «Нового мира» получила сигнальный экземпляр 11-го номера журнала, в котором был напечатан долгожданный рассказ. На следующий день началась рассылка номера. Впечатление, произведённое публикацией «Одного дня из жизни Ивана Денисовича», было ошеломляющим. Редакцию завалили письмами читателей. Благоприятны для автора оказались и отзывы критики.

В дни, когда вышел журнал, Александр Исаакович находился в Москве – привёз из Рязани два новых рассказа и пьесу. Твардовский принимал писателя у себя дома, на улице Горького. И как раз в этот момент ему принесли «Литературную газету» со статьёй К. Симонова о взбудоражившем всех рассказе.

– Ну, это я потом прочту, давайте лучше поговорим, – заявил Солженицын, мельком взглянув на публикацию отнюдь не рядового писателя.

Это удивило Александра Трифоновича. Подумал: «Кокетничает!», а вслух сказал:

– Но как же? Это же впервые о вас пишут в газете, а вас вроде бы и не интересует?

– Нет, – возразил Солженицын, – обо мне и раньше писали… В рязанской газете, когда я завоевал первенство по лёгкой атлетике.

Александр Трифонович с интересом смотрел на простоватое лицо с глубоко посаженными глазами, с надбровными дугами, нависавшими над ними, и думал: «А ведь прав, пожалуй, Самуил Яковлевич – с этим человеком не соскучишься!»

«Отличная» профессия. До революции (и несколько позже) В. И. Качалов жил в Камергерском переулке. Поэтому хождение по нему не было для него процессом весьма заурядным. Но вот как-то в одну из таких прогулок он с сыном стал свидетелем картины, потрясшей его.

Артист и его сын шли по Большой Дмитровке к своему дому и неожиданно увидели на углу с Камергерским переулком трамвайный поезд из трёх платформ. Их загружали какими-то странными продолговатыми предметами. Подойдя ближе, поняли: трупы!

По обе стороны состава стояли подводы. Солдаты снимали с них трупы и, как дрова, складывали их на платформы. Первая была уже загружена вровень с кабиной управления трамваем. По большей части человеческие останки были без рук или без ног. То есть люди умерли после долгих мучений, связанных с потерей конечностей.

– Ну что, нравится? – спросил Василий Иванович сына. – Вот твоя война. Ты же хочешь изготовлять такие трупы. Отличная профессия!

– Отец несколько дней был под этим страшным впечатлением, – вспоминал Вадим Васильевич, – и с омерзением смотрел на мой музей трофеев: немецкий штык, австрийскую саблю, шрапнельные стаканы, шанцевый инструмент, каски, обоймы и т. д., которые я развесил на стене и расставил на полке.

Первая мировая война шла второй год. Где-то там, на западе, страдали и мучились миллионы простых людей, не понимавших, за что и почему воюют. Ежедневно там гибли и становились инвалидами тысячи. Но это было там – далеко. И вдруг ужасы мировой бойни вторглись сюда, в благостную Москву-матушку. Это было потрясение.

«Скучно мне с тобой, Есенин». Не раз прохаживался по Камергерскому переулку С. А. Есенин. Это было связано с его увлечением Наденькой Вольпин. Последняя вспоминала:

«Весна двадцатого. Работаю библиотекарем в Белостокском военном госпитале – прямо напротив Художественного театра[59]. Работу заканчиваю в шесть, но ещё задерживаюсь поужинать (в зарплату входят взамен сухого пайка обед и ужин).

В тот вечер, едва выйдя из госпиталя, я увидела караулившего меня Есенина: ходит с тротуара на тротуар (движение по Кузнецкому и Камергерскому было отнюдь не бойкое). На лице и во всей осанке радостная взволнованность. И нетерпение.

– Вот и вы наконец! Я вам приготовил свою новую книжку.

– О, спасибо. А я её уже успела купить!

Сказала и тут же осеклась: глупо как! Он же мне сюрприз готовил. Вот и лицо сразу угасло.

– Но разве вы не хотите, чтобы я вам её надписал? Я вас провожу – позволите?

– Конечно.

Бог ты мой, как сразу изменился тон, стал непривычно церемонным. Неужели вкось истолковал мои слова?

Направляемся ко мне, по моему новому адресу, то есть в Хлебный переулок. Перед витриной книжной лавки у консерватории призадержались. Разговор, естественно, заходит о стихах.

– Скажите, – спрашивает вдруг Есенин, – какое из моих стихотворений первым привлекло ваше внимание… понравилось вам?

Отвечаю без колебания:

– В „Скифах“, вот это:

Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,Подымать глаза.

Он испуганно глядит на меня, на ходу весь ко мне повернувшись, голубизна глаз сгустилась в синеву. Верно, подумал: „Смеётся, что ли, девчонка!“ Но, проверив мой ответный взгляд, сразу успокоился.

Но вот мы и в Хлебном».

«Когда грачи прилетают». На углу Столешникова переулка и Петровки в 1880-х годах стояли дома Рожнова. В них размещались модный шляпный магазин Вандрач, булочная Савостьянова и парикмахерская Андреева. Среди них выделялась большая гостиница «Англия», при ней был трактир, когда-то аристократический, позднее – извозчичий. Во дворе гостиницы находились два двухэтажных здания «меблирашек» и стоянка для лошадей извозчиков.

Въезд во двор был с переулка. На тротуаре у этого въезда репортёр В. А. Гиляровский и увидел огромную фигуру художника А. К. Саврасова. Алексей Кондратьевич прославился картиной «Грачи прилетели». Задушевная лирическая красота и внутренняя значительность простого мотива природы и выразительность национального характера пейзажа сделали эту картину значительной вехой в отечественном искусстве, а имя художника – широко известным и любимым русскими людьми.

К сожалению, Саврасов не вынес вериг славы. В один из дней первого весеннего месяца Гиляровский увидел художника в коротком летнем пальтишке, в серых растрёпанных брюках; из разорванных резиновых ботинок торчали тряпки. На голове Алексея Кондратьевича была широкополая шляпа, в каких актёры провинциальных театров изображали итальянских бандитов. Холодный ветер раздувал косматую гриву волос и всклокоченную бороду художника, считавшего медяки на ладони.

Гиляровский подошёл к знаменитости и поздоровался.

– Погоди, четыре… пять… – продолжал считать Саврасов.

– Здравствуйте, Алексей Кондратьевич! – повторил репортёр.

– Ну? – уставился на него художник усталыми покрасневшими глазами.

– Я – Гиляровский. Мы с вами в «Москве» и «Волне» работали.

– А, здравствуйте! У Кланча?

– Да, у Ивана Ивановича Кланча.

– Хороший он человек. Ну вот…

Саврасов дрожал, его лицо было зелёным.

– Вот собираюсь опохмелиться. Никак не могу деньги собрать, за подкладку провалились.

Гиляровский предложил:

– Вот что, Алексей Кондратьевич. Пойдём ко мне, выпьем, закусим.

– Куда же это?

– Вот рядом, в дом, где балкон.

Действительно, Владимир Алексеевич жил почти рядом (дом № 9) с зданием, у которого шёл разговор (дом № 15). Но художник не ответил – его отвлекла… ворона.

– Гляди, гляди! – воскликнул Саврасов, сразу как-то помолодев. Глаза его загорелись, и он ткнул Гиляровского в бок, правой рукой показывая на крышу церкви на углу Петровки. По крыше сползала лавина снега, а на ней сидела ворона, что-то торопливо долбившая клювом. Часть лавины оторвалась и рухнула на тротуар. Ворона поднялась и уселась на жёлобе крыши, с которого с удивлением поглядывала на упавший снег.

– Какая прелесть! – воскликнул художник.

– Пойдёмте, – опять позвал его Гиляровский.

– Лучше бы в трактир. Да вот деньги-то… – и Саврасов опять зашарил в кармане.

– Денег у меня тоже нет, – солгал Гиляровский.

Алексей Кондратьевич ещё поупрямился, но пошёл. Приёмом остался доволен. За столом вспоминали журналы, в которых работали, выставки, художников. Гиляровский снабдил Саврасова тёплой одеждой и обувью, потихоньку опустил в карман презентованного художнику охотничьего пиджака из бобрика серебряную мелочь; настоятельно просил Алексея Кондратьевича заходить ещё, но…

– Он радостно обещал, но ни разу не зашёл, – и никогда больше я его не встречал, слышал только, что старик окончательно отрущобился и никуда не показывается. В моём альбоме он нарисовал весну… избушку… лужу… грачей. И вспоминаю я этого большого художника и милого моему сердцу человека каждую весну – когда грачи прилетают.

Жертва моды. Фаина Георгиевна Раневская вспоминала о днях юности:

– Тогда ещё в моде были обмороки, и я этим широко пользовалась.

«Тогда» – это в 1916 году, то есть почти в самом начале прошлого века. Но на это надо заметить, что среди женской половины человечества обмороки довольно широко использовались и раньше. Сохранился, например, рассказ о том, что императрица Жозефина «упала» в обморок, когда Наполеон сообщил о своём решении развестись с ней.

«Наполеон обратился ко мне, – вспоминал де Боссе:

– Достаточно ли вы сильны, чтобы поднять Жозефину и отнести её по внутренней лестнице в её покои, так как она нуждается в отдыхе и уходе?

С помощью Наполеона я поднял её на руки, а он, взяв со стола свечу, открыл дверь салона и стал светить мне. Дойдя до лестницы, я заметил Наполеону, что она слишком узка и, сходя по ней, я рискую упасть. Позвав дежурного, Наполеон отдал ему свечу, а сам взял Жозефину за ноги, чтобы помочь мне. Почувствовав усилия, которые я употреблял для сохранения равновесия, императрица шепнула мне:

– Вы слишком прижимаете меня.

Тогда я понял, что нечего опасаться за её здоровье и что она ни на минуту не теряла сознания».

Мода на обмороки была распространена среди зажиточных и интеллигентских слоев населения. Молоденькие барышни «падали» в обморок от избытка чувственности и сентиментальности. Это была естественная защитная реакция организма на сильный раздражитель. Но нередко обмороки вызывались заурядными обывательскими желаниями добиться определенной цели. Женщины во все времена знали, что их сила в их слабости.

Но вернёмся к нашей героине.

– В тот день, – с улыбкой вспоминала Фаина Георгиевна, – я шла по Столешникову переулку, разглядывала витрины роскошных магазинов и рядом с собой услышала голос человека, в которого была влюблена до одурения, собирала его фотографии, писала ему письма, никогда их не отправляя, поджидала у ворот его дома. Услышав его голос, упала в обморок неудачно, расшиблась очень.

Случилось это в конце переулка, на его левой стороне, у кондитерского магазина, который существует и сегодня. Владела им тогда французская пара. Сердобольные супруги втащили Раневскую в здание, уложили на диван и влили в рот ложку крепчайшего рома, от которого она тотчас вскочила как ужаленная, но, увидев объект своего обожания, снова упала в обморок. А Он между тем спрашивал, не очень ли Она расшиблась.

Это была первая встреча великих артистов XX столетия – В. И. Качалова и Ф. Г. Раневской. Но только через восемь лет Фаина Георгиевна решилась списаться со своим кумиром. В 1924 году она напомнила Василию Ивановичу: «Пишет Вам та, которая в Столешниковом переулке однажды, услышав Ваш голос, упала в обморок. Я уже актриса – начинающая. Приехала в Москву с единственной целью попасть в театр, когда Вы будете играть. Другой цели в жизни у меня теперь нет и не будет».

Совершенно неожиданно и скоро пришёл ответ: «Дорогая Фаина, пожалуйста, обратитесь к администратору Ф. Н. Мехальскому, у которого на Ваше имя будут два билета.

Ваш В. Качалов».

С этого письма началась их дружба, о которой Фаина Георгиевна всегда говорила с трепетным чувством:

– Я так нежно его любила. Бывала у него постоянно, вначале робела, волновалась, не знала, как с ним говорить. Вскоре он приручил меня и даже просил говорить ему «ты» и называть его Васей. Но я на это не пошла. Он служил мне примером в своём благородстве.

Симпатии оказались взаимными. За внешней резкостью Раневской артист угадывал тонкую и ранимую натуру и всячески опекал Фаину Георгиевну. В одном из писем на Большую Никитскую, где актриса прожила более трёх десятилетий, Василий Иванович внушал ей: «Только о своём здоровье и думайте. Больше ни о чём пока! Всё остальное приложится – раз будет здоровье. Право же, это не пошляческая сентенция. Ваша „сила“ – внутри вас, ваше „счастье“ – в вас самой, в вашем таланте, который, конечно, победит, не может не победить всякое сопротивление внешних факторов, прорвётся через все „несчастья“, через всякое „невезение“».

Отношения между артистами со временем стали настолько доверительными, что Качалов нередко тихо стучал по утрам в окно Фаины Георгиевны, и она выручала его рюмкой водки. На столе у Раневской всегда стояла фотография Василия Ивановича, закуривающего папиросу, с его надписью: «Покурим, покурим, Фаина, пока не увидела Нина» (Нина – жена артиста).

Летом 1945 года Фаина Георгиевна перенесла тяжёлую операцию. Накануне Качалов был у неё, а на следующий день она получила от него ободряющую записку: «Кланяюсь страданию твоему. Верно, что страдание твое послужит тебе к украшению и ты вернёшься из Кремлёвки крепкая, поздоровевшая и ещё ярче засверкает твой прекрасный талант. Я рад, что эта наша встреча сблизила нас и я ещё крепче ощутил, как нежно я люблю тебя. Целую тебя, моя дорогая Фаина. Твой Чтец-декламатор. 25. VIII».

Качалов любил всё смешное, и Раневская собирала анекдоты и веселые байки, с которыми регулярно хаживала к Василию Ивановичу в Брюсовский переулок. По своему душевному складу, по эмоциональному восприятию жизни это были родственные натуры.

– Видела его нечеловеческие муки, – говорила Фаина Георгиевна, – когда сын его Вадим где-то пропадал; ничего о нём не зная, куда-то всё стремился попасть, чтобы узнать о сыне. Видела его в горе. Видела, как он страдал, когда схватили Мейерхольда, и всё просил меня узнать, жив ли он. Мучило его всё то, что мучило и меня.

С острой наблюдательностью актера Раневская запечатлела последние годы жизни замечательного человека:

– Был он испуган, страшился смерти, не мог примириться с неизбежным. Часто повторял: «Неужели не буду ходить по Тверскому бульвару?» Я видела, как он мучился этой мыслью, слишком баловала его жизнь, чтобы с ней расстаться навсегда.

Фаина Георгиевна пережила Качалова на треть века, но до конца дней своих пронесла светлые воспоминания о дружбе с великим артистом и простым добрым человеком. И не однажды с грустной улыбкой вспоминала она свой оригинальный способ знакомства со своим кумиром.

Гимн книге. С раннего утра он выходил на московские улицы в поисках редких книг и новостей. Книги были его страстью, а новости – источниками жизни. Щелкунов писал о редких книгах, находках знаменитых картин, выставках, библиографических новостях и всяческих раритетах.

Информаторами журналиста были интеллигентные старушки, бывшие приказчики книжных магазинов, переплётчики, книгоноши и скупщики краденого. Почти все они жили по окраинам города, и он совершал весьма продолжительные вояжи, которые осложнялись тем, что приходилось пугать конкурентов.

Щелкунов был не единственным книголюбом в Москве, но самым удачливым. Зная об изумительной его способности отыскивать редкости, другие книголюбы и букинисты следили за успешным соперником, пытаясь перехватить у него ценную добычу. Впрочем, везло им довольно редко – азартная «игра» в сыщики сделала Щелкунова хорошим конспиратором.

Набегавшись за день, к концу оного Щелкунов появлялся в кафе журналистов, которое находилось в Столешниковом переулке. Из окон кафе были видны пожарная каланча и пьедестал от снятого памятника генерала Скобелева. Кафе пользовалось популярностью у писателей и поэтов. В нём бывали Андрей Белый и Брюсов, Бальмонт и Максимилиан Волошин, И. Шмелёв, артистка Роксанова – первая чеховская «чайка», лидер меньшевиков Мартов, слепой вождь московских анархистов Чернов.

Щелкунов входил в кафе, протирая выпуклые стёкла очков и натыкаясь сослепу на столики. Старомодное пальто с вытертым бархатным воротником он осторожно вешал на гвоздь, рядом ставил тяжёлые пачки пыльных книг, перевязанные телефонным проводом. Из карманов его пальто наружу выбирались голодные котята, которых он имел обыкновение подбирать на улицах города. Кафе наполнялось отчаянным кошачьим писком, под который книголюб начинал работать.

Из недр какого-либо кармана Щелкунов извлекал чернильницу «Ванька-встанька» и несколько гусиных перьев; садился за столик, лезвием бритвы очинял перо и, посапывая, начинал писать почерком, похожим на допетровскую вязь. Если кто-нибудь приносил ему для оценки редкую книгу, Щелкунов прилагал все усилия, чтобы завладеть ею. Почти касаясь всклокоченной бородой страниц фолианта, он перелистывал его, принюхивался к переплёту и, криво усмехаясь, изрекал:

– Широко известное издание. Можете купить в любой день на развале под Китайгородской стеной. Вы просто обмишурились. Мне вас жаль. Но, в общем, могу обменять эту книжицу на…

Не дожидаясь согласия любителя, он прятал его приобретение в объёмный портфель. И никакими уговорами и силой вернуть «экспроприированную» книгу никому и никогда не удавалось.

Работу Щелкунова неоднократно наблюдал начинающий писатель К. Г. Паустовский. Заметив его интерес к своей персоне, старый журналист предложил как-то Константину Георгиевичу пойти с ним в ночлежный дом у Виндавского (Рижского) вокзала. Там проживал опустившийся тульский поэт-самоучка, у которого были письма Л. Н. Толстого.

Когда подходили к дому убогих, Щелкунов вдруг схватил своего напарника за руку и потащил к афишному столбу. Укрывшись за ним, задыхаясь, пояснил свои действия:

– Стоит, маклак! Вон видите, на тротуаре против ночлежки старик в рваной панаме, с козлиной бородой. Я взял вас, чтобы вы мне помогли.

– Чем же я могу помочь? – удивился Паустовский.

– Уведите его. Я пережду в аптеке.

– Да как же я его уведу?

– Прикиньтесь сыщиком. Он не выдержит. У него рыльце в пуху. Я сам покупал у него книги, украденные из Исторического музея.

Константин Георгиевич «прикинулся». Получилось. Но в душе остался неприятный осадок от пособничества книжному фанату. Впрочем, скоро это прошло: Щелкунов завоевал всех посетителей кафе журналистов блестящей импровизацией о книге:

«– Книга, созданная руками человека, стала такой же категорией вечности, как пространство и время. Смертный человек создал бессмертную ценность. Сквозь все времена книга проносила мысль в первозданной её чистоте и многообразии оттенков, как бы только что рождённую. Мы вникаем в каденцию[60] медлительных стихов Гомера, и перед нами происходит чудо – тысячелетний окаменелый гомеровский посох распускается цветами живой поэзии.

Века ушли в непроницаемый туман. Только человеческая мысль резко сверкает в нём подобно голубой звезде Веге, как бы вобравшей в себя весь свет мирового пространства. Никакие провалы истории и глухие пространства времён не в состоянии уничтожить человеческую мысль, закреплённую в сотнях, тысячах и миллионах рукописей и книг…»

И так мыслил по существу безвестный русский журналист, живший в эпоху революций и Гражданской войны. Сколько же оригинальных умов прошли тенью по беспредельным просторам России и канули в вечность, так и не востребованные своим временем?!

Бывший. Жизнь Лидии Ивановны Гринёвой, женщины крайне чувственной, была трудной, с большими эмоциональными перепадами. В молодости – встречи с поэтами из окружения Сергея Есенина, посещение ими её дома, посиделки за самоваром, чтение стихов:

– Читали у нас свои произведения многие, читал и Сергей Есенин. От всех поэтов его отличала необычная, я бы сказала, артистическая манера чтения. Каждое его стихотворение было как зарисовка настроения. Никогда два раза он не читал одинаково. Он всегда раскрывался в чтении – сегодняшний, сиюминутный, когда бы ни было написано стихотворение. Помню, после чтения «Чёрного человека» у меня вырвалось: «Страшно!» Все на меня оглянулись с укоризной, а Сергей Александрович помолчал и откликнулся как на собственные мысли: «Да, страшно!» Он стоял и смотрел в замершие окна.

В памяти Гринёвой Есенин остался элегантным молодым человеком, относившимся очень заботливо к своей внешности:

– Была в Сергее Александровиче удивительная ловкость и непринуждённость. Всё, что он делал: подвинет за спинку венский стул, возьмёт из рук чашку, откроет книгу, – получалось ладно. Ладный он был и в том, как одевался, как носил любую одежду. Никогда одежда его не стесняла. Между тем заметно было, что она ему не безразлична. И за модой он следил, насколько в те годы это получалось. Особенно запомнилось его дымчатое кепи. Надевал он его внимательно, мог лишний раз сдуть пылинку. Мне этот жест всегда потом вспоминался в связи со строкой: «Я иду долиной, на затылке кепи…»

…После смерти поэта началась разнузданная критика его произведений и его бывшего окружения. С. А. Толстая пыталась найти поддержку у Горького: «Алексей Максимович, думаете ли писать о Сергее в ответ на нападки? Вы – единственный человек, который мог бы сейчас сказать по-настоящему, чтобы эти люди пришли в себя, а то они совсем взбесились. Сергей уже стал „фашистом“ (!), по отзову особо ретивых».

В 1927 году с лёгкой руки Н. Бухарина появилось выражение «есенинщина». «Есенинщина – это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания явление нашего литературного дня.

Есенинский стих звучит нередко как серебряный ручей. И всё-таки в целом есенинщина – это отвратительная, напудренная и нагло-раскрепощённая матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого ещё более гнусная.

Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого национального характера: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще…» («Злые заметки» – «Правда», 12 января).

С. Есенин

Имя любимого поэта стало опасно произносить вслух, оборвались связи с его друзьями и его окружением. А тут ещё погиб муж Белуччи – писавший на итальянском языке прозу, и разом кончилась богемная жизнь дочери бывшей графини Курбатовой. С большим трудом Лидия Ивановна устроилась чернорабочей на завод резиновых изделий «Красный богатырь». Но это «падение», к счастью, не отразилось на её внутреннем мире: по-прежнему много читала и… вела дневник, что в трагические 30-е годы было смерти подобно. Для нас в нём интересна запись 1937 года о встрече с Рюриком Ивневым.

Это был действительно друг Есенина, безоговорочно преданный ему. Айседора Дункан, женщина изумительной чуткости, безошибочно улавливавшая все оттенки настроения собеседника, говорила, что больше всех и глубже всех любит «её Есенина» Риурик – так она произносила имя Ивнева. Находясь в Москве, друзья встречались почти ежедневно. Сергей Александрович посвятил Ивневу большое стихотворение «Пантократор».

Неожиданная встреча с Ивневым произошла у кафе «Красный мак», на углу Петровки и Столешникова переулка. Друг Есенина запомнился Белуччи-Гринёвой внутренней выправкой, сдержанностью и взглядом «в бесконечность». Теперь перед ней был замкнувшийся и «потускневший» человек. Он был любезен, но, казалось, через силу.

Лидия Ивановна сказала, что рада видеть старого знакомого, что помнит и любит его стихи, даже прочитала четыре строки из ранней лирики поэта:

Не надо старости, чтоб подводить итоги,Предвидеть можно всё и в тридцать лет.Внимательно смотрю на разные дороги,Среди которых главной нет…

Ивнев спросил:

– А что-нибудь новое читали?

– Нет. Наверное, пропустила.

– Не вы пропустили, а стихов не пропустили. В печать. В общем, я – бывший. Во всех отношениях.

Михаил Александрович[61] достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку, долго искал в ней нужную страничку, нашёл наконец и, старательно выговаривая каждое слово, зачитал выписку из «Литературной энциклопедии»: «Поэзия Ивнева выражает идеологию упадочной мелкобуржуазной богемы, бегущей от революционной действительности и замкнувшейся в кругу интимных и пессимистических переживаний».

Это был штамп на будущее, путёвка в никуда, и поэт почти смирился с этим, ожидая худшего:

Не цепляйся жаркими рукамиЗа фату зелёную ветвей.Примирись, что угасает пламяОбречённой юности твоей.Не помогут стоны и молитвы,И животный крик до хрипоты…

Расстались с какой-то обоюдной неловкостью: оба куда-то заторопились без видимой необходимости в этом. Вечером Гринёва записала в дневнике: «Встретила Ивнева. Неужели его ждёт то же?»

В то время «то же» значило одно – подвалы Лубянки и гибель. 1937 год унёс первого сына Есенина Георгия и близких поэту людей: Павла Васильева, Ивана Приблудного, Сергея Клычкова, Николая Клюева, Василия Наседкина, Петра Орешина и Вольфа Эрлиха.

К последнему была обращена записка Александра Сергеевича, написанная накануне гибели в ленинградской гостинице «Англетер». А тот оказался капитаном НКВД и в своих воспоминаниях оставил загадочную фразу: «Пусть Есенин теперь, после своей смерти, простит мне наибольшую мою вину, ту вину, которую он не знал, а я знаю».

Рюрик Ивнев, к счастью, избежал трагической участи ближайшего окружения своего кумира, мирно почив (1981) в возрасте девяноста лет. Этому во многом способствовала его жизненная философия, выраженная в стихотворении «Сергею Есенину»:

Сурова жизнь – и всё же онаЕлейно иногда нежна.Раз навсегда уйди от зла,Гори, но не сгорай дотла.Игра страстей, любви и честиНесёт нам муки, может быть,Умей же всё переносить.

Он сумел. Как? Для потомков это осталось тайной.

Случай в Глинищевском. Этот переулок связывает Тверскую с Большой Дмитровской. С 1943 по 1992 год он назывался улицей Немировича-Данченко. Знаменитый режиссёр жил в доме 57, построенном по проекту архитектора В. Н. Владимирова. Это был дом МХАТа, и в нём обитали звёзды театрального искусства: О. Л. Книппер-Чехова, В. П. Марецкая, И. М. Москвин, А. К. Тарасова. Последние были супругами, но недолго. После ухода Аллы Константиновны Москвин сломался: стал много пить, тяжело, надрывно, понимая, что губит себя. Иван Михайлович пил и раньше. Но в прежние годы делал это весело и легко, с песней, разговорами и шутками. С. В. Гиацинтова вспоминала одно из его наставлений:

– Вот ты не пьёшь, а зря. Первые шесть рюмок действительно ужасная гадость. Но помни: седьмая – блаженство. Ты рвись к седьмой, как до неё дойдёшь – душа растопится и запоёт.

Оставшись в одиночестве, Москвин сразу ослаб физически и духовно, постарел. Поддержку искал в старых друзьях и молодёжи. С. С. Пилявской запомнился один из вечеров у Ивана Михайловича вскоре после Дня Победы (1945). На нём были И. С. Козловский, Лев Оборин, Давид Ойстрах, Фёдор Михальский, Святослав Кнушевицкий, Наталья Шпиллер, Николай Дорохин, Борис Израйлевский, Ольга Бокшанская, Калужский и супруги Раевские. Сидели за красиво сервированным столом. Пилявскую поразила изысканность и строгость обстановки: старинная мебель красного дерева, рояль, подлинные картины старых мастеров, цветы. Было уже очень поздно, когда Иван Михайлович уговорил Козловского спеть заутреню.

– Оборину было велено «делать колокола», – вспоминала Софья Станиславовна, – а мне было сказано: «Ты мычи на вторе, слов-то ведь не знаешь путём!» И из окон квартиры директора МХАТа понеслось: «Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ…» А дальше всё сильней. Оборин не только руками, но и локтями «делал» колокольный звон.

Потом солировал Козловский, а Иван Михайлович деликатно ему: «Ты только не кричи голосом». Иван Семёнович довольно долго пел украинские песни. Затем инициативу перехватил Москвин. Дорохов взял гитару, и тихо зазвучало любимое Ивана Михайловича: «Я встретил вас, и всё былое в отжившем сердце ожило…» Подпевала Пилявская:

– Я очень старалась не испортить втору, не огорчить Ивана Михайловича. Всю тоску он вложил в этот дуэт, и мы знали о ком. Иван Семёнович слушал со слезой и просил спеть ещё раз. Спели. Было уже утро, и мы стали прощаться. Этот вечер был как драгоценный подарок от уникального артиста и человека, тогда уже несчастного и больного.

…В XVIII столетии в переулке было владение князей Черкасских; в 1778 году оно перешло к С. В. Дмитриеву-Мамонову. Это современный дом 6, значительно перестроенный. Опосредованно он связан с именем Наполеона.

В начале XIX столетия в этом доме размещался «модный магазин» М. Р. Обер-Шальме; на Кузнецком Мосту ей принадлежала лавка. Оба заведения пользовались большой популярностью в среде московского дворянства. Поэтому Обер-Шальме имела большой круг знакомств и много чего знала, сочетая успешную торговлю с не менее удачной шпионской деятельностью.

В самом начале оккупации Москвы французами Наполеон пригласил Обер-Шальме (слышал, значит, о мадам) в Петровский дворец, в котором спасался от пожара. Больше часа повелитель Европы беседовал с простой (?) продавщицей о московской администрации, высокой политике и об освобождении российских крестьян от крепостной зависимости. Соблазн погрузить полузавоеванную страну в пучину очередной крестьянской войны был велик, но «простая» торговка охладила пыл императора:

– Я думаю, Ваше Величество, что одна треть из них, может быть, оценит это благородство, а остальные две трети не поймут, пожалуй, что Вы хотите сказать этим.

Трудно предположить, что это было личное мнение мадам. Крестьян она не знала (в дорогие магазины они не ходили). Рядовые дворяне были против освобождения крепостных. Этот вопрос дискутировался только в окружении царя. Александр хотел, но чем дальше от своего вступления на престол, тем меньше и меньше становилось желание облагодетельствовать своих рабов, которые ещё не доросли до свободы. Откуда Обер-Шальме знала мнение российского государя?

В 1820-х годах в доме 6 находилась гостиница «Север». В ней жил A. C. Пушкин, в ней он встречался с польским поэтом Адамом Мицкевичем, о чём напоминает скульптурное изображение (горельеф) двух поэтов, укреплённое на фасаде здания. Под ним пушкинские строки, посвящённые другу:

Он говорил о временах грядущих,Когда народы, распри позабыв,В великую семью соединятся.

Эти строки широко использовались советской пропагандой как один из тезисов «вечной» дружбы двух славянских народов. При этом начисто отметался тот факт, что оная не состоялась даже между поэтами. В период польского восстания 1830–1831 годов Мицкевич писал о великом русском поэте: «Он продажным языком восхваляет царские победы и радуется страданиям своих друзей, быть может, на родине моей упивается нашей кровью и хвалится перед царём своими проклятиями как заслугой».

Резкое изменение отношения Мицкевича к русскому другу было вызвано патриотической трилогией последнего: стихотворениями «Перед гробницею святой», «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Все они направлены против европейских (особенно французских) краснобаев, призывавших своих правителей к крестовому походу на Россию. И Пушкин предупреждал явных и тайных врагов России:

Вы грозны на словах – попробуйте на деле!Иль старый богатырь, покойный на постели,Не в силах завинтить свой измаильский штык?Иль русского царя уже бессильно слово?Иль нам с Европой спорить ново?Иль русский от побед отвык?Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,От финских хладных скал до пламенной Колхиды,От потрясённого КремляДо стен недвижного Китая,Стальной щетиною сверкая,Не встанет русская земля?Так высылайте ж к нам, витии,Своих озлобленных сынов:Есть место им в полях России,Среди нечуждых им гробов.

Антироссийская истерия, развязанная в Западной Европе в 1831 году, очень напоминает ситуацию наших дней и говорит об одном: кроме самой себя, нашей многострадальной стране надеяться не на кого. Вот и вернёмся к более близкому нам времени, связанному с улицей (тогда – улицей) Немировича-Данченко.

– И вот на нашей улице останавливаются три чёрных ЗИЛа, – вспоминала молодая артистка Большого театра Г. П. Вишневская, – в первом и третьем – охрана, в среднем – сам наш новый хозяин, Булганин. Таким демонстративно открытым своим появлением он сразу захотел расставить фигуры в будущей игре: что, мол, дело серьёзное и шуточками от него не отделаешься. Из окон люди выглядывают: честь какая нашей улице.

– Что это за загадки, скажут некоторые читатели: новый хозяин? дело серьёзное? шуточками не отделаешься? честь улице?

Давайте разбираться. По «первому пункту» Галина Павловна писала: «А имя у нового советского царя как у последнего русского государя – Николай Александрович». Это был Булганин, летом 1955 года назначенный председателем Совета Министров СССР и тогда же увлёкшийся молодой актрисой, которую впервые увидел на гастролях артистов Большого театра в Югославии. Визит первого лица государства в Глинищевский переулок был первым и последним в его пятивековом существовании, то есть действительно событием неординарным.

Что же подвигло умудрённого жизнью государственного деятеля на столь серьёзное отклонение от этических норм советского бытия? Любовь! Всё случилось по русской пословице: седина в бороду, а бес в ребро. Визит верховного правителя СССР в Глинищевский переулок стал угрозой и мукой для Вишневской, только-только соединившей свою судьбу с М. Л. Ростроповичем: «И начались с того дня чуть не ежедневные приглашения – то к нему на дачу, то в его московскую квартиру. И, конечно, бесконечные „возлияния“. Николай Александрович пил много, заставлял и Сашу[62], да тот и без уговоров со злости хватал лишнего. Бывало, охмелеют оба, старик упрётся в меня глазами, как бык, и начинается:

– Да, обскакал ты меня…

– Да вроде бы так.

– А ты её любишь?

– Очень люблю, Николай Александрович.

– Нет, ты мне скажи, как ты её любишь. Эх ты, мальчишка! Разве ты можешь понимать, что такое любовь? Вот я её люблю, это моя лебединая песня… Ну ничего, подождём, мы ждать умеем, приучены…»

Булганин открыто соблазнял Вишневскую всяческими благами, предлагал хорошую квартиру; на что Ростропович заявил, что он вступил в кооператив и скоро у него с супругой будет собственное жильё.

– Ишь, собственник! – проворчал правитель. – Сегодня – собственник, а завтра – по шапке.

– Да времена вроде другие, Николай Александрович.

– Да уж попался б ты мне раньше… Ну ладно, я шучу…

Новый, 1956 год молодожёны встречали в своей новой квартире вместе с… Булганиным. Подводя на закате жизни итоги общения с председателем Совета Министров СССР, Вишневская говорила, что, если бы не Ростропович, «возможно, я совсем по-другому приняла бы ухаживания советского монстра и села бы царицей-самозванкой, как Марина Мнишек, „на престол царей московских“. Хотя удел самозванцев всем давно известен, но ведь соблазн-то был велик».

Был всё-таки!

Да, оригинальные особы пребывали в тихом московском переулке, вроде бы отчуждённом от обманчивых высот власти.

Арсеньев, как и другие участники экспедиции, находился под обаянием Ефремова, дружеские связи с которым сохранял всю жизнь. Вспоминая далёкие годы, он говорил о том, что часто видел Ивана Антоновича рассматривающим открытку с картины художника Чоросова «Дены-Дерь» («Озеро горных духов»). Его привлекали в этой работе таинственность горного пейзажа и необычайная колоритность полотна.

Настоящее имя художника было Григорий Иванович Гуркин. Он происходил из ойротского рода Чорос, по которому и взял псевдоним. Талантливый ученик Шишкина, Гуркин всю свою жизнь отдал изображению родной ему природы Горного Алтая. Широко известны его живописные работы «Хан-Алтай» и «Корона Катуни».

Ефремов познакомился с Чоросовым в 1925 году в Ленинграде, где художник расписывал для Геологического музея огромное панно «Монгольский Алтай».

– Я ожидал увидеть брюзгливого старика и был удивлён, когда появился подвижной, суховатый бритый человек с быстрыми и точными движениями. Только всмотревшись в его желтоватое монгольское лицо, я заметил сильную проседь в торчащих ёжиком волосах и жёстких усах. Резкие морщины залегли на запавших щеках, под выступающими скулами и на выпуклом высоком лбу.

Долгие годы Иван Антонович находился под обаянием работ Чоросова и в одном из первых своих рассказов – «Озеро горных духов» использовал художественные образы полотна «Дены-Дерь»:

– Картина светилась в лучах вечернего солнца своими густыми красками. У подножия конусовидной горы поднималось зеленовато-белое облако, излучавшее слабый свет. Перекрещивающиеся отражения этого света и света от сверкающих снегов на воде давали длинные полосы теней почему-то красных оттенков. Такие же, только более густые, до кровавого тона, пятна виделись в изломах обрывов скал. А в тех местах, где из-за белой стены хребта проникали прямые солнечные лучи, над льдами и камнями вставали длинные, похожие на огромные человеческие фигуры столбы синевато-зелёного дыма или пара, придававшие зловещий и фантастический вид этому ландшафту.

…Прошёл август, наступил сентябрь, а грузов всё не было. Впоследствии писатель устами одного из героев романа «Лезвие бритвы» с горечью говорил о напрасно потерянном времени:

– Одному богу, да разве ещё чёрту, известно, сколько томительных часов и дней я провалялся на почтовых и железнодорожных станциях, пристанях, аэродромах! Сколько убеждений, угроз, мольбы, чтобы своевременно отправить свою экспедицию, отослать груз, вывести людей. Что перед этим таёжные невзгоды – пустяки, в них зависишь от себя, от своего здоровья, смекалки и крепости.

Осень стремительно накатывалась, и Ефремов принял решение выступать по маршруту с тем, что было, что удалось заполучить всеми правдами и неправдами. Позднее он так писал в отчёте об экспедиции, о её неудачном начале: «Вследствие серьёзных организационных затруднений, главнейшими из которых явились утеря груза с продовольствием Забайкальской железной дорогой и ассигнование руководством экспедиции на полевой период партии ничтожной суммы в 8000 рублей (при смете в 80 000), партия вынуждена была добираться до котловины в зимнее время кружным путём через совершенно не исследованные области. В результате полевой период работ партии весьма затянулся и было попутно осуществлено маршрутное исследование огромного нового района нижнего течения реки Олекмы, южной окраины Лено-Алданской плиты и долины реки Токко».

Итак, партия Ефремова вышла к цели своих исследований плохо обеспеченной продовольствием, в неурочное время и кружным путём. Но этот маршрут (не предусмотренный в планах экспедиции) не прошёл без пользы, а наоборот, партия, несмотря на все сложности и неурядицы, провела попутные съёмки, усложнив тем самым свою непосредственную задачу – исследование верховьев реки Чары.

Геологи покидали свою затянувшуюся стоянку с песней. Это был «Верхне-Чарский гимн», написанный Ефремовым:

Маленькая партия плыла по Олекме, спеша пройти как можно больше до ледостава. Избегали даже останавливаться на ночлег, чтобы не вмёрзнуть в береговой лёд. В романе «Лезвие бритвы» можно найти строчки, рассказывающие об этом нелёгком переходе:

– Представьте на минуту – большая река в тайге. Пустынные берега в неглубоком восточносибирском снегу, ранние морозы крепчают по ночам, и река туманится паром, а по ней с громким шорохом ползёт, теснится, а на быстринах мчится шуга. Со дня на день река станет.

В районе Куду-Кюёль партия была вынуждена выгрузиться на берег – морозы сковали реку. Отсюда начался трудный подъём к верховьям реки Токко, который Ефремов уже без обиняков описал в том же романе «Лезвие бритвы».

– Пути сквозь тайгу, по необъятным её марям – торфяным болотам, по бесчисленным сопкам, гольцам, каменным россыпям. Переходы вброд через кристально чистые и ледяно-холодные речки. Сплавы по бешено ревущим порогам на утлых лодках и ненадёжных карбасах. Походы сквозь дым таёжных пожаров, по костоломным гарям, высокому кочкарнику, по затопленным долинам в облаках гудящего гнуса. В липкую летнюю жару и ярую зимнюю стужу, в мокрой измороси или в морозном тумане пешком, верхом или на хрупких оленьих нартах…

И далее писатель называет места, связанные с экспедицией к Верхней Чаре:

– В одном из путешествий, на восточносибирской реке Тунгире, Андреев и Турищев встретились с Иннокентием Селезнёвым, с которым совершили немало походов в наиболее труднодоступные места Олекмо-Витимского нагорья.

Позднее (в рассказе «Голец подлунный») Ефремов так характеризовал область, в которой пришлось работать экспедиции:

– В Восточной Сибири есть Витимо-Олекминский национальный округ. Северо-Восточная часть этой обширной горной страны, примыкающая к южной границе Якутии, представляет собой сплошной узел горных хребтов, едва ли не самых высоких во всей Сибири. Недоступность и безлюдье этих мест исключительны. До самого последнего времени путешественники в них не бывали. Мне пришлось первому пересечь это «белое пятно» на карте. Я говорю «первому», подразумевая, конечно, учёных исследователей. Коренные жители страны – тунгусы и якуты во время своих охотничьих перекочёвок исходили вдоль и поперёк и эту дикую область.

В середине декабря партия вступила в долину Чары. Перед участниками экспедиции предстала узкая полоса земли, местами всхолмленная, местами заболоченная. Она тянулась на сто километров в северо-восточном направлении. Долго этот район оставался труднодоступным и не связанным регулярным сообщением с соседними областями ни по земле, ни по воде, ни по воздуху. В 1967 году, то есть спустя тридцать три года после экспедиции Ефремова, в долине Чары работал корреспондент газеты «Правда» С. Богатко. В своей книге «Второй путь к океану» он приводит интересный случай, характеризующий район Чарской котловины в более близкое к нам время:

Конечно, при желании он мог и пораньше заполучить своих беглецов, если бы обратился к местным охотникам. Жители долины знают друг друга, а выбраться отсюда пешком практически невозможно даже летом. Недаром о северных районах Забайкалья говорят, что «здесь даже кандалы не гремели».

Вступив в долину Чары, участники экспедиции были ослеплены в буквальном смысле слова. С севера подступал величественный хребет Кодар, весь белый, сверкающий от снега. Он служил мощным отражателем света, и на него невозможно было смотреть без защитных очков. На юге поднимался более покатый Удокан – тоже весь в снегу. Долина Чары была покрыта толстым слоем снега. Палатка, ставившаяся экспедицией, казалось, плавала в море слепящего марева. Вокруг всё сверкало и искрилось, не давая отдохнуть глазам.

Геологическая партия прошла долину Чары вдоль и сделала несколько боковых маршрутов. В отчёте экспедиции Ефремов писал: «В Чарской котловине было произведено пересечение её по длинной оси, затем сделано несколько рассечин по короткой оси из котловины в нагорье: в область хребтов Кодара и Удокана, ниже Хаккукана Нижнего, ниже Хаккукана Среднего и по реке Нюруинакан. Затем особое внимание было обращено на устье рек Абсата и Кеменя, как весьма важных в структурном отношении для познания генезиса Чарской котловины».

Труднодоступную горную область экспедиция исследовала в зимнее время, когда бурные реки, бушующие в непроходимых ущельях, были скованы льдом и передвижение по ним не представляло особых затруднений:

Геологическая партия мужественно преодолела все трудности, которыми встретил её суровый край. Исследования были прекращены лишь по истощении запасов продовольствия. В отчёте Ефремов писал: «По завершении работ у партии не осталось денег даже на закупку продовольствия на обратный путь. Тяжёлые условия работы в горном районе при сильнейших морозах окончательно истощили силы участников, и работу пришлось закончить. Несмотря на короткий срок пребывания в котловине, прекрасная обнажённость района позволила нам внести некоторые дополнения в познание геологического строения Чарской котловины».

12 января 1935 года отряд геологов выступил в обратный путь, выйдя из Чарской котловины в южном направлении к реке Катемамахта. Здесь на прииске «11 Октябрей» администрация треста «Верхамурзолото» предоставила партии Ефремова кредит, что позволило ей расплатиться за олений караван и продолжить свой путь к Олекме. 7 марта вся группа была уже в Москве.

Несмотря на кратковременность пребывания отряда Ефремова в Чарской котловине, выводы, сделанные экспедицией по двум кардинальным вопросам (наличие нефти и залежей угля), остаются неопровергнутыми до сего дня: «В основном участке работы Верхне-Чарской котловины, подлежавшей изучению для выяснения геологических предпосылок наличия нефти, нами не было получено ни одного факта, хотя бы косвенно подтверждавшего предполагаемую нефтеносность Верхне-Чарской котловины. Предполагаемое нами весьма недавнее, частично – эрозионное, происхождение котловины, наличие прямых выходов коренных пород в её дне и состав рыхлых отложений, заполняющих наиболее глубокую её часть вдоль склона горста Кодар, преимущественно из грубых новейших пролювиальных и моренных образований, – всё это, вместе взятое, даёт весьма неблагоприятную оценку Чарской котловины как возможного вместилища нефти. Угленосность юрских отложений в пределах наших маршрутов весьма незначительна и не даёт угольных месторождений».

Партия Ефремова обнаружила в верховьях реки Кемень в области хребта Удокан залежи железистых песчаников. В отчёте Ефремов записал: «Руда состоит из правильных тонких прослоек кварца и магнетита, сходных с таковыми у железистых кварцитов Криворожского месторождения. Свита достигает значительной мощности…»

Далее карандашом зачёркнуто продолжение фразы: «…но полученные образцы не создают впечатления богатой руды, вследствие очень незначительной мощности магнетитовых прослоек». Время внесло свои коррективы, и Арсеньев зафиксировал это, оборвав второй абзац на первой строчке. Но характерно, что он не «подправил» первоначальный текст, конъюнктурно приспосабливая его к ситуации дня. Нет, он честно внёс исправления в выводы, сделанные полтора десятилетия назад, бережно сохранив при этом текст, к которому прикасалась рука его друга.

Эта правка связана с открытием в июле 1949 года группой иркутских геологов во главе с Е. И. Буровой у подножья хребта Удокан позеленевших кусков медной руды. Эта находка послужила началом открытия богатейшего месторождения меди, которое вошло в историю геологических побед мирового класса. По мнению современных геологов, лебединая песня в разведке Удокана ещё не спета. Здесь почти каждый год обнаруживают всё новые и новые месторождения меди.

По-видимому, тут простирается огромный медноносный район Восточной Сибири.

Итак, несмотря ни на какие трудности, экспедиция Ефремова выполнила свою задачу. Все её участники сохранили самые лучшие воспоминания как о её начальнике, так и о перипетиях самого маршрута. Алексей Александрович Арсеньев оставался дружен с Иваном Антоновичем до самой его смерти и бережно сохранил все материалы, связанные с прошлым. Нестор Иванович Новожилов тогда же выразил свои впечатления в следующих строчка: «Эти дни были полны поэзии дикой, героических долгих трудов. Я служил экспедиции Чарской Великой и такой вновь служить я готов».

Сам Иван Антонович на основе воспоминаний об этой экспедиции написал свои ранние приключенческие рассказы «Голец подлунный» и «Озеро горных духов». Прообразом скромного и малоразговорчивого геолога первого из них стал A. A. Арсеньев.

Отблеск давних костров Великой Чары неоднократно падал на страницы и позднейшей прозы Ефремова:

– Полгода – суровая борьба, испытание меры сил, воли, находчивости. Жизнь полная, насыщенная ощущением близости природы, со здоровым отдыхом и покоем после удачно преодолённой трудности. Но слишком медлительная для того, чтобы быть насыщенной интеллектуально и эмоционально, слишком простая, чтобы постоянно занимать энергичный мозг, жаждущий всё более широкого познания разных сторон мира. И вот другие полгода – в городе, где всё то, что было важным здесь, отходит, и геолог впитывает в себя новое в жизни, науке, искусстве, пользуясь юношеской свежестью ощущений, проветренных и очищенных первобытной жизнью исследователя. Видимо, такое двустороннее существование и есть та необходимая человеку смена деятельности, которая снова и снова заставляет его возвращаться к трудам и опасностям путешествия или узкой жизни горожанина. Переходить из одной жизни в другую, ни от чего не убегая, имея перед собою всегда перспективу этой перемены, – это большое преимущество путешественника-исследователя, которое редко понимается даже ими самими («Лезвие бритвы»).

Романтика приключений, так ярко выраженная в первых рассказах писателя, также присуща и его последующим произведениям. Сама фантастичность их сюжетов строится на твёрдых реалиях земных путешествий автора. Характерно, что, когда журналист Н. Болотов сказал Ефремову о его отходе от сюжетов, почерпнутых из жизни, к фантастике, Иван Антонович не согласился с этим:

– Вы не правы, подозревая меня в перемене курса! Фантастический элемент присутствовал и присутствует почти во всём, что я писал, пишу и, по-видимому, что буду писать. Фантастика всегда увлекала меня и увлекает всё больше и больше. Замыслы неудержимо растут, ширятся, в особенности после того, как я закончил «Туманность Андромеды». Я не открываю Америки, сказав, что фантастические произведения в основе своей должны быть реальны, верней, казаться таковыми. Думаю, в своём творчестве придерживаюсь этого правила, даже закона.

Ефремов удачно сочетал в одном лице талантливого писателя и выдающегося учёного. Вторая сторона его личности всегда играла определённую роль в разработке сюжетов художественных произведений, в построении их на каркасе реальностей. Пристрастие учёного сказалось и на его читательских интересах. Вспоминая о своих юношеских увлечениях, Иван Антонович говорил:

– По-настоящему я люблю только пять книг Жюля Верна: «Двадцать тысяч лье под водой», «Таинственный остров», «Путешествие к центру земли», «Паровой дом» и «Пятьсот миллионов бегумы». Из названных романов «Двадцать тысяч лье под водой» произвёл на меня прямо-таки оглушительное впечатление. Что касается «Путешествия к центру земли», то мне как палеонтологу этот роман особенно дорог, и я отдаю ему предпочтение перед «Плутонией» Обручева, при всём моём уважении к этому автору. Книга Жюля Верна была написана чуть ли не на столетие раньше, но в научном отношении хорошо обоснованна и от начала до конца интересна.

…Но произведения Ефремова привлекают нас не только поразительно точным воспроизведением увиденного, но в гораздо большей степени тем, насколько прозорлив оказался художник слова в своих научных предвидениях. Советские геологи нашли месторождения алмазов именно там, где происходит действие в рассказе «Алмазная трубка». Фантастическое предположение о существовании в Сибири пещеры с рисунками африканских животных и бивнями слонов воплотилось в явь с открытием Каповой пещеры в Башкирии. Подтверждена гипотеза о наличии ртути в Южной Сибири. По этому поводу писатель сказал:

– Зная геологию Алтая, я был убежден, что там будет найдено еще не одно месторождение ртути.

Характерно, что два последних предвидения писателя высказаны в рассказах, сюжетной основой которых была экспедиция к Верхней Чаре.

Будучи основоположником советской космической фантастики, писатель очень твердо стоял на родной Земле, не единожды исхоженной и изъезженной. Как мифологический Антей, он черпал свою творческую силу у Матери-Земли. С ней оказалась связанной большая часть его дум, чаяний и надежд. Именно ради нее он иногда уходил пытливой мыслью в просторы Вселенной. Но мир холодных звезд и туманностей не стал частью его души. Он лишь слегка (хотя и с триумфом) коснулся этой темы, оставив ее будущим поколениям:

Этот большой и сильный человек с миндалевидными голубыми глазами под внешним спокойным, несколько даже флегматичным обликом, скрывал темперамент бойца и сознательного мечтателя, безусловно убежденного в том, что только та деятельность плодотворна, то чувство искренне и сильно, которые не сомневаются в самих себе и считают себя окончательными и вечными.