Отвергнутая. Изгнанная. Персона нон-гранта. Мы все. Нас держат отдельно, как будто мы заразные.

Мы спим отдельно, едим отдельно и отдельно занимаемся. Хотя, это скорее случайность, чем ошибка, что наши предписанные партнеры умерли, и мы не вписываемся в систему, и нас нужно перепрограммировать для выживания в этом мире. Мы должны начать все с начала.

Клаудия Дюрант не вдавалась в подробности, но убедила нас в том, что это не наша вина, что мы Аномалии. Мы просто функционируем вне хорошо отлаженной системы, и ее стремление ― интегрировать нас как можно быстрее. Дюрант объяснила, что вскоре мы будем запечатлены с подходящей парой, и сможем вести такую же продуктивную жизнь, как и все остальные, кто уже был запечатлен. К несчастью, объясняет она, что по протоколу мы должны пройти ряд тестов, чтобы определить, кому мы лучше всего подходим. Это означает, что у нас не будет «нормальной» лагерной смены ― она будет заполнена тестами, чтобы оценить нашу совместимость, как с общиной, так и с партнером.

Наши вожатые Заступники ― элитная группа, которая наслаждается более высоким статусом, чем шесть рабочих общин: Трудовая, Сельскохозяйственная, Океанская, Учебная, Экосистема и Возобновляемая Энергия. Заступники работают на разных уровнях Глобального Управления: от ведущих новостей до высокопоставленных телохранителей Собека Васела. Лишь один из ста человек становится Заступником, вы либо рождены в их общине, либо лично выбраны мировым лидером. Заступники ― это глаза и уши Собека Васела, и всю свою жизнь я росла в восхищении ими… и в страхе.

Теперь они мои вожатые.

Клаудия Дюрант дает нам инструкции каждое утро. Мы просыпаемся в шесть утра для пробежки по периметру лагеря, быстро едим завтрак и умираем от монотонных занятий, наполненных историей ГУ. Я уже все это слышала, но, похоже, Клаудию Дюрант это не волнует. Каждое утро она все повторяет и повторяет про эгоизм людей, и как это едва не привело к уничтожению мира. Покровительственным тоном она объясняет нам, как Великая Технологическая Война, также известная, как Китайская Война с США и Россией закончилась в считанные минуты. Настоящее «сражение» состояло в том, что три стороны нажали на кнопки ― и умерли миллионы людей, умерли из-за невежества и жадности. Она напоминает, как ядерные последствия Великой Технологической Войны практически уничтожили океаны и животных, и как Собек Васел выступил с предложением решения: новым миром без войн. Мир, в котором несогласие ― это пережиток прошлого, и все послушны, счастливы и довольны. Мир, в котором информация и защита исходят из новой технологии, названной Третий, технологии, которую изобрел Собек и поделился ей с миром.

На четвертый день Клаудия показала нам пропагандистскую голограмму — ту же самую, которую я смотрю каждый декабрь на День эмансипации — где Собек представляет чип с данными. Этот чип не только подключает людей к спутниковой системе, но и использует ДНК новорожденных для запечатления граждан ГУ с предписанным партнером, который подойдет и дополнит их. На голограмме показаны счастливые пары по всей Америке, так как малыши получают свои Третьи. Голограмма заканчивается сценой, в которой все поднимают кулаки вверх и повторяют самый известный лозунг Собека: «С удовлетворением приходит счастье, а с счастьем приходит мир во всем мире».

Сегодня уже шестой день выслушивания этих нескончаемых лекций, и я хочу кричать. Я поняла их. Я посмотрела их. Почему я должна опять их слушать? Я лишь хочу найти Аннику и Рейн, чтобы поговорить с ними. Я хочу домой к папе. С тех пор, как я научилась разговаривать, понимать речь и пользоваться Третим, я то и дело слушала, как Собек Васел и его Глобальное Управление спасли нашу планету от разрушения. Так почему меня заставляют пересматривать уроки? Потому что я — Аномалия? Поэтому я должна слушать это постоянно? Они боятся, что я буду бунтовать, потому что я другая? Я же чувствую по-другому: я хочу вписываться в общество, быть запечатленной и забыть об этом ужасном времени.

Забыть, что я когда-то была другой.

Каждый день, когда Клаудия снова заводит свою шарманку про нашу историю, я хочу закричать, что мне скучно. Что я знаю о каждом факте про наше прошлое, о котором она собирается рассказать. Но я молчу. Мы все… кроме Бертона, который раздражает ее, постоянно задавая вопросы. Я думаю, что это в его природе, потому что он из Учебной Общины, но не хорошо так сильно выделяться. И все же Бертон не собирается молчать. Я знаю, что он злит ее, потому что с каждым днем она проявляет все меньше и меньше терпения к нему. А Заступники известны своим терпением.

Это как раз то, что делает их опасными.

После обеда Клаудия отправляет к нам инструкторов, которые дают нам серию ежедневных тестов. Эти тесты предназначены как для определения нашей предрасположенности к определенной общине, так и сходства друг с другом. Инелия ― пожилая дама с серыми глазами и седыми длинными волосами, заплетенными в тугую косу. Я думаю, она пропустила пункт в правилах, где говорится, что почти у всех Заступников короткие волосы. Ее волосы великолепны и достают до середины спины. Она слегка хромает и ходит с тростью из черного дерева, как цвет её кожи. Но Инелия не инвалид, а как раз наоборот. Хотя она и самая старшая по возрасту из вожатых, обычно она очень бодра. На тренировках по боевому искусству мастерски использует свою трость ― как будто у нее черный пояс по боям с палкой. Даже Радар, эксперт по Крав-маге, не ровня Инелии, которая каждый раз уделывает его в схватке рукопашного боя.

Я никогда не занималась боевыми искусствами, но, к счастью, я схватываю очень быстро. Я лучше учусь, наблюдая, и я поняла, что схватка ― это не столько моя собственная сила, сколько предвидение действий противника. Уже через несколько дней я могла победить любого, включая Радара. Я не уверена, почему я впитываю навыки так быстро, но знаю, что если посмотрю в глаза противнику, я предскажу его движения за секунду до того, как он начнет действовать. Поэтому я реагирую и ловко их устраняю. С Каем драться легче всего, и каждый раз я его уделываю. Его дерзость раздражает меня, и на мате я выпускаю свою агрессию.

Инелия учит нас всему физическому: стрельбе из лука, боевым искусствам, скалолазанию и плаванию. Я лучшая в плавании и легко выигрываю каждый заплыв. Кай сильно отстает, но приплывает вторым только из-за того, что он хороший спортсмен, а остальные Аномалии даже близко не стоят с нами. Большинство из нас помогают Микаэле, которая едва может грести по-собачьи. Серьезно, какой пятнадцатилетний подросток не умеет плавать? Хотя я не уверена, как факт того, что я отличный пловец, поможет мне быть запечатленной. Это лишь доказывает, что я принадлежу к Океанской Общине. Что касается запечатления, эм… перспективы того, что этот навык поможет запечатлиться, слабы.

Макс ― второй инструктор. Настолько, насколько Инелия может быть добра, настолько противоположным может быть Макс. Высокий, смуглый и ужасно симпатичный. Его красота противоречит его жестокости. У него тоже есть трость, но она ему не для ходьбы. Если мы даже колеблемся на тестах по остроте ума — он бьет нас тростью по ногам и рукам сзади. Это садистская и устаревшая форма наказания, но Макс предпочитает ее более изощренным способам, таким как электрошок и нейромедиаторную терапию. Большинство Заступников, в этом смысле, просто варвары. Они предпочитают немедленную физическую боль. Вот почему все казни, а они довольно редки, ― это повешение. В каждом городе есть виселицы, как напоминание последствий неповиновения Глобальному Управлению.

Последними тремя повешенными были люди из Учебной Общины, которые подвергли сомнению авторитет Собека. Бедный Бертон — явный продукт своей общины — страдает больше всех от ударов Макса, потому что доводит его своими нескончаемыми вопросами. Худые ноги Бертона покрыты рубцами от палки Макса. Это беспощадно, но Заступники имеют репутацию беспощадных людей. Кай, каким-то образом, стал любимчиком Макса, а все остальные находятся где-то между этими двумя крайностями.

Что мне больше всего нравится в уроках Макса, какими бы жестокими они не были, так это то, что благодаря им мой мозг начинает работать. Каждый день он концентрируется на новом умении, которое я раньше не изучала. Которое, я думала, не важно. Умения, с которыми обычный пятнадцатилетний подросток не знал бы как обращаться.

― Как твое имя? ― рычит Макс, когда я сажусь напротив него на уроке по навыкам собеседования.

― Кива Ти, ― отвечаю я, смотря в окно на Блу, хихикающую с Каем. Я не могу понять, почему она так меня беспокоит. Может быть, потому что она вешается ему на шею. Это отвратительно.

― Сосредоточься, ― рявкает Макс. ― Когда ты допрашиваешь кого-то, зрительный контакт очень важен.

― Я думала, что это урок по навыкам собеседования, а не допроса, ― отвечаю я.

― А в чем разница?

― Собеседование — это чтобы узнать кого-то, а допрос — это… ― Я колеблюсь. Я видела допросы только на видео. Обычно они включали запугивание беззащитной жертвы для получения информации. И я не знаю, что сказать.

Макс встает, ожидая моего ответа. Он обходит стол и становится за мной. Я сильно напугана и чувствую, как волосы встают на моем затылке, когда он облокачивается на спинку моего стула и дышит мне в шею. Я не вижу его, но могу представить угрюмое выражение его лица.

― Это… допрос — это…

Хрясь. Трость Макса ударяет меня по руке, оставляя рубец.

― Что такое допрос, Кива?

― Это когда кто-то использует тактику устрашения для сбора информации. ― Я пытаюсь контролировать дыхание, не хочу плакать перед этим человеком. Перед этим монстром.

― Это было так сложно? ― спрашивает он.

Я оставляю руки на столе. Не хочу доставлять ему удовлетворение, показывая свою боль.

— Собеседование — это набор стандартных вопросов и ответов, чтобы получить информацию. На допросе же ты получаешь правду, ― спокойно говорит Макс, как будто ничего не произошло. ― Они взаимозаменяемые, когда ты научишься использовать их правильно, но в любом случае зрительный контакт является ключевым навыком. Когда ты смотришь кому-то в глаза, ты можешь определить, когда он лжет. А сейчас солги мне.

― Что? ― Что с ним такое? Он просто ищет причину еще раз ударить меня своей тростью?

― Я собираюсь показать тебе, как я определю, что ты лжешь. Я задам тебе три вопроса. Солги в ответ на два из них, а на один ответь правду. Первый вопрос: Как зовут твою лучшую подругу?

― Хм… Сессиль.

― Нет! ― рявкает Макс. ― Я даже не буду его засчитывать. Никаких «хм» перед ответом, это сразу показывает, что ты лжешь. У тебя также было вербальное разъединение. Ты качала головой, как будто пытаясь убедить меня, что это было правдой. Но это ложь. Следующий вопрос: кто твой самый нелюбимый человек в Лагере Монарха?

― Вы.

Макс смеется, удивленный и впечатленный моим ответом.

― Правда. Расскажи мне о чем-то, что ты не должна была делать, но сделала.

― Отец не разрешал заплывать за риф, пока мне не исполнилось десять. Но когда мне было восемь, кто-то поспорил со мной, что я не смогу туда доплыть. Мне было сложно удержаться. Течение было сильным, и рыбаку пришлось спасать меня.

― Ложь.

― Как вы поняли? ― Я поражена. Я смотрела Максу в глаза и чувствовала себя уверенной, когда рассказывала историю. Это могло случиться. Мой отец предупреждал меня не заплывать за риф, и рыбак однажды спас Аннику, когда она тонула. Я просто соединила истории.

― Ты почти не использовала слово «я». Большинство подростков начинают практически каждое предложение с «я». Ты психологически дистанцировала себя ото лжи. Еще ты ерзала. Следующий вопрос. Расскажи про свое самое страшное воспоминание, и почему оно им является.

Я отвечаю сразу же, старательно используя «я» в предложениях, не киваю головой и не ерзаю.

― Я ужасно боюсь змей. Однажды я гуляла с Рейн по пещерам, и, когда мы сели отдохнуть, рядом со мной свернулась змея. Я так испугалась, что закричала. Это была неядовитая змея. Так сказала Рейн, а она знает обо всем. Но я была в ужасе.

― Ложь.

― Как вы определили? ― Я раздражена. Я думала, что восхитительно лгу.

― Во-первых, перед тем, как говорить, ты откашлялась, как перед выступлением. Во-вторых, ты касалась уха.

― Я не понимаю, вы можете определить, когда я лгу по тому, как я дотрагиваюсь до уха?

― Ухо, рука, губы… всем этим ты можешь выдать себя. Изменения в твоем поведении говорят о том, что ты делаешь. Я задал тебе вопрос — у тебя возникла тревога, когда ты придумывала ложь, эта тревога заставила твою вегетативную нервную систему поработать, чтобы развеять тревогу. Таким образом, когда ты лгала, кровь отлила от твоего лица, ушей и конечностей, создавая ощущение зуда. Ты этого не заметила, но руками ты неосознанно потянулась к уху. ― Макс настолько самодоволен, что мне хочется взять его трость и ударить ей. Вместо этого я послушно его благодарю.

― На сегодня урок закончен. Позови следующую Аномалию.

На седьмой день мне, наконец, удается увидеться с друзьями. Они со всех сил пытаются скрыть разочарование, что я Аномалия, но оно читается на их лицах. Я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не заплакать.

― Мне жаль, ― говорят в унисон Рейн и Анника, бросаясь ко мне. Сегодня вечер фильмов, и впервые нам разрешили пообщаться с остальными. Большинство людей внутри здания со своими предписанными партнерами, но мы остаемся снаружи. Из зрительного зала слышны крики. Они смотрят какой-то старомодный фильм про пилы и кровь. Я не в настроении для фильма ужасов, особенно, когда моя собственная жизнь превращается в историю ужасов.

Мне было так одиноко, что когда я обняла своих друзей, мне не хотелось их отпускать. У меня так мало общего с остальными Аномалиями. Микаэла, когда не плачет, довольно заносчивая и нарциссическая. Блу настолько занята игрой, с кем она будет запечатлена, что не находит времени для меня. Она положила глаз на Кая, потому что он дерзкий и забавный, однако, Дженезис симпатичный и практичный, и он ей вроде тоже нравится. Поэтому она играет с ними двумя. Меня не тянет ни к кому из парней. Бертон слишком много болтает, Радар замечает только Микаэлу, Дженезис слишком застенчив, чтобы продолжить общение… ну и Кай, самый раздражающий парень, которого я когда-либо встречала. Он как будто сделал смыслом своей жизни противостоять мне.

― Все хорошо. Все разрешится, ― твердо говорю своим лучшим подругам, понимая, что моя жизнь никогда не будет прежней. Понятно, что следующие три года я проведу в Океанской Общине, так как должна окончить среднюю школу, но как только мне исполнится восемнадцать — я буду переведена к новому партнеру в новой жизни. Аномалии не следуют инструкциям, и их обычно отправляют в другую Общину.

Я сижу на скамейке и смотрю вниз. Сама не верю в свою ложь. Ничего не разрешится. Нет ни единого шанса, что меня направят обратно, в мою любимую Океанскую Общину.

Мои подруги держат меня за руки, молча придавая сил. Мне нужно что-нибудь выяснить. Я не могу просто сидеть и ждать, пока мне скажут, как жить мою жизнь ― я сама должна что-то предпринять. По крайней мере, Дженезис живет в Западной Америке, которая частично расположена рядом с Океанской Общиной. Он работает на ферме, находящейся в месте под названием Кабо-Сан-Лукас, а это всего несколько часов на скоростном поезде. Я убеждаю себя, что не имеет значения то, что я не могу поладить со скромным парнем из Общины Экосистемы ― ему придется это сделать.

― Скорее всего, я буду запечатлена с Дженезисом. Он хороший. Молчаливый, но хороший. ― Я замолкаю, когда думаю о возможности провести всю свою жизнь с Дженезисом. Знаю, что могло быть и хуже. ― Он очень добрый, постоянно всем помогает. Он самый красивый из всех. Он сильный. И было бы хорошо, если бы мой предписанный партнер смог перенести меня на руках через порог, когда мы поженимся. — Я не могу удержаться и посмеиваюсь над этим устаревшим поверьем.

― Но, Кива, ― завывает Анника, протягивая букву «а» в конце моего имени, как кричащая банши. ― Мы все вместе должны остаться в Океанской Общине.

― Я знаю. ― Пытаюсь сохранить внешнее спокойствие. ― Вы не хотите перебраться в Экосистему, случайно? ― с надеждой спрашиваю, зная их ответ.

― Данте из Возобновляемой Энергии, но он хочет переехать в Океанскую, ― извиняющимся тоном говорит Анника.

― А Эдвард итак океанец, поэтому… ― Рейн не договаривает итак очевидный ответ.

― Я знаю, ― выдавливаю энтузиазм, которого у меня нет. ― Просто подумала, что стоило спросить. Ну, по крайней мере, я все еще буду жить около воды. Среди нас есть Аномалия, которая живет в Центральной Америке. Без выхода к морю, брр.

― Он ведь не тот высокий парень, да? ― спрашивает Анника.

― Нет, не тот грубый парень, который врезался в меня в первый день. А что?

― Он сногшибателен. ― Анника краснеет и добавляет. ― Я имею в виду, мой Данте симпатичный, и я буду ему полностью верна, но… ух, он такой красивый. Ну, он сногшибателен.

― Он? ― переспрашиваю я, не веря своим ушам. Никогда не думала о Кае, как о красавце.

― Ты когда-нибудь смотрела на него? ― скептически спрашивает Анника.

― Смотрела и слушала. Он никогда не затыкается и думает, что умнее всех.

― Кто умнее всех? ― Кай проходит мимо и вклинивается в наш разговор.

― Ты, ― отвечаю я и поворачиваюсь к нему спиной.

― По правде говоря, Кива как раз говорила о тебе, ― лукаво говорит Анника.

― Она? ― Кай ухмыляется, а мои подруги практически падают в обморок. Не могу понять, почему они считают его таким симпатичным. Я этого не замечаю. Он высокий, и я думаю, что в его кривой улыбке есть что-то очаровательное. Может быть, я просто не вижу ничего, кроме его высокомерия.

― Ха, я надеюсь, она не сильно утомила вас, рассказывая о том, как сильно влюбилась в меня. ― Он игриво толкает меня в плечо и собирается уходить.

― Разве ты не должен смотреть фильм? ― спрашиваю я.

― А ты? ― ухмыляется он.

― Куда ты идешь?

― Я хочу проверить ЛМ-5. ― Он указывает на Викторианское здание, которое угрожающе стоит в отдалении. ― Разве вам не интересно, что там происходит? Почему нам туда нельзя?

― Нет, ― отвечает Рейн. ― Нам сказали туда не ходить, так почему должны туда идти?

― Минутку. ― Поворачиваюсь я к подруге. ― В первый день здесь ты сказала, что хочешь его осмотреть. И была очень настойчива.

― Неправда. ― Рейн смотрит на меня, как будто мы не знакомы.

― Рейн, это было чуть ли не первым, что ты хотела сделать. Ты сказала мне, что точно пойдешь туда. Ты не можешь терпеть, когда тебе говорят, что ты не можешь что-то сделать.

― Я не хотела.

— Но…

― Я ничего подобного не говорила, Кива. ― Ее слова звучат отрывисто, наполненные гневом, который я никогда раньше не слышала.

― Ладно, я ошиблась, — я отвечаю осторожно, не понимая, что произошло с моей некогда чересчур любопытной подругой. Я стояла рядом с ней, когда она была настроена проверить здание, в котором мы были десять лет назад.

― Так что, вы идете или нет? ― Кай спрашивает еще раз.

― Нет, ― Анника и Рейн отвечают в унисон.

― Нет, ― повторяю я, хотя часть меня хочет пойти. Мне не так удобно с моими друзьями, как я думала будет. С ними что-то не так.

― Как хочешь, Жердь. — Кай улыбается и направляется к зданию.

― Ха, ― хихикает Рейн. ― Ты ему нравишься. Вы будете идеальной парой.

Я не понимаю. Еще секунду назад Рейн ругалась на меня за то, что я сказала, а сейчас уже сводит с Каем.

― Во-первых, ― зло говорю я, ― Кай Лорен — последний человек на Земле, с кем я буду запечатлена. И, во-вторых, он — Аномалия. Он бы не мог влюбиться в меня, даже если бы захотел. Как и я. Мы не вписываемся. Наши Третьи не жужжат. Мы не сможем достичь настоящего счастья и спокойствия. Пока с нами не разберутся ― мы враги Мирового Управления. Даже хуже этого… Мы не значимы.

Кажется, мой ответ немного злее и сильно проникновеннее, чем я думаю, потому что Анника и Рейн странно на меня смотрят. Возможно, это впервые, когда становится ясно, что я отличаюсь. Как отличается мое будущее. Мы обнимаемся на прощание, и они уходят в зрительный зал к Эдварду и Данте. Через пару минут они будут кричать, как и все остальные. Через пару часов они будут в своих кроватях, как и остальные нормальные подростки. Завтра они будут участвовать в обычных лагерных делах: плетение на веревочных курсах, разведение огня, изготовление макраме браслетов — все то, чем занимаются в лагере нормальные дети. А я пойду снова на идеологическое воспитание. Уроки Клаудии. Тренировки Инелии. Мозговые штурмы Макса.

Вот такой отдых в летнем лагере.